Book: Катрин



Катрин

Жюльетта Бенцони

Любовь, только любовь

Пленник

Двадцать дюжих здоровяков как тараном орудовали толстенным дубовым бревном, прикатив его с дровяного склада по соседству. Они отступали на несколько шагов и с криком «А-ах!» ударяли с разбегу в массивные, окованные железом створки ворот, но те только глухо, будто гигантские литавры, гудели в ответ. Ярость толпы нарастала, удары раздавались чаще, и вот уже ворота королевского замка дрогнули. Дрогнули, несмотря на тяжелые железные засовы.

Тараном пробивали мощные дубовые ворота портала, над которым коленопреклоненные ангелы-хранители молитвенно сложенными руками поддерживали герб короля Франции: на лазурном поле в лучах апрельского солнца мягко мерцали золотые лилии.

Еще выше коричневели зубцы стен, из-за которых лучники целились в толпу, между зубцами виднелись башни и крыши замка Сен-Поль, причудливое кружево пламенеющих на солнце слуховых оконцев, верхушки деревьев и небесная синева с плещущим в ней шелковым, расшитым лилиями стягом. Там, в вышине, сиял безмятежный весенний день, летали ласточки, и солнце выводило на стенах, будто на страницах молитвенника, золотые узоры, а здесь, на земле, текла кровь, клокотала ярость, клубилась удушливыми облаками пыль, поднятая сотнями ног.

Просвистела стрела. Возле Ландри и Катрин грузно осел человек, стрела еще дрожала у него в горле, пронзительный вскрик боли перешел в предсмертный хрип. Девочка в испуге закрыла лицо руками и прижалась к своему приятелю, а он покровительственно обнял ее за плечи.

– Не смотри туда, – сказал Ландри. – Зря я тебя сюда позвал. На сегодня это наверняка не последний покойник.

Ландри и Катрин смотрели на площадь, стоя на каменной скамейке в узком и грязном проулке, что петлял между мастерской портного и запертой на большой висячий замок лавочкой аптекаря. Ни одно движение здоровяков с тараном не ускользнуло от них. Лучники с зубчатых стен замка стреляли теперь по-настоящему. Стрелы сыпались дождем на толпу бунтовщиков, проделывая в ней бреши, которые тут же затягивались. Каменный насест стал опасен, Ландри помог Катрин спуститься, и они смешались с толпой.

В разъяренной толпе подросткам не стало спокойнее, они устали, а теперь еще и испугались. Они удрали из дома, что стоял у моста Менял, ранним утром, воспользовавшись отсутствием родителей. Лихорадка, которая со вчерашнего дня сотрясала Париж, раскидала кого куда: одни побежали к дворцу, другие в страхе за детей к соседке, третьи – в народное ополчение. Катрин и Ландри не узнавали родного города в этом раскаленном добела кипящем котле, ежесекундно взрывающемся яростью и убийством из-за любого случайно оброненного слова, пропетой озорной песенки.

Они привыкли к спокойной, мирной жизни моста Менял, к домикам с островерхими крышами, к узкому мостику, где можно было повидать весь цвет Парижа: один вельможа шествовал из дворца в Гран-Шатле, другой – обратно. Отец Катрин, Гоше Легуа, был золотых дел мастер и торговал под вывеской «Ковчег обручального кольца»; золотых дел мастером был и отец Ландри, Дени Пигасс, который торговал в лавочке по соседству. А напротив них, на другой стороне моста, стояли лавки менял: ломбардцев и нормандцев.

До сегодняшнего дня Катрин в своих прогулках с Ландри не заходила дальше паперти Нотр-Дам, мрачных переулков бойни и подъемных мостов Лувра. Зато пятнадцатилетний Ландри давным-давно обегал все самые таинственные и глухие закоулки Парижа и знал его как свои пять пальцев. Он надумал повести свою соседку Катрин к замку Сен-Поль ранним утром в среду 27 апреля 1413 года.

– Пойдем, – уговаривал он. – Кабош вчера клялся, что войдет в королевский дворец и избавит монсеньора дофина от дурных советчиков. А мы войдем за ним следом, и ты поглядишь на все, что там есть…

Кабош-Башка! Он же Симон-Нож, живодер с Большой бойни, сын торговки требухой с рынка Нотр-Дам, который поднял парижан против призрачной власти несчастного Карла VI, короля-безумца, и вполне реальной и гибельной власти его жены, Изабеллы Баварской.

В это смутное время королевство Франция и впрямь было достойно жалости. Сумасшедший король, легкомысленная и распутная королева; вот уже шесть лет в стране царила анархия, с тех самых пор, как Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский, убил брата короля герцога Орлеанского. Позабыв об англичанах, которые в любую минуту могли вернуться, приверженцы одного и другого принцев крови, арманьяки и бургиньоны, разоряли страну своей кровавой безжалостной распрей. Сейчас арманьяки были на подступах к Парижу. А в Париже распоряжался лукавый краснобай Иоанн Бургундский; подружившись с богатой и могущественной корпорацией мясников, он теперь сеял в бушующем Париже волнения и смуту. Формально власть принадлежала дофину, Людовику Гюйеннскому, но семнадцатилетний мальчик, разумеется, не мог справиться со своими мятежными вассалами и бунтующим народом. Настоящим королем Парижа был Кабош-Башка, живодер, которого благословил на бунт университет в лице ректора – смутьяна Пьера Кошона.

На площади были оба: и Кабош, и Кошон – зачинщики бунта, они подначивали толпу, осаждавшую королевский дворец. Кабош-Башка стоял у ворот, отодвинув в сторону стражников, которых разоружили и связали мальчики-мясники в кожаных передниках с бурыми пятнами крови, и отдавал приказы таранщикам. Ландри, держась поближе к домам, тащил Катрин за руку, отыскивая защищенное от стрел и удобное для наблюдения место.

Над волнующимся морем голов Катрин видела широкоплечую атлетическую фигуру вожака Кабоша, на нем были цвета бургундского дома: зеленый плащ с белым андреевским крестом; по его искаженному яростью багровому лицу катился пот. Он размахивал белым знаменем – эмблемой Парижа – и орал:

– Наддай! Еще наддай! Разорим гнездо стервятников! В бога и в душу! Наддай! Уже трещит!

Ворота в самом деле трещали, обещая скоро сдаться. Таранщики сильно потеснили толпу, готовя себе разбег для решительного удара. Ландри едва успел затащить Катрин под арку часовни, иначе подавшаяся назад толпа раздавила бы ее. Катрин покорно ему подчинилась, не в силах оторвать глаз от Кабоша-живодера, изрыгавшего свои команды с такой яростью, что их невозможно было понять. Резким движением он рванул на себе камзол, обнажив мощную грудь, покрытую рыжей шерстью, засучил рукава и с силой воткнул древко знамени в землю, приготовившись тоже взяться за таран.

– Вперед! – ревел Кабош. – За мной! Святой Иаков нам в помощь!

– Да здравствует святой Иаков и цех мясников! – подхватил Ландри, воодушевленный его энтузиазмом.

Катрин сердито посмотрела на Ландри:

– Не смей кричать: «Да здравствует Кабош!» – иначе я уйду.

– Почему? – искренне изумился Ландри. – Он великий человек!

– Нет, он скотина! Мой отец терпеть его не может, и сестра Лоиза, к которой он сватался, тоже! А я его боюсь! Он страшный урод!

– Урод? – Глаза Ландри удивленно расширились. – При чем тут урод? Чтобы стать великим, красавцем быть необязательно! Я нахожу, что Кабош великолепен!

Девчонка в ярости топнула ногой.

– А я не нахожу! И если бы ты видел, как он вчера орал и угрожал папе, ты тоже не нашел бы никакого великолепия!

– Угрожал мэтру Легуа? Но почему?

Ландри невольно понизил голос, хотя никто не обращал на них внимания и шум стоял такой, что в двух шагах ничего не было слышно. Катрин тоже заговорила шепотом и рассказала, что вчера, почти что в полночь, к ним пришел Кабош вместе с Пьером Кошоном и кузеном Гийомом Легуа, богатым мясником с улицы Анфер.

Переступая порог золотых дел мастера, три вожака парижского бунта имели твердое намерение привлечь его на свою сторону. Сотник городского ополчения, он пользовался большим авторитетом в городе, и к его мнению прислушивались. Может быть, оттого, что слыл он человеком спокойным, миролюбивым и как огня боялся любого насилия. Его воротило от одного вида крови, хотя был он человеком неподдельного мужества и отваги.

Из-за этой своей природной особенности Гоше, сын преуспевающего мясника, оставил свой цех, оставил отцовский дом и поступил в ученики к мэтру Андре д'Эперону, знаменитому ювелиру. Гордое семейство Легуа не понимало таких телячьих нежностей и навсегда вычеркнуло из своих рядов отступника.

Мало-помалу, благодаря таланту Гоше, в дом на мосту Менял пришел достаток. Оклады для Евангелия, серебряные блюда, эфесы шпаг, рукояти кинжалов, солонки и ковчежцы все чаще заказывались в его скромной мастерской людьми, все более знатными. По правде сказать, имя Гоше Легуа немало значило на парижской площади, и бунтовщики считали для себя важным заручиться его поддержкой.

Но натолкнулись на твердый и решительный отказ. Без громких слов Гоше заявил, что останется верным королю и парижскому прево, которым был сейчас Андре д'Эперон.

– Его Величество король и мессир прево сделали меня сотником, и я не поведу своих солдат на штурм дворца моего сеньора.

– Твой сеньор – сумасшедший, окружают его предатели! – взорвался Гийом Легуа, кузен-мясник. – Настоящий король – герцог Бургундский. В нем наше спасение!

Гоше не дрогнул перед покрасневшим от гнева грозным великаном мясником.

– Когда герцог Бургундский примет святое помазание, я преклоню перед ним колени и назову его своим королем. Но до тех пор я признаю своим господином Карла, шестого по счету, которого дал нам Господь по своему произволенью!

Эти простые слова страшно разгневали незваных гостей. Они принялись орать, как орут глухие, напугав Катрин и Лоизу, забившихся в уголок возле очага в ожидании конца ссоры.

Какими злыми, огромными, сильными казались Катрин орущие чужаки, что, размахивая руками, наступали на стройного невысокого Гоше. Но он, самый низкий среди них, казался больше их всех, потому что его твердое лицо оставалось спокойным и он не повышал голоса.

Вдруг Кабош поднес увесистый кулак к лицу ювелира.

– До завтрашнего вечера у вас есть время поразмыслить, мэтр Легуа. Если вы не с нами – будете против нас, а значит – пеняйте на себя. Вы ведь знаете, что случается со сторонниками арманьяков?

– Если вы собираетесь сжечь мой дом, я вам помешать не могу. Как и вы не можете помешать мне поступать по совести. Я не служу арманьякам, не служу бургиньонам. Я – добрый француз и служу Франции, слушаюсь своего короля и боюсь Господа. Никогда не подниму я оружия против своего сеньора!

Кабош оставил упрямца-ювелира на своих приятелей, а сам подошел к Лоизе. Катрин как бы сама почувствовала тот холод, что заледенил сестру, как только перед ней остановился живодер. В те времена в больших семьях девушек рано отдавали замуж, так что Катрин в тринадцать лет понимала многое.

Но Симон Кабош и не скрывал, что Лоиза ему нравится. Где бы он ни встретил ее, он донимал девушку своим вниманием. Другое дело, что встретить ее было нелегко: она ходила только в ближайшую церковь – Сен-Лефуа, возле моста, и в Сент-Опортюн с благотворительностью, а все остальное время проводила дома. Лоиза была молчаливой, замкнутой девушкой и в свои семнадцать лет была куда серьезнее многих взрослых замужних дам. Легким неслышным шагом ходила она по дому, не поднимая голубых глаз, пряча пепельные косы под полотняным чепцом, живя в родительском доме, как в монастыре, куда давным-давно мечтала уйти.

Катрин восхищалась сестрой, побаивалась ее и не понимала. Лоизу можно было бы счесть красавицей, если бы она чаще улыбалась и реже постилась. Тоненькая, но не костлявая, гибкая, изящная, она радовала глаз тонкими чертами лица; нос был, пожалуй, чуть длинноват, зато рот очень красив, и очень белая, словно фарфоровая, кожа. Катрин – сама жизнь, – шумная, веселая, подвижная, не могла понять, что в этой бескровной монахине так притягательно для огромного гиганта Кабоша, забубенного гуляки и ерника. Лоиза боялась Кабоша, видя в нем пакостника-черта. Она торопливо перекрестилась, увидев, что он направляется к ней. Кабош насмешливо усмехнулся:

– Я не мессир Сатана, красавица, не стоит от меня открещиваться. Лучше бы уговорили своего батюшку встать под наши знамена.

Упорно разглядывая носки своих туфелек, Лоиза прошептала:

– Я не вправе уговаривать батюшку, не дочери давать отцу советы. Как бы он ни поступал – он поступает правильно.

Она торопливо нащупала четки в кармане фартука, нашла и крепко зажала их в руке. Потом занялась дровами у очага и отвернулась от Кабоша, давая понять, что не хочет продолжать разговор. Белесые глаза живодера стали еще белее от ярости.

– Завтра в этот час у вас поубавится спеси, Лоиза, когда мои солдатики подымут вас с постели, чтобы с вами позабавиться! Но первым буду все-таки я, так и знайте!

Он не докончил фразы, потому что Гоше Легуа схватил его за шиворот. Ювелир побелел от гнева, сил у него прибыло вдвое. Кабош попытался вывернуться.

– Вон из моего дома, свинья поганая! – рявкнул Гоше с дрожью ненависти в голосе. – Нечего тебе делать возле моей дочки!

– Завтра я с ней наиграюсь досыта! – нагло захохотал Кабош. – И не я один, если ты не образумишься!

Перепуганная Катрин поняла, что отец сейчас вцепится Кабошу в глаза, но вмешался мэтр Кошон и развел их в стороны, встав между ними.

– Довольно! – холодно сказал он. – Нашли время ссориться. Ты, Кабош, слишком груб, а ты, Легуа, чувствителен и вдобавок упрям! Нам пора. Утро вечера мудренее, дождемся утра. Я надеюсь, Гоше Легуа, что ты прислушаешься к голосу разума.


Ландри слушал Катрин, не прерывая ее. Ему было о чем подумать. Он восхищался Кабошем, но и мнение Гоше Легуа имело в его глазах вес. К тому же угрозы против обитателей «Ковчега обручального кольца» не пришлись ему по сердцу.

Оглушительный, восторженный рев толпы отвлек его от размышлений. Ворота замка Сен-Поль наконец сломались, и толпа горожан с победными криками устремилась в пролом, как река, справившаяся с плотиной. Не прошло и минуты, как Катрин и Ландри остались одни посреди пустой площади. На земле остались убитые, раненые; голодные собаки подлизывали сохнущую кровь, реяло белое знамя, которое Кабош водрузил у ворот. Все остальные уже бежали по саду королевского замка. Ландри взял испуганную Катрин за руку.

– Пошли! Все уже там…

Девочка невольно попятилась. Ее потемневшие глаза с грустью смотрели на сломанные ворота.

– Что-то не хочется, – ответила она тоненьким голоском.

– Не глупи! Потом пожалеешь! Ты что, боишься, что ли? В жизни такого больше не увидишь! Идем, слышишь?

Ландри раскраснелся от возбуждения. Ему не терпелось бежать вслед за остальными, не терпелось поучаствовать в грабеже. Неутолимое любопытство уличного мальчишки и страсть к жестоким зрелищам увлекали его вперед. Катрин поняла: стоит ей отказаться, и он бросит ее здесь одну, беззащитную, посреди пустого города. Она решилась.

Однако надо сказать, что улица Сент-Антуан совсем не была пуста. Чуть дальше замка Сен-Поль другая толпа, запрудив пространство между особняком Турнель, порталом Сент-Антуан и особняком Пети-Муск, осаждала другую крепость – недавно построенную Бастилию. За высокими зубчатыми стенами, не желая сдаться городу, укрылся Пьер Дезэссар, бывший прево Парижа, обвиненный бунтовщиками в измене, и с ним вооруженный отряд в пятьсот человек. Толпа, потрясая оружием, готовилась разметать крепость по камешку, лишь бы добраться до Дезэссара. Бежали люди и с другого конца улицы, от Гревской площади: одни бежали вниз к Бастилии, другие исчезали в проломе замка Сен-Поль.

В королевском замке распахнулось окно. Из окна вылетел сундук и с грохотом и звоном разбился на мостовой, рассыпав металлическую посуду. Неожиданное зрелище прибавило Катрин решимости. Она схватила Ландри за руку и потащила к болтавшимся на одной петле воротам. Любопытство возобладало в ней над страхом, глаза Катрин заранее изумленно расширились, предвкушая чудеса, которые им предстояло увидеть в королевских дворцах.

За стеной оказался просторный сад, разоренный и растоптанный промчавшейся по нему толпой. Обсаженные низкими кустиками темно-зеленого самшита клумбы с розами, лилиями и фиалками превратились в грязное месиво из земли, сломанных стеблей, лепестков и листьев.

Но за оградой Катрин увидела целую вселенную, особый мир, которым и был замок Сен-Поль в городе Париже. За садом виднелись виноградники, рощи, птичий двор, мызы, конюшни, часовня, был тут и зверинец с львами, леопардами, медведями и другими диковинными зверями, были вольеры с редкими птицами. Королевская резиденция состояла из трех отдельно стоящих особняков: особняка короля, окруженного садом и выходящего на Сену, особняка королевы, смотревшего на крошечную улочку Сен-Поль, и особняка дофина, который выходил на улицу Сент-Антуан и именовался Гюйеннский особняк.



К особняку дофина и понеслась разбушевавшаяся толпа. В сад выбежала вооруженная стража, торопясь преградить проход к особнякам короля и королевы. Но толпа облюбовала себе лакомый кусочек.

Дворы и лестницы Гюйеннского дворца запрудил народ. Громкие крики множило эхо, раскатываясь под сводами огромных залов. Катрин невольно заткнула уши. Драгоценные витражи вспыхивали и переливались в лучах солнца, а на полу валялись убитые слуги в лиловых камзолах. Шпалеры с античными богинями, висевшие вдоль белоснежной лестницы, успели сорвать и затоптать, настенные росписи изуродовали топорами и живодерными крючьями. В просторной столовой разграбили стол, накрытый для пышной трапезы. Вино в чашах перемешалось с кровью, в варенье свалили жаркое, в жирные соусы – сладкие пирожки, золотые и серебряные блюда растащили, остальные расшвыряли по полу. Всюду вспыхивали драки, отовсюду неслись крики. Ландри и Катрин, проворные, быстрые, без больших потерь добрались до второго этажа. Катрин отделалась царапиной на щеке и вырванной прядью волос. Ландри ухитрился даже кое-чем разжиться: с разграбленного стола ему досталась горсть миндального печенья, которым он благородно поделился со своей подругой. Печенье пришлось как нельзя кстати: Катрин просто умирала с голоду.

Хрустя неожиданно доставшимся печеньем, они столь же неожиданно очутились в огромном зале, куда внесла их шумно гомонящая толпа. Зал показался Катрин верхом великолепия. В жизни она не видела ничего чудеснее пестротканых, переливающихся золотом гобеленов, которыми были завешаны стены. С них глядели дамы-красавицы в блестящих платьях, они гуляли по лугам, усеянным цветами, держали на поводке белоснежных собак, слушали музыку под балдахинами с золотой бахромой. В глубине комнаты белел огромный, резного мрамора камин, рядом с ним на постаменте стояла кровать с пологом из лилового бархата с золоченой сеткой, к ней вели три широкие ступени. В изголовье кровати красовались гербы Гюйенни и Бургундии. Вдоль всех стен, ослепляя и радуя взгляд радужным переливчатым сиянием, тянулись невысокие полки с вазами, чеканными кубками, изукрашенными сверкающими драгоценными камнями, с кувшинами и бокалами из венецианского стекла. Любуясь невиданными сокровищами, глаза Катрин сияли, как звезды, но налюбоваться всласть она не смогла: вся эта красота служила декорацией для весьма трагической сцены.

Двое мужчин стояли у резного камина: в одном Катрин узнала герцога Бургундского, в другом – его сына Филиппа, графа Шароле. Они частенько проходили мимо окон их дома, но она никогда не видела их так близко. Грозный Иоанн Бесстрашный прочно стоял на коротковатых ногах, бесстрастно глядел перед собой глазами навыкате. В происходящем он играл главную роль, это чувствовалось. В бесстрастии этого человека было что-то от бесстрастия судьбы.

Филипп, граф Шароле, не походил на отца. Семнадцать лет было этому стройному высокому блондину с горделивой посадкой головы и столь же горделивым взглядом, с насмешливым тонким ртом и тонкими чертами лица. В своем зеленом, расшитом серебром камзоле он почтительно держался позади своего отца. Взгляд Катрин задержался на Филиппе, она отдала должное его красоте и изяществу. Возле бургундцев стоял еще тучный юноша лет шестнадцати-семнадцати в пышном багрово-алом платье, в черном с белым плаще и со сверкающей золотой перевязью через плечо. Дрожащим голосом, злобно и обиженно, он говорил что-то герцогу Бургундскому. Бессильная злоба и гнев кривили пухлые мальчишеские губы. Указав на него, Ландри шепнул Катрин, что это и есть дофин, Людовик Гюйеннский.

Они и были центром разыгравшейся драмы. Ценой немалых усилий мятежники не подпускали к ним рвущихся на подмогу дофину вельмож, израненных, кровоточащих, но сражающихся с той же доблестью. Получивший удар кинжалом дворянин упал на черно-белый мраморный пол и, не в силах подняться, медленно истекал кровью. Как разителен был контраст между нарочитым бесстрастием двух бургиньонов, свирепой яростью бунтовщиков и слезами дофина, который теперь умоляюще протягивал руки к герцогу. В первых рядах сражающихся Катрин увидела Кабоша: в белом колпаке, в промокшей от пота рубашке, он яростно рубился, тогда как его соратник – еще один контраст, – одетый в черное Пьер Кошон, сдержанно стоял в стороне. Взглянув на него, Катрин почувствовала веяние смерти.

Сражение продолжалось с неубывающей яростью. Мятежники хватали дворян, вязали их и тащили на улицу. Два бунтовщика схватили юношу, совсем мальчика, лет шестнадцати, не больше. Его загораживала от нападающих молоденькая женщина, а юноша осторожно отстранял ее. Несмотря на тяжелое золотисто-коричневое платье, несмотря на высокий рогатый головной убор из белого муслина, было видно, что хорошенькая черноволосая женщина вряд ли намного старше мальчика, которого она защищала. Она плакала, цеплялась за него и умоляла горожан пощадить его. Бунтовщики уже протянули к ней руки, чтобы оторвать от пленника, но тут дофин выхватил шпагу из ножен и одного за другим убил обоих негодяев, готовых дерзнуть и прикоснуться к его супруге. И вновь повернулся к Иоанну Бесстрашному, нацелив на него окровавленную шпагу.

– Вы низки, мой кузен, позволяя бунтовщикам так обращаться с моей женой, а вашей дочерью! Вы разожгли мятеж и не смеете отрицать этого. Я вижу на мятежниках цвета вашего дома! И я запомню вам этот бунт, удача не всегда будет на вашей стороне!

Филипп, граф Шароле, вытащивший шпагу, собираясь бежать на помощь сестре, теперь воспользовался ею, чтобы отвести окровавленную шпагу дофина, нацеленную в грудь отца. Герцог все так же холодно и бесстрастно смотрел прямо перед собой. Он едва заметно пожал плечами.

– Что бы вы ни думали, Луи, но в сложившихся обстоятельствах я бессилен. Обстоятельства сильнее меня, горожане вышли из повиновения. Иначе я спас бы слуг своей дочери.

Охваченная бессильным гневом, Катрин увидела, что бунтовщики все же схватили молодого человека, на защиту которого только что встал дофин. Убив обоих его преследователей, дофин освободил ему дорогу, и юноша бросился к окну, собираясь выскочить в сад, но тут на него набросились три живодера, две патлатые мегеры повисли на плечах. Упав на кровать, маленькая герцогиня безудержно рыдала.

– Спасите его, умоляю вас, отец, спасите его… Только не его, только не Мишеля, он – наш друг…

Герцог бессильно развел руками, и Катрин задохнулась от негодования. Мадам дофина ей очень нравилась, и она с удовольствием помогла бы ей. Этот герцог Бургундский, видно, и впрямь плохой человек, раз не жалеет своей дочери… У графа Шароле даже губы побелели.

Он был женат на сестре дофина, принцессе Мишель, и горе его сестры, жены дофина Маргариты, было ему небезразлично. Но что он мог поделать? За юного пленника взялся сам Кабош со своим приспешником Денизо де Шомоном. Они отогнали от него всех других, связали ему руки за спиной и поставили между собой. Резким движением локтей юноша оттолкнул обоих. Юный Мишель де Монсальви не мог пожаловаться на отсутствие сил и мужества. Мясники отшатнулись на одну короткую секунду, а Монсальви уже успел добежать до герцога Бургундского и стоял перед ним. Его гневный голос перекрывал шум сражения.

– Герцог Бургундский, ты трус, предатель и изменник. Ты позволил осквернить покои своего короля и недостоин теперь носить шпоры рыцаря!

Придя в себя от изумления, Кабош и Денизо грубо подхватили пленника. Они хотели поставить его на колени перед тем, кого он посмел оскорбить. Но Монсальви, несмотря на связанные руки, отбивался с такой львиной отвагой и так успешно лягался, что мясники вынуждены были отступить. Пленник вновь приблизился к Иоанну Бесстрашному, словно хотел ему что-то сказать. Иоанн уже приоткрыл рот, собираясь заговорить первым, но не успел… Все увидели, как он побледнел и поднес к лицу руку, вытирая плевок Монсальви…

Катрин поняла, что молодой человек подписал себе смертный приговор.

– Уведите его! – приказал герцог хрипло. – И делайте с ним что хотите! Всех других пленников отправляйте ко мне в замок, на эту ночь они мои гости. А вы мне еще ответите за своего друга, любезный зять!

Дофин молча отвернулся и стоял, упершись лбом в камин. Маленькая герцогиня рыдала, не желая слушать утешений Филиппа.

– Никогда вам этого не прощу, никогда! – бормотала она сквозь слезы.

Сотоварищи помогли Кабошу и Денизо снова обрести уверенность в себе и вернуть пленника. Все вместе они волокли теперь Монсальви к лестнице.

Катрин, дрожа, вцепилась в руку Ландри.

– Что они с ним сделают?

– Повесят, и, надеюсь, очень скоро! Другого негодяй-арманьяк не заслуживает! Ты же видела! Он осмелился плюнуть в лицо нашему герцогу!

И Ландри присоединился к мощному хору голосов, скандирующих на лестнице: «Смерть ему! Смерть!» Катрин выпустила руку Ландри. Щеки у нее вспыхнули, глаза загорелись.

– Ты мне отвратителен, Ландри Пигасс!

И прежде чем ошеломленный Ландри опомнился, она уже повернулась к нему спиной и исчезла в толпе, которая на секунду потеснилась, пропуская пленника. Катрин бросилась вслед за ним.

Даже под страхом смерти Катрин не смогла бы объяснить, что с ней произошло. Никогда не видела она раньше Мишеля де Монсальви, никогда не слышала его имени, но теперь ей казалось, что они давным-давно знакомы, что он дорог ей, близок, как отец, как сестра Лоиза. В один миг протянулись таинственные, незримые нити и связали юного рыцаря и дочку золотых дел мастера. Связали, да так туго, что больно стало биться сердцу… Катрин знала одно: она пойдет следом за пленником, узнает любой ценой, что с ним станется. Когда мясники вязали его, когда он стоял перед герцогом, она видела его совсем близко в сверкающем ореоле лучей, падающих сквозь витраж. И она почувствовала себя глупой, беспомощной, перед глазами у нее поплыли красные круги, как в тот раз, когда она взглянула прямо на солнце. Неужели мальчик может быть таким красивым?

Да, он был очень красивым, с тонким, чистым, хорошо очерченным лицом. Лицо его могло бы показаться несколько женственным, если бы не энергичный подбородок, сжатый рот и гордые синие глаза, которые не знали, что значит быть опущенными. Коротко остриженные светлые волосы казались надетой на голову золотой шапочкой – стрижка модная в те времена, на которую так удобно надевать шлем. Шелковый лиловый колет с серебряными листьями облегал широкие плечи, а двухцветные серые с серебром облегающие штаны подчеркивали стройность и мускулистость ног привычного к седлу всадника. Со связанными за спиной руками, гордо поднятой головой, ледяным взглядом синих глаз и презрительно оттопыренной нижней губой, он стоял между двумя мясниками и казался светлым ангелом между двумя чертями. Катрин вдруг вспомнила чудную миниатюру, которой любовалась в Священном писании, принесенном, чтобы ее батюшка сделал для него золотой оклад: юный золотоволосый всадник пронзает копьем дракона. Гоше объяснил тогда дочке, что это святой Михаил, одолевший лукавого. На святого Михаила и был похож этот юноша… и звали его тоже Мишель…

Неожиданное воспоминание воспламенило Катрин, она поняла, что непременно должна что-то сделать, должна как можно дольше не расставаться с чудесным юношей.

Тесная толпа мужчин и женщин призывала смерть на голову пленника. Катрин толкали, пихали, но она пыталась пробраться вперед. Наконец она оказалась прямо за огромной спиной Кабоша и, несмотря на весь свой страх перед ним, уцепилась за его широкий пояс. Живодер, торжествуя победу, даже не заметил Катрин. А сама Катрин не замечала больше толчков, не замечала, что ей наступают на ноги. Она потеряла чепец, ее дергали за волосы, но с ней своей жизненной силой делился светловолосый юноша, которого вели впереди, и она старалась поделиться с ним своей силой.

Вместе с Мишелем де Монсальви вели и других пленников: герцога де Бара, кузена дофина; Жана де Вайи, хранителя печати Гюйенни; Жака де ла Ривьера, камергера дофина; братьев де Жирем – в общем, человек двадцать закованных в цепи пленников. Их вели как злодеев, среди плевков и проклятий. Проходя мимо резной дубовой двери, приоткрытой на лестницу, Катрин узнала в стоящей за ней черной сухопарой мрачной фигуре мэтра Кошона. Он крепко держался за косяк, не давая толпе увлечь себя, но Катрин приметила, каким необычайным взглядом одарил ректор юного пленника. Тусклые безжизненные глазки Кошона при взгляде на него вдруг радостно заискрились, будто мысль о том, что прекрасного, благородного юношу изуродуют пытками, доставила ему наслаждение, послужила наградой… Мутная волна отвращения поднялась в душе Катрин. Кошон никогда ей не нравился, но сейчас она поняла, что он ей отвратителен.

В дверях давка стала невыносимой, Катрин оторвали от Кабоша и отбросили далеко назад. Она закричала, но в гомоне толпы никто не услышал ее крика. Зато в следующую минуту ударивший ей прямо в лицо яркий горячий луч солнца сообщил, что они на свежем воздухе. Стало свободнее. Толпа рассеялась по саду, но в следующую минуту вновь сгрудилась перед проломленными воротами. Будто мужественный солдатик, идущий на приступ, Катрин набрала в грудь побольше воздуха, готовясь преодолеть и это препятствие. С огорчением она поняла, что пленник и его стража уже за воротами. Различила золотоволосую голову Мишеля между блестящими топориками алебардников и их шлемами вороненой стали, увидела, как они удаляются, удаляются… Вот они уже исчезли из глаз. Горестный крик вырвался из груди Катрин. Она приготовилась бежать за ними, но тут чья-то рука крепко взяла ее за плечо и силой удержала на месте.

– Наконец-то я тебя нашел! – кричал Ландри. – Ну и попортила ты мне кровь. Имей в виду, последний раз я взял тебя с собой! В тебе и впрямь сидит черт с рогами!

За то, чтобы выйти из королевского особняка, Ландри заплатил недешево: ему подбили глаз, оторвали рукав, разбили коленку. Что же до зеленого плаща с белым крестом, которым он так гордился поутру, то теперь он превратился в пыльную тряпку, которой перетерли множество самых разных вещей и которую теперь можно выбросить. Вдобавок он потерял свою шапочку, и его черные прямые волосы торчали в разные стороны над раскрасневшимся лицом. Но что было Катрин до его гардероба? Она утирала слезы подолом разорванного платья и смотрела на Ландри умоляющими глазами.

– Помоги мне, Ландри! Умоляю, помоги мне спасти его!

Ландри с искренним недоумением смотрел на девочку.

– Кого? Арманьяка, которого Кабош собрался вздернуть? Ты что, совсем спятила? Тебе-то что – вздернут его или нет? Ты с ним даже незнакома!

– Да, незнакома… Но мне не хочется, чтобы он умер. Вздернут… А ты знаешь, что это значит? Его отведут в Монфокон и там привяжут ужасными ржавыми цепями между страшными столбами…

– Нам-то что за дело? Он нам никто!

Катрин повела головой, отводя с лица волосы, и столько неосознанной женской прелести было в ее движении, что у Ландри захолонуло сердце. Волосы и глаза были единственной прелестью Катрин, но какой, черт возьми, прелестью! Ни у одной другой девочки на свете не было подобного естественного золотого плаща с пробегающими на солнце молниями. Распущенные волосы Катрин доходили до колен и укрывали ее волшебной шелковистой пеленой, одевали сиянием теплого летнего света. Сиянием, которое было совсем не легко носить.

Что же касается глаз Катрин, то домашние так до сих пор и не решили, какого же они цвета? Спокойствие делало их бархатисто-синими с фиолетовым оттенком, похожими на лепестки фиалок. Смех зажигал золотистые искры, и казалось, будто затанцевал в них медовый луч солнца. Но внезапные вспышки гнева, на которые Катрин была мастерица, ошеломляя ими своих домашних, превращали ее глаза в черные мрачные бездны.

Но пока она мало чем отличалась от других таких же девчонок-недоростков: неуклюжая, нескладная, с вечными ссадинами и синяками на коленках. У нее была забавная треугольная рожица с очень маленьким носиком и крупным ртом, точь-в-точь славная кошечка, только с медовой кожей и вся в веснушках. В целом она, надо сказать, была очаровательна, и Ландри был не в силах устоять против ее чар. Каждый день добавлял ему хлопот, принося очередную фантазию или каприз Катрин. Но на этот раз, приходилось признаться честно, она хотела невозможного!

– С чего вдруг тебе так понадобилась его жизнь? – спросил Ландри не без ревности.

– Не знаю, – простодушно ответила Катрин. – Но если его убьют, мне будет невыносимо горько. И я буду плакать, очень сильно… и очень долго…

Она говорила негромко, спокойно и так уверенно, что Ландри в очередной раз почувствовал: нет, ему ее не понять. И все-таки он знал: он сделает все, о чем бы Катрин ни попросила, проглотит любую ее отраву, как бы она ни была горька. Но что в реальности представляли собой три коротеньких слова, так легко спорхнувшие с губ девочки: надо освободить пленника? Освободить значило отбить у отряда алебардников, который сразу же окружил его за воротами замка, отбить у толпы, которая сопровождала его, отбить у Кабоша и Денизо, которые одним ударом могли прихлопнуть Ландри, и Катрин в придачу. Но предположим, они все-таки его отбили, его еще надо было спрятать во взбунтовавшемся городе, который охотился за такими, как он. Нужно суметь вывести его из бушующего Парижа, пройти сквозь запертые ворота, через запертые мосты и перекрытые цепями улицы, мимо стражников, избежать расспросов и допросов. Ландри решил, что задача эта не под силу даже самому ловкому из ловкачей-мальчишек, к каким он себя причислял.



– Они ведут его в Монфокон, – размышлял он вслух. – Дорога долгая, но не бесконечная. Времени у нас в избытке. Нас с тобой двое, а там вооруженный отряд. Как ты думаешь с ним управиться?

– Пойдем за ним следом! – настаивала Катрин. – А там видно будет!

– Хорошо, пойдем, – со вздохом сказал Ландри, беря Катрин за руку. – Только не вини меня, если у нас ничего не получится.

– Ты попробуешь, да? Ты всерьез решил попробовать?

– Да, – буркнул паренек. – Но беру я тебя с собой в последний раз, иначе в следующий раз мне придется брать в одиночку Бастилию!

Но Катрин уже сорвалась с места и бежала вдогонку за зловещей процессией, которая благодаря многолюдью двигалась, к счастью, не так уж быстро.


Добежав бегом до улицы Сен-Дени, Ландри с Катрин едва дышали, но были счастливы, что все-таки догнали кортеж Монсальви. Кортеж этот не раз останавливался, пропуская громко орущие и распевающие песни ватаги: одни из них направлялись к Бастилии, желая присоединиться к толпе, что осадила крепость, другие шествовали к отелю д'Артуа, резиденции герцога Бургундского на улице Моконсей.

Катрин и Ландри присоединились к кортежу в тот самый миг, когда он в очередной раз остановился. Остановил его палач Капелюш: Кабош прихватил Капелюша по дороге, а теперь Капелюш заметил монаха-августинца и уговаривал его проводить процессию до места казни, чтобы осужденный мог перед смертью примириться с Господом. Монах дал уговорить себя с большим трудом, да и согласился он скорее всего из страха. Кортеж вновь двинулся в путь, монах шел рядом с осужденным и вполголоса читал молитвы.

– Нам везет, – шепнул Ландри, – хорошо, что его ведут пешком. Если бы им пришло в голову тащить его в виде чучела или посадить на тележку, надеяться было бы не на что.

– Ты что-то придумал?

– Похоже на то. Скоро стемнеет, и, если я найду то, что нужно, может, что-то и получится. Однако подумай, где его спрятать…

К ним присоединилась веселая компания школяров с девицами, которым тоже захотелось полюбоваться казнью, и Ландри из осторожности умолк. Осторожность явно излишняя: девицы и школяры, просадив все, что было, в кабаке, были совершенно пьяны и орали во всю глотку песни, шатаясь от стены к стене.

– Лучше всего, – прошептала Катрин, – поместить его у нас в погребе под домом, в нем есть окошко на реку. Надолго, конечно, не получится, но для начала…

Ландри подхватил и стал продолжать. Катрин дала ему возможность реально представить себе предстоящее, и теперь он мог раздумывать над этим дальше.

– Ночью я украду лодку и подплыву к твоему дому. Он спустится по веревке в лодку, и мы поплывем вверх по реке до Корбеи, где стоит лагерем Бернар д'Арманьяк. Я высажу его на отмели. Придется перебраться через цепи, что натянуты между Турнель и островом Лувио, но ночи сейчас безлунные. Согласись, большего мы сделать не можем. А если сделаем это с божьей помощью, то большего и не надо.

Вместо ответа Катрин молча пожала руку Ландри. Затеплившаяся надежда взволновала ее до глубины души. Очень скоро и впрямь стемнело. Там и здесь загорались факелы. Пляшущее пламя выхватывало выступы домов, пестрые вывески, свинцовые переплеты окон, багровые лица прохожих. Толпа гомонила все громче, ее пьяный веселый шум, верно, был странен идущему на смерть узнику. Ландри заметил наконец то, что искал, и по его лицу расплылась широкая довольная улыбка.

– Ну вот, – сказал он, – думаю, что в суматохе нам улыбнется удача…

Ангел-спаситель, на которого они возлагали столько надежд, принял на этот раз облик большущей упитанной свиньи, что появилась из-за угла улицы Прешер и искала капустные кочерыжки. Свинка принадлежала пастве монастыря Сент-Антуан. Целыми днями важный монах прогуливал пару этих почтенных животных по Парижу, и они очищали помойки, расправляясь со всевозможными отбросами. Собственно, они были единственными мусорщиками Парижа.

Как и все ее сестрицы, толстуха была в эмалевом ошейнике с голубой буквой «тау» – эмблемой святого Антуана. Желая насладиться кочерыжкой, свинка выбрала угловой дом и остановилась у стены. Ландри выпустил руку Катрин.

– Недалеко и вторая свинья! Иди дальше без меня! Встретимся у монастыря Христовых Невест. Все осужденные останавливаются там ненадолго, монахини угощают их стаканчиком вина, тремя кусочками хлеба и позволяют поцеловать распятие, что стоит возле церкви. Стража следит там за ними не слишком внимательно. Этим я и постараюсь воспользоваться. А ты жди и будь готова бежать со всех ног в ту же секунду!

Ландри говорил и все поглядывал на свинью. Она схрупала кочерыжку и затрусила обратно к улице Прешер, где ее дожидались товарка и монах-пастух. Катрин увидела, как Ландри бросился вслед за свиньей и они исчезли в потемках улицы. Катрин пошла дальше. Только теперь поняла она, как невероятно устала, может быть, потому, что она осталась одна, без Ландри, без его успокаивающей силы. Ноги у нее болели, ныли, деревенели. Но вот факел невдалеке вспыхнул ярче, и в потемках засветились светлые волосы Мишеля. Катрин вдруг почувствовала необычайный прилив мужества. Усталые ее ноги будто сами собой зашагали быстрее, вот она уже догнала толпу, вот стала потихоньку пробираться вперед.

Трудное, тяжелое занятие: никто не хочет уступать другому место, все злятся, толкаются. Но что такое толкотня по сравнению с тем странным, необычайным чувством, что вело Катрин вперед? Вскоре она уже видела перед собой спины алебардников. А дальше, между спинами в кирасах, виднелась стройная, высокая фигура пленника. Спокойно и не спеша шел он, высоко подняв голову, и столько в нем было благородной гордости, что Катрин задохнулась от восхищения.

На ходу она читала про себя все молитвы, какие только знала, горько жалея, что не знала их столько, сколько набожная Лоиза: у Лоизы были молитвы на все случаи жизни ко всем святым и угодникам.

Вскоре они подошли к монастырю Христовых Невест. Двенадцать монашек в черных рясах и белых нагрудниках выстроились на ступенях лестницы по обеим сторонам от абатиссы с пасторским посохом в руках. Одна из монашек держала в руках оловянное блюдо с хлебом, другая – кувшинчик и кубок. Стража остановилась перед монашками. Сердце Катрин остановилось тоже. Вожделенный миг… Но она нигде не видела Ландри.

Капелюш намотал на руку веревку, которой был связан Мишель, и собрался подвести его к часовне. Люди потеснились, давая им пройти, и вдруг оглушительный визг повис в воздухе. Из проулка, дико визжа, выскочили две свиньи и понеслись прямо на стражников. Они летели с нездешней силой, и вот уже четверо алебардников барахтаются на дороге, глотая пыль. На хвостах у свиней пылает пакля, доводя их до исступления, до безумия. Они сшибают людей с ног, один роняет факел, другой обжигается. В суматохе и панике никто не замечает, что следом за свинками доброго святого Антуана в толпу замешался Ландри с ножом в руке, что он перерезал веревку и потащил пленника в узкий темный проход напротив монастыря. Самые отважные в толпе были заняты поимкой свиней, остальные бежали, падали, вставали и потирали ушибленные места. Одна Катрин отдала должное мужеству, быстроте и смекалке Ландри и бросилась следом в тот же узкий черный проулок, увязая в грязи, спотыкаясь о камни, но с каким-то радостным ужасом в душе.

– Это ты, Катрин? – послышался приглушенный голос Ландри. – Ползи быстрее! Нам нельзя задерживаться!

– Бегу! Бегу!

Тьма была так густа, что Катрин не увидела – догадалась: там, впереди, стоят двое – один повыше, другой пониже. Улица петляла и вела, казалось, в подземное царство. Причудливыми зловещими призраками нависали с обеих сторон полуразрушенные дома. Ни проблеска света, ни огонька на этой странной пустынной улице. Двери закрыты, окна без ставен слепы. Катрин устала так, что каждый шаг отдавался болью в сердце. Однако отдаленные крики толпы были еще близки: там наконец обнаружили пропажу. Возможность погони наделила беглецов крыльями.

Катрин споткнулась в темноте и упала, застонав от боли. Она чуть было не расплакалась, но сильные руки Ландри уже подняли ее, и вот опять они бегут, бегут как безумные.

Улочки перекрещиваются, поворачивают то вправо, то влево, и вдруг впереди – лестница, круто ведущая вниз в недобрую темную пропасть! Нет, никогда им не выбраться из затянувшего их лабиринта! Ландри тянет за собой напуганную задыхающуюся Катрин, еще три ступеньки, и они снова на улице, улица поворачивает под прямым углом, расширяется и выводит их на грязную вонючую площадь, где полуразвалившиеся дома кажутся кучами мусора, где обломками зубов торчат остовы острых крыш, зато сами лачуги будто оплыли и опухли, осев под тяжестью набухших от воды балок. Сверху что-то капнуло.

– Дождь нам на руку, – сказал Ландри и остановился, приглашая остановиться остальных.

Все трое привалились к стене дома, пытаясь отдышаться. На бегу им казалось, что сердце вот-вот лопнет. Теперь они вдруг услышали, как необычайно тихо в этих странных местах.

– Ну и тишь, – взволнованно прошептала Катрин. – Как ты думаешь, они за нами не гонятся?

– Гонятся. Но ночи сейчас безлунные, и сюда они не доберутся. Нам пока беспокоиться нечего.

– А где мы, скажи? И почему нам не о чем беспокоиться?

Глаза Катрин мало-помалу привыкали к темноте. Окружавшие их лачуги поражали больше грязью, чем ветхостью. На другой стороне площади едва мерцал огарок в железной клетке фонаря, порывы резкого ветра пытались погасить его. По темному небу плыли дымные тучи – летучая завеса этого островка тишины, вокруг которого шумел и суетился город. Ландри обвел рукою площадь.

– Это Двор Чудес, их много в Париже, и один из них расположен между дворцом Турнель и улицей Сент-Антуан. Но этот – самый главный, он – личное владение короля нищих.

– Но здесь ни души, – сказала испуганная и удивленная Катрин.

– Еще слишком рано. Нищие расползаются по своим норам, когда засыпает весь город.

Разговаривая с Катрин, Ландри развязывал на Мишеле веревки. Молодой человек, прислонившись к стене, едва дышал, позволяя делать с собой все, что угодно. Он исчерпал последние силы – каково было мчаться как безумному, со связанными за спиной руками? Когда нож Ландри наконец освободил его от веревок, он глубоко вздохнул и принялся растирать затекшие, одеревеневшие руки.

– Зачем вы это сделали? – спросил он. – Зачем спасли меня? И кто вы такие, чтобы так рисковать? Разве вы не знаете, что рискуете быть повешенными?

– Сделали и сделали, – без всякой робости отвечал Ландри. – Показалось, что вам рано еще болтаться на веревке, мессир. Меня зовут Ландри Пигасс. Ее – Катрин Легуа. Оба мы живем у моста Менял, где наши отцы занимаются ювелирным делом.

Мишель ласково погладил девочку по голове.

– Малышка с золотыми волосами. Я заметил ее, как раз когда меня вязали. Ни у кого я не видел таких волос, как у тебя, – сказал он, и его ласковый голос взволновал Катрин больше, чем прикосновение руки. Рука его продолжала гладить спутанный шелк ее волос, а Катрин, захлебываясь, возбужденно говорила:

– Мы хотели вас спасти. Мы поможем вам бежать из Парижа прямо этой ночью. Ландри вам сказал, что мы живем у моста. Мы спрячем вас в комнатке под домом, которая служит погребом. Там есть окошко. Вы спуститесь из него на веревке в лодку, которую приведет Ландри в полночь. И вам останется только подняться по реке в Корбеи, где монсеньор д'Арманьяк…

Она выпалила это все одним духом, не переводя дыхания, желая, чтобы молодой человек как можно скорее доверился им. В его голосе она услышала нотку безнадежности, от которой сама пришла в отчаяние. Она смутно догадывалась, что черные крылья смерти, которые уже было обняли его сегодня, все еще веют над ним зловещей тенью. И потом, спасение от смерти было таким невероятным!

В потемках она увидела белоснежный блеск зубов и поняла, что юный рыцарь улыбается.

– Хорошо придумано! Может, мне и в самом деле повезет. А вы подумали об опасности, которой подвергаете своих близких, себя самих? Ведь если ваше участие откроется…

– Кто долго думает, мало делает, – проворчал Ландри. – Теперь надо довести дело до конца.

– Золотые слова! – произнес насмешливый голос, идущий откуда-то сверху, словно бы с неба. – Хорошо бы привлечь на свою сторону еще и удачу! Не пугайтесь, я не причиню вам зла!

Из затканного паутиной круглого окошка над головой молодых людей выглядывал человек. Сальная свеча осветила продолговатое, изрезанное глубокими морщинами лицо, главным украшением которого был огромный нос с бородавкой и пара крошечных живых глазок под бровями домиком. Пряди длинных черных волос, выбившиеся из-под капюшона, дополняли портрет. В неверном свете свечи он вполне мог сойти за одну из химер Нотр-Дам. Он напугал бы кого угодно, если б не широкая добродушная улыбка, приоткрывающая прекрасные белые зубы.

– Барнабе, неужели ты? – удивленно спросил Ландри. – Ты уже вернулся?

– Как видишь, дитя мое. Я немного охрип сегодня, что не на пользу жалобности просьб, поэтому я предпочел остаться дома. Но погодите минутку, я спущусь…

Огарок, что так привычно мигал в потемках, исчез. Заскрипели несмазанные петли двери.

– Неужели ты знаком с этим человеком? – изумленно спросила Катрин.

– Конечно, знаком. И ты тоже. Это же Барнабе-кокильяр – Ракушечник. Он просит на паперти Сент-Опортюн, и на плаще у него ракушки. Он выдает себя за паломника, побывавшего на могиле святого Иакова в Компостеле.

Теперь и Катрин вспомнила старика. Конечно, она его знала. Он всегда улыбался ей, когда они с Лоизой ходили к вечерне в Сент-Опортюн, они видели его у Агнессы-отшельницы, когда приносили ей хлеб. Барнабе тем временем вышел из дома и с тщательностью добропорядочного горожанина закрыл за собой дверь. Он был высокий, худой и сутулился. Костлявые руки и огромные ноги торчали из-под его короткого потрепанного плаща из толстой грубой шерсти, на котором было нашито с десяток ракушек в память о том, что святой Иаков был рыбаком. Барнабе поздоровался с Ландри и Катрин, потом поднял фонарь и внимательно поглядел на Мишеля.

– Недалеко же ты уйдешь, молодой сеньор, в таком-то наряде! – сказал он насмешливо. – Ну просто, черт возьми, серебряные цветочки и любимые цвета дофина! Сделай шаг со Двора Чудес, и тебя сцапают! Славно оставить в дураках своих судей и обойтись без услуг Капелюша, но тогда и дальше желательно обходиться без них, иначе даром время теряли! Малец придумал толково, да пока дотопаешь до моста Менял, тебя десять раз сержанты заграбастают.

Тонкие гибкие пальцы Барнабе пренебрежительно прошлись по колету с золотым шитьем.

– Я сниму его, – сказал Мишель и готов был от слов перейти к делу.

Но Ракушечник пожал плечами:

– Хорошо бы тогда и голову снять. Уж больно в глаза бьет твоя голубая кровь. Потому мне и кажется, что юная парочка сошла с ума, когда ввязалась в такую безнадегу!

– Сошла, не сошла, но мы его спасем! – крикнула Катрин со слезами на глазах.

– А сейчас мы теряем время, – сердито сказал Ландри. – Слова словами, а дело делом. Пора подумать, как нам вернуться домой. Ночь уже, поздно. Помоги нам отсюда выйти, Барнабе!

Ландри явно вспомнил о трепке, которую получат они с Катрин по возвращении. К тому же надо было еще спрятать Мишеля в погребе Легуа. Барнабе молча развернул сверток, который держал под мышкой. В нем оказался серый плащ, очень похожий на плащ Барнабе, разве что чуть менее грязный. Барнабе набросил его на плечи Мишелю.

– Так и быть, одолжу тебе свой парадный костюм, – насмешливо говорил Барнабе. – Удивлюсь, если кто-то тебя отыщет среди складок этого плаща. Что до твоих башмаков, то грязи на них вполне достаточно, чтобы не разглядеть, какого они цвета.

Молодой человек не без брезгливости накинул на себя плащ, зазвеневший ракушками, и капюшон, который оказался сродни шапке-невидимке.

– Славный паломник! – засмеялся Барнабе, но тут же переменил тон. – А теперь в путь! Не отставайте, я гашу фонарь.

Он встал во главе маленького отряда, крепко сжав своей огромной лапищей крохотную ручку Катрин. Они пересекли площадь. Там и тут загорались дрожащие огоньки, сообщая о жизни, затеплившейся в опасном квартале. Смутные тени скользили меж отсыревших стен. Барнабе уверенно свернул в проулок, точь-в-точь такой же, как предыдущие. Все дороги в королевстве нищих были похожи одна на другую, и, может быть, не случайно: пусть стража заплутается, собьется с ног, не добьется толку. Улица нырнула в сводчатый проход, запетляла вдоль зловонного ручейка. Все чаще беглецам попадались смутно различимые в потемках причудливые фигуры. Барнабе обменивался с ними порой непонятными, загадочными словами, не иначе – паролем короля нищих, данным на эту ночь. Домой в грязные норы возвращались мнимые больные, мнимые калеки, настоящие нищие, настоящие воры. Вот впереди зачернели развалины крепости Филиппа II Августа с сохранившимися еще кое-где остатками сторожевых башен. Барнабе остановился.

– Теперь осторожность и осторожность. Королевство нищих кончилось. Хватит у вас силенок нестись во весь дух?

Ландри и Мишель в один голос ответили, что хватит, но Катрин еле-еле плелась, ухватившись за Барнабе, глаза у нее слипались, руки-ноги были как ватные, от усталости она чуть не плакала.

– Она не сможет бежать, – сочувственно сказал Мишель. – Я понесу ее, она, я думаю, не тяжелая.

И он поднял девочку на руки.

– Обними меня за шею и держись покрепче, – сказал он, улыбаясь.

Со счастливой улыбкой девочка склонила голову ему на плечо и обняла за шею. Несказанная радость, чудесный покой вытеснили усталость. Так близко было его благородное ясное лицо, так тепло и душисто пахла кожа. Даже душный противный запах плаща, в который его завернули, не мог заглушить исходящий от него упоительный запах чистоты. Ни от кого из знакомых Катрин не пахло так чудесно. Ландри презирал мыло, предпочитая благоухать терпкими запахами естества. От Кабоша пахло кровью и потом, от Кошона – книжной пылью, от толстухи Марион, служанки Легуа, – стряпней и дымом, от Лоизы – воском и святой водой. Даже папа и мама не пахли так прекрасно, как Мишель.

Но ведь он пришел из другого мира, недоступного, неведомого, где все так красиво, воздушно, необыкновенно. Волшебного мира, о котором так часто грезила маленькая Катрин, любуясь сияющими шелком носилками, восхищаясь придворными дамами в мерцающей парче и драгоценных украшениях.

Под быстрыми ногами троицы беглецов стремительно сменялись мостовые улиц и площадей. Никого не удивлял их торопливый бег: весь город лихорадило от беспокойного возбуждения. И лихорадка с каждым часом нарастала. Вести об осажденной бунтовщиками Бастилии, взятом приступом королевском замке Сен-Поль, захваченных в плен соратниках дофина полнили сердца восторгом и тревогой; народ собирался толпами, пел и плясал на площадях. Никому не было дела до бегущей со всех ног куда-то компании: каждый нашел себе компанию, все куда-то бежали. Но все изменилось, стоило беглецам обогнуть улицей Пьер-рыболов замок Шатле и выйти к мосту Менял. В неровном свете факелов, укрепленных на стене Шатле, они увидели поблескивающие кирасы двух лучников, поставленных охранять вход на мост. Один из них натягивал тяжелую цепь, отделяя на ночь остров Ситэ от остального Парижа. Беглецам и в голову не приходило, что на мосту в эту ночь могут поставить охрану. На солдатах были плащи парижского прево, но душой и телом были они с бунтовщиками.

Мишель спустил Катрин на землю и взглянул на Барнабе и Ландри. Барнабе сморщился.

– Ничем не могу помочь, дети мои. Впереди я вижу людей, с которыми предпочитаю никаких дел не иметь. Без меня вы разберетесь с «железяками» куда скорее. Из предосторожности удаляюсь. Мой парадный костюм береги пуще глаза, – напомнил он Мишелю, скорчив забавную гримасу.

Беглецы остановились за контрфорсом церкви Сен-Лефруа, что начинала ряд домов, выстроившихся на мосту Менял. Затянутое облаками небо было в странных алых отсветах: вдалеке на ветру полыхали костры или пожары. Низкие черные тучи постепенно обкладывали небо. Пошел дождь. Барнабе, встряхнувшись, потянулся, будто большелапый костлявый пес.

– Пусть льет на здоровье. Мне пора. Доброй вам ночи, дети мои, и на всех троих желаю удачи!

Прежде чем кто-либо из троицы успел ему ответить, он уже исчез, бесшумно слившись с потемками, словно призрак, и непонятно было: где, в какой стороне он растворился?.. Катрин присела на камень, дожидаясь, что решат мальчики. Мишель заговорил первым:

– Вы уже натерпелись опасностей выше головы. Возвращайтесь спокойно домой. Сена рядом, я спущусь, найду лодку. Все будет в порядке, я уверен.

Ландри прервал его:

– Уверяю вас, не все. Сейчас еще слишком рано, и потом, нужно знать, где берут лодки без спросу.

– Можно подумать, вы знаете.

– Разумеется. Я очень хорошо знаю и берег реки, и реку, недаром торчал тут целыми днями. Сейчас еще столько народу, что вы и до берега не доберетесь.

И словно бы в подтверждение его слов, за Шатле послышались голоса, а на берегу замелькали факелы, приближаясь к мосту. Секунду спустя знакомый громовой голос заглушил нестройный гул толпы, заставив себя слушать, но слов отсюда разобрать было невозможно.

– Кабош! – прошептала Катрин. – Подогревает страсти. Если повернет сюда и увидит нас, мы пропали.

Мишель де Монсальви заколебался. По сравнению с громыхающим угрозой голосом, с его злобной возбуждающей силой, тихий мост, охраняемый всего-навсего двумя лучниками, показался ему прибежищем покоя. На мосту светилось всего два-три окна, то ли потому, что хозяева вместе с очумелыми горожанами все еще носились по городу, то ли потому, что, смертельно перепуганные, они давным-давно улеглись в кровать. Ландри схватил Мишеля за руку.

– Не будем терять времени. Пошли! Рискнем, у вас нет другого выхода! Положитесь на меня, я найду, что сказать солдатам. Вы сами ни слова. Стоит вам открыть рот, как сразу видно, какого вы высокого полета птица!

И впрямь, другого выхода не было. Возле Шатле собралась большая толпа. На берегу тоже собралось порядочно народу. С сожалением поглядев на черную воду реки, Мишель подчинился. Все трое, не сговариваясь, перекрестились. Мишель взял Катрин за руку, опустил капюшон до подбородка и двинулся вслед за Ландри, который без малейшего смущения подходил к солдатам.

– Ландри будет разговаривать, а я молиться Деве Марии. Она услышит меня, – шепнула Катрин.

За то время, что их спутницей была смертельная опасность, в Катрин что-то переменилось. Ничто, кроме спасения Мишеля, не интересовало ее.

Они подошли к цепям моста. Тучи, что вот уже час выдавливали по капле, наконец расщедрились: дождь полил стеной, пыль мгновенно превратилась в грязь, стражники побежали со всех ног под крышу ближайшего из домов.

– Эй вы там! – закричал Ландри. – Мы хотим пройти!

Один из стражников, разозленный необходимостью принимать ледяной душ, направился к ним навстречу.

– Кто такие? Куда идете?

– Домой. Мы живем на мосту. Я – Ландри Пигасс, а это дочка мэтра Легуа, золотых дел мастера. Пошевеливайтесь, чтобы нам пройти побыстрее, а то, кроме дождя, нам грозит еще и трепка за позднее возвращение.

– А третий кто? – спросил стражник, показывая на Мишеля, который стоял неподвижно, спрятав руки в рукава и смиренно опустив голову.

Ландри не колебался ни секунды, ответ у него уже был готов.

– Мой кузен Перине Пигасс, приехал из Галиции помолиться за свою бедную душу святому Жаку, вот веду его к нам домой.

– А сам он чего не отвечает, немой, что ли?

– Обет дал, когда в Наварре на него напали разбойники. Поклялся год молчать, чтобы вернуться благополучно на родину.

Обет был делом привычным, стражника он не удивил. Да и дождь, что лил все пуще, не располагал к длительным беседам. Лучник поднял тяжелую цепь.

– Проходите!

Почувствовав под ногами неровный булыжник моста, Катрин и Ландри готовы были пуститься в пляс под ледяным дождем, что струйками затекал им за шиворот. И втроем побежали они к дому Легуа.


В кухне, что служила одновременно и общей комнатой, и прихожей, ведущей в мастерскую золотых дел мастера Гоше Легуа, Лоиза помешивала в котле, висящем над очагом, аппетитно пахнущее рагу. Бисеринки пота блестели на лбу Лоизы, у самых корней ее светлых волос. Обернувшись, она посмотрела на Катрин, будто на призрак, вернувшийся с того света, и не смогла произнести ни слова: промокшая с ног до головы, в рваном, грязном платье, Катрин, казалось, только что вылезла из сточной канавы. Увидев, что Лоиза одна, Катрин с облегчением вздохнула, радостно улыбнулась сестре и весело спросила:

– Ты одна? А где родители?

– Скажи лучше, где была ты? – произнесла Лоиза, обретя наконец утраченный от изумления дар речи. – Сколько времени мы тебя ищем!

Желая разом узнать, насколько сердиты на нее родители, и разговором отвлечь внимание сестры от скрипа лестницы в мастерской, по которой Ландри повел Мишеля в его укрытие, Катрин чуть погромче спросила:

– А кто меня ищет, папа или мама?

– Марион! Я послала ее на розыски. Папа еще не вернулся с охранного поста, может, и всю ночь не вернется. Мама пошла к мадам Пигасс, той что-то неможется. Марион, чтобы не волновать ее, сказала, что ты у крестного.

Катрин еще раз с облегчением вздохнула, дела шли намного лучше, чем она могла надеяться. Она подошла к очагу и стала греть озябшие руки. Теперь в своем мокром платье она дрожала от холода.

– Вместо того чтобы дрожать, иди переоденься, – заворчала на нее Лоиза. – Ты только посмотри на себя! Платье загублено безвозвратно, а сама будто во всех сточных канавах перекупалась!

– Я упала в одну-единственную! Но на улице такой дождь! Мне хотелось посмотреть, что творится в городе, вот я и прогулялась.

Без всяких видимых причин Катрин вдруг овладело безудержное веселье. Лоиза никому не расскажет о ее прогулке, она добрая. И как целителен смех для усталых напряженных нервов! Катрин казалось, что она в жизни еще не смеялась, что она впервые узнала, что такое смех. Сколько ужасов она перевидела за сегодняшний день… Катрин отошла от очага и принялась расстегивать платье. Лоиза, продолжая ворчать, открыла большой сундук, стоявший возле очага, и протянула сестре чистую рубашку и зеленое полотняное платье.

– Ты прекрасно знаешь, Катрин, что я ничего не скажу, чтобы тебе не попало, но, пожалуйста, больше не вытворяй ничего подобного. Мне… мне так страшно за тебя! Сегодня произошло столько ужасных событий!

Лоиза не притворялась, ей и в самом деле было страшно. Она была бледнее обычного, под глазами легли черные тени. Скорбная складка затаилась в уголке губ. Весь день не шли у нее из головы угрозы Кабоша. Катрин стало ужасно стыдно. Она бросилась сестре на шею и стала ее целовать.

– Обещаю тебе! Обещаю больше не вытворять никаких глупостей!

Лоиза улыбнулась ей без тени обиды.

– Пойду навещу мадам Пигасс, узнаю, как она себя чувствует, – сказала она, накидывая на плечи теплую шаль. – Заодно скажу маме, что ты вернулась… от крестного. А ты поешь и ложись скорее в постель.

Катрин хотела было задержать Лоизу еще немного на кухне, но ее чуткое ухо не слышало никакого подозрительного скрипа в мастерской. У Ландри было достаточно времени, чтобы помочь Мишелю спуститься в погреб, закрыть люк и отправиться восвояси. Хлопнула дверь и за Лоизой.

Оставшись одна, Катрин вытащила из ларя каравай хлеба, отрезала ломоть потолще, положила полную миску рагу, вкусно пахнущего бараниной и шафраном, взяла с полки горшочек меду и налила в кувшин ключевой воды. Нужно было воспользоваться неожиданным одиночеством и как следует накормить Мишеля. Этой ночью ему понадобятся силы.

Мысль о том, что он так близко от нее, здесь, у нее под ногами, переполняла ее радостью. Ей казалось, что крыша ее дома стала крыльями ангела-хранителя, распростертыми над ней и над Мишелем. Ничего дурного не могло с ним случиться, пока он будет под кровом «Ковчега обручального кольца»!

Она задержалась у повешенного в кухне зеркала и внимательно всмотрелась в бледное отражение. Впервые в жизни ей захотелось быть красавицей, красавицей вроде тех, которых со смехом подхватывают школяры на улице. Со вздохом провела Катрин рукой по груди – платье едва-едва оттопыривалось. Тощие у нее шансы соблазнить Мишеля, что и говорить. Она взяла корзинку с едой и направилась к погребу.

В мастерской Гоше было тихо и пусто. Вдоль стен аккуратно расставлены станки, перед ними скамеечки. Инструменты висят по стенам на гвоздиках. Большие шкафы с ювелирными изделиями, открытые днем, чтобы посетители могли их рассмотреть, теперь крепко заперты на все замки. На конторке лежат только маленькие весы, на которых Гоше взвешивает камни. Окна прикрыты толстыми дубовыми ставнями. И дверь у них тоже дубовая, она вот-вот хлопнет, возвещая, что вернулась Лоиза.

В полу крышка люка с большими железным кольцом. Катрин открыла ее не без труда и, светя себе свечкой, зажженной от уголька, осторожно спустилась в погреб.

Мишеля она не увидела: погреб, устроенный в опоре моста, был довольно-таки сильно загроможден. В нем держали дрова, воду, овощи, бочку с засоленной свининой, инструменты, лестницы, и среди всех этих вещей оставался только узенький проход, который вел к небольшому окошку – худенький мальчик вполне мог в него пролезть.

– Это я, Катрин, – прошептала девочка, предупреждая Мишеля, чтобы он не испугался.

За поленницей послышался шорох.

– Я здесь, за дровами.

И тут же, посветив свечой, она увидела Мишеля. Он снял с себя рубище мнимого паломника и лежал на нем, привалившись спиной к поленнице. Серебряное шитье колета мягко мерцало в полутьме, свеча заливала лицо живым золотым светом. Он приподнялся, собираясь встать, но девочка замахала на него руками. Она присела на корточки и разложила принесенные припасы. От рагу шел пар, и пахло оно необычайно ароматно.

– Вы, должно быть, страшно проголодались, – сказала Катрин ласково. – Вам нужно подкрепить свои силы. Я воспользовалась тем, что сестра ушла к соседке, и спустилась. В доме сейчас никого. Отец в Мезон-о-Пилье, матушка – у мадам Пигасс, которая собралась рожать. А Марион, наша служанка, неведомо где. Если все они вернутся к утру, вы без всяких затруднений выберетесь из Парижа этой же ночью. Ландри подойдет в полночь. Сейчас еще около десяти часов.

– Как вкусно пахнет, – сказал он с улыбкой, от которой Катрин почувствовала себя на седьмом небе. – Я и вправду очень проголодался…

Вгрызаясь белоснежными зубами в барашка, он продолжал говорить:

– Мне все не верится в собственное везенье. Я всерьез приготовился к своему последнему часу, к смерти. Я со всеми прощался, когда вы меня освободили и опять вернули на землю. Мне это так странно!

Мысленно он был далеко, усталость и печаль легли тенью на его красивое лицо, но волосы в свете свечи золотились по-прежнему. Он улыбнулся через силу. Мелькнувшее в его глазах отчаяние напугало Катрин.

– Но… ведь вам… приятнее же быть здесь, правда же?

Он взглянул на нее: она так встревожилась и была такой хрупкой в облаке своих чудесных волос, которые успели высохнуть и снова светились. Зеленое полотняное платье делало ее похожей на прелестную лесную дриаду. И ее широко распахнутые глаза тоже. Глаза ланей – он так любил преследовать их, когда был мальчишкой…

– Я был бы неблагодарным чудовищем, если бы ответил, что неприятно, – ответил он ласково.

– Тогда… поешьте меду. И скажите, о чем вы думали. У вас стали такие грустные глаза.

– Я думал о своей родине. И дорогой в Монфокон я думал о ней. Думал, что больше никогда ее не увижу, и от этой мысли мне было больно.

– Но теперь-то вы знаете, что увидите! Теперь-то вы на свободе!

Мишель улыбнулся, отломил кусок хлеба, обмакнул его в мед, откусил и стал рассеянно жевать.

– Знаю, а думаю все-таки по-прежнему. Что-то говорит мне, что я никогда уже не вернусь к себе на родину в Монсальви.

– А вы не думайте! – сурово приказала Катрин. – Черные мысли у вас от усталости. Вот прибавится у вас сил, вы почувствуете себя куда увереннее, и мысли переменятся.

Оброненное Мишелем слово заронило любопытство в Катрин: интересно, а какая она, его родина? Она хотела знать все об этом мальчике, который заворожил ее. Она подошла к нему поближе и смотрела, с какой жадностью он пьет.

– А какая у вас родина? Может, вы мне расскажете?

– Конечно, расскажу.

Мишель на секунду закрыл глаза, может быть, чтобы лучше представить себе дорогие картины детства. Он так пламенно призывал их во время своего скорбного пути, что они охотно слетели на экран его сомкнутых век.

Скупыми словами нарисовал он высокое плоскогорье, овеваемое ветрами, ущелья, в которых растут каштаны, свою родную Овернь, щетинящуюся потухшими кратерами, городок Монсальви с домиками из лавы, сгрудившимися вокруг аббатства, родовой замок на склоне горы и маленькую часовенку над Святым источником. Катрин будто собственными глазами видела темно-синие сумерки, чернеющие поля, лиловое небо и на нем синевато-призрачную цепь гор, белопенные потоки, бегущие меж разноцветными камнями, превращающиеся в глубокие черные озера в обрамлении мхов и красноватых, цвета карбункула, гранитов. Слышала, как поет среди скал южный ветер, как жалуется зимой северный, если обойти по крепостной стене замок. Мишель рассказывал об отарах овец, что пасутся на пустошах, о лесах, где в изобилии водятся волки и кабаны, о горных реках, где играет серебристо-розовая форель. Зачарованная, Катрин слушала его, приоткрыв рот, позабыв о времени, позабыв, где она.

– А ваши родители? – спросила она, когда он умолк. – Они с вами?

– Отец умер десять лет назад, я плохо его помню. Он был суровым, закаленным в боях воином. Всю свою молодость он вместе с великим коннетаблем Бертраном дю Гекеленом воевал с англичанами. После осады Шатонеф-де-Радон, где дю Гекелен погиб, отец сломал свой меч: ни один военачальник не казался ему достойным повиновения. Управляла землями моя мать, она воспитывала меня как воина. Моя мать отправила меня на службу к монсеньору де Берри, нашему сюзерену, я служил ему год, а потом он отправил меня к дофину Людовику Гюйеннскому. Матушка по-прежнему распоряжается всем по-хозяйски и младшего моего братца держит пока при себе.

Катрин почувствовала невольное почтение к миру, в котором живет Мишель, почтение и грусть, потому что он так отличается от ее мира.

– У вас есть брат? – спросила Катрин.

– Да, он младше меня на два года и горит желанием сражаться, – Мишель ласково улыбнулся. – Он будет славным воином! Стоит только посмотреть, как он скачет на здоровенной крестьянской лошади без седла, разгоняя деревенских парней-бездельников. Он уже силен, как турок, и грезит только о боевых ранениях. Я очень люблю своего Арно! Скоро и он поступит на службу. Матушка останется одна. Она, конечно, будет страдать, но никогда не пожалуется. Она слишком горда и благородна, чтобы жаловаться.

При воспоминаниях о близких лицо Мишеля засияло таким радостным светом, что Катрин, не удержавшись, спросила:

– А ваш брат такой же красивый, как вы?

Мишель рассмеялся и ласково погладил золотоволосую головку.

– И сравнить нельзя! Гораздо красивее. Лицо у него суровое, но сердце любящее и нежное, он очень горд и горяч и, мне кажется, очень ко мне привязан.

Чувствуя его ласковую руку, Катрин замерла, не решаясь пошевелиться. Мишель внезапно наклонился и поцеловал девочку в лоб.

– К сожаленью, – сказал он, – у меня нет сестрички, которую я мог бы любить.

– Ваша сестричка очень бы любила вас, – восторженно начала Катрин и в ужасе остановилась: у себя над головой она услышала шаги. Она забыла о времени – Лоиза, должно быть, вернулась. Нужно было подниматься наверх. Мишель тоже услышал шаги и, подняв голову, прислушивался. Катрин сунула в корзину несколько поленьев и, приложив палец к губам, заторопилась к лестнице. Люк захлопнулся за ней, и в погребе снова стало темно. Придя с огарком свечи и корзинкой на кухню, девочка увидела, что вернулась не Лоиза, а Марион. Служанка посмотрела на нее с сердитым удивлением.

– Как это? Ты дома? А где была?

– Ты же видишь. В погребе, ходила за дровами.

Толстуха Марион выглядела странновато: багровое лицо в синих прожилках, сбитый набок чепец, заплетающийся язык, затуманенный взгляд. Она больно дернула Катрин за руку.

– Повезло тебе, что родителей весь день нет дома, безобразница. Иначе неделю бы сесть не могла. Прошататься весь святой день с мальчишкой!

Она наклонилась, и Катрин почувствовала густой винный запах. Девочка резко выдернула руку, поставила свечку на скамеечку и подобрала два откатившихся полена.

– А пить с кумушками в харчевне лучше? Если мне везет, Марион, то и тебе тоже. На твоем месте я бы пошла как можно скорее спать, не дожидаясь, пока придет матушка!

Марион знала за собой грешок. Она была неплохой женщиной, работящей, но – что поделаешь? – родилась слишком близко к виноградникам Бона и вино полюбила слишком пылко, по-мужски, а не по-женски. Однако своей страсти она предавалась редко. Жакетта Легуа, ее молочная сестра, выйдя замуж за Гоше, привезла ее с собой из Бургундии и следила за ней не спуская глаз. Два или три раза Жакетта застала Марион сильно навеселе и предупредила, что, если подобное повторится, она, ни слова не говоря, отправит ее обратно. Марион плакала, умоляла, клялась у статуи Девы Марии, что никогда больше не притронется к вредоносному зелью. Нет сомнений, виной всему небывалые события, творящиеся в Париже.

Несмотря на винные пары, Марион поняла правоту Катрин и не спорила. Бормоча что-то невразумительное, она, покачиваясь, направилась к лестнице, и ступеньки заскрипели под ее грузными шагами. Вскоре Катрин услышала, что дверь комнатки на чердаке захлопнулась, и с облегчением вздохнула. Лоизы все еще не было, и девочка на секунду заколебалась, решая, что ей делать. Ни спать, ни есть ей не хотелось. Ей хотелось снова спуститься к Мишелю, потому что она не помнила в своей жизни момента, счастливее того, когда они сидели вдвоем в пыли и она слушала его рассказ об Оверни. Она вспомнила, как ласково он ее поцеловал, и ее сердце забилось часто-часто. Она понимала, что пройдет несколько часов, и Мишель уйдет из ее жизни и вновь заживет своей. Жалкий беглец снова станет могущественным сеньором, к которому никогда не приблизиться дочери ремесленника. Любезный товарищ на полчаса вновь станет горделивым чужаком. Спустя короткое время он и не вспомнит смешную девчушку, которую, ослепив своим великолепием, поразил в самое сердце. Сейчас Мишель с ней, но очень скоро его не будет.

Погрустнев, Катрин подошла к двери, ведущей на улицу, и приоткрыла в ней ставень. Дождь стих, остались огромные лужи. По водосточным желобам бурными потоками текла вода. Мост, еще недавно такой пустынный, запрудили толпы народа. Цепи сняли, стражники ушли. Похоже, не одна Марион праздновала сегодня одержанную простым народом победу, – множество пьяных и полупьяных, держась за руки, шатаясь и раскачиваясь, распевали во все горло песни, бродя по мосту. Громко распевали и в харчевне «Три колотушки» у начала моста, ближе к дворцу. Колокол на Нотр-Дам, возвещающий о гашении огней в городе, еще не звонил и, наверное, не будет звонить: всю ночь сегодня будет длиться праздник.

Катрин захлопнула ставень. Она заглянула в мастерскую и нерешительно потопталась на пороге: надо бы все-таки увериться, что Ландри занес веревку. Она приподняла крышку и тихонько проговорила в щель:

– Мессир, это я, Катрин! Не скажете ли вы мне, позаботился ли Ландри о веревке?

– Не волнуйтесь, – отвечал приглушенный голос Мишеля. – У меня есть веревка, вот она, передо мной. Ландри сказал, что придет между двенадцатью и часом. Он будет с лодкой и свистнет трижды. Так что все в порядке.

– Постарайтесь уснуть. Я тоже лягу. Когда Ландри свистнет, я спущусь. Моя комната выходит окнами на реку.

Легкое поскрипывание на втором этаже испугало Катрин, и с бьющимся сердцем она торопливо прикрыла люк. В ту же секунду большие башенные часы пробили десять! Ждать еще два часа, не меньше! Катрин вернулась в кухню, хорошенько прикрыла угли в очаге пеплом, оставила гореть одну свечу для Лоизы и собралась подняться к себе наверх. Она уже поставила ногу на первую ступеньку, когда дверь открылась и вошла Лоиза, выражение лица у нее было совсем сумрачное.

– Матушке Ландри совсем худо, – сказала она. – Никак не может разродиться. Я хотела остаться, но мама послала меня к тебе. Ты идешь спать?

– Да. Если ты голодна…

– Нет. Есть совсем не хочется… Идем спать. Ты, верно, на ногах не держишься после твоей беготни по дождю.

Сестры поднялись в свою маленькую спальню и молча принялись раздеваться.

– Спокойной ночи, – сказала Лоиза сонным голосом и, едва коснувшись головой подушки, уже спала.

Катрин легла с твердым намерением не смыкать глаз. Но как это непросто! Стоило ей лечь, и на нее обрушилась вся усталость этого долгого, пестрого, мучительного дня. Плотные простыни пахли свежестью и лавандой, убаюкивая разбитое усталостью тело. Сон – всемогущий король детства – наливал свинцовой тяжестью веки. Но надо было выстоять, не заснуть, надо было помочь Ландри, если возникнут трудности…

Отгоняя сон, она принялась рассказывать себе всякие истории, потом постаралась припомнить во всех подробностях то, что ей рассказывал Мишель. Он ведь поцеловал ее, и Катрин опять почувствовала сладостное волнение. Ровное дыхание Лоизы рядом с ней действовало на нее как снотворное. Она уже проваливалась в сонные бездны, как вдруг неожиданный шум наверху подбросил ее на постели, как мячик. Сна как не бывало.

Этажом выше тихо скрипнула дверь, будто открывали ее с большой осторожностью. Все с той же осторожностью шаги направились к лестнице, но первая ступенька громко скрипнула. Вглядываясь в невидимый потолок, Катрин чутко вслушивалась в звуки движения. Ходить могла только Марион. Но куда она отправилась так поздно?

Шаги приближались. Они остановились перед дверью их спальни, из-под двери теперь пробивался слабый свет свечи. Без сомнения, Марион хотела понять, спят ли ее молодые хозяйки. Катрин замерла, стараясь не скрипнуть кроватью. Спустя секунду Марион с теми же предосторожностями начала спускаться по лестнице. Катрин улыбнулась: после возлияния Марион, видно, невмоготу без холодненькой водички, а может быть, она проголодалась… Сейчас возьмет в кухне то, за чем пошла, и снова начнет подниматься по лестнице…

Успокоившись, Катрин улеглась, но тут же опять вскочила с отчаянно бьющимся сердцем. Ошибиться было нельзя, так скрипела только крышка погреба! Марион отправилась не за водой, ей понадобилось вино, а в погребе стояла целая бочка!

Путаясь со страху в длинной рубашке, Катрин выскочила на лестницу, предварительно удостоверившись, что Лоиза крепко спит. И уже не соблюдая никакой осторожности, через две ступеньки помчалась вниз. Оказавшись внизу, удивилась, как это не сломала себе шею, и со всех ног помчалась в мастерскую. Крышка люка распахнута. Оттуда льется свет. Вдруг громкий вопль нарушил тишину дома.

– Ко мне! На помощь! Спасите! – вопила Марион, и ее голос отдавался в ушах Катрин, как труба Страшного суда. – На помощь! Арманьяк!

Ни жива ни мертва от ужаса, Катрин скатилась вниз по лестнице и увидела толстуху Марион в ночной рубашке, которая вцепилась обеими руками в плащ Мишеля и орала как резаная. Мишель, бледный как полотно, стиснув зубы, пытался освободиться из плаща. Хмель и испуг удвоили силы старухи. Катрин разъяренной фурией прыгнула на нее, колотя руками и ногами, и толстуха чуть-чуть ослабила хватку.

– Замолчишь ты или нет, безумная старуха? – в отчаянии закричала Катрин. – А ну замолчи сейчас же! Заставьте ее замолчать, мессир, иначе сюда сбежится весь околоток!

Марион орала все громче и громче. В какой-то момент Мишелю удалось высвободиться, Катрин изо всех сил старалась удержать Марион. Взглядом она указала молодому человеку на окошко в конце прохода.

– В окошко, мессир!.. Быстро, быстро! Это единственное ваше спасение. Вы умеете плавать?

– Умею.

Гибкий Мишель уже наполовину вылез из окна, как вдруг Марион, обезумевшая от винных паров и страха, пребольно укусила Катрин за руку, та от неожиданности выпустила Марион, и толстуха ринулась на Мишеля. Продолжая звать на помощь, она схватила его за ногу. Снаружи в ответ на ее призывы уже колотили в дубовые ставни. Катрин в отчаянии подскочила к поленнице, ища палку подлиннее, чтобы помочь освободиться Мишелю. Мишель мог отбиваться, только лягаясь одной ногой. В свете свечи блеснуло лезвие топора, Катрин подхватила его и, занеся над головой, двинулась на Марион. Она бы опустила его, но в этот момент входная дверь затрещала и в дом хлынула толпа орущих людей. Они лезли по лестнице вниз, нависали над погребом. Их багровые с черными дырами ртов лица казались Катрин демоническими харями, она не сомневалась в том, что их выплюснуло адское пекло. Мужчина, спрыгнувший первым, вырвал у нее из рук топор. Вот уже весь погреб полон людей.

– Арманьяк! Арманьяк! – вопила успевшая охрипнуть Марион.

Сообщение было излишним. Отчаянно отбивавшийся Мишель был схвачен в одну секунду. Марион облегченно вздохнула и присела на чурбачок отдохнуть, широко расставив свои ноги-тумбы с набухшими, похожими на веревки венами. Затем она подползла к бочке и подставила голову под кран, чтобы напиться со всеми удобствами.

Оледеневшая от смертельного ужаса Катрин ухватилась за поленницу, чтобы не упасть. Люди в погребе колотили Мишеля, и каждый удар был ударом в сердце бедной Катрин. Ругань, запах винного перегара, перекошенные лица в тусклом свете масляных ламп, которые кто-то прихватил с собой. Боже! Какая кошмарная картина! Вот уже фиолетовый колет с серебряным шитьем сорван с Мишеля.

– Да это тот самый красавчик, что ускользнул от нас по дороге в Монфокон. Тот самый, что плюнул в лицо нашему герцогу! – закричал вдруг кто-то.

– Смерть ему! Смерть! – глухо заворчала в ответ толпа.

Крепко связанного юношу, давая ему толчки и зуботычины, поволокли сперва наверх, потом из дома на улицу. Толпа на мосту встретила его воплями ненависти и свирепого торжества. Катрин, словно слепая, на ощупь нашла лестницу и, цепляясь за ступени, выбралась наверх. В кухне Катрин оделась и тут увидела Лоизу в ночной рубашке. Та, бледная, дрожащая от страха, попыталась удержать Катрин. По дому бродили чужие люди. Дверь в мастерскую была распахнута, пьяницы потрошили шкафы, дрались из-за добычи. Лоиза прижалась к стене, окаменев от ужаса. Катрин выскочила на улицу.

Мишель все еще пытался сопротивляться, но адский круг становился все уже и уже. Улюлюкающая толпа окружила дом, запрудила мост. Во всех окрестных домах засветились окна. На узкой улочке стало светло как днем. С отвращением и ужасом смотрела Катрин на кривляющиеся рожи, на искаженные ненавистью рты, сжатые кулаки. С леденящим страхом слышала зловещее бряцанье оружия. Толпа наступала, теснила узника. Он опустил голову, пытаясь защитить от ударов лицо. По щеке его текла кровь, кровоточила разбитая губа. Растрепанные, с горящими глазами женщины пытались веретеном выколоть ему глаза.

Катрин очертя голову бросилась в орущую, злобную, беснующуюся толпу. Она уже никого и ничего не боялась, и не в человеческих силах было удержать, остановить ее. Она должна была быть со своим другом и добивалась этого всеми доступными ей средствами: она бранилась, плакала, молилась, но пробивалась к нему. Что-то теплое потекло у нее по щеке, возникло ощущение боли. Кровь. Но что ей какая-то царапина, когда она попала в адское пекло! Хрупкое дитя человеческое билось в толпе свирепых дикарей.

– Мишель! – кричала она. – Мишель! Я здесь! Я иду к тебе!

В неудержимом стремлении вперед, вопреки страшной тесноте, она отвоевывала пядь за пядью пространство и все-таки приближалась к Мишелю. Безумная, гибельная битва воробья против стервятников, но эта отчаявшаяся птичка летела на крыльях мужества и любви. Они хотят убить Мишеля, пусть они убьют и ее, пусть они вместе предстанут перед светлой Девой Марией и Иисусом Христом.

Мишель изнемогал под ударами, если он еще держался на ногах, то только чудом. Но вот он упал на колени, оглохнув, ослепнув от текущей по лицу крови. Тело его превратилось в сплошную кровоточащую рану. Катрин услышала его стон.

– Господи! Помилосердствуй!..

Ответом ему было брошенное в лицо грязное ругательство. Обессиленный, он повалился на землю. Конец был близок. Толпа, будто свора собак, бросилась на добычу.

– Кабош! Дорогу! Дорогу! – закричал чей-то голос. Катрин, закрывавшая в ужасе лицо ладонями, подняла голову. Да, живодер собственной персоной! Он раздвигал толпу мощными плечами и походил на прочный корабль, плывущий по бурному морю. За ним виднелись краснорожий кузен Легуа и бледный узколицый Пьер Кошон. Толпа потеснилась, пропуская их туда, где, сжавшись в комок, лежал избитый, окровавленный Мишель. Катрин воспользовалась внезапно открывшейся дорогой и с рыданиями бросилась к Мишелю, упала на колени, приподняла золотоволосую кровоточащую голову. В кровавом месиве не узнать чудесного лица: сломан нос, выбиты зубы, рот разбит, затекли глаза. Полуживой, он тихо застонал.

– Где вы его нашли? – раздался над головой Катрин голос Кабоша. – Где он был?

– В погребе Гоше Легуа. Мы ведь и так подозревали, что Легуа на их стороне! – прокричал голос из толпы. – Пора спалить змеиное гнездо!

– И весь мост в придачу! – резко оборвал Кабош говорившего. – Мне решать, что делать, а чего не делать!

Катрин с изумлением почувствовала, что в безжизненном теле, которое она обнимала, затеплилась жизнь.

– Я укрылся… – послышался слабый голос Мишеля, – но они ничего… не знали обо мне…

– Неправда! – закричала Катрин. – Я сама…

Мощная рука заткнула ей рот, и она почувствовала, что взлетает в воздух. Кабош одной рукой поднял ее и зажал под мышкой.

– Помолчи! – прошептал он среди орущей, беснующейся толпы. – А то мне никого из вас не спасти… и то не уверен!..

Он поставил ее на землю. Катрин не кричала больше. Обливая слезами жилистую, в рыжем пуху руку, которая придерживала ее, она тихо молила:

– Спасите его, спасите! Я так вас буду любить!

– Не могу. Слишком поздно. Да он и не жилец, смерть для него теперь благодеяние!

Катрин с ужасом увидела, как он отпихнул ногой кровоточащее тело и закричал:

– Нашли – вот главное! Так кончим с ним поскорее! Подойди поближе, Гийом Легуа! Покажи, что, несмотря на богатство, ты как был, так и остался добрым мясником! Прикончи эту падаль!

Кузен Гийом подошел. Лицо у него пылало багрецом, как у Кабоша, на красивом коричневом бархате плаща бурели пятна крови. И в изысканной дорогой одежде он оставался живодером, как его соратники. Недаром при виде крови взгляд его загорался свирепой радостью, а толстые губы расплывались в довольной улыбке. В руке он держал мясницкий топор, которым сегодня уже успел воспользоваться.

Кабош почувствовал, как напряглась Катрин, почувствовал, что сейчас она закричит, и, зажав ей рот свободной рукой, наклонившись к Гийому, прошептал:

– Кончи быстро и чистенько… Из-за девчонки…

Гийом согласно кивнул и наклонился к Мишелю. Кабош милосердно прикрыл уже не рот, а глаза Катрин. Девочка только услышала приглушенный хрип, а потом какое-то странное бульканье. Угрем вывернулась она из рук Кабоша и упала на колени. Глаза у нее расширились, она сама зажала себе рот, чтобы не закричать.

Перед ней, в луже крови, что пропитывала ее платье, лежало обезглавленное, но еще трепещущее тело Мишеля, и из шеи его, унося с собой жизнь, лилась кровь. Чуть поодаль лучник в стеганом зеленом колете бургиньонов старательно насаживал голову на копье.

Жизнь покидала Катрин. У нее похолодели руки, ноги. Из груди полился отчаянный безудержный плач – плач невыносимой боли.

– Зажми ей рот! – крикнул Легуа Кабошу. – Воет, как собака на кладбище!

Кабош наклонился, чтобы поднять Катрин. Он поднял ее, будто что-то неживое, будто вещь, она окаменела, застыла, руки и ноги у нее не разгибались, взгляд остановился, губы свело, но из груди все текло и текло нечеловеческое рыдание. Вожак мясников попытался зажать ей рот. Она взглянула на него безжизненными, никого не узнающими глазами. Крик оборвался, сменившись жалким щенячьим повизгиванием. Искаженное лицо девочки посерело, словно камень. Кабош держал ее, а она билась в конвульсиях. Нестерпимая боль, словно от сотен ножей, вонзалась в ее тело. Багровый туман плыл перед глазами, от гула в ушах лопалась голова. Страшная боль в затылке выжала из нее слабый стон, и ее тело обмякло в руках Кабоша.

– Лоиза! Лоиза! – донесся до нее, словно из-под земли, голос Кабоша.

Перед ней раскрылась черная бездна, и она стала падать в нее…

Барнабе-Ракушечник

Дни сменялись ночами, ночи днями, но для Катрин не наступало ни рассвета, ни сумерек, ни ночной тьмы. Она блуждала между жизнью и смертью, ее воспаленный мозг не находил тропинки к миру живых. Ей не было больно, но душа ее, разлучившись с телом, вела во мраке бездны изнуряющую борьбу с призраками, порожденными страхом, ужасом и отчаянием. Перед глазами все стояла жуткая кончина Мишеля, и кривляющиеся палачи все плясали фантастическую сарабанду. И если вдруг мирный свет озарял ее страждущую душу, тут же являлись отвратительные хохочущие хари, и девочка в ужасе принималась прогонять их.

Иногда ей чудилось, что кто-то плачет, там, впереди, в темном, бесконечно длинном туннеле, в конце которого брезжил свет. Она шла к свету. А туннель все удлинялся и удлинялся, а она все шла и шла…

Но настал наконец вечер, когда туман рассеялся, вещи сделались просто вещами и оказались расставленными по местам. Катрин распрощалась с царством теней. Но то, что она увидела, показалось ей продолжением ее болезненных видений. Комната, где она очнулась, была низкой и темной. Два приземистых каменных столба поддерживали низкий нависающий свод. В грубо сложенном из серых нетесаных камней очаге горел огонь, слабо освещая сгустившуюся в комнате темноту. Над огнем висел на крюке закопченный котелок, в нем что-то кипело и вкусно пахло овощами. У очага на старом трехногом табурете сидел худой человек и помешивал в котелке деревянной ложкой. Человек этот был Барнабе-Ракушечник.

На вздох Катрин он торопливо поднялся и, не выпуская из руки ложки, наклонился над больной. Встревоженный взгляд его мало-помалу смягчился, жесткие складки у рта растянулись в улыбку: он увидел – малышка внимательно смотрит на него ясными понимающими глазами.

– На лад пошло дело? – шепнул он, словно боялся звуком голоса отпугнуть удачу.

Катрин улыбнулась ему в ответ.

– Где я? – спросила она. – Где мама?

– У меня и ты, и твоя мама. Мама скоро придет. А как вы тут оказались, больно долго рассказывать. Поправишься, я все тебе расскажу. А пока набирайся сил и выздоравливай. Суп сейчас будет готов.

Барнабе отвернулся и наклонился над очагом. Огонь отбросил на потолок и стену страшную причудливую тень Барнабе, но Катрин не испугалась. Она попыталась разобраться, как очутилась в этом подземелье и почему Барнабе стал ее сиделкой, но почувствовала большую слабость, прикрыла глаза и тут же задремала.

Барнабе снимал с огня котелок, когда низкая узкая дверь приоткрылась и вниз по лестнице в три ступеньки спустилась женщина. Она была молода и казалась бы красавицей, если бы не смуглое до черноты лицо и очень странная одежда. Гибкая, тоненькая, она была одета в грубую полотняную рубаху с глубоким вырезом, перехваченную на бедрах ярко-красной в желтую полоску шалью. Одеяло, наброшенное на плечи, защищало ее от уличного холода. На голове она носила подвязанный на подбородке пестрый тюрбан из лоскутков, из-под которого спускались две тоненьких иссиня-черных косы, звенящих мелкими монетками.

Успевшая проснуться Катрин с несказанным удивлением глядела на гостью. Лицо у нее было почти что черное, и тем ослепительнее сияла белозубая улыбка. Катрин успела отметить, что у нее тонкие черты лица и очень красивые черные глаза. Барнабе подвел гостью к постели Катрин.

– Черная Сара, – представил он. – Она знает больше тайн и секретов, чем древние маги и колдуны. Она тебя и лечила, и еще как лечила! Ну что скажешь о нашей больной, Сара?

– Она в сознании, значит, здорова, – отвечала Сара. – Теперь ей нужен только покой и хорошая еда.

Худые смуглые руки Сары, похожие на легких быстрых птиц, коснулись лба, щек, плеч, запястий Катрин. Затем Сара села на пол возле кровати, обняла руками колени и стала смотреть на девочку. Барнабе тем временем накинул свой плащ с ракушками и взял посох.

– Посиди с ней, – попросил он Сару. – Сейчас в Сент-Опортюн вечерня, я не хотел бы пропустить ее. Сегодня придут с обетами лудильщики и уж, наверное, не будут скаредничать.

Посоветовав Саре отведать супа и накормить больную, Ракушечник исчез.

На следующий день после спокойного целительного сна Катрин узнала из уст собственной матушки все, что произошло на мосту Менял после казни Мишеля. Страх перед общим пожаром удержал разъяренную толпу, и дом Легуа не подожгли, зато опустошили и разграбили не хуже пожара. Кто-то известил Гоше, и он со всех ног прибежал домой. Он пытался образумить молодчиков, которые хозяйничали на мосту и которым Кабош, сам куда-то исчезнувший, предоставил полную свободу действий. Но его никто и слушать не стал. Давно уже ставили Гоше в вину его равнодушие к могуществу скотобоен, а теперь представился удобный случай наказать его. Не помогли слезы и мольбы жены, прибежавшей от Пигассов, увещевания Пигасса-старшего – Гоше вздернули на собственной вывеске, потом бросили тело в Сену. Жакетта укрылась у Пигассов, куда Ландри принес и потерявшую сознание Катрин. Жакетта поняла: пройдет немного времени – и молодчики доберутся и до них. С помощью Барнабе, которого благодарение Господу сумел отыскать Ландри, они сбежали. Ночью спустились в лодке по реке до Лувра, а там улочками и проулками несчастная Жакетта со своими более чем странными спутниками добралась до жилища Барнабе-Ракушечника во Дворе Чудес.

С тех пор Жакетта ухаживала за больной дочерью и пыталась сладить с собственным горем. Смерть Гоше убила и ее, наполнив страхом, ужасом, отчаянием, но ее ребенок был в опасности, и она забывала думать о себе. Грызло Жакетту и другое горе: она не знала, где Лоиза.

В последний раз ее видели в тот самый миг, когда Катрин лишилась сознания. Лоиза взяла Катрин на руки, но в бушующей толпе ее слабым рукам было не совладать с этой тяжестью, и она передала сестру Ландри, который, по счастью, оказался рядом. Толпа повалила на приступ «Ковчега обручального кольца», а Лоиза исчезла. Никто не знал, что с ней сталось.

– Может, она утонула, – говорила Жакетта, утирая то и дело набегающие слезы. – Но тогда бы Сена вынесла ее тело на берег. Барнабе каждый день бывает в морге Гран-Шатле, но там слава богу ничего нет. Барнабе уверен, что Лоиза жива и невредима, он ищет ее. Нам нужно набраться терпения.

– А что мы будем делать потом? – спросила Катрин. – Так и будем жить у Барнабе?

– Что ты! Если даст бог найтись Лоизе, мы постараемся уехать из Парижа и добраться до Дижона. У Матье, твоего дяди, там лавка, он суконщик. Матье примет нас, кроме нас, у него никого нет, а у нас никого нет, кроме него.

Горе Жакетты, казалось, смягчалось, когда она вспоминала дом брата, который был ее родительским домом, в нем она выросла, из него забрал ее Гоше. Лишившись крова и пристанища, она всеми силами стремилась к этой мирной гавани. Сохраняя неизменную признательность благородно приютившему их нищеброду – Барнабе, она не могла без подозрительности и неприязни относиться к королевству нищих, куда забросила ее судьба.

Сара продолжала лечить Катрин, готовила ей бодрящее питье, какие-то необыкновенные лекарства, рецептов которых никому не сообщала, утверждая, что они восстанавливают силы. Особым ее расположением пользовался отвар вербены, она рекомендовала пить его всегда, как лучшее средство против всех несчастий.

Мало-помалу Катрин и даже Жакетта привязались к смуглянке. Барнабе рассказал им ее историю. Родилась она на острове Кипр, девчонкой попала в руки туркам, и они продали ее в Кандии венецианскому купцу, который увез ее в Венецию. Там Сара прожила добрый десяток лет, там узнала секреты трав. Хозяин ее умер, и ее купил меняла-ломбардец, человек грубый, жестокий, который плохо с ней обращался. Он привез ее в Париж, и однажды зимним вечером она от него сбежала. Сара укрылась в церкви, там ее, голодную, дрожащую, приметил Волк-с-Бельмом, мнимый слепец, привел к себе, и с тех пор Сара ведет у него хозяйство. Кроме того, что Сара умеет лечить – а искусство врачевания очень ценится среди воров и нищих, – она умеет гадать по руке. Под большим секретом ее иногда приглашают погадать в богатые и знатные дома. Бегая целыми днями по городу, бывая там, куда большинство людей попасть не может, Сара чего только не узнала и о городе, и о Дворе Чудес, каких только историй не было у нее в запасе. Часами сидела она возле очага между Катрин и Жакеттой, угощала вином, сваренным с травами, которое умела готовить как никто, и, не умолкая, рассказывала всевозможные истории певучим убаюкивающим голосом. Сказки родного Кипра, сплетни Двора Чудес – все шло в дело. Вечерами, вернувшись с «работы», Барнабе заставал сидящих в кружок трех женщин: они держались друг друга, черпая утешение и обретая душевный покой. Занимал и Барнабе свое местечко в странном семейном кругу, который послал ему Бог, и рассказывал обо всем, что успел узнать в городе.

Ближе к полуночи, когда королевство нищих оживало для своей опасной ночной жизни, женщины подсаживались поближе к Ракушечнику. Только под его защитой чувствовали они себя в безопасности. Как становилось страшно, когда Двор Чудес оживал! Площадь, где жил Барнабе, была не из самых спокойных. Все предрассветные часы, вплоть до звука трубы, которая возвещала с башни Шатле, что наступил день и отперты городские ворота, на площади возле дома Барнабе царила беспокойная сутолока, как, впрочем, во всех проулках и возле всех остальных лачуг. Расслабленные вставали и шли, слепцы прозревали, по мановению руки исцелялись гнойные язвы, которым так сострадали милосердные души, и по свершении этих чудес, благодаря которым это место и получило свое название, появлялась толпа жадного и грубого сброда. До самого утра шумели, орали песни и бражничали попрошайки. Около восьмидесяти тысяч нищих, калек, подлинных и мнимых, кормилось тогда в Париже.

Закон королевства нищих требовал, чтобы все выклянченное и украденное днем было потрачено той же ночью. И, отдав необходимую дань своему королю, нищие принимались пировать. Зажигались костры, жарились целиком бараны, открывались бочки вина. Там и здесь ведьмы наблюдали за кипящим в горшках варевом, как в самых страшных из волшебных сказок. Причудливые тени, алые отблески костров и факелов плясали на кривых выщербленных стенах. Катрин заглянула в мир, о котором знала только понаслышке, и не очень верила, что он на самом деле существует.

Перед самым большим из костров на куче камней, покрытой тряпками, восседал человек. Бычья шея, длинное туловище с широкими плечами на коротких толстых ногах, похожих на подставки, квадратная голова с соломенными волосами в вылинявшем красном колпаке, багровое лицо пьяницы и острые блестящие зубы – таков был Машфер, король попрошаек, суверенный владыка всех шестнадцати парижских Дворов Чудес, великий предводитель армии нищебродов. Черная повязка прикрывала пустую глазницу с вырванным рукой палача глазом – орденская лента, что одна только и пристала этому чудовищу. Положив увесистые кулаки на колени, восседал он на своем троне, и знаменем ему служил окровавленный кусок мяса, надетый на копье, воткнутое в землю. Он был главным на пирах своего беспокойного народа, он задавал тон и беспрестанно опрокидывал кубок, который наполняла ему стоящая рядом полуголая распутная девка.

Немного окрепнув, Катрин прокрадывалась по ночам к окошку и смотрела на необычайное зрелище. Это окошко вровень с землей да еще одно чердачное были единственными окнами в замке Барнабе. Вытянув шею, Катрин жадно смотрела на чудеса королевского двора нищих. А поскольку пиршество попрошаек непременно превращалось в непристойную оргию, Катрин узнала немало правды о человеческой природе. В меркнущем свете костров она видела валяющиеся повсюду парочки, которые не искали даже уголка потемнее, и смотрела на них с испугом, неутолимым любопытством и странным телесным смятением. Застань ее Жакетта, она бы умерла от стыда, но, сидя одна в темноте, не могла оторвать глаз от происходящего. Так она познакомилась с кое-какими обычаями Двора Чудес.

Не однажды была она свидетельницей приобщения к этому царству теней новой служительницы. Девушку, что приводили в царство нищих, раздевали догола, и она должна была танцевать перед королем под звуки тамбуринов. Если Машфер не забирал ее в свой обширный гарем, за нее дрались те, кому она пришлась по нраву, и победитель прилюдно делал ее своей.

В первый раз Катрин убежала от окна и спрятала голову под подушку. Второй подглядывала через щелочку и в ужасе отворачивалась. В третий раз следила за церемонией от начала до конца.

В эту самую ночь перед Машфером поставили очень юную девушку, немного старше самой Катрин. Наверное, на год, не больше. Гибкая, худенькая, с мальчишеским телом и едва припухшими грудями, стояла она перед королем. Толстые косы цвета зрелой пшеницы змеились у нее по плечам. Она начала свой танец перед костром. С удивительно странным чувством смотрела Катрин на этот танец. На фоне танцующего огня изгибалась и раскачивалась черная фигурка, язычок человеческого пламени, вызывающий даже какую-то зависть своей беззаботностью. Катрин не без удивления подумала, что танцевать вот так, в согревающих объятиях пламени, даже приятно. Танцующая девочка казалась эльфом, веселым чертиком. Танец – странной неожиданной игрой.

Танец кончился, тяжело дыша, девочка остановилась. Машфер показал жестом, что не берет вновь прибывшую. Старуха, что привела девочку, раздосадованно пожала плечами и приготовилась увести питомицу. Но тут в круг вышел широкий, почти квадратный коротышка. Не требовалось никаких мошеннических ухищрений, чтобы превратить его в урода, у него и так был багровый, в синих прожилках нос, бородавки, а в черной дыре рта коричневые корешки зубов. Он приблизился к девочке, и Катрин вздрогнула от ужаса и отвращения. Она крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть происходящего. Но услышала пронзительный вскрик юной нищенки и поняла, почему Барнабе строго-настрого запретил ей выходить за порог. Когда она открыла глаза, то увидела, что нищие хохочут, пьют, орут песни, а в стороне лежит без сознания девочка и ноги у нее испачканы кровью.

Затворничество нелегко давалось Катрин. По мере того как к ней возвращались силы, ей все нестерпимее хотелось бежать бегом навстречу свежему ветру набережной, ловя горячие лучи солнца. Но Барнабе только качал головой.

– Ты выйдешь в тот день, когда будешь уезжать из Парижа, детка. А до этого ты будешь бояться как огня дневного света и еще больше ночной тьмы.

Ландри что ни день навещал Катрин, и вот однажды он закричал, еще не переступив порога:

– Я знаю, где Лоиза!..

Матушка Ландри отправила его на рынок Нотр-Дам купить потрохов на ужин. Обожатель Кабоша, Ландри прямиком отправился к тетушке Кабош, которая как раз и торговала требухой и потрохами. Она жила на узкой улочке в грязном домишке, первый этаж которого насквозь пропах ее благоуханным товаром, выставленным на подоконнике в жестяных лотках. Сама госпожа Кабош, жирная желтая старуха, восседала позади своих лотков с маленькой пикой в одной руке и весами в другой. В околотке она славилась скверным характером, которым поделилась и со своим любимым сыночком, а также – неутолимой страстью к бутылочке.

Но, подойдя к лавке тетушки Кабош, Ландри с удивлением увидел, что она не торгует. Ставни были закрыты, и можно было бы подумать, что хозяйки нет дома, если бы не приоткрытая дверь, через которую недовольная тетушка Кабош вела беседу с монахом-францисканцем, одетым в грубую мешковину, подвязанную веревкой.

– Оделите хоть хлебцем, хозяюшка, нищего монаха, – клянчил монах, подставляя корзину. – Сегодня канун праздника Иоанна Предтечи, нельзя отказывать в милостыне.

– Лавка у меня закрыта, сама я больна, почтенный, – отвечала тетушка Кабош. – Хлеба у меня едва-едва самой хватит. Иди своей дорогой и молись за мое здоровье.

– А вы бы, хозяюшка…

Монах не собирался сдаваться. Служанки, что возвращались с рынка, остановились и положили по монетке в его корзину. Одна из них недовольно сказала:

– Вот уже два месяца, как лавка закрыта. Была бы больна хозяйка, не распевала бы по вечерам псалмы, от которых уши вянут. Чтобы не болеть, пить надо меньше!

– Не тебе указывать, что мне делать, – возмутилась тетушка Кабош, тщетно пытаясь вытурить монаха и закрыть дверь.

– Дай, хозяюшка, винца! – обрадованно заголосил прилипчивый как смола монах.

– Нет у меня вина, – гаркнула хозяюшка, побагровев от негодования и сдвинув на затылок свой желтый чепец. – Иди-ка ты на…

– Зачем же так, дочь моя, – прервал ее монах и перекрестился, однако ногу, которой придерживал дверь, не убрал.

Вокруг стал собираться народ. Весь околоток знал брата Эзеба – самого упрямого монаха в монастыре. Последнее время он хворал, не собирал милостыню и теперь наверстывал упущенное.

Подошел поближе и Ландри, любопытствуя, что одержит верх: всем известная скупость тетушки Кабош или не менее известное упрямство брата Эзеба. Кто-то посмеивался, кто-то заключал пари: одни стояли за церковь, другие за Симона-мясника. Шум нарастал, грохоту прибавила застрявшая между домами телега с бочками. Ландри, забравшийся на тумбу, чтобы лучше видеть, задрал голову вверх – взгляд его упал на единственное окно второго этажа дома матушки Кабош. Один из квадратиков промасленной бумаги разорвался, щелки было достаточно, чтобы Ландри узнал ту, что выглядывала из нее, пытаясь понять причину шума на улице. Невольно он приветственно махнул рукой, ему ответили и тут же исчезли. Лоиза узнала его, но тут же отошла от окна. Ландри кубарем скатился с тумбы, материнский наказ вылетел у него из головы, работая локтями, он выбрался из толпы. Оказавшись на улице, припустился со всех ног к Двору Чудес.

Катрин обрадовалась рассказу Ландри, Барнабе призадумался.

– Я мог бы и сам догадаться, – сказал он, – Кабош давно положил глаз на малышку, воспользовался грабежом в доме и увел ее. Теперь старуха ее стережет. Отнять у него добычу будет нелегко…

Уткнувшись головой в колени, Жакетта безудержно рыдала, притулившись возле очага.

– Моя девочка! Кроткая моя овечка, берегла себя для Господа! А он! Чудовище! Господи, помоги нам! Помоги!..

Ни Катрин, ни Ландри, ни кто-либо другой из окружающих, болея сердцем за Лоизу, не могли утешить несчастную мать.

– Трудно ли, нет ли, но Лоизу нужно вызволить. Кто там знает, что ей довелось испытать, – сказал Барнабе, и, услышав его слова, несчастная мать впервые подняла голову. Катрин, увидев ее красные опухшие глаза и мокрое от слез лицо, пылая ненавистью к отвратительному Кабошу, бросилась ее целовать.

– Как ты думаешь за это взяться? – спросила Барнабе Сара.

– Не в одиночку, само собой. Тетушке Кабош достаточно позвать на помощь, и набежит целая толпа народу, одни – чтобы угодить сыночку, другие – чтобы его не прогневать. У нас одна надежда – Машфер. Только он сможет нам помочь.

Сара оставила Жакетту и подошла к Барнабе, который, собираясь уходить, уже занес ногу на ступеньку, но приостановился, раздумывая и нервно покусывая пальцы. Она тихонько, чтобы не услышали остальные, прошептала ему:

– А ты не боишься, что Машфер потребует плату… натурой? Особенно если девушка хорошенькая.

Чуткое ухо Катрин услышало сказанное Сарой.

– Риск всегда есть, но я надеюсь, и с ним управимся. Всему свое время. Сейчас нам страшен Кабош, а не Машфер. У короля нищих на службе почти столько же народу, сколько у мясника. Сейчас Машфер должен быть около дворца короля Сицилии, там его обычное место. Ты его знаешь, Ландри?

Мальчик нахмурился и брезгливо скривился.

– Золотушный, весь в язвах? Прозвище Золотая Рыбка?

– Вот-вот, найди его и скажи, что с ним хочет потолковать Барнабе-Ракушечник. Если он замешкается, прибавь, что дело касается игры в кости. Запомнишь?

– Еще бы!

Ландри натянул шапчонку на уши и, прощаясь, чмокнул Катрин, которая повисла у него на руке.

– Я с тобой! Я больше не могу тут сидеть!

– Не стоит, голубка! – вмешался Барнабе. – Больно ты у нас приметная. Стоит тебе потерять чепец… Ни у кого в Париже нет таких золотых волос. Вмиг все дело провалится. Да и Машферу ни к чему тебя видеть при свете солнышка.

Ландри взбежал по ступенькам и исчез за дверью. Катрин грустно вздохнула, увидев яркий луч солнца, на миг заглянувший к ним в подземелье. Хорошо там, должно быть, лето как-никак, конец июня! Барнабе поклялся, что, как только они найдут Лоизу, он их сразу же отправит в Дижон. Но когда это будет? И удастся ли им вернуть Лоизу?

Слепая ярость охватывала Катрин, как только она вспоминала, что Лоиза в руках Кабоша. Она не задумывалась, что может случиться с Лоизой, она ненавидела Кабоша, он был причиной всех их несчастий.

Долго ждать им не пришлось. Не прошло и часу, как Катрин увидела, что Ландри возвращается. Вместе с ним вошло такое страшилище, что Катрин поглубже забилась в уголок за камином, куда Барнабе посадил ее, спрятав за спину матери. Катрин не раз видела Машфера по ночам, когда он бражничал со своей братией, но тогда он был жуткой и страшной пародией на короля. Теперь он был в своем дневном обличии – обличии нищего: ростом он был куда ниже Барнабе, опирался на два костыля, из-под его грязного плаща выпирал огромный горб, руки были покрыты гниющими язвами, левая нога обмотана окровавленной тряпкой. Острые волчьи зубы вычернены, так что рот казался беззубой дырой. Один глаз нищего остро и жестко блестит. Отсутствие другого – единственное настоящее увечье Машфера – прикрывала грязная тряпка. Машфер с порога бросил костыли и сбежал по лестнице, как молоденький. Катрин едва не вскрикнула от изумления.

– Что надо? Паренек передал, что у тебя ко мне срочное дело, – сказал нищий.

– Правильно передал. Мы не всегда с тобой ладим, Машфер, но ты здесь главный и никогда не предавал друзей. Может, ты и посмеешься над моим предложением… Но мне кажется, что это доброе дело.

– Пока мне кажется, что ты смеешься надо мной.

– Нисколько. Выслушай меня.

В нескольких словах Барнабе объяснил Машферу, в чем дело и какой помощи он хотел бы от него. Машфер слушал молча и задумчиво стирал с рук язвы. Когда Барнабе кончил, он задал один-единственный вопрос:

– Девушка красивая?

Барнабе крепко сжал руку Жакетты, потому что ему показалось, что она собирается что-то сказать. Голос у него остался спокойным и равнодушным, когда он ответил:

– Так себе. Блондиночка, худосочная, бледная. Не в твоем вкусе… и потом, она не любит мужчин. Только Господа Бога. Готовилась в монахини, Кабош взял ее силой.

– Среди таких попадаются очень утешные, – мечтательно протянул Машфер. – А Кабош нынче силен, им и подавиться недолго.

– У тебя зубы волчьи. И что тебе Кабош: сегодня он в силе, завтра – пустое место.

– Тоже верно. А мне-то что обломится, кроме колотушек?

– Ничего, – сухо сказал Барнабе. – Только добрая слава. Я никогда ни о чем не просил тебя, Машфер, теперь я возвращаюсь к своему королю, королю кокильяров-ракушечников. Что ж, ты хочешь, чтобы я сказал Жако Морскому, что Машфер Кривой работает только ради выгоды и пальцем не шевельнет ради друзей?

Долгий разговор поверг Катрин в отчаяние. Она сгорала от нетерпения, она хотела, чтобы все уже принялись за дело. Для чего тратить столько слов, когда нужно бежать к тетке Кабош и забирать у нее Лоизу? Машфер, однако, поразмыслил и принял решение. Это было видно по тому, как он, сидя на последней ступеньке, чесал сперва в затылке, потом дернул себя за ухо, прочистил горло, сплюнул и поднялся на ноги.

– Будь по-твоему. Я тебе друг. Нужно потолковать как следует и посмотреть, что можно сделать.

– Я знал, что на тебя можно положиться. Пойдем к Изабо-Сластене, выпьем по стаканчику пивка. Там и потолкуем в ожидании ночи. Сегодня же ночь на Ивана Купалу. Вокруг костров больше наберем, чем за весь день.

Мужчины отправились в кабачок, который держала во Дворе Чудес одна из развеселых девок, как никто умевшая собрать у себя публику. Жакетта испуганными глазами смотрела им вслед. Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– Кто бы мог подумать, что спасение моей дочки зависит от такого вот человека!

– Главное, – уверенно отозвалась Катрин, – спасти ее.

Ее поддержала Сара. С улыбкой она привлекла к себе девочку и ласково погладила по голове. Со времени болезни Катрин она привыкла ухаживать за ее золотистыми волосами, ей доставляло физическое удовольствие взвешивать на руке тяжелые косы, расчесывать их, поглаживать мягкими ласкающими движениями.

– Девчушка права, – подтвердила она. – Она всегда будет права, особенно в споре с мужчинами, потому что станет красавицей и всех будет сводить с ума.

Катрин очень серьезно взглянула на Сару, она очень удивилась, услышав, что будет красавицей, потому что еще никто никогда не говорил ей ничего подобного. Хвалили ее волосы, иногда глаза, но не больше. Даже мальчишки никогда ей ничего подобного не говорили. Ни Ландри… Ни Мишель… Мысль о несчастном казненном юноше омрачила неясную радость, которую затеплили в ней слова Сары. Зачем ей быть красивой, если Мишель все равно не увидит ее? Он единственный, для кого она и впрямь хотела бы быть красивой. А так… Но и плакать тоже не следует, хотя, как только она вспоминала Мишеля, на глаза наворачивались слезы.

Как ей становилось больно при воспоминании о нем! Рана эта оставила незаживающий след…

– Красавица, уродина – все едино, – сказала она наконец. – Мне не хочется быть красавицей. Мужчины бегают за ними. И причиняют зло… Только зло!

Сара удивилась словам Катрин, но Катрин замолчала. Она почувствовала, что краснеет, вспоминая ночные сцены, за которыми подглядывала в окошко, вспоминая низкие страсти, жертвами которых становились девушки из-за своей красоты. Сара не сводила с нее глаз, будто ее древнее племя наделило ее умением читать мысли и она знала все, что творилось в душе ее маленькой приятельницы. Сара ни о чем ее не спросила, только улыбнулась и сказала:

– Хочешь или нет, но ты будешь, Катрин, необыкновенной красавицей. Запомни все, что я скажу тебе сейчас: ты будешь даже слишком красивой, и красота принесет тебе много беспокойства. Ты будешь любить одного-единственного мужчину, но любить ты его будешь со страстью. Из-за него ты не будешь ни пить, ни есть, покинешь ради него свой дом, будешь искать его по всем дорогам, не зная даже, примет он тебя или нет. Ты будешь любить его больше самой себя, больше всего на свете, больше самой жизни…

– Никогда не буду любить ни одного мужчину, тем более так, как ты говоришь! – закричала девочка, в ярости топая ногами. – Единственный, которого я могла бы любить, умер!

Она замолкла, испугавшись вырвавшихся у нее слов, и с опаской взглянула на мать. Но Жакетта не слышала.

Жакетта сидела у очага, смотрела на золу и перебирала свои самшитовые четки. Сара взяла девочку за руки и притянула ее к себе поближе, зажав ее ноги между коленями. Голос Сары понизился до ласкового, мурлыкающего шепота, настойчивого, баюкающего:

– Так оно и будет, будет! И вот еще какая странная вещь написана на твоих маленьких ладошках: у тебя будет великая, в самом деле великая любовь, она заставит тебя страдать и одарит тебя такими радостями, что тебе от них станет больно. А тебя будет любить много-много мужчин, один в особенности. – Сара подняла ладонь Катрин к самым глазам и рассматривала ее, наморщив лоб. – Я вижу принца, настоящего рыцаря… Он будет очень любить тебя и много для тебя сделает. Но это не тот, кого будешь любить ты. Ты будешь любить другого. Я вижу его. Молодой, красивый, знатный… и жестокий! Очень жестокий! Тебя часто будут ранить шипы, которыми он защитил свое сердце, но слезы и кровь – лучшие дрожжи для счастья. Ты будешь искать этого человека, как собака ищет хозяина, будешь бежать по его следам, как гончая бежит по горячему следу оленя. У тебя будет слава, богатство, любовь, у тебя будет все, но заплатишь ты за них очень дорого! А потом… ты встретишься с ангелом.

– С ангелом? – изумленно переспросила Катрин.

Сара отпустила руки девочки. Она словно бы очень устала, лицо ее постарело, но глаза светились, будто видели необыкновенное сияние за грязными облупленными стенами.

– Да, с ангелом, – повторила она восторженно. – С ангелом – воином с огненным мечом.

Сочтя, что Сара воспарила уж слишком высоко, Катрин легонько потянула ее, чтобы вернуть на землю.

– А ты, Сара, ты вернешься когда-нибудь на свой остров среди синих морских просторов?

– Для себя я не могу читать книгу будущего, голубка! Бог не позволяет! Но одна старуха гадала мне и сказала, что я никогда не вернусь на родину, но со своими все-таки встречусь. Она сказала, что мое племя придет сюда[1].

Вернулся Барнабе, вернулся один и казался очень довольным.

– Вот все и решилось, – сказал он. – Мы разработали план и, как только представится подходящий случай, спасем Лоизу.

– Как это – представится случай? Значит, снова ждать? Почему не сегодня ночью? – исступленно закричала Жакетта. – Разве мы мало ждали? Я разве мало ждала?

– Успокойся, женщина! – грубовато оборвал ее Ракушечник. – Желательно не только спасти Лоизу, но и самим остаться в живых. Этой ночью всюду зажигают костры, самый большой костер будет перед дворцом, второй – на Гревской площади. Невозможно совершать налет в Ситэ в такое время, в двух шагах от костра, когда все улицы запружены народом. Кабош к тому же капитан моста Шарантон. У него оружие, у него люди. Сейчас он могущественнее, чем когда-либо. А нам нужно кое-что приготовить. С Лоизой мы уже нигде не будем в безопасности. Кабош отыщет нас повсюду, даже во Дворе Чудес, у него и там свои осведомители. Так что в тот же день нам нужно будет бежать.

– Нам? – восхищенно спросила Катрин. – И ты побежишь вместе с нами?

– Да, малышка. Мое пребывание здесь кончилось. Я ведь кокильяр-ракушечник, мне нужно возвращаться к своему королю. Король кокильяров призывает меня в Дижон, так что поедем мы вместе.

Он рассказал, что они придумали с Машфером. Как только состоится процессия где-нибудь на окраине и отвлечет парижан, они отправятся к тетушке Кабош и постараются выманить ее на улицу или по крайней мере вынудить отпереть дверь. Тогда с несколькими добрыми товарищами ничего не будет стоить подхватить и увести Лоизу. Но бежать надо сразу на берег Сены, к складам, брать лодку и плыть до Бургундии.

– Ты мне понадобишься, Сара, но затем ты поступишь как захочешь…

Цыганка беззаботно повела плечами.

– Я бы поехала вместе с дамами, если бы они взяли меня с собой. Невелика жертва уехать отсюда. Волка-с-Бельмом с меня хватит! Он надумал спать со мной, и каждую ночь мы с ним воюем. Чем дальше, тем он злее и грозит, что отправит меня танцевать перед Машфером. А ты знаешь, что это такое!

Барнабе кивнул головой, Катрин едва удержалась, чтобы не кивнуть тоже. Кивнуть она не кивнула, но вспыхнула от негодования: она привязалась к своей странной сиделке и чувствовала, что, несмотря на черноту, Сара достаточно красива, чтобы попасть в гарем Машфера. Ласково взяв Сару за руку, Катрин посмотрела на нее, и глаза у нее были в этот миг золотые, как солнечный летний день.

– Мы же не расстанемся, скажи, Сара? Ты поедешь с нами к дядюшке Матье. Правда, мамочка?

Жакетта грустно улыбнулась. Еще недавно полная жизни, крепкая, веселая бургиньонка, она с каждым днем становилась все тоньше, все прозрачнее. Щеки у нее ввалились, побледнели, глубокие морщины прорезали ее лицо, такое гладкое, такое свежее до пережитых ею черных дней. Все платья висели на ней как на вешалке.

– Сара может быть уверена: где бы мы ни были, ей всегда найдется место рядом с нами. Разве не ей я обязана твоим спасением?

И две женщины, рожденные на разных концах земли, бросились друг другу в объятия, горько плача над несчастными судьбами друг друга. Несчастья сроднили их. Горожанка стала такой же неприкаянной, как дочь вольных ветров, что странствует по дорогам и чьи предки брели вместе с ордами Чингисхана. Женская дружба, такая могущественная, когда к ней не примешивается ревность, связала двух женщин, и Жакетта по собственной воле стала звать Сару сестрой.

Барнабе, подкинувший несколько раз Катрин, словно малого ребенка, вдруг как-то странно засопел и вытер нос рукавом.

– Довольно телячьих нежностей! – объявил он. – Есть хочется. И раз мы все тут породнились, то и пообедаем по-семейному. Я прихватил несколько трубочек с кремом от Изабо-Сластены, специально для тебя, малышка, – сказал он и достал из кармана румяные пирожные.

Катрин, сластена почти такая же, как Изабо, давным-давно не видела ничего сладенького. С неизъяснимым наслаждением принялась она за пирожные, потом вдруг подбежала к Барнабе и поцеловала его сладкими от крема губами в плохо выбритую щеку.

– Спасибо тебе, Барнабе!

Барнабе чуть не упал от изумления. Быстрым шагом направился он в темный угол, где хранил свои фальшивые реликвии, и стал перебирать их. Странный приступ кашля завладел им.


– Завтра они поведут на виселицу бывшего прево Пьера Дезэссара. Весь город отправится в Монфокон. Самое время…

Патлатая голова Машфера, очистившегося от всех своих устрашающих язв, просунулась в дверь Барнабе. Ракушечник раскладывал по маленьким медным коробочкам кусочки костей и маленькие бумажки с готическими буквами. Катрин, необыкновенно заинтересованная его работой, вертелась возле него, и прятать ее было поздно: Машфер увидел ее.

– Кто такая? – спросил он, указывая на Катрин длинным грязным пальцем.

– Сестра Лоизы, пленницы Кабоша, – ответил Барнабе. – Но ее и пальцем не тронь, Машфер, она мне приемная дочка!

Вцепившись в плечо Барнабе, король нищих рассматривал Катрин с удивлением и недовольством. Сара только что причесала Катрин, и при свете очага ее волосы казались чистым золотом, глаза тоже, она гордо вздымала головку, как молоденький петушок, стараясь не показать Машферу своего страха. Машфер осторожно протянул руку и тронул ее за косу.

– Старый врун! Я так и знал, что ты меня обманул. Если старшая сдержала все обещания младшей, она должна быть красоткой!

Костлявая рука Барнабе опустила вниз руку Кривого.

– Они не похожи, – сухо сказал он. – А эта совсем девчонка. Кончим на этом, Машфер. Ты ведь пришел с новостью. Выпьешь стаканчик?

– Не откажусь, – отвечал Кривой, грузно опускаясь на табурет. – Но тебе, Ракушечник, повезло, что ты служишь Жако Морскому, а то бы я охотно тебя прирезал из-за этих двух курочек. Я, знаешь ли, люблю молоденьких, они нежнее…

Рука его поигрывала кинжалом, привешенным к поясу, налитые кровью глаза в тусклом свете очага делали его схожим с чертом. Катрин отступила на два шага и перекрестилась.

Барнабе пожал плечами, не прекращая своей работы.

– Не пугай детей, Машфер. Успокойся, у нас еще немало дел, и ты совсем не такой отпетый, как хочешь показать. Принеси ему вина, детка.

Поглядывая на страшилище, Катрин отправилась нацедить вина из бочки, спрятанной в одном из углов. Это было чудесное боннское вино, один из тех бочонков, что Иоанн Бесстрашный пожертвовал своим дружкам-мясникам, чтобы пили за его здоровье.

Эта бочка предназначалась большой скотобойне святого Ионы, но Барнабе помог ей найти другую дорожку, и она прикатилась прямехонько к нему, чтобы он мог попользоваться добрым винцом при торжественных случаях. Машфер глоток за глотком осушил два полных кубка подряд, вытер мокрый рот и довольно прищелкнул языком.

– Знаменитое винцо! Такого я, пожалуй, и не пробовал!

– Оно будет твоим, если все мы завтра покинем Париж. Ты пошлешь за ним кого-нибудь, и тебе его доставят. Кстати, я дарю тебе и свой дом. А теперь рассказывай поскорее, какие у тебя новости.

Машфер, ублаготворенный вином и надеждой получить завтра целую бочку, охотно поделился новостью. Успокоенная Катрин уселась на пол возле собеседников.

В тот самый день, когда толпа взяла приступом Гюйеннский особняк и схватила сторонников дофина, осадила она и Бастилию, где укрылся бывший прево Парижа Пьер Дезэссар с отрядом в пятьсот человек, прибывшим из Шербура. Опасаясь за сохранность недавно построенной и хорошо укрепленной крепости, герцог Бургундский приказал Дезэссару открыть двери и выйти. Под стражей он был отправлен в Гран-Шатле, где и дожидался суда. Он был последним в длинной цепочке приговоренных. Кабош установил в Париже террор – аресты, незваные гости, хозяйничающие в домах, грабеж и насилие стали самым обычным делом. Страх перед арманьяками, которые были уже на подступах к Парижу, еще больше распалил жажду расправы. 10 июня один из захваченных 28 апреля пленников был задушен в тюрьме, потом его тело публично обезглавили на Рыночной площади и повесили в Монфоконе. В тот же день юный Симон де Мениль, конюший принца Людовика, был обезглавлен вместе с Жаком де ла Ривьером на той же площади и тоже повешен за руки в Монфоконе. 15 июня настала очередь Томелина де Бри, который собирался защищать Шарантонский мост. Теперь же пришел черед погибнуть бывшему парижскому прево. Завтра, 1 июля, его отведут на Рыночную площадь и там обезглавят.

– Весь Париж будет там, – заключил Машфер, – кроме тетушки Кабош, раз сынок посадил ее караулить свою крошку. Лавочка ее закрыта по-прежнему, зато пьет она теперь куда больше. Дело надо сделать днем, часа в три. У меня будет все готово. Готовь и ты свой народ и будь настороже. На отмель побежим через Круа-ди-Трауар и Поросячий рынок. Улица Сен-Дени слишком людная. Ты уже нашел лодку?

– Через четверть часа узнаю, нашел или не нашел.

Барнабе встал и аккуратно убрал со стола свою работу: коробочки в один мешочек, кости – в другой.

– Какого из святых раскладываешь ты по коробочкам? – спросил Машфер насмешливо.

– Святого Иакова, разумеется, да простит он мне мои прегрешения! Ты же знаешь, я только что пришел из Компостелы.

Машфер хлопнул себя по ляжкам и расхохотался.

– Ты уже столько лет торгуешь его косточками, что, думается, он был ростом со слона Шарлеманя. Может, ты еще кем-нибудь будешь торговать?

Шутки собрата не развеселили Барнабе. Он посмотрел на него с искренним недоумением преуспевающего купца, в чьем товаре посмели усомниться.

– Святой Иаков продается прекрасно, – сказал он. – Я не вижу никакой необходимости искать другого.

Он завернулся в плащ, предупредил Сару, собиравшую вместе с Жакеттой вещи в дорогу, что уходит, и похлопал Катрин по щеке:

– Иди помоги им, детка. Я ненадолго.

Девочке хотелось идти вместе с ним искать лодку, но Барнабе и слышать об этом не хотел.

На следующий день даже в трущобных улочках Двора Чудес, зловещих и мрачных, чувствовалось беспокойное возбуждение, охватившее город. Народ с раннего утра толпился на улицах и теперь потихоньку стекался к Гран-Шатле, поджидая, когда выведут осужденного. Злобные выкрики, подхваченные сотнями голосов, перекрывали колокольный звон, который с рассвета плыл над городом. В доме Барнабе тоже трудились с самой зари. Прежде чем уйти из дома, кокильяр собрал все, что было у него ценного, в несколько узлов, туда же сложил и пожитки женщин. Ландри должен был снести узлы на отмель Фор-Левек, где у могущественной гильдии продавцов воды были склады. Барнабе договорился, что их возьмут на баржу, везущую в Монтеро глиняные горшки. Мирный груз был для них лучшей защитой от солдат-арманьяков, которые наблюдали за рекой в Корбеи. Горшки были им вместо пропуска. Ландри должен был отвести на берег Жакетту и вместе с ней ждать остальных. Жакетте очень не хотелось, но все-таки она отпустила Катрин с Барнабе, во-первых, потому, что ее единственную могла узнать Лоиза и довериться своим спасителям, во-вторых, потому, что Катрин решительно заявила, что отправится немедленно и что, если ее не возьмут, она сбежит. Жакетта и рада бы была сама присоединиться к спасателям, но боялась, что ее нервы не выдержат и от нее будет больше вреда, чем пользы.

– Детка будет в целости и сохранности, – пообещал Барнабе. – Если все будет в порядке, мы придем на склад часам к четырем, а баржа отплывет, как только ударят к вечерне.

Тяжело было в этот день у Ландри на сердце. Отъезд Катрин предвещал долгую разлуку, а Ландри был привязан к своей маленькой златоволосой приятельнице больше, чем признался бы даже самому себе. А уж сказать об этом Катрин? Да он скорее отрезал бы себе язык! Но расставаться было и впрямь тяжело, и, когда Ландри смотрел на Катрин, у него почему-то странно пощипывало глаза.

Она была такая чудная в этот день. Барнабе одел ее мальчиком. На ней были серые в обтяжку штаны, длинноносые кожаные башмаки и курточка из зеленой бумазеи. Несмотря на жару, на голове у нее был плотно облегающий капюшон и на плечах что-то вроде кружевного воротника – все это для того, чтобы спрятать ее золотые волосы. Костюм ей был к лицу и делал похожей на сказочного гнома. Но не только Катрин стала не похожа на саму себя, неузнаваем был и Барнабе.

Плащ с ракушками отправился в узел, а Ракушечник обрядился в городское платье коричневого сукна с широким поясом и большим кошельком на боку. Цепочка с образком святого Иакова висела у него на груди, а на голове красовалась залихватски заломленная шапочка – никому бы не пришло в голову, что за ней прячутся все сбережения Барнабе, тогда как в пухлом кошельке на боку только мелочь на дорожные расходы. В общем, Барнабе стал почтенным, удалившимся от дел купцом, обеспеченным, но не богатым. Катрин теперь доводилась ему внуком. Зато Сара ничего не переменила в своем фантастическом наряде, и, как будет видно, не случайно. Все вместе они вышли из дому, но, покинув Двор Чудес, разошлись в разные стороны: Катрин, Барнабе и Сара пошли к королевскому Монетному двору, а Жакетта и Ландри мимо отеля д'Алансон и Лувра к Сене. Машфер со своими подручными уже разбрелись по Ситэ в окрестностях рынка Нотр-Дам.

Колокол Сен-Жермен-л'Оксеруа вызванивал третий час, когда Катрин с Барнабе, а позади них Сара проходили мимо церкви. Они спустились к реке среди дневного зноя, почти никого не встретив. Без сомнения, горожане стекались туда, где должен был пройти осужденный. Там же должны были бродить и фокусники, и жонглеры, и вожаки ученых медведей и обезьянок, ибо нет прекрасней праздника для толпы, чем великолепие казни, и ей должно сопутствовать все, что всегда сопутствует празднику. Смерть сама по себе так незначительна.

Барнабе, Катрин и Сара шли тем временем вдоль реки, только несколько выше тех мест, которые сейчас стали так притягательны для толпы. Нелегко достался мальчику-Катрин переход по мосту Менял. Там по-прежнему стоял родительский дом, но разоренный, выпотрошенный, с зияющими окнами, без привычной нарядной вывески. Мертвая оболочка, которую покинула душа. У Катрин комок подкатил к горлу, она крепко зажмурила глаза и пожелала оказаться далеко-далеко. Барнабе ускорил шаг и покрепче сжал руку девочки.

– Мужайся, – шепнул он. – Мужество понадобится тебе не раз, да еще какое мужество! Скоро у тебя будет другой дом!

– Но никогда не будет папы, – прошептала девочка, едва удерживая слезы.

– Мне было семь лет, когда стража взяла моего отца. И когда я вспоминаю, как он умирал, то думаю, что дорого бы дал за то, чтобы его просто-напросто повесили.

– А что с ним сделали?

– То, что делают со всеми фальшивомонетчиками: сварили заживо в Дижоне.

Катрин испуганно вскрикнула, но слезы у нее мигом высохли, и она без единой жалобы шагала рядом с Барнабе. Да, ей нужно было быть мужественной, и она мужественно справлялась с щемящими сердце воспоминаниями, спеша на помощь Лоизе. Подойдя к рынку Нотр-Дам, Катрин заметила, что помощники Машфера уже на месте: приняв обличье солдат, горожан и даже монахов, они бродили неподалеку, вовремя придя на свидание. Машфер не изменил себе: он остался нищим калекой. Барнабе указал на дом торговки, по-прежнему наглухо запертый, и шепнул:

– Ну, Сара, вперед!

Цыганка, покачивая бедрами и напевая, не спеша двинулась к дому. В руках у нее был тамбурин, и она ударяла по нему в такт своей песенке.

Она даже не пела, а рассеянно мурлыкала, изредка ударяя кулачком по тамбурину. Но с каждым шагом песня становилась громче, отчетливее, хотя слова ее, странные и древние, оставались по-прежнему непонятными. Странной была и мелодия с паузами и похожими на вскрики высокими нотами. Сара вела ее своим хрипловатым голосом, и она казалась могущественным заклинанием. Катрин слушала, подпадая под власть ее таинственных чар. Одна голова высунулась из окна, вторая, остановился один прохожий, второй… но их не должно было быть больше дюжины. Машфер, жалобно клянча милостыню, протянул руку к Барнабе:

– Если старуха не откроет, придется открывать самим, а?

Барнабе порылся в кошельке, сунул монетку в грязную ладонь и ответил:

– Придется, хотя не хотелось бы. Не люблю лишнего шума, даже если вокруг пусто.

Никто не выглянул из окна лавки. Можно было подумать, что в ней никого нет, если бы не раздававшиеся из нее голоса.

Вдруг Катрин вцепилась в руку Барнабе.

– Господи! Марион! – сказала она и указала кивком на неопрятную толстуху в конце улицы.

Барнабе удивленно поднял глаза.

– Марион? Ваша бывшая служанка? Та самая…

– Да, та самая, из-за которой разграбили наш дом, убили папу, убили Мишеля! Я не хочу ее видеть!

Катрин приготовилась уже бежать, только бы не встречаться с отвратительной, ненавистной Марион! Но Барнабе спокойно и твердо удержал ее на месте.

– Это еще что такое? Хороший солдат не бежит от противника, дурашка! Я могу понять, что ты не хочешь видеть эту тумбу… никакой в ней нет приятности. Но бежать от нее не годится.

– А если она меня узнает?

– В таком-то наряде? Я бы очень удивился. Но, мне кажется, сейчас она не узнает и саму себя.

В самом деле, старуху шатало от одного дома к другому, прямо идти она не могла. За два последних месяца Марион очень изменилась. Она растолстела вдвое против прежнего и опустилась ниже некуда. Платье на ней поехало по швам и обтрепалось, замахрилось. Сальные лохмы выбивались из-под ее мятого чепца. Она бормотала что-то бессвязное, водя вокруг помутненными глазами, и брела наугад, не понимая, куда идет. Она не остановилась послушать Сару, похоже было, что она и не заметила ее.

А пение и танец Сары становились все зажигательнее, ей понадобилась уже вся узкая улочка, где дома так тревожно тянулись друг к другу крышами. Дверь тетушки Кабош приоткрылась, из нее высунулось красное лицо торговки.

– Сара, – шепнул Барнабе, – ну же, Сара!

Но Сара уже не пела, не танцевала, она мигом подскочила к тетушке Кабош; поставила ногу, чтобы не закрылась дверь, и затараторила:

– Гадаю по руке, по ключевой воде и золе! Всего два грошика! Дайте вашу ручку, дама-красавица!

Тетушка Кабош тут же собралась захлопнуть дверь, но не смогла и принялась ругаться как извозчик. Но чем громче она бранилась, тем умильнее уговаривала ее Сара, суля ей в будущем золотые горы и розы без шипов, на что старуха отвечала весьма нелестными отзывами о родителях Сары и самой Саре. Состязание двух благородных дам в красноречии дало время собраться помощникам Машфера.

– Вперед! – скомандовал король нищих. – Наступаем!

Барнабе с Катрин укрылись за крыльцом булочника, который, судя по закрытым ставням, был в отсутствии. Отряд в двенадцать человек устремился в двери. Тетушка Кабош была отброшена в глубину лавки, Сара откатилась на середину улицы. Барнабе подхватил ее, она хохотала от души.

– Не ушиблась? – заботливо спросил Ракушечник.

– Нет, но Машфер, собираясь одарить старуху Кабош, промахнулся, и фонарь получила я. Несется как оглашенный, скотина. Я думала, он мне голову снесет.

В самом деле, левый глаз Сары с пугающей быстротой опухал, что, однако, не омрачило ее прекрасного настроения. Нищие тем временем проникли в дом торговки и, судя по оглушительным воплям хозяйки, решили прихватить с собой не только Лоизу.

Спустя несколько минут на пороге появился Машфер, на руках он держал молодую женщину в длинной белой рубашке с распущенными волосами.

– Она? – спросил он.

– Лоиза! Лоиза! – радостно закричала Катрин, хватая повисшую плетью руку. – Что с ней? Она умерла?

Смех Катрин мгновенно сменился слезами. Барнабе поглядел на нее с улыбкой.

– Нет, детка, она просто лишилась чувств. Но нам надо бежать как можно быстрее. Мы воскресим ее на берегу.

Лоиза и впрямь казалась мертвой: вокруг глаз черные круги, дыхания почти что не слышно. Сара нахмурилась.

– Бегите быстрее, уж больно она бледна. Мне это не нравится.

Машфер не заставил себя просить и помчался со всех ног, оставив дом толстой торговки на разграбление своим подручным. Трое остальных кинулись за ним следом. Словно одним прыжком, перенеслись они через Сену. Машфер, несмотря на свою ношу, пусть не слишком тяжелую, но все же весомую, казалось, летел, и остальные с большим трудом поспевали за ним. Вот наконец они на песчаной отмели, нагретой солнцем. Большие ворота склада закрылись за ними, и они оказались в душных потемках. Жакетта с нетерпением их ждала. Рыдая, она бросилась к Лоизе, но Сара жестко сказала:

– Она нуждается в помощи, а не в слезах. Пусти меня!

Счастливая, обессилевшая Катрин растянулась на полу – ей надо было отдышаться.

Час спустя она сидела вместе с Барнабе на носу баржи и смотрела на проплывающий мимо Париж. На щеках у нее еще не высохли слезы: она расплакалась, расставаясь с Ландри. Она не думала, что расставание причинит ей такую боль. Только сейчас она поняла, как привязана к своему другу. Слезы показались и на глазах Ландри, одна из них упала на щеку Катрин. Поцеловав его в первый и последний раз в жизни, она почувствовала комок в горле и не смогла сказать ни слова.

– Вот увидишь, я к тебе приеду. Я хочу быть солдатом и служить герцогу Бургундскому. Мы увидимся, я тебе клянусь.

Он улыбался, стараясь держаться мужественно, но все мужество оставило его. Рот, который он растягивал в улыбку, болезненно кривился. Барнабе укоротил их прощание: схватив Катрин в охапку, он посадил ее на баржу. А она, захлебываясь слезами, кричала: «Прощай! Прощай!» Лодочники опустили в воду длинные шесты, нащупывая в тине твердое дно. Баржа неторопливо отчалила от берега. Борьба с течением нелегко давалась лодочникам, и они старались плыть как можно ближе к берегу в мутной от ила и песка воде.

Горевала Катрин и из-за Лоизы. Придя в сознание, Лоиза с нескрываемым изумлением вглядывалась в знакомые и незнакомые лица, склонившиеся над ней. Она увидела свою матушку в слезах, смеющуюся сестру, но вместо того, чтобы обрадоваться встрече и кинуться на шею матери, она высвободилась из объятий Жакетты и забилась в самый темный угол склада, где были сложены бочки, горшки, бурдюки и прочее хозяйство водонош.

– Не прикасайтесь ко мне! – закричала она так отчаянно, что крик этот до сих пор звучал в ушах Катрин.

Жакетта раскрыла ей объятия:

– Моя девочка… моя Лоиза! Это же я, твоя мама! Разве ты не узнаешь своей мамы? Разве ты ее больше не любишь?

Скорчившись в темном углу, Лоиза была похожа на дикого зверька в клетке. Как исхудало ее тонкое бледное лицо! Какими огромными стали расширившиеся от ужаса светлые глаза! Она стиснула на груди руки так, что побелели костяшки пальцев, и с рыданием в голосе проговорила:

– Не троньте меня! Я осквернена, опорочена! Я – грязь и скверна! Я внушаю только ужас честным женщинам. Я больше не ваша дочь, я потаскуха, гулящая девка, полюбовница Кабоша-живодера. Отойдите, оставьте меня…

Жакетта хотела подойти к ней, Лоиза отодвинулась, забиваясь все глубже в угол, в самую грязь и пыль, словно тянулось к ней раскаленное железо, а не материнская рука. Тут мягко, по-кошачьи, к Лоизе подскочила Сара и ласково, но крепко взяла ее за руки.

– Я могу прикасаться к тебе, девочка. Я давно знакома с той грязью, о которой ты говоришь. Но не терзай свое сердце, не терзай сердце своей бедной матушки, тело есть тело, а душа осталась твоей бедной чистой душой, потому что все делалось против твоей воли.

– Нет, – прорыдала Лоиза, – не все, иногда его ласки дарили мне наслаждение, я кричала от наслаждения в его объятиях, иногда я хотела его ласк. Я, которая жила только Богом, которая хотела только Бога…

– Как, не зная любви, знать, что хочешь только Бога, детка? – спросил Барнабе, пожимая плечами. – Мы вытащили тебя и собираемся увезти с собой. Баржа вот-вот отчалит. Или ты хочешь вернуться к Кабошу?

Лоиза в ужасе замахала руками, открещиваясь от ненавистного, грешного прошлого.

– Я хочу умереть! Только умереть!

– Наложение на себя рук – грех, в глазах Господа более тяжкий, чем жизнь в наложницах, чем даже радости ложа…

– Я хочу избавиться от тела, оно – грязь и позор.

– Ты избавишь нас только от баржи, которая того и гляди отчалит.

Барнабе очень спокойно поднял кулак и ткнул им Лоизу в подбородок, не слишком сильно, только чтобы она лишилась чувств. На вопль негодования Жакетты он преспокойно ответил:

– Мы и так потеряли слишком много времени. Быстренько одевайте ее, и бежим на баржу. В пути у нас будет достаточно времени, чтобы ее образумить. Но следить за ней нужно будет как следует, а то как бы не прыгнула за борт…

Все приказания Барнабе были тщательно выполнены. Лоизу одели и уложили в шалаше лодочников на носу баржи. Сара и Жакетта занялись ею. Путешествие началось.

Усевшись на канаты, удобно вытянув длинные ноги, Барнабе наблюдал за Катрин. Обняв руками коленки, девочка глядела прямо перед собой, и слезинки скатывались у нее по щекам одна за другой. Крики Лоизы напомнили ей то, что она видела во Дворе Чудес, ей стало страшно и больно за Лоизу. Но Барнабе назвал словом «любовь» то, о чем Лоиза говорила с ужасом и отвращением. То, что Катрин видела, не могло быть любовью. Любовь – это то, что она почувствовала, когда увидела Мишеля. Любовь – это когда у тебя сладко сжимается сердце, когда тебе хочется быть ласковой и нежной, когда хочется только хвалить или восхищаться. А Лоиза кричала, как будто ее пытали. И вообще похоже, что она сошла с ума.

Барнабе ласково обнял ее за плечи.

– Лоиза поправится, детка. Господь давным-давно сотворил мир, и не ей первой выпадает такое испытание. Но поправляться она будет долго, ум у нее негибкий, вера и душа узкие. С ней нужно быть очень терпеливыми, но придет день, и ей снова захочется жить. Что касается Ландри, то я очень удивлюсь, если вы больше не увидитесь. Он знает, чего хочет, и по характеру из тех, кто спрямляет дорогу, торопясь к цели, а не задерживается из-за рытвин и ухабов. Раз он захотел стать солдатом герцога Бургундского, он им станет, поверь мне!

Катрин посмотрела на него сияющими благодарными глазами. Дружеская привязанность ответила на вопросы, которые ей и не задавали. Девочка вдруг почувствовала, что она под надежной защитой.

Барнабе вытянул вперед руку:

– Погляди, до чего хорош Париж. Самый большой, самый красивый город в мире. Но Дижон тоже неплох, вот увидишь.

Баржа проплыла под Мельничным мостом, потом под пролетом его ближайшего соседа, моста Менял, как раз недалеко от дома Легуа. Катрин в последний раз бросила взгляд на узкое окошко, откуда так и не убежал Мишель, и тут же отвернулась. Чуть дальше множество столбов топорщилось в воде, это строили новый мост – мост Нотр-Дам. Три недели назад, в минуту просветления, король собственноручно ударил колотушкой по первой из свай, а следом за ним по ней ударили все по очереди принцы. Увядшая гирлянда цветов все еще болталась на этой первой свае…

А по берегу – башни, башенки, колокольни, стрелы церквей, дворцы знатных синьоров с садами, спускающимися к самой воде, на золотом небе четырехугольные башни Нотр-Дам, дальше Гревская площадь с виселицей и колесом, а еще дальше пристань Сен-Поль, пристань, к которой подходят плоские баржи с сеном, за ней – дворец и сады короля, а еще дальше дворец епископа Сванского. С другой стороны – острова: остров Ваш и остров Нотр-Дам, плоские, поросшие травой и плакучими ивами. Катрин смотрит на мощные стены Селестинского монастыря, отделенного от песчаного острова Лувио узким каналом. Здесь башней Барбо, серой, грязной, с крышей, похожей на шлем, кончался Париж. Крепостная стена поднималась от башни к Бастилии, к ней прикрепляли цепь, что перегораживала на ночь Сену. Построил воинственную башню Филипп II Август. Но под летним небом, в окружении зелени деревьев суровое военное укрепление глядело приветливо и дружелюбно.

– Необыкновенно красиво! – согласилась Катрин. Она почувствовала, что устала, и положила голову на плечо Барнабе. За ее спиной лодочники напевали песню, помогая себе грести. Оставалось только плыть навстречу новой судьбе, оставив в прошлом и воспоминания, и сожаления. С собой Катрин хотела увезти только образ Мишеля де Монсальви, навек запечатленный в ее сердце. Она знала, что река времени не смоет его.

Медленно плыли перед глазами зеленые берега Сены. Катрин почувствовала, что ее одолевает сон…

Праздник Пречистой Крови

Во всем Брюгге не было гостиницы более процветающей и более известной, нежели гостиница «Коронованная Дева Мария». Число постояльцев никогда не убывало, здесь останавливались суконщики, торговцы шерстью и разными прочими товарами, съезжавшиеся со всех концов земли и облюбовавшие эту гостиницу, поскольку она находилась всего в двух шагах от набережной Четок и Большой площади. Все в ней дышало довольством: и зубчатый резной шипец крыши, и окна с частым свинцовым переплетом – там в донышках бутылок так весело играло яркое солнце, лучи которого зажигали ослепительным блеском медные кастрюли на полке над очагом, яркими бликами скользили по оловянной и фарфоровой посуде; довольством дышала и просторная кухня, наполненная восхитительными ароматами, и служанки в опрятных платьях и крылатых чепцах, туда-сюда сновавшие по кухне. Но лучшей вывеской и рекламой гостиницы служил ее хозяин – мэтр Гаспар Корнели, упитанный здоровяк, всегда в отличном расположении духа.

Катрин не раз останавливалась в ней и поэтому уже не замечала окружавшего ее великолепия, гораздо больше занимало ее не прекращавшееся с раннего утра оживление на улицах Брюгге. Весь город разоделся в пух и прах. Желая рассмотреть получше нарядных прохожих, Катрин чуть ли не вываливалась из окна, полуодетая, растрепанная, с гребнем в руке, глухая к доносившимся из-за стены упрекам и ворчанию дядюшки Матье.

Закончив свои дела, суконщик намеревался с восходом солнца отправиться в Дижон, и Катрин стоило большого труда уломать его и перенести отъезд на вечер: девушке так хотелось посмотреть на знаменитую процессию в честь праздника Пречистой Крови, самого большого праздника в Брюгге.

В конце концов ей удалось уговорить дядюшку. Хотя он без конца твердил, что ходить по праздникам – только деньгами сорить, что его дела в Бургундии не терпят отлагательств, что наконец… Но мало-помалу он уступил Катрин. По правде сказать, он решительно ни в чем не мог отказать своей очаровательной племяннице. С истинным благородством побежденного рыцаря он преподнес прелестному победителю изящный чепчик из белого кружева с золотыми булавками, чтобы приколоть его.

Устав беседовать со стенами своей комнаты и распекать из окна слуг, грузивших во дворе купленный товар на мулов, Матье Готерен вошел в спальню племянницы. И буквально задохнулся от гнева, застав ее в нижней юбке.

– Как! Ты еще не одета?! Через несколько минут процессия выйдет из часовни, а ты еще не причесалась!

Катрин обернулась и, увидев, что дядя стоит посреди комнаты, широко расставив ноги, сложив руки на животе, в шапке набекрень, весь красный от возмущения, бросилась ему на шею и расцеловала. Мэтр Матье всегда пасовал перед такой атакой, хотя скорее дал бы отсечь себе руку, чем признался бы в этом.

– Сейчас, сейчас, дядюшка! Нынче такое чудесное утро, что я…

– Ба! Можно подумать, ты никогда не видела процессий!

– Этой не видела. И уж точно не думала, что из окна можно увидеть столько роскошных нарядов. Все женщины разодеты в бархат, атлас и тафту, да что там! Я видела даже парчовые платья! Те, что вчера торговали рыбой под Ватер-Холлом, сегодня в драгоценностях и кружевах!

Не прекращая болтать, Катрин одевалась. Одно мгновение, и на ней длинное платье из светло-голубого толстого шелка – цендала, слегка подобранное спереди, позволяющее видеть нижнюю юбку с тонкой серебряной нитью, белизной не уступающую вставке, прикрывавшей глубокий узкий вырез корсажа. Волосы заплетены и подобраны, сверху красуется легкое облачко – чепчик, кружева завязок подчеркивают нежный овал лица. Катрин ласково улыбается дяде:

– Ну, как я вам нравлюсь?

Вопросы излишни, восхищенный взгляд Матье отразил красоту Катрин лучше всякого зеркала. Предсказание черной Сары сбылось. В двадцать один год девушка была самым чудным созданием природы, которое только можно вообразить. Огромные мерцающие глаза освещали ее золотистое, с нежным румянцем и с легким пушком лицо, напоминавшее лепесток чайной розы. Всех восхищали и длинные золотые волосы Катрин. Невысокая, но идеально сложенная, она обладала такой приятной округлостью форм, движения ее были столь грациозны и естественны, что самый взыскательный взгляд не нашел бы изъяна в ее внешности. И то, что Катрин, с семнадцати лет заставлявшая учащенно биться сердце любого мужчины, так решительно всем отказывала, приводило в отчаяние и Матье Готерена, и сестру его Жакетту, и всех прочих членов семьи. Но, казалось, власть над мужчинами только забавляет ее и более того – тяготит.

– Ты олицетворение Юности и Весны, – с искренним восторгом отозвался Матье, – жаль только, не сыщется хозяина всему этому добру, какого-нибудь хорошего парня…

– Зачем мне это? В замужестве женщины блекнут, дурнеют…

Матье только руками всплеснул:

– Что ты мелешь, дурочка…

– Дядюшка, – с милой улыбкой оборвала его Катрин, – боюсь, мы опоздали.

Они вышли из комнаты, мимо одна служанка пробежала с грудой тарелок, другая – с битой птицей, да так быстро, что крылья их чепцов мелькали в воздухе, как мотыльки. Матье отдал последние распоряжения своим слугам, наказав им неотлучно быть при поклаже и чтобы ни-ни в какой-нибудь там кабачок – семь шкур спущу! Вот Матье кивнул почтительно склонившемуся перед ним мэтру Корнели, и наконец дядюшка с племянницей очутились на улице.

Толпа на главной площади постепенно росла. Чем ближе к городскому рынку, тем труднее становилось идти Матье и его племяннице. Не обращая ни малейшего внимания на восхищение окружающих, Катрин вертела во все стороны своей хорошенькой головкой, стараясь не пропустить ничего интересного.

Фасады богатых домов, задрапированные тканями, походили на цветные миниатюры в молитвеннике. Шелка всех тонов, драгоценная золотая и серебряная парча, дотоле хранившиеся в сундуках, а теперь извлеченные на свет божий, переливались на солнце. Цветочные гирлянды тянулись от дома к дому, и весь путь, который предстояло пройти процессии, устилал плотный ковер из зеленой травы, красных роз и белых фиалок, которые лежали прямо на булыжной мостовой.

Из домов вынесли открытые полки, и на парчу, на красный или белый бархат выложили фамильные драгоценности. Чаши, кубки, серебряные чеканные блюда, блюда, выложенные самоцветами, лаская взор проходящих, демонстрировали богатство и знатность рода, ими владевшего. Грозные слуги охраняли их блеск.

Как ни старалась Катрин, ей никак не удавалось разглядеть старинную, в романском стиле часовню, в которой сберегалась почитаемая реликвия: ей мешал лес колышущихся знамен и пестрых вымпелов с дворянскими значками, расшитых шелком, расцветших, будто фантастические цветы, на концах копий фламандских сеньоров.

Из распахнутых дверей храма лились потоки музыки, грохотал орган, с полдюжины луженых фламандских глоток распевали псалмы. Что ж, приходилось довольствоваться этим пением.

Пока дядя с племянницей, пренебрегая теснотой и толчками, мужественно прокладывали себе дорогу, поблизости от них образовалась брешь: лучники растащили двух кумушек, сцепившихся из-за какого-то чепца, который будто бы одна дала поносить другой да так и не получила обратно. Этой брешью и воспользовался мэтр Матье, чтобы пробиться к ограде рынка и занять самую выгодную позицию, взобравшись на высокую, но достаточно объемистую тумбу. Возвысившись таким образом над толпой, он окинул взглядом площадь перед часовней и с удовлетворением понял, что процессия отсюда им будет отлично видна.

На той же тумбе, правда, уже стоял здоровенный детина, его физиономия со срезанным подбородком глядела на Матье не слишком приветливо, но, заметив прелестную девушку, детина сложил губы в слабое подобие улыбки и потеснился, давая им место.

Его платье из шафранного бархата, отделанное сероватой каймой и слегка расшитое серебром, можно было бы счесть изящным, если бы не отвратительный запах, исходивший от него и заставивший Катрин как можно дальше отодвинуться от соседа. Мэтр Матье, нечувствительный к таким мелочам, тут же завязал оживленную беседу с новым знакомцем. Выяснилось, что детина – скорняк из Гента и поставляет на немецкий рынок болгарские и русские меха. Речь его не отличалась приятностью выражений, а непрестанно направленный на Катрин упорный взгляд тем более был неприятен девушке, и она старалась держаться от соседа подальше. Впрочем, она тут же занялась разглядыванием пестрой толпы, запрудившей площадь. В крупном торговом городе всегда толчется множество самого разного люда, съехавшегося сюда по делам. Отделанные бесценными мехами, но вечно засаленные русские кафтаны соседствовали с платьями византийского шитья. Строгие, изысканные костюмы англичан – с одеждами из парчи и травчатого бархата венецианских и флорентийских купцов, выставляемая напоказ безвкусная пышность которых привлекала в основном взгляды воров, слетающихся на эти раззолоченные приманки как мухи на мед. То здесь, то там в толпе проплывала огромная, как тыква, чалма из желтого атласа. Любопытные взгляды провожали идущего турка.

В глубине площади бродячие артисты натянули канат, и худенький мальчик в ярко-красном трико невозмутимо прохаживался над головами, балансируя тонким шестом. «Вот откуда, должно быть, все видно!» – подумала Катрин, но ее размышления тут же прервал звонкий звук трубы, возвещавшей начало процессии. И сейчас же зазвонили все колокола Брюгге. Бой колоколов на ратуше был столь оглушителен, что смеющаяся, раскрасневшаяся девушка зажала уши, боясь оглохнуть.

– Теперь английской шерсти по дешевке не купишь, – сокрушенно качал головой Матье Готерен, – понаедут флорентийцы, скупят все втридорога, а потом сюда же и привозят свое сукно продавать, да по таким ценам… Конечно, материалы у них красивые, цвета яркие, но все-таки разве так можно? Ведь им и краски свои закрепить ничего не стоит: квасцы с толфских рудников – вот они, под рукой…

– Эка, – перекрыл его речь громкий голос собеседника, – да у нас, скорняков, забот не меньше. Вишь ты, в Новгороде нынче всем только дукаты венецианские подавай. Будто наше фламандское золото хуже!

– Тише вы, – шикнула на них Катрин. – Процессия подходит.

Мужчины замолкли. Приезжий из Гента, пользуясь тем, что девушка увлечена зрелищем, подобрался к ней поближе. Крахмальный бант чепца чуть не выколол ему глаз, но он вовремя увернулся и теперь, изогнув шею, смотрел на показавшуюся вдали процессию.

Процессия и впрямь была великолепна. Помощники бургомистра, представители всех гильдий, шли впереди, неся каждый свое знамя. В честь праздника их головы украшали венки из роз, фиалок или майорана. Подобный головной убор производил довольно странное впечатление в сочетании с полными, толстощекими лицами.

Опускаясь на колени прямо на мостовой, горожане кланялись приближающейся святыне, появление которой предваряло шествие монахов и юных девушек в белых одеждах.

На мгновение ослепшей Катрин показалось, что за ними следует само солнце, сошедшее с небес. Четыре диакона несли сверкающий золотом балдахин над головой епископа. Бриллианты и золотая вышивка украшали мантию и сияющую митру прелата. Он ехал на белом ослике и руками в пурпурных перчатках держал мерцающий реликварий, увенчанный двумя коленопреклоненными ангелами. Золотые крылья ангелов украшали сапфиры и жемчуг. Сквозь стеклянное окошко этой часовни в миниатюре виднелась крошечная ампула, отливающая красно-коричневым. Несколько капель Пречистой Крови Христовой собрал на Голгофе Иосиф из Аримафеи. В 1149 году Тьерри, граф Эльзасский и Фландрский, получил реликвию из рук самого патриарха Иерусалима и, вернувшись из Святой земли, передал ее часовне Святого Василия.

По толпе пронесся шепот: «Герцогиня! Герцогиня!» И, едва поднявшись с колен, Катрин снова почтительно присела, на этот раз в глубоком реверансе. Действительно, следом за балдахином показались юные дамы в роскошных платьях из бледно-голубой парчи, отделанных жемчугами, в остроконечных шапочках-генинах, окутанных легкой голубоватой вуалью. Посреди них шла тоненькая изящная блондинка с лицом печальным и нежным. За нею тянулся длинный шлейф, отороченный горностаем, его узор не отличался от узора платья: золотые цветы на голубом фоне. Украшенный сапфирами генин вздымался подобно стреле из черного золота. Руки и тонкую шею покрывали драгоценности, а от огромных камней золотой пряжки пояса веяло даже какой-то свирепой древностью.

Катрин впервые видела герцогиню Бургундскую, ведь герцогиня никогда не приезжала в Дижон. Круглый год она, по воле невзлюбившего ее мужа, жила со своими приближенными в величественном и мрачном замке фландрских графов в Генте.

Дочь несчастного короля Карла VI Безумного, Мишель Французская приходилась к тому же сестрой дофину Карлу, которого людская молва обвиняла в гибели герцога Иоанна Бесстрашного, убитого три года назад на мосту Монтеро. Филипп Бургундский нежно любил своего отца и со дня его смерти возненавидел свою молодую жену, оказавшуюся теперь сестрой его врага, к которой, впрочем, и раньше не питал особой страсти.

С этого времени Мишель посвятила себя Богу и помощи ближним. Жители Гента боготворили ее и мало уважали своего законного владыку за то, что он мог так обойтись с женщиной столь доброй и кроткой. Его суровость по отношению к ней все считали чрезмерной и незаслуженной.

Прислушавшись к тому, что говорилось вокруг, и всмотревшись в нежное лицо герцогини, Катрин решила про себя, что герцог – негодяй. А за ее спиной гентский скорняк шептал на ухо мэтру Матье:

– У нашей бедной герцогини не жизнь, а сплошная мука. Слышь-ка, в прошлом году герцог закатил пир, потому что сын у него родился незаконный. У нашей-то бедняжки ребенка нет, она и плакала все дни напролет, а ему и горя мало, провозгласил младенца Великим бастардом Бургундии, будто может сделать его наследником!

Благородное сердце Катрин сжалось от столь вопиющей несправедливости. Она готова была лететь на помощь герцогине, которую так унижает муж.

В это время на коне в сопровождении рыцарей в боевых доспехах показался сам герцог Филипп. В кольчуге из стальных колец, доходящей ему до колен, в высоком шлеме с наметом, обрамляющим овал бледного лица, он держал правой рукой в железной перчатке копье, на конце которого развевалось знамя Фландрии, а в левой – продолговатый щит. Сбоку у пояса свисал длинный широкий меч. Его спутники были одеты точно так же, и гордый вид этих черных фигур, казавшихся ожившими железными статуями, повергал окружающих в трепет. Взгляд Филиппа скользил поверх голов, ни на ком не задерживаясь. Вновь склонившаяся в поклоне Катрин подумала, что этот надменный, замкнувшийся в неприступном высокомерии человек ей вовсе не нравится.

Вдруг Катрин почувствовала, как чьи-то дрожащие руки обхватили ее за талию. Она попыталась высвободиться, думая, что кто-то падает и всеми силами старается удержаться, но руки, шаря по ее телу, поползли вверх, добрались до грудей и плотно их сжали. Катрин взвилась от ярости. Крутанувшись в тесноте, да так резко, что чепец слетел у нее с головы, она прямо перед собой увидела несколько растерянное лицо скорняка из Гента.

– Ах ты, свинья похотливая! – взвизгнула Катрин и, не в силах справиться с клокотавшим в ней гневом, вся красная от возмущения, несколько раз ударила бесстыдника по щекам наотмашь. Меховщик отпрянул, схватившись рукой за щеку. Но Катрин было не остановить. Не обращая ни малейшего внимания на то, что ее кружевной чепчик затаптывают в грязь, а вся сверкающая груда волос рассыпалась по плечам, она рвалась вдогонку за противником из рук пытавшегося удержать ее дядюшки.

– Да что вы все, с ума посходили? – вопил толстяк.

– Посходили с ума! Ах вот как! Так спросите у этой поганой рожи, у этого продавца тухлых шкур, что он сейчас сделал! Посмотрим, решится ли он ответить!

Скорняк тем временем пробирался вдоль ограды, явно желая улизнуть, но толпа его не выпускала. Развеселившиеся зрители сейчас же разделились: одни приняли сторону скорняка, другие – сторону девушки.

– Ну и ну, – тянул здоровый бакалейщик, – что за дела такие, уж и девушку нельзя в толпе прижать…

Молодая женщина со свежим лицом и властным взглядом обернулась к нему.

– Хотела бы я посмотреть на того, кто меня прижмет, – сказала она. – Да я бы ему глаза выцарапала! Молодец девчонка, так его, так!

Вырвавшаяся от дядюшки, Катрин и впрямь хотела выцарапать скорняку глаза. Завязавшаяся потасовка привлекла внимание всех вокруг, но никто из дерущихся не заметил, что даже процессия остановилась. Леденящий душу голос внезапно перекрыл гвалт:

– Стража! Взять этих людей, нарушающих ход процессии!

Голос самого герцога! Он остановился прямо напротив рынка в своих тяжелых черных доспехах и спокойно ждал выполнения приказа. Сразу четыре лучника отделились от его свиты и кинулись в толпу. Двое из них схватили Катрин и потащили к герцогу, не обращая никакого внимания на жалобы обезумевшего от ужаса Матье.

Ярость Катрин удвоилась. Изо всех сил брыкалась она и отбивалась от лучников. Но ее все-таки подтащили и поставили перед Филиппом: растрепавшиеся волосы падали золотым плащом, разорванное платье открывало взгляду нежное округлое плечо. Сверкающие, грозные взгляды скрестились, как скрещиваются клинки. Долго длился поединок между огромным горделивым всадником и маленькой девушкой, вскинувшей голову, как задиристый боевой петушок, и не собиравшейся опускать глаза. Кругом воцарилось тягостное молчание, прерывавшееся только горестными воплями Матье.

– В чем дело? – сухо осведомился герцог. Ему ответил один из лучников, схвативших скорняка, который стоял теперь ни жив ни мертв.

– Ваша светлость, этот человек, воспользовавшись теснотой, хотел немного пошутить с девушкой, она не поняла шутки и вцепилась ему в глаза.

Сумрачный взгляд Филиппа на мгновение остановился на физиономии перепуганного скорняка, затем с холодным презрением перешел на девушку, чьи сжатые губы не проронили ни звука. Уверенная в своей правоте, Катрин была слишком горда, чтобы оправдываться здесь перед всеми, а тем более – молить о пощаде. Она просто ждала приговора. Бесстрастным голосом Филипп произнес:

– Остановить процессию – проступок не маленький. Уведите их, я займусь ими позже.

И, наклонившись к начальнику своей охраны Жаку де Руссе, что-то тихо сказал ему, потом повернул коня и вновь стал графом Тьерри. Песнопения возобновились, священники замахали кадилами с душистым ладаном, и процессия двинулась дальше.

Капитан де Руссе, едва дождавшись конца шествия живых картин из Нового и Ветхого Завета, повел обоих пленников согласно приказу через площадь к замку. Все это время Матье Готерен стоял и рвал на себе волосы, представляя последствия разразившейся катастрофы. Без сомнения, дерзкую бросят сперва в темницу, затем будут судить и наконец сожгут как кощунницу-ведьму. Его собственный дом разрушат, выгонят всю семью, и они пойдут по миру. «Всеми гонимый бродяга-побирушка, буду я, неприкаянный, ждать, когда же Господь сжалится надо мной и возьмет к себе. Ах, бедный, несчастный я человек!» Тщетно утешала его женщина, вступившаяся за Катрин.

В противоположность Матье его племянница, несколько поостыв, сохраняла поразительное спокойствие. Несмотря на связанные за спиной руки, она держалась очень прямо и отвечала на попытки с ней заигрывать с таким высокомерным презрением, как будто не было ни растрепанных волос, ни разодранного платья. Она прекрасно сознавала, что все взгляды направлены на нее. И то, что капитан, встречаясь с ней взглядом, всякий раз отворачивался и краснел, втайне было ей приятно. Де Руссе был еще совсем юн, он не мог скрыть волнения, охватившего его при виде пленницы.

Когда скрылась из глаз последняя картина, представляющая собой пророка Даниила во рву со львами, пленников заставили ускорить шаг, так что площадь они пересекли почти бегом. Матье едва поспевал за ними и все пытался заговорить с племянницей, но стража прогоняла его. Бедняга, с кривящимися от обиды губами, в свесившейся набок шапке, всего более походил на испуганного младенца. При входе во дворец стража, скрестив копья, преградила ему дорогу: следовать дальше за своей племянницей он не мог. С тяжелым сердцем пересек Матье улицу и, усевшись прямо на мостовую, разразился рыданиями, не надеясь больше увидеть Катрин иначе, как на пути к эшафоту.

К своему глубокому изумлению, Катрин обнаружила, что если Руссе направляется вместе с ней к главной лестнице замка, то скорняка уводят куда-то дальше налево по двору.

– Разве вы не в тюрьму меня ведете? – недоуменно спросила девушка.

Капитан не ответил. С хмурым лицом, глазами, уставленными в одну точку, шел он словно заведенный автомат. Катрин и не догадывалась, что капитан просто не решается взглянуть в ее чудесные, необыкновенные глаза. Первый раз в жизни Жак де Руссе с ненавистью исполнял полученный приказ.

Поднявшись по лестнице, они вошли в галерею. Галерея привела их в огромный, роскошно обставленный зал, за которым был другой, поменьше, увешанный гобеленами с изображениями охотничьих сцен. Капитан дотронулся до одного из гобеленов, и, как по волшебству, перед Катрин распахнулась невидимая дотоле дверца.

– Входите, – кратко скомандовал де Руссе.

Ошеломленная Катрин только теперь заметила, что ее сопровождает один капитан, а все солдаты словно бы растворились в воздухе. На пороге де Руссе ударом кинжала разрубил ее путы и втолкнул ее в комнату. Дверь за Катрин затворилась, и, когда она обернулась, чтобы удостовериться, здесь ли ее страж, она не поверила своим глазам: двери не было, она слилась с рисунком обивки.

Покорившись своей судьбе, девушка осмотрелась. Комната отличалась редким великолепием. Вызолоченные стены служили прекрасным фоном громадной, застеленной черным бархатом кровати, над изголовьем которой сумрачный полог поддерживали золотые грифоны с глазами из изумрудов. На столике черного дерева перед огромным камином были разложены драгоценности, но все они тускнели пред огромным кубком тонкого стекла, оправленным в золото с жемчугом. Между двух узких стрельчатых окон на эбеновом сундуке стоял инкрустированный золотом вазон, полный кроваво-красных роз. Робко ступила Катрин на ковер, тканный из черных и бордовых нитей. Девушка, само собой, не знала, что ковер этот из далекого Самарканда привезла генуэзская карака, к тому времени еще стоявшая на якоре в гавани Дамма. Внезапно очутившись перед зеркалом, Катрин увидела отвратительную картину. Таинственное мерцание глаз, ослепительное золото волос, рядом с которым позолота стен казалась блеклой, но платье – о ужас! – платье разодрано в клочья! Она краснела при одной только мысли о том, что была в таком виде на людях. Поискав глазами хоть какой-то кусок материи, чтобы прикрыть шею и плечи, и ничего не найдя, девушка плотно скрестила руки, пытаясь спрятать до половины обнажившуюся грудь.

Вдруг она почувствовала, что устала и голодна. Здоровую, полную сил молодость никакие, даже самые страшные бедствия не могут лишить аппетита. Но найдется ли что-нибудь перекусить в прекрасной комнате, где и дверей-то не сыщешь! У камина друг против друга стояли два эбеновых стула с высокими жесткими спинками. С тяжким вздохом Катрин направилась к одному из них. На его сиденье лежала большая подушка из черного бархата с золотыми кистями, набитая тончайшим пухом. Приладив ее поудобнее, Катрин взобралась на стул и, свернувшись калачиком, немедленно задремала. Будущее мало занимало ее. «Едва ли тебя привели в такую чудесную комнату, чтобы потом отдать палачу», – сказала она себе. Огорчало ее только то, что дядя Матье ничего не знает о ее судьбе и, наверное, страшно волнуется.

Проснулась она спустя некоторое время, инстинктивно почувствовав на себе чей-то взгляд. Действительно, прямо перед ней стоял, слегка расставив ноги, тонкий молодой человек и любовался ею, спящей.

Вскрикнув от страха и изумления, Катрин немедленно вскочила на ноги, взглянув с опаской на незнакомца. Каково же было ее удивление, когда она узнала в нем самого герцога Филиппа Бургундского! Он сменил старинные доспехи на короткую тунику черного бархата и черные, плотно облегающие худые мускулистые ноги штаны. Светлая, коротко остриженная голова была непокрыта. Мрачный костюм только подчеркнул его молодость, ему ведь было лет двадцать шесть, не больше! Герцог улыбнулся еще шире неуклюжему реверансу Катрин, бормотавшей: «О ваша светлость, как мне стыдно!»

– Ты так хорошо спала, что я не решился тебя будить. И нечего тут стыдиться, зрелище было очаровательным.

Румянец залил щеки девушки. Подумать только! Светлые глаза герцога рассматривали ее, а все платье на ней изодрано. Она поспешно закрылась руками. При виде столь внезапно возникшей стыдливости герцог отошел на несколько шагов, слегка пожав плечами.

– Ну что ж, поговорим, прелестная возмутительница спокойствия! Для начала скажи мне: кто ты?

– Ваша пленница, ваша светлость!

– Ну а кроме того?

– Никто… ведь вы говорите мне «ты». Конечно, я не из благородных. Но и не раба. И то, что я взята под стражу, не делает меня таковой.

Филиппа ответ позабавил и заинтриговал. Яркая красота девушки бросалась в глаза, но теперь, узнав ее поближе, он открыл в ней чувство собственного достоинства, которого явно не ожидал встретить. Пока он не хотел с ним считаться, и, когда он снова обратился к Катрин, в его улыбке сквозила явная насмешка.

– В таком случае извините меня, мадемуазель. Не соблаговолите ли вы открыть мне ваше имя? Я думал, что знаю всех красивых девушек города, но вас никогда еще не встречал.

– Не стоит мне говорить «мадемуазель», ваша светлость. Я же сказала, что я не из благородных. И к тому же не из этого города. Я приехала сюда с дядей, он суконщик…

– Так откуда вы?

– Я родилась в Париже, но с тех пор, как ваши дружки-кабошьены повесили моего отца, который был золотых дел мастером…

Улыбка сбежала с лица герцога, он помрачнел. Присев на край сундука, он стал срывать головки роз, безжалостно сминая их лепестки в руке.

– Так вы из арманьяков! Да, именно такие не почитают святынь! Красотка, люди вашего разбора должны знать, что здесь их на каждом шагу подстерегает опасность. Какая наглость быть одним из убийц моего дорогого батюшки и явиться сюда!

– Я не из арманьяков! – крикнула Катрин, покраснев от гнева. Глумливый и угрожающий тон герцога привел ее в бешенство. Теперь она его ненавидела. Срывающимся от возмущения голосом она продолжала: – Я не сочувствую ни одной из партий, но ваши дружки повесили моего отца из-за того, что я вздумала спасать слугу вашей сестры. Она умоляла вас и вашего дорогого батюшку спасти несчастного юношу. Вы, наверное, забыли, как она валялась у вас в ногах, прося даровать жизнь Мишелю де Монсальви?

– Немедленно замолчите! Как вы смеете пробуждать в моей памяти этот страшный день! Я не мог вступиться за Мишеля, не погубив самого себя.

– Не мог, – передернула плечами Катрин, – а вот я, тогда еще маленькая девочка, попыталась его спасти. И за это повесили моего отца, а мать и меня изгнали из города. Мы вынуждены были бежать в Дижон, к моему дяде. Там я и живу.

Наступила мертвая тишина. Сердце Катрин, вновь вспомнившей те жестокие дни, учащенно забилось. Сумрачный вид Филиппа не предвещал ничего хорошего. Сейчас он прикажет бросить дерзкую в каменный мешок, расправится с мэтром Матье и всеми его домочадцами. Но даже если бы в этой роскошной комнате вдруг появился палач в кроваво-красном плаще, Катрин и тогда бы повторила слово в слово все, что без обиняков высказала властителю Бургундии. Будто отплатила за страшное прошлое.

Набрав побольше воздуха в легкие, она откинула с лица непослушную прядь и спросила:

– Что вы собираетесь со мной сделать, ваша светлость? Дядюшка в отчаянии, потому что не знает, что со мной. Надо бы его предупредить, даже если меня ожидает самое страшное…

Филипп гневно передернул плечами и выбросил за окно смятые лепестки розы. Небрежной позы как не бывало. Он встал и направился к девушке.

– Что с вами сделать? Ваше поведение на празднике, безусловно, заслуживает наказания, но вы так сердитесь на меня, что я боюсь разгневать вас еще больше. К тому же… да полноте, будем друзьями. В конце концов, если негодяй оскорбит женщину, неужели она должна терпеть оскорбление?..

– Выходит, бедняга поплатится и за себя, и за меня? Нет, ваша светлость, простите ему, как простила я. Его проступок не заслуживает столь сурового наказания.

Желая скрыть, как смущает ее пристальный взгляд Филиппа, Катрин повернулась к зеркалу, и все поплыло у нее перед глазами. В золоченой раме она увидела прямо над своей головой лицо герцога, две горячих руки сжали ей плечи, и по телу ее пробежала мучительная дрожь. Зеркало отразило их побледневшие лица. Глаза молодого Филиппа горели непонятным огнем. Руки, скользящие по атласной коже, трепетали.

Он наклонился, его горячее дыхание обожгло ей шею. Но его потемневший взгляд по-прежнему искал ее глаз.

– Хам тысячу раз заслужил смерти! Он позволил себе то, что даже я не могу себе позволить… как бы мне ни хотелось… Вы слишком красивы… Боюсь, отныне мне не ждать покоя… Когда вы предполагали покинуть город?

– Как только кончится праздник! У нас и вещи уложены.

– Уезжайте! Немедленно уезжайте, как собирались! И чтобы завтра вы были как можно дальше от Брюгге. У меня есть дела в Дижоне, так что мы скоро свидимся.

Прикосновения герцога волновали Катрин и поэтому вызывали неловкость, были неприятны. Ей стало трудно дышать. Голос Филиппа звучал и горячо, и твердо, был и властным, и нежным одновременно. Катрин не хотела поддаваться его чарам.

– Мы увидимся с вами в Дижоне? Ваша светлость! Что за встречи у властительного герцога Бургундии с племянницей суконщика? Что он может сделать, как не лишить ее чести?

Дерзкий вопрос Катрин подстегнул страсть герцога. Он зарылся лицом в шелковистый плащ волос, руки его трепетно перебирали живое золото.

– Ты прекрасно знаешь, – голос его прервался, – что я в твоей власти, и играешь мной слишком жестоко. Любовь принца крови не наносит бесчестия. И ты понимаешь, что я сделаю все, чтобы завладеть тобой. Если ты не умеешь читать желания в глазах мужчин, ты не дочь Евы…

– Ваша светлость!

Катрин попыталась высвободиться, но он держал ее крепко. Отдаваясь во власть необузданного, испепеляющего желания, он приник губами к ее нежной коже. Катрин застонала.

– Сжальтесь, ваша светлость! – взмолилась она. – Не вынуждайте меня бороться еще и с вами. Хватит драк на сегодня!

Он резко оттолкнул ее и сам отступил в сторону, с пылающими щеками, помутившимся взглядом, дрожащими руками. И вдруг звонко расхохотался.

– Простите меня! Видно, такой сегодня день, все только и говорят, что о вашей красоте, и в выражениях… излишне пылких! Признаюсь, и я потерял голову. Теперь я понимаю невежу-скорняка, в его вине есть и твоя вина…

С этими словами он подошел к сундуку черного дерева и достал из него коричневую бархатную накидку с капюшоном, очень скромную и простую, лишь внизу отороченную соболями. Он стремительно накинул плащ на плечи Катрин, и она словно бы исчезла в его льющихся тяжелых бархатных складках. Филипп не хотел больше душевного волнения, соблазна прекрасных атласных плеч, нежной округлой шейки. С глухой тоской глядел он на прелестную головку в роскошном золотом венце в обрамлении капюшона.

– Ты еще похорошела! Уходи! Уходи скорее! Пока демон страсти не настиг меня! Но запомни: мы еще свидимся!

Незаметно он открыл перед ней потайную дверь и подтолкнул ее к выходу. На другом конце просторного зала сверкнули доспехи приближающегося стражника.

– Подожди! – шепнул Филипп. Он торопливо вернулся в комнату и через несколько минут подал девушке свиток с печатью.

– Вот тебе охранная грамота. Иди скорей… Если бы ты вспоминала обо мне хотя бы вполовину так часто, как я о тебе, я был бы счастлив.

– Я буду вспоминать о вас, ваша светлость, – с улыбкой отвечала Катрин, – раздумывая, почему же ваша светлость вновь стали говорить мне «ты»?

Филипп расхохотался юным звенящим смехом.

– Как же иначе! Что-то заставляет меня обращаться к тебе на «ты». Может быть, я надеюсь, что рано или поздно получу на это право.

Опершись о косяк двери, он все еще не пропускал ее. И вдруг притянул к себе свободной рукой и, прежде чем она успела вырваться, легко поцеловал в полуоткрытые губы.

– Мне очень хотелось, – проговорил он извиняющимся тоном. – Теперь иди.

Его пальцы нервно смяли темный бархат, будто бы из сожаления, что не смогли удержать девушку. Катрин поскорей направилась к стражнику, чтобы он проводил ее к дяде. Но герцог вновь окликнул ее:

– Постой, постой!

И добавил, сконфуженно улыбаясь:

– Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Катрин, ваша светлость, Катрин Легуа, – проговорила она, присев низко-низко.

Он с улыбкой кинулся поднимать ее, но она уже проворно вскочила на ноги. Продолжая улыбаться, он смотрел вслед изящной фигурке, удаляющейся в сопровождении двух стражников, чьи железные башмаки с загнутыми носами гулко стучали по мраморным плитам. Она так и не обернулась. Впервые в жизни Филипп Бургундский отпустил, не тронув, из своей комнаты женщину, которую желал. Но Катрин и не подозревала о своей исключительности…

Хотя она и поспала немножко, голова у нее гудела и туманилась от усталости. Как ей хотелось поскорей добраться до своей кровати и вытянуться на чистых душистых простынях! Теперь, следуя за своими провожатыми, она уже не испытывала к Филиппу ни малейшей симпатии. Но когда он целовал ее, когда его опытные руки ее ласкали, тело пронизывала сладкая томительная дрожь. Его прикосновения странно волновали ее, она теряла волю и в то же время чувствовала во всем этом что-то греховное, стыдное.

Подозрительный взгляд Жака де Руссе, ожидавшего на одной из площадок лестницы, вконец смутил Катрин. Теперь ей казалось, что губы и пальцы Филиппа оставили на ее лице несмываемый след. Инстинктивно она поглубже завернулась в плащ и опустила капюшон до самых глаз. Заметив, что капитан продолжает следить за ней, Катрин упрямо закусила губу, высоко подняв голову, и прошла мимо него с вызывающей беззаботностью. Он двинулся за ней, не проронив ни слова, только под аркой портала, который охранял стражник, капитан решился заговорить.

– Мне дан приказ проводить вас в гостиницу и проследить за тем, чтобы вы немедленно покинули Брюгге, – проговорил он лишенным выражения голосом.

Откинув капюшон, Катрин так задорно улыбнулась, что юноша покраснел до ушей.

– Неслыханная честь! А может быть, вам приказано сопровождать меня и дальше, в Дижон?

– Нет, к сожалению… – начал было он, но внезапно лицо его просияло. – Так вы живете в Дижоне?

– Ну да.

– Ой, так, значит, я вас увижу! По правде говоря, и я сам бургундец, – добавил он с трогательной гордостью, вызвавшей у девушки едва заметную улыбку.

Видимо, и он желал продолжить знакомство, и втайне Катрин уже спрашивала себя, что будет, если вся свита герцога успеет назначить ей свидание до того, как она покинет Фландрию. От этих размышлений настроение ее заметно улучшилось, и, подходя к гостинице, она даже тихонько напевала. Забившись в уголок возле незажженного камина, Матье Готерен на глазах недоумевающего хозяина опрокидывал кружку за кружкой, не переставая жаловаться на горькую судьбу. Победоносный вид входящей Катрин лишил его дара речи. Он ожидал увидеть стражников, судей – палача, наконец! – но перед ним стояла его племянница, живая, смеющаяся, завернувшаяся, как в мантию, в роскошный плащ, немедленно оцененный опытным глазом суконщика, а блестящий офицер из свиты герцога ходил возле нее на задних лапках.

В Бургундии все знали, как женолюбив герцог Филипп. Крепко задумался Матье Готерен. Очевидно, герцог и Катрин расстались полюбовно. Оставалось выяснить, как далеко зашла эта любовь. Торопя слуг, чтобы они побыстрей закончили погрузку, Матье решил про себя держать отныне ухо востро. Он был, само собой, не из тех, кто считает внебрачного ребенка, пусть даже королевской крови, подарком судьбы.


Вопреки настояниям дядюшки, Катрин наотрез отказалась спрятать плащ до поры до времени. Она переоделась в простенькое платье тонкого, легкого полотна, сотканного в Валансьене, аккуратно заплела волосы и спрятала их под чепец с широкой оборкой, что так мило легла вокруг ее лица. Но поверх платья она накинула подарок герцога.

– А если в дороге на нас нападут разбойники? Они примут тебя за благородную даму и знаешь какой выкуп потребуют!.. – ворчал еще не до конца успокоившийся Матье.

Но Катрин так нравился ее великолепный бархатный плащ, что она и слышать ничего не хотела.

– В сундуке он помнется. И потом, где ж мне его еще носить, в Дижоне, что ли? Да разве сможет матушка обидеть всех этих дам де Шансен или де Шатовиллен, у них ведь нет такого! Хоть сейчас надену…

И Катрин, кутаясь в соболя, хотя ночь стояла теплая, величественно прошествовала к своему мулу. Маленький караван тронулся в путь. До городской стены их сопровождал Жак де Руссе. Именем герцога им открыли ворота Святой Катерины, и здесь они распрощались, де Руссе, кланяясь Катрин, успел шепнуть: «До свидания». По губам девушки скользнула легкая улыбка. Она ничего не ответила. Да юноша и не услышал бы ответа. Узнав, что она из Дижона, он был вне себя от радости и больше уже ничего не слышал вокруг.

Не на него взглянула девушка, в последний раз обернувшись, – перед ее глазами стоял тонкий темный силуэт, бледное лицо и пылающий взор Филиппа, когда он склонился над ней. Впервые в жизни Катрин чувствовала над собой власть мужчины. Он притягивал и волновал ее. «Любовь такого человека, – думала Катрин, – должна удивительно преобразить жизнь. А может быть, просто ее сломать…»

Больше она не оглядывалась. Поравнявшись с Матье, она поехала с ним рядом и задремала в седле, убаюканная мерным шагом своего мула. Унылое однообразие простирающихся до самого горизонта полей, пересеченных каналами, иногда нарушалось перелеском или далеким силуэтом мельницы. Ярко светила луна, и порой ее круглый блестящий диск прочерчивала тень ночной, низко летящей птицы. Проснувшись, Катрин с наслаждением вдохнула принесенный ветром запах моря. Она откинула капюшон, распахнула плащ. Разбитая дорога с глубокими ямами и рытвинами доставляла бедным мулам немало неприятностей, заставляя то и дело спотыкаться, но девушка не замечала ничего, кроме чудесной фантастической картины, в которую преобразился хорошо знакомый ей пейзаж. С первыми лучами солнца вдали на равнине показалась дозорная башня Куртрэ.

– Мы остановимся в харчевне «Золотая корзина», – сказал Матье, не проронивший дотоле ни единого слова по той важной причине, что за все это время ни разу не проснулся, – и пробудем в ней до завтрашнего дня. Я весь разбит и к тому же думаю купить здесь льна.

Катрин ничего ему не возразила, она спала.

Выезжая из Куртрэ, Матье Готерен приказал погонять мулов. Ему не терпелось наверстать упущенное время, он соскучился по Дижону, по его предместьям, а главное – по дому и своим виноградникам. Конечно, беспокоиться ему было не о чем, дом остался на попечении его сестры Жакетты, племянницы Лоизы и Сары, которую они с самого Парижа таскали за собой и к которой за все эти годы мэтр Матье так и не смог привыкнуть. Катрин посмеивалась за это над дядюшкой, говоря, что он побаивается Сары, а сам тайно влюблен в нее и мучается от ее жестокости.

Колотя пятками по бокам своего мула, в съехавшей на глаза шапке, Матье мчался по дороге, будто за ним гнались черти. Катрин едва поспевала за ним, а слуги сильно отстали и плелись где-то в хвосте. Угодья герцога Бургундского давно остались позади. Скоро они минуют владения епископа Камбре и поедут по земле графа де Вермандуа, горячего приверженца дофина Карла. Там лучше не задерживаться. И, чтобы как можно быстрее миновать опасный отрезок, отважный суконщик летел как на крыльях.

Недолгое время путники ехали неподалеку от Шельды в сторону Сен-Кантена. Дорога вилась между округлыми холмами, на пологих, покрытых нежной зеленью склонах которых паслись белоснежные отары овец. Любуясь этой трогательной картиной, невозможно было себе представить, что где-то, совсем рядом, идет война. Но все чаще и чаще попадались пепелища разоренных деревень, над обуглившимися обломками вздымалась разве что почернелая балка. А то вдруг в яркой зелени молодой листвы покачивался преждевременный плод – висельник. Катрин в ужасе отводила взгляд.

День клонился к закату. Наступившие сумерки принесли с собой тяжкие свинцовые тучи. Резкий ветер пригнул к земле траву. Воздух посвежел, и Катрин стало зябко.

– Приближается буря, – проговорил дядюшка Матье, пристально вглядевшись в горизонт, – остановимся в ближайшей харчевне. Поторапливайтесь. Если мне не изменяет память, ближайший постоялый двор у дороги, что идет на Перон…

Первые капли дождя упали на жестоко погоняемых мулов, затрусивших мелкой рысцой. Внезапно Катрин натянула поводья, а вслед за ней остановились и остальные.

– Какая муха тебя укусила? – крикнул на нее мэтр Матье.

– Я не хочу, чтобы дождь испортил мою накидку.

– А что мы все промокнем – тебе наплевать?! Послушала бы меня вовремя, да куда там!.. Нынче все стали такие умные, просто страсть! Ночь на носу, буря!.. Ох, бедные мои косточки!

Катрин между тем невозмутимо заворачивала плащ в грубую попону, которой были не страшны ни дождь, ни град. Старый слуга Пьер, всегда и во всем потакавший девушке, помогал ей. Она уже положила руку на седло, как вдруг… По обе стороны дороги рос густой кустарник, ветви дуплистых ив тесно переплелись, и вдруг в этих непролазных зарослях что-то блеснуло. Преодолев боязнь, Катрин пошла на блеск.

– Да что ты там копаешься? – возмутился Матье. – Дождь льет вовсю, а тебе и горя мало.

Катрин не слушала дядю. Раздвинув ветви, она увидела распростертого на земле и не подающего признаков жизни рыцаря в доспехах. В те страшные времена подобная находка – не редкость, удивительно только, что перед Катрин лежал не какой-нибудь простолюдин, а настоящий рыцарь. Дождь барабанил по черной стали его доспехов, забрало было опущено. По тому, как судорожно вцепились руки без перчаток в ободравший с них кожу сук, по широкому следу, тянувшемуся от берега, девушка поняла, что человек полз к дороге от самой реки.

В ужасе, не решаясь дотронуться, смотрела Катрин на недвижимого латника, не понимая, что же произошло, ведь кругом не было ни следов копыт, ни других признаков свирепой битвы. Тело лежащего было заковано в железные латы, только окровавленные руки белели в сгущающемся сумраке. Катрин рассмотрела их поближе. Идеальной формы, тонкие, сильные, покрытые смугловатой кожей. С пальцев капала кровь. «Значит, он жив?» – пронеслось в голове у Катрин. Она попыталась приподнять его, но он был слишком тяжелым. Тут только она вспомнила о своих спутниках и хотела уже позвать на помощь, но охрипший от крика Матье сам подходил к ней узнать наконец, что случилось.

– Пресвятая Дева Мария, да что же это?! – воскликнул он, оторопев от неожиданного зрелища.

– Разве вы не видите – рыцарь! Он, кажется, жив!..

Словно бы в ответ на ее слова рыцарь застонал. Из груди Катрин вырвался крик:

– Жив! Эй, Пьер, Птижан, Амьель! Скорее сюда!

Сбежались слуги. Втроем им в конце концов удалось сладить с тяжеленным железом и поднять раненого. Они вытащили его на обочину, и, пока Пьер разыскивал среди прочих пожитков коробочку с мазью, Амьель зажигал факел, поскольку в сгустившейся тьме ничего уже не было видно. Дождь кончился, но все настолько пропиталось влагой, что факел не хотел разгораться и только слабо тлел. Внезапный порыв ветра раздул его, взвившиеся языки пламени заиграли красными бликами на гладкой поверхности доспехов. Лежащий в траве темный рыцарь с белыми руками казался каменным надгробием. Мэтр Матье, забыв обо всех своих недугах, уселся прямо на мокрую землю и, положив голову латника к себе на колени, стал осторожно высвобождать ее от тесного шлема. Сделать это было не так-то просто: от падения шлем сильно прогнулся. Раненый беспрестанно стонал, и стоявшая рядом Катрин нетерпеливо подгоняла дядюшку:

– Ну скорее же, скорей! Не то он задохнется в этой железной клетке!

– Я стараюсь как могу, да вот не получается.

Забрало не поддавалось. Матье пыхтел все громче, но без всякого толку, наконец старый Пьер пришел к нему на помощь. Постаравшись не задеть лица рыцаря, он просунул в щель лезвие своего ножа, надавил на черенок, и вот со скрежетом забрало поднялось.

– Принесите факел! – скомандовала Катрин. Но как только пламя осветило лицо рыцаря с закрытыми глазами, девушка с криком отскочила, выронив мазь из рук.

– Нет, быть такого не может! – лепетали ее побелевшие губы.

– Да что с тобой? – спросил опешивший Матье. – Ты его знаешь?

Катрин подняла на него помутневший взор. От потрясения у нее перехватило горло, она не могла выговорить ни слова.

– Да!.. Нет!.. Не знаю! – выдавила она наконец.

– Ты что, сбрендила? Нашла время терять голову! Надо скорее снять с него латы, он весь в крови!

– Я не могу… сейчас не могу… Пьер, помогите дяде…

Старый слуга, с беспокойством смотревший то на девушку, то на рыцаря, поспешил к мэтру Матье. Катрин без сил опустилась подле них на насыпь, ее сложенные на коленях руки слегка дрожали. Невидящими расширенными глазами смотрела она на дядюшку и на Пьера, хлопотавших вокруг безжизненного тела, вокруг… вокруг Мишеля де Монсальви…

Перед озябшей, скорчившейся под тяжелой мокрой попоной Катрин проносились картины прошлого; мельчайшие подробности давних парижских событий, когда она была на волосок от гибели, обрели вдруг необычайную отчетливость. Гюйеннский особняк, раззолоченный потолок и Мишель, рвущийся из рук мясников. Другая картина: Мишель со связанными за спиной руками и гордо поднятой головой идет на виселицу среди алебардников и обезумевших от ярости горожан… Мишель сидит в полутемном погребе на мосту Менял и рассказывает о своей родной Оверни, а маленькая Катрин внимательно слушает, завороженная его ласковым голосом… Чтобы получше вспомнить времена детства, он прикрыл глаза, и его лицо Катрин увидела вот сейчас, только что, в железной раме шлема… Катрин всеми силами старалась не вспоминать дальнейшего, когда это прекрасное лицо будет разбито, окровавлено, затоптано в грязь… Но какое поразительное сходство! Желая удостовериться, что оно не привиделось ей во сне, Катрин склонилась над рыцарем. Нет! Она не ошиблась. Перед ней было бледное, неподвижное лицо Мишеля. Полупрозрачные веки с густыми ресницами скрывали его синие глаза. Со лба по щеке в уголок запекшегося рта стекала тонкая струйка крови. Вот он поморщился от боли.

– Мишель, – невольно шепнула Катрин, – скажите, что вы не Мишель… Ведь этого не может быть…

Это и правда был не Мишель. Но даже тогда, когда Матье и Пьер освободили его от шлема и вместо золотистых волос, столь памятных Катрин, по плечам рассыпались густые спутанные кудри чернее воронова крыла, девушка обомлела, увидев, что незнакомец и Мишель по-прежнему схожи. Правда, теперь было видно, что этот рыцарь красивее, красивее и жестче.

– Нельзя его здесь бросать, – проговорил Пьер, – вчетвером мы донесем его до харчевни. Пошли, а то и так до нитки промокли, да и наша барышня что-то совсем плоха… – добавил он, видя, что Катрин в полузабытьи, при этом дрожит от холода…

– Да, все эти железки так просто не унести, – задумчиво протянул мэтр Матье.

Но вот раненого рыцаря освободили от лат, завернули в плащ и положили на носилки, что наскоро смастерили из шестов, веревок и попон мулов. Катрин уже пришла в себя, перевязала рыцарю рану на голове, стерла с лица кровь. За все это время он так и не открыл ни разу глаз, но иногда стонал и время от времени слабо вскрикивал.

– Кажется, у него сломана нога, – сообщил Пьер, проворно ощупывая старческими сморщенными руками безжизненное тело рыцаря.

Мужчины подняли носилки. Катрин наотрез отказалась сесть на мула и шла теперь с ними рядом. На груди рыцаря распахнулся плащ, одна рука сползла к краю. Девушка не смогла побороть искушения и взяла эту руку в свою. Рука была влажная, холодная. Глубокие царапины на ней сочились кровью. Катрин осторожно промокнула их платком. Мало-помалу тяжелая мужская рука согревалась в ее нежных ладонях.

Мужчины с носилками и Катрин то и дело оступались в непроглядной тьме, они промерзли до костей, валились с ног от усталости. Но наконец перед ними дверь гостеприимной харчевни «Карл Великий». Спустя полчаса все уже согрелись, обсохли. Раненый спал на огромной постели за пологом из красной саржи. К радости путников, гостиница, куда они попали, была одной из лучших.

Правда, прибытие изувеченного рыцаря и сопровождающих его спутников доставило хозяину немало хлопот, поскольку купцы, ехавшие в Брюгге, успели занять все до единой комнаты. Кое-как хозяин отыскал комнату для рыцаря, Катрин поставили кровать в кладовой, а бедняга Матье отправился ночевать со слугами на солому в конюшню.

– Что ж, нам не впервой – такое ли мы видали! – философски заметил он.

Куда больше заботило его состояние рыцаря. Тот все не приходил в себя, его рана на голове, полученная, вероятно, при падении, продолжала кровоточить.

В общем зале, где ужинали постояльцы, их появление, разумеется, не осталось незамеченным. И вот перед Матье и Катрин стоял человек, будто возникший из волшебной восточной сказки. Суконщик не раз встречал мусульман на рынке в Брюгге, и сам по себе вид человека в чалме его бы не удивил, но незнакомец и впрямь был человеком необычайным.

Хрупкий, миниатюрный, он был настолько мал, что его огромная красная чалма казалась в десять раз больше крошечного личика. Широченный шелковый пояс перехватывал в талии синий узорчатый халат, из-под которого выглядывали тоненькие ножки в голубых чулках и ярко-красных туфлях. За поясом поблескивал изукрашенный драгоценными камнями огромный кинжал. Сам человек был не менее примечателен, чем его облачение. Шафранно-желтое лицо с тонкими, изящными чертами странным образом сочеталось с длинной белоснежной бородой. Позади него шли два черных великана-прислужника. Приложив руку к сердцу, он церемонно склонился перед мэтром Матье и его племянницей.

– Слава всемогущему Аллаху! – весьма торжественно провозгласил незнакомец на прекрасном французском языке, хотя и несколько шепеляво. – Я, Абу-аль-Хаир, величайший целитель во всем подлунном мире, остановился здесь на пути из Кордовы, узнал, что вы привезли раненого, и пришел осмотреть его.

При слове «величайший» Катрин едва удержалась от смеха. Скромность, похоже, была не главной добродетелью крошечного человечка. Напыщенность, с какой он держал себя, показалась девушке невероятно забавной, тем более забавной, что человечек ничуть не сомневался в своем величии.

– Да, мы привезли с собой раненого, – начала было Катрин, но воздетая вверх ручка маленького целителя призвала ее к молчанию.

– Речь моя обращена к почтенному старцу, – проговорил он сурово, – по нашему обычаю женщинам не пристало вмешиваться в разговоры мужчин!

Раздосадованная Катрин вспыхнула до корней волос, мэтр Матье тихонько усмехнулся. Но он не видел причин отказываться от помощи.

– Ранен молодой рыцарь, мы нашли его на берегу реки. Он очень плох, – сказал Матье, поклонившись в ответ маленькому человечку.

– Я осмотрю его.

Абу-аль-Хаир важно прошествовал в комнату, вслед за ним черные слуги внесли туда огромный расписной ларец и серебряный чеканный кувшин. В комнате только и было что камин и огромная кровать. Красный полог лишь подчеркивал мертвенную бледность лежащего на кровати рыцаря.

У изголовья стоял Пьер и тампоном пытался остановить текущую кровь. При виде вошедшего человека глаза его округлились.

– Этот господин – доктор, – объяснил ему Матье.

– Да воздаст ему Господь! Он подоспел вовремя. Рана все кровоточит.

– Кровь мы немедленно остановим, – проговорил араб и знаком приказал поставить ларец и кувшин на столик возле кровати. Затем он поспешно поднял к самым плечам свои широченные рукава и проворно ощупал череп раненого. – Ни одной трещины; задет один из сосудов. Бегом за горячими углями.

Пьер кинулся за углями, а Катрин заняла его место у изголовья. Крошечный целитель взглянул на нее высокомерно и недоброжелательно.

– Вы жена этого юноши?

– Нет! Я даже с ним незнакома! Но тем не менее останусь подле него, – отрезала девушка.

Пусть этот лилипут терпеть не может женщин, выгнать ее отсюда ему не удастся! Абу-аль-Хаир брезгливо поморщился, но возражать не стал. Он принялся копаться в своем ларце, оказалось, тот заполнен всевозможными стальными инструментами, поблескивающими при свете камина, и бесчисленными горшочками всех цветов радуги. Он осторожно извлек из ларца что-то похожее на печатку с бронзовой ручкой, украшенной цветами и птицами, тщательно протер ее таинственной едкой жидкостью и опустил в принесенный Пьером горшочек с углями. Глаза Катрин расширились от ужаса.

– Что вы собираетесь делать?

Целитель был явно не расположен отвечать ей, но мог ли он удержаться, когда речь шла о его чудесном искусстве?

– О простота! Ведь это же ясно как день! Я прижгу рану, и порванный сосуд заживет. Разве не так поступают и ваши доктора-тупицы?!

Он крепко взял бронзовую печатку, изменившую цвет от погружения в жидкость и нагревания, и поднес раскаленный металл к ране. Катрин впилась ногтями в ладонь, крепко зажмурилась и тут же услышала душераздирающий вскрик и едва не задохнулась от запаха паленой кожи и волос.

– Какой изнеженный юноша! – заметил Абу-аль-Хаир. – Я едва прикоснулся к нему, чтобы не осталось ожога.

– Что бы вы-то запели, если б вам самому приложили каленое железо к виску?! – вскричала Катрин, с ужасом глядя на страдальческое лицо юноши.

– Запел бы хвалу Аллаху. Каленое железо остановило бы мою кровь и продлило мне жизнь. Посмотри, кровь свернулась и больше не течет. Теперь я смажу рану чудодейственным бальзамом, и спустя несколько дней от нее останется едва заметный шрам. По правде сказать, и рана-то не слишком велика.

Он вытащил зеленый фарфоровый горшочек, пестро расписанный невиданными цветами, поддел капельку мази кончиком золотой иглы, стряхнул ее на рану и растер кончиком тонкого полотна. Затем с дьявольской ловкостью стал накладывать на голову юноши плотную повязку, похожую на чепец. Катрин как зачарованная следила за его движениями: стоило бальзаму коснуться раны, как стоны рыцаря смолкли. Комнату заполнил сильный, терпкий и в то же время приятный запах.

– Что это за бальзам? – спросила девушка.

– Мы зовем его бальзам из Матарьи, им лечили еще в Египте, – пренебрежительно ответил человечек и этим объяснением ограничился. – Есть ли другие увечья?

– У него, кажется, сломана нога, – подал голос до тех пор молчавший Матье.

– Что ж, посмотрим!

Нимало не смущаясь присутствием у постели девушки, он сдернул на пол одеяло и простыню, открыв всеобщему обозрению обнаженное тело юноши, которого Пьер и Матье добросовестно раздели, прежде чем уложить в постель. Суконщик покраснел до ушей.

– Тебе здесь не место, Катрин, – проговорил он, хватая племянницу за руку и намереваясь вывести ее из комнаты.

– Жалкие лицемеры-христиане! Плоть человека и плоть коня – вот самые прекрасные создания Аллаха! Эта женщина родит когда-нибудь таких же людей, как этот. Что плохого в том, что она увидит его обнаженным. С таких тел греки лепили статуи и украшали ими свои алтари!

– Но моя племянница – девица! – возмутился Матье, сжимая руку Катрин.

– Она слишком красива, чтобы долго оставаться таковой! Я терпеть не могу женщин. Глупые, шумные, пустые создания! Но и я отличаю красоту от уродства. Эта девушка – в своем роде произведение искусства. Как, впрочем, и юноша. Ну видели ль вы что-нибудь прекраснее этого сраженного воина?

Вдохновенно рассуждая о красоте, Абу-аль-Хаир вместе с тем ни на секунду не прекращал своего дела, с необычайной осторожностью ощупывая поврежденную ногу. Матье, едва ли убежденный доводами целителя, все-таки отпустил руку Катрин, заглядевшись на смуглое, с тонкой блестящей кожей тело. Катрин вернулась на прежнее место и внимательно следила за руками целителя. А тот, не переставая, восхвалял столь любимым на Востоке цветистым языком телесную красоту человека. Рыцарь и вправду был очень хорош. Золотисто-смуглая кожа туго облегала литое мускулистое тело. Белизна простыни подчеркивала прямизну широких плеч, узость бедер, благородную удлиненность рук и ног, плоский красивый живот. Красотой и гармонией веяло от этого сильного молодого тела, и Катрин чувствовала, что руки у нее холодеют и румянец разливается по щекам при одном только взгляде на него.

Абу-аль-Хаир вправил и выровнял кость, чтобы она срасталась ровно. Раненый застонал, и внезапно Катрин услышала:

– Если б не жестокая боль, я бы думал, что попал в рай и вижу ангела! Вы – сама Роза, сошедшая со страниц старинного романа Лорриса…

Перед ней раскрылись две черные бездны – горящие лихорадочным блеском глаза юноши впивались ей в лицо. Теперь, когда он очнулся, его сходство с Мишелем стало почти пугающим, сводящим с ума. Девушка не удержалась и спросила едва слышным голосом:

– Кто вы, мессир?.. Сжальтесь надо мною, скажите.

Измученный болью, весь покрытый испариной, юноша попытался улыбнуться спекшимися губами, но вместо улыбки его великолепные зубы оскалились в отвратительной гримасе.

– Сначала мне хотелось бы знать, кто вы, прекрасная мадемуазель! Но могу ли я позволить милой даме повторять свой вопрос дважды? Мое имя Арно де Монсальви, владетель земель Шатеньерэ, что в Оверни, капитан гвардии его величества дофина Карла!

Потянувшись к девушке, он приподнялся было на локте, но крошечный целитель сурово на него прикрикнул:

– Если вы, молодой человек, сейчас же не перестанете вертеться, вы останетесь на всю жизнь хромым!

Арно перевел мутный взгляд на чалму доктора, на черные физиономии его прислужников и тут же в ужасе перекрестился, пытаясь вырваться.

– Господи, кто это? – возопил он. – Мавр, поганая собака! Да как он смел приблизиться к доброму христианину, как не облезла его вонючая шкура?

Абу-аль-Хаир устало вздохнул. Спрятав руки в широкие рукава, он почтительно поклонился юноше.

– Благородный рыцарь, видимо, мало дорожит своей ногой. К сожалению, во всей округе не сыскалось другого врача. Глубоко сожалею и о том, что осмелился остановить его драгоценную кровь, а ведь она текла так быстро! Горе мне, недостойному! Ей по закону надлежало истечь до последней капли!

Речь полувзбешенного, полунасмешливого человека в один миг утихомирила гнев юноши.

Внезапно он рассмеялся:

– Да, ваш брат и сметлив, и ловок! Ты прав: мне выбирать не приходится! Продолжай, я вознагражу тебя по-королевски!

– Вознаградишь! Как же, как же, – пробормотал Абу, снова засучивая рукава, – да когда тебя нашел почтенный суконщик, при тебе не было ничего, кроме лат!

Матье забеспокоился: что-то уж слишком заглядывается рыцарь на его племянницу. Суконщик встал как раз между ними и принялся пространно повествовать, как они нашли его на берегу Шельды, как снимали с него доспехи, как тащили на себе в харчевню.

Рыцарь, став внезапно серьезным и озабоченным, рассказал в ответ свою историю.

Дофин Карл направил его послом к герцогу Бургундскому. Ночью у реки на них с оруженосцем напала банда бургиньонов и англичан. Он долго отбивался, но в конце концов его стащили с лошади, оглушили и сбросили в реку. Он сейчас же утонул бы, если бы чудом не угодил на песчаную отмель. С неимоверным трудом дополз он до противоположного берега и там потерял сознание. Что сталось с его оруженосцем, он не знает.

– Наверное, разбойники убили его. Жаль, прекрасный был парень!

Пока юноша говорил, Абу-аль-Хаир вправлял, выравнивал и накладывал лубок на его ногу, и речь рыцаря постоянно прерывалась стонами и проклятьями. Арно де Монсальви терпением не отличался.

Катрин не сводила с юноши завороженных глаз. О чудо, перед нею тот, кого она будет любить всю жизнь, за кем пойдет на край света. Между ними протянулся тонкий золотой луч, разгоравшийся все ослепительней, все ярче. Лихорадочный взгляд Арно прожигал ее насквозь, переворачивал все ее существо, повергал в смятение и трепет. В нем читалось неотступное, нескрываемое желание. Румянец залил лицо Катрин.

Маленький целитель тем временем смешал в золотом кубке неведомые снадобья и поднес к губам юноши. Тот не захотел его выпить и резко оттолкнул руку.

– Юноша, – сурово проговорил врач, – вы должны немедленно заснуть, чтобы поскорее набраться сил. Мое лекарство вам поможет.

– Набраться сил? Да я завтра же поскачу дальше, в Брюгге. Послание дофина…

– Вы останетесь в постели, пока ваша нога не срастется! – гневно прокричал Абу-аль-Хаир.

– К тому же, – прозвучал нежный голос Катрин, – вы рискуете не застать там герцога. У него неотложные дела в Дижоне. А именно туда мы все и направляемся…

Глаза Арно загорелись. Он хотел схватить ее за руку и, натолкнувшись на полу куртки Матье, гневно сдвинул брови. Но сейчас же успокоился и ответил с улыбкой, что сопровождать столь прекрасную даму – наивысшее счастье.

– Надеюсь, – прибавил он, – для меня найдутся носилки.

– Завтра посмотрим, – отрезал Абу-аль-Хаир. – Пейте!

Снотворное мгновенно оказало свое действие, раненый смежил веки и забылся тяжелым сном. При нем остался один из рабов Абу-аль-Хаира. Араб шепнул суконщику, что оба черных слуги глухонемые, поэтому им не придется препираться с больным по каждому поводу. «Счастливые, ведь его язык страшней растревоженного скорпиона!»

Катрин, тяжело вздохнув, последняя вышла из комнаты.


Хотя Абу-аль-Хаир относился к девушке по-прежнему пренебрежительно, Катрин нашла, что маленький целитель необычайно занимателен и мил. Выяснилось, что он молод, а его белоснежная борода – всего лишь отличительный знак вельмож, мудрецов и людей его профессии. Простые люди в странах ислама носили бороды покороче, иссиня-черные или черные с зеленоватым отливом. Доктор очень следил за своей великолепной бородой и содержал ее в безукоризненной чистоте. Весь его костюм отличался поразительной опрятностью. Араб горько сетовал на нечистоплотность христиан.

– Там, где вы моетесь, – брезгливо морщился он, – едва ли согласился бы мыться королевский раб!

По его мнению, у христианства было лишь одно бесспорное преимущество перед исламом: оно предоставляло ему как врачу широкое поле деятельности, способствуя развитию искусства врачевания в целом. Мусульмане гораздо меньше враждуют, а уж в благословенной Кордове установился такой прочный мир, что медицине грозит окончательно зачахнуть.

– Здесь же трупы валяются в изобилии на каждом перекрестке, – удовлетворенно закончил он.

Несмотря на свою молодость, он уже много где побывал. Учился и в Багдаде, и в Каире, на берегах Нила, и в Александрии. Теперь, наслышавшись о славе и могуществе герцога Бургундского, намеревался поступить на службу к сему великому властителю Запада.

– Наша встреча переменила мои намерения, – сказал он Матье, – пока что я не могу оставить раненого и последую за ним в Бургундию. Мы тронемся в путь дня через четыре. В конце концов, эта гостиница не так уж плоха.

Еще бы! Маленький целитель воздавал должное гостиничной кухне, уписывая за обе щеки поджаристую пулярку, приправленную всевозможными кореньями, и запивая ее добрым стаканом белого вина – ради знаменитых французских виноградников Коран был временно забыт.

– Так, значит, встретимся в Дижоне! – проговорил с набитым ртом Матье, не отстававший от сотрапезника. – Мы с племянницей едем завтра на рассвете. И так уж призадержались.

Катрин кусок не шел в горло. В глубокой задумчивости допивала она кружку молока, понемногу откусывая от ломтя хлеба с медом. Последние слова дядюшки вернули ее к действительности.

– А как было бы хорошо ехать всем вместе, – сказала она мечтательно.

Внезапно Матье пришел в бешенство.

– Нет! – заорал он, ударив кулаком по столу. – Мы поедем одни! Мне не нравится, как смотрит на тебя этот рыцарь! Да ты первая ему глазки строишь, заигрываешь! Я узнаю еще, где ты его раньше встречала!

Лицо Катрин стало каменным.

– И не надейтесь! – отрезала она. – Мне нечего вам сказать. Я первый раз его вижу. Правда, он напоминает мне одного человека, напоминает, не больше. И кончим этот разговор. Спокойной ночи.

Кратко пожелав доброй ночи новому знакомцу, Катрин поспешно пересекла зал, чтобы дядя не успел остановить ее. Поднявшись по лестнице, она очутилась на опоясывающей дом галерее, куда выходили двери всех комнат. Кладовка, где ей постелили, находилась в другом конце галереи… но раненый был так хорош…

Некоторое время девушка стояла, дрожа от налетавших порывов ветра, сносившего потоки дождя под навес. Буря разыгралась вовсю. Ветер дико завывал и закручивал ливень столбом, казалось, что тучи спустились на землю. Ураган бросал на землю сорванные ветки деревьев. Плащ не спасал Катрин от пронизывающего холода. Но она даже радовалась непогоде. Ее внутреннее смятение словно бы растворилось в смятении всеобщем. Внезапно поднявшаяся буря чувств пугала ее много больше. Никогда еще так властно не говорила в ней потребность видеть другого, дотрагиваться до него, обнимать, чувствовать тепло его тела. Где теперь прежняя Катрин, спокойная, равнодушная к постоянным ухаживаниям, жестоко высмеивающая любовные признания, где она?

Страстная, обезумевшая от любви женщина стояла на галерее. Она нашла смысл своей жизни, цель всех своих устремлений. Исчезла даже та Катрин, что сладко замирала в объятиях Филиппа…

Но что скажет дядюшка Матье, застав ее в комнате раненого? Тут девушка успокоила себя, что подниматься наверх дядюшке совершенно незачем, ведь он ночует на конюшне, и, не в силах долее бороться с собой, повернула ручку и вошла.

Сраженная любовью

Раненый вытянулся на кровати, прямой, неподвижный, белоснежная повязка на голове казалась в полутьме сверкающим фантастическим шлемом, чем-то странным и фантастическим выглядела и нога, к которой кордовский врач привязал смоченными в клейстере полосками материи деревяшку. Именно перелом обрек юношу на неподвижность, он должен был лежать на спине и не двигаться. Катрин бесконечно жалела его и восхищалась им… Опершись рукой об изголовье, она долго любовалась спящим.

Прямо на полу перед камином, свернувшись, словно огромный пес, спал черный раб. Вдоль стен стояли лавки с разбросанными по ним ярко-красными подушками… Девушка попыталась подвинуть к кровати одну из них, но та оказалась слишком тяжелой. Тогда, поджав ноги и обхватив колени руками, она примостилась в уголке.

В комнате слышалось лишь прерывистое дыхание рыцаря. Лицо его разгладилось, было видно, что он теперь не страдает. Пристально разглядывая его, Катрин подумала, что он и впрямь красивее Мишеля. Может быть, он просто выглядел более зрелым, более мужественным, чем его брат, в ту пору совсем еще мальчик.

На вид ему было года двадцать три – двадцать четыре. Белоснежная повязка подчеркивала чеканный, хотя и несколько грубоватый овал лица. Прямой нос, тяжелый квадратный подбородок, подернутый синевой, взывающей к бритве; это резкое, лепное лицо смягчали только длинные, густые, словно бы женские ресницы, придавая ему что-то нежное, очаровательное. Катрин и сама не знала, как поддалась этому очарованию, как в глубине ее существа зародился мучительный трепет, понемногу заполнявший ее, заставлявший внезапно беспричинно краснеть.

В камине затрещало, посыпались искры, и на пол упал горящий уголек. Катрин поспешно схватила его щипцами и бросила обратно в огонь. Затем вернулась на лавку.

Раб заворочался и заворчал. Арно не двинулся.

Ветер стих, только капли дождя еще барабанили по крыше, но в маленькой теплой комнате с плотно закрытыми дверями и ставнями от этого становилось только еще уютнее. Усыпленная однообразным шумом дождя, девушка задремала и не услышала, как тихонько отворилась дверь, не увидела, что на пороге показалась огромнейшая чалма целителя. Быстрым взглядом мавр окинул комнату, удостоверился, что больной его спит, потом насмешливо уставился на свернувшуюся в уголке Катрин. Тонкая, неуловимая улыбка тронула его губы. Абу-аль-Хаир хотел было разбудить девушку, но лишь пожал плечами и тихонько вышел, закрыв за собой дверь. Катрин так и не узнала, что, встретив на лестнице Матье, целитель решительно запретил до времени посещать больного, поскольку сон его очень чуток, нарушать его нельзя ни в коем случае. Суконщик послушно отправился спать. У него и в мыслях не было, что его племянница ночует в комнате рыцаря.

Ранним утром Катрин очнулась и с трудом открыла глаза. Во дворе харчевни петух хрипло славил розовощекую зарю. Катрин взглянула на Арно, он, казалось, за всю ночь не переменил положения. Камин давно потух, нубиец невозмутимо похрапывал, свернувшись на полу. Лицо Катрин исказилось болью, когда она попыталась разогнуть затекшие ноги и спину. Тихонько открыла она окно и выглянула наружу. Дождь кончился, в огромных лужах отражалось розовеющее небо. Пахло влажной землей, навозом, свежестью деревенского утра. Девушка вдохнула полной грудью. Желая дать отдохнуть голове, распустила волосы, растрепала их, радуясь растекшимся по плечам потокам живого золота, закрыла окно и обернулась к постели раненого. Юное лицо с закрытыми глазами, детской гримасой губ, глубокой складкой у носа показалось ей вдруг таким беззащитным и трогательным, что, поддавшись внезапному порыву нежности, она опустилась на колени и стала тереться щекой о ладонь его безвольно опущенной руки, смуглой, теплой, слегка шершавой от постоянного обращения с оружием. С неожиданной для себя горячностью Катрин внезапно прижалась к ней губами. У нее пресеклось дыхание, ей хотелось смеяться и плакать. Хотелось, чтобы этот миг длился вечно. Чтобы все вокруг исчезло и остались только они вдвоем внутри магического круга. Реальность за его пределами рассыпалась в прах. Сейчас Арно принадлежал ей всецело.

Вся во власти чувств, Катрин не замечала, что рука вдруг зашевелилась, что другая рука перебирает ее золотистые волосы. Лишь когда они обе, обхватив ее голову, повернули ее лицом к рыцарю, она вдруг поняла, что рыцарь давно не спит. Приподнявшись на локте, он пристально вглядывался в лицо Катрин, привлекая ее к себе все ближе. Она вскрикнула, пытаясь освободиться из его объятий.

– Мессир, пустите… Я…

– Тс-с-с! Молчи!

Суровость тона заставила ее безмолвно покориться. У нее не было ни душевных, ни физических сил всерьез противиться ему. Сердце бешено колотилось у нее в груди. Страстный взгляд черных глаз завораживал и сводил с ума. Руки юноши держали ее. Совсем безвольную опустили на постель.

Арно порывисто прижал к себе девушку. Судорога прошла по всему ее телу. Темная кожа юноши блестела от пота. Катрин обжигало его дыхание, в жаркой духоте она слышала какой-то странный запах… бальзам из Матарьи, подумалось ей. Больше она не сопротивлялась… Быть может, в глубине души Катрин давно этого ждала!

Но когда жесткие губы в смертельной жажде прижались к ее губам, девушка застонала. В голове ее гудели, раскалывая, тысячи колоколов… Восторг, древний, как этот мир, охватил Катрин, когда она позволила жадным, жарким рукам ласкать ее тело.

Арно сквозь зубы проклинал свою злосчастную ногу, но для раненого он был даже слишком страстен. Ничего деликатного не было в его движениях, настолько стремительных, что казалось: его вот-вот призовет труба, и поэтому каждый миг ему так дорог. Странное дело, в порабощающей его жестокости девушка вдруг открыла источник неиссякаемой нежности. Затянувшийся до бесконечности поцелуй наполнил ее невероятным счастьем, взволновав все ее существо. Она не знала, как случилось, что Арно расстегнул ворот, распахнул платье, губы его спускались все ниже, ниже, и она увидела, что до пояса обнажена. Нежную розовость ее кожи оттеняла чернота его коротких волос. Она совсем не смутилась, будто была создана для того, чтобы ему одному принадлежать, дарить радость и удовольствие.

Теперь его прикосновения стали нежнее, одной рукой он раздевал ее, другой ласкал. Каждый раз его пальцы нерешительно застывали, потом вновь с бешеным восторгом принимались за сладостный труд. Катрин не понимала ничего из его бессвязного бормотания. Снова их взгляды встретились. Желание сделало грубыми его черты, окрасило болезненным румянцем щеки.

– До чего же ты хороша, – прозвучал глухой голос Арно, – нежная, пышная, розовая…

Со страстью приник он к ее губам, подмял под себя послушное податливое тело. Катрин застонала.

Внезапно со двора донеслось:

– Катрин! Катрин! Да где ты, наконец?

– Ах, боже мой, это дядя!

Катрин вскочила, поспешно оттолкнув юношу. О, ужас! Она совершенно голая, а ведь дверь могла в любую минуту открыться, и вот-вот проснется черный раб! Густо покраснев при одной мысли о таком позоре, девушка хотела что-нибудь на себя накинуть, но тут Арно, опешивший было от неожиданности, снова обнял ее.

– Не уходи… Я хочу тебя! Я убью всякого, кто посмеет войти!

– Нет, я не могу!.. Ради бога, оставьте меня!

Как угорь выскользнула она из его объятий, принялась одеваться, дрожащими, непослушными руками застегивая платье. Но стоило ей взглянуть на его побелевшее лицо, в мольбе протянутые руки, отчаянные глаза, как вся решимость покинула ее. Куда девалась его сила, его отвага, властность. Он выглядел потерянно и жалко, как человек, не сумевший удержать своими слабыми руками величайшее на свете счастье. Внезапно черты его прояснились, и он радостно рассмеялся.

– Нет, постой, от меня не уйдешь! Когда-нибудь я вновь смогу ходить, и уж тогда держись! Святой Михаил свидетель, ты сводишь меня с ума!

– Заклинаю вас, мессир, забудьте о том, что здесь было, – взмолилась Катрин, – вы сами вскружили мне голову!

Он просто покатился со смеху. Но вдруг посерьезнел. Дерзким и страстным стал его взгляд.

– Забыть, как ты стонала в моих объятиях, как закатывала глаза? Забыть красоту твоего тела, вкус твоих губ? Никогда, пусть я проживу сто тысяч лет, но тебя, Катрин… женщину из женщин, самую желанную, твое нежное имя, твое лицо мне забыть не удастся!

Катрин замешкалась в дверях. Ей хотелось остаться и слушать, слушать… Но гнев дядюшки Матье… А юноша молил:

– Если хочешь, иди… Но прежде – поцелуй, один-единственный.

Катрин вернулась, остановилась, не решаясь подойти к постели, потому что черный раб наконец проснулся и хлопотал у очага, разжигая огонь. Он, правда, ни разу не обернулся, и, собравшись с духом, девушка наклонилась к раненому – тот даже не посмотрел в ее сторону, напряженно прислушиваясь к шуму, донесшемуся со двора.

Топот копыт, бряцанье оружия, громкие крики…

– Что там за суета? Какие-то вооруженные люди…

Катрин распахнула ставни. В самом деле, внизу расположился небольшой отряд. Девушка немедленно поняла по серо-черной коже их барабанов и серебряному позументу, что это солдаты личной охраны герцога Филиппа. Его девиз был вышит у каждого на груди.

– Это солдаты герцога Бургундского. Их капитан…

В этот момент высокий рыцарь, спешившись, направился к мэтру Матье Готерену, в беспокойстве ходившему взад и вперед рядом с Абу-аль-Хаиром. Катрин вмиг узнала неуклюжую походку и низкий голос вновь прибывшего.

– Ба, да это же мессир де Руссе! – продолжала она.

Арно поморщился.

– Черт! Что-то очень уж хорошо вы разбираетесь в этих проклятых бургиньонах, милочка! Может, вы еще и знакомы с каждым?

– Вы забываете, что я живу в Дижоне, городе, подвластном герцогу Филиппу!

Жак де Руссе приветствовал суконщика так громко, что голос его был прекрасно слышен в комнате.

– А, мэтр Готерен! Рад нашей встрече! Я вновь послан за вами.

Матье рассыпался в любезностях, на миг позабыв о своей беде: исчезновении племянницы.

– За мной? Помилуйте! Чему обязан честью…

– Себе и своей очаровательной племяннице. Его светлость позаботились о том, чтобы вас и очаровательную мадемуазель Легуа сопровождал небольшой отряд под моим командованием, во избежание нежелательных встреч с англичанами и прочим сбродом, теперь во множестве шатающимся по дорогам, особенно в землях, не подвластных его светлости.

Дальнейшего Катрин не слышала. За ее спиной свирепый голос проревел:

– Легуа?.. А ну, покажите-ка мне этого Легуа!

Поспешно обернувшись, она увидела, что Арно, бледный как смерть, с горящими ненавистью глазами, приподнялся на постели, уже готовый соскочить с нее. Черный слуга бросился к нему, обхватил, пытаясь снова уложить в постель, но безуспешно – тот отбивался как бешеный.

– Где человек с этим проклятым именем? Кого зовут Легуа?

Оторопев от столь внезапной вспышки его гнева, Катрин на мгновение окаменела. Окно оставалось открытым, и дядя мог ее увидеть, но она и думать забыла об осторожности.

– Да это я, мессир… Это меня зовут Катрин Легуа.

– Тебя!

Выражение лица рыцаря стремительно менялось. Сперва на нем было написано недоумение, затем его сменил гнев, и наконец все заполнила слепая ярость. От былой страсти не осталось и следа. Тяжелая челюсть выпятилась, глаза метали молнии, белые зубы оскалились, казалось, он готов ее загрызть.

– Так это ты? – Голос его звучал глухо, Арно едва сдерживал овладевшую им злобу. – Скажи, не родственница ли ты тех парижских мясников, что наделали некогда… столько шуму?

– Они мои двоюродные братья, но…

– Заткнись!.. Ни слова больше! Вон отсюда!

– Послушайте…

– Немедленно убирайся!.. Иначе я сам вышвырну тебя за дверь… Однажды я поклялся, что убью всякого, кто носит это имя. Ты женщина, тебя я пощажу. Но чтоб духу твоего здесь не было!

Катрин остолбенела от ужаса. В чем дело? Как мог человек, только что сходивший с ума от страсти, смотревший на нее почти с любовью, в один миг превратиться в ее злейшего врага? Так грубо оттолкнуть ее… Он все еще цедил сквозь зубы:

– Знай же! У меня был брат… удивительный брат, я обожал его. Он служил герцогу Людовику Гюйеннскому. Когда бунтовал Кабош, мясники схватили его, убили, разделали, словно говяжью тушу. Красивый, молодой, отважный, он за всю свою жизнь и мухи не обидел, а его зарезали, как режут паршивых свиней. И сделал это мясник по имени Легуа… Я все сказал. Теперь убирайся! И моли Бога, чтобы нам опять не встретиться!

Голос прерывался от гнева и глухих рыданий. У Катрин слезы потекли из глаз. Казалось, ее любовь навек умерла, но вот происходит чудесная встреча, и она воскресает… чтобы вновь рассыпаться в прах по столь ничтожному, досадному недоразумению!

Ее ли обвинять в смерти Мишеля?

Катрин попыталась защищаться:

– Смилуйтесь, мессир, выслушайте меня… Как можно казнить, не выслушав? Разве вы не знаете, что произошло в день смерти вашего брата? Не знаете, что в этот страшный день…

Арно грубо оборвал ее, указывая на дверь:

– Довольно! Вон! Ты внушаешь мне ужас, отвращение… Иди, тебя там ждут. Сам герцог Бургундский заботится о твоей сохранности! Оказывает тебе честь своим вниманием! Нетрудно догадаться, в каких вы отношениях! По слухам, герцог весьма жалует таких, как ты, красотка!

– У меня нет никаких отношений с его светлостью! Как вы посмели вообразить такое? – покраснев как маков цвет, крикнула Катрин. – Просто недавно герцог задержал меня.

Арно изумленно рассмеялся.

– Ах, просто задержал! Что же, ему нетрудно было тебя заполучить. Я сужу по собственному опыту. Ты легко сдаешься, милочка!

Катрин взвыла, как раненый зверь.

Из глаз ее потоком хлынули слезы! Они стекали по щекам, падали на грудь. Дрожащие руки тянулись к рыцарю с мольбой.

– О, сжальтесь, сжальтесь… Что я вам сделала, что вы могли подумать… Разве вы не поняли…

– Не понял? – насмешливо передразнил Арно. – Что ты прямо из постели герцога влезла в мою постель? А может, это был его приказ? Вся эта страсть, это безумие – всего-навсего хорошо продуманный фарс. Ты – ловушка, попадись я в которую, быть бы мне у герцога на крючке! Что ж, поздравляю с новой победой! Я на мгновение и впрямь потерял голову… Ты справилась со всем отлично! Я и вправду не встречал никого красивее тебя! Но теперь прочь отсюда, да поживее!

Катрин обезумела от ярости. Ее страсти как не бывало. Со сжатыми кулаками двинулась она к кровати.

– Я не уйду, пока вы не выслушаете меня и не попросите прощения!

– Просить прощения? У…

Он скверно выругался, будто плюнул. Девушка закрыла лицо руками, слово обожгло ее, как удар. Храбрость и злость улетучились в мгновение ока. Едва родившаяся любовь захлебнулась в скверне. Бороться дальше – бесполезно, Арно слеп от ярости. Руки ее безвольно повисли, понуро пошла она к двери, открыла ее и вдруг, подхваченная внезапным порывом, бросилась назад к кровати. Изящная головка в ореоле золотых волос гордо запрокинулась. С ненавистью взглянула она в глаза юноши. Приподнявшийся на локте, весь дрожащий от злости, тот, несмотря на свою нелепую чалму, казался волком, готовым к последней схватке.

– Когда-нибудь, – промолвила Катрин с ледяным спокойствием, – вы будете в ногах у меня валяться, вымаливая прощение. Но вы, Арно де Монсальви, владелец Шатеньерэ, не услышите ни слова привета. Я любила вашего брата… Он был нежным и добрым. Прощайте!

Но не успела она сделать двух шагов, как принуждена была схватиться за стену, чтобы не упасть. Огромный жесткий валик, брошенный недрогнувшей рукой, едва не сшиб ее с ног. Достоинство женщины – слабая преграда бешенству Арно.

В недоуменье обернувшись, она встретилась с его злобным взглядом и обнажившимися в улыбке зубами.

– Если ты еще раз посмеешь произнести имя моего брата, шлюшка, я удавлю тебя вот этими руками, – говорил он, протягивая вперед свои большие смуглые руки. – Возблагодари Господа, что я не могу встать. Имя Монсальви нечего мусолить девкам вроде тебя…

Он продолжал бы и дальше в том же духе, но его речь прервали. Подскочив к кровати, Катрин влепила ему звонкую пощечину.

Повязка съехала, рана открылась, и по небритой щеке заструилась кровь. В ослеплении Катрин забыла, что перед ней раненый, и ударила изо всей силы. Вид крови ее успокоил, не вызвав ни малейшего раскаяния. Слишком долго терпела она его издевательства и теперь была рада причинить ему боль. Да что там! Ей хотелось рвать его на куски зубами и ногтями, выцарапать эти наглые глаза, в которых ненависть сменилась страхом.

Арно бессознательно провел рукой по нестерпимо пылающей левой щеке. Впервые с ним так обращались, он растерялся.

Девушка, прекрасно сознавая, что пощечина его утихомирит, удалилась, сказав на прощание:

– Теперь вы, наверное, запомните меня, мессир.

Мило улыбнувшись, сделала изящный реверанс и проследовала к выходу величественной походкой оскорбленной королевы, оставив рыцаря наедине с его раздумьями. Уже за дверью Катрин остановилась, с трудом переводя дух. Сквозь стену из толстых бревен до нее долетали ужаснейшие проклятия Арно, но ей до них не было дела. Что еще он мог сделать Катрин? Он уже нанес ей глубочайшую рану. От его жестокости девушке хотелось кричать. Между ними разверзлась пропасть. Им уже никогда не сблизиться. Они будут вечно ненавидеть друг друга, и все потому, что, оскорбленная в своих лучших чувствах, Катрин не захотела рассеять его заблуждения. Да ведь он и не стал ее слушать, презрительно предположив, что она пытается оправдаться. Постепенно дыхание ее восстановилось, сердце успокоилось. Катрин на мгновение прикрыла глаза и почувствовала, как в душе ее снова воцаряются мир и спокойствие.

Очнувшись, она увидела, что перед ней стоит целитель в чалме, напоминающей огромный пион. Катрин поразило, что в его многозначительном взгляде ясно читалось участие.

– Дорогу любви мостят плотью и кровью, – тихо продекламировал он, – вступающие на нее, приподнимите подол.

Девушка быстро стерла побежавшую по щеке слезу.

– Откуда это?

Абу-аль-Хаир только плечами пожал и взялся за ручку двери. Если бы не чалма, араб оказался бы ниже Катрин на полголовы, но во всем его облике было столько величия и благородства, что девушке он сейчас виделся огромным, всесильным.

– Это сказал персидский поэт Хафиз, живший в прошлом веке. Великий знаток человеческого сердца… Душу женщины он знал хуже и потому много страдал. Я вижу, здесь все понятия сместились, и страдает не мужчина, а ты, девушка. Юноша, прекрасный и смертоносный, как толедский клинок, ранил тебя, и ты истекаешь кровью. Не думал, что так случится, клянусь Аллахом, мне чудилось, что вы – на редкость благословенная, гармоничная пара. Такую нечасто встретишь!

– К сожалению, вы ошибались, – горестно вздохнула Катрин, – ошиблась и я. В какой-то миг мне казалось, что и он полюбит меня, но вместо этого он ненавидит меня, презирает… Я не смогу вам всего объяснить. Он прогнал меня, сказал, что не желает видеть…

Целитель от души расхохотался, нимало не смущаясь оскорбленным видом девушки, которая сочла, что этот смех по меньшей мере неуместен.

– Еще Хафиз говорил: «Я боюсь, как бы святым, проклинающим пьяниц, однажды не пришлось возносить свои молитвы в кабаке». Он тебя оттолкнул, но он тебя хочет. Чего ж тебе еще? Когда женщина любит мужчину, а он от нее далеко, она не сомневается, что когда-нибудь его встретит. В минуту гнева человек не следит за своими словами, они несутся во весь опор, как дикие кони. Громко кричит ярость, а разум тем временем помалкивает. Иди к дяде, он волнуется, а мне дай поговорить с этим строптивцем, я узнаю, что творится в этой отчаянной голове. Пока что мы будем путешествовать вместе, вместе предстанем и перед герцогом Бургундским. Иди с миром, девушка!

Тут Абу-аль-Хаир поклонился, не говоря ни слова, знаком подозвал своего раба, неподвижно сидевшего невдалеке на корточках, подобно эбеновой статуе, и тихо проскользнул в комнату.

Погруженная в раздумья Катрин, несколько, впрочем, утешенная его словами, направилась в свой чуланчик, чтобы привести себя в порядок, прежде чем спуститься к дяде. Услышав, что он по-прежнему зовет ее, девушка перегнулась через балюстраду и крикнула как можно громче:

– Одну минуту, я сейчас приду!

Через некоторое время она вплыла во двор, гордая, как королева. Коричневое льняное платье прикрывал герцогский плащ, плотно уложенные косы были упрятаны под шелковый капюшон, придавший ей сходство с юным монахом. Ее появление встретил отчасти грозный, отчасти радостный взгляд мэтра Матье и откровенно восторженный – Жака де Руссе. Заметно взволнованный встречей капитан немедленно подбежал к ней, подал руку и помог перейти через огромную лужу. Катрин ответила ему рассеянной улыбкой и поспешила к дядюшке, стоявшему посреди двора, руки в карманы, шапка набекрень.

– Доброе утро, дядюшка. Как вам спалось?

– Куда ты запропастилась?! – ворчал Матье, целуя подставленный ему лоб. – Я уже битый час тут надрываюсь, зову-зову, зову-зову…

– Просто прошлась по росе, замочила подол – пришлось переодеваться. Ну как, поехали?

– Что это ты вдруг заторопилась? Будто забыла про нашу чудесную находку?

Катрин отвернулась с лукавой улыбкой, сказав так громко, чтобы и на втором этаже было слышно:

– Довольно мы о нем заботились, отнесли в гостиницу, нашли врача… Выполнили свой долг и теперь можем ехать дальше. Скорей! Я хочу домой!

Твердым шагом подошла она к мулу и, нимало не смущаясь тем, что стремя ей держит не старый Пьер, а Жак де Руссе, взобралась в седло.

– Благодарю вас, мессир. Очень любезно со стороны его светлости было послать вас нам в провожатые. Какая честь и, главное, какое удовольствие находиться с вами…

Смущенно покраснев, молодой человек вскочил на лошадь и отдал приказ солдатам трогаться в путь.

Любезные слова Катрин чрезвычайно обнадежили его. Видя почести, оказываемые девушке, он не сомневался, что герцог Филипп дорожит ею и вскоре сделает своей наложницей. Но женщина всегда вправе выбирать, и, может статься, капитан в дороге еще получит свое. Он пустил лошадь шагом в надежде, что беседа, так мило начавшаяся, в том же духе и продолжится. Но Катрин внезапно впала в меланхолию и отвечала ему невнятно, невпопад, опустив глаза и нахмурившись. Жак де Руссе, в свою очередь, замолк, утешаясь тем, что может по крайней мере постоянно любоваться прелестным профилем.

Окончательно успокоенный надежностью такой охраны, Матье дремал, покачиваясь в седле. Погруженная в свои мысли, Катрин попыталась возродить в памяти суровый образ рыцаря. Его лицо в минуту нежности. Стремительность, с которой все вдруг изменилось, пьянила, как вино. Чтоб обрести надежную почву под ногами, нужно скорее вернуться домой, в круг повседневных дел, к привычным милым лицам мамы, сестры и, конечно же, Сары – Сары, что читает в ее сердце как в раскрытой книге и как никто знает мужчин. Боже, как ей хотелось видеть Сару! Торопить всех, без устали стегать мулов, пока вдалеке не покажутся стены Дижона! Домой, домой!

Но под неспешным мулом дороги Фландрии тянутся и тянутся бесконечно…

Мессир Гарен

В церкви Дижонской Божьей Матери шла утренняя служба. Хотя яркое июльское солнце давно осветило шпили города, здесь по-прежнему было темно и сыро. Узкие стрельчатые окна и в обычные дни пропускали не много света, а сейчас их к тому же до половины завесили черным бархатом. Повсюду плескались темные полотнища: на церквах, на фасадах домов. Уже неделю вся Бургундия носила траур по своей безвременно скончавшейся герцогине Мишель Французской. Она умерла 12 июля во дворце Гента; поговаривали, что причиной тому – подосланный яд.

Пополз слух, будто ее ужасная мать, Изабелла Баварская, приставила к ней мадам де Виевиль и что дама эта и отправила герцогиню в мир иной. А все потому, что злобная королева терпеть не может своего сына Карла и всячески препятствует его сближению с зятем, тогда как Мишель старалась их примирить.

Узнав о случившемся, герцог немедленно отправился в Гент, оставив в Дижоне управительницей свою мать, Маргариту Баварскую, кузину Изабеллы и ее злейшего врага…

Вот о чем думала Катрин, стоя на коленях рядом с Лоизой. Бедной девушке казалось, что молитвы сестры никогда не кончатся. Со времени их переезда в Дижон Лоиза с неизменным рвением молилась перед статуей Черной Божьей Матери, такой древней, что никто уже не знал, откуда она, и называли-то ее по-разному: одни – Божья Матерь Помощница, другие – Божья Матерь Утешительница. Перед ее печальным ликом, едва различимым в тусклом мерцании свечей, и суровым ликом младенца Христа простаивала Лоиза часами, вознося слезные молитвы. Чтила Божью Матерь и Катрин, но столь длительные предстояния едва выдерживала, участвуя в них лишь для того, чтобы сделать сестре приятное и спастись от ее желчных поучений.

Чудовищно переменилась Лоиза.

Катрин с трудом узнавала в сварливой старой деве, выглядевшей много старше своих двадцати семи лет, ту нежную отроковицу, которую отец ласково называл «наша монашенка».

Вначале с ней творилось что-то странное: она расцарапывала в кровь свою грудь, забивалась в темный угол, никого к себе не подпускала, в ответ на уговоры домашних только выла и металась. Раздирала одежду, сыпала в рот горсти золы и только спустя немалое время стала есть заплесневелый хлеб, запивая гнилой водой. На теле она носила волосяной пояс, усеянный шипами. Шипы впивались в нежную кожу, раздирая ее до ужасных язв. Однажды Жакетта чуть не умерла со страха, услышав, как дочь в исступлении умоляет замуровать ее в стену.

Много ночей потом провела бедная Жакетта в слезах и молитвах, когда же ей удавалось на краткий миг забыться тяжелым сном, она неизменно видела один и тот же невыносимый кошмар: Лоиза в грубой полотняной рубахе стоит на камнях, а вокруг нее каменщики неторопливо возводят стену… Стену, которая навеки отъединит ее от всех живых. Там, внутри, она всегда будет стоять на коленях, там ее будет терзать свирепый холод, иссушать жара: в узкую щель, через которую будет проникать к ней воздух, добрые люди станут подавать ей молоко и хлеб…

Страшный, вечно темный колодец!

Катрин помнила, как среди ночи дикие крики матери будили весь дом. Домашние бросались к ней на помощь, люди в соседних домах испуганно крестились, одна Лоиза оставалась неподвижной, казалось, у нее уже нет сердца.

Она чувствовала себя до такой степени оскверненной, что обходила все церкви стороной, не смея к ним приблизиться, не смея смыть тяготивший ее грех покаянием и молитвой. Так прошел год…

Но вот осенью 1414 года к ним во двор зашел разносчик, и, после того как женщины накупили у него всяких мелочей, иголок, булавок, он присел немножко отдохнуть перед дальней дорогой. Разговорились. Оказалось, что он идет с севера. Слово за слово, и рассказал разносчик, что Кабош с его ребятами укрылся было в Бапоме, но туда, к несчастью, вскоре нагрянули арманьяки, окружили город, ворвались в него, переловили кабошаров всех до единого, вздернули Симона-живодера повыше да на короткой веревке, а с ним и многочисленных его сподвижников.

У торговца мурашки пробежали по спине, когда в ответ на его речи раздался жуткий, нечеловеческий смех – смеялась высокая светловолосая девушка, до этого жадно слушавшая каждое его слово.

С этого дня Лоиза изменилась. Она дала себя одеть, правда во все черное, и если не сняла власяницу, то по крайней мере уже не заговаривала о стене. Всю следующую пятницу она постилась и наконец отправилась в церковь, где долго, истово молилась Божьей Матери. Потом исповедалась и причастилась. Жизнь ее проходила теперь в непрестанном умерщвлении плоти и покаянии, но все-таки теперь она жила.

– Скоро она вернется к прежним мыслям и уйдет в монастырь, – качала головой Сара.

В монастырь, однако, Лоиза уходить не собиралась. Она потеряла свою девственность. Что же теперь посвятить Богу? Хоть она и вернулась в лоно церкви, но находиться среди истинных христовых невест достойной себя не считала.

Отвращение к себе Лоиза перенесла и на весь род человеческий. Соседи удивлялись как ее строгой набожности, высокой добродетели, так и сквалыжности характера…

…Между тем рассеянный взгляд Катрин привлек высокий худощавый человек, опустившийся на скамейку рядом с ними и замерший со скрещенными на груди руками в возвышенной молитве. Высоко поднятая голова и открытый взгляд говорили, что он беседует с Господом на равных, безо всякого смирения и даже дерзко. Девушка удивилась, увидев его здесь в столь ранний час.

«Подумать только, – рассуждала она, – и день-то сегодня будничный, а мессир Гарен де Бразен, хранитель всех сокровищ бургундского двора, и среди прочего герцогской короны, Гарен де Бразен – почетный оруженосец его светлости, разумеется, не носящий за герцогом никакого оружия, но почитаемый всеми за высокий титул, самый богатый человек во всем Дижоне, что посещает церковь разве что по воскресеньям и большим праздникам, молится с утра пораньше!»

Девушка знала его в лицо, поскольку не раз видела на улице и в лавке дяди. Мужчина лет сорока, высокий, худой, но широкий в кости, с резковатыми чертами лица и профилем античного императора, он казался бы красивым, не будь его губы столь тонки, а складки возле них столь жестоки и насмешливы. Узкий рот его на гладком, чисто выбритом лице казался шрамом от сабельного удара. Черный бархат с приколотым сверху золотым образком святого Георгия окутывал его голову и шею темной тенью, подчеркивая белизну кожи. Левый глаз закрывала повязка. Мессир Гарен потерял его в шестнадцать лет в битве при Николапе. Он сопровождал Иоанна Бесстрашного, бывшего тогда еще графом Неверским, в безумном крестовом походе против турок. Граф заметил юношу и приблизил к своей особе. С тех пор благосостояние Гарена росло с каждым днем.

Жительницы Дижона никак не могли взять в толк, почему он упорно остается холостяком и так холоден и равнодушен к их призывным взглядам. Богатый, недурной наружности, пользующийся расположением августейших особ, наконец, не глупый, он с радостью был бы принят любой семьей, будь то простые горожане или знать. Но господин де Бразен предпочитал жить в одиночестве в своем роскошном особняке среди бесчисленных коллекций, за которыми следила многочисленная прислуга, и вовсе не замечал улыбок дижонских девиц.

В конце концов все молитвы были прочитаны, и Лоиза поднялась с колен. Катрин последовала за ней и, проходя мимо казначея, заметила, что тот пристально на нее смотрит. Девушки вышли из светового круга, что мерцал вокруг Черной Божьей Матери Утешительницы, и оказались в густых потемках собора. Ощупью пробираясь к выходу, они старались ступать как можно осторожнее, поскольку в те времена в церкви частенько хоронили и вывороченные плиты и глубокие ямы между ними были не редкость, так что всякий мог на каждом шагу оступиться.

Катрин и оступилась. Около огромной черной купели она споткнулась, подвернула ногу и, вскрикнув от боли, растянулась на полу.

– Растяпа! – проворчала Лоиза. – Смотрела бы получше под ноги, бестолковщина!

– Но здесь же ничего не видно! – жалобно оправдывалась Катрин.

Она попыталась встать и вновь упала, застонав.

– Я не могу идти, мне очень больно. Наверное, я что-то сломала. Хоть бы руку мне подала, Лоиза.

– Позвольте мне помочь вам, мадемуазель, – донесся откуда-то сверху глухой низкий голос. Большая тень склонилась над Катрин. Сухие горячие руки в мгновение ока подхватили ее, аккуратно поставили на землю и тихонько повели, придерживая за талию.

– Не бойтесь, обопритесь на меня. На паперти я созову моих людей, они отнесут вас домой.

Лоиза уже вышла на паперть, распахнув дверь, и ворвавшиеся в церковь лучи солнца осветили господина Гарена собственной персоной. Катрин смущенно покраснела.

– Право, мессир, вы слишком добры ко мне. Мне уже лучше. Мы живем в двух шагах отсюда, я дойду сама.

– Но вы говорили, что сломали ногу…

– Надеюсь, не сломала. Мне показалось… Просто боль была очень сильна. Теперь она почти прошла. Не знаю, как и благодарить вас, мессир.

Осторожно высвободившись, она присела в почтительном, несколько неуклюжем реверансе. Он не пытался ее удержать.

– Мне так неловко, я прервала вашу молитву.

Что-то похожее на улыбку скользнуло по его губам. При ярком освещении повязка на глазу производила впечатление горькое и пугающее.

– Вы ничего не прерывали, – быстро возразил он. – Подумать только, вас украшает даже неловкость.

Это не было комплиментом, просто он со спокойной откровенностью высказал то, что заметил. И, дабы не длить их взаимную неловкость, быстро поклонился и направился через площадь к навесу, где ждал его слуга в лиловой с серебряным галуном ливрее, держа под уздцы горячего вороного коня. Катрин видела, как легко он вскочил в седло и ускакал по Кузнечной улице.

– Ну что, накокетничалась всласть? – раздался у нее над ухом едкий голос Лоизы. – Пошли теперь. Ты должна еще помочь дяде Матье в каких-то там расчетах, и мать нас заждалась.

Катрин молча поплелась за сестрой. Пройдя немного, она замерла, задрав голову кверху. Взгляд ее скользил по рядам каменных химер – какой-то дьявольский скульптор украсил ими фасад собора, – пока не остановился на железном смешном человечке, каждый час ударяющем молоточком в большой бронзовый колокол. Называли его Жакмаром, и привез его сюда герцог Филипп Смелый, дед нынешнего Филиппа, сняв с башни в Куртрэ в наказание взбунтовавшимся горожанам. С того времени Жакмар вполне освоился в Дижоне, все к нему привыкли, все его полюбили, и Катрин никогда не выходила из церкви без того, чтобы не обернуться и не подмигнуть ему.

– Да идешь ты или нет? – в нетерпении крикнула Лоиза.

– Не останавливайся, я догоню тебя.

Девушки шли вдоль ограды герцогского замка. Старшая перекрестилась перед разукрашенной золотыми лилиями часовней. Ее примеру последовала и младшая.

Вот они уже идут по Стекольной улице, узенькой и кривой, вот-вот свернут на Суконную, а потом и на улицу Грифонов, где стоит дом и лавка достопочтенного мэтра Матье, в котором обретаются и он сам и его домочадцы. Лоиза неслась впереди, нигде не замедляя шага. Встреча с господином де Бразеном явно испортила ей настроение, и без того не лучезарное. Лоиза ненавидела всех мужчин, кроме разве что дяди Матье; впрочем, тот никогда бы и не задался вопросом, любит его племянница или нет. Чтобы не раздражать сестру еще больше, Катрин старалась поспеть за ней, хотя нога по-прежнему ныла. Вскоре обе они были уже возле дома дядюшки, чей порог хранил висящий у входа Бонавентура.


По приезде из Фландрии Катрин в собственном доме было как-то не по себе. Необходимость вернуться к размеренному домашнему укладу, сложившемуся за долгие-долгие годы добросовестно прожитой жизни, в эту привычную, хорошо проторенную колею наполняла ее бесконечной тоской. Подумать только, оказалось достаточно самого незначительного пустяка, какой-то пощечины чересчур пылкому скорняку из Гента, чтобы она, вместо этого уютного и бесцветного мирка, попала в мир огромный, пестрый и неизвестный. Злосчастная пощечина – причина их задержки в Брюгге. Благодарение Господу, Катрин вырвалась из рук герцога живой и невредимой. Однако не будь пресловутой задержки, не встретить им и раненого рыцаря. Тут перед девушкой открылись было двери в рай, но тотчас захлопнулись со звоном новой пощечины. Казалось бы, круг замкнулся, но Катрин была уверена, что все это – только пролог долгой-предолгой истории.

Уверенность ее подтверждал великолепный сине-красный попугай, дремлющий на жердочке в огромной золоченой клетке у окна ее комнаты. Вспоминая его появление, Катрин все еще потихоньку посмеивалась.

Однажды утром его принес от имени герцога паж. Мэтр Матье остолбенел при виде диковинной зверюги, косящей на него круглым глазом весьма надменно и неодобрительно. Но, услышав, что это чудовище послано в дар от герцога Филиппа его племяннице, суконщик мгновенно пришел в себя и зашипел, весь красный от гнева:

– Слишком большая честь! Слишком большая честь для нас! Моя племянница – девушка… Совсем еще юная… Ей не пристало получать такие подарки!

Бедняга не знал, как выразить свою мысль, не оскорбив его светлости. Но паж, желавший как можно скорее избавиться от тяжеленного попугая, тотчас понял, что хочет сказать Матье, и ответил ему:

– Гедеона нельзя отнести назад. Его светлость разгневается.

– А мы… А нас… не оскорбляет ли нас его светлость, полагая, что моя племянница спокойно примет подобные знаки внимания? Какая слава пойдет о ней?!

Гедеону, чей желтый клюв весьма напоминал нос мэтра Матье, явно надоели затянувшиеся препирательства, и он решил высказаться, провозгласив:

– Да здравствует гер-р-рцог! Да здравствует гер-р-рцог!

Услышав, что заморская зверюга к тому же еще и говорит, суконщик растерялся до такой степени, что сам потерял дар речи и не смог сказать ни слова пажу, который, оставив попугая, спокойно удалился. Катрин, давясь от смеха, утащила птицу к себе в комнату. Попугай долго еще не мог успокоиться. С этих пор он сделался главной забавой для всех, в том числе и для дядюшки Матье, который беспрестанно ссорился с ним и спорил.

Причесавшись и переодевшись, Катрин уже думала спуститься вниз, как вдруг услышала на улице топот копыт и прильнула к окну. То же самое, без сомнения, сделали все девицы во всех окрестных домах.

Сквозь невообразимое облако пыли, поднявшееся, поскольку улиц в Дижоне тогда не мостили, она разглядела господина Гарена де Бразена.

Казначей ехал высоко подняв голову, он заметил Катрин и с важностью ее приветствовал. Покраснев, она поклонилась в ответ и отошла от окна, не зная, что и думать о новой их встрече, столь скорой после предыдущей. Неужели он приезжал за покупками? Не может быть. Стук копыт стал глуше и смолк. Катрин машинально огладила полотняную юбку цвета зеленого миндаля, отделанную простой белой тесьмой, и отправилась к дядюшке Матье.

Матье сидел в конторе с бухгалтерскими книгами. Склонившись над пюпитром из черного дерева, заложив за ухо гусиное перо, он что-то подсчитывал в толстенной книге, переплетенной в кожу, тогда как его помощники раскладывали по полкам только что доставленные из Италии штуки материи. Видя, что дядюшка с головой ушел в подсчеты и не обращает на нее ни малейшего внимания, Катрин отправилась помогать старичку Пьеру раскладывать материи. Каких тут только не было! И миланская парча, и венецианский бархат. Как любила Катрин хотя бы перебирать и гладить эти роскошные ткани, предназначенные для знатных дам и очень богатых горожанок! Ей самой, понятное дело, никогда не доведется таких носить. Больше других ей приглянулась серебристо-розовая парча, затканная диковинными птицами.

– Погляди, какое чудо, – сказала она Пьеру, разворачивая ее. – Ах, как мне хотелось бы в нее нарядиться!

Старенький Пьер ласково поглядел на нее, считая, что Катрин достойна еще и не такой парчи, любой, самой драгоценной!

– А вы попросите у мэтра Матье, может, он вам и подарит. Будь я на вашем месте, я бы попросил. Вам она так пойдет. И это тоже!

И он показал ей венецианский бархат: по золотому фону вились причудливые черные цветы. Катрин вскрикнула от восхищения и приложила бархат к себе.

– Положи сейчас же на место! – раздался грозный окрик дядюшки. – Ткани капризные и стоят бешеных денег!

– Я знаю, – печально вздохнув, отозвалась Катрин, – но где еще, кроме нашей лавки, мне ими полюбоваться?

Она обвела рукой полки с аккуратными стопками парчи, золотистых глазетов, шелков, атласа, бархата всех цветов. На соседних полках лежали тончайшие кружева, тюли, затканные цветами персидские шали. Еще дальше вышитые в Валансьене батисты, блестящие, похожие на атлас полотна Венеции…

Матье торопливо забрал из рук племянницы драгоценную розовую парчу, из рук Пьера – венецианский бархат, завернул их в кусок белого полотна и приложил к солидной стопе самых разных переливающихся шелковистых материй.

– Все это уже продано, – объяснил он. – Заказ господина де Бразена, он пришлет за ними чуть позже. А тебе, дитя мое, пора приниматься за счета, а не витать в облаках. Я сейчас ухожу и хотел бы, чтобы ты все кончила к моему приходу, не забудь, счета просила мадам Шатовиллен. И еще проследи, чтобы эту турецкую шаль отослали жене сеньора де Тулонжа.

Еще раз горько вздохнув, Катрин отправилась из лавки в контору. Толстенные, испещренные римскими цифрами книги внушали ей глубочайшее отвращение, зато чудесной волшебной музыкой звучали названия дальних стран и диковинных тканей, привозимых оттуда. Однако надо заметить, что после Фландрии на хрустящих желтых страницах бухгалтерских книг частым гостем стало лицо смуглого рыцаря. Встретившись с ним среди цифр, Катрин всякий раз едва удерживалась от слез, так явственна была бездна, отделяющая конюшего дофина от племянницы дижонского суконщика. Не говоря уж о ненависти Арно, о войне, что поместила их во враждующие лагеря… Но в это утро Арно не навещал Катрин. Обмакнув в чернила перо, она мужественно принялась за дело, видя перед собой чудесную розовую парчу и обдумывая любопытный вопрос: неужели хранитель бургундской казны решил, что в серебристо-розовом блеске он станет пригляднее?

Несмотря на обещание, дядюшка Матье так весь день и не появился. За обедом слуга передал, что дядюшка вернется к ужину, но и за ужином его прождали понапрасну. Зато, как только Матье вернулся, он немедленно позвал к себе сестру Жакетту и заперся с ней в верхней комнате, так ничего никому и не объяснив.


Открыв глаза на следующее утро, Катрин увидела сидящую возле ее постели Сару и очень удивилась.

Обычно ее будила раздраженная Лоиза, торопя к утрене. Но на этот раз Лоизы не было, а солнце стояло уже довольно высоко.

– Сегодня большой день, ясочка, – сказала ей цыганка, подавая одежду. – Поторапливайся, дядюшка с маменькой хотят поговорить с тобой.

– О чем? Ты ведь знаешь, да?

– Знаю, но сказать не могу.

Катрин, не сомневаясь в своей власти над любящей ее Сарой, ластилась, умоляя намекнуть, ну хоть словечком…

– Скажи хотя бы – о хорошем или о дурном? Обрадуюсь я или…

– Честно сказать, не знаю! Может быть, обрадуешься… А может, и нет! Одевайся быстренько и все узнаешь!

Сара засуетилась, наливая в таз воду, готовя полотенце. Катрин, не обратив внимания на предложенную ей рубашку, принялась умываться голышом, как спала, как все спали в те давние времена. Сары она не стеснялась, та была ей как вторая мать.

За все эти годы дочь вольных просторов ничуть не переменилась, она была все так же красива и так же смугла, близящийся четвертый десяток не прибавил ни одной серебряной нити к ее густым пышным волосам. Она лишь немного располнела, благодаря благополучной и размеренной жизни в доме дядюшки Матье, ее гибкое стройное тело дикого зверька как бы оделось теперь мягким футляром. Но независима она была по-прежнему. Порой на два-три дня исчезала, никому не говоря ни слова. Куда она уходила? Может быть, к Барнабе? Но Ракушечник умел хранить тайны; в том опасном и сомнительном мире, где он так и остался жить, несмотря на мольбы Катрин, все умели держать язык за зубами.

Катрин торопливо, вопреки своему обыкновению, умывалась. Обычно по утрам она спешить не любила. Увидев, как внимательно разглядывает ее Сара, она спросила:

– Что ты так на меня смотришь? Находишь дурнушкой?

– Дурнушкой! Не напрашивайся на комплименты! Чуточку уродства тебе бы только пошло на пользу. Мало мужчин устоит, увидев тебя. Тебя создали для любви, поэтому ты будешь сеять гибель.

– Что ты хочешь сказать?

Сара часто говорила странные вещи. И не давала себе труда объяснять их. Она словно бы думала вслух, для самой себя. Ничего не объяснила она и на этот раз.

– Ничего не хочу! – сказала она отрывисто, протягивая Катрин вчерашнее зеленое платье. – Одевайся и спускайся вниз!

Сара исчезла за дверью, Катрин торопливо оделась. Завязала косы таким же, как платье, зеленым бантом и спустилась в большую комнату, где, как сказала Сара, ее ждали матушка и дядюшка Матье.

– Вот и я! – сообщила Катрин. – Что-то случилось?

И мать, и дядюшка смотрели на нее так пристально, так изучающе, словно видели ее в первый раз.

Катрин заметила на глазах у матери слезы и кинулась к ней. Опустившись на колени возле Жакетты, она обвила ее руками, прижалась к платью щекой.

– Мамочка! Вы плачете? Что случилось?

– Пока ничего. И плачу я, может быть, от счастья…

– От счастья?

– Может быть… Дядюшка сейчас все тебе скажет.

Матье встал и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, очень большой и просторной. Ступал он непривычно тяжело, словно на плечи ему давил груз, которым он собирался поделиться. Наконец он остановился перед племянницей и спросил:

– Ты помнишь, какую парчу и бархат мы получили вчера из Италии?

– Конечно, помню, – ответила Катрин. – Заказ Гарена де Бразена.

– Вот-вот. Но если ты пожелаешь, они достанутся тебе.

С ума, что ли, сошел дядюшка? С какой такой радости знатный сеньор господин де Бразен предлагает племяннице суконщика такой немыслимо роскошный подарок? Катрин смотрела то на мать, то на дядюшку, то в глубину комнаты, стараясь убедиться, что все это не привиделось ей во сне. Старшие внимательно следили за выражением лица девушки.

– А каким образом? – спросила Катрин.

Дядюшка подошел к окну, выглянул на улицу, сорвал лист базилика, что стоял в горшке на подоконнике, и вернулся опять к племяннице.

– Таким, что господин Гарен оказал нам честь, попросив твоей руки. Вчера он пригласил меня к себе и довольно подробно делился со мной своими видами на будущее. Мне нечего было ему возразить. И я могу только повторить, что его предложение для нас большая честь, неожиданная, но очень, очень большая.

– Погоди, не надо ни в чем убеждать, – прервала его Жакетта.

– Я и не убеждаю! – возразил Матье взволнованно. – Я сам не могу понять, хочу я или нет этого брака. Он скорее беспокоит меня. И я говорю все как есть. А ты как думаешь, детка?

Девушка онемела. Опешила от изумления. Можно было подумать, что со вчерашнего дня господин хранитель решил во что бы то ни стало вторгнуться в ее жизнь и совершенно переменить ее… Но ее интересовала суть дела, и задавать лишних вопросов она не стала.

– Что за причина у господина Гарена просить моей руки? – спросила она.

– Похоже, любовь, – отвечал Матье, пожимая плечами. – И это меня не удивляет. Он сказал, что не видел девушки красивее, а мне известно, что такого мнения придерживается не он один. Что ему ответить?

Жакетта снова вмешалась:

– Ты слишком торопишься, Матье. Все это так неожиданно, так странно для нашей девочки. Ей надо свыкнуться с новостью.

Свыкнуться? Да, конечно, нужно, чтобы Катрин попривыкла. В памяти Катрин возникло бледное, несколько пугающее лицо Гарена де Бразена: холодное, одноглазое; потом припомнились размеренные, словно бы замороженные движения. Персонаж с гобелена, которого оживили мановением волшебной палочки. Но разве выходят замуж за гобелены?

– Я благодарна за оказанную мне честь, – сказала она без малейших колебаний, – но была бы рада, если бы вы ответили завтра господину Гарену, что я еще слишком молода для замужества. Я его не люблю… Но это, впрочем, говорить ему совсем не обязательно.

– Так ты отказываешь ему?

Матье был ошеломлен. Недовольство мешалось в нем с недоумением и восхищением. Предложение такого немыслимого богача, такого могущественного человека могло смутить, могло обрадовать юную девушку. Но твердый, решительный отказ в устах такого юного существа и ни малейшего колебания? Было чему изумляться. Катрин теперь сидела возле матери, держа ее руку, и не казалась ни потрясенной, ни растроганной. Взгляд ее прекрасных глаз был безмятежно ясен. Спокойным был и голос, когда она тихо добавила:

– Конечно, отказываю. Я отказала многим, потому что не любила их. Не люблю я и господина де Бразена, потому и отказываю.

Логика Катрин, похоже, не показалась дядюшке Матье такой уж безупречной. Складка между его губ залегла еще глубже. Помолчав, он сказал:

– А ты подумала о том, что станешь самой богатой дамой в Дижоне, самой нарядной и великолепной? Что у тебя будет роскошный особняк и такие платья, о которых ты и не мечтала? Что у тебя будут драгоценности, будут слуги, что ты будешь представлена ко двору?

– И каждую ночь буду ложиться в постель с человеком, которого не люблю. Нет, дядюшка, не уговаривайте. Я не принимаю его предложения.

– К сожалению, – продолжал Матье, – ты не можешь его не принять. Ты должна выйти замуж за господина Гарена де Бразена. Таков приказ.

При слове «приказ» куда только исчезло безмятежное спокойствие Катрин. Щеки вспыхнули от негодования, глаза засверкали, она вскочила на ноги и подбежала к дядюшке.

– Приказ?! Неужели? И чей же это?

– Его светлости герцога Бургундского. Вот возьми, прочитай.

Из ларца, стоящего на столике, Матье Готерен достал большой пергамент с герцогскими гербами и протянул Катрин.

– Гарен де Бразен передал мне его вместе со своей почтительнейшей просьбой. Еще до наступления зимы ты станешь мадам де Бразен.

Целый день сидела Катрин, запершись в своей комнате. Никто не тревожил ее. Дядюшка Матье под впечатлением от бури гнева, что последовала после чтения герцогского приказа, почел за лучшее оставить Катрин в покое. Он ушел по своим делам. Отлучилась из дома и Сара, как всегда никого не предупредив. Катрин сидела на кровати, зажав руки между колен, и думала. Гедеон был единственным свидетелем ее размышлений. Чувствуя серьезность момента, Гедеон молчал. Нахохлившись, полуприкрыв глаза кожистой пленкой, сидел он и, казалось, тихо дремал на своей жердочке, тогда как его тень большой черной кляксой раскачивалась на стене.

Гнев девушки мало-помалу утих, но мятежный дух не оставил ее сердца. Она-то думала, что герцог желает ей добра, а он не нашел ничего лучше, чем обязать ее этим странным приказом выйти замуж за Гарена де Бразена, человека, которого она не только не любила, но, по правде сказать, и знакома-то с ним не была! Сама возможность такого приказа до глубины души возмущала ее. Как смеет Филипп распоряжаться ею, будто своей собственностью, ею и ее судьбой, когда она даже не подданная его герцогства? Она так и заявила Матье: «Я не подданная герцога Филиппа. Я не обязана ему подчиняться и не подчинюсь!»

– Кончится это тюрьмой и разорением для всех нас… А может быть, чем-нибудь и похуже… Я-то подданный герцога, преданный ему и верный. А ты мне племянница и живешь под моей крышей, значит – тоже его подданная, хочешь ты этого или нет!

Что тут возразишь? Катрин, хоть и была вне себя от ярости, не могла не видеть справедливости дядюшкиных рассуждений, но вот так, ни за что, оказаться замужем за казначеем, когда до сих пор она так удачно избегала матримониальных посягательств и намеревалась избегать их и впредь?! Ну уж нет! У Катрин был Арно: то сладострастное, то жестокое чувство, которое пережила она в его объятиях, пусть даже своего счастья она лишилась навек, жило в ней и до сих пор. Еще тогда, на Фландрской дороге, она дала себе клятву, что будет принадлежать только одному мужчине на свете, жестокому и нежному, который так быстро завладел ее сердцем и так быстро отказался от нее самой.

В воспаленном мозгу Катрин одно мужское лицо сменялось другим: Гарен с черной повязкой, юный капитан Руссе, настолько влюбленный, что мог бы пойти ради нее на любое безумство. Вот и выход! Пусть похитит ее и увезет! Его не надо будет просить дважды, он не посмотрит на гнев Филиппа. Он увезет ее и спасет от объятий де Бразена! Но он потребует награды. Только ее он и жаждет. А чем нелюбимый де Руссе лучше нелюбимого де Бразена? И тот и другой равно не милы. Только Арно, одному Арно будет она принадлежать.

Но вот еще одно лицо возникло перед ней. Барнабе… Кто, как не Ракушечник, сумел выпутаться из самого безнадежного дела? Он увез их из взбунтовавшегося Парижа. Он вырвал Лоизу из лап Кабоша. Живыми и невредимыми довез он их до Дижона по дорогам, разоренным войной и жестокими бандами грабителей. Он – единственный, кто способен совершать чудеса! Катрин поняла: она немедля пойдет к Барнабе. Она не может ждать, пока он сам вздумает навестить своих почтенных друзей, не слишком-то часто он это делает. Ждать у нее нет времени. Таков был итог ее одинокого бдения.

В мирном доме на улице Грифонов нечасто видели в гостях Барнабе именно потому, что дом был для него слишком мирен. Несмотря на свой преклонный возраст, бывший торговец фальшивыми реликвиями все так же любил жизнь, полную опасностей, и не мог отказаться от причудливого пестрого мира, пусть недоброго, но в котором жизнь кипела ключом. Изредка объявлялся он, насмешливый, остроумный, небрежный и грязный сверх всякой меры. Вот тогда он навещал своих друзей. Он усаживался на кухне, протягивал свои длинные ноги поближе к очагу и сидел, пока Матье, любивший его сам не зная почему, не звал его к столу: Матье непременно его чем-то потчевал.

Так он сидел час, другой, третий, болтая с мэтром Матье о разных разностях. Барнабе знал все до одной новости Бургундского герцогства и не раз давал суконщику ценные и полезные сведения, например, сообщал о прибытии в Дамму генуэзского и венецианского судов или в Шалон каравана с русскими мехами. Он знал все сплетни двора, имена всех любовниц герцога Филиппа и сколько раз вспыхнула от обиды и гнева страдалица-герцогиня. Наговорившись всласть, он церемонно кланялся Жакетте и Лоизе, трепал по щеке Катрин и нырял в темноту, возвращаясь вновь в свое подземное царство. И Матье, и Катрин знали, что он правая рука страшного Жако, короля кокильяров. Но ни тот, ни другая не говорили об этом. И если порой ядовитый язык Лоизы намекал на малопочтенную профессию их друга, дядя и племянница совместными усилиями немедленно затыкали ей рот.

К вечеру Жакетта, обеспокоенная тишиной и долгим затворничеством Катрин, принесла ей тарелку супа, несколько ломтей холодной говядины и кружку молока. Катрин и впрямь с самого утра ничего не ела.

Чтобы не обидеть матушку, Катрин съела несколько ложек супа, проглотила кусочек мяса и выпила молоко, хотя есть ей совсем не хотелось. Но еда пошла ей на пользу, она почувствовала вдруг, что на душе у нее посветлело, сил прибавилось, думается и дышится куда легче.

– Не мучай себя, деточка, – сказала ей с улыбкой Жакетта. – Что такого уж дурного в этом предложении, если подумать? Многие девушки позавидовали бы тебе, и не только девушки, но и знатные дамы. Господин Гарен наверняка выиграет от более близкого знакомства. Он не дурен собой, и может случиться так, что ты его полюбишь, а он будет баловать тебя, задаривать подарками…

Добрая Жакетта указала взглядом на переливающуюся груду материй, которую дядюшка Матье позаботился отправить племяннице как напоминание о соблазнительной роскоши, что ее ожидает. Катрин свалила их на сундук в самый темный угол спальни. От жалобного и печального тона Жакетты у Катрин защемило сердце, и она кинулась матери на шею.

– Не мучьте себя и вы, матушка! – вскричала она. – Все будет хорошо, и, как вы говорите, все уладится само собой.

Не подозревая о том, что имеет в виду ее дочь, Жакетта спустилась вниз несколько успокоенная и сказала Матье, что Катрин отошла, примирилась и уже не отказывается от замужества наотрез.

Но Катрин и не думала сдаваться. Она хотела только успокоить мать, а значит, и получить свободу действий. После своей более чем легкой трапезы она легла на постель, дожидаясь, пока совсем стемнеет. Она услышала, как хлопнула дверь за мэтром Матье: каждый вечер он отправлялся к городскому голове и отдавал ему ключи от ворот святого Николая, привратником которых был избран, потом запирал свои ворота и ложился спать.

Часы на башне прозвонили сигнал к гашению огней как раз в тот самый миг, когда Матье вернулся. С этой секунды улицы принадлежали волокитам, ворам, разбойникам, грабителям, проходимцам и искателям приключений.

Катрин, не шевелясь, лежала на постели. Она слышала, как постанывала лестница под тяжестью шагов мэтра Матье, слышала, как Лоиза распекала служанку, как, распевая, поднялся старичок Пьер в свою каморку на чердаке. Мало-помалу дом затих. Сары все не было. Катрин знала: она вернется разве что к утру, если не на следующий день.

Когда храп дядюшки Матье стал единственным признаком жизни в доме, Катрин соскочила с кровати, оделась в темное платье, накинула широченный плащ и выскользнула на лестницу. Все ступеньки она знала наперечет и спустилась так, что ни одна из них не скрипнула. Не звякнули в ее осторожных руках ни замок, ни засовы, которые, впрочем, Сара старательно смазывала салом.

Не прошло и пяти минут, как Катрин уже шла по улице.

Таверна Жако Морского

Катрин была не из робких, а на черном бархате июльской ночи сияло больше звезд, чем алмазов на мантии Черной Девы. Но все же для того, чтобы решительно направиться в закоулки, куда боялись заглядывать дозорные, требовалась смелость.

– Если я тебе понадоблюсь, – шепнул ей однажды Барнабе, – пошли за мной в публичный дом. Он принадлежит Жако Морскому, сержанту… и нашему хозяину – хозяину всего городского сброда. Я говорю тебе это потому, что ты не болтлива, и потому, что, мне кажется, когда-нибудь ты этим воспользуешься. Если меня там не будет, ищи меня в трактире Порт-д'Уш: иногда, хотя и не слишком часто, я туда захожу…

Сначала Катрин не очень хорошо понимала, что такое публичный дом, – до того дня, когда она доверилась Саре. Цыганка всегда называла вещи своими именами, считая правду более подходящей для воспитания девиц, чем лицемерие.

– Публичный дом – это такое место, где девки продают мужчинам за деньги свое тело, – сказала Сара.

Катрин приняла это к сведению и думала о словах цыганки, пробираясь вдоль домов по улице Грифонов, стараясь держаться в тени узких извилистых улиц.

Она не сразу решилась перейти площадь Сен-Шапель, одним духом пробежала к стоявшему посредине распятию и там остановилась. На утоптанной земле площади лежала длинная черная тень от креста, по обе стороны которого, повернув к нему каменные лица, Магдалина и святой Иоанн бесконечно созерцали муки Спасителя. Отдышавшись, Катрин двинулась дальше вдоль стены замка герцога. Башни отбрасывали плотную тень, но она боялась дозорных, чьи шлемы слабо поблескивали в темноте. Потом она свернула в улицу Кузниц и побежала мимо облезлых лачуг, пахнувших дымом, гарью и оружейной смазкой. Улица была невероятно узкой, и от слишком близко друг к другу стоявших кузнечных горнов часто вспыхивали пожары. У каждого дома стояло большое ведро с водой. Катрин об этом знала, но от волнения споткнулась об одно из этих ведер, упала, ушиблась и как нельзя более естественно выругалась. Это было не в ее привычках, но ей сразу стало легче.

Там, где улочка пересекалась с большой торговой улицей, она расширялась, образуя небольшую площадь – такую, что на ней свободно помещался позорный столб. Даже пустой, он представлял собой не самое приятное зрелище, и Катрин отвела глаза, собираясь продолжить путь. Вдруг она закричала – кто-то схватил ее за край плаща. Неясная тень, выползшая из-за угла, икнула, засмеялась, плащ соскользнул на землю, а грубые руки схватили Катрин за талию.

Оцепеневшая от страха, девушка все-так попыталась сопротивляться. Извиваясь, словно угорь, она вырвалась из неловких рук, державших ее. Не подбирая плаща, она пустилась бежать, стараясь победить страх и не заблудиться: ей надо было найти таверну короля нищих.

Ее преследовали: она слышала у себя за спиной глухой топот босых ног и тяжелое дыхание человека. В путанице узких переулков, по которым пролегал ее путь, становилось все темнее. Ее тошнило от запахов сточной канавы, отбросов, гниющего мяса, она почти потеряла сознание. Мусор в городе убирали очень редко, только когда его становилось невозможно много. Тогда в Уш и Сюзон бросали все, на что не позарились свиньи и бродячие собаки…

В углублении двери куча тряпья зашевелилась и с глухим смехом устремилась вслед перепуганной Катрин. Девушка побежала еще быстрее, стараясь не оглядываться. Но, не видя, куда она наступает, Катрин поскользнулась на куче гниющих отбросов, ухватилась руками за липкие камни и прижалась к стене, едва дыша и закрыв глаза… Преследователи настигли ее…

Она снова почувствовала руки на своей талии, зловоние ударило в нос. Человек был очень высоким, он закрывал от нее небо.

– Ну, – хрипло прошептал он, – мы очень торопимся? Куда это мы так бежим – на свидание?

Как только человек заговорил, он перестал казаться страшным призраком, и Катрин немного пришла в себя.

– Да, – пролепетала она слабым голосом. – Да… меня ждут.

– Подождут. А я не могу ждать… Ты пахнешь молодостью, чистотой… Ты, должно быть, милашка… Ммм! Какая нежная кожа!

Катрин было до тошноты противно, но она ничего не могла поделать. Руки незнакомца, быстро ощупав ее шею и грудь, задержались там, где кончалась косынка. От человека несло винным перегаром, гнилью, у него были жесткие руки. Эти руки как раз ухватились за вырез платья и потянули вниз, когда откуда-то снизу раздался насмешливый голос:

– Эй, кум, потише!.. Я тоже ее приметил!.. Давай на пару!..

Гигант, державший Катрин, от удивления разжал руки и повернул голову; у него вырвалось глухое ворчание. Позади него стояла куча тряпья, ожившая на глазах у Катрин, – короткая, приземистая тень с неровными краями: человек был одет в лохмотья. Катрин почувствовала, как мускулы гиганта напряглись, он собрался ударить, но тот, другой, продолжал:

– Ну, Драчун, успокойся!.. Ты же знаешь, Жако Морской будет недоволен, если ты наставишь синяков его лучшему другу. Поделись девочкой… Уверяю тебя – там есть за что подержаться. Ты же знаешь: я вижу в темноте не хуже кошки.

Бродяга снова заворчал, но не стал спорить. Он только крепче прижал к себе добычу и сказал:

– А, это ты, Побирушка!.. Иди своей дорогой, девочки – это не для тебя.

– Да что ты! Я, конечно, золотушный и кривобокий, но в постели не хуже других… Отведи девочку к дому на берегу Сюзона. Там, под аркой, мы ее разденем. Жако всегда говорит, что нельзя судить о девочке, пока у нее хоть одна тряпка осталась на теле… Ну пошли!..

Он говорил повелительно, как хозяин, и, без сомнения, Драчун должен был послушаться. Но Катрин, при которой два раза назвали имя короля нищих, несмотря на свой страх, решила действовать. Ничего не могло быть хуже участи, ожидавшей ее в лапах этих бандитов.

– Вы говорили о Жако, – она старалась, чтобы ее голос звучал твердо. – Я шла к нему, а вы меня задерживаете…

Руки колосса немедленно разжались, второй бродяга тем временем приблизился и с удивительной для такого корявого создания силой вырвал девушку из рук Драчуна.

– Что тебе делать у Жако? Ты не из его девочек. Они все сейчас на работе.

– Я должна его видеть! – чуть не плача, воскликнула Катрин. – Это очень, очень важно! Если вы из его людей, умоляю, проводите меня к нему.

После недолгого молчания Побирушка с откровенным сожалением вздохнул.

– Это меняет дело! Если ты идешь к Жако, мы должны тебя отпустить. Но это очень обидно. Ну, Драчун, иди сюда – надо проводить эту девственницу… ведь это так, а, девчушка? Это заметно, иначе ты не стала бы поднимать шум из-за такого пустяка – дать побаловаться двум честным бродягам.

Слишком взволнованная, чтобы отвечать, Катрин пошла дальше в сопровождении этих двоих, все еще остававшихся для нее безликими тенями. Она больше не боялась, смутно понимая, что до дома их повелителя не встретит опасности, что эти два бандита охраняют ее. Огромная тень одного тяжело плыла с одной стороны, а с другой – подскакивала на неровной земле вторая тень.

Спускаясь, извиваясь между домами, улочка превратилась в проход между высокими стенами двух садов, в конце которого возвышалась странная, на первый взгляд бесформенная постройка, состоявшая из двух причудливо соединенных домов. За ставнями горел огонь. Женский голос пел, или скорее бормотал нараспев, что-то на незнакомом языке.

По мере того как они приближались к дому, голос звучал все отчетливее. Иногда он поднимался до невыносимо пронзительной ноты, затем, оборвавшись, снова звучал хрипло и глухо. Рядом с собой Катрин услышала странный скрежещущий смех Побирушки:

– Ха-ха!.. У Жако сегодня праздник… тем лучше…

Когда они оказались у двери, от дома отделилась тень, блеснуло оружие.

– Пароль, – произнес надменный голос.

Побирушка ответил, и часовой пропустил их.

Дверь открылась, и они вошли в знаменитый кабачок Жако, место встречи всех дижонских подонков. Честные горожане говорили о нем намеками, крестясь в священном ужасе. Они не могли понять, как можно было допустить существование этого приюта греха.

Любая дама Дижона должна бы упасть в обморок, узнай она, что порой под покровом ночи ее почтенный супруг проскальзывает в этот проклятый дом, чтобы купить ласки доступной красотки. Но Жако Морской умел выбирать своих девочек. Хороший торговец, он умел угодить покупателям…

В первый момент Катрин ничего не разглядела среди вихря резких красок. Ее оглушили крики и музыка, но они тут же смолкли, таким странным показалось появление этой красивой, бледной и растрепанной девушки, вошедшей с двумя зловещего вида спутниками. Тогда Катрин увидела большую комнату с низкими сводами, куда вели несколько каменных ступеней. В глубине был огромный камин, где жарились на вертелах сразу три барашка, все скамьи у засаленных деревянных столов были заняты. В дальнем углу поднималась, исчезая за потолком, деревянная лестница. Посетители являли собой пестрое зрелище: пьяные солдаты вперемежку с молодыми людьми, студентами и подмастерьями, пришедшими развратничать. У очага две старухи были заняты стряпней. Повсюду, на скамьях, на коленях у пьющих, даже на столах среди винных луж, сидели девушки в расстегнутой одежде или совсем голые. Их тела выделялись бледными пятнами в дымном полумраке. Пламя масляных светильников и очага, танцуя, бросало атласные блики на смуглую или белую кожу, заставляя рубиновым светом гореть пьяные рожи.

На минуту прервавшись, вакханалия возобновилась, не успели Катрин и ее спутники сойти по лестнице в комнату. Снова начались танцы, послышались крики. Темнокожая, с тяжелой грудью девушка, забравшись на стол, сладостно извивалась среди леса протянутых рук. Катрин показалось, что она в аду, и девушка в ужасе закрыла глаза.

Из глубины ее памяти вставали похожие картины.

Большой Двор Чудес, куда она попала, когда пряталась в лачуге Барнабе. Но тогда, ребенком, она лишь удивилась и испугалась, а теперь ее возмущало и оскорбляло странное нечистое удовольствие, испытываемое ею.

Женщина, которая пела прежде, начала другую песню, и низкий, хриплый, тоскливый звук ее голоса заставил Катрин открыть глаза. Эта женщина, одетая в огненного цвета атлас, с золотыми цехинами в волосах, сидела на лестнице, окруженная толпой мужчин. Склонившись к ней, ей аккомпанировал на лютне музыкант. Она пела, закрыв глаза, обняв руками колени, и Катрин почти не удивилась, узнав ее, – это была ночь сюрпризов. Эта женщина была Сара…

Она не видела Катрин, а если бы и видела, это ничего не меняло – насколько девушка могла судить, цыганка была пьяна. Но вино лишь помогло цыганке забыть окружающий мир и перенестись мысленно к своему далекому племени, к кочевой жизни. Катрин слушала, завороженная. Сара часто пела, баюкая ее, особенно в начале их изгнания, в Бургундии, но никогда ее голос не звучал так глухо и страстно, в нем не было этой невыносимой боли…

Сара была неузнаваема – Катрин видела, что в ней проснулась дикая девочка, ребенок, родившийся где-то на далеком Кипре, в повозке кочевника. Катрин не смущало, что она проникла в тайну исчезновения цыганки, что она нашла Сару в этой подозрительной таверне, укрощающей своим волшебным пением зверей в человеческом обличье, подданных Жако Морского.

Между Катрин и певицей встал высокий бледный человек, такой бледный, что казалось – его лицо обесцветилось от долгого пребывания в воде. Однажды, несколько лет назад, Катрин видела, как доставали тело утопленника. У лица человека был именно этот оттенок, и сверхъестественный вид еще усиливался от водянистых зеленых глаз. Мышиного цвета одежда болталась на его скелете, облепленном кожей, словно мокрой тканью. Его медленные, сонные движения усиливали сходство с привидением.

– Кто это? – спросил он, указав на Катрин длинным белым пальцем.

Драчун, не ставший привлекательнее при свете масляных светильников – обнаружилось его изрытое оспой лицо и клеймо, выжженное палачом на правой щеке, ответил:

– Маленькая козочка, чертовски дикая, которую мы подобрали на улице. Она говорит, что пришла к тебе, Жако.

Длинные изогнутые и бесцветные губы короля сброда растянулись в гримасе, которую можно было принять за то, чем она и была, – улыбку. Он приподнял подбородок Катрин, протянув руку.

– Хорошенькая! – оценил он. – Тебя привели сюда рассказы о моих чарах, красавица?

– Нет, – резко ответила девушка. Понемногу к ней возвращалась уверенность. – Я пришла, потому что хочу видеть Барнабе. Он сказал, что я могу обратиться к вам, если он мне понадобится. А он мне нужен!

Беспокойный огонь, на мгновение загоревшийся в глазах Жако, исчез под веками, но в то же время страшный, уродливый Побирушка, сбросив свои красные лохмотья и бесформенную шляпу, устремил на Катрин пылающий взгляд.

– Теперь я знаю, кто ты, красавица моя… Ты племянница этого тупицы Матье Готерена, прекрасная Катрин… самая красивая девушка Бургундии! Я больше не жалею о том, что пощадил тебя, потому что ты предназначена более знатному, чем я. Если бы я тронул тебя, познакомился бы с веревкой…

Выразительный жест дополнил ответ человечка. С удивлением Катрин заметила, что он молод и что, несмотря на уродовавшие его подергивания, у него тонкие черты лица и красивые глаза.

– С веревкой? – искренне удивилась она. – Почему?

– Потому что тебя хочет герцог… и получит. Хотя на самом деле я должен был удовлетворить свое желание. Получить тебя, а затем веревку – лучший способ прожить жизнь в сокращенном виде. Ты стоишь этого!

Жако Морской, без сомнения, находил беседу слишком затянувшейся. Он медленно взял Катрин за плечо.

– Если ты хочешь видеть Барнабе, поднимись наверх! Комната под самой крышей. Он лежит, потому что ему крепко досталось три дня тому назад, но тебе, может быть, трудно будет договориться с ним – он, должно быть, мертвецки пьян. Вино – единственное снадобье, которым он позволяет себя лечить.

Содержатель притона подтолкнул Катрин, и она стала подниматься по ступенькам. Проходя мимо Сары, она задела ее краем платья, но цыганка, закрыв глаза, продолжала петь – она ушла в свой мир, в тысяче верст от этого вертепа.


Дверь чердачной комнаты рассохлась, в щели между досками пробивался свет, и Катрин без всякого труда открыла ее, но пришлось согнуться вдвое, чтобы войти. Она оказалась в темной клетушке без окон, загроможденной балками. Под толстым брусом, на убогой постели, рядом с которой в оловянном блюде оплывала, распространяя зловоние, сальная свеча, лежал Барнабе; около него стоял кувшин с вином. Лицо у Барнабе было красное, но он не был пьян, потому что уставился на девушку совершенно ясным изумленным взглядом.

– Ты? Но на кой… ты сюда пришла, пташка, и в такой поздний час?

Он приподнялся на локте и стыдливо прикрыл разодранной рубахой седую волосатую грудь.

– Ты мне нужен, Барнабе. Вот я и пришла к тебе, как ты велел, – просто ответила Катрин, опустившись в ногах Барнабе на тюфяк, из всех дыр которого лезла солома. – Ты ранен? – добавила она, показав на грязную повязку на лбу нищего, запачканную мазью и запекшейся кровью.

Он беспечно пожал плечами.

– Пустяки! Один мужлан стукнул меня мотыгой, когда я вежливо предложил ему помочь сосчитать его сбережения. Это почти зажило.

– Ты неисправим, – вздохнула Катрин.

Это признание не смутило ее. Может быть, благодаря веселому огоньку, постоянно светившемуся в глазах ее старого друга, самые ужасные вещи, которые он произносил, чудесным образом казались невинными и почти забавными. То, что Барнабе был вором, а может, и похуже, ничего не значило для девушки. Он был ее другом, это главное, а в остальном он мог быть кем угодно. Но для очистки совести она все же сочла нужным добавить:

– Если ты не одумаешься, в один прекрасный день ты окажешься на Моримене, между мэтром Бленьи и крепкой пеньковой веревкой, меня это очень огорчает.

Неопределенно махнув рукой, Барнабе отогнал неприятное видение, отхлебнул вина, поставил кувшин на место и вытер губы рваным рукавом.

Затем, поудобнее устроившись на грязных тряпках, сказал:

– Ну, рассказывай, что тебя привело… Хотя я догадываюсь.

– Ты знаешь? – искренне удивилась Катрин.

– По крайней мере, я знаю, что герцог Филипп требует, чтобы ты вышла замуж за Гарена де Бразена и, чтобы заставить этого господина вступить в брак с племянницей Матье Готерена, он дает за тобой солидное приданое. Герцог Филипп всегда знает, как поступить…

Глаза у девушки сделались совсем круглыми от удивления. Барнабе всегда говорил так, как будто бы для нищего было вполне естественно знать, что делается в замках принцев.

– Откуда ты знаешь все это? – пролепетала она.

– Знаю, и все; тебе этого довольно. Я даже больше скажу, малышка. Если герцог хочет выдать тебя замуж, то это потому, что в таком городе, как наш, где сильна буржуазия, удобнее сделать своей любовницей замужнюю женщину, чем девчонку. Он очень осторожен, герцог, и хочет, чтобы сила была на его стороне.

– Тогда я ничего не понимаю, – сказала Катрин. – По-моему, господин де Бразен не из того теста, из которого бывают снисходительные мужья.

Очевидная справедливость этого рассуждения поразила Барнабе. Состроив ужасную гримасу, он поскреб голову.

– Признаю, что ты права, и я плохо понимаю, почему он остановил свой выбор на министре финансов – не только же из-за того, что он не женат. О Гарене де Бразене можно что угодно сказать, кроме того, что его легко провести. Может быть, у герцога не было под рукой никого из верных людей! Совершенно ясно, что прежде всего он хочет приблизить тебя ко двору. Я думаю, ты согласилась. От подобных предложений не отказываются.

– Ты ошибаешься. Я отказалась.

Катрин торопливо повторила для своего старого друга рассказ о фландрских приключениях. Она чувствовала, что скрывать ничего не надо, и выложила все: как она встретила Арно де Монсальви, как воспоминание, которое она считала умершим, воскресло и она влюбилась с первого взгляда, как зов Матье вырвал ее из объятий возлюбленного. Она все говорила и говорила, естественно, без всякой стыдливости. Сев на краешек тюфяка, обвив руками колени, устремив глаза в темноту, она, казалось, сама себе рассказывала прекрасную историю любви. Барнабе затаил дыхание, стараясь не разрушать очарования, он чувствовал, что в эту минуту Катрин забыла о нем.

Голос девушки смолк, и воцарилось молчание. Катрин посмотрела на своего старого друга. Опустив голову, Барнабе размышлял.

– Если я правильно понял, – через некоторое время сказал он, – ты отказала Гарену де Бразену, потому что хочешь сохранить себя для этого мальчика, который ненавидит и презирает тебя и пощадил лишь за то, что ты женщина… или потому, что в этом трактире, к тому же раненый, он боялся, что не выпутается. Ты не помешалась слегка, скажи мне?

– Ты можешь верить мне или не верить, – сухо ответила Катрин, – но это так. Я не хочу принадлежать другому мужчине.

– Это ты скажешь герцогу, – проворчал Барнабе. – Интересно, как он к этому отнесется. И как ты собираешься поступить с Гареном? Не обманывай себя, он послушается герцога. Он слишком предан ему… а ты слишком красива для того, чтобы можно было от тебя отказаться. Ты тоже не можешь сказать «нет», не рискуя навлечь на своих родных гнев сеньора. А наш славный герцог не слишком мягкосердечен. Итак?

– Именно поэтому я и пришла к тебе…

Катрин встала и потянулась, устав сидеть согнувшись. Ее тонкая фигурка выпрямилась в танцующем красном свете огарка. Сверкающая масса золотистых волос окружила девушку ореолом, и сердце Барнабе сжалось.

Красота Катрин становилась непереносимой, и в глубине души Барнабе был более встревожен, чем хотел признать: он чувствовал, что она из тех, из-за кого разгораются войны, совершаются убийства, такая красота в редких случаях приносит счастье ее обладательницам, потому что любое излишество может стать опасным. Никогда не стоит так сильно возвышаться над средним уровнем…

Он допил вино и безразлично отбросил в сторону кувшин. Осколки далеко разлетелись по пыльному полу.

– Чего ты ждешь от меня? – спокойно спросил Барнабе.

– Чтобы ты сделал невозможной эту свадьбу. Я знаю, у тебя много способов… и людей тоже. Может быть, можно помешать мне выйти замуж так, чтобы и я не отказывала, и господину Гарену де Бразену не пришлось бы идти против своего сеньора.

– Он этого и не сделает. В таком случае, милая моя, остается лишь одно средство, смерть. Твоя или Гарена. Я думаю, тебе не хочется умирать?

Не в силах ответить, Катрин покачала головой, упрямо глядя на свои запыленные башмаки. Барнабе не обмануло это молчание.

– Значит, умереть должен он! Так, не правда ли? Чтобы остаться верной какой-то дурацкой любви, ты хладнокровно обрекаешь человека на смерть… и не одного, ведь не думаешь же ты, что герцогский суд ничем не ответит на убийство министра финансов двора?

Резкий голос Барнабе с безжалостной жестокостью скальпеля проникал в самую душу девушки. Он заставил ее проанализировать свои чувства, и ее охватил стыд. То, что она открыла в себе этой странной ночью, ужаснуло ее. И все же, если только смерть Гарена могла спасти ее от союза с ним, представлявшегося ей страшным и отвратительным, Катрин готова была спокойно согласиться на нее. Она сообщила об этом Барнабе с поразившей его ледяной решимостью.

– Я не хочу принадлежать этому человеку! Поступай как знаешь!

Снова плотное, тяжелое, как земляной вал, молчание разделило замкнувшуюся в своем решении девушку и бродягу, смущенного тем, что ему в ней открылось. В глубине души Барнабе казалось, что теперь она стала ближе, понятнее ему, как будто бы она была его дочерью, а не родилась в семье мирных ремесленников.

Как добрый Гоше и набожная Жакетта могли дать жизнь этому зверенышу в юбке? Барнабе улыбнулся при мысли о том, как бы они удивились, если бы узнали.

– Посмотрим, что я могу сделать, – сказал он наконец. – Теперь возвращайся к себе. Тебя никто не обидел, когда ты шла сюда?

В нескольких словах Катрин рассказала ему о своей встрече с Драчуном и Побирушкой и о том, как ей удалось справиться с ними.

– Пожалуй, это неплохие провожатые, – одобрил Барнабе. – Я скажу им, чтобы они отвели тебя обратно. Не беспокойся, ты можешь доверять им, раз я назначаю их твоими ангелами-хранителями.

В самом деле, через несколько минут Катрин в сопровождении своих ужасных спутников покидала таверну Жако, оставив Сару спящей на ступеньках. Возвращение было столь же безмятежным, сколь беспокойным был путь в таверну. Стоило возникнуть подозрительной тени, как несколько слов, произнесенных ее стражами на непонятном языке бродяг, заставляли ее вновь раствориться в темноте.

Когда два бродяги распростились со своей подопечной в начале улицы Грифонов, начал дуть грозовой ветер. Дом Матье был уже виден, и Катрин нечего было бояться. Она настолько освоилась со своими грозными спутниками, что любезно поблагодарила их. Побирушка ответил за обоих. В этой странной паре он казался мозгом, а Драчун представлял собой грубую силу.

– Мое обычное место – у церкви Святого Бенина, – сказал Побирушка. – Если я буду тебе нужен, ты всегда сможешь меня там найти. Ты уже дружишь с Барнабе, и, если хочешь, я тоже могу стать твоим другом.

Надтреснутый, резкий голос прозвучал с неожиданной мягкостью, и это окончательно развеяло неприятные воспоминания. Катрин знала, что у бродяг предложения дружбы всегда искренни, потому что в них нет никакой корысти. Но в то же время не следует пренебрегать их угрозами.

Дверь едва слышно скрипнула под рукой Катрин. Она бесшумно поднялась по лестнице и улеглась в постель. Дядюшка Матье мирно храпел.

Ночь показалась Катрин слишком короткой. Она не выспалась, не слышала, как звонил колокол собора Богоматери, и сопротивлялась, когда сухая рука Лоизы трясла ее, пытаясь поднять с постели. Лоиза хотела, чтобы Катрин пошла к мессе, но в конце концов, разозлившись, отказалась от своего намерения и ушла, пригрозив сестре вечным проклятием. Но Катрин была равнодушна ко всему, кроме мягкого тепла постели, и снова мирно погрузилась в сон.

Около девяти часов она спустилась в кухню. Там, казалось, сгущалась гроза.

Жакетта гладила белье на доске у очага, время от времени подбрасывая в утюг раскаленные угли. Капельки пота блестели у нее на лбу под полотняным чепцом, и она поджимала губы с хорошо знакомым Катрин выражением. Что-то ей не нравилось, она еле сдерживалась, с силой придавливая ткань утюгом. Повернувшись к ней спиной, Лоиза пряла у очага, тоже молча. Ее тонкие пальцы быстро-быстро скручивали нить, и катушка, стоявшая рядом с ней, все росла. По лицу сестры Катрин догадалась: что-то произошло между нею и матерью.

К своему большому удивлению, она обнаружила, что Сара вернулась домой. Цыганка, наверное, пришла на рассвете и теперь, в своем обычном темно-синем платье из бумазеи, повязав большой белый передник, чистила капусту для супа. Она одна при появлении девушки подняла голову и заговорщически ей подмигнула. Ночная страстность вновь скрылась где-то в глубине души этой странной женщины, и Катрин не нашла и следа от нее на знакомом лице. Но Лоиза тоже заметила появление сестры и злобно прошипела:

– Рабы, приветствуйте знатную и могущественную госпожу де Бразен, которая соблаговолила покинуть свою комнату и сойти к слугам.

– Замолчи, Лоиза! – сухо оборвала ее Жакетта. – Оставь сестру в покое.

Но не так-то просто было заставить Лоизу замолчать. Бросив веретено, она вскочила на ноги и, поджав губы, уперши руки в бока, встала перед сестрой.

– Значит, ты теперь не встаешь на рассвете? Черная работа, утренняя месса – это только для матери и для меня? Ты строишь из себя принцессу, ты думаешь, что ты уже у своего кривого.

Жакетта яростно швырнула утюг в камин. Она вспыхнула до корней своих светлых волос. Но Катрин не дала ей времени взорваться.

– Я плохо спала, – сказала она, слегка пожав плечами. – Я немного дольше полежала в постели, только и всего. Это не преступление. Я позже кончу работу сегодня вечером.

Повернувшись спиной к Лоизе, на искаженное лицо которой ей противно было смотреть, Катрин быстро поцеловала мать и нагнулась к очагу, чтобы поднять брошенный утюг. Она уже взялась за маленькую лопатку, чтобы подсыпать углей, когда Жакетта остановила ее:

– Нет, дочка… Ты больше не должна этого делать. Твой жених не хочет. Теперь ты должна привыкать к новой жизни… и у нас не так уж много времени для этого.

Печальный и обреченный голос матери разжег гнев Катрин.

– Что это значит? Мой жених? Я еще не дала согласия. Если он хочет жениться на мне, то пусть берет такой, какая я есть.

– Ты не можешь отказаться, малышка. Сегодня утром приходил паж вдовствующей герцогини. Ты должна покинуть этот дом и до свадьбы жить у госпожи де Шандивер, супруги камергера герцога Филиппа. Она подготовит тебя к жизни при дворе, обучит хорошим манерам и вежливому обращению.

Гнев Катрин рос, пока мать говорила. Покрасневшие глаза Жакетты выдавали ее огорчение, а усталый звук голоса выводил дочь из себя.

– Ни слова больше, матушка! Если господин де Бразен хочет жениться на мне, я не могу ослушаться, потому что это приказ монсеньора. Но бросить свою семью, чтобы жить у чужих, оставить этот дом и поселиться там, где я не смогу чувствовать себя свободно, где меня, может быть, станут презирать, нет, никогда! Я отказываюсь!

Недоверчивый смешок Лоизы еще подлил масла в огонь, и ярость Катрин обрушилась на сестру.

– Прекрати этот идиотский смех, представь себе, этот брак приводит меня в ужас, и если я соглашусь, то только для того, чтобы вы не пострадали из-за моего отказа. Если бы я была свободна, я давно бы уже пересекла границу Бургундии, вернулась бы в Париж… домой!

Сестры, кажется, готовы были подраться, потому что Лоиза продолжала злобно посмеиваться, но вмешалась Сара. Она взяла Катрин за плечи и оттолкнула подальше от сестры.

– Успокойся! Ты должна слушаться матушку, крошка, будь умницей! Ей еще больнее от твоего непослушания.

В самом деле, Жакетта села прямо в очаг, в золу и горько плакала, закрыв лицо передником. Катрин не могла вынести этого зрелища и бросилась к ней.

– Не плачьте, матушка, умоляю вас! Я сделаю все, как вы хотите. Но вы же не можете прогнать меня отсюда, заставить жить у чужих?

В ее голосе звучала мольба одновременно с вопросом. Девушка уткнулась головой в плечо матери, по ее щекам катились крупные слезы. Жакетта вытерла глаза и нежно погладила светлые косы младшей дочки.

– Ты пойдешь к госпоже де Шандивер, Катрин, потому что я прошу тебя об этом. Видишь ли, после помолвки господин де Бразен будет каждый день приходить к тебе. Он не может приходить сюда! Этот дом недостоин его, он не может здесь находиться.

– Тем хуже, – злобно выкрикнула Катрин. – Он может оставаться дома!

– Ну-ну! Ему здесь будет не по себе, но мне будет еще хуже, чем ему. Говорят, госпожа де Шандивер – добрая пожилая дама, тебе у нее будет неплохо. Ты научишься прилично себя вести. И ведь в любом случае, – грустно закончила Жакетта, стараясь улыбнуться, – ты должна будешь покинуть этот дом и жить у мужа. Это будет переходная ступень, и тебе потом будет легче в доме Гарена де Бразена. К тому же тебе никто не мешает приходить сюда так часто, как ты захочешь…

Огорченной Катрин казалось, что мать пересказывает затверженный урок. Дядюшке Матье, конечно, пришлось долго уговаривать ее, чтобы добиться такой покорности. Но именно потому, что бедняжка Жакетта была в таком состоянии, спорить с ней было бесполезно. Впрочем, если Барнабе, как надеялась Катрин, возьмется за дело, вскоре все это покажется ей дурным сном. Так что она сдалась.

– Хорошо! Я иду к госпоже де Шандивер. Но при одном условии.

– Каком? – спросила Жакетта, не зная, радоваться ли ей послушанию своей дочки или огорчаться, что она так быстро согласилась.

– Я возьму с собой Сару!


Как только вечером она осталась наедине с Сарой в их общей комнате, Катрин решила, что пора действовать. Времени для секретов и скрытности больше не было: завтра они должны обе переселиться в красивый дом госпожи де Шандивер.

Не теряя ни минуты, Катрин рассказала Саре о своем вчерашнем приключении. Сара и глазом не моргнула, узнав, что секрет ее побегов раскрыт. Она даже слегка улыбнулась, поняв по голосу девушки, что та не только не осуждает, но и понимает ее.

– Почему ты говоришь мне об этом сегодня? – только и спросила она.

– Потому что ты должна сегодня же вернуться в таверну Жако. Ты отнесешь письмо Барнабе.

Сара никогда не спорила и не удивлялась. Вместо ответа она вытащила из своего сундучка длинную темную накидку и завернулась в нее.

– Дай мне письмо, – сказала цыганка.

Катрин быстро нацарапала несколько слов, внимательно перечитала перед тем, как присыпать свежие чернила песком.

«Ты должен действовать, – написала она Барнабе. – Только ты можешь спасти меня. И помни, что я ненавижу известного тебе человека». Довольная, она протянула Саре сложенную записку.

– Вот, – сказала она. – Беги скорее.

– Через четверть часа Барнабе получит твое письмо. Только оставь дверь открытой.

Она бесшумно, словно тень, выскользнула из комнаты, и Катрин, как ни напрягала слух, не могла уловить ни малейшего шума шагов, ни скрипа двери. Сара, казалось, умела растворяться в воздухе.

Гедеон на своем насесте, вобрав голову в плечи, одним глазом дремал, а другим внимательно наблюдал за своей хозяйкой, занятой непривычным для этого часа делом. Он видел, как она роется в сундуках, вынимает платья, с минуту держит их перед собой, затем одни бросает на пол, другие кладет на постель.

Это необычное оживление заставило птицу высказаться – ведь время сна еще не пришло. Гедеон встряхнулся, расправил сверкающие перья, вытянул шею и заорал:

– Да здррррравствует… герцог!

Ему не удалось повторить это второй раз. Ловко брошенное платье из числа отвергнутых накрыло его, совершенно ослепив и наполовину задушив.

– Пошел он к черту, твой герцог… и ты вместе с ним! – яростно крикнула девушка.

Сара вернулась в полночь. Катрин ждала ее, сидя на постели, задув все свечи.

– Ну? – спросила она.

– Барнабе велел передать тебе, что согласен. Он даст тебе знать, что решил… и что ты должна делать!

Мать королевской фаворитки

Золотой солнечный свет, пройдя через высокий витраж, изображавший святую Цецилию с арфой, окрасившись красным и синим, заливал Катрин, неподвижно стоявшую в середине большой комнаты, и портниху, скорчившуюся у ее ног с полным ртом булавок. Легкие блики умирали на темно-коричневом бархатном платье, отделанном мехом куницы, в которое была одета, несмотря на жару, пожилая дама, очень прямо сидевшая в дубовом кресле и наблюдавшая за примеркой. У Марии де Шандивер было нежное лицо с тонкими чертами и с выцветшими голубыми глазами, его прикрывало облако драгоценных фламандских кружев, спускавшихся с двурогого чепца. Больше всего на этом лице поражало выражение глубокой грусти, смягченное добротой улыбки. Глядя на Марию де Шандивер, легко было догадаться, что эту женщину точит тайное горе.

В руках лучшей мастерицы города розовая и серебряная парча, выбранная Гареном де Бразеном, обращалась в наряд принцессы, делавший красоту Катрин столь ослепительной, что хозяйку дома это тревожило. Как и Барнабе, старая дама считала, что такое совершенство несет в себе больше ростков смерти, чем обещаний счастья. Но Катрин с такой детской радостью смотрелась в серебряное зеркало, что госпожа Шандивер ничем не показала своего чувства. Ткань, переливающаяся, словно река в лучах восходящего солнца, складками спускалась от тонкой талии, растекаясь по полу коротким шлейфом. Платье было очень простым, Катрин отказалась от пышных украшений, сказав, что ткань хороша сама по себе. Но вырез, широким углом доходивший до сильно завышенного пояса, открывал серебряную ткань нижнего платья, расшитого розовым жемчугом совершенной формы: первый роскошный подарок Гарена своей невесте. Жемчуг сиял и на серебряной стреле остроконечного чепца, покрытого бледно-розовой кисеей, обвивал тонкую шею девушки. Сзади плечи и спина были открыты до лопаток, но узкие рукава закрывали руки до середины кисти.

Мария де Шандивер размеренно произнесла:

– Надо приподнять эту складку, слева… Да, как раз под рукой! Она некрасивая… Вот! Теперь намного лучше! Дитя мое, вы ослепительны, но я думаю, вам достаточно взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом.

– Благодарю вас, мадам, – улыбнулась довольная, несмотря ни на что, Катрин.

За тот месяц, что она провела в доме Гийома де Шандивера, ее опасения одно за другим улетучились. Благородная дама относилась к ней без высокомерия и без насмешки. Она приняла ее как равную, не напоминая о ее скромном происхождении, и Катрин нашла в этой доброй и кроткой женщине друга и советчицу.

Хозяин дома нравился ей гораздо меньше. Гийом де Шандивер, камергер и приближенный герцога Филиппа, был человеком сухим, резким и довольно странным. Его взгляд смущал Катрин – оценивающий взгляд неопределенного цвета глаз, взгляд барышника. В этом вежливом и образованном старике, двигавшемся бесшумно и никогда не повышающем голоса, угадывался торговец живым товаром. От Сары Катрин узнала странное происхождение богатства хозяина дома и то, каким образом бывший конюший Иоанна Бесстрашного сделался камергером и государственным советником. Пятнадцать лет тому назад Гийом де Шандивер продал свою единственную дочь Одетту, прелестную девушку, не достигшую еще шестнадцати лет, своему хозяину герцогу Иоанну. Нет, не для него самого – она должна была стать любовницей, постоянной спутницей, сиделкой и, надо признаться, шпионкой при несчастном, безумном короле Карле VI. Бесстыдно и безжалостно была продана чистая и кроткая девушка жалкому безумцу, природную красоту которого постепенно разрушали грязь и паразиты, потому что все время, пока длились его припадки – иногда целые недели или месяцы, – его нельзя было заставить помыться.

Но, считая, что он окончательно приобрел власть над больным мозгом короля, Иоанн Бесстрашный дал ему единственную вещь, способную смягчить его мучения: нежность женщины. Потому что Одетта любила своего несчастного принца, она стала его ангелом-хранителем, доброй и терпеливой феей, которой ничто не внушало отвращения. От этой странной любви на свет появилась девочка. Король признал ее; она носила имя Валуа. Парижане, ненавидевшие толстую Изабо, поняли, кем в действительности была Одетта. Ее нежно прозвали «маленькой королевой»… но в сердце Марии де Шандивер, лишенной дочери, уже пятнадцать лет не заживала рана, хотя она и не показывала этого и скрывала под улыбкой копившуюся в ней ненависть к мужу.

Катрин, узнавшая все это от Сары, сразу привязалась к старой даме, не догадываясь о глубокой жалости, которую та испытывает к девушке. Мария де Шандивер слишком хорошо знала двор и не могла не понять, едва увидев Катрин, что главной ее задачей было воспитать не супругу для Гарена де Бразена, а любовницу для герцога Филиппа Бургундского.

Когда в комнату вошла Сара с подносом в руках, портниха поднялась на ноги и, гордая своим произведением, отступила на несколько шагов, чтобы лучше судить о нем.

– Если мессир Гарен останется недоволен, – широко улыбнувшись, сказала она, – значит, он чрезмерно привередлив. Клянусь Девой, никогда еще не было такой прекрасной невесты. Спорю, что мессир Гарен, который только сегодня утром вернулся из Гана, поспешит упасть к ногам своей будущей жены и…

Зная, что портниха, если ее не остановить, будет болтать еще очень долго, Мария де Шандивер жестом велела ей замолчать.

– Это очень хорошо, Гоберта, просто превосходно. Я дам вам знать, остался ли доволен мессир Гарен. А теперь оставьте нас.

Повинуясь взгляду, Сара проводила портниху до лестницы. Катрин и хозяйка дома остались одни. Прелестным движением девушка опустилась на бархатную подушку у ног старой дамы. Ее улыбка сменилась грустной гримаской, по которой Мария де Шандивер легко провела пальцем, как бы желая стереть.

– Вы совсем не рады известию о возвращении вашего жениха, крошка? Гарен вам не нравится? Вы не любите его?

Катрин пожала плечами.

– Как я могу его любить? Я его почти не знаю. Не считая того дня, когда в церкви он помог мне подняться, я видела его всего один раз, в тот вечер, когда приехала к вам. Потом он был в Гане, сопровождал герцога на похороны Ее Величества. И к тому же…

Она остановилась, запнувшись, но не смогла удержать трудного признания:

– И к тому же я его боюсь!

Мария де Шандивер ответила не сразу. Задержав руку на лбу девушки, она устремила отсутствующий взгляд на красный отблеск витража, как будто хотела найти невозможный ответ на невысказанный вопрос.

– А… герцог? – после недолгого колебания спросила она. – Что вы думаете о нем?

Катрин быстро приподняла склоненную головку. Ее глаза насмешливо заблестели.

– Очень привлекательный молодой человек, – с улыбкой сказала она, – но он слишком хорошо это знает! Настоящий сеньор, красноречивый, любезный с дамами, ловкий в любовных играх… Во всяком случае, о нем ходят такие слухи. Словом, совершенный принц. Но…

– Но?

– Но, – смеясь, закончила Катрин, – если он хочет выдать меня замуж только для того, чтобы надежнее заполучить в свою постель, он ошибается.

От изумления Мария де Шандивер спустилась со своих меланхолических вершин. Она с забавным недоумением смотрела на девушку. Значит, Катрин известно, что ее ждет? Более того, она собирается вполне серьезно послать подальше герцога, словно заурядного поклонника, – а он поставил все на карту, чтобы добиться ее.

– Вы собираетесь это сделать? – наконец выговорила она. – Оттолкнуть герцога?

– Почему бы и нет? Если я выйду замуж, я собираюсь хранить верность мужу, как обещаю у алтаря. Значит, я не стану любовницей монсеньора. Придется ему с этим смириться.

На этот раз Мария де Шандивер грустно улыбнулась. Если бы ее Одетта обладала хоть небольшой долей этой спокойной и веселой храбрости, этой твердой решимости, когда ее продавали Карлу, это бы все изменило! Но она была так молода! Пятнадцать лет, а ведь Катрин больше двадцати.

– Мессиру Гарену повезло, – вздохнула старая дама. – Красота, благоразумие, верность… У него будет все, чего только может пожелать самый требовательный человек.

Катрин, снова став серьезной, покачала головой.

– Не слишком завидуйте ему! Никто никогда не знает, что его ждет.

Остальное она оставила при себе – содержание записки от Барнабе, которую Сара ей принесла вместе с завтраком… Бродяга сообщал ей о возвращении Гарена и о том, что все произойдет в тот же вечер.

– Только устрой так, чтобы известная особа до наступления темноты оставалась при тебе, – сказал Барнабе. – Это для тебя легко.

День склонялся к вечеру, когда Гарен де Бразен переступил порог дома Шандивера. Из-за мелких стекол своего окна с частым свинцовым переплетом Катрин со странно сжавшимся сердцем смотрела, как он спешивается. По обыкновению своему, он был в черном, ледяной и бесстрастный, но великолепно украшенный тяжелой рубиновой цепью вокруг шеи и огромным кровавым карбункулом, сияющим на капюшоне. Шедший за ним слуга нес ларец, покрытый пурпурной тканью с золотой бахромой.

Увидев, что черная фигура исчезла в дверях, Катрин отошла от окна и села на постель, ожидая, пока ее позовут. Было жарко, хотя толстые стены сберегали прохладу. И все же девушка дрожала в своем серебряном платье. При мысли о том, что сейчас она должна встретиться с человеком, обреченным на смерть, ее охватила непереносимая тоска. Руки у нее похолодели, она вся дрожала, обезумев от страха. Зубы у нее стучали, но голова пылала, и она безнадежно оглядывалась кругом, ища отверстие, выход, куда можно было бы проскользнуть, потому что стоило ей подумать о том, что Гарен посмотрит на нее, может быть, даже коснется ее руки, – и ей делалось дурно.

Домашние шумы доносились до нее приглушенными, но казались грозными. С усилием она встала с кровати, дотащилась до двери, держась за стены. Она больше не могла здраво рассуждать. В ней остался лишь животный страх. Она ухватилась за резную ручку двери, и железные завитки до крови оцарапали ей палец. И она так дрожала, что не сумела отворить. Тем не менее дверь открылась, и вошла Сара. Увидев за дверью бледную, с побелевшими губами Катрин, цыганка вскрикнула:

– Ты что здесь делаешь? Иди, тебя зовут!

– Я… я не могу, – слабо пролепетала девушка. – Я не могу туда пойти!

Сара схватила ее за плечи, принялась безжалостно трясти. Ее черты окаменели, и темное лицо цыганки стало похоже на дикарскую маску из какого-то экзотического дерева.

– Раз уж у тебя хватило смелости пожелать чего-то, так хватит смелости и взглянуть на это, – без обиняков заявила она. – Мессир Гарен тебя ждет!

Она смягчилась, увидев слезы, брызнувшие из лиловых глаз. Отпустив Катрин, она смочила салфетку водой из стоявшего на туалетном столике серебряного кувшина, затем брызнула на лицо девушки; и на него тотчас же вернулись краски. Катрин глубоко вздохнула, и Сара следом за ней.

– Вот так-то лучше! Теперь иди и постарайся не растеряться, – сказала она, взяв Катрин под руку и увлекая ее к лестнице. Неспособная сопротивляться, девушка покорно следовала за ней.

Обеденный стол был накрыт в большом зале на первом этаже, у незажженного камина. Войдя, Катрин увидела Марию де Шандивер на ее обычном месте, а ее супруга – у окна, вполголоса беседующим с Гареном де Бразеном.

Уже второй раз она встречала его в доме де Шандивера, но оценивающий взгляд его единственного глаза она почувствовала на себе впервые. Когда он приходил на улицу Татпуар в день ее переезда, он не обратил никакого внимания на Катрин. Сказал только несколько незначительных слов, таких обычных, что она их не запомнила. Почти весь вечер он разговаривал с Гийомом де Шандивером, предоставив свою будущую супругу самой себе и заботам Марии. Катрин была ему признательна за это обращение, потому что оно избавляло ее от колебаний.

Надеясь, что и этот раз пройдет так же, она направилась к мужчинам, чтобы поздороваться. Но при ее появлении они прервали разговор и встали. Катрин смотрела вниз и не заметила восхищенного выражения на их лицах. Гарен пышно выразил вслух этот восторг:

– Заря не так прекрасна, как вы. Вы – чудесное видение, дорогая моя.

Говоря, он глубоко склонился перед ней, прижав руку к сердцу, в ответ на реверанс девушки. Шандивер тоже поклонился с довольной улыбкой на своей мордочке хорька. С такой красотой она надолго удержит непостоянное сердце Филиппа Доброго, и Шандивер уже видел длинную цепь выгод и наград в обмен на оказанную услугу. Еще немного, и он стал бы потирать руки…

Тем временем Гарен резким жестом подозвал пришедшего с ним слугу, стоящего в углу с ларцом в руках. Он открыл ларец, содержимое которого засияло в свете факелов в высоких железных подставках. Длинные ловкие руки Гарена достали тяжелое золотое ожерелье, шириной и длиной с орденскую цепь. Огромные, необыкновенного блеска и чистоты лиловые аметисты и безупречный восточный жемчуг были вставлены в оправы в виде цветов и листьев. Крик восхищения приветствовал появление этого чуда, вслед за которым Гарен извлек из ларца такие же серьги.

– Я бесконечно люблю этот лиловый оттенок ваших глаз, Катрин, – медленно и важно произнес он, – он так идет к вашим золотым волосам и нежному цвету лица. Поэтому я заказал для вас в Антверпене этот убор. Камни для него были привезены с далеких Уральских гор, на границе Азии. Для того чтобы создать это ожерелье, понадобилась беспредельная преданность людей, не ведающих страха. И я хотел бы, чтобы вы носили его с удовольствием, потому что аметист – камень мудрости… и целомудрия.

Он вложил ожерелье в дрожащие руки Катрин, и девушка так и вспыхнула.

– Я с радостью стану его носить, мессир, потому что это ваш подарок, – еле слышно прошептала она. – Не хотите ли вы надеть его на меня?

Гарен с комическим ужасом отказался.

– С этим розовым платьем? О, дорогая моя, что за ересь! Я закажу для вас подходящее к этим драгоценностям платье, чтобы их можно было оценить по достоинству. А теперь дайте мне руку.

Снова наклонившись к ларцу, Гарен достал простое золотое кольцо и надел его девушке на палец.

– Это залог нашей помолвки, – серьезно сказал он. – Монсеньор приказал, чтобы свадьбу назначили на Рождество, как только закончится траур. Он желает – и это большая честь для нас – лично присутствовать на церемонии, и даже, возможно, он будет свидетелем. Теперь позвольте предложить вам руку, чтобы идти к столу.

Катрин послушно позволила себя увести. Она чувствовала себя сбитой с толку, но недавнее недомогание совершенно исчезло. У Гарена была своя манера объясняться и управлять событиями, делавшая их менее таинственными и тревожными. Для этого богатого и могущественного человека все было просто. Тем более просто, что ни в его словах, ни в поступках не было места чувствам. Дарил ли он целое состояние в виде драгоценностей, надевал ли девушке на палец кольцо, связывающее их на всю жизнь, – его голос звучал все так же ровно. Его рука не дрожала. Взгляд оставался ясным и холодным. Садясь рядом с ним за стол и собираясь есть с одного серебряного блюда[2], Катрин спросила себя, во что превратится ее жизнь с таким человеком.

Он выглядел скорее величественно, характер его казался ровным и спокойным, щедрость – беспредельной. Катрин подумала, что в таком браке, возможно, могли бы быть приятные стороны, если бы – как в любом браке – речь не шла об отвратительной супружеской близости. И особенно если бы она не таила в глубине души воспоминание о трактире «Карл Великий», такое мучительное, что любое напоминание об Арно вызывало у нее слезы.

– Кажется, вы очень взволнованы? – спросил спокойно Гарен. – Я думаю, что любая девушка входит в жизнь не без робости, но не стоит преувеличивать. Совместная жизнь может быть достаточно простой… и приятной вещью, чтобы стоило попробовать.

Он явно старался успокоить ее, и Катрин поблагодарила его слабой улыбкой, смущенная этим проявлением интереса к ней. Внезапно ее мысли обратились к Барнабе, к тому, что он подразумевал под словами «все готово». Что он задумал? Какую ловушку расставит ночью этому могущественному человеку, чья смерть может иметь для него тяжелые последствия? Катрин представила себе, как он прячется в тени за дверью, сливаясь с темнотой, как в тот памятный вечер Драчун и Побирушка. В своем воображении она видела, как он внезапно появляется из темноты, в руке сверкает сталь, он сбрасывает всадника с седла и потом жестоко добивает неподвижное тело.

Чтобы прогнать это слишком ясное видение, Катрин попыталась вникнуть в разговор мужчин. Они говорили о политике, женщинам незачем было вмешиваться. Мария де Шандивер молча ела, или, вернее, клевала, не поднимая глаз от тарелки, потому что аппетита у нее не было.

– Среди бургундской знати есть серьезные разногласия, – говорил ее супруг. – Многие не признают договора в Труа и порицают монсеньора за то, что он его подписал. В их числе принц Оранский, господин де Сен-Жорж и могущественные Шатовиллены. Они отвергают английского наследника и статьи этого договора, позорные для Франции. Признаюсь, я и сам не очень доволен.

– А кто доволен? – ответил Гарен. – Горе, вызванное смертью отца, заставило герцога забыть о том, что в его гербе лилии. Он знает, как я к этому отношусь, и я не скрыл от него, что думаю о клочке бумаги, обездолившем принца Карла в пользу Англичанина, который со времен Азенкура топчет страну, покрывая нас позором. Только такая погрязшая в грехе женщина, как эта презренная Изабо, прогнившая до мозга костей, жадная и развратная, может настолько унизить себя, чтобы объявить своего собственного сына незаконным.

– Иногда, – сказал Шандивер, покачав головой, – я перестаю понимать монсеньора. Как примирить его сожаление, что он не мог сражаться под Азенкуром рядом со всеми французскими дворянами, и его теперешние действия, впускающие в страну англичан? Значит, достаточно было брака короля Генриха V с Екатериной Валуа, сестрой покойной герцогини Мишель, чтобы он переменил мнение? Я в это не верю…

Гарен на секунду отвернулся, чтобы ополоснуть жирные пальцы в чашке с ароматной водой, подставленной слугой.

– Я тоже. Герцог ненавидит Англичанина и опасается военного таланта Генриха V. Он слишком хороший воин, чтобы не сожалеть искренне о своем отсутствии при Азенкуре в этот страшный и кровавый, но героический день. К несчастью – или к счастью для этой страны, – он прежде думает о Бургундии, чем о Франции, и если и вспоминает о цветке лилии, то только при мысли о том, что на его голове французская корона была бы более уместна, чем на голове несчастного Карла VI. Он надеется в конце концов победить Англичанина в военных и политических играх, поскольку тот всегда страдает от безденежья, а сам он очень богат. Когда Генрих V считает, что воспользовался герцогом, на самом деле герцог использует его. Что касается принца, монсеньор Филипп ни разу не усомнился в его законном рождении, но это отречение питает его надежды и утоляет его ненависть.

Гийом де Шандивер отпил большой глоток вина, удовлетворенно вздохнул и поудобнее устроился на подушках.

– Говорят, дофин сделал все, чтобы привлечь Бургундию на свою сторону, и что недавно он отправил тайного посла. Но что, если с послом случится несчастье?

– В самом деле. Неподалеку от Турне на капитана Монсальви напали бандиты, вероятнее всего – находящиеся на содержании у Жана Люксембургского, продавшегося англичанам. Его бросили, посчитали мертвым. Он выжил благодаря помощи какого-то арабского врача, бог знает зачем оказавшегося там и, как говорят, превосходно ухаживающего за ним.

Внимание Катрин, довольно рассеянное во время этого обмена мнениями, вдруг сосредоточилось на словах Гарена, она буквально впитывала их. Но он умолк и стал выбирать на стоявшем перед ним блюде дамасские сливы. Катрин, не удержавшись, осмелилась спросить:

– И… вам известно, что было дальше с этим послом? Он смог увидеться с герцогом?

Гарен де Бразен повернулся к Катрин, вопрос удивил и рассмешил его.

– Меня приятно поразило ваше внимание к нашей беседе, несколько скучной для дамы! Нет, Арно де Монсальви не видел монсеньора Филиппа. Из-за своих ран он потерял много времени, и герцог покинул Фландрию до того, как он смог двинуться в путь. К тому же герцог дал ему знать, что говорить им не о чем. По последним сведениям, капитан вернулся в замок Мен-сюр-Ивр, где находится двор дофина, и там продолжает лечение.

Гарен де Бразен казался таким осведомленным о событиях при дворе дофина, что Катрин жгло желание задать ему другие вопросы. Но она почувствовала, что не стоит показывать свой слишком большой интерес к капитану, и ограничилась замечанием:

– Пожелаем ему большего успеха в следующий раз.

Конец обеда показался ей долгим и скучным. Мужчины говорили о денежных делах, в которых Катрин ничего не понимала. Мария де Шандивер, продолжая держаться очень прямо, дремала в кресле. Катрин погрузилась в свои мысли и очнулась только тогда, когда Гарен встал и собрался уходить.

Девушка быстро оглянулась на окна. Было еще довольно светло. Нельзя было позволить Гарену уйти. Барнабе уточнил: до наступления темноты. Она поспешно воскликнула:

– Как, мессир, вы уже хотите нас покинуть?

Гарен рассмеялся и, наклонившись к ней, с веселым любопытством на нее посмотрел:

– Решительно, сегодня вечер сюрпризов, дорогая моя! Я не думал, что мое общество так приятно вам.

Был ли он в самом деле доволен или в его словах была изрядная доля иронии? Катрин не стала об этом задумываться и вывернулась с помощью уловки.

– Мне нравится слушать вас, – сказала она, стыдливо опустив глаза. – Мы так мало знаем друг друга! Так что, если у вас нет других дел и вы не скучаете, оставайтесь. Мне хотелось бы расспросить вас о стольких вещах! Подумайте, ведь я ничего не знаю о дворе, о людях, составляющих его, о том, как себя вести…

Она сбилась и проклинала свою неловкость. Она чувствовала на себе удивленные взгляды и не решалась взглянуть на хозяйку дома, боясь прочесть осуждение на ее лице. Требовать присутствия мужчины, должно быть, казалось верхом неприличия. Но хозяин неожиданно пришел ей на помощь, довольный тем, как хорошо устраивается нужная ему свадьба.

– Побудьте еще с нами, дорогой друг, раз вас так мило об этом просят! Вы живете недалеко отсюда и, я думаю, не боитесь бродяг.

Улыбнувшись невесте, Гарен снова сел. Катрин с облегчением вздохнула, но уже не решалась взглянуть на человека, которого предала. Она презирала себя за ту роль, которую играла, не в силах от нее отказаться, но любовь была сильнее угрызений совести. Все, что угодно, лишь бы не принадлежать никому, кроме Арно!

Через час, когда давно прозвучал сигнал гасить огни и совсем стемнело, Гарен наконец распрощался с Катрин и с хозяевами дома, и девушка холодно смотрела, как он уходит навстречу подстерегающей его смерти. Но не так легко заставить молчать возмущенную совесть, и Катрин всю ночь не сомкнула глаз.

– Гарен де Бразен только легко ранен, Барнабе арестован…

Голос Сары вывел Катрин из забытья, в которое она погрузилась на рассвете. Она увидела цыганку стоящей рядом с собой – лицо у нее посерело, глаза потухли, руки дрожали. Смысл этих слов дошел до Катрин не сразу. В этом было что-то невозможное, непредставимое… Но Сара под изумленным взглядом Катрин повторила все ужасные слова снова. Гарен де Бразен жив? В сущности, это не так страшно, и Катрин испытала даже смутное облегчение. Но арестованный Барнабе?

– Кто тебе сказал? – бесцветным голосом спросила Катрин.

– Побирушка! Он приходил сюда на рассвете со своей плошкой и со своим мешком. Он не мог сказать больше, потому что пришел повар и стал слушать, о чем мы говорим. Вот и все, что я узнала.

– Тогда помоги мне одеться!

Катрин очень вовремя вспомнила, что молодой бродяга, провожая ее домой, сказал, где его найти в случае нужды – у церкви Святого Бенина. Сейчас или никогда! В одну секунду она оделась, причесалась и, пользуясь тем, что в доме был переполох, ушла без долгих объяснений. Слух о покушении, жертвой которого стал Гарен, распространялся с быстротой молнии, и весь город обсуждал происшествие. Катрин достаточно было сказать, что она идет в церковь поблагодарить Господа за спасение своего жениха, чтобы Мария де Шандивер позволила ей уйти вместе с Сарой.

Торопливо проходя по улицам, они слышали, как кумушки переговариваются из окон или, собравшись кучками в тени раскрашенных вывесок, обсуждают новость. В общем, никто не удивлялся. Министр финансов слишком быстро разбогател, его удача была слишком очевидной, чтобы не создать ему врагов. Но Катрин и Сара не стали останавливаться и слушать сплетни. По мере того как они приближались к городским стенам и к мощным постройкам монастыря Святого Бенина, одного из самых больших во Франции, Катрин все больше думала о том, что еще она может узнать от Побирушки, и сердце у нее сжималось.

Площадь, откуда можно было войти в монастырь и в церковь, была почти пуста. Всего несколько человек переступили священный порог. На высоких восьмиугольных башнях из нового камня кремового оттенка звонили колокола. Женщинам пришлось подождать, пока пройдет похоронная процессия. Монахи в черном несли на носилках покойного, лицо его было открыто. Следом шла семья и несколько плакальщиков – в общем, очень немного людей, похороны были небогатые.

– Я не вижу Побирушки, – шепнула Катрин под покрывалом.

– Да вот же он! Вон тот монах на паперти… в коричневом.

В самом деле, это был он. Одетый нищенствующим монахом, с котомкой за плечами и с посохом в руке, он гнусавым голосом просил подаяния для своего монастыря. Подойдя к нему, Катрин увидела, что он узнал ее: глаза под пыльным капюшоном заблестели. Остановившись перед ним, Катрин положила монету в протянутую руку и быстро прошептала:

– Я должна поговорить с вами, прямо сейчас.

– Как только уйдут эти горлопаны, – ответил фальшивый монах. – De profundis clamavi ad te Domine…

Когда вся процессия втянулась в церковь, он увлек женщин в углубление двери.

– Что ты хочешь узнать? – спросил он у Катрин.

– Что произошло?

– Очень просто! Барнабе хотел все сделать сам… Он сказал, что это его личное дело, риск слишком велик, чтобы разделить его с друзьями. Конечно, если вспомнить, сколько стоят побрякушки, овчинка стоила выделки. Но Барнабе такой человек – он еле согласился, чтобы я постоял на стреме. Я хотел, чтобы Драчун пошел с нами, для надежности, понимаешь? Бразен еще молод, а Барнабе стареет. Но он упрям как осел и ничего не желает слушать. Пришлось сделать так, как он хотел. Я следил, не идет ли кто, а он спрятался за фонтаном на углу. Я увидел того, кого мы ждали, он был с одним слугой. Я свистнул, чтобы предупредить Барнабе, а затем отошел в сторонку. Когда Гарен проезжал мимо фонтана, старик так набросился на него, что столкнул с коня. Они некоторое время дрались в пыли, а я присматривал за слугой. Но тот оказался человеком не из храбрых, через минуту этот трус уже удирал с криком «Пощады!»… В конце концов я увидел, что один из дерущихся поднимается, и побежал к нему, потому что думал, что это Барнабе. Я хотел помочь ему бросить труп в Уш. Я даже припас несколько тяжелых камней. Но это был другой. Барнабе лежал на земле и стонал, словно роженица.

– Я думаю, это был самый подходящий момент, чтобы помочь ему, – сухо сказала Катрин.

– Я и хотел это сделать! Только, пока я доставал нож, чтобы в свою очередь схватиться с Гареном, из-за угла улицы Татпуар показался дозор. Бразен подозвал их, и я только и успел спрятаться: их было слишком много для одного бедного бродяжки, – закончил он с сокрушенной улыбкой.

– А Барнабе? Что они с ним сделали?

– Я видел, как два солдата бесцеремонно утаскивали его. Он двигался не сильнее, чем зарезанная свинья, но он был жив – я слышал его дыхание! К тому же начальник дозора велел отнести его в тюрьму. Теперь он там… в Обезьяньем доме. Знаешь?

Катрин кивнула. Она нервно теребила красный бархатный угол молитвенника, тщетно ища решения этой новой проблемы: вырвать из застенков своего старого друга, и как можно скорее!

– Надо освободить его, – сказала она, – надо его спасти!

Невеселая улыбка приподняла один угол рта фальшивого монаха. Он побренчал монетами в чашке, чтобы привлечь внимание забежавших послушать мессу трех кумушек-торговок в чепцах.

– Он, конечно, выйдет оттуда, но, может быть, не так, как тебе хотелось бы. Ему предложат прогуляться на Моримен и побеседовать с главным мясником монсеньора.

Жест, которым он сопровождал свои слова, был жутким и выразительным. Побирушка провел пальцами около шеи. Катрин почувствовала, что бледнеет.

– Если кто-то и виноват, – твердо сказала она, – то это я. Я не могу допустить, чтобы Барнабе вместо меня поплатился жизнью. Нельзя ли помочь ему бежать… если заплатить? Если очень хорошо заплатить?

Она подумала о драгоценностях, подаренных ей Гареном, которыми была готова пожертвовать. Эти слова магически подействовали на Побирушку, у которого глаза загорелись, как свечи.

– Может быть! Только я не думаю, что Жако на это пойдет, красотка Катрин! У него тебя не слишком любят. Говорят, что ты впутала честного бродягу в дурацкую историю. Словом, лучше тебе к нам не приходить. Тебя даже слушать не станут и с тобой могут плохо обойтись. Жако не слишком церемонится, если считает, что ему кто-то должен.

– Но вы, – умоляла Катрин, – вы не хотите мне помочь?

Побирушка ответил не сразу. Он немного подумал, приподнял свои разной высоты плечи.

– Я – да, потому что я дурак, который не может устоять перед хорошенькой девочкой. Но что мы можем вдвоем, ты и я?

Не отвечая, девушка опустила голову, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы. Сара потянула ее за накидку, незаметно показав на входивших в церковь женщин, которые с любопытством поглядывали на них троих. Побирушка потряс чашкой и плаксиво попросил милостыни. Когда женщины прошли, он шепнул:

– Не надо здесь оставаться… Я подумаю и дам вам знать, если мне что-нибудь придет в голову. В конце концов, Барнабе еще не казнен… а тот, проклятый, остался в живых.

Упоминание о Гарене мгновенно осушило слезы Катрин. Ей внезапно пришла в голову мысль – может быть, безумная или отчаянная – что, в сущности, одно и то же. Она схватила Сару за руку.

– Пойдем, – сказала она решительно.

– Куда, сердце мое? – удивилась цыганка.

– К господину де Бразену. Я должна с ним поговорить…

Не дав Саре времени спорить, Катрин повернулась и пошла. Приняв решение, она от него не отступала и начинала действовать, не взвешивая все «за» и «против». Спеша за ней, Сара изо всех сил убеждала ее, что молодая девушка не может так поступать, что госпожа де Шандивер станет ругать их, что Катрин рискует своей репутацией, входя к мужчине, даже если это ее жених, но девушка, упрямо глядя в землю, не слушая, продолжала путь.

Оставив справа церковь Святого Иоанна, она свернула в узкую улицу Курятников, где оглушительно галдели куры, гуси и утки. Низкие дома, украшенные яркими вывесками и древними эмблемами, сохранились с тех пор, когда здесь был еврейский квартал. Гарен де Бразен жил в большом неприступном доме, защищенном высокими стенами, на углу улицы Портель, среди роскошных лавок ювелиров.

Проходя мимо жаровен торговцев требухой, Катрин зажала нос, чтобы не чувствовать невыносимого запаха крови и жира. Торговля была в самом разгаре, и трудно было протиснуться между рядами мясников, расположившихся со своим товаром посреди улицы, и крестьянками с их корзинами овощей. Обычно эта атмосфера ярмарки радовала Катрин, но сегодня всякое оживление раздражало ее. Она уже собиралась свернуть в Пергаментную улицу, повернувшись спиной к шуму базара, когда ее внимание было привлечено одним человеком.

Высокий и сильный, в одежде из порыжевшей кожи, с длинными руками и слегка сутулой спиной, он немного напоминал большую обезьяну. Серые, прямо подстриженные волосы выбивались из-под красного суконного капюшона. Он медленно шел вперед, концом длинной белой палки указывал на товары, которые хотел получить, и торговцы с боязливой поспешностью торопились уложить их в корзину следовавшей за ним служанки. При виде этого человека Катрин вздрогнула, а Сара облекла в слова их общую внезапную тревогу.

– Мэтр Жозеф Бленьи, – прошептала она.

Катрин не ответила и отвернулась. Да, это был дижонский палач, пришедший за покупками…


Лицо раненого казалось белым пятном в комнате, показавшейся Катрин огромной и очень темной. Большие ставни из крашеного дуба, прикрывавшие окна с частыми переплетами, преграждали путь солнечному свету, и, когда она вслед за слугой вошла в комнату, ей пришлось на мгновение остановиться, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Послышался медленный, далекий голос:

– Какая необыкновенная честь, дорогая моя!.. Я не смел надеяться, что вы так заботитесь обо мне…

В этом голосе были ирония, удивление и некоторое презрение, но Катрин не стала терять времени на то, чтобы разобраться в чувствах хозяина дома. Ей надо было довести до конца важнейшее дело, начатое ею. Она прошла вперед. Постепенно она стала лучше различать подробности великолепной, но сумрачной обстановки. Гарен лежал в самом дальнем углу, напротив окна, на огромной кровати. Постель была убрана лиловым бархатом и украшена только серебряными шнурами, поддерживавшими тяжелые занавеси. У изголовья был виден герб де Бразена и его загадочный девиз «Никогда», много раз повторяющийся на карнизе. «Девиз, который отказывает или сопротивляется, но кому или чему?» – подумала Катрин.

Гарен молча смотрел, как она приближается. Его одежда была того же цвета, что и постель, он был укрыт громадным одеялом из черного меха. Голова была ничем не покрыта, если не считать легкой повязки на лбу. Катрин в первый раз видела его без капюшона, и ей показалось, что перед ней незнакомец. Бледное лицо и короткие темные волосы, в которых блестели серебряные нити, делали черную повязку на глазу более заметной и траурной, чем она казалась в тени капюшона. Чем дольше Катрин скользила по черным мраморным плитам, переходя от одного надежного островка ковра приглушенного цвета к другому, тем больше таяла ее решимость. В этой комнате, стены которой были затянуты все тем же лиловым бархатом, было мало мебели: сервант черного дерева, уставленный множеством статуэток из слоновой кости очень тонкой работы, стол и два табурета у окна, на столе блестели шахматы из аметиста и серебра; роскошное тяжелое кресло из серебра и хрусталя, вместе с такой же скамеечкой для ног, стояло на возвышении из двух покрытых ковром ступеней. Настоящий трон…

Именно на это кресло Гарен и указал девушке. Она неуверенно поднялась по ступеням, но немного успокоилась, ухватившись руками за серебряные подлокотники. Кашлянув, чтобы прочистить горло, она спросила:

– Вы серьезно ранены?

– Я уже думал, что вы потеряли дар речи. В самом деле, Катрин, вы вошли в эту комнату с видом обвиняемого в суде. Нет, благодарю вас, ничего страшного. Удар кинжалом в плечо и шишка на голове. В общем, пустяки. Вы успокоились теперь?

Внезапно Картин стало противно его притворное участие. Она больше не могла лгать. К тому же зачем прятаться за удобной ширмой любезности, когда речь идет о человеческой жизни?

– Вы только что сказали, – произнесла она, подняв голову и глядя ему в глаза, – что у меня вид обвиняемой, и вы не ошиблись. Я пришла искать у вас правосудия.

– Правосудия? Для кого?

– Для человека, который напал на вас. Он сделал это по моему приказу…

Молчание, упавшее между серебряным креслом и бархатной постелью, было тяжелым, как топор палача. Гарен не переменился в лице, но Катрин заметила, что он побледнел. Вцепившись в хрустальные фигурки, которыми заканчивались подлокотники, она не опускала головы. Она с внутренней дрожью ждала слов, которые произнесет этот сжатый рот на застывшем лице. В ушах у нее как будто гудел улей, заглушая и без того приглушенные уличные шумы, разрушив невозможную тишину предыдущей минуты. Девушкой овладел совершенно детский страх. Гарен де Бразен все еще молчал. Он только смотрел, но так напряженно, как не могла бы и тысяча глаз… Девушка напряглась, собираясь вскочить и бежать, но раненый наконец заговорил. Его голос был спокойным, бесцветным и как будто безразличным. Он только и спросил:

– Вы хотите моей смерти? Значит, вы так сильно ненавидите меня?

– Нет, я ничего против вас не имею. Я не хочу этой свадьбы, она мне ненавистна. Если бы вы умерли…

– Герцог Филипп нашел бы другого. Вы думаете, что без его приказа я согласился бы дать вам свое имя, сделать вас своей женой? Я вас не знаю, и вы очень низкого происхождения, но…

Катрин, покраснев до ушей, яростно перебила его:

– Вы не имеете права меня оскорблять. Я запрещаю вам. Вы-то сами кто такой? Вы тоже всего-навсего сын ювелира!

– Я вас не оскорбляю. Я говорю то, что есть, и буду очень вам признателен, если вы дадите мне закончить. Это самое меньшее, что вы можете сделать после сегодняшнего происшествия. Я говорил, что вы неблагородного происхождения и бедны, но вы красавица. Я могу даже сказать, что вы самая красивая девушка, какую я когда-либо видел… и герцог тоже, без сомнения. Если я получил приказ на вас жениться, то с одной только целью: возвысить вас до двора… и до постели, для которой вы предназначены!

Катрин вскочила на ноги, возвышаясь над лежащим человеком.

– Я не хочу. Я не дам пользоваться собой герцогу Филиппу, словно я вещь или рабыня!..

Гарен жестом велел ей сесть и замолчать. Он чуть улыбнулся, видя этот детский бунт, и голос его смягчился.

– Мы все, в большей или меньшей степени, рабы Его Высочества, и ваши желания, как, впрочем, и мои, – с горечью добавил он, – не имеют значения. Будем откровенны друг с другом, Катрин, для нас это единственная возможность не возненавидеть друг друга и не начать невыносимую глухую войну. Ни вы, ни я не можем противостоять приказам герцога или его желаниям. А его желания – вернее, одно желание – это вы, он хочет вас. Даже если это грубое слово вас задевает, вы должны услышать правду!

Он на минуту остановился, чтобы отдышаться, схватил чашу с вином, стоявшую у его изголовья, и тарелку с фруктами, одним глотком осушил чашу, а тарелку протянул девушке. Катрин машинально взяла персик. Гарен продолжал:

– Если один из нас откажется от этой навязанной нам женитьбы, для меня это грозит топором, для вас и вашей семьи тюрьмой, если не хуже. Герцог не любит, чтобы ему сопротивлялись. Вы попытались убить меня. Я охотно прощу вам это, вы не ведали, что творите. Но если бы покушение удалось и я был бы убит кинжалом этого бродяги, вы бы не освободились таким образом. Филипп нашел бы кого-нибудь другого, чтобы надеть вам на палец кольцо. Он всегда прямо идет к намеченной цели, помните это, и ничто не заставит его свернуть с пути!

Катрин, побежденная, опустила голову. Будущее представлялось ей еще более черным и грозным. Она попалась в паутину, которую ее слабым детским рукам не разорвать. Это был как будто медленный водоворот, какие встречаются на реках, уносивший ее в неотвратимую глубину… Все же она сказала, не решаясь взглянуть на Гарена:

– Значит, вы, сеньор, не моргнув глазом согласитесь с тем, что та, кто будет носить ваше имя, станет любовницей принца? Вы ничего не сделаете, чтобы помешать этому?

Гарен де Бразен, пожав плечами, откинулся на поддерживавшие его многочисленные шелковые подушки.

– У меня нет для этого ни возможности, ни желания. Многие сочли бы это за честь. Признаюсь вам, я не из их числа. Конечно, если бы я любил вас, было бы еще труднее, но…

Он замолчал, как будто подыскивал слова. Его взгляд был прикован к лицу Катрин, которая покраснела и снова чувствовала себя скованно. Она с вызовом подняла голову.

– Но?

– Но я люблю вас не больше, чем вы меня, дорогое мое дитя, – мягко добавил он. – Вы видите, что вам не из-за чего терзать себя. Я даже не сержусь на вас из-за этого заговора против меня…

Вспомнив внезапно о цели своего прихода, Катрин подхватила на лету:

– Докажите мне это!

– Доказать вам?

На лице Гарена отразилось удивление. Его брови сдвинулись, а на бледных щеках выступила краска. Боясь взрыва, Катрин поспешила продолжить:

– Да… Умоляю вас об этом! Тот, кто напал на вас, мой старый друг, более того – мой единственный друг. Это он прятал нас после смерти отца, он помог нам бежать из восставшего Парижа, перевез сюда, в безопасное место. Я обязана ему жизнью – своей, моей матери, моей сестры… Он поступил так только из любви ко мне, он бросился бы в огонь, если бы я его попросила. Я не хочу, чтобы он умирал из-за моей глупости. Я прошу вас!.. Сделайте что-нибудь. Простите его тоже, помогите его освободить… Он стар и болен…

– Не так уж он болен! – с улыбкой заметил Гарен. – Он еще довольно крепкий, я кое-что об этом знаю!

– Забудьте это. Простите его… Вы могущественны, в ваших силах спасти несчастного старика от виселицы. Я буду так благодарна вам!

Охваченная желанием спасти Барнабе, Катрин встала со своего кресла и направилась к постели. Она опустилась на колени у огромного ложа и повернула к раненому залитое слезами лицо, протянув дрожащие руки. Приподнявшись, Гарен на мгновение склонился к прелестному заплаканному личику, на котором лиловые глаза сверкали драгоценными камнями. Его черты затвердели, ноздри сузились.

– Встаньте! – глухо приказал он. – Немедленно встаньте. И перестаньте плакать!.. Я запрещаю вам плакать при мне!

В его голосе звучал гнев, и Катрин, удивленная, машинально послушалась, встала и отступила на два шага, не сводя глаз с искаженного лица Гарена. Отвернувшись, он неловко оправдывался:

– Я не выношу слез!.. Не могу видеть плачущей женщины! Теперь уходите… Я сделаю, как вы хотите! Я попрошу помилования для этого бродяги… только уйдите! Уходите немедленно, слышите…

Он указывал перепуганной девушке на дверь. Катрин не понимала вспышки гнева Гарена. Она медленно, осторожно пятилась к двери, на пороге поколебалась, но, прежде чем выйти, собрала всю свою смелость и сказала:

– Спасибо.

Чувствуя облегчение, смешанное с беспокойством из-за странного поведения Гарена, Катрин, сопровождаемая Сарой, вернулась в дом Шандивера, где хозяйка дома произнесла проповедь о скромности и сдержанности, которыми должна обладать настоящая дама, а тем более – молодая девушка. Катрин покорно выслушала ее, довольная тем оборотом, который приняли события. В самом деле, ей и в голову не пришло усомниться в словах де Бразена. Он сказал, что освободит Барнабе, и она была уверена, что он это сделает. Оставалось только подождать…

К несчастью, Гарен опоздал с просьбой о помиловании. Старика подвергли пытке, чтобы заставить его назвать причину своего поступка, и он не выдержал: умер на дыбе, ни в чем не признавшись. На следующее утро Побирушка сообщил об этом Саре.

Закрывшись в своей комнате, Катрин весь день отчаянно рыдала, оплакивая старого друга и упрекая себя за то, что без пользы послала его на мучительную смерть. Ее осаждали картины прошлого: Барнабе в широком плаще, торгующий у дверей церкви поддельными реликвиями, Барнабе в своем логове Двора Чудес, штопающий вещи или спорящий с Машфером, Барнабе во время штурма дома Кабоша, Барнабе в лодке, везущей их по Сене, вытянув вперед длинные ноги, читает стихи…

Вечером этого печального дня Сара принесла Катрин тщательно запечатанный конверт от Гарена де Бразена. Открыв его, Катрин нашла простой кинжал, на его роговой рукоятке было вырезано изображение ракушки. Она тотчас узнала кинжал Барнабе, тот, которым он ударил Гарена… В записке было всего два слова.

«Мне жаль!..» – написал Гарен.

Катрин долго не выпускала из рук грубое оружие. Она перестала плакать. Смерть Барнабе означала, что в ее жизни закончилась одна глава и началась другая. В ее пальцах рукоятка нагрелась, ожила, как будто старик только что выпустил ее из рук… Катрин медленно направилась к резному деревянному ларцу, подаренному дядюшкой Матье, и положила в него кинжал. Затем она опустилась на колени перед маленькой статуей Черной Девы, стоявшей в углу ее комнаты и освещенной двумя свечами. Склонив голову на руки, она долго молилась, чтобы дать сердцу успокоиться.

Поднявшись с колен, она решила больше не идти против судьбы. Раз нельзя сделать по-другому, раз все объединились против ее свободы, она выйдет замуж за Гарена де Бразена. Но никакая сила в мире, даже власть герцога Филиппа, не вырвет из ее сердца того, кто занял его целиком, безнадежно, но безраздельно. Она не перестанет любить Арно де Монсальви.

Госпожа де Бразен

Несмотря на то что поверх голубого с серебром парчового платья на ней был облегающий горностаевый жакет и на плечи был наброшен подбитый тем же мехом плащ, Катрин продрогла до костей, и ей приходилось сжимать зубы, чтобы они не стучали. В маленькой романской часовне замка де Бразена был жестокий ноябрьский холод, проникавший сквозь ковры и брошенные под ноги бархатные подушки. Священник окоченел в своей сверкающей ризе, а маленькие певчие тайком утирали рукавами носы.

Свадебная церемония была короткой. Словно во сне Катрин услышала свой ответ на вопрос священника. Ее «да» было едва слышным, старику пришлось наклониться к ней, чтобы поймать его. Гарен же, напротив, ответил спокойным, безразличным голосом…

Время от времени ее взгляд обращался к тому, кто стал теперь ее мужем. Резкий холод зимнего дня, казалось, был для него незаметен, и так же равнодушно он отнесся к своей женитьбе. Он стоял рядом с женой, скрестив руки на груди, глядя на алтарь своим единственным глазом с тем самым странным оттенком вызова, который так поразил девушку при первой их встрече в соборе Богоматери. Его черная бархатная одежда, отделанная куницей, казалась не особенно теплой, но он не надел плаща поверх короткого камзола. Никаких украшений, за исключением большой бриллиантовой слезы, на удивление чистой воды, которую держал в когтях скреплявший складки капюшона золотой леопард. Когда Гарен снял перчатку, чтобы взять жену за руку, Катрин с удивлением заметила, какими горячими были его пальцы, – ведь он казался еще одной статуей в этой церкви!

Катрин, поднимаясь после выноса даров, почувствовала, что плащ сползает с ее плеч, и хотела его удержать. Но легкие и быстрые руки торопливо прикрыли ее озябшие плечи прежде, чем она успела сделать движение, и Катрин, обернувшись, поблагодарила улыбкой Одетту де Шандивер. За эти несколько месяцев, прошедшие со дня смерти Барнабе, она приобрела подругу: вернулась дочь Шандиверов.

Три месяца назад, 21 октября, закончились муки несчастного короля Карла VI, и он умер на руках своей молодой любовницы, в уединении замка Сен-Поль. Оставшись одна, «маленькая королева» уехала от нападок злобной, почти неподвижной от тучности Изабо в родную Бургундию. Между кроткой женщиной, бывшей ангелом-хранителем безумного короля, и прекрасным созданием, поселившимся в доме Шандивера, сразу вспыхнула дружба. Одетта понимала, почему Гарен женился на Катрин, понимала и то, с какой целью герцогу Филиппу понадобилось сделать знатную даму из маленькой горожанки, и жалела подругу. Она и сама знала, как мучительно быть проданной чужому человеку, но ей, по крайней мере, небо даровало счастье любить этого человека, несмотря на его безумие. Но сможет ли Катрин полюбить гордого и чувственного Филиппа, ради исполнения своей прихоти не останавливающегося ни перед чем? Одетта, достаточно разумная в свои тридцать три года, сильно сомневалась в этом.

Месса заканчивалась. Гарен подставил жене под пальцы сжатый кулак. Старые дубовые двери со скрипом открылись, за ними было заснеженное поле. Ворвавшийся в церковь ветер отклонил пламя свечей желтого воска и заставил вздрогнуть гостей, пришедших на эту невеселую свадьбу. Плотная кучка жавшихся друг к другу, чтобы немного согреться, окоченевших крестьян с посиневшими носами и красными руками довольно вяло прокричала поздравления – всем хотелось поскорее вернуться домой. Свободной рукой Гарен достал из кошелька горсть золотых и швырнул их в снег. Крестьяне с ревом бросились их подбирать, ползая на четвереньках, готовые подраться.

Все это выглядело мрачно и вместе с тем призрачно. Вспомнив веселые свадьбы собратьев дядюшки Матье или крестьян, где она была гостьей, Катрин сказала себе, что ее свадьба была на редкость унылой. И это низкое, грязного желто-серого цвета небо, набухшее снегом, эти летавшие с криком вороны делали ее еще более печальной.

Холод щипал лицо, не давал дышать; закусив губы, Катрин едва удерживала слезы. Если бы не доброта Марии де Шандивер и не горячая дружба Одетты, она была бы страшно одинока в этот день, такой важный в жизни женщины. Несмотря на просьбы Катрин, сеньор де Бразен не оказал чести быть приглашенными ни Жакетте, ни Лоизе, ни дядюшке Матье.

– Это невозможно! – отрезал он. – Монсеньор, хотя сам и не сможет присутствовать, будет против. Вы должны заставить всех забыть о том, кем вы были, и для этого прежде всего вы сами должны забыть об этом.

– Не надейтесь! – побагровев от гнева, ответила Катрин. – Я никогда не забуду мою мать, мою сестру, моего дядю и всех, кто мне дорог. И хочу сразу же предупредить вас: если вы откажете мне в радости принимать их в доме, о котором говорят, что он станет моим, – никто, и вы в том числе, не сможет помешать мне навещать их.

Гарен устало пожал плечами.

– Делайте что хотите!.. Только не напоказ.

На этот раз она ничего не ответила, но будущие супруги неделю не разговаривали. Катрин дулась, а Гарену явно безразлична была ее обида, и он не спешил мириться. От этого новобрачной еще тягостнее казалось отсутствие матери и дяди. Но зато ей совершенно безразлично было присутствие представителей герцога Филиппа, задерживавшегося во Фландрии: беспечного, элегантного Гуго де Ланнуа, близкого друга Филиппа, чей наглый взгляд всегда смущал Катрин, и юного, но сурового Николя Ролена, несколько дней тому назад ставшего канцлером Бургундии. Оба явно тяготились этой неприятной обязанностью, хотя новый канцлер был самым лучшим другом Гарена. Катрин знала, что ему неприятен этот брак.

В главном зале замка был накрыт праздничный стол на двенадцать персон. Зал, защищенный от холода аррасскими коврами, был тесным, да и сам замок был не из больших: скорее дом, к которому пристроены большая башня и маленькая башенка. Но стол, стоявший у ярко горевшего огня, был покрыт узорной шелковой скатертью, и обед был подан на блюдах из позолоченного серебра, потому что даже на своей скромной свадьбе министр финансов хотел поддержать свою репутацию элегантного и любящего роскошь человека.

Войдя, Катрин сразу протянула к огню озябшие руки. Сара, которой было обещано место главной камеристки, сняла с нее плащ. Катрин с удовольствием отдала бы своей верной служанке и свой высокий головной убор, украшенный серебряным полумесяцем, осыпанным сапфирами, с которого спускались волны кружев. Виски сдавила мигрень, она насквозь промерзла и боялась взглянуть на мужа.

Интерес, который Гарен проявил к ней в день покушения Барнабе, пропал у него на следующий же день. С тех пор они редко встречались, потому что Гарен сопровождал герцога в многочисленных поездках. В том числе в Париж, где Филипп находился в момент внезапной смерти английского короля Генриха V, в конце августа. Победитель битвы при Азенкуре умер в Венсенском замке, оставив ребенка нескольких месяцев от роду – сына, которого родила ему Екатерина Французская. Но осторожный Филипп Бургундский, отказавшись от регентства и даже не дождавшись похорон завоевателя, вернулся во Фландрию и не сдвинулся с места при вести о смерти короля Карла VI, чтобы ему, французскому принцу, не пришлось унизить своего достоинства перед герцогом де Бэдфордом, ставшим регентом королевства. Гарен де Бразен оставался с Филиппом, но каждую неделю от него приезжал гонец, привозивший невесте какой-нибудь подарок: украшение, статуэтку, молитвенник, роскошно иллюстрированный Жакмаром де Гесдином, и даже пару борзых. Ни разу эти подарки не сопровождала записка, даже самая короткая. Зато Мария де Шандивер регулярно получала инструкции, касающиеся приготовлений к свадьбе и светских обычаев, в которые следовало посвятить его будущую жену. Гарен вернулся только за неделю до свадьбы, как раз вовремя для того, чтобы успеть запретить Катрин пригласить ее семью.

Свадебный обед был грустным, несмотря на то что Гуго де Ланнуа изо всех сил старался оживить его. Катрин, сидевшая во главе стола рядом с Гареном, едва притронулась к поданным блюдам, ограничившись несколькими крошками великолепной щуки из Соны и маринованными сливами. Еда не шла в горло, и говорила она тоже с трудом. Гарен не обращал на нее никакого внимания. Другими дамами, болтавшими друг с другом, он тоже не занимался. Он говорил о политике с Николя Роленом, увлеченным будущей поездкой в Бурган-Бресс, где, чтобы доставить удовольствие миролюбивому герцогу Савойскому, подданные Карла VII и бургундцы попытаются договориться.

Время шло, и Катрин чувствовала себя все неуютнее. Когда слуги в лиловом и серебряном внесли десерт – варенья, нугу и засахаренные фрукты, она почувствовала, что сейчас сорвется, и спрятала под скатерть дрожащие руки. Через несколько минут, встав из-за стола, дамы отведут ее в спальню и оставят одну с этим человеком, который приобрел на нее все права. При одной мысли о его прикосновении у нее мурашки бежали по коже под шелковым платьем. Изо всех сил она отчаянно старалась прогнать от себя воспоминание о фламандском трактире, об одном лице, о звуке одного голоса, о горячих настойчивых губах. Сердце у нее замирало, стоило ей только подумать об Арно и об их слишком коротком свидании. То, что может произойти этой ночью, все, что сделает Гарен, слова, которые он произнесет, будут лишь жалкой пародией на самые драгоценные минуты. Катрин слишком хорошо знала, насколько близка она была к своей настоящей любви, к той, для которой ее создал Бог, чтобы не отдавать себе в этом отчета. Стоявший перед ней менестрель, аккомпанировавший на арфе десяти грациозно двигавшимся танцовщицам, пел:

Но я судьбой еще наказан строже,

С той разлучен, что мне всего дороже.

Ах, и в тоске мне стало бы светло,

Лишь бы взглянуть на светлое чело![3]

От этих печальных слов у Катрин слезы выступили на глазах. Как будто жаловалось ее собственное сердце, и менестрель подслушал ее слова… Она сквозь туман взглянула на юношу и увидела, что это совсем еще мальчик, худенький и белокурый, с острыми коленками, с детским лицом… Но насмешливый голос Гуго де Ланнуа разрушил очарование, и Катрин возненавидела его за это.

– Слишком унылая песня для свадьбы! – воскликнул Гуго. – У тебя нет чего-нибудь поживее, приятель, чтобы развлечь новобрачных?

– Это красивая песня, – вмешался Гарен. – Я прежде не слышал ее. Шут, где ты ее услышал?

Певец покраснел, словно девушка, и, сняв свой зеленый колпак с дрожащим журавлиным пером, униженно опустился на колени.

– Ее пел мой друг, мессир, а он привез ее из-за моря.

– Английская песня? Не верю, – презрительно бросил Гарен. – Эти люди знают только пиво и тумаки.

– Если угодно мессиру, песня пришла из Лондона. Но она вполне французская. Монсеньор Шарль Орлеанский в своей английской тюрьме сочиняет баллады, оды и песни, чтобы поскорее проходило время. Эта проникла сквозь тюремные стены, и мне выпала удача услышать ее…

Он хотел продолжать, но Гуго де Ланнуа, выхватив свой кинжал, перепрыгнул через стол и бросился на несчастного певца.

– Кто осмелился в Бургундии произнести имя герцога Орлеанского? Негодяй, ты за это заплатишь!

Обезумев от ярости, пылкий друг Филиппа Доброго собирался нанести удар, когда Катрин встала, повинуясь непреодолимому побуждению:

– Довольно, шевалье! Вы в моем доме, и сегодня моя свадьба. Я запрещаю вам проливать в моем присутствии невинную кровь! О песне судят по ее красоте, не спрашивая о ее происхождении.

Ее голос, дрожащий от гнева, звенел. Последовало молчание. Изумленный, Гуго де Ланнуа опустил руку. Все смотрели на Катрин. Она стояла очень прямо, кончиками пальцев опираясь на стол, гордо подняв голову, пылая неистовством, но держалась при этом настолько уверенно, что никто не удивился. Никогда Катрин не была так ослепительно хороша, как в эту минуту. Она казалась величественной. Несомненно, что эта девушка родилась в доме бедного ювелира, но столь же несомненно и то, что великолепие ее тела и прелесть лица были достойны королевы.

Со странным блеском в глубине бледно-голубых глаз Гуго де Ланнуа медленно вложил кинжал в ножны, отпустил менестреля и вернулся к столу. Улыбнувшись, он встал на одно колено.

– Простите меня, прекрасная дама, что я в вашем присутствии позволил себе увлечься гневом. Я умоляю о прощении и об улыбке…

Но под всеми устремленными на нее взглядами Катрин потеряла уверенность в себе. Она смущенно улыбнулась молодому человеку и повернулась к мужу:

– Это у вас следует просить прощения, мессир. Я вместо вас в вашем доме повысила голос. Но поймите…

Гарен встал и взял ее за руку, чтобы прервать извинения и помочь ей:

– Как вы совершенно верно сказали, вы у себя дома… и вы моя жена. Я счастлив, что вы так поступили, вы правы. Готов биться об заклад, что наши друзья одобряют ваш поступок; и теперь они позволят нам удалиться.

Кровь, прилившая от гнева к щекам Катрин, внезапно отхлынула. Ее рука задрожала в руке Гарена. Значит, настал миг, которого она так боялась? Невозмутимое лицо мужа не вызывало мысли о нежных излияниях, но все же он вел ее в их общую спальню. Гости шли за ними, во главе процессии шесть музыкантов играли на флейтах и виолах. Растерянная, Катрин поискала глазами взгляд Одетты, шедшей следом об руку с Ланнуа. В этом взгляде она прочла горячую дружбу и глубокое сочувствие.

– Тело – не такая уж важная вещь, – сказала ей еще утром молодая женщина, помогая одеться. – Это трудный час почти для всякой женщины, даже если есть любовь. А когда ее нет, случается, она приходит потом.

Катрин отвернулась, чтобы взять из рук служанки головной убор. Ее связывала с Одеттой глубокая, но недавняя дружба, и она еще не решалась открыть свое сердце и рассказать о своей любви к Арно. Ей казалось – может быть, это было глупо, – что стоит признанию сорваться с ее губ, и образ юноши, и без того далекий, померкнет, она разрушит чары, связывающие ее с возлюбленным врагом.

Ах, и в тоске мне стало бы светло,

Лишь бы взглянуть на светлое чело!

Слова жалобной песни сами собой отразились в верном зеркале ее памяти, такие пронзительные, а она стояла напротив темной двери, которая сейчас откроется, а потом захлопнется.


Катрин закрыла глаза, чтобы удержать слезы.

Она стояла на пороге брачной комнаты…

Одетта вышла последней, и Катрин осталась одна в ожидании мужа. Последний поцелуй, последняя быстрая улыбка, и подруга исчезла за дверью. Катрин знала, что тем же вечером Одетта должна была вернуться к дочери. Несмотря на холод и снег, в замке остались немногие из приглашенных, каждому хотелось вернуться домой. Заночуют только Гийом и Мария де Шандивер, самые старшие. Это немного, но их присутствие под тем же кровом слегка успокаивало новобрачную. А об отъезде Ланнуа и Ролена Катрин не жалела…

Сидя в постели, среди изображенных на драпировках охотников, Катрин прислушивалась к доносившимся до нее звукам. Но они гасли один за другим за толстыми стенами. Вскоре в большой мрачной комнате было слышно лишь потрескивание огня в огромном камине и возня одной из собак в ногах постели. Вторая собака спала, положив голову на лапы.

Драпировки появились в этой ледяной комнате только сегодня: раньше были голые каменные стены, они закрывали узкие стрельчатые окна и за ними белые поля под черным небом. На пол бросили шкуры бурого медведя, которые нравились Гарену, и круглая комната в башне стала более уютной. В камине горели два целых ствола, было так жарко, что у Катрин по спине струился пот. Но ее судорожно сжатые руки были ледяными. Она прислушивалась к шагам в коридоре.

Служанки вместе с Одеттой надели на нее белую шелковую рубашку, собранную у ворота на золотой шнурок, с такими широкими рукавами, что при каждом движении они спадали к плечам. Волосы ее заплели в толстые косы, спущенные на грудь и падавшие до красного шелкового покрывала.

Хотя Катрин глаз не сводила с двери, она не увидела и не услышала, как вошел Гарен. Он вынырнул из темноты, внезапно и бесшумно, и шел по темному меху, словно привидение. Катрин испуганно вскрикнула и натянула на себя одеяло.

– Вы так неслышно вошли!..

Он, не отвечая, подошел к кровати и поднялся по ступенькам. Его темный глаз был устремлен на смотревшую на него со страхом девушку, но сжатые губы не улыбались. Он казался бледнее обыкновенного. С головы до ног закованный в черный бархат, он выглядел мрачно, и этот похоронный вид как нельзя меньше соответствовал обстоятельствам. Он напоминал призрак злого гения этого уединенного замка. Катрин застонала и закрыла глаза.

Вдруг она почувствовала, как его руки коснулись ее головы. Она поняла, что Гарен ловко, легко расплетает ее косы. Вскоре освобожденные волосы плащом покрыли ей плечи и спину, она почувствовала себя более защищенной. Движения Гарена были мягкими, неторопливыми. Катрин осмелела и открыла глаза. Она увидела, что Гарен, взяв в руку ее золотую прядь, любуется красными отблесками пламени на волосах.

– Мессир, – пробормотала она.

Но он сделал ей знак молчать. Он продолжал играть с шелковистой прядью, не глядя на жену. Вдруг он приказал:

– Встаньте!

Не поняв, чего он хочет, Катрин послушалась не сразу. Тогда он мягко взял ее за руку и повторил:

– Вставайте…

– Но…

– Ну, подчиняйтесь! Вы не знаете, что должны слушаться меня во всем? Вы не слышали, что сказал священник?

Голос был холодным, бесстрастным, простое сообщение. Она послушно встала с постели, босиком пошла по медвежьим шкурам, приподняв подол белой рубашки, чтобы не упасть. Гарен снова взял ее за руку и подвел к камину. Его лицо было непроницаемым. У Катрин сердце выпрыгивало из груди. Что он хочет с ней сделать? Зачем поднял с постели? Она не решалась спросить.

Когда Гарен коснулся ее шеи, развязал золотой шнурок, она почувствовала, что заливается краской, и закрыла глаза, как будто хотела спрятаться за плотно сомкнутыми веками. Руки исчезли. Катрин ощутила, как белый шелк соскользнул с ее плеч, мягко упал к ногам. Обнаженная, она сильнее почувствовала жар огня.

Так прошло много времени. Под тесно сжатыми веками вспыхивали огненные пятна. Живот и бедра уже нестерпимо жгло. Гарен молчал и не прикасался к ней. Она даже не чувствовала его присутствия. Несмотря на закрытые глаза, она ощущала свою наготу и хотела, застыдившись, прикрыться руками. Но ее остановило короткое слово, одновременно заставившее открыть глаза:

– Нет!

Тогда она увидела его. Он сидел в высоком дубовом кресле в нескольких шагах от нее и смотрел на Катрин, опершись подбородком на руку. Взгляд его единственного глаза был странным – смесь гнева и отчаяния, но таким напряженным, что Катрин отвернулась. Теперь она видела свою тень, четкую, словно вырезанную, волнующую и грациозную, выросшую до каменных сводов. Ей стало стыдно оттого, что мужчина так разглядывает ее. Она простонала:

– Сжальтесь… Огонь обжигает меня.

– Так отодвиньтесь немного.

Она послушалась, перешагнула через лежавший на полу белый шелк, приблизилась к Гарену с бессознательным вызовом, отчаянно желая заставить его прекратить эту жестокую и волнующую игру. Тепло очага, опалившее ее тело, вызвало в нем странные ощущения. Однажды она уже почувствовала эту таинственную глубокую волну, странное опьянение, заставляющее забыть обо всем. Не сознавая этого, Катрин шла навстречу ласкам и поцелуям, которых требовало ее юное и здоровое тело. Но Гарен де Бразен, сидя в своем кресле, не двигался, только смотрел.

Катрин, больная от стыда, вдруг вспыхнула гневом. Она сейчас повернется и убежит в постель, зароется в одеяла, спрячется за занавесками. Он, должно быть, почувствовал ее бунт. Твердые, железные пальцы сжали ее запястье, приковав к месту.

– Вы принадлежите мне! Я имею право сделать с вами все, что захочу…

Его голос звучал глухо и немного хрипло, но рука, державшая Катрин, не дрожала. Он оказался странно безразличным к обнаженной красоте этой женщины. Свободной рукой он провел по ее телу вверх, задержав ее у красного от стыда, отвернувшегося лица, долгой лаской скользил по груди, потом вдоль бедра. Это был не любовный жест – лишь оценивающее движение любителя искусств, изучающего поверхность мрамора, чистые линии статуи. Гарен не повторил своего жеста, но Катрин затрепетала от прикосновения горячих пальцев. Снова послышался хриплый голос:

– Тело женщины может быть самой прекрасной или самой худшей из всех вещей, – сказал Гарен. – Я очень рад, что ваше так роскошно.

Теперь он встал, отпустив ее онемевшее запястье. Изумленная, на этот раз с открытыми глазами, Катрин смотрела, как он удаляется, берется за ручку двери.

– Спокойной ночи! – равнодушно сказал он.

Он скрылся в темноте так же неслышно, как вошел. Катрин видела, как, словно по волшебству, растаяла его черная фигура. Она осталась одна посреди огромной комнаты, ничего не понимая, немного разочарованная, хотя и не желала в этом признаться. Увидев свою тень, она снова ощутила наготу и с бешено колотящимся сердцем побежала к постели, зарылась в нее. Затем, укрывшись среди шелковых подушек и теплых одеял, она разрыдалась, сама не зная отчего, без всякой причины.

Когда она спустя много времени успокоилась, огонь почти погас. У нее снова разболелась голова, еще сильнее, чем раньше. Глаза у Катрин покраснели и распухли, лоб пылал. Она подобрала свою рубашку, валявшуюся у камина, оделась и ополоснула лицо в серебряном тазике, стоявшем рядом с кувшином апельсиновой воды. От свежей прохлады ей стало легче. Вокруг была полная тишина, беспредельное одиночество. Даже собаки ушли – конечно, вслед за Гареном; она и не заметила их ухода. Немного успокоившись, она снова легла, уютно устроилась среди подушек и попыталась во всем разобраться.

Приключение этой странной брачной ночи больше открыло ей в ней самой, чем прошедшие десять лет. Она поняла, что в будущем следует остерегаться собственного тела и его непредсказуемых откликов. Свою слабость в объятиях Арно она приписала могуществу любви, внезапно вспыхнувшей в ней. Но сегодня? Она не любила Гарена, он совсем не привлекал ее, и все же… она готова была просить его объятий. Ее тело оказалось требовательным, жадным, в нем таились смутные силы, о существовании которых она прежде не подозревала.

Что касается поведения ее мужа, то она отказалась от попытки его объяснить. Было совершенно невозможно что-нибудь в этом понять.


Следующий день пришелся на рождественский сочельник. Резкая музыка разбудила Катрин. Занавеси были подняты, пропуская грустный зимний день, но огонь весело горел в камине, перед которым в кресле сидел Гарен с борзой у ног, все в том же черном одеянии, как будто только что встал. Увидев, что Катрин приподнялась на постели, он слегка улыбнулся.

– Это гобоисты, дорогая моя. Обычай велит им играть весь день до полуночи. Вы должны приготовиться встретить музыкантов. Я позову ваших служанок…

Оглушенная, не вполне проснувшаяся, Катрин смотрела на входящих служанок, которые весело ее приветствовали. Они радостно порхали вокруг, одна протягивала платье, другая туфли, третья – зеркало. Но их хитрые взгляды непреодолимо притягивал Гарен, удобно устроившийся в кресле. Он снисходительно наблюдал за этим веселым оживлением, превосходно играя роль счастливого новобрачного, присутствующего при утреннем туалете любимой жены… Катрин не знала, смеяться ли ей над этой комедией или сердиться.

Одна Сара оставалась спокойной. Она вошла последней, неся платье второго дня свадьбы, которое Катрин должна была надеть: медового цвета, расшитое того же цвета шелковыми колосьями, окруженными тонкой золотой нитью. Широкие рукава, вырез и низ платья были отделаны темно-коричневым мехом соболя. Нижнее платье было из гладкого медового атласа. Целиком спрятавший волосы чепец состоял из двух собольих валиков, окружавших высокий каркас, обтянутый вышитой тканью, и с него спадало короткое покрывало из той же ткани. Широкий золотой пояс подхватывал под грудью складки платья. Туалет довершало ожерелье из золотых колосьев и прекрасных круглых топазов. Сара помогала своей хозяйке одеваться, двигаясь с важностью жрицы.

Но лицо цыганки было мрачным, и все время, пока Катрин одевали, она не проронила ни слова. Гарен ушел, чтобы заняться собственным туалетом, и женщины смогли бы поговорить, если бы не рой любопытных служанок. Как только Катрин была готова, Сара жестом прогнала обеих и повернулась к молодой женщине.

– Ну, ты счастлива? – спросила она.

Катрин удивилась этому внезапному нападению. Сара, казалось, была в очень плохом настроении. Ее черные глаза изучали лицо молодой госпожи де Бразен, словно она пыталась что-то прочесть на нем. Катрин нахмурилась.

– Почему бы и нет? Вернее, почему я должна быть счастливой? Я не для этого выходила замуж, и ты это знаешь!

– Знаю. Я только хотела, чтобы ты рассказала мне, как прошла брачная ночь. Первая чувственная близость – это так важно для женщины!..

– Очень хорошо, – лаконично ответила Катрин. Она решила ни одной живой душе, даже Саре, не признаваться в своем унизительном вчерашнем опыте. Ее гордость не давала доверить даже давней своей наперснице, что муж, насладившись созерцанием ее красоты, отправился спать в свои покои и даже ни разу не поцеловал ее.

Но Сара не сдавалась.

– Так уж хорошо? Для новобрачной у тебя не слишком усталый вид. У тебя даже нет кругов под глазами…

На этот раз Катрин разозлилась и топнула ногой.

– Какое тебе дело? Как надо, так и выгляжу! Теперь оставь меня в покое. Я должна идти к мужу.

Раздражение Катрин вызвало у Сары слабую улыбку. Смуглая рука на мгновение легла на плечо девушки. Сара вдруг быстро притянула Катрин к себе и поцеловала в лоб.

– Дай бог, чтобы ты говорила правду, ангел мой, тогда бы я меньше боялась за тебя. Дай бог, чтобы у тебя действительно был муж. Но я в этом сомневаюсь.

Отказавшись на этот раз сказать больше, Сара завернула Катрин в широкий плащ коричневого бархата, некогда подаренный герцогом Филиппом и бережно хранимый, и открыла дверь комнаты. Затем она вслед за девушкой спустилась по холодной каменной лестнице башни. Гарен ждал свою жену перед замком. Он подал ей руку. У лестницы мальчики в веселых красных и синих костюмах, надув щеки, изо всех сил дудели в гобои. При виде молодой женщины они удвоили пыл и заиграли еще громче. Бледное солнце едва пробивалось сквозь тучи.

Весь день Катрин под аккомпанемент гобоев старательно играла новую для нее роль хозяйки замка. Вечером, вместе со всем домом и всеми жителями деревни, она отправилась в маленькую церковь Бразена, чтобы зажечь факелы от лампады. Потом каждый должен был зажечь свой погасший очаг от священного огня. Стоя рядом с Гареном, она смотрела, как загорается в камине зала традиционное буковое полено, затем помогала раздавать крестьянам куски тканей, серебряные монеты и хлеб – рождественские подарки. В полночь она прослушала три мессы в часовне замка, где венчалась накануне, затем вернулась ужинать.

Она устала за этот долгий день. Угасавший свет, наступавшая темнота оживили ее тревоги. Что принесет эта новая ночь? Гарен будет вести себя так же странно или заявит о своих правах супруга? Весь день он вел себя обыкновенно, то есть был любезен. Он часто улыбался ей, а выходя из-за стола после полуночного ужина, подарил ей два жемчужных браслета, пожелав веселого Рождества. Но он так странно смотрел на Катрин, что ее до глубины души пронизывал холод. Она готова была поклясться, что в эти минуты он старается побороть какую-то черную ярость. Но что ее вызвало? И на кого она направлена? Катрин была такой кроткой и послушной, что самый требовательный супруг не мог желать большего. Сердце бургундского министра финансов представляло нелегкую загадку!

Все же страхи Катрин оказались необоснованными. Гарен удовольствовался тем, что проводил ее до двери спальни. Он пожелал ей доброй ночи, затем, слегка наклонившись, быстро поцеловал в лоб. Но, хотя поцелуй и был быстрым и равнодушным, губы, коснувшиеся ее, пылали. От пристального взгляда Сары не укрылись эти странные проявления супружеской близости, но она воздержалась от каких бы то ни было замечаний.

На следующий день, когда Катрин проснулась, Сара с неопределенным выражением лица сообщила ей, что ее супруг должен был срочно уехать в Бонн к герцогу Филиппу. Он передавал извинения и просил, чтобы его жена в тот же день вернулась в Дижон, в дом на Пергаментной улице. Там она дождется его возвращения, и, возможно, ждать придется долго – Гарен получил приказ сопровождать канцлера Николя Ролена к герцогу Савойскому. Гарен уже не будет до отъезда в Дижоне. Он просит, чтобы Катрин одна обживала свой новый дом.

В некотором смысле почувствовав облегчение, счастливая от неожиданной свободы, молодая жена все исполнила в точности. К полудню она заняла свое место в паланкине с тяжелыми кожаными занавесями, Сара села рядом с ней, и они покинули маленький замок и отправились в город герцога. Холод был не таким резким, выглянуло солнце. Катрин радостно подумала о том, что завтра она будет рядом с матерью.

Философия Абу-аль-Хаира

В день святого Винсента, то есть 22 января, Катрин вместе с Одеттой отправилась на традиционный обед, который дядя Матье давал каждый год, в один и тот же день, в Марсанне. По всей Бургундии устраивались такие праздники в честь покровителя виноградарей святого Винсента.

Обе молодые женщины покинули рано утром дом де Бразена, где Одетта гостила уже несколько дней, и еще затемно отправились в путь. Веселые, словно школьницы на каникулах, они устроились в плотно закрытом паланкине, окруженные толпой слуг. Чтобы не мерзнуть, они велели положить внутрь грелки – железные сосуды, наполненные раскаленными углями.

Катрин почти забыла, что она замужем, потому что прошел уже целый месяц, как она рассталась с Гареном. С детской радостью она заняла ожидавшие ее роскошные покои в великолепном доме мужа. Она целыми днями изучала его, немного удивленная, что оказалась такой богатой и знатной дамой. Но она не забыла свою семью и каждый день навещала мать и дядю Матье на улице Грифонов, по дороге заглядывая на улицу Татпуар, чтобы поболтать минутку с Марией де Шандивер. У дяди Матье ее всегда принимали с радостью, тем более что Лоиза все-таки ушла в монастырь.

Свадьба сестры странно повлияла на старшую дочь Жакетты Легуа. До сих пор она как-то мирилась с окружающим миром, но теперь он стал для нее невыносимым. Труднее всего ей было привыкнуть к мысли о том, что Катрин оказалась во власти мужа, перешла на другую сторону, в ненавистный мир мужчин. Примерно через месяц после того, как ее сестра поселилась в доме Шандивера, Лоиза объявила о своем желании стать послушницей в суровом монастыре бернардинок. Никто не осмелился препятствовать ей, все чувствовали, что это бесполезно. К тому же добрый Матье и его сестра испытали смутное облегчение: характер Лоизы день ото дня портился, у нее всегда было плохое настроение, с ней было очень трудно, и Жакетта с огорчением думала, что ее старшую дочку ждет невеселое будущее. Монастырь, о котором она мечтала с детства, был единственным местом, где Лоиза могла обрести душевный покой. Так что ей позволили присоединиться к белой стае будущих невест Христа.

– Господу нашему, – цедил сквозь зубы дядя Матье, – придется быть бесконечно терпеливым и бесконечно снисходительным… потому что у его будущей супруги нелегкий характер. – И он с облегчением вздохнул, когда перестал видеть застывшее лицо племянницы. Теперь он жил вдвоем с сестрой и с удовольствием позволял баловать себя.

Приехав в Марсанне, Катрин и Одетта застали деревню в возбуждении. Уже давно шли приготовления к празднику. С главной и единственной улицы тщательно убирали снег. На всех домах, даже самых бедных, висели самые красивые полотна, какие только нашлись в сундуках. Двери и окна были украшены ветками колючего остролиста и серебристой омелой. Деревня благоухала жареной свининой, потому что для традиционного обеда закололи самых жирных свиней – животные одни расплачивались за общее веселье.

У дяди Матье, который вместе с монахами монастыря Святого Бенина был самым богатым владельцем виноградников, десять свиней заплатили жизнью за пир, который суконщик устроил для тех, кто в сезон сбора винограда будет снимать лиловые грозди. Дядя Матье был богат, хотя и не любил этим хвастать. Для этого обеда он велел откупорить шесть бочек вина.

Праздник начался в середине дня. Торжественная месса закончилась поздно. Все были голодны, Катрин в том числе. Вместе с Одеттой она уселась за стол, во главе которого сидела Жакетта, сияющая от радости, в прекрасном платье малинового атласа, подбитом беличьим мехом, – подарок дочки. За другим столом Матье, весь в темно-коричневом бархате с лисьим мехом, со сдвинутым набок капюшоном, подбадривал пьющих, которые совершенно в этом не нуждались. Веселые, игривые, подогретые добрым вином речи время от времени перебивались старыми песнями. Все это сливалось в атмосферу добродушного веселья, в которое Катрин окунулась без всякой задней мысли. Было так хорошо развлекаться, чувствовать себя молодой и красивой – что подтверждали смелые взгляды нескольких парней.

Вдруг, когда поварята внесли трех жареных свиней с золотистой хрустящей корочкой – каждую несли четверо, – у входа раздался оглушительный шум. Толпа людей, наверное опоздавших, протискивалась в дверь. Каждый старался войти первым, слышались ругательства, выкрикнутые во всю глотку, на фоне которых и прозвучал яростный голос хозяина.

– Ну и шум! – стукнув кулаком по столу, заорал дядя Матье. – Эй, вы! Перестаньте драться! Места хватит на всех!

Наконец толпа разорвалась и пролетела через порог, как пробка из бутылки шампанского. Катрин с изумлением увидела, что они волокли за собой что-то напоминающее тыкву на коротеньких ножках. Тыква что-то болтала на незнакомом языке.

– Посмотрите, мэтр Матье, что мы нашли по дороге! – воскликнул один из виноградарей, огромного роста парень с багровым лицом. Без видимого усилия он схватил странного человека и усадил его на стол как раз перед Матье. Затем он обеими руками сдернул тыкву, закрывавшую до шеи лицо человечка. Появилась белая борода, обрамлявшая мордочку хорька, – и то, и другое принадлежало Абу-аль-Хаиру, лекарю из Кордовы. Борода сохранила свой обычный белый цвет, а лицо от злости и удушья стало пунцовым.

– Видели ли вы хоть раз более противного урода? – Парень прыснул со смеху. – Я нашел его на дороге с двумя здоровыми детинами, черными, как сам сатана, все трое сидели на мулах, и рожи у всех троих были постные. Я подумал, что вам интересно будет взглянуть на такую диковину, пока мы не бросили их в реку. Не всегда удается повеселиться, правда ведь?

– Но, – воскликнул Матье, узнавший мавра, – это же мой приятель из трактира «Карл Великий», господин Абу-аль-Хаир собственной персоной! Несчастный, ты хотел бросить в реку моих друзей? Боже мой, что ты чуть было не натворил!

Он поспешил снять Абу-аль-Хаира со стола, предложил ему сесть, налил вина; от смущения крошечный мусульманин одним духом проглотил его. Он сильно перетрусил, но теперь понемногу к нему возвращался обычный цвет лица, и он не скрывал ни облегчения, ни радости, вызванной встречей со старым другом Матье.

– Друг мой, я думал, пришел мой последний час… Благословен Аллах, приведший меня к вам. Но, если не слишком поздно для того, чтобы спасти моих слуг, я бы очень хотел, чтобы их тоже не бросали в реку!

Матье приказал виновному, очень смущенному оборотом, который приняли события, отправиться за теми двоими; пока Жакетта, удивленная обширными связями брата, помогала крошечному врачу привести себя в порядок и как следует надеть желтую чалму, живые глазки Абу уже заметили Катрин, стоявшую в сторонке и не решавшуюся приблизиться. Внезапное появление кордовца заставило бешено колотиться ее сердце. Не говорил ли Гарен, что араб находится при Арно де Монсальви? От него она, несомненно, узнает что-нибудь о том, кем заняты ее ум и сердце.

Оживление, вызванное необыкновенным появлением мусульманина, понемногу улеглось. Устроившись в кресле, заваленном подушками, получив оловянную миску и кубок, Абу-аль-Хаир окончательно пришел в себя. Оторвавшись от созерцания Катрин, смутившего ее своей настойчивостью, он перевел взгляд на накрытый стол, задержав его на обильных кушаньях, которыми Матье хотел его угостить.

Суконщик замер с ножом в руке в ту самую минуту, когда собирался взяться за самую жирную из свиней. Вскрикнув от ужаса, Абу-аль-Хаир вскочил на ноги, оттолкнул кресло, с грохотом упавшее на землю, и со всех ног побежал к камину. Там, съежившись, став белее своей бороды, он дрожал всем телом и пронзительно визжал.

– Ну, что еще? – спросил Матье. – Эй, приятель, не убегайте. Идите лучше сюда, распробуем вместе это жаркое. Чего вы так испугались?

– Свинина! – дрожащим голосом проговорил Абу. – Свинья! Нечистое животное!.. Проклятое, запрещенное мясо!.. Правоверный не должен приближаться к столу, где подают отвратительную скотину…

Остолбеневший, с круглыми глазами, Матье переводил глаза с дрожащего человечка на невинную и такую аппетитную свинью.

– Что он хочет этим сказать? Мои свиньи нечистые? – обиженно проворчал он.

Одетта спасла положение. Встав со своего места, она подошла к Матье. Катрин видела, что ей трудно сохранять серьезный вид.

– При дворе короля Карла я один раз видела чародея-мусульманина. Герцогиня Орлеанская, хотя и добрая христианка, призвала его, надеясь, что его волшебство вылечит короля. Этот человек тоже всегда отказывался от свинины, которую его религия считает нечистой.

– Пророк сказал: «Не ешь плоти поганого животного», – добавил из своего угла Абу.

Матье глубоко вздохнул, отложил вилку и нож и встал.

– Хорошо, – обратился он к сестре. – Вели приготовить каплунов на вертеле и какую-нибудь хорошую рыбу. Мы пойдем с моим другом выпить в кабинет, пока все будет готово. Продолжайте без нас.

Матье и Абу ушли, к большому разочарованию Катрин. Значит, вместо нее, сгоравшей от желания расспросить маленького лекаря, это делает дядя? Она обещала себе не уезжать, пока не поговорит с ним, даже если Матье будет этим недоволен.

До этого дело не дошло. Когда она после обеда смотрела на танцы в зале, из которого убрали столы, кто-то потянул ее за рукав. Врач был рядом с ней.

– Это из-за тебя я пустился в этот проклятый путь! – негромко сказал он.

– Я завтра утром возвращаюсь в Дижон, – ответила Катрин. – Если не боитесь принять приглашение женщины, поедем со мной…

Абу-аль-Хаир улыбнулся, потом низко поклонился, говоря:

– Позволь мне поцеловать, о королева, пыль на твоем пороге… как сказал бы поэт. Я скажу только, что буду счастлив последовать за тобой, если ты позволишь мне взять с собой моих слуг и не станешь кормить меня свининой!

На рассвете следующего дня паланкин отправился в обратный путь, увозя врача и обеих молодых женщин. Почти все в деревне еще спали…

Приехав в Дижон, Одетта покинула свою подругу и отправилась к матери, у которой хотела провести два дня перед тем, как вернуться в замок. Катрин ее не удерживала. Бывшая фаворитка казалась чем-то озабоченной, к тому же Катрин чувствовала, что Абу-аль-Хаир не станет говорить при чужой. Во все время пути он и трех слов не произнес.

В доме на Пергаментной улице его появление в сопровождении двух черных рабов произвело некоторый переполох. Служанки Катрин, подобрав юбки, разбежались, а слуги попятились, осеняя себя крестным знамением. Властный взгляд хозяйки остановил их. За месяц она сумела заставить слушаться и уважать ее не меньше, чем самого Гарена. Она сухо приказала управляющему Тьерселену приготовить для высокого гостя комнату с грифонами и положить там две соломенные подстилки для слуг араба. Затем она, чтобы показать, какое большое значение придает этому гостю, сама проводила его в покои, велев нести впереди них факелы. Все это время Абу-аль-Хаир молчал, рассматривая окружавших его людей и обстановку.

Когда Катрин простилась с ним на пороге его комнаты, сообщив ему час обеда, он глубоко вздохнул и удержал ее за руку.

– Если я правильно понял, – тихо спросил он, – твое положение сильно изменилось? Ты вышла замуж?

– Но… Да, месяц назад.

Крошечный лекарь грустно покачал своей обмотанной головой. Казалось, его внезапно поразил удар.

День кончался, когда они наконец встретились. Катрин изнемогала от нетерпения. Ей пришлось обедать в одиночестве, потому что гость, сославшись на дорожную усталость, попросил подать обед в его комнату. На самом деле он хотел дать себе время подумать перед встречей с Катрин.

Когда он в конце концов в ответ на ее приглашение пришел к ней в комнату, то еще некоторое время молча смотрел на огонь, плясавший в высоком камине из белого камня, украшенном резьбой. Не в силах сдерживаться, Катрин сказала:

– Говорите же, умоляю вас. Ваше молчание для меня пытка. Сжальтесь… расскажите мне о нем.

Араб уныло пожал плечами. Им незачем было называть имена, но он спрашивал себя, стоит ли говорить о событиях.

– Зачем, раз ты теперь замужем? Какое тебе дело до того, кто стал моим другом? Когда я видел вас вместе, мне казалось, что между вами существует невидимая и прочная связь. Мне казалось, я умею читать по глазам, и в твоих я видел бесконечную любовь. Я должен был знать, что у женщин лживый взгляд, – с горечью добавил он. – Я плохо читал.

– Нет, хорошо. Я любила и люблю его больше всего на свете, больше себя самой, а он презирает и ненавидит меня.

– Это другое дело, – улыбнулся Абу. – О презрении сеньора де Монсальви стоит поговорить. Когда на теле глубокий ожог, рана закрывается, но шрам остается, и никакая сила в мире его не разгладит. Поверь в этом врачу и знай: мне жаль, что ты вышла замуж. Вы, женщины, странные создания! Весь мир вы призываете в свидетели вашей большой любви, но дарите свое тело другому!

Катрин начала терять терпение. Что он здесь рассуждает о женской душе, когда ей до смерти хочется поговорить об Арно?

– Значит, в вашей стране женщины могут выбрать, в чью постель их толкают? Но не здесь! Если я вышла замуж, то повинуясь приказу.

Она коротко изложила своему гостю историю своего замужества, приказ Филиппа и цель, которую тот преследовал, отдавая приказ. Но она не посмела сказать, что муж еще не тронул ее. Зачем? Когда Гарен вернется, он рано или поздно заявит о своих правах.

– Значит, – выслушав ее рассказ, сказал лекарь, – твой хозяин – тот самый Гарен де Бразен, который сопровождал бургундского канцлера? Странно, что герцог остановил свой выбор именно на нем. Он темен, как ночь, тверд, как кремень, и характер у него кажется таким же несгибаемым, как хребет. Он совсем не похож на снисходительного мужа.

Катрин жестом отмела это рассуждение – то же самое, которое когда-то сама высказала Барнабе. Она позвала Абу не для того, чтобы говорить о Гарене. В ответ на ее настойчивые просьбы лекарь наконец согласился объясниться.

От самого фламандского трактира он не расставался с Арно де Монсальви. Они вместе жили в «Карле Великом» до тех пор, пока Арно не поправился окончательно.

– Когда ты уехала, у него была сильная лихорадка. Он бредил… Очень, впрочем, поучительный бред, но ты, конечно, позволишь мне не отвлекаться на пересказ. Когда мы смогли двигаться дальше, герцог Бургундский уже покинул Фландрию и вернулся в Париж. И речи не могло быть о том, чтобы за ним последовать. Мы бы не вернулись живыми.

Своим тонким голоском крошечный лекарь рассказал Катрин о возвращении выздоравливающего Арно, озлобленного и капризного, к его повелителю. Абу говорил о приеме дофина, о чудесном замке в Мен-сюр-Ивр, самом воздушном и причудливом из всех, настоящем кружеве из камня и золота, унаследованном дофином Шарлем от его дяди Жана Беррийского, самого богатого мецената того времени. Он рассказал о горячей дружбе, братстве по оружию, связывавших Арно с другими офицерами дофина. Речь араба была настолько выразительной, что Катрин казалось, будто она видит идущего по драгоценным коврам юного Жана Орлеанского, самого прекрасного рыцаря из всех бастардов, связанного с дофином братской дружбой с самого детства; затем грубую квадратную фигуру страшного Этьена де Виньоля, такого яростного в бою, что его прозвище Hire (Гнев) пристало к нему словно вторая кожа; у него бронзовая душа в железном теле, и рядом с ним его второе «я» – веселый и свирепый овернец, рыжий Жан де Сентрайль. Другой овернец, хитрый и внушающий беспокойство Пьер де Жиак, о котором поговаривали, что своими успехами он обязан сделке с дьяволом, которому продал свою правую руку; за ним другие сеньоры из нежной Турени, грозной Оверни, непостижимого Лангедока или веселого Прованса, все, кто оставался верным королю…

Не без некоторого коварства, с насмешливой любезностью, Абу-аль-Хаир описывал прекрасных дам, свежих и юных, которыми Карл VII, любивший женщин почти так же, как его бургундский кузен, заполнил свой дворец. Послушать его, так чуть ли не все эти прелестные создания только и ждали знака сеньора де Монсальви, чтобы упасть в его объятия, особенно ослепительная дочь маршала де Северака, очаровательная брюнетка с глазами «дивными, как ночные грезы…».

– Ну, хватит, – прервала его Катрин, выведенная из терпения этими вероломными восторгами.

– Почему? – с хорошо разыгранным простодушием удивился Абу-аль-Хаир. – Молодому здоровому человеку полезно расходовать свои силы, получая удовольствие, ведь поэт сказал: «Не думай о том, что прошло, и о том, что будет. Радуйся сегодняшнему дню, в этом – цель жизни…»

– А моя цель не в том, чтобы слушать рассказы о приключениях мессира де Монсальви. Что было дальше? – в бешенстве закричала Катрин.

Абу-аль-Хаир ласково улыбнулся ей и погладил свою белоснежную бороду.

– Потом дофин сделался королем, было коронование, праздники и турниры, на которые я смотрел издалека, из своего дома, куда мой друг поместил меня и где, впрочем, я принимал много гостей. Например, господина де Жиака…

Катрин больше не могла сдерживаться. Ее нервы были напряжены, слезы выступили на глаза.

– Пожалуйста! – попросила она таким убитым голосом, что маленькому лекарю стало жаль ее. Он быстро пересказал события последних месяцев: несколько боев, в которых Арно участвовал вместе с де Виньолем, назначение его сопровождающим посла короля Карла, французского канцлера, епископа Клермонского, Мартена Гужа де Шарпеня; наконец отъезд посла, за которым последовал и кордовец.

Конечно, он не мог участвовать в трудных переговорах под председательством герцога Савойского, но каждый вечер Арно возвращался все более взбешенным. По мере того как Николя Ролен излагал длинный список бургундских требований, росла ярость юноши. Условия мира, по его мнению, были неприемлемыми, изо дня в день он сдерживался, чтобы не вцепиться в глотку наглому бургундцу, посмевшему требовать от короля Карла публичного покаяния в убийстве Иоанна Бесстрашного, освобождения Филиппа от оказания почестей королю, которые обязан был оказывать любой вассал, даже герцог Бургундский, передачи доброй половины земель, еще не захваченных Англичанином. Увертки и оскорбительные условия Ролена доводили до предела бешенство пылкого капитана… и его ненависть к герцогу Филиппу.

– Потому что он ненавидит его, – задумчиво добавил Абу-аль-Хаир, – как никогда еще человек не мог ненавидеть себе подобного… И я бы не поручился, что ты не являешься отчасти причиной этого. Пока что герцог Савойский добился перемирия и обещания дальнейших переговоров, которые должны начаться первого мая. Но я знаю, кто решил не соблюдать это перемирие.

– Что он хочет сделать?

– Явиться ко дворцу герцога Филиппа и бросить ему вызов. Он потребует от него сражаться до победного конца.

У Катрин вырвался крик ужаса. Если Арно посмеет вызвать герцога, он не выйдет живым из города. Кто когда-нибудь слышал о том, чтобы владетельный принц мерился силами с простым дворянином… особенно в смертельном бою! Она жестоко упрекала лекаря в том, что он оставил своего друга в таком припадке безумия. Надо было уговорить его, объяснить ему, что, если он приведет задуманное в исполнение, это будет равносильно самоубийству, если понадобится, связать его…

Абу-аль-Хаир покачал головой:

– Мессира Арно остановить не легче, чем несущийся с гор поток. Он сделает то, что сказал, и я приехал сюда, под предлогом встречи с одним ученым евреем, тайно проживающим недалеко от этого города, потому что ты одна можешь что-то сделать для него.

– Что я могу? Одна, слабая, бессильная.

– У тебя есть любовь Филиппа… по крайней мере, Арно так думает. И, если я хорошо понял, он не ошибается, разве что в том, что считает, что ты давно стала любовницей его врага. Когда он бросит герцогу свой безумный вызов, только твоя рука, в этом нет сомнений, сможет отвратить от него гнев бургундцев. Любимой женщине не отказывают ни в чем… особенно если она еще не принадлежит вам.

– Где сейчас Арно?

В первый раз она произнесла вслух это имя, которое так часто шептала только ради удовольствия почувствовать, как два его слога выкатываются из ее губ.

– Все еще там. Послы скоро расстанутся. Твой муж вернется сюда, а Арно будет сопровождать епископа Клермонского к королю Карлу, который ждет в Бурже. Затем…

Времени было мало. Вспыльчивый характер Арно сделал его очень нетерпеливым. Он был из тех людей, которые, приняв решение, немедленно приступают к действиям, не задумываясь о последствиях. Сообщение о скором приезде Гарена обрадовало Катрин – она рассчитывала, что это ускорит ее представление ко двору. Ей надо приблизиться к герцогу, и чем скорее, тем лучше…

Открывшаяся дверь – это Сара принесла Гедеона, вычистив его клетку, – вывела Катрин из задумчивости. Абу-аль-Хаир с радостным криком вскочил и бросился к птице. Он принялся ласкать ее, осыпая короткими, нежными и гортанными словами на своем родном языке. Катрин хотела уберечь его от грозного клюва птицы, потому что Гедеон мог рассердиться, но, к своему большому удивлению, увидела, что птица ведет себя как барышня, отвечающая на ухаживания. Она качала головой, переступала с ноги на ногу и ворковала нежнее горлинки, словно исполняя с маленьким лекарем странный любовный дуэт. Желая показать свои обширные знания, Гедеон вдруг прервал свои любовные излияния и заорал:

– Да здррравствует… герцог!

Затем, скосив на хозяйку круглый глаз, он с вызовом завопил:

– Гарррррен!.. Прррротивный… Гарррррен! Пррррротивный…

– Господи, – простонала Катрин. – Кто мог его этому научить? Если мой муж услышит, он свернет ему шею!

Абу-аль-Хаир от всего сердца смеялся. Он протянул руку, и птица послушно уселась на нее.

– Дай его мне! Мы такие с ним друзья! А в моей комнате никто его не услышит. Я научу его ругаться по-арабски!

Попугай позволил себя унести не только без сопротивления, но с явным удовольствием. Он снова заворковал, и Катрин, стоявшая у камина, глядя ему вслед, подумала, что они с кордовцем до странности подходят друг другу. Тюрбан Абу-аль-Хаира и перья на голове Гедеона были одного и того же огненно-красного оттенка. Но когда дверь за ними уже закрывалась, она еще спросила:

– Почему вы думаете, что я являюсь причиной тех чувств, которые ваш друг питает к герцогу Филиппу?

Насмешливая улыбка сморщила подвижное лицо крошечного врача. С попугаем на руке, он слегка поклонился и ответил:

– Мудрец сказал: «Не верь тому, что видишь своими глазами», но об ушах он ничего не говорил. Некоторые люди во сне разговорчивы, и те, кто находится рядом, многое узнают. Да благословит тебя Аллах, роза среди роз!


Гарен вернулся через два дня, изнуренный, взвинченный и явно в очень плохом настроении. Рассеянно взглянув на Катрин, едва коснувшись губами ее виска, объявил, словно о чем-то не имеющем никакого значения, что она должна готовиться: скоро он представит ее вдовствующей герцогине.

– Вас сделают одной из ее придворных дам, и наконец вы завершите ваше светское воспитание.

Если он и удивился появлению в своем доме лекаря-мавра, вызвавшего такое любопытство горожан, то вида не показал. Впрочем, Катрин представила гостя как старого друга своего дяди, и Гарен вроде бы с большим удовольствием познакомился с ним. Он принимал Абу-аль-Хаира с любезностью и радушием, совершенно очаровавшим крошечного лекаря.

– В наше время, когда люди рвут друг друга на части, словно дикие звери, когда они только и мечтают о том, чтобы убивать, грабить или разрушать любым способом, человек науки, утоляющий страдания бедного человеческого тела, – это посланник Бога, – приветливо сказал Гарен. И предложил гостю оставаться в его доме сколько угодно, поддержав Катрин, выбравшую для лекаря комнату с грифонами.

– Эта комната расположена в западном крыле первого этажа. Там легко устроить лабораторию, если вы захотите поселиться здесь надолго… или навсегда.

К удивлению и возмущению Катрин, считавшей, что лекарь связан с Арно, Абу-аль-Хаир рассыпался в благодарностях и принял предложение. А когда позже Катрин упрекнула его за это, он ответил:

– Мудрец сказал: «Ты будешь полезнее другу в доме его противника, но ты должен оплатить свой хлеб, чтобы тебя не в чем было упрекнуть».

Сказав это, лекарь, поскольку Гарен ушел, тоже отправился к себе, чтобы совершить вечернюю молитву.

Молодая женщина удовлетворилась таким объяснением. К тому же она была, несмотря ни на что, счастлива, что он живет у них. Иметь Абу-аль-Хаира под своей крышей значило быть уверенной: будет с кем поговорить об Арно – с человеком, который хорошо его знает, провел с ним месяцы… Благодаря мавру-лекарю она лучше узнавала Арно. Он рассказывал ей о каждом дне его жизни, о том, что он любит и чего не терпит. Как будто молодой капитан отчасти поселился в доме де Бразена. Присутствие Абу-аль-Хаира принесло в него жизнь и тепло. Надолго замершая надежда возродилась, стала сильнее и жизнеспособнее, чем прежде.

По вечерам, пока служанки готовили ее ко сну, Катрин нашла себе новое удовольствие: созерцать свое прекрасное тело. Верная Сара, стоя за ее спиной, подолгу расчесывала шелковые золотистые пряди ее волос, пока они не становились такими же блестящими, как гребень в руках цыганки. В это же время три служанки, протерев Катрин розовой водой, смачивали разными духами разные части ее тела. Сара руководила этим действом и составляла для Катрин благоуханные смеси. Долгое пребывание у купившего ее когда-то венецианского купца сделало цыганку искусным парфюмером. За десять лет, проведенных в лавке аптекаря-бакалейщика, Сара многому научилась, но Катрин совсем недавно открыла этот ее талант.

На волосы и глаза служанки капали несколько капель фиалкового экстракта, на лицо и груди – флорентийский ирис, за ушами – майоран, на икры и ступни – нард, розовую эссенцию – на живот и бедра и, наконец, чуть-чуть муската – в складки паха… Все эти благовония наносились так легко, что, перемещаясь, Катрин создавала вокруг себя полный свежести ароматный ветерок.

Большое гладкое зеркало, оправленное в золото и лиможскую эмаль, отражало очаровательное золотисто-розовое создание. Сияние было таким ослепительным, что у Катрин глаза светились гордостью. Ее нынешнее положение очень богатой женщины позволяло ей, по крайней мере, ухаживать за своим телом, дать ему расцвести, сделать из него нежную и безжалостную ловушку для любимого человека. Она желала Арно всеми силами своего требовательного сердца, со всем пылом своей цветущей молодости. И она знала, что не отступит ни перед чем, чтобы завоевать его, заключить в свои объятия, побежденного и страстного, как в ночь их встречи. Ради этого она пошла бы на преступление.

Перрина, молодая девушка, выполнявшая обязанности парфюмера, закончила свою работу и отступила на несколько шагов, любуясь роскошными формами женского тела, отраженного в зеркале в сиянии тонких восковых свечей.

– Как же нашему хозяину не влюбиться до безумия! – прошептала она себе под нос. Но Катрин услышала. Упоминание о Гарене, таком далеком от нее в этот момент, мгновенно возвратило ее на землю. Она задрожала. Протянув руку, Катрин нетерпеливо схватила лежавшее на сундуке домашнее платье с очень широкими рукавами и низким вырезом на груди. Оно было расшито по золотистому шелку яркими фантастическими цветами; шелк привезли из Константинополя на венецианском корабле. Она быстро оделась, сунула ноги в башмачки, сшитые из обрезков той же ткани, и прогнала служанок:

– Уходите все! Оставьте меня!

Они повиновались, Сара вместе с другими. Но прежде чем закрыть за собой дверь, цыганка обернулась, ища взгляда Катрин, надеясь, что приказ к ней не относится. Катрин стояла посреди комнаты, уставившись на огонь в камине. Сара со вздохом вышла.

Оставшись одна, молодая женщина подошла к окну, распахнула тяжелые ставни из позолоченного дерева с росписью, напоминавшей роспись потолка. Она выглянула в окно. Там была темнота, как в глубине колодца. У Гарена тоже свет не горел. Ей захотелось послать Сару узнать, что делает муж, но самолюбие удержало ее. Увидев служанку, он бог знает что может подумать – решит, что она нуждается в нем, хотя на самом деле она боялась, что он придет, и хотела только убедиться: сегодня он не нанесет ей визита. Но Катрин волновалась зря. Ни этой ночью, ни в следующие ночи Гарен де Бразен не постучался в дверь ее спальни. Вне всякой логики она испытывала некоторое разочарование…

В ожидании дня, когда можно будет представить Катрин вдовствующей герцогине, Гарен с видимым удовольствием знакомил жену со всеми скрытыми чудесами своего дома. Пока он был в отъезде, она вошла во владение только собственными апартаментами и той частью дома, что предназначалась для светских приемов. За большим залом с золоченым узорчатым потолком и великолепными аррасскими коврами, где золотой нитью были вытканы истории из жизни пророков, она обнаружила целую анфиладу немного меньших по размеру комнат, обставленных с необычайной роскошью. Все они были обиты тканью любимого хозяином дома пурпурно-лилового цвета, украшены золотом и серебром. Там были мягкие пушистые ковры, в которых нога тонула по щиколотку, там драгоценные ювелирные изделия перемешаны были с редкими книгами в переплетах, усеянных сверкающими камнями, там стояли сундучки с инкрустациями из эмалей, статуэтки из золота, слоновой кости и хрусталя, музыкальные инструменты из самых дорогих пород дерева… Она увидела громадные кухни, в которых можно было приготовить пищу на целую толпу, сад, где росли розы и букс, конюшни, кладовые для провизии… Но она не проникла ни в левое крыло дома, куда вела единственная дубовая дверь с громадными железными петлями, всегда запертая на ключ, ни в апартаменты своего мужа, куда вела окружавшая весь первый этаж галерея с разноцветными стеклами.

Когда Гарен, с зажженным светильником в руке, отворил таинственную дверь, Катрин поняла, почему она всегда так тщательно была закрыта. Левое крыло, как принято было в феодальных замках, освещалось только узкими бойницами и представляло собой просторную кладовую, где министр финансов разместил огромное количество вещей, которые привозили для него из всех уголков земного шара и с выгодой перепродавали его многочисленные агенты. Потому что к своим благородным и весьма почетным обязанностям Гарен добавил еще и торговлю большого размаха, которая, сделавшись во время войны вынужденно тайной и неудобной, не стала от этого менее доходной.

– Вот видите, – полусерьезно, полунасмешливо сказал Гарен, проводя ее по битком набитым залам, – я открываю вам свои секреты. Впрочем, лишь с единственной целью – чтобы вы оказали мне честь и взяли для себя все, что вам приглянется.

Она поблагодарила его улыбкой, затем восторженным взглядом окинула просторный склад. В одной из комнат были сложены свернутые в рулоны ковры, источавшие тяжелый приторный запах, вызывавший в памяти солнце далеких стран. Светильник в руке Гарена на мгновение выхватил из тьмы переливы их красок. Ковры из Малой Азии – из Бурсы или из Смирны – теплых цветов, где темно-зеленый или глубокий синий лишь служили фоном для пурпурного взрыва… Кавказские ковры с их приглушенной гармонией красок… Персидские – из Герата, Тебриза или Мешхеда, пестрые, словно волшебный сад… Роскошные бухарские… Сверкающие самаркандские… Вплоть до странных шелковых ковров, привезенных из сказочного Китая…

В других комнатах были собраны отливающие золотом ткани с Евфрата; драгоценные меха – соболя, горностаи, лисы и белки – из Монголии; седла и сбруя из Кирмана; яшмы из Карашара; ляпис-лазурь из Бадахшана; необработанные слоновые бивни из азиатских лесов; белый индийский сандал. Затем драгоценные пряности: имбирь из Мекки, гвоздика из Китая, черный перец и мускатный орех с Явы, белый перец из Японии, каспийский шафран, индийские фисташки… Все это было в наваленных один на другой мешках, издававших опьяняющий запах, от которого у Катрин закружилась и разболелась голова. Это место похоже было на сказочную пещеру, в глубине которой то блеснет металл, то зажгутся яркие краски шелка, то покажется сливочная белизна слоновой кости, то морская зелень нефрита…

В глубине последней комнаты Гарен, тщательно заперев перед этим дверь галереи, поднял простую занавеску из зеленой ткани. За ней оказалась низкая дверь, он отпер ее висевшим у него на поясе ключом.

Катрин оказалась в комнате мужа, позади большого кресла из серебра и хрусталя, где она пережила такие тягостные минуты.

– У меня есть еще сокровища, которые я хочу показать вам, – сказал Гарен.

Слегка встревоженная, она позволила увлечь себя к постели. Но Гарен обошел ее и открыл новую дверь, спрятанную за бархатными занавесями у изголовья. Там была маленькая круглая комната, помещавшаяся, очевидно, в угловой башне. Почти все ее пространство занимали три огромных сундука с прочными железными запорами. Гарен поставил светильник на вделанную в стену полку и с усилием, от которого у него даже вены вздулись на лбу, открыл один из сундуков. Желтый отсвет груды золотых монет засиял в полумраке.

– Королевский выкуп, если понадобится! – с кривой улыбкой сказал Гарен. – Во втором сундуке еще столько же. Что до третьего…

Тяжелая крышка, словно театральный занавес, поднялась над феерией красок. Кучи драгоценных камней всех размеров, всех оттенков, оправленных и неоправленных, сверкали рядом с несколькими ларцами, заботливо составленными в углу и одинаково покрытыми чехлами лилового бархата. Бирюза из Кирмана была перемешана с круглыми жемчужинами Короманделя, индийскими бриллиантами, кашмирскими сапфирами, изумрудами с берегов далекого Красного моря. Там были удивительные оранжевые корунды, прозрачно-голубые аквамарины, молочно-белые опалы, кроваво-красные карбункулы, золотистые, как ее волосы, топазы… Но ни одного аметиста!

– Они все – в ларцах, – объяснил Гарен. – Ни у кого в мире нет более прекрасных, даже у герцога! Я думаю, он мне немного завидует…

Он созерцал камни, и огонек светился в глубине его единственного глаза. Он как будто внезапно забыл о присутствии Катрин. Огонь, отражаясь от камней, покрывал его лицо странными пестрыми пятнами, и Гарен стал похож на демона. Его сухие руки вдруг погрузились в сверкающую груду и вытащили оттуда бирюзовое ожерелье. Грубо отшлифованные огромные камни были вделаны в тяжелую золотую сетку в виде переплетенных змеек. Прежде чем Катрин успела помешать ему, Гарен накинул на нее это варварское ожерелье и дрожащими от внезапной лихорадки руками стал застегивать на ее шее массивный фермуар. Ожерелье было таким тяжелым, что Катрин показалось, на нее упала свинцовая плита. И оно было слишком большое, оно не вмещалось целиком в скромное декольте простого коричневого бархатного платья, отороченного куньим мехом. Руки Гарена все еще трепетали возле тонкой шеи Катрин.

– Не так! Не так! – сквозь зубы ворчал он.

Вид у него был растерянный. Его черный глаз горел, складки у рта стали глубже. Вдруг, бросив фермуар, он ухватился за вырез платья и потянул. Ткань разорвалась с сухим треском. Катрин вскрикнула. Но внезапно завладевшая Гареном лихорадка так же внезапно оставила его. Ловко, неторопливо он подвернул разорванные края платья, дерзко обнажив при этом плечи и грудь молодой женщины, улыбаясь при этом своей странной кривой улыбкой.

Теперь ожерелье лежало свободнее. Золотая сетка опутала плечи, спустилась на грудь, почти полностью прикрыв ее.

– Так немного лучше, – с довольным видом сказал Гарен. – Но нельзя же заставить вас ходить полуголой, чтобы эта редкая вещь выглядела так, как должна выглядеть… Хотя, конечно, сейчас она выглядит удивительно… Все-таки сохраните это ожерелье, дорогая, хотя бы как возмещение убытка за пропавшее платье. Я очень прошу простить меня, но вы же знаете – я не выношу погрешностей вкуса!

Катрин накинула поверх разорванного платья длинный бархатный шарф, чтобы не давать слугам повода к пересудам, и вернулась к себе. Она несла в двух руках варварское ожерелье и, в свою очередь, дрожала как осиновый лист, пробираясь в свою комнату, где, к счастью, не было Сары. Это позволило Катрин быстро переменить платье, бросив в угол разорванное. Но то, что произошло, подтвердило ей: от Гарена можно ждать чего угодно.

Вечером за ужином он был холоден, едва удостаивая ее словом, да и то говорил только о погоде. После ужина он проводил жену до двери спальни, вежливо поклонился и ушел.


– Почему ты не потребуешь объяснений? – удивлялась Сара, помогая хозяйке раздеться. – Мне кажется, ты имеешь на это право. Я подозревала, что у вас будет не совсем нормальная семья, но не до такой же степени! После месяца замужества ты все еще девушка! Ну, ладно, он долго отсутствовал, но все-таки…

– Ты догадывалась, правда? Помнишь, ты спрашивала меня на следующее утро после свадьбы!

– Я знала, что твой муж недолго пробыл с тобой в ту ночь, но я думала, что потом он не раз к тебе наведывался. Как такое угадаешь?

После происшествия с ожерельем и последовавшего за ним ужина в ледяном молчании Катрин, обиженная сильнее, чем ей хотелось признать, не могла сдержать своего гнева. Разочарованная, униженная явным пренебрежением, она наконец поведала Саре всю правду о своей семейной жизни – собственно, и рассказывать было почти нечего. Цыганка не могла опомниться от изумления. Уперев руки в бока, она ошеломленно смотрела на Катрин.

– Как? Ничего не было? Совсем ничего?

– Почти. В ночь после свадьбы он пришел ко мне в спальню, вытащил из постели и раздел. Потом долго-долго рассматривал, как будто я – одна из тех статуэток слоновой кости, что стоят в его комнате. Сказал мне, что я прекрасна, и… ушел. И больше не приходил ни разу. Может быть, я ему не понравилась…

– Ты что – с ума сошла?! – закричала Сара, свирепо глядя на нее. – Ты ему не понравилась? Да посмотри в зеркало, несчастная! Нет в мире мужчины, способного устоять перед тобой, если ты только захочешь. А этот устроен так же, как другие. Значит, он снял с тебя рубашку, видел тебя совершенно голой… и после этого спокойно отправился спать в другой конец замка? Да он ненормальный! Есть от чего помереть со смеху всему королевству!

Продолжая говорить, Сара встряхнула платье, снятое ею с Катрин, разложила его на кровати, чтобы почистить перед тем, как убрать в шкаф.

Катрин наблюдала за ней.

– Почему? Вполне возможно, что герцог заключил с ним соглашение. Он женился на мне, но Филипп, может быть, запретил ему ко мне прикасаться.

– В самом деле? Но, бедняжка моя, какой мужчина, достойный этого имени, согласится на подобную сделку, не уронив себя в собственных глазах? Кроме того, как принц может унизиться до такого предложения? Нет. Одно из двух. Или – чего быть не может – ты не понравилась мессиру Гарену, или твой муж – не мужчина. В конце концов, до женитьбы он совершенно не ходил к женщинам, никто не знает о его приключениях, ничего не говорят о его любовницах. И понадобилось приказать ему жениться. Может быть…

– Может быть – что?

– Может быть, женщины не в его вкусе. Такое часто случается в Греции, да и в Италии. Многие женщины там оказались брошенными, потому что мужчины предпочитали им молоденьких мальчиков.

Катрин широко раскрыла глаза.

– Ты что же, считаешь – Гарен из таких?

– А почему бы и нет? Он много путешествовал, особенно по Малой Азии. Он мог там подцепить этот порок. Во всяком случае, надо самой убедиться.

– Не представляю себе, каким образом, – ответила Катрин, пожав плечами.

Сара, отбросив щетку, подошла к Катрин и внимательно всмотрелась в нее. Зрачки у нее сузились, став похожими на щелки.

– Я тебе уже сказала: если ты только захочешь, ни один мужчина, достойный этого названия, не сможет перед тобой устоять. Надо, чтобы ты захотела. Ведь до сих пор ты ровным счетом ничего не сделала, чтобы привлечь к себе мужа.

– Но у меня нет ни малейшего желания! – возразила Катрин. – Не понимаю, как ты можешь предлагать мне такое!

Сара пожала плечами и резко отвернулась, перед этим так презрительно взглянув на молодую женщину, что этот взгляд буквально пригвоздил Катрин к месту. Никогда Сара так не смотрела на нее.

– Ты не женщина! – бросила ей цыганка. – В сущности, вы вполне подходящая пара. Ни одна женщина – настоящая женщина – не потерпела бы, чтобы ею так пренебрегали без всяких объяснений. Это вопрос самолюбия.

– Нет, дело просто в любви. Ты отлично знаешь…

– …что ты мечтаешь сохранить себя в чистоте для неведомо какого парня, который не хочет тебя? И ты всерьез надеешься, что это у тебя получится? Но, идиотка ты несчастная, ты что – рассчитываешь долго сопротивляться герцогу Филиппу? Ты хочешь дождаться, пока твой муж – раз ему так приказано – поднесет ему тебя на блюде, словно жирную гусыню? Ты примешь эту роль рабыни? Ты?! Хочу тебе сказать только одно: если бы у тебя в жилах текло хоть немного моей крови, настоящей живой красной крови, кипящей от гордости, ты бросилась бы в объятия своего мужа, ты заставила бы его выполнить его долг мужчины по отношению к тебе… Хотя бы для того, чтобы насолить его светлости герцогу Филиппу Бургундскому! Но то, что течет в твоих жилах, – простая вода! Ну, и получай, дура ты несчастная, то, что заслуживаешь!

Если бы на голову Катрин упала молния, это поразило бы ее не больше, чем дикая выходка Сары. Она стояла посреди комнаты с опущенными руками, безучастная. Сара, подавив улыбку, добавила с коварной мягкостью:

– Самое худшее – это то… что ты умираешь от желания пойти объясниться с мужем, потому что ты создана для чего угодно, но не для целомудрия… И еще потому, что ты надулась как индюк!

Это второе сравнение, позаимствованное с птичьего двора, вывело Катрин из оцепенения. Кровь прилила к ее щекам, она сжала кулаки.

– Ах, я заслуживаю только того, чтобы меня подали на блюде, как гусыню? Значит, я надулась как индюк! Ну, ладно, увидишь… Позови моих служанок.

– Что ты собираешься делать?

– Увидишь. В конце концов, ты права: я страшно обижена! Я хочу немедленно принять ванну и надушиться. Что до тебя, если ты не сделаешь меня неотразимой, я с тебя шкуру прикажу спустить, когда вернусь.

– Если это зависит только от меня, – смеясь, сказала Сара и побежала звонить в колокольчик, – если это зависит только от меня, твой муж подвергается серьезной опасности!

Через несколько минут появились служанки Катрин. Серебряную ванну наполнили теплой водой, и молодая женщина погрузилась в нее. Потом ее размяли до кончиков пальцев на ногах, потом напудрили. Затем Перрина занялась своим парфюмерным делом под присмотром Сары, одновременно расчесывавшей волосы Катрин. Пока другие служанки колдовали над хозяйкой, Сара гладила щеткой шелковистые пряди до тех пор, пока они не засверкали, словно чистое золото, и не стали потрескивать под гребнем. Тогда цыганка позволила им рассыпаться по спине Катрин.

Закончив свою работу, служанки удалились. Сара отослала их, собираясь одна сделать остальное.

– Что мне надеть? – спросила Катрин, как только служанки вышли.

– То, что я скажу, – ответила Сара, поднимая наверх волосы Катрин. Затем она скрепила их на макушке золотым браслетом, украшенным бирюзой, и отпустила длинный сверкающий хвост. Сара явно получала удовольствие от своего занятия и загадочно улыбалась.

Несколько минут спустя Катрин с подсвечником в руке вышла из своей комнаты. От Перрины, которую посылали за новостями, она знала, что Гарен еще не вернулся к себе: он задержался у Абу-аль-Хаира, беседуя с ним о медицине. Завернувшись в плащ из сине-зеленой тафты на подкладке из светло-серого заячьего меха, сунув босые ноги в башмачки из той же ткани, подбитые тем же мехом, она быстро шла по длинным коридорам. Ей хотелось опередить Гарена.

Подойдя к большой дубовой двери, отделявшей спальню мужа от галереи, она заметила, что оттуда не просачивается свет. Катрин толкнула дверь и, высоко подняв светильник, ступила в темную пустую комнату, прошла по ней несколько шагов, потом вернулась и закрыла за собой дверь. Все шло хорошо…

Она обошла комнату, зажигая приготовленные слугой свечи от своей свечи. Кресло из хрусталя и серебра засверкало, словно драгоценное украшение, но Катрин интересовала кровать. Поднявшись по двум ступенькам, обитым фиолетовым бархатом, она постояла наверху, глядя на мрачное, но роскошное ложе. Постель была готова, и она мгновение поколебалась, не скользнуть ли ей под фиолетовые шелковые простыни. Но, вспомнив советы Сары, решила остаться там, где была. Впрочем, в галерее уже раздавались быстрые шаги…

Открыв дверь спальни, Гарен сразу же увидел Катрин, стоявшую у кровати в своем переливающемся наряде. Она, гордо подняв голову, смотрела на него. Обведя глазами освещенную комнату, он снова взглянул на жену, не скрывая удивления.

– Что вы здесь делаете?

Не отвечая, только с вызовом улыбнувшись, она сбросила плащ к ногам и осталась стоять, одетая лишь в ожерелье из золота с бирюзой, подаренное ей несколько часов назад. Ее тонкий силуэт с золотым ореолом вокруг головы четко выделялся на темном фоне постели, поднятые вверх волосы позволяли видеть стройную гибкую шею, достойную языческой богини.

Гарен позеленел, вздрогнул, словно в него ударила стрела, и, закрыв глаза, прислонился к стене.

– Уходите, – хрипло пробормотал он. – Уходите сейчас же!

– Нет!

На этот раз ему не удалось ни скрыть свое глубокое волнение, ни овладеть собой. Катрин, уже торжествуя, заметила смятение этого, всегда такого хладнокровного, человека и потеряла всякий стыд. Она босиком, совершенно бесшумно, подошла к нему – улыбающаяся, неотразимая.

– Нет, я не уйду, – повторила она. – Я останусь здесь, потому что здесь мое место, потому что я ваша жена. Ну, Гарен, осмельтесь взглянуть на меня! Вы так меня боитесь?

Не открывая глаз, он прошептал:

– Да! Я боюсь вас… Разве вы еще не поняли, что я не могу прикоснуться к вам, не имею права! Зачем вы подвергаете меня этому искушению, которому я не могу поддаться? Уйдите, Катрин, умоляю вас!

Но вместо того, чтобы повиноваться, она встала прямо перед ним, вопреки его воле обвила его шею руками, прижалась к нему всем телом, окутала запахом благовоний, приблизила свои губы к его бледному лицу… Гарен, стоявший с закрытыми глазами, был похож на мученика, которого пытают…

– Я не уйду отсюда, пока вы не сделаете меня вашей женой, это ваше право. Мне наплевать на приказы Филиппа. Они безбожны, противоестественны, я отказываюсь их исполнять. Я ваша жена, и, если он хочет меня, пусть довольствуется тем, что вы ему оставите. Посмотрите на меня, Гарен.

Она услышала его глухой стон, он слабо попытался освободиться, но не смог удержаться и открыл глаза. И увидел совсем близко от себя изумительное лицо соблазнительницы, полуоткрытые губы, прекрасные влажные многообещающие глаза. Он чувствовал каждый изгиб молодого податливого тела. Его золотая богиня, как ему казалось – придуманная им, пришла к нему, предлагая ему себя, нестерпимо желанная…

Он потерял голову…

Подняв Катрин на руки, он бегом отнес ее на кровать, скорее бросил, чем положил, на бархатное покрывало и накинулся на нее. Атака была такой внезапной, что Катрин едва сдержала крик. Оказавшись под ураганом грубых, диких ласк, она испугалась, ей было больно. Руки Гарена скорее сокрушали, чем ласкали, губы пожирали ее всю – от колен до горла. Он рычал, как зверь, сжимая нежное женское тело. Но мало-помалу она начала испытывать удовольствие. Оно просыпалось в юном теле, предававшемся этому не лишенному приятности любовному безумию. Катрин тихонько стонала в грубых руках Гарена, она то успокаивалась, то напрягалась в ожидании более полного наслаждения, приход которого предчувствовала. Ее руки ощупью расстегнули камзол Гарена, коснулись его худой волосатой груди, твердой, как сухое дерево, и замерли… Над ее запрокинутой головой кружился балдахин… Вдруг она вскрикнула: Гарен, совершенно потерявший контроль над собой, вцепился зубами в ее правую грудь…

Этот крик мгновенно отрезвил мужа Катрин, как будто на него вылили ушат воды. Выпустив жену из рук, он спрыгнул с кровати и потерянно смотрел, задыхаясь, горящим на красном лице глазом.

– Вы заставили меня потерять… голову. А теперь уходите. Так надо.

Она протянула к нему руку, стараясь удержать, разочарованная и взбешенная оттого, что он снова сумел ускользнуть.

– Нет! Вернитесь, Гарен! Ради бога, забудьте о герцоге! Вернитесь ко мне! Мы можем быть счастливы, я чувствую это…

Но он мягко оттолкнул протянутую руку, дрожащими пальцами застегнул камзол, покачал головой. Его лицо снова было бледным.

Катрин очень хотелось плакать. Слезы гнева сверкнули у нее на глазах.

– Но почему? Скажите мне, почему? Я знаю, что нравлюсь вам… Вы хотите меня, только что вы это доказали… Так почему?!

Гарен медленно подошел и сел на край постели. Его рука с бесконечной нежностью коснулась залитого слезами прекрасного лица, легла на золотые волосы.

Катрин услышала тяжкий вздох и горестно воскликнула:

– Попробуйте сказать, что вы не страдаете от этого бесчеловечного принуждения, которому себя подвергаете, попробуйте это сказать! Я чувствую: вы несчастны. И вы тупо упорствуете в этом, чтобы заставить нас обоих вести нелепую, ненормальную жизнь…

Гарен вдруг отвернулся. Он снова спустился вниз и ушел в тень. Снова вздохнул и заговорил со странной нежностью, скрывавшей страдание, – и его голос разрывал душу.

– Одна мечта во мне жила, – прошептал он. – Когда ж блеснул надежды свет, он грусть и боль оставил мне, чтоб радость их сменить могла… Другого утешенья нет, чем то, что видел я во сне: что та, что женщин всех одна на все затмила времена, любовью вспыхнет мне в ответ…[4]

Катрин озадаченно слушала его, удивленная странными словами, которые он произносил.

– Что это? – спросила она.

На губах Гарена появилась бледная улыбка.

– Так, ничего… Простите меня! Несколько строчек немецкого поэта… Он ходил в крестовые походы, и ему покровительствовал император Фридрих II. Его звали Вальтер фон дер Фогельвейде… Вот видите, я – как наш друг Абу-аль-Хаир – очень люблю поэзию… А теперь я оставлю вас, Катрин. Спите здесь, если хотите…

Прежде чем Катрин успела удержать его, он пересек комнату и исчез в галерее. Она слышала его удалявшиеся шаги… И тогда ее охватил страшный гнев. Соскочив с кровати, она подхватила свой плащ, торопливо завернулась в него, сунула ноги в башмачки и бегом вернулась в свою спальню. Когда за ней захлопнулась дверь, Сара, дремавшая на табурете у огня, вздрогнула и, узнав Катрин, вскочила на ноги…

– Ну, что?

Катрин злобно дернула варварское ожерелье, сорвала его с себя и изо всех сил отшвырнула в дальний угол. Затем она стала топтать шелковый плащ. Слезы ярости заливали ее лицо.

– Что? Ничего! – рыдала она. – Ни-че-го!

– Не может быть!

– Может, раз я тебе говорю!

Катрин больше не сдерживалась. Она истерически рыдала на плече у Сары, даже не думая одеться. Нахмуренная цыганка дала ей выплакаться. Когда Катрин немного успокоилась и рыдания стали стихать, Сара легонько коснулась пальцем ее груди, где видны были следы зубов Гарена и капелька крови.

– А это что такое?

Побежденная Катрин дала себя уложить, как маленького ребенка, потом, пока Сара обрабатывала рану, рассказала обо всем, что произошло между ней и ее мужем. И, пожав плечами, закончила:

– Он сильнее, чем мы думали, Сара… и так владеет собой! Ни за что на свете он не нарушит слова, данного герцогу.

Но Сара покачала головой.

– Дело не в этом. Он чуть не нарушил слово, и ты была близка к победе. Я чувствую, что здесь что-то другое. Но что?

– Как это узнать? Что делать?

– Ничего. Ждать. Будущее, может быть, покажет.

– Во всяком случае, – поудобнее устраиваясь в подушках, сказала Катрин, – не рассчитывай, что я стану повторять этот опыт.

Сара наклонилась поцеловать ее, задернула занавески постели и улыбнулась:

– Ну, что? Сходить за собачьей плеткой, чтобы ты выпорола меня, как обещала?

На этот раз Катрин расхохоталась, и это принесло ей огромное облегчение. Ее поражение теряло значение по мере того, как ее тело расслаблялось и отдыхало. В конце концов, опыт был интересным; и совсем неплохо, что все закончилось именно так, потому что она не любит Гарена.

Эти утешительные мысли не помешали ей всю ночь видеть необыкновенные сны, в которых Гарен и его волнующая тайна играли главную роль.

На Катрин не было бирюзового ожерелья (впрочем, она невзлюбила его), когда об руку с мужем она вошла в зал герцогского дворца, где находилась вдовствующая герцогиня Бургундская. Гарен слишком хорошо знал Маргариту Баварскую, мать Филиппа Доброго, чтобы посоветовать жене надеть что-нибудь, кроме простого наряда из серого бархата, под которым было нижнее платье из серебряной ткани – той же, какой был обтянут остроконечный чепец, такой высокий, что, входя, Катрин пришлось нагнуться. Единственным, но прекрасным украшением был висящий на тонкой золотой цепочке великолепный аметист в окружении трех удивительно сиявших грушевидных жемчужин.

Зал приемов, который был частью личных апартаментов вдовствующей герцогини, оказался небольшим. Обставлен он был в основном сундуками, было еще несколько стульев у окна, там же, в украшенном гербом кресле, сидела герцогиня. По плитам пола были разбросаны черные бархатные подушки, предназначенные для придворных дам.

В пятьдесят лет Маргарита Баварская сохранила многочисленные следы своей некогда знаменитой красоты. Благодаря удивительной посадке головы ее невысокая шея казалась длиннее, чем была на самом деле. Щеки потеряли девичью округлость, лазурь глаз немного поблекла, но взгляд остался прямым и властным, а складка полноватых губ выдавала решительный и упрямый характер. Нос был длинным, но изящным, красивого рисунка, руки – восхитительными, рост – достаточно высоким.

После смерти мужа Маргарита не снимала траура, она одевалась только в черное, но одевалась роскошно. Ее платье и чепец из черного бархата были оторочены соболем, очень красивое ожерелье в виде гирлянды листьев аканта просвечивало сквозь черную вуаль, спускавшуюся с головы и окутывавшую шею. Этот строгий траур у надменной дамы был вызван скорее неустанной заботой о приличиях, чем скорбью об умершем супруге. Очаровательный герцог Людовик Орлеанский, которого молва давала ей в любовники, был для Маргариты куда более привлекательным, чем неуживчивый Иоанн Бесстрашный. И хорошо осведомленные люди шептались о том, что вовсе не борьба за власть, а ревность толкнула его на преступление. Однако тайна так никогда и не просочилась сквозь сомкнутые губы Маргариты. Она была отличной матерью и преданной соратницей для своего сына Филиппа, Бургундия в ее твердых руках процветала, и Филипп мог безбоязненно посвятить себя северным провинциям.

Вокруг матери сидели четыре из шести дочерей герцогини, помогая ей заниматься рукоделием. Все вместе они вышивали огромное боевое знамя: белый крест святого Андрея на красном фоне. Катрин с первого взгляда узнала молодую вдову герцога Гюйеннского Маргариту и обрадовалась, увидев ту, что пыталась спасти во время мятежа Мишеля де Монсальви. Она сочла эту встречу добрым предзнаменованием. Молодая герцогиня – теперь ей было двадцать девять лет – не слишком изменилась. Она немного отяжелела, но ее белая кожа стала еще более ослепительной. Она была старшей в семье – на три года старше Филиппа.

Рядом с этим сиянием ее сестра Катрин выглядела до странного бесцветной. Почти прозрачная, она одевалась скромно, по-монашески, в темные платья и строгие косынки, худым лицом она походила на хорька, а глаза смотрели тревожно. Катрин была в семье неудачницей. Когда ей было десять лет, она обручилась с графом Филиппом де Вертю, но через шесть лет, когда уже назначена была свадьба, ее жених нашел славную смерть под Азенкуром. Намечался другой союз – с наследником Анжу, но внезапная и жестокая смерть герцога Иоанна в Монтеро отбросила жениха и невесту в разные лагери, они стали врагами, и от матримониальных планов пришлось отказаться. После этого Екатерина Бургундская отклоняла все предложения.

Еще две принцессы – Анна и Агнесса, девятнадцати и семнадцати лет, – были пока не замужем. Обе девушки были прелестными, свежими и веселыми, но Анну дижонские бедняки с восхищением называли ангелом, спустившимся с небес на землю.

Обе принцессы встретили Катрин искренними улыбками, и эти улыбки проникли прямо в сердце молодой женщины.

– Значит, вот какая у вас жена, мессир Гарен, – проговорила герцогиня. – Поздравляем вас: она замечательно хороша собой и, судя по всему, скромна, как подобает молодой женщине. Подойдите, дорогая моя…

Катрин с бьющимся сердцем приблизилась к креслу герцогини и, не поднимая головы, преклонила колени. Маргарита с улыбкой окинула одобрительным взглядом туалет Катрин, ее скромное декольте, ее стыдливый румянец. Она знала, какие особые виды у ее сына на эту женщину, и ее это не раздражало. Для принца совершенно естественно иметь любовниц, и, если ее гордость могла быть задета тем, что эта женщина вышла из простонародья, нельзя было не признать, что у этой горожанки вид знатной дамы и совершенно невероятная красота.

– Мы будем счастливы отныне видеть вас среди наших придворных дам, – любезно сказала она. – Наша главная придворная дама, мадам де Шатовиллен, к которой вас проводят позже, объяснит вам ваши обязанности. Поздоровайтесь теперь с нашими дочерьми и займите свое место на подушке у наших ног рядом с мадемуазель де Вогринез.

Она указала на роскошно одетую девушку с неприятным лицом. Лазурно-серебряная парча подчеркивала нездоровую желтизну кожи. Девушка быстро отодвинула свою подушку от той, которая предназначалась для Катрин, и презрительно поджала губы, что не ускользнуло от внимания герцогини.

– Мы хотим, чтобы все знали, – добавила герцогиня, не повышая голоса, но так резко, что девушка мгновенно побагровела, – рождением определяется далеко не все в нашем мире, и наша милость может многое изменить. Воля принца свободна в равной степени вознести скромность так, как ему захочется, и склонить к земле слишком заносчивые лбы…

Мари де Вогринез приняла сказанное к сведению и даже выдавила из себя улыбку в ответ на робкую улыбку Катрин.

Довольная тем, что поставила все на свои места, герцогиня обратилась к Гарену:

– Оставьте нас, мессир. Мы хотим побеседовать с вашей юной супругой о хозяйственных делах и женских проблемах, что совершенно не представляет интереса для мужчины.

Герцогиня родилась и провела молодые годы в Голландии, откуда вынесла прочные хозяйственные знания и любовь к порядку. Она понимала, что значит хорошо вести дом. Она не гнушалась тем, чтобы самой заниматься прислугой, вести расходные книги, наблюдать за кухней и даже за птичьим двором. Она знала точное количество простыней и индюков, подсчитывала, не слишком ли много расходуется свечей. К тому же она очень любила животных. В саду был бассейн, где жила морская свинка, а дикобраз, для которого под лестницей Новой башни[5] выстроили жилище, стал предметом особо нежной заботы герцогини. У нее был попугай, чудесный какаду, белый с розовым клювом, – его привез для нее с Молуккских островов один венецианский путешественник. Поскольку паж как раз в эту минуту принес ворчащую птицу на ее золотом насесте, у Катрин с герцогиней сразу же нашлась тема для разговора. Катрин восхищалась сверкающим оперением попугая с искренностью, мгновенно расположившей к ней Маргариту, а скромный рассказ о Гедеоне вызвал кучу вопросов и нескрываемый интерес. Попугая герцогини звали Камбре – в память о ее замужестве за герцогом Иоанном. Герцогиню очень забавляли выходки Гедеона и его изгнание в комнату маленького лекаря.

– Вам надо привести сюда птицу вместе с тем, кто за ней присматривает, – сказала Маргарита. – Нам интересно посмотреть на обоих. И, возможно, этот лекарь поможет нам в исцелении от наших многочисленных недугов…

Герцогиня так была очарована своей новой придворной дамой, что, когда принесли легкий завтрак, приказала прежде других обслужить Катрин. К ароматному вину, которое ввела в моду покойная герцогиня Маргарита Фламандская (она не гнушалась сама делать его), подали пирожные и пряники-буаше из муки и меда.

В атмосфере доброжелательности и дружбы Катрин забыла о своей застенчивости. Она чувствовала, что понравилась в этом кругу. Хотя две-три ее благородные товарки вроде Мари де Вогринез при виде Катрин делали кислую мину. Гарен предупредил ее о том, что герцогиня, по обычаю своей страны, ценит здоровый аппетит, и Катрин с удовольствием проглотила два пирожных, запив их кубком вина.

Завтрак кончился, и слуги сметали крошки, когда вошел паж и объявил, что из Арраса прибыл всадник со срочным сообщением.

– Ведите его сюда! – приказала Маргарита.

Чуть позже в галерее плиты зазвенели под железными башмаками. В сопровождении пажа вошел невысокий, но крепкий мужчина в зеленом с металлическими пластинками мундире, какой носили кавалеристы герцога. Свой запыленный шлем он держал под мышкой. Почтительно склонив голову, он извлек из-под плаща, украшенного герцогским гербом, свиток пергамента и протянул его Маргарите. «Может ли это быть? – думала Катрин, глядя на стриженую черноволосую голову. – Неужели он? Или это обман зрения?» Но ее колебания уже сменялись радостью: профиль так напоминал тот, который сохранила ее память!

– Вы приехали прямо из Арраса? – тем временем спрашивала герцогиня.

– Прямо из Арраса, мадам, и – к услугам вашей милости! Господин герцог лично соблаговолил посоветовать мне поторопиться. Вести, которые я привез, очень важные.

Новоприбывший говорил смело, но без дерзости, и звук его голоса, чуть более низкий, чем прежде, рассеял у Катрин последние сомнения. Всадник, приехавший с поручением от Филиппа Бургундского, – Ландри Пигасс, ее друг детства…

Он не видел ее, он даже не взглянул в сторону перешептывающихся придворных дам. По-прежнему стоя на коленях, он ожидал приказаний. И Катрин пришлось призвать на помощь все свое хорошее воспитание, чтобы не кинуться, растолкав всех, на шею своему товарищу по играм. Увы, то, что было позволено Катрин Легуа, не подобало мадам де Бразен, особенно на глазах у герцогини.

Маргарита приняла свиток с большой печатью красного воска и развернула его, держа двумя руками. Нахмурившись, пробежала глазами короткий текст. Ее лицо чуть исказилось, губы сжались, и любопытство придворных дам сменилось тревогой. Значит, новости плохие?

Герцогиня жестом отослала Ландри. Он поднялся и, пятясь, пошел к двери, пожираемый взглядом Катрин. Когда он скрылся, молодая женщина со вздохом пообещала себе, что разыщет его, как только сможет…

Маргарита Баварская, опершись подбородком на руку, хранила молчание. Она глубоко задумалась. Спустя какое-то время она выпрямилась, обвела взглядом придворных дам и остановила его на своих дочерях.

– Мадам, – медленно произнесла она, – новости, присланные нам нашим сеньором и сыном, действительно очень важны. Пора сообщить вам о них. Необходимо сделать все приготовления для того, чтобы отправить к монсеньору Филиппу тех его сестер, которых он просит прибыть.

Поднялся легкий шепоток, герцогиня повернулась к старшей дочери, которая серьезно смотрела на нее.

– Маргарита, – сказала она, – вашему брату доставит удовольствие предоставить вам возможность снова выйти замуж. Он только что дал согласие знатному и могущественному сеньору старинного рода и отличной репутации.

– Кому, матушка? – Маргарита чуть заметно побледнела.

– В скором времени вы станете женой Артура Бретонского, графа де Ришмон. Что до вас, Анна… – Герцогиня повернулась теперь к одной из младших с волнением, которого не сумела скрыть.

– Меня, матушка?

– Да, вас, дитя мое. Для вас ваш брат тоже выбрал супруга. Он хочет отпраздновать одновременно две свадьбы: вашей сестры и вашу – с регентом Франции, герцогом Бэдфордом.

Голос герцогини на последних словах почти совсем затих, заглушенный криком девушки:

– Меня – за Англичанина?!

– Он союзник вашего брата, – сказала герцогиня с видимым усилием, – и его политика требует, чтобы связи нашей семьи с семьей… короля Генриха… стали более тесными.

Из глубины зала прозвучал сильный голос:

– Во Франции нет другого короля, чем Его Величество Карл, а Англичанин – просто мошенник. Если бы не эта чертова шлюха Изабо, отрицающая королевское происхождение своего сына, ни у кого не было бы в этом никаких сомнений!

В зал уверенно, с видом человека, привыкшего, что все двери сами собой распахиваются перед ним, вошла высокая и толстая дама, задрапировавшая в красную материю свою фигуру ландскнехта. Нежный белый муслин вокруг ее лица не смягчал грубых черт и не скрывал пробивающихся усиков. Совершенно не обеспокоенная таким шумным появлением, герцогиня с улыбкой смотрела на вошедшую. Все знали, что благородная дама Эрменгарда де Шатовиллен, главная придворная дама герцогини, всегда открыто говорит все, что думает, что она непримиримый враг союза с Англией и заявила бы об этом посреди Вестминстерского двора, если бы сочла это необходимым. Она ненавидела Англичанина, никому не позволяла сомневаться в этом, и мощь ее ярости уже заставила отступить не одного доблестного рыцаря.

– Милая моя, – ласково сказала герцогиня, – к несчастью, приходится сомневаться!

– Только не мне – такой же доброй француженке, как и бургундке! Значит, этого ягненка хотят отдать английскому мяснику! – сказала она, протягивая к принцессе Анне свою огромную, как блюдо, но странно красивую руку. Это вмешательство оказалось совершенно излишним, потому что бедняжка, в нарушение всех приличий, принялась тихо плакать.

– Герцог этого хочет, моя добрая Эрменгарда. Поскольку вы – добрая бургундка, вы знаете, что никто не может противиться его воле.

– Это меня и бесит! – воскликнула мадам Эрменгарда, удобно устраиваясь в кресле, которое освободила Анна, встав на колени рядом с матерью. Внезапно ее взгляд остановился на Катрин, которая несколько изумленно наблюдала за ее бурным появлением. Большая красивая рука протянулась к ней. – Это ваша новая придворная дама? – спросила Эрменгарда.

– Да, это мадам Катрин де Бразен, – ответила герцогиня, в то время как Катрин, со всем требуемым почтением, приветствовала графиню де Шатовиллен. Та ответила на реверанс кивком головы, а потом весело заявила:

– Красивая девочка! Черт побери, моя красавица, если бы я была на месте вашего мужа, я бы приставила к вам надежную охрану. Я знаю здесь немало сеньоров, которые только о том и будут вскоре думать, как бы затащить вас в свою постель!

– Эрменгарда! – с упреком сказала герцогиня. – Вы смущаете малютку!

– Ба! – отозвалась мадам Эрменгарда, показывая в широкой улыбке два ряда безупречных зубов. – Еще никто не умер от искреннего комплимента, и я думаю, что мадам Катрин слышала подобное и от других…

Добрая дама, несомненно, еще долго с удовольствием распространялась бы на эту тему – она любила игривые сказки и неприличные истории, – но герцогиня Маргарита поторопилась оборвать ее, сообщив дамам, что им необходимо собирать свои вещи для поездки во Фландрию, и попросив оставить их наедине с ее «дорогим другом мадам де Шатовиллен для обсуждения очень важных вопросов».

Катрин, как и другие, сделав реверанс, вышла из зала, намереваясь немедленно отправиться на поиски Ландри. Но в галерее ее остановила, взяв за рукав, Мари де Вогринез.

– У вас восхитительный бархат, дорогая! Вы берете его в лавке вашего дядюшки?

– Нет, – с милой улыбкой ответила Катрин, вспомнив указания Гарена, – это ослы вашего дедушки привезли мне его из Генуи.

Арно де Монсальви

Как только появилась возможность, Катрин попыталась найти Ландри. Но, во-первых, кавалеристы герцога жили возле конюшни, а там придворным дамам нельзя было появляться без разрешения герцогини, а во-вторых, берейтор, к которому она обратилась, сообщил, что Ландри Пигасс очень недолго был в Дижоне. Восстановив силы, он в тот же вечер снова пустился в дорогу с депешами от канцлера Ролена, которые надо было доставить в Бонн в течение дня. Он должен был выехать за городские ворота, пока они открыты…

Не решаясь настаивать, Катрин вернулась к себе. Она подумала: если ее возьмут в свиту, то во Фландрии наверняка будет возможность разыскать друга детства. Ей было очень приятно увидеть его снова, потому что через него восстанавливались утраченные связи с прошлым, все, что еще объединяло ее с лавочкой на мосту Менял, с улицами Парижа и страшным днем мятежа.

Следующие недели не оставили ей досуга для долгих воспоминаний. Почти каждый день она бывала во дворце у вдовствующей герцогини, которая испытывала к ней дружеские чувства и охотно принимала ее услуги. Ей и Мари де Вогринез, крестнице герцогини, был поручен ее гардероб. Конечно, не обходилось без колкостей – ведь не всегда же между двумя молодыми женщинами возникает симпатия. Катрин не стала бы вести эту маленькую войну – девушка вызывала у нее лишь презрительное безразличие, – но характер не позволял ей терпеть постоянные уколы, которые наносила ее самолюбию Мари. Ткани дядюшки Матье и ослы дедушки Вогринеза, которого возвели в дворянство совсем недавно и который сделал себе состояние, занимаясь тайной, но весьма прибыльной торговлей этими интересными животными, служили обыкновенно поводом для этой войны.

Другой стороной деятельности молодой женщины стали будущий отъезд во Фландрию и приготовления к свадьбе обеих принцесс. Отвечая за гардероб, Катрин усиленно занималась их приданым, помогала выбирать ткани, фасоны платьев, изводя мадам Гобер, прекрасную мастерицу, правда, с энергичной помощью Эрменгарды де Шатовиллен. У нее хватило ловкости наладить отношения с этой грозной дамой, подарив ей – столь же мило, сколь и скромно – отличный отрез пурпурного с золотом генуэзского бархата, взятого у дядюшки Матье и доставившего большую радость графине. Та очень высоко ценила яркие краски, полагая, что они добавляют ей величественности. Отрез бархата и неотразимая улыбка Катрин, соединенные с безусловными познаниями в сфере элегантности и хозяйственностью, окончательно расположили графиню к супруге знаменитого финансиста.

Что касается личной жизни новой придворной дамы, то в ней ничего не происходило. Дни текли – мирные, похожие один на другой. Министр финансов редко принимал гостей – он не стремился выставлять напоказ свое богатство, зная, какую это вызывает зависть. Если он и обставил роскошно свой дом, то только для того, чтобы радовать свой собственный взгляд и самому испытывать чувство удовлетворения. Большим приемам и шумным праздникам он предпочитал шахматную партию, компании – хорошую книгу, созерцание своей коллекции редкостей, а с недавнего времени – общество Абу-аль-Хаира, ученость и восточную мудрость которого он особенно ценил.

Двое мужчин вели долгие беседы. Катрин часто присутствовала при этом, но умирала от скуки, потому что, в отличие от Гарена, ничуть не интересовалась ни чудесами медицины, ни опасной и тонкой наукой о ядах. Маленький мавр-лекарь был для своего времени блестящим практиком, но еще более выдающимся токсикологом.

Наконец настал день, когда принцессы – Маргарита и Анна – покинули со своей свитой Дижон. Длинная вереница лошадей, иноходцев, фур и нагруженных сундуками мулов под защитой мощного вооруженного эскорта, с которым не смогли бы справиться никакие грабители, пересекла границу города у Порт-Гийом в последние дни марта. Очень скоро крепостные стены и фантастический рисунок башен и колоколен, делавший Дижон похожим издали на лес из копий, исчезли из виду.

Веселости, обычно свойственной подобным экспедициям, на этот раз не было и в помине – Катрин заметила это без всякого удивления. Здоровье герцогини Маргариты в последние недели сильно ухудшилось, и, к своему глубокому сожалению, она не смогла сопровождать дочерей. Ее заменяла графиня Эрменгарда.

Уверенно сидящая в седле, укутанная в огромную темно-красную шубу на рыжей лисе, графиня ехала рядом с Катрин. Обе молчали, предпочитая любоваться пробивающейся на ветвях свежей зеленью, вдыхать утренний воздух и наслаждаться солнцем. Солнцем, которое так редко проникало на узкие, извилистые и зловонные городские улицы… Катрин всегда любила путешествовать, пусть даже совсем недолго, а эта поездка напоминала ей другую, прошлогоднюю, такую богатую событиями поездку с дядюшкой Матье.

Что до графини Эрменгарды, то она тоже любила путешествовать, но вовсе не по тем причинам, что ее юная спутница. Если не считать жгучего любопытства, вообще ей свойственного, то самым главным для нее в путешествиях была возможность, пустив лошадь тихим шагом по бесконечной дороге, удобно устроившись в седле, спокойно спать, приобретая за время этих сиест на открытом воздухе отличное самочувствие и зверский аппетит.


Герцог Бургундский поджидал сестер в Амьене, где должна была быть отпразднована двойная помолвка – плод многомесячных переговоров с английским регентом и герцогом Бретонским. Этот епископальный центр, в целом нейтральный, был выбран, чтобы не огорчать герцога Савойского, поскольку переговоры, шедшие под его покровительством, нельзя было считать неудавшимися. А кроме того, епископ Амьенский был предан герцогу, и тот чувствовал себя в его землях как у себя дома.

К тому моменту, когда после малоинтересного путешествия через разоренную Шампань кортеж наконец-то достиг Соммы, от графини уже нельзя было услышать ничего, кроме коротких восклицаний, становившихся все более надменными по мере продвижения вперед. Неудивительно: на всем пути следования роскошной кавалькады попадались лишь истощенные, в лохмотьях мужчины, женщины и дети с волчьими взглядами и впалыми щеками.

Везде англичане и бродяги, везде нищета, страх, ненависть. Заканчивающаяся зима была ужасной. Голод, вызванный тем, что урожай был разграблен или сожжен на корню, опустошал мили и мили территории, уничтожал целые народы. Если даже от деревень оставалось что-то, кроме обугленных бревен, то они были пусты. Это путешествие, такое радостное для Катрин во время продвижения по Бургундии, стало постепенно настоящим кошмаром. Сердце ее сжималось, и она закрывала глаза, чтобы не видеть, как вооруженные люди из эскорта грубо отталкивают копьями группы несчастных, просящих милостыни. Однако всякий раз, как это происходило, принцесса Анна с негодованием вмешивалась и сурово выговаривала солдатам за их жестокость. Ее благородное сердце при виде такой страшной нищеты переполняла жалость, и она неустанно подавала, подавала снова и снова, отдавала все, что могла, оставляя за собой светящийся след нежности и сочувствия. Если бы Гарен почтительно, но твердо не противостоял этому, она раздала бы по дороге тридцать тысяч золотых экю, которые везли мулы, – часть своего приданого, составлявшего сто тысяч золотых экю, которое должен был после свадьбы получить английский герцог. Это приданое вызывало у мадам Эрменгарды гнев, который она вынуждена была скрывать.

– Что ему еще нужно, этому хапуге? – начала она поверять свои тайные мысли Катрин, едва завидев вдали стены Амьена. – Он получает удовольствие от того, что душит Францию, которую он занял совершенно незаконно. Он берет в жены самую нежную, самую красивую, лучшую из наших девушек, и он еще требует золота! Он, который должен всю жизнь стоять на коленях, целовать пыль у ее ног и благодарить небо за милость, которую оно ему послало! Я, честно говоря, лопаюсь от бешенства – от бешенства, слышите, – когда я вижу, как наш герцог протягивает руку вечному врагу королевства и отдает ему собственную сестру…

– Я думаю, ему очень хочется отомстить королю Карлу. Он его так ненавидит.

– Он хочет отомстить, но еще больше он хочет занять его место, – проворчала графиня. – Это вероломство со стороны подданного, пусть даже он и принц и не хочет думать о том, что он подданный. Законы чести едины для всех!

Улыбка мелькнула на губах Катрин, высушенных поднявшимся ледяным ветром, который гнал облака к башням Амьена.

– Такие слова опасно говорить, графиня, и, может быть, опасно слушать, ведь если герцог узнает… – сказала она лукаво, но толстая дама вдруг бросила на нее такой гордый и прямодушный взгляд, что девушка почувствовала, что краснеет.

– Ему известен мой образ мыслей, мадам Катрин. Женщина моего ранга не опускается до того, чтобы скрывать их, даже перед лицом герцога Бургундского. То, что я сказала вам, я так же спокойно скажу и ему!

Катрин не могла не прийти в восхищение. Громогласная, тучная, даже несколько комичная, Эрменгарда принадлежала тем не менее к великому и прекрасному роду, и это всегда было заметно, несмотря на жир, несмотря на любые эксцентричные выходки. Ее величие, ее благородство были инстинктивными и перевешивали маленькие человеческие странности. Она могла быть и верным другом, и опасным врагом. Лучше быть на ее стороне.

В Амьене принцессы отправились к брату. Он ждал их во дворце епископа. Свита разместилась в предназначенных для нее домах. Эрменгарда, естественно, сопровождала тех, кому заменяла в поездке мать, а Катрин с мужем расположились в ближайшем к большому белому кафедральному собору доме, задние окна которого выходили на тихий голубой канал. Этот маленький, но удобный дом принадлежал одному из самых крупных городских суконщиков, с которым у Гарена были давние тесные деловые связи. Сначала Гарен послал туда своего мажордома Тьерселена с лакеем, секретарем и служанками Катрин, которых возглавляла Сара. Под надежной охраной они доставили большую часть вещей, и, войдя в дом суконщика, Катрин не могла не признать, что все устроено как нельзя лучше. В каминах горел огонь, спальня была прелестна – вышитые драпировки, приготовленная постель, а на столе в расписном фаянсовом горшке – фиалки… Ужин был накрыт в главной комнате.

То, что их поселили в этом, пусть даже относительно скромном домике, было редкой привилегией в перенаселенном городе, где любую постель оплачивали золотом. Многочисленные свиты герцогов Бретонского и Бэдфордского, графов де Ришмона, Солсбери и Суффолка наводнили Амьен. Многие горожане были вынуждены ютиться в одной комнате с семьей и слугами, чтобы предоставить место этим, в основном грубым и надменным людям, всем этим сеньорам, прибывшим сюда, чтобы встретиться с герцогом Филиппом. Дома были украшены гербами, развевались флаги. Бретонские хвосты черных горностаев на серебряном поле были вывешены на всех домах к востоку от дворца епископа, а окровавленные колья графа де Фуа – в западном квартале. Юг принадлежал алым розам Ланкастера, герцога Бэдфордского. Английский регент с подкреплением из графов Солсбери и Суффолка занимал полгорода. Бургундцы скопились на севере, а слуги епископа Амьенского разместились там, где смогли устроиться.

Несмотря на усталость, Катрин долго не могла уснуть. Всю ночь в городе пели, кричали, трубы звучали так громко, что дрожали дома. Шла подготовка к великолепному празднеству, обещанному герцогом Филиппом. А кроме того, к этому оглушительному шуму за окном добавлялась и нервозность. Вечером Гарен побывал в епископском дворце по приглашению своего хозяина. Вернувшись, он вошел к жене, которая только что легла и болтала с Сарой, пока та чистила ее пропыленную за день одежду.

– Завтра вечером, – только и сказал Гарен, – вас представят монсеньору во время бала по случаю помолвки. Желаю вам доброй ночи…


Назавтра дворец епископа, казалось, горел как при пожаре. Плошки с огнем были выставлены в бойницах, волны пурпурного и золотого света изливались из каждого окна и отражались на белых резных стенах собора, сияя алой зарей на камнях и статуях. Из каждой амбразуры до самой земли каскадом опускались шелка с гербами, каждый столбик был украшен шелковым знаменем. На площади, где гвардейцы с большим трудом сдерживали толпу зевак, во всем своем блеске была представлена удивительная картина, словно бы написанная какими-то неистовыми красками. Сеньоры в сверкающих драгоценными камнями камзолах осторожно переставляли ноги, обутые в дурацкие башмаки с длинными, загнутыми кверху носами, у некоторых прикрепленными к поясу золотыми цепочками. С небывалой уверенностью они носили громадные вышитые шляпы и длинные разрезные рукава, метущие землю. Дамы были в платьях из снов, в немыслимых чепцах – целых фантастических сооружениях, заостренных, рогатых, с простыми и двойными валиками, все – в облаках кружев и муслина, все – в сиянии драгоценностей, все – тянущие за собой шлейфы из парчи, шелка, бархата…

Все они, отделенные от толпы двойным загромождением из вооруженных гвардейцев, беспечно направлялись на праздник и были похожи на странные звезды, вспыхнувшие на мгновение под огнями факелов и поглощенные тенью портика.

Выходящие на площадь окна были битком набиты любопытными, и было видно так хорошо, как при ярком солнце, – столько факелов и светильников зажгли по приказу герцога.

Из одного из окон дворца Катрин наблюдала за текущей по площади рекой приглашенных. Она пришла сюда во второй половине дня со своими служанками и с сундуками нарядов, потому что ее патронесса не хотела никому больше доверить заботу о праздничном туалете. Для большей уверенности, а также для того, чтобы молодая женщина, движимая любопытством, не показалась гостям раньше назначенного времени, Эрменгарда заперла Катрин в собственной комнате, а сама занялась нарядами принцесс. Готовая, но пока праздная, Катрин смотрела…

– Интересно, простят ли мадам Маргарита и мадам Анна вам вашу красоту сегодня вечером? Потому что, по правде говоря, вы затмеваете их, как солнце на заре делает бледными звезды. Нельзя быть такой красивой, моя дорогая, это неприлично, это – почти скандал!

Казалось, Эрменгарда действительно шокирована, но от этого ее похвалы становились еще более искренними. Но на этот раз Катрин совсем не обрадовалась. Не очень понимая почему, она чувствовала себя усталой и печальной и охотно сбросила бы это праздничное платье, чтобы свернуться в клубок на кровати, стоящей в комнате над зеленым каналом. Никогда ей не было так одиноко!

Сейчас за ней придет Гарен. Он возьмет ее за руку и поведет в зал, где собралась толпа гостей. Там она склонится перед герцогом Филиппом, перед принцессами и их будущими мужьями. Она знала, что снова встретит там взгляд серых глаз, чье загадочное спокойствие ей удалось однажды поколебать. Она знала, что Филипп ждет ее, что этот вечер стал возможен только благодаря его мощной, упрямой воле, но и это ее не радовало. Ее не трогало то, что могущественный герцог желает ее: может быть, даже любит, если он на это способен. Среди пар, входящих во дворец, она заметила одну, совсем юную. Он – почти подросток, светловолосый, как Мишель де Монсальви, безбородый и веселый, в темно-голубом костюме, – предложил руку прелестной девочке, такой же светленькой, как он сам, такой же свеженькой, как ее розовое платье, с головкой, увенчанной розами. Время от времени он наклонялся к подружке, что-то шептал ей, и это вызывало у нее улыбку, заставляло краснеть. Катрин угадывала, как сжимают его пальцы девичью руку, как тихо произносятся ласковые слова, как готовятся поцелуи… Эти двое не видели никого вокруг. Он не бросил ни одного взгляда на женщин, которые его окружали, часто очень красивых, во всяком случае – ослепительных. Она не сводила нежного взгляда с его лица. Они любили друг друга с пылкостью совсем юных существ, и им не приходило в голову скрывать свою любовь. Они были счастливы…

Катрин сравнивала пустоту своего существования с их беззаботным счастьем. Жадное и одинокое сердце, ненужный муж, который наряжает ее, чтобы ловчее толкнуть в объятия другого, чье-то желание, которое ее нимало не волнует, хотя по ночам кровь закипает в ее жилах, презрение единственного любимого человека… Печальный итог!

– Ваш муж здесь, мадам Катрин, – сказала за ее спиной непонятно когда вошедшая графиня Эрменгарда. Сверкающая и роскошная в своем красно-золотом бархатном платье и головном уборе, высокая, как стрела собора, она завладела всем пространством, и Гарена, одетого в черное, было почти не видно за ней.

Он прошел вперед, некоторое время молча разглядывал Катрин, потом произнес:

– Хорошо.

– Это больше чем хорошо! – возмутилась Эрменгарда. – Это потрясающе!

Слово было точным. Катрин в этот вечер действительно могла потрясти кого угодно благодаря обдуманной простоте туалета. На ней было гладкое платье из черного бархата, стянутое под грудью широким поясом из той же ткани и украшенное лишь золотой подкладкой длинных, до полу, рукавов. Но при этой абсолютной строгости дерзкое декольте заставляло победно сиять ее белоснежную кожу. Квадратное спереди, подчеркивающее округлость плеч и обнажавшее грудь почти до половины, оно углом спускалось на спине ниже лопаток. Зато рукава закрывали почти всю кисть. У многих женщин будут такие же большие декольте, но ни одна из них рядом с ней, одетой в простое темное платье, не покажется такой голой. Другая дерзость: по замыслу графини де Шатовиллен Катрин ничего не надела на голову. Ее роскошные волосы свободно, как у юной девушки, падали на плечи. Единственной, но фантастической драгоценностью был сияющий на лбу молодой женщины, как колдовская звезда, черный бриллиант, прикрепленный к утопающему в волосах тонкому золотому обручу. Этот камень несравненного блеска был самым драгоценным сокровищем Гарена – самой большой редкостью его коллекции. Он купил его в Венеции несколько лет назад у капитана каравеллы, вернувшейся из Калькутты. Он заплатил очень дорого, но все-таки не так дорого, как можно было бы заплатить за вещь такой несказанной красоты. Моряк, казалось, хотел поскорее избавиться от черного камня. Это был больной человек, а его корабль пострадал в последнем плавании.

– Все бури земли обрушились на нас с тех пор, как у меня завелся этот проклятый булыжник! – сказал он Гарену. – Я счастлив освободиться от него, потому что он мне приносит несчастье. Все бедствия, какие только бывают у моряков, достались мне, в том числе и чума у Малабара. Как добрый христианин, я должен предупредить, что этот камень столь же вредоносен, сколь красив. Я держал его у себя, может быть, потому, что мне теперь все безразлично: я скоро умру. Но то, что вы за него заплатите, станет приданым для моей дочери…

Гарен заплатил и взял бриллиант. Он не был суеверен и абсолютно не боялся порчи – редкость для его времени. Он придавал значение только факту: красоте камня, украденного, как признался капитан-венецианец, со лба идола, стоявшего в глубине храма, затерянного в джунглях.

Катрин знала историю камня, но надела его без страха. Больше того, он ее зачаровывал, и только что, когда Сара прикрепила его у нее на лбу, она принялась мечтать о языческой статуе, которую бриллиант когда-то украшал.

– Вам пора идти в большой зал, – сказала графиня. – Монсеньор уже пришел, и принцессы тоже вот-вот будут. Я возвращаюсь к ним. Мужайтесь!

Действительно, где-то в глубине дворца запели трубы, возвещая о том, что вошел герцог Филипп.

– Пошли! – коротко сказал Гарен, предлагая ей руку.


Большой зал представлял собой такое ослепительное зрелище, что даже не были заметны покрывающие стены великолепные ярчайшие аррасские ковры, на которых были с удивительным искусством изображены двенадцать подвигов Геракла. Филипп привез эти ковры с собой из Бургундии. Сеньоры и дамы толпились на черно-белом мраморном полу, блестящем, как зеркало, и отражавшем их сверкающие силуэты.

Может быть, из-за того, что он прошел, резко рассекая эту разноцветную толпу, Катрин, войдя в зал, не увидела никого, кроме Филиппа. Он, как и она, был одет в черное: он поклялся носить траур над телом убитого отца в часовне Шанмоля.

Он стоял под балдахином, приподнятым над залом на несколько ступеней. Там были поставлены три кресла – для трех герцогов: Бургундский, естественно, занимал центральное, Английский – правое, Бретонский – левое. Вышивка блестящим шелком на высоких спинках воспроизводила гербы трех принцев, балдахин был сделан из золотой ткани. На фоне этого великолепия были особенно заметны худоба и мрачность Филиппа. Но роскошное колье из золота и рубинов, украшавшее его грудь, смягчало суровость костюма.

Когда Катрин вошла, все замолчали. В зале воцарилась тишина, такая глубокая, такая неожиданная, что музыканты в своей ложе над дверью отложили инструменты и перегнулись через перила посмотреть, что случилось. Озадаченная Катрин минутку поколебалась, но рука Гарена поддержала ее и повлекла за собой. И она пошла вперед, опустив глаза, чтобы не видеть прикованных к ней взглядов, мужских – удивленных и пламенных; не менее удивленных, но завистливых – женских. Все начали перешептываться, и это очень смущало Катрин.

Эрменгарда была права. В этот вечер красота Катрин была скандальной, потому что ни одна женщина не могла выдержать сравнения с ней. Катрин показалось, что она движется меж двух алчных и враждебных стен, которые не простят ей ни одного промаха. Стоит ей пошатнуться – и стены сомкнутся вокруг нее, чтобы раздавить, уничтожить. Она на мгновение закрыла глаза, почувствовав головокружение. Но раздался холодный, размеренный голос Гарена:

– Удостойте меня вашей милости – разрешите представить вам мою супругу – мадам Катрин де Бразен, вашу верную и преданную служанку…

Она открыла глаза, посмотрела прямо перед собой и увидела длинные черные ноги Филиппа, обутые в остроносые башмаки из расшитого бархата. Рука Гарена, остановившая ее у подножия балдахина, властно диктовала ей свою волю. Она преклонила колено, опустила голову, платье раскинулось вокруг нее. Реверанс был просто чудом церемонной, медленной грации. Вставая, молодая женщина подняла глаза. Она увидела, как Филипп спускается со своего трона, как улыбается ей, как подходит к ней совсем близко и берет за руку, которую Гарен только что отпустил.

– Только Венера, мадам, имеет право быть такой прекрасной и грациозной! Наш двор, столь уже богатый красивыми дамами, благодаря вашему появлению станет несравнимым ни с каким другим двором мира, – Филипп говорил достаточно громко, чтобы его хорошо слышали все собравшиеся. – Мы благодарим вашего благородного супруга за то, что он привел вас к нам. Мы уже знаем, какое уважение испытывает к вам наша августейшая мать, и нам приятно, что такому очарованию сопутствуют скромность и мудрость…

В толпе опять зашевелились. Имя вдовствующей герцогини произвело именно тот эффект, на который рассчитывал Филипп, произнося эти слова. Он воздвиг между Катрин и завистью, которую пробуждает всякая новая звезда, появляющаяся на небосклоне придворного общества, защитную стену. Будет сделано все, чтобы сразить будущую любовницу принца, но, если на ее стороне грозная Маргарита, атака станет труднее.

Бледные щеки Филиппа слегка окрасились, серые глаза заблестели, как лед на солнце, когда он с явным удовольствием вглядывался в лицо Катрин. Его рука, державшая ее тонкие, холодные от волнения пальцы, слегка дрожала, и, к огромному удивлению молодой женщины, она заметила блеснувшую на его ресницах слезу. Этому человеку ничего не стоило расплакаться. Малейшее волнение, вызванное искусством, чувствами или еще чем-нибудь, рождало у него слезы, а когда его сердце было задето болью, они могли политься настоящим потоком, – но Катрин еще не знала об этой любопытной особенности.

Десять герольдов, вооруженных длинными серебряными трубами, с которых свисали огненные полотнища, вошли в зал, выстроились в одну линию и поднесли к губам инструменты. К сводам поднялся оглушительный сигнал, волнами радости окативший собравшихся. Филипп с сожалением отпустил руку Катрин. Прибыли гости-принцы.

Трое мужчин переступили порог. Впереди шли Жан де Ланкастер, герцог Бэдфордский, и Жан Бретонский. Тридцатичетырехлетний англичанин, рыжий и худой, был красив особенной красотой Ланкастеров. Но гордыня и природная жестокость, замораживая его черты, лишали их всякого обаяния. У него был каменный взгляд, за которым скрывались опасный ум и глубокое чувство власти. Рядом с ним, квадратный, столь же широкий, сколь и высокий, Жан Бретонский казался грубым, несмотря на свой великолепный костюм, отделанный горностаем, и на умное лицо. Но третий человек, шедший за ними, был, несомненно, интереснее их обоих.

Тоже плечистый, но атлетически сложенный и ростом значительно выше среднего, он казался созданным, чтобы носить доспехи. Светлые волосы, подстриженные венчиком, и жуткое лицо, покрытое свежими рубцами и перерезанное глубоким шрамом. Но острые, глубоко посаженные голубые глаза светились детским простодушием, и, когда на этом изуродованном лице играла улыбка, она придавала ему странное очарование. Артур Бретонский, граф де Ришмон, хотя ему было всего тридцать, увы, больше не был красивым сеньором. Страшная дата Азенкура была выписана большими буквами шрамов на его лице, к тому же еще месяц назад он был узником английской тюрьмы. Но это был не просто отважный солдат – это был доблестный человек и сразу понятно – честный. Ришмон был братом герцога Бретонского, и если он согласился стать зятем Англичанина, то на это были две причины: во-первых, он был влюблен в Маргариту Гюйеннскую, а во-вторых, этот брак помогал его брату вести свою политику, сейчас целиком направленную на Бургундию.

Катрин, сама не зная почему, с интересом рассматривала бретонского принца. Он был одним из тех людей, при взгляде на которых сразу же хочется заполучить их себе в друзья, настолько они кажутся верными и искренними в своих чувствах. И наоборот, Англичанина и его свиту она удостоила вполне безразличным взглядом.

Три герцога, как следует нацеловавшись, уселись на свои места под балдахином, и целая группа танцовщиков, одетых в фантастические красно-зеленые костюмы, что должно было обозначать сарацинов, начала воинственную пляску, размахивая кривыми саблями и пиками. Слуги в это время разносили вино и фрукты, облегчая гостям ожидание пира, который должен был начаться чуть позже.

Зрелище не слишком интересовало Катрин. Она устала и чувствовала в том месте, где у нее на лбу сиял черный бриллиант, неопределенную боль: будто камень долбил ей кожу. Ей хотелось уйти сразу же после появления принцесс, которые должны были вскоре прийти. Герцог, беседуя с Бэдфордом, постоянно следил за ней глазами, но его внимание скорее раздражало ее, чем льстило. Столь же тягостны были и многочисленные прикованные к ней взгляды гостей.

Новый сигнал труб возвестил о приходе принцесс. Они явились вместе, одинаково одетые в серебро, их длинные шлейфы несли маленькие пажи, наряженные в голубой бархат и белый шелк. За ними, пунцовая и довольная, шла Эрменгарда, с олимпийским величием оглядывая собрание. Так же величественно она посмотрела на Катрин, но молодая женщина заметила на ее губах улыбку сообщницы и ответила на нее. В больших празднествах мадам де Шатовиллен больше всего ценила ужин, и Катрин знала, что графиня, как толстая кошка, заранее предвкушала будущие яства.

Герцог представил каждую из сестер ее будущему супругу. Церемониймейстер собрался вести процессию в зал, где были накрыты столы. И вдруг в дверях появился герольд, протрубил в трубу и звонким голосом возвестил:

– Неизвестный рыцарь, отказавшийся сообщить свое имя, просит монсеньора немедленно принять его!

Разговоры смолкли. Снова воцарилась тишина. Герцог прервал ее:

– Чего хочет этот рыцарь? И почему в такой час – посреди праздника?

– Не знаю, монсеньор. Он настаивает на беседе с вами и именно в разгар торжества. Он клянется честью, что благородного происхождения и достоин того, чтобы его выслушали.

Это было, по меньшей мере, удивительно и напрочь нарушало протокол. Но герцог любил новизну. Как странно, неожиданно, во время бала… Конечно, это знак любезного внимания кого-то из знатных подданных, желающего усилить блеск торжества. А это желание скрыть свое имя – безусловно, для того, чтобы еще больше удивить… Он, улыбаясь, поднял руку и приказал:

– Пусть его приведут к нам, этого таинственного рыцаря… мы готовы побиться об заклад, что здесь таится галантность одного из наших верных подданных, который припас для дам и для нас самих некий приятный сюрприз…

Шепот удовлетворения приветствовал этот приказ. Новоприбывший, скрывающий свое имя, вызвал всеобщее любопытство. Сейчас мы увидим великолепного кавалера в роскошном костюме, под маской паладина, который прочтет любовные стихи или скажет герцогу какую-то любезность… Но когда гость появился в дверях, шепот сразу же умолк.

На пороге надгробным памятником высился рыцарь в латах черненой стали. Черными крыльями бил ястреб на гербе его шлема, черными были доспехи – вовсе не доспехи придворного, а доспехи воина. Безмолвный, зловещий, он смотрел на сверкающую толпу сквозь опущенное забрало. Он протянул одному из гвардейцев тяжелый меч и медленно двинулся к трону среди всеобщего остолбенения. Бряцанье железных башмаков о мрамор пола в тишине напоминало погребальный звон. Улыбка исчезла с губ Филиппа, все замерли.

Черный рыцарь двигался вперед тяжелыми шагами, словно безжалостный вестник судьбы. У подножия трона он остановился. Последовавший жест был столь же резким, сколь и неожиданным.

Сорвав с себя правую рукавицу, он швырнул ее к ногам Филиппа. Тот вскочил, побледнев от гнева. По залу прокатился гул.

– Как вы осмелились? Кто вы? Охрана! Снимите маску с этого человека! – пролаял Филипп, белый от бешенства.

– Не стоит трудиться!

Не торопясь, неизвестный поднял руку к шлему. Сердце Катрин почему-то забилось так, что ей показалось, вот-вот разорвется. Кровь медленно отливала от ее лица, рук… Нахлынула тоска… Она схватилась за горло, подавляя крик. Рыцарь снял шлем. Это был Арно де Монсальви.

Надменный и презрительный, он стоял у подножия трона, держа в левой руке шлем с черным ястребом. Его мрачный взгляд дерзко скрестился со взглядом Филиппа.

– Я, Арно де Монсальви, сеньор де ла Шатеньерэ и капитан короля Карла Седьмого, да хранит его Господь, пришел к тебе, герцог Бургундский, чтобы вызвать тебя на бой. Я вызываю тебя на поединок как предателя и изменника. День, час и оружие можешь выбрать сам. Я объявляю бой не на жизнь, а на смерть!

Настоящий рев покрыл эту речь Арно, посланную его звучным голосом во все углы зала. За его спиной начала собираться угрожающая толпа. Кавалеры вытаскивали из ножен кинжалы, которые, впрочем, оказавшись пущенными в дело, ничего бы не стоили против боевых, а отнюдь не декоративных доспехов рыцаря. Но сердце Катрин замирало от страха. Однако Филипп успокоил придворных одним жестом поднятой руки. Гнев мало-помалу исчезал с его лица, уступая место любопытству. Он снова уселся на трон и слегка наклонился вперед.

– У тебя хватает дерзости, сеньор де Монсальви. Почему ты сказал, что я предатель и изменник? Что за вызов?

Высокомерный, как боевой петух, Арно пожал плечами.

– Ответ на этот вопрос написан на доспехах твоего главного гостя, сеньор Филипп де Валуа. Я вижу здесь алую розу Ланкастеров, ты берешь в братья англичанина, ты отдаешь ему свою сестру… И после этого еще спрашиваешь, почему я считаю, что ты предал свою страну, – ты, французский принц, принимающий врага под своим кровом!..

– Я не обсуждаю свою политику с первым встречным.

– Речь не о политике, а о чести. Ты – подданный короля Франции, и ты отлично это знаешь! Я бросил тебе вызов. Ну, так как: ты принимаешь его или я должен считать тебя еще и трусом?

Молодой человек уже нагибался, чтобы поднять свою рукавицу. Герцог жестом остановил его.

– Оставь! Перчатка брошена, ты уже не сможешь поднять ее… – Недобрая усмешка мелькнула на губах Арно, но герцог продолжал: – Тем не менее принц королевской крови не может вступить в поединок с простым рыцарем. Следовательно, твою перчатку поднимет наш лучший воин.

Взрыв наглого смеха стал ему ответом. Катрин видела, как побелели пальцы Филиппа, сжимающие подлокотник кресла. Он встал.

– Ты догадываешься, что мои люди могут схватить тебя и бросить в яму?

Арно вдруг перешел с герцогом на «вы»:

– Вы можете, господин герцог, выставить против меня все ваши эскадроны. Но это не рыцарское поведение. На поле смерти Азенкура, где все дворянство Франции считало честью для себя сражаться до конца – все, кроме вас и вашего благородного отца! – там не один принц скрестил свой меч с человеком ниже меня по происхождению…

Голос Филиппа под влиянием гнева стал пронзительным – такой голос слышали редко, и он выдавал бешенство герцога лучше, чем его слова.

– Всем известно, как горько мы сожалеем о том, что не были там в этот славный и страшный день…

– Кто угодно может так сказать спустя восемь лет! – насмешливо произнес Арно. – Я-то был там, господин герцог, и это дает мне право так говорить с вами. Что ж! Вы предпочитаете пить, танцевать и брататься с врагами – ваше дело. Значит, я беру обратно свой вызов и…

– Я подниму перчатку!

К Арно подошел рыцарь гигантского роста, фигурой напоминающий медведя и одетый в экстравагантный костюм: наполовину красный – наполовину синий. Быстро согнувшись, с ловкостью, казавшейся невозможной для такого огромного существа, он поднял рукавицу. Потом повернулся к черному рыцарю.

– Ты хотел сражаться с принцем, сеньор де ла Шатеньерэ, так можешь довольствоваться кровью Людовика Святого, пусть даже и подпорченной бастардством… Я Лионель де Бурбон, Вандомский Бастард, и я тебе говорю, что ты нагло врешь!

Катрин еле держалась на ногах. Боясь упасть, она инстинктивно искала поддержки. И нашла ее, опершись на крепкую руку стоявшей рядом мадам Эрменгарды. Раздутые ноздри, расширенные зрачки – казалось, что графиня бьет копытом, как боевой конь, услышавший звук трубы. Сцена, разыгрывавшаяся перед ней, захватила ее целиком, она явно наслаждалась. Она пожирала сверкающим взглядом мощный черный силуэт, и необъятная грудь ее волновалась…

Тем временем рыцарь абсолютно хладнокровно изучал гигантскую фигуру противника. Видимо, он остался доволен результатами этого изучения, потому что, пожав широкими плечами, одетыми в сталь, сказал:

– Согласен на кровь Людовика Святого, хоть и удивительно впутывать ее в подобное дело! Следовательно, сеньор бастард, я буду иметь честь отрезать тебе уши вместо ушей твоего хозяина. Но запомни хорошенько: я вызываю тебя на Божий суд. Ты предпочитаешь защищать дело Филиппа Бургундского, я атакую тебя во имя моего господина. Здесь не идет речь о куртуазном поединке в честь прекрасной дамы. Мы будем биться до последнего, до смерти одного из нас или до того, как кто-то попросит пощады.

Катрин глухо простонала, и Гарен это услышал. Он искоса посмотрел на нее, но ничего не сказал. Мадам Эрменгарда тоже услышала и пожала плечами.

– Не будьте такой чувствительной, моя дорогая! Суд Господень – это очень увлекательно, и я надеюсь, что Господь будет справедлив к этому молодому человеку. По-моему, он великолепен! Как его зовут? Монсальви? Мне кажется, древний род и достойный!

Доброжелательность графини немного поддержала Катрин. В этом хоре ненависти вокруг Арно вдруг прозвучали несколько дружелюбных ноток. Это успокаивало. Но тут же раздался и другой голос. Герцог сухо спросил черного рыцаря, есть ли у него секундант.

– Черт возьми! – воскликнул Артур де Ришмон. – Если нет, я готов предложить свой меч. Перед нами доблестный воин – я видел его в битве при Азенкуре. Не обижайтесь, монсеньор, это братство по оружию.

– Я поддержу вас, – взволнованно вмешалась его невеста Маргарита. – Этот рыцарь – младший брат человека, который жил в нашем доме в Гюйенне, – прекрасного человека, которого жестоко избили парижане в страшные дни Кабоша. Я умоляла спасти его жизнь, но отец отказал мне. Если вы встанете на сторону Арно де Монсальви, вы будете дважды достойны носить мои цвета. Я не одобряю моего брата.

Растроганный Ришмон взял руку своей светловолосой невесты и нежно поцеловал ее.

– Добрая дама! Мое сердце не ошиблось, выбрав вас!

Но в это время Арно, поприветствовав бретонца, гордо указал на другого рыцаря, тоже вооруженного до зубов и только что появившегося в дверях.

– Мессир Сентрайль поможет мне, если необходимо.

У вошедшего была непокрытая голова с рыжей, как морковка, шевелюрой и насмешливая улыбка. Он тоже был высок и крепок. Названный по имени, он шагнул вперед и приветствовал собравшихся. Филипп Бургундский с усилием поднялся с трона, продолжая держаться за подлокотник.

– Господа, – сказал он, – если Богу будет угодно, то, чтобы не осквернять землю епископа Амьенского, в чьих владениях мы сейчас находимся, ваша встреча, которую рассудит Господь, состоится у меня в Аррасе через три дня. Даю вам слово, что вас встретят там вежливо и вы будете в безопасности. А теперь, раз уж этот вечер праздничный, давайте забудем о битвах и присоединимся к моим гостям…

Гордость наконец пришла на помощь Филиппу. Он взял себя в руки, и никто не мог бы догадаться о чувствах, бушующих в нем после этого публичного оскорбления. Он в высшей степени обладал достоинством и ощущением своего ранга принца-монарха. Кроме того, он был уверен в огромной силе Вандомского Бастарда и мог без особенных издержек позволить себе роскошь показать себя великодушным и предложить гостеприимство даже заклятому врагу.

Но Арно де Монсальви хладнокровно надел шлем и резким щелчком поднял забрало. Его черные глаза снова скрестились с серыми глазами Филиппа.

– Большое спасибо, господин герцог! Но что касается меня, мои враги остаются моими врагами, и я числю врагов моего принца в их первых рядах. Я пью только с друзьями. Мы встретимся через три дня на поединке… А сейчас мы вернемся в Гиз.

Коротко поклонившись, рыцарь повернулся и медленно пошел к двери. Но перед этим его взгляд скользнул по толпе, на мгновение задержавшись на готовой разрыдаться Катрин, и молодая женщина увидела молнию, сверкнувшую в его черных глаза. Она инстинктивно, едва уловимым движением потянулась к нему, но Арно де Монсальви был уже далеко. Вскоре двери закрылись, и, когда черный силуэт исчез из виду, Катрин показалось, что все огни разом погасли и просторный зал стал темным и холодным.

Поединок

Пир стал настоящей пыткой для Катрин. Ей так хотелось быть одной в тишине своей комнаты, чтобы думать о том, кто снова ворвался в ее жизнь. При виде Арно ее сердце замерло, но после ухода рыцаря оно забилось еще сильнее и упрямее. Когда черный силуэт исчез за дубовой дверью, Катрин понадобилось призвать на помощь весь свой здравый смысл и все самообладание, чтобы не кинуться за ним, настолько силен был порыв. Она не знала, как он встретил бы ее, но сама возможность говорить с ним, дотронуться до него, чувствовать на себе его тяжелый, без нежности, взгляд… О, за эту жалкую радость она отдала бы всех принцев земли! А за то, чтобы оказаться хоть на одну мимолетную секунду в его объятиях, она продала бы душу дьяволу.

Весь вечер она говорила, улыбалась, принимала комплименты своей красоте, но делала все это машинально. На самом деле Катрин мысленно уже оставила дворец в Амьене. Вслед за Монсальви и Сентрайлем она скакала по дороге в Гиз, где стояли лагерем люди короля Карла. Она видела вторым зрением, которое дается только любовью и которое так редко обманывает, черный силуэт, склоненный к шее лошади, четкий профиль, сжатые губы в тени шлема, она слышала тяжелый лошадиный галоп, бряцание доспехов и чуть ли не биение сердца Арно под его латами… Она была рядом с ним, напротив него, так близко, что ей казалось: у них одна плоть… Она не придала значения сухости тона Гарена, когда он сказал ей:

– Пойдемте домой.

Потому что ничто уже не имело значения: ни Гарен с его богатством, ни Филипп с его любовью – с того момента, как Арно приблизился к ней. Взгляд, который он бросил ей уходя, отнюдь не был ободряющим, но среди гнева и презрения она смогла прочитать и что-то вроде восторга. И этим слабым светом озарялись ее мечты. Конечно, он ее ненавидит, она более чем уверена, что он ее презирает, но ведь Абу-аль-Хаир говорил: он хочет ее! И, возвращаясь об руку с Гареном в дом над зеленым каналом, Катрин чувствовала, как к ней возвращаются силы для борьбы. Цель ее жизни стала ближе, вот она, совсем рядом, цель вовсе не недоступная, потому что если на племянницу суконщика гордый граф де Монсальви мог смотреть с пренебрежением, то мадам де Бразен вполне его достойна, Катрин сознавала, что брак поставил ее на одну ступень с Арно. Она вошла в его мир гордости и великолепия, хочет он этого или нет, и сегодня вечером она смогла убедиться в блеске и могуществе своей красоты. Сколько раз взгляд Филиппа останавливался на ней… и взгляды других тоже? Такие странно похожие взгляды, такие жадные… В этот вечер Катрин почувствовала себя способной смести все препятствия между собой и своей любовью, включая и ненависть Арно к Легуа, которую она поклялась вырвать из его сердца. Сможет ли он упрекнуть ее в смерти Мишеля, когда узнает, что она сама была близка к смерти, что ее отец был повешен, а дом разрушен? Катрин знала теперь, что она жаждет этого человека, совсем недавно такого далекого, что она жаждет его всеми силами своей души и не узнает отдыха и сна, пока не будет безвозвратно принадлежать ему.

Погруженная в свои мечты, Катрин вернулась домой, вошла в свою комнату и только тут вспомнила о муже, потому что заметила: на этот раз он последовал за ней в спальню. Он стоял, облокотившись на камин, и смотрел на нее с любопытством, но она не смогла ничего прочесть в его неподвижном взгляде. Она послала ему смутную улыбку, сбрасывая на руки Сары длинный бархатный плащ.

– Вы не устали? – спросила она. – Я просто выбилась из сил… Такая толпа, так жарко…

Продолжая говорить, она направилась к туалетному столику. Зеркало отразило ее сияющее лицо, еще более оживленное мерцанием бриллианта на лбу. Полагая, что Гарен пришел сюда только затем, чтобы забрать драгоценный камень, она поспешно расстегнула золотой обруч и протянула ему бриллиант:

– Вот! Возвращаю вам ваше сокровище! Думаю, вы торопитесь положить его в безопасное место…

Но Гарен оттолкнул протянутую руку. На его тонких губах появилась презрительная улыбка.

– Держите его у себя, – сказал он. – Если я пришел с вами в эту комнату, то вовсе не из-за камня, а чтобы задать вам один вопрос: давно ли вы знакомы с мессиром Монсальви?

Вопрос застал Катрин врасплох, она по привычке стала искать глазами Сару. Но, видя, что хозяин собирается задержаться у жены, цыганка бесшумно вышла, оставив их одних. Молодая женщина отвернулась, взяла гребень слоновой кости и принялась расчесывать волосы.

– С чего вы взяли, что мы знакомы?

– Понял по вашему поведению. Вы бы так не волновались из-за незнакомца. Вам все-таки придется ответить: сколько времени вы знакомы?

Тон Гарена был вполне любезен, а голос не повышался против обычного, но Катрин на этот раз не обманулась. Он хотел ответа, и он добьется своего. Лучше, конечно, сказать ему правду, по крайней мере часть правды – ту, что он может знать. В нескольких фразах она обрисовала сцену на дороге у Турне, когда они с дядюшкой Матье нашли раненого. Она рассказала, как они доставили его в трактир и как Абу-аль-Хаир перевязал его и стал лечить.

– Судите сами, – закончила она с улыбкой, – это и давнее знакомство, и шапочное. И совершенно естественно, что я разволновалась, увидев его перед собой так неожиданно и в таких трагических обстоятельствах.

– Действительно, трагических. Возможно, моя дорогая, вам придется вскоре оплакивать это ваше «давнее знакомство». Вандомский Бастард – грозный противник, он хитер и гибок, как змея, и силен, как бык… Битва будет смертельной. Может быть, вы не хотите присутствовать, если так чувствительны?

– Что за идея! Да конечно же, я хочу видеть этот поединок! Разве монсеньор Филипп не пригласил нас?

– В самом деле! Ну, хорошо, поедем, раз вы думаете, что способны выдержать это зрелище. Спокойной ночи, Катрин…

В течение секунды молодой женщине хотелось удержать мужа. Его поведение показалось ей странным. Ей хотелось заставить его разговориться, чтобы понять, насколько он поверил ее объяснениям. Однако желание остаться одной и думать об Арно оказалось сильнее. Она отпустила Гарена и даже Сару, когда та пришла помочь ей раздеться. Она ни с кем не хотела делиться надеждой, которая переполняла ее, такой горячей и тайной надеждой – похожей на ожидание ребенка… Она хотела носить ее в себе до тех пор, пока не придет пора собирать свой урожай счастья…

На сегодняшний день цель заключалась в одном слове: Аррас. Ей хотелось забыть, что Арно будет там рисковать жизнью. Два дня за одними стенами, в одном городе, под одним небом! И Катрин поклялась себе не отпускать от себя Арно, не попытавшись завоевать его, каковы бы ни были обстоятельства.

Устроиться в Аррасе оказалось труднее, чем в Амьене. Филипп Бургундский слишком бережно обращался со своими добрыми буржуа, чтобы вынуждать их уступать свое место гостям, как позволил себе сделать епископ Амьенский. Поэтому Катрин должна была поселиться с Эрменгардой де Шатовиллен, Мари де Вогринез и двумя другими придворными дамами принцесс в двух комнатах, которые им достаточно охотно предоставил в верхнем городе один торговец шерстью, а Гарену пришлось присоединиться к Николя Ролену и Ламберу де Салю, жившим в простом трактире. Такое расселение очень понравилось Катрин, увидевшей в раздельной жизни с мужем добрый знак, предвещающий успех ее проектам.

Поединок был назначен на следующий день. Город наводнили люди. Они приезжали не только из соседних замков, но и из отдаленных городов. У городских стен теснились палатки, как будто Аррас стоял посреди клумбы с гигантскими цветами. На площадях только и говорили, что о поединке, на перекрестках заключались пари. Катрин выходила из себя, слыша, как все ставят на Вандомского Бастарда. Никто не делал ставку на Арно де Монсальви, и, поскольку никто не стеснялся заявлять вслух, что если его убьют, то так и надо, потому что сам напросился, – Катрин возмущалась от всего сердца.

– С каких это пор в цене грубая сила? – воскликнула она, помогая мадам Эрменгарде распаковывать сундуки и расправлять платья, готовя их к сегодняшнему банкету и завтрашнему поединку. – Этот бастард силен, как медведь, но это вовсе не означает, что он должен победить!

– Тьфу ты! Ах, моя дорогая, – сказала Эрменгарда, быстро отнимая у Катрин драгоценное платье из генуэзского бархата, которое та в гневе уже немножко измяла, – этот самонадеянный юнец нашел в вас такую горячую защитницу! Хотя мне казалось, вы должны были бы желать успеха бастарду, который сражается за честь нашего герцога. Что-то, по-моему, вы не так преданы Бургундии, как должны были бы…

Под инквизиторским взглядом толстой дамы Катрин почувствовала, что краснеет, и не ответила. Она отлично отдавала себе отчет в том, что сделала ошибку, но скорее дала бы отрезать себе язык, чем взяла обратно свои слова. Но Эрменгарда вроде бы не рассердилась. Она захохотала и с такой силой хлопнула молодую женщину по спине, что та чуть не свалилась вниз головой в сундук.

– Не дуйтесь, мадам! Мы тут одни, вы и я, и я могу признаться, что тоже на стороне этого юного наглеца. Потому что – помимо того, что я признаю короля Карла нашим весьма законным монархом, – я всегда любила красивых парней, особенно если они достаточно храбры, чтобы быть немножко сумасшедшими. А, черт возьми, он хорош, собака! Я точно знаю, что, будь мне на двадцать лет меньше…

– Что бы вы сделали? – спросила развеселившаяся Катрин.

– Не могу сказать вам точно, как бы я этого добилась, но он бы не смог больше залезть в свою постель, не обнаружив там меня! И, черт подери, чтобы вытащить меня оттуда, потребовалось бы нечто иное, нежели его большой меч! Потому что или я сильно ошибаюсь, или этот парнишка не просто выглядит мужественно – у него душа мужчины, это видно по глазам. К тому же я уверена, что в любви он мастер. Это всегда чувствуется, если понимаешь в таких делах…

Катрин усиленно чистила щеткой красное платье и раскладывала его по огромной кровати, которую она делила с графиней. Это позволяло скрыть от собеседницы румянец, которым она залилась, слушая ее откровения. Но глаза графини видели насквозь.

– Да оставьте же в покое это платье! – закричала она весело. – Не изображайте из себя дурочку и недотрогу, и нечего прятаться, чтобы я не видела, как вы краснеете от моих слов. Я сказала вам, что бы я сделала, если бы была на двадцать лет моложе… или, например, если бы была на вашем месте.

– О! – только и могла вымолвить обалдевшая Катрин.

– Я вам уже сказала: не разыгрывайте из себя недотрогу, добавляю: не делайте из меня дуру, Катрин де Бразен! Я старая кляча, но способна прочесть на лице любовь и желание. И ваше счастье, что ваш муж смотрел на вас только одним глазом во время бала. В вашем лице не было тогда ни одной черточки, которая не кричала бы о вашей любви к этому человеку.

Вот, значит, как. Тайна Катрин, которую она считала так надежно спрятанной в глубине сердца, может быть без труда прочитана по ее лицу? Кто же еще в таком случае овладел ею? Сколько людей из тех, что были на торжестве, разглядели невидимую и таинственную связь между черным рыцарем и дамой с темным, как ночь, бриллиантом? Может быть, Гарен, который потом промолчал? Или еще герцог Филипп? И, конечно, другие женщины с их привычкой быть постоянно настороже, чтобы не упустить малейшей ошибки соперницы – ошибки, которую можно будет обернуть против нее.

– Да не надо так волноваться! – продолжала мадам Эрменгарда, для которой, похоже, подвижное лицо Катрин было как открытая книга. – Муж у вас одноглазый, а что до монсеньора, у него было слишком много забот с вашим прекрасным рыцарем, чтобы заниматься еще и вами. И не огорчайтесь: когда среди дам появляется такой молодец, как этот ваш Арно, они не сводят с него глаз и у них не хватает времени смотреть вокруг. Каждая за себя… Ну, не переживайте! Никто на свете не разбирается в лицах так, как я… И нет на свете такого друга вам, как я! Ваш секрет будет сохранен.

По мере того как она говорила, Катрин чувствовала, как становится легче дышать, как на место минутного беспокойства приходит глубокое облегчение. Она была счастлива найти эту дружбу – такую неожиданную и, безусловно, искреннюю. Эрменгарда де Шатовиллен была известна свободой, с которой она выражала свои чувства, и никогда до скончания века она не унизилась бы до притворства, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Слишком много у нее было чувства собственного достоинства. Но, несмотря на свой высокий ранг, она была любопытна, как любая другая женщина. Не говоря больше ни слова, она взяла Катрин за руку, усадила ее на кровать рядом с собой и одарила самой лучезарной улыбкой.

– Теперь, когда я угадала половину дела, расскажите-ка мне все остальное, милочка. Кроме того, что я сгораю от желания помочь вам в этом приключении, ничего на свете я так не люблю, как прекрасные любовные истории…

– Боюсь, вы будете разочарованы, – вздохнула Катрин. – Почти нечего рассказывать.

Давно уже она не чувствовала себя в такой безопасности. Сидя рядом с этой сильной и уверенной женщиной в этой большой комнате с низким потолком, освещенной только отблесками огня в камине, она получала возможность остановиться, передохнуть. Исповедь поможет ей разобраться в собственном сердце. За стенами был оживленный город, толпа людей, которые завтра будут наблюдать за тем, как двое им подобных станут истреблять друг друга… Катрин смутно понимала, что время отдыха прошло, что дорога, открывающаяся перед ней, будет трудной, что ее руки и ноги будут ободраны об острые камни мучительного пути, по которому она не прошла еще и до первого поворота. Что за стихи нашептывал ей Абу-аль-Хаир? «Дорога любви устлана плотью и залита кровью…» Но она готова отдать свою плоть – лоскуток за лоскутком, свою кровь – каплю за каплей щипам на дороге, только бы жить любовью, пусть даже один час. Потому что в этот единственный час она сумеет вложить все дыхание жизни и все, что она способна дать в любви…

Замечание Эрменгарды вернуло ее на землю:

– А если завтра Вандомский Бастард его убьет?

Тошнотворная волна страха прокатилась по внутренностям Катрин, ее рот наполнила горечь, в глазах засветилось безумие. Мысль о том, что Арно может умереть, не приходила ей в голову. В нем было что-то неистребимое. Он был сама жизнь, его тело казалось сотворенным из такой же прочной стали, как его доспехи. Катрин изо всех сил отгоняла от себя образ Арно, лежащего на песке посреди арены, с разбитыми доспехами, обагренными кровью… Нет, он не может умереть! Смерть не посмеет взять его, потому что он принадлежит ей, Катрин! Но слова Эрменгарды пробили в стене ее уверенности маленькую трещинку, через которую просачивалась тревога.

Она вскочила, накинула плащ, рванулась к двери.

– Куда вы? – удивилась Эрменгарда.

– К нему! Мне нужно говорить с ним, я должна ему сказать…

– Что?

– Не знаю… Что я люблю его! Я не могу допустить, чтобы он погиб, не зная, что он для меня значит!

Полубезумная, она побежала к выходу. Но Эрменгарда удержала ее, уцепившись за полу длинного плаща, схватила за плечи и заставила сесть на сундук.

– Вы с ума сошли? Люди короля раскинули свой лагерь за стенами города, рядом с ристалищем, а Вандомский Бастард расположился с другой стороны. Гвардейцы герцога Филиппа окружили оба лагеря и ристалище вместе с шотландцами короля Франции, которыми командует Бьюкен[6]. Вы не только не сможете выйти за городские ворота, если, конечно, не спуститесь на веревке по стене, вы не сможете даже подойти к лагерю. Но если бы и могли, я бы вас не пустила.

– Да почему? – закричала Катрин, готовая заплакать. Сильные пальцы Эрменгарды впились в ее ключицы. Но она не могла рассердиться на графиню, потому что за ее грубостью чувствовалась ворчливая нежность. Широкое красное лицо вдруг приняло необычайно величественное выражение.

– Потому что человек, который идет на поединок, абсолютно не нуждается ни в поцелуях, ни в женских слезах: от них убывает мужество, они размывают решимость. Арно де Монсальви считает вас любовницей герцога Филиппа. Это поможет ему сражаться с большей яростью и с большим пылом. Если он останется в живых, у вас будет достаточно времени, чтобы разубедить его и прельстить любовными нежностями.

Но Катрин резким движением вырвала свою руку у графини.

– А если он умрет? Если завтра его убьют?

– Тогда, – зарычала Эрменгарда, – вам придется доказать, что вы мужественны, вам придется доказать, что, родившись буржуа, вы стали достойны своего нынешнего ранга! У вас будет выбор. Либо вы покончите с собой, если не боитесь Бога, либо уйдете в монастырь, где хоронят себя заживо те, кто не может залечить любовные раны. Все, что вы можете сделать для человека, которого любите, Катрин де Бразен, – встать на колени здесь, рядом со мной, и молиться, молиться, молиться… Господь наш Иисус и Пресвятая Дева, может быть, помогут ему, и вы получите его живым…


Ристалище располагалось за городскими стенами на пустом пространстве, окаймленном широкой рекой. Грубые деревянные помосты, имитирующие башни и обильно украшенные коврами, гербовыми щитами, вымпелами и шелковыми знаменами, были поставлены лицом к реке. Они состояли из двух трибун, между которыми находилась большая ложа, где должны были занять места герцог, его сестры и его высокие гости. За оградой уже толпились люди, а там, где кончалась ограда, с одной и с другой стороны, были натянуты палатки для соперников, охраняемые вооруженными гвардейцами. Когда Катрин в сопровождении Эрменгарды пришла на место поединка, она быстро осмотрела весь ансамбль, скользнула безразличным взглядом по большой палатке из пурпурного шелка, где развевалось знамя Вандомского Бастарда и был прикреплен его герб: вставший на дыбы лев, перечеркнутый красной полоской – мрачным знаком бастардства.

Ее большие лиловые глаза остановились на другой палатке, вокруг которой виднелись серебряные доспехи и плюмажи из перьев белой цапли, украшавшие шотландцев коннетабля, в то время как возле той, первой палатки собирались гвардейцы Филиппа в черно-серебряных плащах.

За тонкими стенами палатки, сделанной из голубого французского шелка, Катрин с волнением угадывала присутствие Арно – вернее, чем при взгляде на серебряный герб с черным ястребом, висящий над входом. Сердце влекло ее к нему, и удары его становились болезненными, когда она представляла себе одиночество этого человека, который там, за тонкими шелковыми стенками, готовится к смерти. В то время, как вокруг палатки вандомца все время толпился народ, пажи и господа непрерывно входили и выходили, образуя пеструю бесконечную волну, голубые шелка Арно были неколебимы. Только священник зашел туда!

– Если бы я не был уверен, что наш юный гордец находится в палатке, – сказал за спиной Катрин гнусавый голос, – я подумал бы, что она пуста!

Эрменгарда де Шатовиллен, тщательно выбиравшая подушку, на которой должен был покоиться ее обширный зад, обернулась одновременно с Катрин. Перед ними стоял молодой человек лет двадцати семи – двадцати восьми, светловолосый, тонкий и элегантный, хотя весь его облик так и светился фатовством. Он, безусловно, был красив, но Катрин сразу же поняла, что он слишком хорошо это знает. Однако Эрменгарда, пожав плечами, угрюмо проворчала:

– Не пытайтесь злословить, Сен-Реми. Молодой Монсальви не из тех, кто смывается в последний момент…

Жан де Сен-Реми послал им лукавую улыбку, бесцеремонно вскочил на помост, где собирались расположиться дамы, и оказался на одной высоте с ними.

– Я это знаю лучше, чем вы, мадам Эрменгарда. Не забудьте, что я был в Азенкуре. И видел, какие подвиги совершал мальчик, которому было едва ли больше пятнадцати или шестнадцати лет. Боже мой, просто лев! Он орудовал боевым бичом в рукопашной с проворством крестьянина на поле. А если я так сказал, то только для того, чтобы иметь возможность… быть представленным даме, которой я восхищался издалека в течение трех дней: красавице с черным бриллиантом!

Он так ослепительно улыбнулся Катрин, что она окончательно простила ему его фатовство. Окончательно – потому, что она уже начала прощать его, когда он возносил Арно такую горячую хвалу. Молодой человек теперь казался ей гораздо более симпатичным, он уже меньше походил на картинку из молитвенника в своем величественном зеленом камзоле, так обильно обшитом тонкими золотыми ленточками, что казалось – это светлые волосы развеваются на ветру. Перо вызывающе торчало на его головном уборе в форме цветочного горшка – ничего подобного не было на голове ни одного из мужчин.

Эрменгарда засмеялась.

– Что же вы не сказали раньше! Дорогая Катрин, вы видите перед собой мессира Жана Лефевра де Сен-Реми, из рода д'Абевилль, личного советника монсеньора герцога, великого специалиста по гербам всех сортов и главного арбитра в области изящного при дворе. Что до вас, мой друг, вы можете поприветствовать мадам Катрин де Бразен, жену нашего министра финансов и придворную даму вдовствующей герцогини.

Сен-Реми поклонился Катрин, выражая самое живое восхищение и осматривая при этом глазом знатока ее туалет и драгоценности.

– Невозможно видеть мадам и не дрожать от восторга, – начал он с энтузиазмом. – Не найдешь ничего элегантнее этого туалета, в котором нарочитая простота только подчеркивает достоинства этих великолепных аметистов. С тех пор как я пришел сюда, я вижу только ее и, если позволите, наслаждаюсь. Да, да, именно так – наслаждаюсь!

Действительно, Катрин надела сегодня аметисты, которые Гарен подарил ей к свадьбе, и, чтобы не отвлекать внимание от роскошных камней, выбрала простое белое шелковое платье с лиловым отливом. Но шелк был так хорош, так пластичен, что обрисовывал малейшие изгибы ее тела вплоть до бедер, как будто был влажным. Модный высокий чепец был сделан из той же ткани и покрыт тонким белоснежным кружевом, облаком окутывавшим ее открытые плечи. Она наряжалась очень тщательно – с особой тщательностью, граничащей с безнадежностью. Она собиралась смотреть, как рискует жизнью Арно, будучи красивее, чем всегда. Нужно, чтобы он ее увидел, чтобы различил ее в толпе зрителей.

Они с Эрменгардой пришли пораньше, чтобы занять хорошие места на трибуне, предназначенной для окружения принцесс, но через несколько минут хрупкое сооружение было заполнено толпой благородных зрителей: дамы и девицы в драгоценных уборах, болтливые и возбужденные молодые люди, серьезные советники и несколько старых рыцарей, пришедших, чтобы оживить свои воспоминания, глядя на подвиги других. Катрин видела, как пришла Мари де Вогринез и как она поджала губы, обнаружив, что мадам де Бразен сидит в первом ряду.

Жан де Сен-Реми уселся рядом с Катрин и болтал без остановки, комментируя туалеты, остроумно представляя новоприбывших – иногда резковато, но всегда забавно. Эрменгарда тоже подавала реплики, стараясь развеять тревогу молодой женщины. Но та не удержалась от вопроса:

– Мессир де Сен-Реми, вы ведь видели, как сражается граф де Монсальви? Вы тоже думаете, как все здесь, что у него нет шансов устоять перед Вандомским Бастардом?

Эрменгарда тяжело вздохнула, выражая этим вздохом и абсолютное понимание и досаду одновременно, но Сен-Реми, вытянув длинные ноги, рассмеялся и сказал доверительно, слегка наклонившись к соседке:

– Не повторяйте этого – не срамитесь! Я-то думаю, что бастард зря встал на дороге мессира Арно. Конечно, у Лионеля сила быка, но Монсальви прочно стоит на ногах… и у него самый ужасный характер из всех мне известных во Французском королевстве. Он не станет умирать, если его не принудят к этому. Да и то – только назло противнику!

Он снова засмеялся с беспечным, немного простоватым видом, который успешно скрывал истинный уровень его ума. Катрин, чье настроение вдруг резко улучшилось, вторила ему. Она почувствовала, что с ее души свалился огромный камень, к ней возвратилась вера. Но, к ее большому сожалению, разговор нельзя было продолжить: в центральной ложе, затянутой пурпурным с золотом бархатом, появились герцог Филипп и принцы. Их приветствовали бурной овацией. Филипп, как обычно, был в черном, на голове – широкополая шляпа, вокруг шеи – колье из бриллиантов, больших, как орехи. Он был бледен, но бесстрастен. Катрин заметила, что он на мгновение остановил взгляд на ристалище, где радостно бесновалась толпа, сдерживаемая барьерами, но не улыбнулся. С ним вместе пришли обе пары: Бэдфорд, англичанин до мозга костей, абсолютно безучастный ко всему, торжественно вел за руку Анну; за ними – Ришмон и Маргарита, улыбающиеся, занятые только самими собой. Между парами – герцог Бретонский. Знатные зрители заняли свои места в креслах, украшенных гербами. За креслом Филиппа, в тени, Катрин разглядела своего мужа и Николя Ролена, они разговаривали и не смотрели на арену.

Едва сев, Филипп сделал знак рукой. Двадцать трубачей выстроились перед трибунами, поднесли ко рту инструменты и бросили в небо, покрытое облаками, пронзительный клич. Катрин почувствовала, как холодеют ее руки, как напрягаются щеки, как дрожь проходит по позвоночнику: час битвы настал! В узком проходе между натянутыми канатами, делящими арену на две части, появился Бомон – герольд с белым жезлом в руке. За ним шли шесть его помощников. Жан де Сен-Реми тихонько назвал Катрин их имена: Фюзиль, Жермоль, Монреаль, Пелерен, Талан и Нуайе… Молодой человек казался очень возбужденным.

– Монсеньор обещал мне, что в день, когда он создаст рыцарский орден, о котором он мечтает как о символе своей славы, я стану там герольдмейстером, – поведал он Катрин.

– Это прекрасно, – машинально ответила она, ей это было совершенно безразлично. Все ее внимание было приковано к Бомону. В тишине, которая последовала за сигналом труб, он объявлял условия поединка. Вот уже в течение суток герольды обеих партий ходили по городу и повторяли на каждом перекрестке одно и то же. Катрин знала текст наизусть и мысленно произнесла его вместе с Бомоном: «…Выбранное оружие – копья и топоры. Будет использовано по шесть копий с той и с другой стороны…» Слова звенели в ушах, не проникая в сознание. Пока продолжалось это объявление, Катрин горячо молилась маленькой дижонской Черной Деве, Богоматери Доброй Надежды.

– Защити его, – лихорадочно повторяла она, – защити его, добрая Мать Спасителя! Сделай, чтобы с ним ничего не случилось! Пусть он останется жив, прошу тебя, пусть только он останется жив! Даже если я его потеряю навсегда… Пусть я буду знать хотя бы, что он дышит под одним со мной небом! Спаси его, Пресвятая Дева, спаси его!..

Потом горло ее мгновенно пересохло: по призыву герольда на арену выехал вооруженный до зубов Вандомский Бастард. Он приблизился мелкой рысью и остановился перед герцогом. Катрин с ужасом рассматривала гигантского всадника, его голубые стальные доспехи, его рыжую лошадь под пурпурной шелковой попоной. На его шлеме, между двумя бычьими рогами, было изображение золотого льва – его эмблема. Он был похож на красно-серую стену! Он был невероятен! Катрин, зачарованная, не могла отвести от него взгляда, но крик удивления, вырвавшийся из тысячи глоток, заставил ее вздрогнуть.

– О! – воскликнул и Сен-Реми восторженно и изумленно. – О! Какая дерзость!.. Или какая беспредельная милость!

Эрменгарда онемела. Что до Катрин, она увидела как во сне: вот Арно выходит из своего шатра, вот он на своем вороном коне медленно в полной тишине приближается к герцогской трибуне… Громадный Лионель Вандомский смотрит на его продвижение с необычным для него выражением почтения… Потому что тот, кто приближался, больше не был черным рыцарем с ястребом на шлеме: скорее всего «по беспредельной милости», как выразился Сен-Реми, Арно де Монсальви на этот раз носил герб короля Франции!

Поверх доспехов на нем был надет плащ из голубого шелка, украшенный золотыми лилиями, такая же попона до копыт укрывала коня. Голубыми с золотом были кожаные ламбрекены, свисающие от шлема до плеч и защищающие шею. Наконец, на самом шлеме ястреб и графская корона уступили место золотой лилии, на концах лепестков которой сверкали большие сапфиры. На голове коня тоже была лилия. Единственное, что указывало: нет, это не сам король Франции – вместо королевской короны вокруг шлема был простой голубой с золотом жгут.

Арно медленно двигался по арене, подняв забрало – так что было хорошо видно его неподвижное лицо, – блестящий образец рыцарства, яркий символ феодала, умеющего заставить уважать себя.

– Он великолепен! – произнес рядом с Катрин хриплый голос Эрменгарды. – Архангел Михаил собственной персоной!

Но Сен-Реми печально и скептически покачал головой:

– Хорошо бы так… Но королевские лилии не могут оказаться побежденными – король будет обесчещен. Видите, как побледнел монсеньор!

Филипп действительно напоминал призрак – Катрин сама это заметила, посмотрев на него. Между черной шляпой и черным же камзолом она увидела серое лицо с зеленоватым оттенком. И, сжав зубы, он смотрел на дивный образ монарха, которого хотят свергнуть. Его серые глаза не мигали, взгляд застыл на лилии шлема, в точности повторяющей ту, которую он сам носил, когда надевал доспехи. Страшный упрек для принца из рода Валуа, принимающего англичанина. Но надо было взять себя в руки.

Всадники, которые стояли бы бок о бок, если бы не веревочный коридор, одновременно склонили копья перед трибуной. Катрин вся дрожала и, как всегда, когда была взволнована, сжимала руки до онемения. Она видела, как сидящая в нескольких шагах от Филиппа красивая молодая, роскошно одетая женщина наклонилась и повязала розовый, шитый золотом шарф на копье бастарда, бросив перед этим торжествующую улыбку герцогу. Жан де Сен-Реми прошептал:

– Мадам де Пресль! Самая последняя любовница монсеньора! Она демонстрирует верность любовнику, предлагая свои цвета его бойцу. Она родила Филиппу сына и уже считает себя герцогиней!

Катрин отдала бы все на свете за возможность привязать к копью Арно легкую вуаль из муслина, которую держала в руках… Но в большой ложе что-то произошло. Принцесса Маргарита встала и, повернувшись к Артуру де Ришмону, спросила:

– Вы разрешите, монсеньор?

Ее ясный голос услышали все. Ришмон наклонил голову с довольно веселой улыбкой, от которой сморщилось его покрытое рубцами лицо. Со слезами на глазах Катрин, которая помнила мучительные мольбы принцессы в замке Сен-Поль, наблюдала за тем, как Маргарита наклонилась и, взволнованно улыбаясь, прикрепила свою вуаль, такую же голубую, как плащ всадника, на копье королевского бойца…

– Господь Бог придаст вам мужества, Арно де Монсальви! Ваш брат был моим другом, и ваше дело – правое! Я буду молиться за вас.

Арно наклонился так низко, что почти коснулся шеи своего коня.

– Благодарю вас от всего сердца, милостивая дама! Теперь я буду сражаться и во имя любви к вам и к отважному капитану, который скоро станет вашим счастливым супругом. Я горжусь этим и скорее умру, чем разочарую вас! Бог даст вам счастье такое же большое, как ваше благородное сердце!

Лицо Филиппа Бургундского передернулось. За минуту он постарел на десять лет. Не глядя на брата, Маргарита села на место.

Теперь соперники разошлись по разные стороны площадки, где их оруженосцы готовили копья. Копья из ясеня и железа с острыми наконечниками – вовсе не легкое тупое оружие для турниров. Рядом с оруженосцем Арно Катрин увидела рыжую голову Сентрайля, который должен был встретиться с Ребеком, секундантом вандомца. Снова зазвенели трубы. Потом герольд Бомон громко крикнул:

– Перережьте канаты, и пусть битва начнется, когда пожелаете!

Канаты упали на землю. Арена была свободна, поединок начинался. С копьями наготове, подняв щиты, противники бросились друг к другу.

Катрин на мгновение закрыла глаза. Ей казалось, что тяжелый топот нагруженных железом коней, под которыми стонала земля, отдается в ее сердце. Зрители на трибунах затаили дыхание. Рука Эрменгарды властно легла на руки молодой женщины.

– Ну-ка, смотрите! Зрелище этого заслуживает, и благородная дама должна уметь смотреть в лицо чему угодно. – Потом добавила потише: – Да смотрите же, черт побери! Ваш муж уставился на вас.

Катрин сразу же открыла глаза.

Страшный удар и страшный крик из многих глоток. Копья ударили точно в центр щитов. Противники покачнулись в седлах, но не потеряли стремян – ни один, ни другой. Они медленно направились к своим оруженосцам – взять новые копья.

– По-моему, мы увидим прекрасное сражение, – спокойно сказал Сен-Реми своим неестественным голосом. – Удар был замечательный.

Катрин недружелюбно посмотрела на него. Этот чисто спортивный азарт удивлял ее, казался неуместным там, где речь шла о человеческих жизнях. Она попробовала уколоть его.

– Как случилось, что, родившись в Абевилле, вы не с королем Франции? – бросила она с вызовом. Но он не принял его.

– Был, – ответил он все так же спокойно, – но двор Изабо прогнил насквозь, и неизвестно, королевской ли крови так называемый Карл Седьмой. Я предпочитаю герцога Бургундского.

– Однако вы вроде бы на стороне Арно де Монсальви?

– Мне он очень нравится. Если бы на его месте был Карл Седьмой, я бы не имел счастья сидеть рядом с вами, потому что был бы рядом с ним.

– Того, что он служит королю, должно быть вам достаточно! – сурово сказала Катрин. Но Эрменгарда сделала ей знак замолчать.

Два всадника снова кинулись друг к другу с возросшим пылом. Может быть, с излишним пылом, потому что на этот раз не произошло ничего. Лошадь бастарда рванулась в сторону в момент, когда должна была встретиться с конем Арно. Копья отклонились друг от друга, и всадники с разбега проскакали еще немного, пока смогли повернуть и разойтись по лагерям. Направляясь к палатке, Арно поднял забрало, чтобы подышать воздухом. Когда он проезжал мимо трибун, Катрин поймала его взгляд. Она увидела, как гримаса исказила красивое строгое лицо молодого человека. Тогда она постаралась улыбнуться ему от всей души. Любовь в эту минуту так сияла на ее лице, что Арно задрожал. Он опустил голову и сделал вид, что поправляет голубой шарф, повязанный на руке. Хотя он остановился перед трибуной всего лишь на одно мгновение, это переполнило Катрин радостью. Впервые, встретившись с ее взглядом, взгляд Арно не стал презрительным. В нем даже мелькнуло какое-то тепло, которого Катрин уже не надеялась увидеть никогда. Но эта драгоценная минута была и прошла. Битва втягивала рыцаря обратно в свой адский круг.

Соперники сломали еще по два копья без всякого результата. Под толчками гиганта-бастарда Арно иногда наклонялся, но удерживался в седле. Однако при пятой попытке копье Лионеля ударило по шлему Арно слева – там, где было прикреплено забрало. Катрин подумала, что голова покатилась на землю. Но и голова, и даже шлем устояли. Только забрало отцепилось с одной стороны, открыв лицо молодого человека, по которому текли две струйки крови.

– Он ранен! – закричала Катрин, приподнявшись. – Боже всемогущий!

У нее перехватило дыхание. Крик застрял на ее губах, ставших такими же белыми, как платье. Эрменгарда буквально повисла на ее руке, чтобы заставить сесть обратно.

– Не привлекайте к себе внимания, черт побери! Спокойнее, малышка, спокойнее. На вас смотрят!

– Это не страшно, – сказал Сен-Реми, глядя на раненого. – Просто царапина, наверняка сделанная сломанным шарниром забрала.

– Он же совсем недавно был ранен в голову! – простонала Катрин с такой болью и тоской, что сосед задумчиво посмотрел на нее. Потом слегка улыбнулся.

– Кажется, я здесь не единственный бургундец, чьи симпатии на стороне рыцаря короля Карла? – ласково спросил он. – Я, как и графиня Эрменгарда, посоветую вам не волноваться так. Он парень крепкий. Посмотрим, что будет дальше…

Там, у палатки, Арно нетерпеливой рукой прилаживал висящее забрало. В другую он взял кубок, протянутый ему секундантом, и стал жадно пить. Катрин видела, что бастард делает то же самое. Оба одновременно закончили и схватили по шестому, последнему копью.

Если они оба останутся в седле, то поединок будет продолжен, но уже на топорах. Положение Арно было хуже из-за того, что лицо его было открыто. Словно для того, чтобы подчеркнуть это, Лионель де Вандом сухим жестом опустил свое забрало. Из-под копыт коней летели клочья травы. Катрин быстро перекрестилась. Удар копий был ужасен. Бастард вложил всю свою силу в этот последний удар, попав в плечо соперника. Арно был буквально вырван из седла. Пролетев по воздуху, он упал на один из барьеров в пяти шагах от своего коня. Конь, испугавшись, убежал.

Но сила собственного удара выбила из равновесия и Лионеля. Удар копья Арно, хотя тот и промахнулся, довершил начатое: бастард потерял стремена и тяжело упал на землю, громыхая железом.

– Ай-ай-ай, как некрасиво упал! – насмешливо, чтобы угодить Катрин, прокомментировал Сен-Реми. – Но, по крайней мере, это дает возможность уравнять шансы…

Кульбит вандомца оказался чрезвычайно полезным для его противника. Гибкий, как кошка, несмотря на надетые на него пятьдесят фунтов железа, несмотря на новую рану, ставшую заметной, когда кровь просочилась у плеча на украшенный лилиями плащ, он вскочил на ноги. Затем, поскольку его стесняли острые концы железных башмаков, быстро сорвал с ног щитки, прежде чем схватить боевой топор, лежащий неподалеку. В этот момент он находился почти перед Катрин, и она видела, как он мелкими шагами медленно идет по направлению к противнику: зрачки сужены, щит – под левым локтем, топор поднят…

В свою очередь поднялся и Лионель. Когда противники встали лицом к лицу, разница в росте стала просто кричащей. Арно был около метра восьмидесяти трех – восьмидесяти четырех, но рядом с двумя метрами десятью сантиметрами бастарда казался маленьким. Зажатый в кулаке Лионеля топор выглядел как ствол дерева. Не переводя дыхания и не дав вандомцу времени опомниться, Арно прыгнул вперед. Он хотел победить, и победить быстро. У него не было выбора: его раны, потеря крови не давали другой возможности. Катрин чувствовала это так, словно у них была одна плоть. Она физически страдала за него. Топор отскочил от доспехов бастарда, который приготовился ударить. Арно живо отклонился в сторону, избежав удара, который бы его прикончил, вернулся, снова ударил сам… Удары топора о сталь напоминали колокольный звон, сыпались искры… Рыцарь короля нанес еще один удар, который вызвал у помощников крики «Виват!»: его топор, опустившись на шлем вандомца, отсек золотого льва, и лев покатился по песку. Все услышали бешеный рев бастарда. Он встал во весь рост, схватил топор обеими руками и собрался уничтожить наглеца, повредившего его герб. Но ему мешали железные башмаки. Он споткнулся, чуть не упал, и Арно легко отразил удар ручкой своего топора. Катрин догадалась, что вандомцем овладело слепое бешенство. Он жаждал убить, как можно скорее убить! Но его быстрые и неточные удары изматывали его самого, не принося желаемого эффекта. Он бил вслепую, движимый гневом. Арно, наоборот, казалось, становится все хладнокровнее и хладнокровнее. Он улучил момент и нанес несколько резких ударов по забралу Лионеля. Забрало отскочило, открыв красное, потное лицо врага. Бастард протянул руку, чтобы схватить топор Арно, но тот отбросил его подальше от себя и накинулся на гиганта, целясь железными когтями рукавиц в его лицо. Вандомец, чувствуя, как когти рыцаря вцепляются в него, чуть отступил, поскользнулся и покатился по земле. Арно упал на него, с ожесточением продолжая свою работу живодера. Бастард, обессилевший, полуослепший, замычал, как раненый бык. Было слышно, что он просит пощады.

Арно, стоя коленом на горле врага, хотел было вытащить кинжал, но передумал. Он встал, отряхнул рукавицы, с которых капала кровь, и сказал с презрением:

– Бог тебе судья! Вставай! Рыцарь короля Франции не убивает поверженного врага. Ты просил пощады. Оказываю тебе эту милость… герцог Бургундский!

Ничего не добавив, он отвернулся под крики беспристрастной толпы, собравшейся у барьеров. Потрясенная Катрин чувствовала, как он слабеет, будто это ее собственная кровь текла на землю. Арно шел к своей палатке, шатаясь как пьяный. Его оруженосец и Сентрайль успели как раз вовремя, чтобы подхватить его на руки перед тем, как он потерял сознание.

– Королевские лилии оказались непобедимы, – серьезно сказал Сен-Реми. – Возможно, это предзнаменование…

Катрин посмотрела на него, но на этот раз не смогла понять выражения его лица. То ли он был доволен исходом битвы, то ли нет. Может быть, он не решался радоваться, когда досада искажала застывшие черты Филиппа и по лицу его текли слезы. Она презрительно пожала плечами, встала, оправила платье и собралась спускаться на землю с трибуны. Эрменгарда остановила ее:

– Куда вы?

– Вы отлично знаете куда. И знаете, что теперь вам меня не удержать. Никто не имеет на это права. Даже герцог.

– Кто вам сказал, что я мечтаю об этом? – отпарировала графиня. – Лети, мой прелестный мотылек, лети и сожги себе крылышки! Когда вы вернетесь, я посмотрю, что можно сделать, чтобы потушить пожар.

Но Катрин была уже далеко.

Под крышей голубого шелка

Катрин было довольно трудно пробиваться сквозь возбужденную толпу, которая теперь хлынула отовсюду, потому что охрана больше не сдерживала ее. Но люди расступались перед уверенно идущей, пышно одетой, красивой дамой. Она улыбалась, сама не отдавая себе в этом отчета, глядя на высокий лазурный шатер, который, казалось, поверх голов подает ей знак. Когда она подошла к палатке, охранник-шотландец немного поколебался, но, видя ее драгоценности, ее туалет, указывающий на высокий ранг, не решился помешать ей войти. Он отступил, вежливо поклонившись, выпучив изумленные глаза над роскошными рыжими усами, и галантность его простерлась до того, что он сам откинул перед ней полотнище голубого шелка, заменявшее палатке дверь. И Катрин увидела Арно…

Он лежал на чем-то вроде низкой кровати, а его оруженосец ухаживал за ним. Голова покоилась на голубой шелковой подушке. По правде говоря, Катрин были видны только черные волосы и высокий лоб. Части доспехов, по-видимому, поспешно снятых с раненого, валялись на земле, кроме шлема с цветком лилии: его положили на сундук вместе с окровавленными рукавицами. Молодая женщина впервые в жизни проникла в палатку рыцаря, и ее удивили размеры этой палатки. Внутри шатра оказалась просторная восьмиугольная комната, вся в коврах и шелковых занавесях. Там была мебель: сундуки, кресла, лари, на которых стояли кувшин и кубки для воды. Почти везде валялось оружие, и вообще был ужасный беспорядок. Оруженосец открыл стоящий у кровати сундук с походной аптечкой рыцаря. В воздухе повис сильный запах бальзама, одновременно острый и нежный. Катрин сразу же узнала его: так же пахло в трактире «Карл Великий», когда Абу-аль-Хаир лечил Арно.

Никто не заметил, как она вошла. Оруженосец стоял к ней спиной. Арно, закрытый этой спиной, не видел ее. Жан де Сентрайль в углу готовился к рукопашной с Ребеком и собирал оружие, напевая любовную песенку, слова которой странным образом отпечатывались в сознании молодой женщины: «Красавица, о чем вы думаете? Что вы думаете обо мне? Не скрывайте этого от меня, потому что, если даже мне дадут золото десяти городов, я вас не возьму против вашего желания…»

Катрин слышала, как Арно шепчет проклятия, – видимо, лечение было болезненным. Потом он буркнул:

– Ты фальшиво поешь!

Рыжий повернулся к раненому, чтобы ответить, но в этот момент заметил Катрин и тихонько свистнул в знак восхищения. Он резко оттолкнул оруженосца и с широкой улыбкой подошел к женщине.

– Прекрасная дама, – сказал он, кланяясь настолько грациозно, насколько позволяли ему железные доспехи, – такой чудесный визит во время битвы для рыцаря, достойного этого имени, может стать самой драгоценной поддержкой. Я не думаю, что мои достоинства уже наделали столько шума, чтобы самая красивая из женщин пришла ко мне, не дожидаясь конца поединка. Сделайте милость – скажите, кто вы?!

Катрин мило улыбнулась, но поспешила разочаровать его.

– Простите, мессир, но я пришла вовсе не к вам, а к нему, – указала она на Арно, который, услышав ее голос, вырвался из рук оруженосца и сел, глядя на нее с удивлением и гневом.

– Опять вы! – воскликнул он весьма нелюбезно. – Вы что – решили постоянно являться к моему изголовью, как только мне дадут тумака? В таком случае, моя дорогая, у вас будет немало хлопот…

Голос был жестким, тон насмешливым, но Катрин поклялась себе не сердиться. Она улыбнулась ему с бессознательной нежностью:

– Я видела, что вы потеряли сознание, мессир. Я боялась, что откроется ваша рана на голове. Вы потеряли столько крови!

– Я уже просил вас не заботиться обо мне, мадам, – сварливо ответил Арно. – Насколько мне известно, у вас есть муж, а если вам некуда девать ваше сочувствие, перенесите его на вашего любовника. Герцог Филипп очень в этом нуждается.

Сентрайль, чьи маленькие карие глазки перебегали во время разговора с одного на другого, вмешался:

– Этот овернский медведь недостоин вашего порыва, мадам. Вам стоит обратить его на кого-нибудь другого, куда более благородного. Лично у меня большое желание дать Ребеку наставить мне шишек, чтобы я мог надеяться на заботу таких нежных ручек.

Арно отодвинул и оруженосца, и друга. На нем еще оставались какие-то части доспехов, но сверху – только белая льняная рубашка. Широко открытая на груди, она позволяла видеть наложенную на рану повязку.

– Со мной все в порядке! Одни царапины, – сказал он, поднимаясь с видимым усилием. – Иди сражайся, Ребек ждет тебя. И я напоминаю тебе, что если я – овернский медведь, то и ты – тоже.

Сентрайль несколько раз присел, чтобы убедиться в том, что доспехи не мешают ему двигаться, надел на латы шелковый плащ и взял из рук пажа шлем – впечатляющее сооружение, похожее на башню и украшенное разноцветными ламбрекенами.

– Я пошел. Убью Ребека и вернусь, – сказал он весело. – Ради бога, мадам, не обращайте внимания на гнусный характер этого парня и не уходите до моего возвращения, чтобы я имел счастье снова увидеть вас. Здесь есть люди, которые совершенно недостойны счастья, которое им выпадает!

Поклонившись, он вышел, напевая свою песенку с того места, где остановился: «Увы, если вы мне откажете…»

Арно и Катрин остались одни, потому что оба оруженосца и паж вышли следом за Сентрайлем, чтобы увидеть поединок. Они стояли лицом друг к другу, разделенные лишь сундучком с мазями, оставленным на земле оруженосцем. И, может быть, еще и невидимым антагонизмом, возникшим между ними и отбросившим их во враждебные лагеря. Катрин вдруг поняла, что не знает, что сказать. Она так жаждала этой минуты, так хотела остаться с ним наедине, что, дождавшись ее, совершенно обессилела, как пловец, во время бури наконец-то достигший земли…

Подняв глаза на Арно, она не отдавала себе отчета в том, как дрожат ее губы, как влажен взгляд. Она вся олицетворяла собой мольбу-обещание не причинять ему зла. Он тоже смотрел на нее. На этот раз без гнева – с любопытством. Немного наклонив голову, он изучал золотистое лицо в обрамлении белоснежных кружев, изысканный маленький рот с розовыми губами, короткий носик, большие глаза, чуть поднимающиеся к вискам…

– У вас аметистовые глаза, – сказал он тихо, словно думая вслух. – Самые красивые из всех, какие я видел, самые большие! Жан прав: вы необыкновенно красивы, необыкновенно желанны… Достойны принца! – добавил он с горечью. Внезапно его лицо замкнулось, взгляд снова стал жестким. – А теперь скажите мне, зачем пришли сюда, и… уходите! Я думал, что дал вам понять: нам не о чем говорить.

Но к Катрин вернулось мужество, она снова смогла найти слова. Эта его улыбка, то, что он ей сказал, – этого более чем достаточно, чтобы броситься в бой. Теперь она не боялась ни его, ни других. Между ними протянулась какая-то невидимая нить. Он, может быть, не заметил этого, но она ощутила это всем своим существом. Что бы ни говорил, что бы ни делал Арно, он уже не сможет помешать тому, чтобы она мысленно чувствовала себя спаянной с ним так, как если бы во плоти принадлежала ему с тех пор – с таверны на перекрестке дорог. Очень тихо, без опасений и без колебаний, она проговорила:

– Я пришла сказать вам, что я вас люблю.

Слово сказано, груз свалился с нее. Как это оказалось легко и просто! Арно не запротестовал, не рассердился, как она ожидала. Нет, он отступил на шаг, подняв руку к глазам, словно ослепленный слишком сильным светом, и после долгой паузы глухо прошептал:

– Не надо! Время и чувства пропадут зря! Я бы тоже мог полюбить вас, потому что вы красивы и я вас хочу. Но между нами пропасть, которую не засыпать, и я не смог бы перескочить через нее без ужаса, даже если бы в какой-то миг позволил пылу моего сердца укротить мою волю. Уходите…

Вместо того чтобы послушаться, она придвинулась к нему, окутывая его облаком сложного и нежного аромата духов, которые так чудесно умела делать Сара. Этот восхитительный запах, исходящий от ее одежды, победил запах крови и бальзама, царивший в палатке. Она сделала еще шаг по направлению к нему, уверенная в себе и своей власти. Как ему удастся ускользнуть от нее, если она видит, как дрожат его руки, как уклоняется взгляд!

– Я люблю вас, – повторила она еще тише и горячее. – Я всегда любила вас, с первой минуты, как увидела. Помните? Вспомните этот рассвет, когда вы, проснувшись, увидели меня рядом с собой. Ничто другое тогда не занимало ваш ум… Только то, что я вам нравлюсь… А я… Я принимала вашу ласку, я была готова забыть весь мир без стыда и сожалений. Потому что больше не принадлежала себе, потому что в глубине души уже подарила вам себя. Почему вы отворачиваетесь, Арно? Почему не смотрите на меня? Вы меня боитесь?

Впервые она назвала его по имени, но он не возмутился. Он вызывающе посмотрел ей прямо в глаза.

– Боюсь? Нет. Я не боюсь ни вас, ни ваших чар. Себя, может быть… И еще! Зачем вы говорите мне о любви? Думаете одурачить меня? Вы так легко произносите эти слова, что надо быть сумасшедшим, чтобы поверить вам!

Он воодушевлялся по мере того, как говорил, разжигая в себе гнев, который был для него лучшей защитой.

– Вы не верите в мою любовь? – простонала сраженная Катрин. – Но почему?!

– Потому что слова, которые говорят всем подряд, не имеют никакой цены. Вот и все. Хотите, подсчитаем вместе? Я представляю себе так. Вы говорили их своему милостивому супругу… и герцогу Филиппу, поскольку он ваш любовник. Кому еще?! О! Возможно, тому молодому очаровательному капитану, который побежал за вами, чтобы проводить во Фландрию? Это уже по крайней мере трое. Плюс те, кто мне неизвестен.

Несмотря на данное себе обещание, Катрин не смогла сдержаться. Этот издевательский тон был просто невыносим после того, как она призналась ему в любви. Она покраснела и топнула ногой.

– Перестаньте говорить о том, чего не знаете! Я сказала, что люблю вас, и могу повторить еще раз! А теперь говорю, что я чиста, несмотря на замужество, потому что мой муж не дотронулся до меня!

– И герцог тоже? – высокомерно бросил Арно.

– И герцог тоже. Он добивается меня, но я не принадлежу ему… Ни ему, ни кому-либо другому… Кроме вас, если вы захотите!

– Кто мне подтвердит, что вы говорите правду?

Гнев Катрин так же внезапно исчез, как и появился. Она одарила Арно лучезарной улыбкой.

– О… мой милый господин… Это же так легко проверить! Мне так кажется…

И замолчала. На этот раз он сделал шаг вперед, не в силах сопротивляться влечению к этому светлому лицу, так нежно сияющему в голубом полумраке палатки. Катрин прочла на его сведенном судорогой лице то же бессилие перед искушением, то же открытое желание, что и тогда, утром в Турне. Она чувствовала, что он забыл обо всем, кроме изумительного женского тела рядом с ним, что она одержала победу! Она перешагнула, не глядя, сундучок с мазями, прижалась к груди Арно и, поднявшись на цыпочки, обвила руками его шею и протянула губы. Он напрягся. Она почувствовала, как сократились все его мышцы, будто его тело инстинктивно собиралось оттолкнуть ее. Смешно! Гибкое тело, прижавшееся к нему, действовало на молодого человека, как приворотное зелье. Он потерял контроль над волей в ту же самую секунду, когда Катрин, тоже перестав соображать, отдалась своей страсти и бушующим в ней чувствам. Все исчезло: голубые стены палатки, время, место, даже оглушительный шум, доносящийся с ристалища, где три тысячи глоток орали одновременно.

Арно притянул Катрин к себе и сжал в объятиях с дикой силой. Движимый страшным голодом, накопившимся за много месяцев, когда он ничем не мог его утолить, он завладел ее прекрасными губами, такими свежими и розовыми, и принялся пожирать их поцелуями. Он так крепко прижимал ее к себе, что Катрин, не помня себя от счастья, ощущала, как его сердце бьется у ее груди. Их дыхание смешалось, и молодая женщина чувствовала, что умирает под этими поцелуями, что они уносят самую ее жизнь…

Потерянные в любовном экстазе, они пошатывались на слабых ногах, вцепившись друг в друга, как два одиноких кустика посреди степи в грозу. Они не слышали, как вошел Сентрайль – красный, запыхавшийся, как кузнец, с рассеченной губой. Держа в руке шлем, он резко остановился на пороге. Широкая молчаливая улыбка появилась на его квадратном лице. Не торопясь и не сводя глаз с обнявшейся пары, он вошел, налил себе полную чашу вина и выпил ее одним глотком. Потом, показав жестом оруженосцам, чтобы остались на воздухе, стал медленно снимать с себя доспехи. Он стягивал правый налокотник, когда Арно, подняв голову, заметил его и… так резко оттолкнул от себя Катрин, что той пришлось ухватиться за его плечо, чтобы не упасть.

– Ты что – не мог сказать, что вернулся?

– Не хотел вас тревожить, – ответил Сентрайль. – Да вы не беспокойтесь из-за меня, сейчас все поснимаю и уйду.

Говоря, он продолжал снимать с себя куски железа. Теперь он перешел к набедренным щиткам, продвинувшись дальше, чем его друг, до сих пор не снявший своих. Катрин, прильнув к груди Арно, улыбаясь, смотрела, как Сентрайль это делает. Ей было совершенно не стыдно, она ничуть не смутилась, когда ее застали в объятиях любимого человека. Арно принадлежал ей, она принадлежала Арно, даже приход Гарена ничего не изменил бы! Молодой человек обнял ее, словно боясь, что она исчезнет, но продолжал смотреть, как разоблачается Сентрайль.

– А Ребек? – спросил он. – Что ты с ним сделал?

– Ему будет больно сидеть какое-то время, и у него громадная шишка на голове, но вообще-то он цел.

– Ты сохранил ему жизнь?

– Черт побери! А что с ним было еще делать, с этим молокососом! Ты бы видел, как он держал топор! Как церковную свечку! Честное слово, я просто растаял!

Сентрайль наконец снял с себя доспехи. Оставшись в сорочке и облегающих штанах, он быстро и щедро полил духами свою рыжую шевелюру, потом достал из сундука короткий камзол зеленого бархата, шитый серебром, обулся в длинноносые башмаки из той же ткани. Одевшись, он церемонно отвесил Катрин глубокий поклон.

– Падаю к вашим ногам, слишком красивая мадам! Мне остается только уйти оплакивать свою несчастливую звезду… и ваш плохой вкус! В то же время я продолжу знакомство с добрым вином Бонна. Эти проклятые бургундцы все-таки имеют что-то хорошее: их вина!

Он вышел – блестящий, величественный и вздыхающий от всей души. Арно расхохотался. Катрин вместе с ним. Огромное счастье делало для нее дорогими всех людей и все предметы, которые окружали ее любимого. Ей нравился рыжий Сентрайль, она даже испытывала к нему нежность…

Но сейчас… Сейчас к ней вернулся Арно. Он усадил ее на походную постель, обхватил ладонями прекрасное взволнованное лицо и стал всматриваться в него.

– Как ты догадалась, что я звал тебя? – шептал он. – Как ты догадалась, что я отчаянно нуждался в тебе? Только что, когда смерть была в двух шагах, мне хотелось вскочить на эту трибуну и украсть у тебя поцелуй, чтобы покинуть этот мир со вкусом твоих губ…

Он снова целовал ее – короткими легкими поцелуями. Катрин смотрела на него с обожанием.

– Значит, ты меня не забыл? – спросила она.

– Забыл? О нет! Я тебя проклинал, я тебя ненавидел… или по крайней мере пытался… но забыть! Какой мужчина, один раз подержав в объятиях такую красотку, сможет ее забыть? Ты и представить себе не можешь, сколько раз я мечтал о тебе, сколько раз мысленно прижимал тебя к себе, ласкал тебя, любил… Но, – добавил он, вздохнув, – это всегда был только сон, и всегда надо было просыпаться.

– Теперь не надо просыпаться! – страстно воскликнула Катрин. – Потому что теперь у тебя в руках явь, и ты знаешь, что я принадлежу тебе!

Он не ответил, только улыбнулся, и молодая женщина не стала сопротивляться желанию поцеловать эти улыбающиеся губы. Никто на свете не улыбался так тепло, по-мальчишески. Его белоснежные зубы бросали отблеск на загорелое лицо.

Арно вдруг встал.

– Разреши мне, – прошептал он.

Ловким жестом он вынул одну за другой булавки, прикреплявшие ее чепец, снял легкое сооружение из шелка и кружев и положил рядом со своим шлемом. Потом освободил волосы Катрин, и они хлынули золотистой волной по ее плечам.

– Какое чудо! – восторженно шептал он, пропуская между пальцами это живое золото. – Разве есть что-нибудь подобное у других женщин!

Он снова заключил ее в объятия, ища ее губ, ее шеи… Ему мешало ее чудесное тяжелое ожерелье из пурпурных аметистов. Он снял его и бросил на землю, как вещь, не имеющую никакой цены. Потом атаковал пояс платья, тканный золотом и серебром. Но внезапно вернулся Сентрайль. Он больше не улыбался.

– Снова ты? – закричал Арно, придя в бешенство от того, что ему помешали. – Чего тебе надо, в конце концов?

– Простите меня, но я думаю, что сейчас не время для любовных игр. Что-то не так, Арно!

– Что именно?

– Шотландцы исчезли. Ни одного нет здесь, у палатки… И на арене тоже.

Арно вскочил, несмотря на то что Катрин попыталась удержать его. Обостренным чутьем молодая женщина угадала что-то неладное. Что-то угрожает ее любви – предчувствие было острым, как физическая боль.

– Если это шутка… – начал Арно.

– Разве я похож на шутника?

И верно, Сентрайль был бледен, и тревога читалась на его лице. Но Арно, весь поглощенный желанием поскорее избавиться от него, пожал плечами.

– Ну, пьют с бургундцами… Что же, ты считаешь, что они ушли без нас?

– Я ничего не считаю, я вижу. Наших людей здесь тоже нет.

Арно с сожалением направился к выходу, но еще не успел дойти, когда полотнище было отдернуто рукой человека, с надменным видом вставшего в проходе. За ним Катрин смогла разглядеть сверкание оружия и доспехов нескольких солдат.

Новоприбывший был молод, возможно, лет тридцати, и носил роскошные доспехи с золотой насечкой и красный парчовый плащ. Но он не понравился Катрин. Она вспомнила, что уже видела его в окружении герцога, но не обратила тогда на него ни малейшего внимания. Ей не понравился его решительный подбородок, его крепко сжатый рот с тонкими губами, не раскрывавшимися в улыбке. В такой улыбке, как сейчас, – жестокой и торжествующей. Глаза навыкате были тусклыми и холодными. И не было в Бургундии никого, кто не знал бы, каким безжалостным человеком был Жан де Люксембург, генерал и глава бургундской армии. Сейчас он смотрел на двух рыцарей с выражением кошки, собирающейся сожрать мышь.

Но каким бы ни было выражение его лица, казалось, оно ничуть не встревожило ни Арно, ни Сентрайля. Последний насмешливо обратился к бургундцу:

– Сеньор Люксембург! Чем мы заслужили такую честь?

Люксембург переменил свою беспечную позу и сделал несколько шагов вперед. Его люди – за ним. Один за другим, они переступали через порог и заходили в палатку, угрожая оружием, окружая двух рыцарей и молодую женщину, по которой скользнул взгляд начальника.

– Кажется, господа, вы задержались дольше, чем следовало, – сказал он с ужасным северным акцентом. – Мессир Бьюкен и его люди давно скачут по дороге в Гиз…

– Неправда! – с силой выдохнул Арно. – Никогда коннетабль не оставил бы нас здесь!

Люксембург расхохотался, и от этого смеха кровь застыла в жилах Катрин.

– По правде говоря… Он-то думает, что скачет вслед за вами. Мы заставили его поверить, что вы уехали вперед, спеша встретиться с дамой, сильно за вас беспокоящейся. Что же касается тех, кто охраняет эту палатку, мы без труда с ними справились.

– Что вы этим хотите сказать? – надменно спросил Арно.

– То, что вы мои пленники, и я рассчитываю научить вас уважать так, как подобает, моего господина – герцога. Было бы слишком просто, не правда ли, прийти, оскорбить людей у них же дома и после этого спокойно уйти?

Бешеный от гнева, Арно схватил меч и замахнулся на бургундца, но на него тут же набросились четверо солдат и, несмотря на его сопротивление, быстро его укротили, в то время как четверо других навалились на Сентрайля, который, впрочем, принял это вполне равнодушно.

– Так-то вы уважаете рыцарские законы и законы гостеприимства?! – ревел Арно. – Вот чего стоят слово и охрана вашего хозяина!

– Бросьте, – презрительно сказал Сентрайль. – Его хозяин проводит время в слезах, как баба, оплакивая участь рыцарства. Он заявляет, что поддерживает его, а сам в это время выдает сестру за англичанина. Бургундец – этим все сказано! Мы сошли с ума, если поверили слову такого человека!

Жан Люксембургский побледнел и уже поднял руку, чтобы ударить Сентрайля, но Катрин вскочила и встала между ними.

– Мессир! – воскликнула она. – Сознаете ли вы, что делаете?

– Сознаю, мадам, и меня удивляет, что вы еще здесь, с этими людьми, вы, которую наш герцог удостоил своей любви. Однако вам нечего бояться, я ему не скажу, что видел вас здесь. Зачем огорчать его? Кроме того, я благодарен вам за то, что вы задержали этих господ…

Возмущенный голос Арно прервал его:

– Вот, значит, что! Вот почему ты явилась сюда с твоими влажными глазами и словами любви, грязная потаскушка! А я чуть было не поверил, чуть не забыл о своем погибшем брате, о своей мести и ненависти, которую испытываю к тебе подобным… Все из-за тебя!

– Это неправда! Клянусь тебе, это неправда! – отчаянно закричала Катрин, бросаясь к молодому человеку, которого держали за руки и за плечи. – Я умоляю тебя, не верь ему! Я вовсе не любовница Филиппа, я не знала, что он готовит тебе ловушку! Ты не хочешь мне верить? Я люблю тебя, Арно!

Она хотела обвить руками его шею, но он отпрянул от нее, поднимая подбородок, чтобы она не могла достать до его лица. Взгляд рыцаря поверх ее головы устремился на Люксембурга.

– Мессир капитан, – сказал он холодно, – если у вас осталась хоть капля уважения к равным вам в рыцарстве, уведите нас поскорее или избавьте от этой девки, которой вполне мог бы удовольствоваться герцог, но настоящее место которой – в борделе. Прошу вас избавить меня от ее общества, потому что сам я не могу это сделать.

– Справедливо, – ответил Люксембург. – Уберите отсюда эту женщину и проводите пленников в замок.

Два стрелка подошли к Катрин, которая все еще цеплялась за Арно, оторвали от него и грубо швырнули на кровать. Капитан-бургундец наблюдал за ними.

– Честно говоря, – заметил он, – этот бедняга Гарен де Бразен не заслуживает такой судьбы, на какую обрек его монсеньор: якшаться по его приказу с такими людьми, да еще столько раз стать рогатым – нет, это слишком для одного человека!

Сотрясаясь от рыданий, Катрин беспомощно смотрела, как уводят Арно. Его лицо, казалось, стало каменным, и он перешагнул порог, не взглянув на нее. Сентрайль шел за ним между своими стражниками, по-прежнему расслабленный. Он снова запел свою песенку: «Красавица, о чем вы думаете? Что вы думаете обо мне?»…

Катрин осталась одна в голубой шелковой палатке, одна с этим покинутым оружием и всеми предметами мужского обихода, которые, конечно, растащат люди Жака Люксембургского. Но в этот момент она не видела ничего. Упав на низкую кровать, обхватив голову руками, она рыдала над своей рухнувшей надеждой, над своей осмеянной, отвергнутой, втоптанной в грязь любовью.

Как он быстро отвернулся от нее, как поторопился обвинить ее, как сразу – без малейших сомнений – поверил словам Люксембурга только потому, что этот человек, этот очевидный враг, таков же, как он сам, тоже дворянин, тоже рыцарь! Арно де Монсальви не способен выбирать между словом себе подобного и клятвами простой девушки, пусть даже страстно любимой! Он не колеблется! Второй раз он отшвыривает ее от себя – и с какой жестокостью, с каким презрением! Оскорбления, которые он ей бросил прямо в лицо, как оплеухи, жгли сердце молодой женщины, слезы не могли облегчить мучительного страдания. Они немного помогли разрядить нервы, но ничего не способны были сделать со свежей раной.

Она оставалась в палатке, поглощенная своим горем, забыв о времени… Теперь ничего не имело значения: ведь Арно оттолкнул ее, ненавидит ее… Однако наступил момент, когда слезы, устав течь, иссякли, когда нечто существенное вынырнуло из этого океана отчаяния, который нес несчастную по своим горьким волнам: родилось чувство, что лучше действовать, чем плакать. Катрин была из тех натур с бурными чувствами, чей гнев опасен, а отчаяние беспредельно, но такие люди после взрыва умеют быстро прийти в себя. Зачем сдаваться, если ты молода, красива и здорова!

Прошло некоторое время, и Катрин подняла голову. Ее покрасневшие глаза болели и плохо видели, но тем не менее она сразу же заметила на сундуке свой высокий чепец из белого шелка рядом со шлемом, украшенным лилией. В этом сближении двух головных уборов она увидела символ: будто голова Арно еще увенчана королевской эмблемой, а ее собственная одета в это нелепое, но очаровательное сооружение…

Она с трудом встала и подошла к зеркалу, висящему на шелковой стене над оловянным тазиком и кувшином для воды. В зеркале она увидела распухшее красное лицо, раздутые веки, пятна на щеках… Она нашла себя уродливой, неузнаваемой. Впрочем, слезы редко украшают женщину, куда чаще они изменяют ее облик, смешивая черты и краски так, что становится жутко. Катрин решительно вылила воду из кувшина в тазик, окунула лицо в эту воду, пахнущую померанцем, и держала его так, лишь изредка распрямляясь, чтобы подышать. Свежесть воды помогла ей. Мало-помалу и успокаивающие свойства померанца подействовали на ее кожу. Мозг заработал лучше, и боль стала медленно уступать место боевому пылу. Когда она подняла голову, чтобы промокнуть лицо шелковой салфеткой, оставленной Сентрайлем, у нее уже созрело решение продолжать борьбу. Лучший способ доказать Арно, что она ни при чем в его бесчестном похищении, – это вытащить его из тюрьмы как можно скорее. А для этого есть только одно средство, только один человек способен решить проблему: герцог Филипп.

Чтобы скорее привести себя в нормальный вид, она еще немного полежала на кровати с мокрой салфеткой на глазах. Потом причесалась, тщательно уложив косы, надела чепец. Оглядевшись по сторонам, поискала свое аметистовое ожерелье, так презрительно отброшенное Арно. Оно оказалось у ножки кресла. Она подняла его и надела на шею. Ожерелье показалось ей тяжелым и холодным. В нем словно бы собралась вся тяжесть рабства, к которому ее приговорил Филипп Бургундский, выдав замуж за Гарена, чтобы вернее заполучить к себе в постель.

На это раз зеркало отразило молодую ослепительную женщину, весьма элегантную. Но праздничный наряд только подчеркивал трагическое выражение ее лица. Она заставила себя улыбнуться, чуть не заплакала снова и отвернулась от зеркала. Выходя, она вспомнила о забытом на сундуке шлеме Арно. Ее пронзила мысль о том, как будет страдать молодой человек, если узнает, что эмблема его короля во вражеских руках. Ей не хотелось представлять себе, как Жан Люксембургский с саркастической улыбкой вертит в руках королевский знак, который Арно – победитель – носил с такой гордостью. Она поискала глазами, во что бы завернуть шлем, увидела черное знамя с серебряным ястребом рода Монсальви, оторвала полотнище от древка, завернула шлем и решительно взяла его в руки. После этого она вышла из палатки, чтобы направиться в Аррас.


К своему огромному удивлению, проходя за трибунами к выходу с ристалища, она увидела там Жана де Сен-Реми, шагавшего туда и обратно, заложив руки за спину, с таким видом, будто он кого-то ждет. Заметив Катрин, он быстро пошел ей навстречу.

– Я спрашивал себя, выйдете ли вы когда-нибудь из этой проклятой палатки! Я видел, что там много чего произошло, и думал, что же случилось с вами, – сказал он с торопливостью, совсем ему не свойственной.

– Значит, вы ждали меня?

– А кого же, прекрасная дама? Галантный человек никогда не бросит женщину, если она забралась во вражеский стан… Я не решался приблизиться, хотя видел наших суровых бойцов, которые выходили из палатки с мощным эскортом…

– И не говорите! – взорвалась Катрин, очень довольная тем, что предоставилась возможность посердиться. – Хорош он, ваш герцог!

– Ваш, моя дорогая! – с негодованием отрезал Сен-Реми.

– Запрещаю вам говорить такие вещи! Я отказываюсь служить человеку, который так мерзко ведет себя, который приказывает арестовать рыцарей, приехавших сюда под гарантией его честного слова, только потому, что они, на свою беду, оказались сильнее… Это гнусно! Это… Этому нет названия!

Сен-Реми снисходительно улыбнулся – так улыбается няня, когда капризное дитя топает ногами и крушит все вокруг.

– Совершенно согласен. Это гнусно! Но вы абсолютно уверены, прекрасная дама, что монсеньор в курсе этого… этого ареста двух королевских рыцарей?

– Что вы имеете в виду?

Жан де Сен-Реми пожал плечами и поправил свой фантастический ток, чуть сбитый набок ветром.

– Что мессир Жан Люксембургский – человек, способный сам принять решение. Это очень на него похоже. Вы едете?

– Куда?

– Да, конечно же, к монсеньору, куда же еще! Я правильно догадался, вы этого хотели? У меня здесь, рядом, носилки, они вас ожидают. Вам будет лучше добираться до дворца на них, чем на ваших восхитительных ножках… Особенно имея в руках шлем, который должен очень вам мешать. Дайте-ка его мне, я отнесу.

Катрин на секунду онемела от удивления, потом расхохоталась. Что за странный парень этот Сен-Реми! За своим фатовским и сонным видом он прячет живой ум, благодаря которому может оказаться при случае отличным другом. Она протянула ему руку, очаровательно улыбнувшись.

– Спасибо, что так хорошо поняли меня, мессир де Сен-Реми! Я бы хотела, чтобы мы стали друзьями – вы и я…

Молодой человек снял свой ток и подмел землю длинным пером, согнувшись в поклоне перед Катрин.

– Я уже ваш раб, мадам… Но с большой радостью принимаю ваше предложение. Соблаговолите дать мне вашу руку, и я провожу вас к экипажу.

И предложив Катрин свой кулак, чтобы она положила на него ладонь, взяв шлем Арно другой рукой, он проводил свою прекрасную даму к крытым носилкам, ожидавшим неподалеку.

Странная ночь

Когда носилки остановились перед дворцом герцога, уже совсем стемнело. Сначала Катрин зашла к себе переодеться – сменить немного мятое белое платье на другое, из простого черного бархата. Высокий чепец уступил место плоской шапочке из того же бархата поверх золотой сетки, поддерживавшей волосы. В комнате, где молодая женщина жила вместе с мадам Эрменгардой, никого не было. Графиня, видимо, выполняла свои обязанности у принцесс. Катрин не стала задерживаться, чтобы повидаться с ней: Жан де Сен-Реми ждал в носилках.

Они подошли к кордегардии. Сначала часовой не хотел пускать их, но Сен-Реми безапелляционно потребовал позвать дежурного офицера. Пока они ждали, Сен-Реми протянул Катрин знаменитый шлем, который до сих пор держал в руках.

– Возьмите. Я передам вас офицеру и оставлю одну. Я в этом деле вам не помощник. Мое присутствие способно только вызвать раздражение у герцога, заставив его быть суровым. А наедине красивая женщина может добиться от него многого…

Катрин поблагодарила. Вернулся солдат, за ним шел офицер. Удача в этот день сопутствовала Катрин: дежурным оказался Жак де Руссе. Узнав ее, он заторопился и, подойдя, широко улыбнулся:

– Вы хотели видеть меня, мадам? Какая радость! Что я могу сделать для вас?

– Сказать господину герцогу, что мне необходимо немедленно говорить с ним без свидетелей. Речь идет об очень важном деле.

Открытое лицо молодого капитана омрачилось. Очевидно, было что-то не в порядке, потому что, когда Сен-Реми откланялся и ушел, Жак отвел Катрин в сторону.

– Монсеньор занят своим туалетом. Он готовится к ужину, который дает сегодня городским старейшинам. Кроме того, не скрою, он в плохом настроении… Он даже отхлестал свою любимую собаку Брике из-за какой-то ерунды. Никто никогда не видел его таким. Вообще-то, надо признаться, есть из-за чего. Честное слово, мадам, лучше вам перенести визит на завтра. Я не уверен, что он примет вас вежливо.

После ужасной сцены, когда у нее похитили Арно, в Катрин произошла перемена. Теперь ее ничто не пугало. Она бы отправилась в геенну огненную, если бы понадобилось…

Катрин наградила капитана суровым взглядом.

– Мессир, – сказала она сухо, – настроение монсеньора не имеет для меня значения. То, что я хочу ему сказать, касается его чести, и, если вы боитесь сообщить ему о том, что я пришла, хорошо, я сделаю это сама. Вот и все. Спокойной ночи!

Она подобрала юбки и бросилась под своды. Руссе, покраснев от гнева, догнал ее.

– Я не боюсь, мадам, и вот лучшее доказательство: я сейчас доложу о вас. Но пеняйте на себя, что бы ни произошло. Я вас предупредил.

– Идите, я беру на себя остальное.

Чуть позже Катрин уже входила к герцогу. Войдя, она поняла, что Жак де Руссе ничего не преувеличил, говоря о настроении Филиппа. Он даже не обернулся, когда она склонилась в глубоком реверансе. Он стоял лицом к окну, откуда открывался вид на площадь, освещенную факелами, – спиной к двери, руки за спину, голова не покрыта. На нем был широкий пурпурный бархатный домашний костюм.

Не двигаясь, он бросил:

– Ваше настойчивое стремление побеспокоить меня выглядит странным, мадам. Впредь знайте, чтобы правильно вести себя: я никому не даю этого права, а если захочу видеть кого-то, сам зову его.

Еще вчера такая резкая отповедь заставила бы Катрин провалиться сквозь землю, но в эту секунду она ничуть ее не взволновала.

– Прекрасно, монсеньор, значит, я ухожу. В конце концов, мне безразлично, что с сегодняшнего дня вы будете известны как самый бесчестный принц христианского мира!

Филипп резко обернулся. У него было то же ледяное выражение лица, что и во время поединка, но на бледных щеках выступили красные пятна.

– Думайте, что говорите! – сказал он грубо. – И не считайте, что вам все можно только потому, что в какой-то момент я был к вам снисходителен.

– И даже больше! Но я ухожу, потому что неприятна монсеньору.

Она уже двинулась к двери, когда голос герцога пригвоздил ее к месту.

– Оставайтесь! И объяснитесь! Что это за история с честью, которой мне прожужжали уши? С моей честью, да будет вам известно, дела обстоят как нельзя лучше. В том, что мой боец был побежден, нет ничего унизительного, потому что ему достался доблестный соперник.

– Правда? – нарочито дерзко спросила Катрин. – Конечно, в этом не было бы ничего порочащего вашу честь, если бы вы не бросили этого доблестного соперника в темницу!

Искреннее удивление отразилось на лице Филиппа, и Катрин почувствовала, что ее мужество растет. Сен-Реми был прав. Герцог, кажется, ни о чем не знал.

– Что вы говорите? Что за вздор? Какая темница?

– Та, в которую мессир де Люксембург только что поместил рыцарей де Монсальви и Сентрайля, удалив перед этим под ложным предлогом коннетабля. А как бы вы это назвали, монсеньор, с точки зрения рыцарских законов? Я, простолюдинка, называю это подлостью. Но я же говорю: я не принцесса. Если бы речь шла о каком-то самозванце! Но человек, который победил Вандомского Бастарда, который носил на себе вот это, – да простое уважение к вашей собственной крови должно было запретить вам дотрагиваться до него!

Филипп стал смертельно бледным. Его серые глаза впились в шлем с лилиями, который Катрин развернула перед ним. Он, казалось, превратился в соляной столп. Молодая женщина, чтобы еще больше задеть его, позволила себе усмехнуться.

– Дайте мне этот шлем, мадам, и ждите здесь. Я клянусь кровью моего отца, что, если вы мне солгали, вы сами проведете ночь в той темнице, которая вас так тревожит.

Катрин низко поклонилась.

– Идите, монсеньор. Я подожду вас… без страха.

Схватив шлем, Филипп быстро вышел из комнаты. Гостья услышала, как он приказывает часовому ни под каким предлогом не выпускать отсюда мадам де Бразен.

Она очень спокойно уселась у камина, где развели огонь, так как вечер был прохладным. Она знала, что ей ничего не грозит, и ни о чем не беспокоилась, ожидая Филиппа. Он не замедлил явиться, все еще держа в руках шлем. Катрин поспешно встала, ожидая, что он скажет. Но, положив шлем на стол, он долго стоял молча, скрестив руки на груди и опустив голову.

Вдруг, словно приняв окончательное решение, он выпрямился и подошел к молодой женщине. Она увидела, что взгляд его все так же суров.

– Вы были правы, мадам. Один из моих людей, думая мне угодить, проявил неуместное рвение. Обоих рыцарей выпустят… завтра утром.

– Почему завтра? – сразу же взбунтовалась Катрин. – Почему вы обрекаете их на мучительную ночь в тюрьме после такой тяжелой битвы?

– Потому что мне так нравится, – высокомерно сказал герцог. – А также затем, чтоб наказать вас. Я заметил, мадам, что вы проявляете слишком живой интерес к этим господам. Сен-Поль[7] видел вас в их палатке. Вас – одну из моих подданных! Не скажете ли, что вы там делали?

У Катрин возникло жгучее желание бросить ему в лицо правду, потому что в этот момент она ненавидела герцога от всего сердца, но она услышала скрытую ревность в его словах и поняла, что, признавшись в любви к Арно, поставит его жизнь под угрозу. Придав своему лицу самое невинное выражение, она пожала плечами.

– Когда я была маленькой девочкой и жила в Париже, я знала мессира ди Монсальви. Мой отец, который был ювелиром, работал на его семью. Когда я увидела, как он упал, испугалась, что с ним что-то случилось, и пошла справиться о его здоровье. Вот и все. Должна ли я, чтобы вам понравиться, забыть своих друзей детства?

По взгляду Филиппа она поняла, что он колеблется. Верить или не верить? Инстинктивная подозрительность, унаследованная от отца, не позволяла ему безоговорочно довериться женщине, которая так прекрасна. Пристально глядя на нее, он спросил:

– А ты уверена, что тут нет какой-то любовной истории? Я бы этого не стерпел, понимаешь?

Резким жестом он обнял Катрин за талию и привлек ее к себе, но взгляд его не смягчился.

– Ты должна принадлежать мне, ты это знаешь, мне одному. Подумай, сколько мне пришлось сделать, чтобы возвысить тебя до себя. Ты замужем за одним из моих сановников, ты – при дворе, ты – придворная дама моей матери… Я не имею привычки так надрываться из-за женщин… Они того не стоят. Но ты не такая, как все. Было бы несправедливо оставить тебя гнить в низших классах с такой красотой, достойной трона. Я надеюсь, что ты это ценишь.

Катрин отклонилась назад в руках Филиппа, чтобы не встретиться с его ртом, вдруг показавшимся ей ужасным. Но она не решалась оттолкнуть герцога: его неподвижный взгляд вызывал у нее опасения – не за себя, конечно, а за Арно. А губы герцога все приближались и приближались к ее губам. Она закрыла глаза, чтобы не видеть его. Но он ее не поцеловал. Он шепнул ей на ухо:

– В соседнем маленьком кабинете ты найдешь все, что нужно. Иди переоденься и возвращайся… Я не хочу больше ждать.

Ее охватило смятение. Она была не готова к таким ничем не прикрашенным требованиям. Но ведь сейчас уже поздно, во дворце праздник… Да и Гарен ее уже ищет… Филипп не может ее задерживать… Не сегодня…

– Монсеньор, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – подумайте, уже так поздно… Мой муж ждет меня…

– Гарен будет всю ночь работать с Николя Роленом. Он не станет беспокоиться о тебе. Но ты пришла, и я тебя оставлю здесь.

Он отпустил ее, проводил к дверце рядом с камином. Полумертвая от ужаса, Катрин отчаянно искала возможность сбежать.

– Мне сказали, что у вас сегодня нет времени…

– Для тебя у меня всегда есть время. Иди быстрее! Или я подумаю, что, направляясь сюда, ты думала вовсе не о моей чести… и что рыцарь дороже тебе, чем ты говоришь.

Катрин почувствовала, что дрожит. Она попала в ловушку. Момент, которого она так страшилась со времени своего замужества, настал, и при каких обстоятельствах! Ей, которой так хочется остаться одной, запершись у себя, чтобы немного успокоиться и поплакать вволю, вспоминая ужасную сцену в голубой палатке, – ей надо отдаться этому человеку, которого она не любит, которого она ненавидит! Это ее долг перед Арно. Надо оплатить его свободу самой высокой ценой. Теперь она понимала, почему Филипп решил освободить пленников утром: он хотел в оплату эту ночь.

Герцог закрыл за ней дверцу, и она оказалась в комнатке без окон, освещенной свечами в золотых канделябрах. На низком поставце были расставлены флаконы духов и коробочки с притираниями, украшенные золотом и разноцветными эмалями. В центре было квадратное зеркало, отражавшее нежный свет свечей, и маленькая, обитая пурпурным бархатом комната благодаря этому становилась похожей на драгоценный ларец. На табурете, обтянутом той же тканью, Катрин ожидало платье из лазурной кисеи, перед ним стояли маленькие голубые шелковые башмачки.

Катрин угрюмо осмотрела все это и вздохнула. Из комнаты не было другого выхода, кроме двери, через которую она вошла, но, если бы и был, это ничего не изменило бы. Зачем? Раз это ее судьба, зачем стараться избежать ее? Рано или поздно Филипп добьется своего. Усталым жестом она сняла с головы бархатную шапочку, бросила ее в угол. За ней последовала золотая сетка. Когда волосы упали ей на спину, она прикусила губу, чтобы не заплакать. Ведь так еще недавно Арно сделал то же самое – и с каким нежным нетерпением! Катрин изо всех сил постаралась изгнать из памяти такие свежие и такие драгоценные воспоминания и стала лихорадочно раздеваться. Платье упало к ее ногам, за ним – тонкая нижняя сорочка. Она нервно натянула на себя кисейное платье, сняла чулки и бархатные башмаки, обулась в голубые башмачки. Беглый взгляд в зеркало открыл ей, что ночной наряд окутывает ее густым туманом, который позволяет видеть контуры тела, но скрывает подробности. Потом, вызывающе откинув назад волосы, она проглотила слюну и решительно направилась к двери. Открыла.

Но когда она вошла в комнату Филиппа, та была пуста.

Первым побуждением Катрин, когда она увидела, что никого нет, было подбежать к входной двери. Но, попытавшись открыть эту дверь, она обнаружила, что дверь не поддается. Ее заперли на ключ. Покорившись судьбе, Катрин со вздохом вернулась обратно. Несмотря на жаркий огонь в камине, она дрожала в слишком легкой одежде. Но вскоре опять согрелась – тепло обволакивало ее, как бы поддерживая. Через пять минут ей стало настолько лучше, что она почувствовала в себе силы принять то, что ее ожидает. Филиппа сейчас нет, но он, безусловно, скоро явится.

Как будто подтверждая ее мысль, ключ повернулся в замке. Открываясь, дверь слегка скрипнула. Катрин сжала зубы, повернулась к ней и… очутилась лицом к лицу со служанкой в белом льняном переднике и чепчике, которая сделала ей реверанс.

– Я пришла постелить, – сказала служанка, указывая на кровать.

Катрин не проявила никакого интереса к ее словам, и девушка продолжила:

– Монсеньор просит мадам оказать ему любезность поужинать и ложиться, не дожидаясь его. Монсеньор, может быть, задержится и умоляет мадам простить его. Сейчас я принесу ужин.

Стоя на верхней ступеньке кровати, служанка приподняла уголок простыни, словно приглашая Катрин проскользнуть под нее. Катрин приняла безмолвное приглашение, сбросила башмачки и улеглась. Этот день наконец истощил ее силы, и, поскольку прием для городских старшин предоставлял ей отсрочку, можно воспользоваться ею, чтобы отдохнуть… На улице стало темно, поднялся ветер. Было слышно, как он гудит в камине, где огонь временами стал угасать.

Удобно расположившись на многочисленных шелковых подушках, Катрин почувствовала себя совсем хорошо. В самом деле, комната Филиппа дала ей возможность побыть одной – возможность такую желанную особенно потому, что это было абсолютно невозможно в тех двух комнатах, которые она делила с Эрменгардой и тремя другими дамами. Вспомнив свою подругу, Катрин улыбнулась. Бог знает что сейчас думает толстая графиня… Может быть, что Арно похитил Катрин и она сейчас мчится вместе с ним по дороге в Гиз… Этот образ, возникший в ее сознании, сразу же лишил ее мужества, которое она так старательно, по крупицам собирала в течение нескольких часов. Нет, нельзя думать об Арно, нужно сохранять хладнокровие. Потом – да, когда испытание, которое ее ждет, останется в прошлом. Тогда у нее будет время подумать, что делать.

Когда юная камеристка принесла поднос с ужином, Катрин отведала всего, что было на подносе, – ведь она ничего не ела со вчерашнего дня. Уезжая на поединок, она не могла заставить себя проглотить хоть крошку, несмотря на уговоры Эрменгарды: еда не шла в горло. Теперь ее молодое и здоровое тело требовало своего. Она проглотила чашку бульона с яйцом, съела половину жареного цыпленка, кусочек заячьего паштета и несколько засахаренных слив, запивая все это сансеррским вином. Потом, отдав поднос вновь появившейся служанке, она опять откинулась на подушки. Когда девушка почтительно спросила, не надо ли чего еще, она поинтересовалась, где герцог. И получила ответ: он только что вошел в банкетный зал, пир начинается…

– В таком случае задерните занавески и оставьте меня, – сказала Катрин. – Мне ничего не надо.

Камеристка задернула занавески кровати, снова поклонилась и ушла на цыпочках. Устроившись в глубине постели, Катрин попыталась разобраться в своем нынешнем положении и подготовиться к тому, что ее ожидает, когда герцог вернется и потребует оплатить то, что он, кажется, рассматривает как кредит. Но усталость и насыщение вкупе с нежным теплом и удобствами сделали свое: очень скоро Катрин заснула мертвым сном.


Когда она открыла глаза, то с удивлением увидела, что занавеси отдернуты, что на дворе день и что, хотя Филипп и в комнате, он не рядом с ней. Одетый в тот же домашний костюм, что и накануне, он стоял у окна и писал что-то на подставке кованого железа, заваленной рулонами пергамента. Скрип длинного гусиного пера и отдаленное пение петуха только и нарушали тишину в комнате. Услышав, что Катрин села на постели, герцог поднял голову и улыбнулся ей:

– Хорошо спали?

Отбросив перо, он шагнул к кровати, поднялся на две ступеньки и встал наверху во весь рост, облокотившись на колонку. Катрин посмотрела на него, потом на нее. Выражение ее лица рассмешило Филиппа.

– Нет… Я вас не тронул. Когда я вернулся – рано утром, поскольку праздник был долгим, – вы спали так сладко, что у меня не хватило мужества разбудить вас… Хотя мне очень этого хотелось… Мне не нравится заниматься любовью, когда партнерша ничего не осознает… Но до чего же вы свежи и хороши сейчас, сердечко мое! Ваши глаза блестят, как бриллианты, а ваши губы…

Переменив свою небрежную позу, он уселся на край кровати и очень нежно, осторожно обнял Катрин. Медленно, даже как-то сосредоточенно, он, полузакрыв глаза, поцеловал ее. Нелепая мысль пришла в голову Катрин: герцог вдруг напомнил ей дядюшку Матье, когда тот, смакуя, как истинный знаток, пробовал хорошее вино из только что откупоренной бочки… Губы Филиппа были странно умелыми, и его поцелуй ничуть не напоминал грубоватую ненасытность Арно. Это была настоящая ласка, сознательная, обдуманная и ставящая своей целью пробудить удовольствие в теле женщины. Он прикасался к ней легко-легко… Но Катрин изнемогала. Ей казалось, что она катится вниз все быстрее и быстрее, куда-то, неизвестно куда. И нет ничего, за что можно было бы уцепиться… Это было страшное и изысканное головокружение, в котором не принимало участия сердце. Но тело – тело тайно наслаждалось…

Не отрывая рта от губ Катрин, Филипп уложил ее на подушк