Book: Спаситель и сын. Сезон 1



Спаситель и сын. Сезон 1
Спаситель и сын. Сезон 1

Мари-Од Мюрай

СПАСИТЕЛЬ и СЫН

1 сезон

Спаситель и сын. Сезон 1

Москва

Самокат


Перевод с французского Екатерины и Марианны Кожевниковых


Художественное электронное издание

Для старшего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 18+

* * *

Спаситель и сын. Сезон 1

Marie-Aude Murail © Claude Riva

Француженка Мари-Од Мюрай — знаковая фигура в мировой подростковой литературе, автор более 90 книг, переведенных на 22 языка. Российскому читателю она известна по книгам «Oh, boy!», «Умник», «Голландский без проблем» и роману «Мисс Черити».

«Спаситель и сын. Сезон 1» — начало увлекательной саги, очень честной, иногда смешной, иногда страшной, о детях, взрослых и их непростых отношениях. Роман построен по принципу сериала: есть главный герой, детский клинический психолог, его сын восьми лет и их сквозная история. Есть пациенты, и каждый пришел к доктору не просто так.

* * *

Original title: Sauveur & Fils (saison 1)

Text by Marie-Aude Murail

© 2016 L’école des loisirs, Paris

© М. Ю. Кожевникова, Е. Л. Кожевникова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2019

* * *

Если не знаешь, куда идти дальше, вспомни, откуда пришел.

Африканская поговорка

Неделя

с 19 по 25 января

2015 года

Спаситель мягким движением открыл дверь приемной. Обычно те, кто видел его впервые, не могли скрыть удивления, если их не предупредили заранее.

— Мадам Дютийо?

Мать глядела на него во все глаза, дочь угрюмо уставилась в пол.

— Вам назначено на сегодня. Меня зовут Спаситель Сент-Ив. Прошу вас!

Он указал на дверь своего кабинета в конце коридора и посторонился, пропуская дам вперед. Проходя мимо него, мадам Дютийо, сорокалетняя шатенка в узких джинсах, нервно застегнула молнию кожаной куртки. Марго, девочка лет четырнадцати, откинув за спину длинные волосы и еще более длинный шерстяной шарф, плотнее закуталась в пуховик, будто спряталась в кокон.

Первый визит — момент ответственный. Для Сент-Ива, психолога, каждый бессознательный жест пациенток был говорящим. Марго и ее мать прошли всего несколько шагов по коридору, а он уже понял: старшая ему не доверяет, младшая настроена крайне враждебно.

— Ну и куда мне сесть? — высокомерно процедила Марго.

— Выбирайте, где вам удобнее, а мне оставьте мое кресло. — У Спасителя был мягкий, завораживающий голос Нэта Кинга Коула, он словно бы пел: «Unforgettable, that’s what you are…»[1]

Мадам Дютийо уселась на краешек кушетки, выпрямилась, положила руки на тесно сведенные колени. Марго отодвинулась от нее как можно дальше, швырнула рюкзак на пол, развалилась, свесила руку с подлокотника. Длинный шарф подметал пол. Ни та ни другая не ожидали, что психолог окажется здоровенным чернокожим парнем под два метра ростом. Впрочем, одет он был в хорошо сшитый костюм, правда, без галстука, и держался непринужденно.

— Вы что, доктор? — спросила мать с наивной прямотой.

— Я психолог.

— Уф-ф! — выдохнула Марго, будто из воздушного шарика выпустили воздух.

Ей было ужасно жарко. Заклепки на воротнике врезались в щеки. Но пуховик она ни за что не снимет, не расстанется со своей броней.

— Да, жарковато тут, — посочувствовал ей Спаситель. — Позволь спросить, что случилось? Почему ты пришла ко мне? Твоя мама упоминала о каких-то «неприятностях в школе»…

— Ясно, что не сама сюда притащилась! — огрызнулась Марго. — Из-за нее все… Нашлась, тоже мне…

«Нашлась, тоже мне…» Кто? Мама? Скорей всего. Но нет!

— Вы только не обижайтесь, — поддержала дочь мадам Дютийо. — Я бы тоже, будь моя воля, к вам ни ногой.

— Выходит, вас обеих насильно заставили со мной общаться, — заключил Спаситель. — Поверьте, мне очень жаль.

Тихий ангел пролетел. Наверное, под самым потолком, потому что именно туда Марго вперила злобный взгляд.

— Нас прислала к вам школьная медсестра, — нарушила молчание мадам Дютийо. — Мадам Сандоз.

— Шпионка проклятая, — театральным шепотом добавила Марго.

— Она весь класс проверила… Всю школу.

Мадам Дютийо опасливо поглядывала на дочь, зная, что любое неосторожное слово подольет масла в огонь и последует взрыв.

— Велела ученицам закатать рукава… Ученикам тоже, но у мальчиков такое реже встречается…

— Реже! Ты-то откуда знаешь? — послышался ядовитый шепот.

— Это у них мода такая. Раньше тату увлекались, пирсингом, а теперь…

— Мода, мода! Ври больше! — проворчала дочь с противоположной стороны кушетки.

Бедная женщина никак не могла признаться, что же именно привело их к психологу. Сент-Ив пришел ей на помощь.

— Не тату, не пирсинг, а каттинг, да?

Он счел, что английское слово прозвучит мягче, чем «самоповреждение», мрачный канцеляризм.

— Медсестра не так это называла, — пролепетала мадам Дютийо. — Но вы ведь лучше нее разбираетесь…

Спаситель развернул кресло к Марго.

— У нескольких человек в твоем классе она что-то обнаружила, так?

Девочка вдруг расправила плечи и сообщила с гордостью:

— У меня и еще у троих.

Спаситель повернулся в другую сторону — теперь он обратился к мадам Дютийо:

— Вы не знали об этом?

Марго злорадно хихикнула:

— Нет, конечно! У дочки всегда рукава длиннющие, рук не видно.

Отвечая на вопрос, она судорожно теребила на запястье браслет из причудливо согнутой вилки.

— Как оригинально!

Спаситель старался каждому сказать что-нибудь приятное.

— Вы о чем? Ах, это! Спасибо, что заметили, хотя… — Мадам Дютийо неожиданно смутилась. — Я сама его сделала. Знаете, хобби у меня такое. Бижутерия. Для себя в основном. Но, бывает, продаю кое-что… Подругам.

— Пф-ф! — фыркнула Марго.

Они пришли сюда с ее проблемами разбираться или о маминых побрякушках болтать?!

Спаситель почувствовал: девочка вот-вот замкнется, отгородится полностью. Еще немного, и понадобится не вилка, а устричный нож… Он поспешил сменить тактику:

— Вы не могли бы ненадолго оставить нас, мадам Дютийо? Пожалуйста, подождите в приемной.

— Мне уйти? Уже? Да мы только начали!

— Не обижайтесь. Но, вполне возможно, Марго поначалу трудно при вас… высказывать свою точку зрения.

Мадам Дютийо медлила. Лучше бы ей остаться и посмотреть, как пойдет дело.

— Совсем ненадолго, минут на пятнадцать. Там много журналов. Обратите внимание, Национальное географическое общество целый номер посвятило обезьянам бонобо, интереснейшие статьи!

Он что, издевается? Или из вежливости советует?

Спаситель проводил мадам Дютийо до приемной, вернулся, не спеша закрыл дверь, медленно подошел к столу, взял ежедневник и принялся стоя его перелистывать. Затем снова уселся в кресло.

— Значит, ты считаешь, что тебе здесь делать нечего? — обратился он наконец к Марго.

— А меня никто не спрашивал. Медсестра объявила матери, что, если меня не покажут немедленно мозгоправу, поездка в Рим в марте месяце мне не светит.

— Школьная поездка?

— Для тех, кто учит латынь. Для девчонок наших. В группе у нас одни девочки.

— Ты и те трое?

— Не только.

Внезапно из кокона-пуховика проклюнулась совсем другая Марго. И умильно захлопала ресницами.

— Пожалуйста, доктор, выпишите мне справку! Типа «Марго не псих». Или «Марго — псих, но это лечится». — Она умоляюще сложила руки. — Без справки меня в Рим не пустят, и я повешусь! Поймите, я с десяти лет пламенная фанатка Нерона!

Спаситель одобрительно кивнул. Он всегда радовался, если подросток проявлял находчивость, чувство юмора, характер, а тут еще и кругозор…

— Ты чем режешься — ножом или лезвием? — спросил он так, будто осведомлялся, чем она предпочитает рисовать: гуашью или акварелью.

Марго опять зарылась в пуховик.

— Любопытных ненавижу!

И тут же спохватилась: испугалась, что все испортила, что справки ей не видать…

— Я не то хотела сказать…

— Нет, ты права. Любопытных лучше посылать куда подальше.

Тут его осенило, и он сообщил с улыбкой:

— Мои предки уж точно резали себя! Стоит придумать что-то прикольное, белые сейчас же всё слижут. Блюз, рэп, тату, пирсинг, каттинг — это же всё наша культура! — Он свирепо завращал глазами. — Негритянская!

Спаситель нарочно пошутил про негров, чтобы девочка расслабилась, перестала отгонять мысль о том, что он черный. Марго душил смех, но в ответ она снова только презрительно фыркнула.

— А что говорит о твоих шрамах школьная медсестра? — поинтересовался Сент-Ив.

— Что дело плохо. Что я веду себя плохо. Что мне самой плохо. Одно из трёх. Или всё вместе.

Марго яростно теребила левый рукав, будто выдирала из него, как нитки, короткие фразы.

— Так дадите мне справку?

— Поездка в марте? Что ж, времени у нас достаточно.

— Времени достаточно? Вы мне психоанализ не втюхивайте, я не за тем пришла!

Девочке действительно плохо? Если да, то насколько? За неё на этот вопрос могут ответить шрамы: они бывают на руках, на предплечьях, даже на бёдрах. Много ли ран, насколько они глубоки, как расположены… Возможно, она нанесла их себе, подражая кому-то, в знак принадлежности к некой группе. Или поддалась тяге к саморазрушению? Прежде у Сент-Ива не было пациентов с подобными проблемами, однако он знал о них куда больше, чем дал понять Марго. Статистика утверждает, что новоявленной «моде» следуют 5–10 % подростков, по преимуществу девочки от 13 до 15 лет. Впрочем, данные не вполне достоверны, ведь делается это втайне.

— Считаешь, много шума из ничего?

— Вот-вот. Нет бы реальными проблемами заняться!

— Реальными — это какими?

— Ну, к примеру, я задолбалась с матерью жить. Вот РЕАЛЬНАЯ проблема!

Спаситель понял, что ему удалось ухватить путеводную нить, и с тревогой взглянул на циферблат больших круглых часов, висящих напротив стола. У него осталось всего несколько минут на то, чтобы отыскать центр лабиринта.

— А твои родители давно развелись?

— Папа ушёл от мамы, когда мне было десять. — Она решительно вскинула руку, как бы заранее возражая. — Я на него не в обиде. Она его довела. Прямо со свету сживала.

— Сживала со свету?

— Ну да, мы с ним всё обсудили. — Марго опять преисполнилась высокомерия, гордясь доверием отца. — Вам когда-нибудь приходилось жить с депрессивной женщиной?

— Депрессивной? — удивился Сент-Ив.

Ни единого признака депрессии у мадам Дютийо он не заметил.

Его недоверие возмутило Марго, она принялась горячо доказывать, что её мать — редкая зануда и всех замучила постоянной подавленностью, тревожностью, мнительностью.

— Вечно за мной шпионит, шагу ступить не даёт. Пришла к подруге — отправляй эсэмэску, букву «д», то есть «добралась». Уходишь домой — шли «в».

— Кого? — растерялся Спаситель.

— Не кого, а что. «В» — «выхожу», значит.

— Большой беды не вижу, просто мама за тебя волнуется. Понимаю, иногда это бесит, но она желает тебе только добра.

— Желает добра? Ничего умней не придумали? Тоже мне, психолог дипломированный!

— Прости, — виновато кивнул Спаситель. — Постараюсь повысить свой уровень.

Кротость взрослого смутила Марго. К fair play[2] девочка не привыкла. Заговори она подобным образом с учительницей, та бы вкатила ей замечание в дневник.

— А с отцом вы дружите? — поинтересовался Спаситель.

— Еще бы, он же мой отец! — выкрикнула Марго задиристо, будто Сент-Ив пытался оспорить этот факт. — Я живу неделю у него, неделю у матери.

Месье Карре — Марго носила его фамилию — работал судебным приставом, и, по словам дочери, «бабла у него завались», он покупает ей фирменные шмотки, и только он один ее понимает. Жаль только, что жена у него тупая лохушка.

— Тупая лохушка, — повторил задумчиво Сент-Ив.

— Зато они родили мне классного полубрата.

— Родили классного полубрата.

— Ему три года, он зовет меня Маго. А вы всех передразниваете или только меня?

— Я не передразниваю. Я проверяю, верно ли понял.

— Фишечка! Величайшее достижение психологии? — съязвила Марго. — Ну что, теперь поговорим о моей матери? Так вот, она преподает французский в профтехучилище в Саране. На уроках ее никто не слушает, у них там предел мечтаний — устроиться продавщицей в «Пимки»[3]. И каждый вечер она нам заявляет, что ей пора менять профессию. Но самое страшное я приберегла напоследок: у меня еще есть родная сестра, ей одиннадцать, она начиталась манги и теперь считает себя би.

— Ты пришла ко мне с мамой. А отец знает, что с тобой происходит?

— Вы ведь ему не скажете, обещаете? Он ничего не знает. Ни-че-го-шень-ки! — Отчеканивая каждый слог, она яростно проводила указательным пальцем по левому запястью, будто хотела его отсечь. — Папе и так достается от младшей с ее бреднями и от мамы — у той вечно бабок нету. Хватит с него! Оставьте человека в покое! И ко мне не лезьте. Вы мне справку дадите? Или как?

— Я знаком с мадам Сандоз и непременно черкну ей пару строк, — ответил очень ласково Спаситель.

— И что вы ей черкнете?

— Что ты можешь ехать с классом в Рим, никаких препятствий я не вижу.

Казалось бы, разговор окончен, цель достигнута, но Марго явно не испытывала ни малейшего облегчения. Напряглась еще больше, даже вперед подалась от волнения.

— Однако еще пара встреч со мной или с другим психологом тебе, на мой взгляд, не повредит. Нужно же с кем-то обсудить РЕАЛЬНЫЕ проблемы.

Девочка едва слышно пробормотала: «Да». Потом спросила:

— Ну а ее мы когда позовем?

— Хочешь, чтобы я сходил за твоей мамой?

Вместо ответа Марго посмотрела психологу прямо в глаза и вдруг закатала рукав, выпростала левую руку из пуховика и свитера. Поморщилась, потому что ткань задела свежие порезы. Одна из ран открылась, выступили капли крови.

Спаситель скорей протянул девочке бумажный платок, не подавая виду, что ему больно видеть неровные полосы шрамов от запястья до самого локтя.

— Мать так психанула, что все ножи на кухне попрятала, даже тупые, — насмешливо процедила Марго, промокая кровь платком.

— И я бы попрятал на ее месте. Но у тебя есть свой, специальный?

— Да. Сначала полосовала руку циркулем. Еще в начальной школе, мне было лет десять. Наперегонки с подругой. Старались резать до крови и смешивали кровь… Теперь мы с ней кровные сестры.

При воспоминании о трогательных детских шалостях она улыбнулась.

— Вы дружите по-прежнему?

— Нет, она умерла.

Искреннее сочувствие Спасителя развеселило Марго.

— Купи-и-ились?! Нет, она просто переехала, мы теперь общаемся по скайпу. Недавно залила видос на YouTube: вырезает бритвенным лезвием на руке сердечко, кожу снимает на сантиметр, и видно точно, это ее рука; кровища хлещет, а она ею выводит «LOVE» по краю раковины. Под «Боль»[4], представляете? 50 000 просмотров! «Would you tell me I was wrong? Would you help me understand?»[5] — мечтательно пропела Марго вполголоса.

Взгляд застыл, сейчас девочка смотрела внутрь себя, и Спаситель догадался, что подобные сцены ее завораживают — правда, сама она никогда не решалась на такой подвиг, до подруги ей далеко.

— Слышали хоть раз? Конечно, это музыка не вашего поколения, но хоть имя Кристины Агилеры вам знакомо?

— Ты спросила: «Would you help me understand?» Отвечаю: «Да. Я помогу тебе понять». В этом смысл терапии. Мне кажется, тебе плохо, и уже довольно давно. Пора поделиться с кем-то, кто никому ни о чем не расскажет.

Марго открыла рот, будто хотела возразить или согласиться, но у нее задрожали губы, и она молча скрыла двойным рукавом запястье, обернутое бумажным платком. Спаситель выдержал паузу, затем отправился за мадам Дютийо — та с увлечением читала статью «Необычное сексуальное поведение обезьян бонобо» в журнале Национального географического общества.

Как только мама уселась на кушетку рядом с дочерью, психолог сообщил ей:

— Марго непременно поедет со школой в Рим. Но нам с ней необходимо многое обсудить. Жду ее в понедельник, в восемнадцать ноль-ноль, если не возражаете.

— Не имеет смысла вас больше беспокоить, раз вы напишете школьной медсестре!

— Мам! Ты что, врач? — подала голос Марго.

— Я не смогу ездить сюда каждый понедельник! — возмутилась мадам Дютийо. — У меня еще младшая дочь есть, Бландина. Она не любит долго оставаться одна, ей страшно.

— Марго может приходить и без вас, — терпеливо возразил Спаситель.

— Мы живем довольно далеко, — упорствовала мадам Дютийо.

— Мама, я доеду на автобусе без проблем! — прошипела девочка в крайнем раздражении.

— Сейчас на улицах небезопасно, сами знаете.

— Прекрати! «Боко Харам»[6] меня не украдет! — завопила Марго, ее терпение лопнуло. — Пришлю тебе «д» и «в», успокойся!

Мадам Дютийо испуганно покосилась на Сент-Ива: как тот воспринял неприличный скандал? Неуловимая усмешка скользнула по его губам, обведенным тонкой линией усов и бородкой, словно заключавшими улыбку в скобки. Спаситель решил, что взрывов больше не будет, пробормотал: «Отлично!», сел в свое кресло, подъехал к столу, достал из папки бланк осмотра и в наступившей тишине написал заключение.



Запечатал его в конверт и передал мадам Дютийо.

— Вот, пожалуйста, для мадам Сандоз.

— Сколько я вам должна?

— Сорок пять евро.

— Полагаю, страховка ваших услуг не покрывает?

— Вы правы, не покрывает.

Марго тяжело вздохнула, ей было стыдно за мать.

— Итак, оставляю для вас время. Следующий понедельник, восемнадцать часов, — сказал Сент-Ив на прощание, проводив их до выхода. — Обсудите всё между собой и сообщите мне о своем решении.

На пороге мадам Дютийо шепнула дочери: «В следующий понедельник ты едешь к отцу. Может, скажешь ему?» Марго в ответ недовольно фыркнула. Это было последним, что слышал психолог. Придут ли они опять? Неизвестно. Между тем состояние девочки хорошим не назовешь. Спаситель поднял руки и с хрустом потянулся. Как же он устал! Потом миновал коридор и вошел в дверь, отделявшую его профессиональную жизнь от личной.

* * *

В светлой уютной кухне, выходящей на веранду, за потемневшим от времени простым деревенским столом сидел маленький темнокожий мальчик. Он вытряхнул из школьного рюкзака все содержимое и делал уроки. Но если бы Спаситель не был так озабочен судьбой резавшей руки девочки, он бы заметил, что сын его возбужден, запыхался и нервно теребит карандаш.

— Трудишься? С твоей учительницей лениться не приходится. — Сент-Ив ласково погладил курчавую головенку. — Слушай, а что, если мы поужинаем хот-догами с кетчупом? Идет?

— Идет! — обрадовался Лазарь — А можно… Можно я немножко посижу за твоим компом? Мне нужно кое-что найти.

— Что найти?

— Кое-что. Про кожу.

Спаситель удивленно вскинул бровь. Про кожу?

— Ну да. Потому что Поль, мой друг… Ты же помнишь Поля? Он упал на перемене и все руки себе ободрал. Тогда учительница велела, чтобы мы все узнали о коже. Как она заживляется.

Спаситель не верил в совпадения, такова привычка психолога. Но как связаны между собой Марго, которая нарочно режет руки, и Поль, который упал случайно? Непонятно. Сент-Ив не знал, что и сказать.

— Так можно мне за твой комп? Можно? — не отставал Лазарь.

— Можно. Только разбирайся с ним сам. Ко мне придет еще кое-кто. Ненадолго. А потом сварганим хот-доги, договорились?

Он думал, что сына огорчит его отсутствие, но тот лишь рассеянно кивнул в ответ. Так что огорчился и тяжело вздохнул не мальчик, а, идя к двери, Сент-Ив.

— Папа, стой! — вдруг окликнул его Лазарь. — Что такое желтое, страшное-престрашное?

— Сынок, не знаю, мне пора, — взмолился Спаситель, нажимая на ручку.

— Цыпленок с автоматом!

Сент-Ив хохотнул, чтоб не обидеть сына.

— До скорого! Я мигом.

Три стремительных широких шага, и он уже в приемной.

— Мадам Пупар, добрый вечер! А что Габен? Он сегодня задерживается?

— Габен не захотел со мной идти. Вы же знаете, какой он упрямый! А если не в настроении…

Габен Пупар уже перешел учиться в лицей. Лечащий врач направил его к Сент-Иву потому, что, какие бы ни назначал препараты, не мог справиться с хронической бессонницей подростка. Спаситель общался с Габеном дважды, но пока не определил, в чем причина недомогания. К тому же мать постоянно переключала его внимание на себя. Вот и сегодня она словно приросла к стулу, обвила себя руками и, раскачиваясь, как кобра, пожирала психолога темными глазами с лихорадочным блеском.

— Что ж, проходите, пожалуйста, в кабинет, — пригласил Сент-Ив, стараясь не утратить ласковой и проникновенной интонации лирического певца.

Спаситель и сам не понял, как дал себя заговорить мадам Пупар, но, как только она уселась на кушетку, сразу полился нескончаемый пересказ фильма с Анджелиной Джоли. Диск ей недавно одолжила сестра; так вот, там показана ее собственная история, точь-в-точь! Это случилось три года назад, вы ведь помните, доктор Спаситель, я вам в прошлый раз говорила, как меня положили в лечебницу из-за депрессии?

Оглушенного потоком слов, окончательно запутавшегося в коллизиях и сюжетных поворотах «Подмены», Сент-Ива так и подмывало спросить: «Что такое желтое, страшное-престрашное?»

— Полицейские приводят домой сбежавшего мальчика, а она, я про Анджелину Джоли, то есть в фильме ее, конечно, зовут иначе, она видит, что это не ее сын! Похож. Очень. Но не он. Анджелина говорит об этом полицейским, а они ей не верят. Никто не верит, представляете?!

— Так-так, — буркнул в ответ Спаситель, мучительно припоминая, остался ли еще в холодильнике кетчуп.

— То же самое случилось со мной! — с пафосом заключила мадам Пупар, ломая руки. — Три года назад моя сестра присматривала за Габеном, пока я лечилась…

— От депрессии? — подсказал Сент-Ив.

— От вечной моей депрессии. Я месяц провела в санатории, а когда вернулась, сестра привезла мне сына, только это был не он. Похож как две капли воды. Но совсем другой мальчик.

Спасителя словно окатили ледяной водой: «Эй, просыпайся!»

— Вы хотите сказать, что, когда сестра привезла вам Габена, у вас возникло ощущение, что это не Габен?

— Естественно! Потому что ЭТО НЕ МОЙ СЫН! Его подменили.

— Как?!

— И по моей истории сняли фильм. Ума не приложу, как они узнали?

Все ясно. У мадам Пупар обострение. Крыша едет. Придется вызывать скорую психиатрическую из Флёри… Бедный Лазарь не дождется своего хот-дога…


А в другой части дома Лазарь поднялся в отцовскую комнату и включил компьютер. Двигая мышкой, он вспомнил, что на перемене Поль задал ему шуточный вопрос: «Почему у слонов нет компов?» Нужно обязательно спросить про слонов у папы за ужином. А пока займемся научными изысканиями. Но… как пишется «самоповреждение», а? Гугл, на помощь! Ага, нашёл! Так Лазарь вышел на форум, где Скорбь 45 и Джен Эмар Делави делились опытом.

Скорбь 45: «Режусь уже года два. Сначала циркулем царапала, теперь бритвенным лезвием. Все время боюсь, что кто-нибудь заметит на руках шрамы, а скрывать все трудней, их так много!»

Джен Эмар Делави: «А я начала, когда стала подростком. Предки тупили, прикапывались, ничего не понимали. Когда делаю надрез, чувствую: я уже не я, моим сознанием завладела неведомая сила».

Вдруг голос снизу:

— Лазарь!

Мальчик вздрогнул от неожиданности и погасил экран.

— Да, папа?

— Мне нужно отправить пациентку в больницу, меня не будет еще с полчаса. Подождешь?

— Да, папа. — Лазарь снова зажег экран.


Пока не хлопнула входная дверь, возвещая, что Сент-Ив вернулся домой, его сын успел познакомиться с людьми-крокодилами из Новой Гвинеи, которым испещряют насечками спины, так что волдыри напоминают чешуйки и щитки крокодиловой кожи, и с мальчиками из папуасского племени баруйя, которым протыкают нос деревянными палочками.

Только в девять вечера Спаситель и Лазарь наконец поужинали. К сожалению, папа уже знал загадку про слонов (у них нет компов, потому что они боятся мышек), так что пришлось загадать ему про жирафов:

— Почему у жирафов длинные шеи?

— Потому что они едят листья с верхушек деревьев?

— Не-а. Потому что ноги у них воняют.

— А чем Лазарь похож на птичку? Не знаешь? Ты тоже клюешь носом, сынок. Пора баиньки, sleepy time![7]

— Спокойной ночи, daddy![8]

Мальчик обожал отца. У него больше не было никого на всем белом свете. Только папа и Поль. Его друг Поль.

— Папа, — спросил Лазарь, пока Спаситель еще не выключил свет, — а это ничего, что у меня всего ОДИН друг?

— У тебя есть ДРУГ? Да ты сказочно богат!

* * *

У папы-психолога прием пациентов начинался с раннего утра, так что в лицей Луи-Гийу Лазарь ходил один с ранцем на колесиках. Во вторник утром ученики второго класса начальной школы, где преподавала мадам Дюмейе, были крайне встревожены недавними событиями в Париже: террористическими актами 7 и 9 января. Многие уже побывали на площади Республики, принесли цветы или карандаши к пьедесталу Марианны[9] в память о погибших журналистах.

— За рисунки правда могут убить? — испуганно спрашивал Поль.

— Они не просто рисовали, они дразнились, — ответила маленькая Осеанна. — Учительница говорила, что дразниться нехорошо. Правда, мадам?

— Вот я еврей, — с важностью заявил Ноам. — И есть такие негодяи, которые могут убить человека просто за то, что он еврей.

— Нацисты и Гитлер?

— Нет, арабы.

— Врешь! Я араб! — возмутился Нур.

Мадам Дюмейе попыталась честно ответить детям и все им объяснить, но поняла: ей это не под силу. Тогда она постаралась как можно скорей вернуть их к обычной школьной жизни. «Business as usual»[10], как говорят американцы.

— Рассаживайтесь побыстрее! Жанна, не вертись! Матис, если хочешь что-то сказать, подними руку. Смотрите на доску, я пишу очередную пословицу.

Учительница вывела дату: «20 января». А под ней: «Не давши слова — крепись, а давши — держись».

— Кто мне скажет, что это значит? Да, Матис?

— Я забыл пенал у папы!

— Я спрашивала не о пенале! Осеанна?

— Я забыла у мамы учебник по математике!

Мадам Дюмейе не сдавалась, она вглядывалась в учеников, искала поднятую руку. Нур сидел, уставившись в одну точку; он явно еще не проснулся. Ноам выуживал клей-карандаш, который закатился под парту Осеанны. Поль показывал Лазарю физический опыт: пластиковая линейка, наэлектризованная трением о свитер, притягивала клочки бумаги.

— Поль, немедленно отдай мне линейку! — рассердилась учительница и скрепя сердце объяснила смысл пословицы: «Обещания нужно выполнять».

В классе воцарилась тишина: дети переписывали пословицу в тетради так долго, будто это была «Декларация прав человека и гражданина».

— Если вы НАКОНЕЦ-ТО справились с пословицей, доставайте — только тихо — тетради по французскому языку! Помните, какую сказку мы с вами вчера прочитали?

Тут учительницу посетило странное, неуютное впечатление, будто перед ней двадцать шесть китайчат, не понимающих ни слова по-французски.

— Видно, вы и головы дома позабыли. — Мадам Дюмейе начала терять терпение. — Сказку про волка, ну же!

— Про во-о-олка! — спохватился класс, и кое-кто из учтивости даже театрально хлопнул себя по лбу.

Сказка «Глупый-глупый волк» всем понравилась. Беда в том, что теперь придется выполнять упражнение номер три на странице сорок два: «Как вы поняли прочитанное?»

— А чем я буду писать? — возопил беспенальный Матис.

— Языком. Он у тебя с утра мелет без передышки.

Взрыв хохота. Китайчата любят шутки. Лазарь с тяжким вздохом приготовился письменно отвечать на целых три вопроса:

1) В чем смысл названия сказки?

2) Эта сказка страшная или нет?

3) Знаешь ли ты страшные сказки про волка?

Поль, догадавшись, что краткость — сестра таланта, справился вмиг:

1) Волк глупый.

2) Нет.

3) Да.

Затем попытался доказать, что деревянная линейка Лазаря после трения тоже сможет притягивать бумажки. Но линейка почему-то оказалась непригодной для опыта; тогда ей нашлось лучшее применение: Ноам, сидящий перед Полем, получил отличный щелчок по спине.

— Мадам, Поль дерется линейкой!

Мадам Дюмейе питала слабость к Полю, гению в устном счете и отъявленному лодырю. Но сегодня он провинился дважды, и ее долг — написать ему красной ручкой замечание в дневник. Поль еще не освоил школьных приемов самозащиты, не закричал: «А почему всегда я?!» Он послушно полез в парту, вытащил из ранца видавший виды дневник и невозмутимо положил его на стол перед учительницей.

— Нет, ты посмотри, сколько раз я писала твоим родителям с начала года! — Мадам Дюмейе изобразила крайнее возмущение.

— Шесть, — бестрепетно ответил нарушитель.

Мадам Дюмейе написала седьмое, самое грозное замечание: «Поль на уроках только развлекается».

За десять минут до звонка класс возбужденно загудел: «Снег! Снег идет!» За окном кружились снежинки. Все повскакали с мест.

— Ладно уж, бегите, — вздохнула учительница. И неутомимо захлопотала в коридоре: — Нур, застегни куртку! Осеанна, надень капюшон! Поль, ты что, перчатки забыл?

— Забыл, мамочка, — ляпнул Поль по рассеянности.


Они шли рядом, плечом к плечу, Поль и его сосед по парте. Мальчики одного роста, оба худенькие, шагали в ногу. «Сладкая парочка!» — кричали им вслед придурки.

После перемены дети вернулись в класс замерзшие, промокшие насквозь, с красными руками и носами. В глубине души они радовались, что вновь оказались в сонном, привычном тепле.

— А теперь быстренько решаем задачу по геометрии. — Учительница пыталась перекричать взбудораженных учеников. — Осеанна, если твоя заметка готова, подходи к компьютеру и печатай.

Раз в два месяца выходила газета начальной школы, каждый уносил домой копию. Осеанна вызвалась написать про теракты, и учительница не стала возражать. Девочка нашла отличное название: «Перо сильнее меча». Привела факты: «Двенадцать человек убиты, из них двое полицейских; сорок шесть ранены, из них четверо в тяжелом состоянии». Сделала вывод: «Даже если вас обидели, людей убивать нельзя».

— Давай второе «из них» уберем, а то повтор получается, — посоветовала мадам Дюмейе, посмотрев на экран из-за плеча Осеанны. — Да, Лазарь, что ты хочешь?

— Можно я тоже напишу заметку?

— О чем?

— О самоповреждении!

— О чем, о чем?!

— О само…

— Нет, в газете места не осталось, — на полуслове оборвала его учительница.

В прошлый раз мальчик пытался сделать сообщение о школьной фобии… В глубине души мадам Дюмейе считала, что ребенку психолога не обойтись без проблем, но не признавалась в этом даже самой себе.

— Ты, Лазарь, лучше решай задачу.

По геометрии они сейчас проходили окружность. Читая условие задачи: «Начерти окружность диаметром 5 сантиметров», — Лазарь воткнул себе в указательный палец иглу циркуля. Вдавил ее поглубже. И еще. Он думал о Марго, рисуя кровью полоски на руке. Учительница, взглянув на его серьезное, страдальческое личико, решила, что он на нее обиделся.

— Лазарь, не отвлекайся.

Мадам Дюмейе подмывало написать красными чернилами послание отцу Лазаря, с которым она так и не познакомилась. Даже родительское собрание в начале учебного года месье Сент-Ив не соблаговолил посетить. Нет, все-таки надо бы его вызвать… Но что она ему скажет? «Вашему сыну необходима помощь психолога?..»

Тем временем, незаметно, пока возились с задачей по геометрии, размышляли о счастье на уроке этики и писали упражнения по французскому языку, школьный день подошел к концу. Учительница задала на дом выучить стихотворение; дети читали его прилежно, сложив руки на парте, глядя каждый в свою тетрадь.

На школьных своих тетрадках,

На парте и на деревьях,

На песке, на снегу

Имя твое пишу.

Так ответила мадам Дюмейе на все вопросы учеников о январских терактах.

И властью единого слова

Я заново жить начинаю.

Я рожден, чтобы встретить тебя,

Чтобы имя твое назвать —

Свобода[11].


Во дворе перед школой мадам Рошто ждала сына, по обыкновению купив ему булочку с шоколадом. И, как всегда, Поль появился не один, а вместе с Лазарем Сент-Ивом. Дома мадам Рошто только и слышала: Лазарь сказал то, Лазарь сказал это… Схватив булку, Поль сразу разломил ее и протянул половину приятелю, будто иначе и быть не могло.

— Здравствуй, Лазарь, как поживаешь? — Мадам Рошто любезно сделала вид, будто не заметила невежливости сына.

— М-м-м, — промычал тот в ответ, набив рот булкой.

Ну разумеется, с набитым ртом не поговоришь, однако мог бы хоть улыбнуться… Нет, повернулся и пошел себе прочь, покатив неуклюжий ранец на колесах. Удивительно, как дурно воспитан сын психолога!

Лазарь спешил домой. По вторникам приходила Элла со школьной фобией. Ему не сразу удалось нарыть информацию об этой странной болезни, потому что поначалу он неверно ввел запрос в гугл: «Школьная мания». Потом все-таки выяснил, что бедная Элла честно заставляет себя ходить на уроки, но иногда из-за боли в животе или тошноты просто не может переступить порог школьного здания и вынуждена вернуться домой. В прошлый раз она торжественно пообещала, что больше не пропустит ни одного занятия… Смогла ли она сдержать обещание? Довольна ли теперь ее мама? Лазарь словно предвкушал новую серию увлекательного сериала.

* * *

Мальчик-метис по имени Лазарь, живший в особнячке под номером 12 на улице Мюрлен, никогда не входил к себе в дом через парадную дверь — она предназначалась для пациентов. Поэтому он завернул за угол и пошел по аллее Пуансо. Она привела к ограде небольшого садика. Лазарь прошел через сад, где слева от дорожки росла пальма и стоял сарай для хозяйственной утвари, а справа высился ржавый турник с качелями и канатом. Лестница в несколько ступенек вела на веранду, где хирели в горшках несколько растений, потому что им очень не хватало влаги. Лазарь толкнул дверь и вошел в уютную теплую кухню. Здесь он оставил ранец и, не снимая куртки, пересек границу, которая разделяла два мира: их, домашний, и рабочий, принадлежавший только отцу.

Лазарь проник в запретный для него отцовский мир месяц тому назад, темным декабрьским вечером, когда время тянулось медленно: он соскучился сидеть один на кухне и решил немного размяться, пройдясь по коридору. В коридоре он обратил внимание, что тупичок со стиральной машиной освещен — свет просачивался в коридор из-за приоткрытой двери. Она вела в отцовский кабинет и была со стороны кабинета завешена портьерой. Лазарь приблизился к двери на цыпочках. В щель проникал не только свет, но и звук голосов. Он уселся прямо на пол, и для него открылся волнующий и необыкновенный мир Сент-Ива, практикующего психолога.



Вот и в этот вторник Лазарь с осторожностью опытного домушника чуть приоткрыл волшебную дверь.

— Ну, как прошла неделя?

Лазарь улыбнулся, усевшись в полутемном коридоре поудобнее: повезло! Он успел к началу сеанса.

Лазарь никогда не видел Эллу Кюипенс, двенадцатилетнюю девочку из пятого класса, но представлял ее себе светловолосой, с большими светлыми глазами. Как его мама. Он чувствовал, что немного влюблен в нее.

— Держалась до вчерашнего дня, — ответила она. — А вчера… Сначала я собиралась не пропускать уроки, несмотря на тошноту и вообще все… К тому же папа довез меня до школы и не спускал с меня глаз…

— Сидел и смотрел из машины?

— Да. Пока я не вошла в школу. Но я не пошла в класс. Меня так тошнило, что я пошла в туалет.

— Ты пошла в туалет.

— Да. Потом прозвонил звонок, а я там заперлась.

Элла избегала взгляда Спасителя, боясь прочитать в нем осуждение и огорчение. У нее были каштановые волосы, подстриженные коротким каре, густые ресницы, твердый рот, на носу — очки в черной оправе, какие обычно носят умные девочки.

— Ты весь день провела в туалете?

Послышался короткий смешок.

— Не-а! Мне удалось сбежать.

— Сбежать с уроков?

Опять смешок. Она смеялась от смущения.

— С физры.

— И ты вернулась домой?

Элла вздохнула. Ну да, опять все то же. Она снова огорчила родителей. Из школы им звонили по мобильнику на работу: «Где Элла?» Раздули целую историю.

— А что ты делаешь, когда остаешься дома одна? — поинтересовался Сент-Ив.

— Чаще всего залезаю под одеяло и смотрю комиксы. Приношу себе из кухни что-нибудь вкусненькое.

— Позавидуешь тебе. А не скучаешь? Совсем? Ни капельки?

— Скучаю немного. Иногда смотрю телевизор. Или придумываю истории.

— Какие?

— Ну, просто истории… всякие…

Бледное личико Эллы порозовело.

— А выходные как провела? — задал новый вопрос Сент-Ив. — Сестра оставила тебя в покое?

У Эллы была старшая сестра, Жад, ей исполнилось уже семнадцать, и, судя по всему, она была очень ревнивой.

— Жад говорит, что мама меня балует, что не существует никаких школьных фобий. А в воскресенье она устроила скандал, потому что я, видите ли, рылась у нее в шкафу.

— А ты рылась?

Элла замялась, прежде чем ответить «нет».

— Ты рылась, но совсем чуть-чуть, — предположил Сент-Ив.

Она засмеялась, но отрицать не стала.

— Я вам кое-что скажу, но вы никому, да?

— Из этих стен — ни слова без твоего разрешения.

Элла приоткрыла рот и как будто сама удивилась, что из него не вылетело ни звука. В кабинете стало тихо-тихо, секунды превратились в минуту.

— Хочешь — напиши, — предложил Сент-Ив.

Элла схватилась за рюкзак, вытащила ручку, ежедневник и вырвала из него листок. Нацарапала несколько слов, потом смяла бумажку и поднесла ко рту, словно собиралась проглотить, но все-таки протянула Спасителю. Он развернул и прочитал: «В воскресенье у меня начались месячные». Впервые, понял Сент-Ив. Этим и объяснялись тошнота, плохое самочувствие, сидение в туалете, побег с урока физкультуры.

— Ты знала, что однажды это с тобой произойдет?

— Да.

— И как тебе это показалось?

— Ужасно.

Спаситель понял, что она сейчас расплачется.

— А что тебе сказала мама?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Я ей ничего не сказала.

— И поэтому рылась в вещах сестры… Искала то, что тебе понадобилось.

Элла закусила губу чуть ли не до крови и кивнула. Больше она не хотела об этом говорить.

— А кому-нибудь из подружек в классе сказала? — настаивал Спаситель.

— Нет! — вскинулась Элла.

— А своей кузине в «Фейсбуке»?

— Да нет, с чего я буду об этом говорить?

— Чтобы узнать, как справляются другие девочки. Они тебе что-нибудь посоветовали бы. При месячных ведь бывают боли, да?

— Не хочу.

— Чего ты не хочешь?

— Не хочу об этом говорить.

— Ладно. А о чем хочешь говорить?

Снова повисло молчание. Прошла минута, другая.

— Я хочу домой, — пробормотала Элла и взялась за рюкзачок.

— Погоди немножко. Потерпи еще минут десять. Даже если я, здоровенный психолог, не смог уберечь тебя от месячных.

Она рассмеялась и тут же смахнула слезы, набежавшие на глаза.

— Это не ваша вина.

— Без моей вины тоже не обошлось. Я мог бы понять, что тебе не хочется говорить, и не настаивать. Я повел себя глупо, и потом, я считал, что все девочки рады, когда у них начинаются месячные. Но у меня же нет дочки, я, собственно, и не знаю, как чувствуют себя девочки.

Пока Сент-Ив ругал себя за бестолковость, Элла немного расслабилась; едва заметная улыбка тронула ее губы.

— Лично я не хотела с самого начала, — стала она растолковывать психологу, — никакой груди, волос, всей этой гадости.

— Всей этой гадости, — повторил Спаситель.

— Хотела остаться как есть.

— Маленькой девочкой.

— Да. То есть нет. В общем…

Элла снова замолчала.

— В общем? Договаривай, Элла. Ты можешь говорить тут все что хочешь. Это тебе никак не повредит. Так что же — в общем?

— В общем, глупость. В любом случае, это невозможно.

— Что невозможно?

— Перестать быть девочкой.

— Тебе не хочется быть девочкой?

— Мальчиком лучше, правда?

Она впилась в Спасителя взглядом, словно он должен был немедленно подтвердить, что так оно и есть.

— Значит, ты думаешь, что лучше быть мальчиком?

— Когда я рассказываю себе истории, то я в них всегда мальчик.

Тонкая белая кожа Эллы вновь порозовела, словно внутри зажглась лампочка под розовым абажуром.

— Вечером перед сном я ухожу в мечты. — Голос Эллы зазвучал восторженно. — Как будто меня зовут Эллиот, а не Элла. Я всемогущ. Я вижу людей насквозь, и, если у человека злое сердце, если он может причинить мне вред, я могу его уничтожить. Да-да, уничтожить! И как будто есть девушка, влюбленная в меня, она дочь короля, мы можем видеться только тайно, в темном-претемном погребе, потому что ее старший брат хочет завладеть моим даром.

Тут Элла очнулась и поняла, что сидит перед психологом, человеком из мира взрослых.

— В общем, ничего интересного, — прибавила она, усмехнувшись.

— Почему? Хорошая история. Это же счастье, что ты можешь рассказывать себе истории. Воображение — как волшебная палочка. Извлекает из глубин нашей души очень важные и интересные вещи.

Под бархатный, убаюкивающий голос Спасителя Элла заплакала; слезы текли, но она их не замечала.

— У каждого из нас есть двойник, который живет в каком-то ином мире. Мы читаем книги, ходим в кино, играем в компьютерные игры, странствуем в интернете по виртуальным мирам и воображаем себя кем-то другим. Ты создала свое собственное королевство, Элла, и стала в нем принцем Эллиотом.

— Не принцем, а рыцарем, — поправила Элла, шмыгнув носом. — Я — рыцарь Эллиот.

Сент-Ив протянул ей коробку с бумажными платками, и она машинально вытерла нос.

— А потом мне приходится расставаться с моим миром и идти в школу.

— Приходится, — подтвердил Спаситель.

— И мне не хочется туда идти.

— На это требуется немало мужества. Бери с собой своего рыцаря, неси его в своем рюкзаке.

Сент-Ив улыбнулся девочке, не слишком надеясь, что его рецепт будет одобрен.

— Я пробовала, — ответила она и тяжело вздохнула.

Задумавшись, они оба замолчали.

— Почему другие взрослые не похожи на вас? — спросила Элла вслух.

— Взрослые не видят настоящей Эллы. А ты? Ты видишь взрослых такими, какие они есть?

— Может быть, и не вижу, зато я их слышу, — ответила она. — И то, что они говорят, мне неинтересно.

— И что же они говорят такого неинтересного?

— Папа, например, говорит: «Ты меня огорчаешь, Элла. Старайся, как твоя сестра. У твоей сестры нет школьной фобии. Вообще все фобии — бабьи сказки. А все психологи — гомосеки». Ой, прошу прощения! Но папа так говорит.

Сент-Ив от души расхохотался:

— Ничего страшного. Нелюбовь к психологам — распространенное явление. А мама тоже говорит, что ты ее огорчаешь?

Элла на секунду задумалась, потом лицо ее осветилось улыбкой.

— Нет, мама так не говорит.

— Она за тебя волнуется, но не осуждает. Ей хочется, чтобы ты была счастлива. Именно это я от нее услышал, когда вы пришли ко мне в первый раз, — подтвердил Спаситель.

Лазарь в коридоре сообразил, что сеанс подошел к концу и ему пора закрывать дверь. Он вернулся на кухню очень взволнованный — его волновало все, что касалось Эллы. Он вытряхнул содержимое ранца на старый деревянный стол и взялся за фломастеры.

Когда Спаситель вошел в кухню, сын встретил его очередной смешной загадкой.

— Пап! Тили-бом! Тили-бом! Загорелся кошкин дом! Чем ты поможешь кошке?

На лице Спасителя изобразилось недоумение.

— Правильно! Прикинься шлангом!

Спаситель немного тормозил после трудного дня, так что включился не сразу.

— Понял! Понял! Пожарный шланг! Ну что? Пицца с ветчиной?

— Да! Вау!

За ужином Поль прочитал стихотворение, которое задала им учительница:

«На школьных своих тетрадках,

На парте и на деревьях…»


А отец попытался припомнить стихотворение, которое сам учил в начальной школе, когда жил в городке Сент-Анн и ему было столько же лет, сколько Лазарю.

— «Я родился на острове, любящем ветер»… М-м-м, потом, кажется, «он плывет в океане и пахнет ванилью», та-та, та-та-та, а дальше не помню.

Да, все это было там, на Мартинике, в городке Сент-Анн, где на морском кладбище спит Изабель Сент-Ив. Ее тень мелькнула перед отцом и сыном.

— Сколько мне было, когда мама умерла? — спросил Лазарь, помогая отцу справиться с нахлынувшими воспоминаниями.

— Два с половиной.

— Покажи, какого я был роста.

Спаситель показал ребром ладони: до половины бедра.

— Совсем маленький, — признал Лазарь, и ему стало жалко себя. — Я сильно плакал?

Изабель погибла в автокатастрофе на одной из извилистых дорог Мартиники.

— Ты вел себя очень мужественно.

— Даже такой маленький?

— Даже такой маленький.

— А правда у меня ее глаза?

— Да, правда. А теперь в постель! Быстро! — скомандовал Спаситель — утешительные бумажные платки полагались только пациентам.

Наконец и сам Сент-Ив улегся в постель и развернул «Монд». Он жил проблемами своих пациентов, своим сыном, но ему хотелось общения и с более широким миром. Внимательнее всего он читал про образование и научные открытия. В этот вечер, листая газетные страницы, он думал о девочке Элле. Он попросил ее прийти на следующий сеанс в будущий вторник вместе с родителями. «Я им скажу, — ответила она. — Но папа вряд ли согласится». Спаситель, раскинувшись на кровати, погрузился в собственные мысли, рассеянно блуждая взглядом по заголовкам. И вдруг очнулся. Его внимание привлек заголовок, набранный крупными буквами: «Транссексуалы: предоставить время для выбора». Продолжая размышлять о сеансе, об Элле и ее двойнике рыцаре Эллиоте, Спаситель принялся читать статью, в которой о себе рассказывали дети-трансгендеры: «„И вдруг она стала расти“, — сообщил Нильс (в обычной жизни Эльза), бросив косой взгляд на свою грудь. Лицо выражало отвращение, и не было сомнений, что новые ощущения ребенку неприятны. Лейла (по рождению Кевин), напротив, очень бы хотела, чтобы у нее увеличилась грудь. И огорчалась, что над верхней губой появился пушок». Спаситель прикрыл глаза и мысленно увидел опрокинутое лицо Эллы, когда она поделилась новостью о месячных. Если бы она жила в Штатах, о ней бы сказали, что она gender non-conforming kid, ребенок, не принимающий пол, который достался ему от рождения. Автор статьи подводил итог: Франция отстает в решении такого рода проблем и предлагает только малоэффективную психотерапию…

— Папа!

Спаситель так глубоко задумался, что от оклика чуть не подпрыгнул.

— Эй, малыш! Для шуток, пожалуй, поздновато.

— Какие шутки? — Лазарь уже забрался на отцовскую кровать. — Поль хочет пригласить меня завтра к себе домой.

Он написал Лазарю номер телефона на бумажке.

— Ноль два, тридцать восемь, — с трудом разбирал Спаситель детские каракули. — А как его фамилия?

— Рошто. Это телефон его мамы. Она очень хорошая.

Спаситель почувствовал, что Лазарь его подбадривает, словно догадавшись, что папе совсем не хочется просить о чем бы то ни было незнакомую даму.

— Уже девять, звонить поздновато, — вздохнул Спаситель, набирая номер.

И действительно, это был не лучший момент, чтобы беспокоить мадам Рошто. Она уже собиралась улечься в постель, приготовила себе травяной чай из мяты с вербеной, и тут ей позвонил бывший муж и сообщил, что его новая жена беременна. Мадам Рошто едва не наорала на него прямо по телефону. Он и сейчас в свою неделю не находит времени, чтобы заняться Алисой и Полем, а тут нате вам, у него на подходе третий!

Она и сама охотно завела бы третьего — она прямо чувствовала, как ей не хватает младенческого сопения. Но животом будет гордиться не она, а глупая гусыня двадцати пяти лет! Пэмпренель! Одно имечко чего стоит! Откуда вообще такие имена берутся?! В дурном сне не приснится! Пэмпренель!

И тут снова зазвонил телефон.

— Мадам Рошто? Надеюсь, я звоню не слишком поздно? Это Спаситель Сент-Ив.

— Спаситель? — повторила мадам Рошто в недоумении, оглядываясь вокруг себя и проверяя, не появилось ли у нее в спальне какое-то крылатое создание.

— Отец Лазаря. Друга вашего Поля. Или, может быть, я ошибся номером?

— Нет-нет, — спохватилась мадам Рошто. — Извините, я была занята другим. Конечно, Лазарь… Что-нибудь случилось?

Спаситель смутился еще больше: Поль, очевидно, ни слова не сказал маме о своем приглашении.

— Ах, вот в чем дело! Узнаю Поля! Он считает, что я рентген и вижу его насквозь, — добродушно рассмеялась мадам Рошто. — Мы будем очень рады увидеть у себя Лазаря завтра во второй половине дня. В три часа вам подходит? В первой половине я веду Алису к ортодонту.

Спаситель рассыпался в извинениях и благодарностях, говоря своим самым бархатным голосом с интонациями знаменитого певца, которых сам терпеть не мог. Всего вам доброго, еще раз благодарю, это так мило с вашей стороны, да нет, что вы, мы действительно очень рады. Уф!

С той и с другой стороны положили трубки, Спаситель почувствовал облегчение, в Луизе Рошто проснулось любопытство. Смуглый Лазарь с золотистой кожей и большими светло-серыми глазами был красивым мальчиком. А его папа? Он тоже метис? У него бархатный голос. Так он белый или черный? Скорее черный. Но все-таки какой: черный-черный или кофе с молоком? А еще интересно, почему ей это интересно?

— Мам, а мам! — Алиса влетела в комнату Луизы, даже не постучавшись, хотя поднимала страшный крик, стоило матери войти к ней без стука. — Я насчет кедов «Ванс»!

С тех пор как родители развелись, Алиса только и думала, что о кедах, сумках и мобильниках, словно решила разорить своих маму и папу.

— Я знаю, они дорогие, но папа сказал, что заплатит половину.

— Ты прекрасно знаешь, всегда плачу я, папа мне денег не возвращает.

— Значит, поставь себя с ним как следует!

— Спасибо за совет. В любом случае, твой отец сейчас будет тратить деньги не на кеды. Пэмпренель ждет ребенка.

— Что?! Эта идиотка? Ноги моей больше не будет у папы! НИКОГДА!

— Вот что, Алиса! Тебе тринадцать лет, и ты будешь делать, что скажут взрослые.

— Да? А если в семье все с ума посходили?! Если никакой семьи вообще нет? Будет восемнадцать — сразу от вас свалю!

С этим грозным обещанием Алиса понеслась к себе в комнату и — шарах! — со всего размаху захлопнула дверь. «А какая была маленькая лапочка», — со вздохом вспомнила ее мать.

— Что это с Алисой? — осведомился Поль, просунув голову в дверь.

— Ничего нового. Она самый несчастный ребенок на свете. А ты мог бы меня предупредить, что позвал в гости Лазаря. Звонил его отец и, думаю, счел меня полной идиоткой. Надеюсь, твой дружок не такой невежа, как кажется…

Поль узнал все, что хотел, и предпочел благоразумно удалиться.

* * *

На следующий день за Лазарем на улицу Мюрлен зашла Николь. Раньше она была его няней, а теперь приходила помогать Сент-Ивам по средам.

Когда в доме Николь появился Спаситель со своим малышом, откликнувшись на объявление «Опытная няня готова позаботиться о ребенке», Николь не обрадовалась, поскольку, как она сказала вечером мужу, «не очень-то ей нравятся черномазые». Она была твердо убеждена, что от них плохо пахнет. Но от малыша Лазаря, когда Спаситель приносил его на руках поутру, пахло только гелем после бритья, которым пользовался его папа. Николь опасалась, что темнокожий малыш распугает всех других родителей. Но и тут она ошиблась: мамочки нашли, что Лазарь просто прелесть. В общем, в конце концов Николь признала, что Лазарь «не хуже других», и, увеличив плату для Сент-Ива на двадцать процентов, почти совсем примирилась с его сыном.

— Ну сегодня и холод! — сказала Николь, входя в кухню. — У тебя в Африке, небось, куда теплее.

— Я не африканец, — миролюбиво ответил Лазарь, трудясь над рисунком для Поля.

— Может, ты и не черный?

— Черный, но я родился на Мартинике.

— И что? Там, что ли, солнца мало?

Николь всегда умела оказаться правой. Она поставила прямо на карандаши большую черную коробку.

— Что это? — удивился Лазарь, увидев крест, нарисованный белой краской на крышке.

— Откуда я знаю? Ты только посмотри, как я вымазалась, — пробурчала Николь. — Лежало у вашей калитки, я споткнулась, чуть ногу себе не сломала.

Вообще-то это была всего-навсего обувная коробка, покрашенная в черный цвет. Лазарь хотел посмотреть, что там внутри, но Николь — она старательно мыла руки с мылом под краном — закричала:

— Не смей! Она пачкается! Отнеси ее сейчас же в мусорку!

Взяв коробку кончиками пальцев, Лазарь поставил ее на крышку мусорного бака из нержавейки и сразу позабыл про нее — пора было идти в гости к Полю.

Мадам Рошто со своими детьми, Полем и Алисой, жила на улице Льон. Она только что вернулась с дочерью от ортодонта. Дочь пребывала в мрачнейшем настроении: ей не купили не только фирменных кроссовок, но даже чехла для айфона. Луиза Рошто едва успела причесаться перед зеркалом в ванной, как раздался звонок у входной двери. Она была уверена, что мальчика приведет отец, и очень удивилась, увидев перед собой неказистую женщину средних лет.

— Мадам Сент-Ив? — обратилась она к ней.

— Вот уж нет, — обиделся Лазарь.

— Я няня, меня зовут Николь.

— Очень приятно. А меня — Луиза. Проходите, пожалуйста.

— Красивое имя, — одобрил Лазарь.

Он усвоил от папы привычку говорить людям приятное, если представляется случай.

Для мадам Рошто комплимент Лазаря был большой неожиданностью — она уже поместила мальчугана в разряд угрюмых пожирателей чужих булочек с шоколадом.

— Поль у себя в комнате, — сказала она и закричала, глядя наверх: — Поль! Поль!

— Сейчас! Я какаю, — немедленно последовал ответ.

Смущенно улыбнувшись, Луиза Рошто пригласила гостей в гостиную — просторную комнату, залитую золотым зимним солнцем.

— У вас все так и светится, — похвалил дом Луизы маленький Лазарь.

А у хозяйки перехватило горло. Да, она так и хотела: дом, полный тепла, света, красок, чтобы жить в нем дружной семьей… Но теперь она вынуждена с ним расстаться.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Поль обрушился с лестницы и кинулся обнимать друга; Луиза никогда не видела, чтобы сын так бурно радовался. Мальчуганы исчезли, будто их ветром унесло.

Вторая половина дня в среду у Луизы была свободной, и она предложила Николь выпить чашечку кофе, надеясь побольше разузнать о семействе Сент-Ив. Няня не заставила себя просить и с большим удовольствием рассказала все, что знала о Спасителе. Жена у месье Сент-Ива, «белая, белее некуда», погибла в автокатастрофе, и он через несколько месяцев уехал со своего острова.

— Он спросил, не соглашусь ли я приглядывать за его сынком, а я против черномазых ничего не имею, вот и согласилась, — прибавила она, убеждая себя и Луизу в своих добрых чувствах. — Не знаю, как вы относитесь, когда черные с белыми мешаются, но, на мой взгляд, Лазарь славненький на мордашку. Когда они не слишком черные, они ничего.

Луизу покоробил откровенный расизм Николь.

— Вот только имя у мальчика никудышное, — продолжала няня.

— Какое имя?

— Да Лазарь! Как вокзал Сен-Лазар! А отца вообще Спасителем зовут. Мой муж знал одного негритоса по имени Напраз, потому как родился он в национальный праздник. Мне-то что, пусть делают что хотят. У себя дома, конечно. Но теперь их у нас в Орлеане стало что-то многовато. Мы теперь сами в своем доме не хозяева. Я не про доктора Спасителя, он платит вовремя, моется, с ним нет никаких неприятностей. И среди черномазых бывают приличные люди.

Луиза поспешила распрощаться с няней Николь как можно скорее. Ей было противно, что она молча слушала расистские речи. Зато она одержала маленькую победу: убедила Николь не приходить за мальчиком в шесть часов, пообещав, что сама отведет его домой. Ничего особенного, десятиминутная прогулка по холодку.

Лазарь взял Луизу за руку, когда они переходили улицу. Луиза была уверена, что у чернокожих руки влажные, но нет, ладошка Лазаря была совершенно сухая. Луиза с недовольством подумала: интересно, откуда она успела набраться всяких предрассудков?

— Желтое и грустное? Что такое? — задал ей вопрос малыш, шагая рядом с ней вприпрыжку.

Луиза уже знала эту загадку — Поль ей загадывал, — но сделала недоумевающее лицо.

— Не знаешь? Выжатый лимон!

Вот они уже на улице Мюрлен у дома № 12 с красивой табличкой «Сент-Ив, клинический психолог». Луиза потянулась к дверному молотку в виде руки, сжатой в кулак, но Лазарь дернул ее за пальто.

— Нет, я хожу через сад.

Аллея Пуансо, по весне зеленая и щебечущая птицами, в январе месяце выглядела грязной и мрачной, в саду тоже было темно и сыро.

— Неужели ты не боишься, когда приходишь из школы в сумерки? — с удивлением спросила Луиза.

— Я привык. И потом, папа оставляет на кухне свет.

Маячок, чтобы корабль благополучно прибыл в гавань.

— До свидания, Лазарь. Скажи папе, что ты можешь приходить к нам играть, когда захочешь.

Лазарь толкнул калитку, потом дверь на веранду — они не были заперты на ключ, и Луиза подумала, что такая доверчивость к соседям, несомненно, прибыла с Антильских островов. «Так думать — это расизм? — спросила себя Луиза, ставшая необычайно щекотливой в вопросах толерантности. — И не признак ли расизма постоянно спрашивать себя, расист ты или нет?»

* * *

Рабочий день Сент-Ива, клинического психолога, еще не кончился, бурный рабочий день: кто-то из пациентов пришел раньше, кто-то опоздал, кто-то отменил сеанс, а кто-то попросил принять его вне очереди, и это не считая телефонных звонков, среди которых далеко не все приятные.

— Алло, это кабинет доктора Сент-Ива? Это вы доктор психолог? Меня зовут месье Оганёр. Я звоню вам по поводу наших дочерей, они нас очень беспокоят.

— Сколько у вас дочерей?

— Три, но беспокоят старшие, четырнадцати и шестнадцати лет.

— Чем именно они вас беспокоят?

— Делают что хотят. Приведу вам пример: вчера Марион, ей четырнадцать, запустила в меня стаканом. Она промахнулась. Но намерение тоже что-то значит, не так ли?

— Несомненно. И ни вы, ни ваша жена не можете с ними справиться?

— Видите ли, есть нюансы. Мы с женой расстались… да мы и не были женаты… Значит, формально она не жена, а мать моих детей. Но как-никак мы прожили вместе восемнадцать лет.

— Понятно. А расстались вы?..

— Года не прошло.

— Совсем недавно. Ваши дочери, вероятно… еще не пришли в себя?

— Именно. Потому что я живу со своей новой подругой, и моя жена, то есть мать моих детей, тоже.

— У нее появился спутник жизни?

— Нет. Спутница.

— Ах, вот как? Понял. Мадам живет с дамой, так?

— Да. И Люсиль, наша старшая, не хочет у них появляться. Ей это, думаю, не нравится.

— Возможно.

— В общем, мы бы хотели обсудить все это вместе, а то увязли и ни с места.

— «Все вместе» — это значит вы, ваша подруга, ваша бывшая жена с ее подругой, то есть четверо? И еще все три дочери?

— Нет, с Элоди нет проблем, ей пять лет, с ней можно договориться.

— Но ваш семейный совет ей тоже, думаю, небезразличен.

Спаситель, невольно улыбаясь, попытался себе представить, как разместятся у него в кабинете семь человек, и отвлекся на секунду от мадам Пупар, которая сидела напротив него. Мадам Пупар совсем недавно обнаружила тайную ячейку «Аль-Каиды» в лицее Ги-Моке, где учился ее сын.

— Они собираются похитить директора, — сообщила мадам Пупар, ломая руки.

— Одну секундочку, мадам Пупар, я договариваюсь о встрече. Завтра в восемнадцать пятнадцать вас устраивает? Хорошо, тогда до завтра. Ну а теперь займемся ячейкой «Аль-Каиды».

В случаях, как с мадам Пупар, главное — плавно перейти от одной проблемы к другой.

— Вы уже начали пить лекарства, которые вам прописали в больнице, мадам Пупар?


Часы показывали восемь, когда Спаситель появился на кухне, где сидел Лазарь.

— Карбонара?

— Вау! Да!

Собираясь выбросить пустой стаканчик из-под сметаны, Спаситель заметил на крышке мусорного бака черную обувную коробку.

— Откуда это? — удивленно спросил он сына.

— Осторожно, не испачкай руки! — предупредил Лазарь. — Николь подобрала ее у нашей калитки.

Спаситель взял коробку кончиками пальцев, встряхнул и поставил обратно.

— Порча вуду, — с недоумением пробормотал он себе под нос.

— Что ты сказал? Повтори! — попросил Лазарь.

Но Спаситель ограничился тем, что процедил сквозь стиснутые зубы «чип» — странное словечко, привезенное с Антильских островов. Лазарь знал: если папа «чипнул», значит, разговор окончен. Психолог Сент-Ив никогда бы не отказал в объяснении восьмилетнему пациенту. Но одно дело психолог, а другое — папа.

Лазарь дождался, пока отец вернется в кабинет и займется бумагами, и набрал на компьютере «пор чавуду». Гугл любезно исправил ошибку и предоставил сведения, от которых мальчику всю ночь снились кошмары.

«Магическое влияние недоброжелателя через пищу или вещи. Изображение гроба, мертвая жаба или черная курица, подвешенная за лапки, помещаются у дверей дома, где живет человек, которому хотят навредить. Если он переступает через подложенный ему поклад, то становится жертвой колдовства».

* * *

В этот четверг у Луизы свободной минутки не было. С утра — интервью с одной парикмахершей, которая по выходным подрабатывала стриптизершей, потом надо съездить в Больё-сюр-Луар на Праздник кровяных колбасок. Луиза была журналисткой и работала в газете «Репюблик дю Сантр».

— Прибавь шагу, Алиса!

— Не могу. Мне больно, кроссовки жмут, они мне малы…

Поль, повиснув на маминой руке, старался говорить как можно громче, чтобы заглушить Алисины жалобы.

— Мама! Лазарю папа купит хомячка!

— Лазарь! Лазарь! Только от тебя и слышишь! — тоже закричала ему в ответ Алиса. — У тебя что, других друзей нет?

— Лазарь сказал, что один друг — это очень много.

— Он прав, — подтвердила Луиза. — Настоящая дружба — редкость. И любовь тоже.

— Мам! Дашь мне пятьдесят евро на кеды? Остальные я у папы попрошу.

Луиза застыла посреди тротуара: это уж слишком!

— Алиса! Когда ты прекратишь выпрашивать у меня деньги?! Я уже отказалась от машины, мы будем менять квартиру, мы…

— Как менять? — в один голос воскликнули Алиса и Поль, не веря своим ушам.

— Очень просто, — объявила Луиза. — У меня не хватает денег на этот огромный домище!

— Ты что, хочешь запихнуть нас в жалкую дыру вроде той, где папа живет?! — возмутилась Алиса. — Караул! На помощь!

Не желая слышать о таких ужасах, она пустилась бежать, позабыв, как невыносимо ей жмут кроссовки.

— Алиса! Алиса! — закричала ей вслед Луиза.

— Куда это она? — встревожился Поль.

— В школу, можешь не беспокоиться. Хоть один раз в жизни придет вовремя.

Перед школьными воротами мама поцеловала Поля на прощанье, и он почувствовал, что у нее мокрая щека. «Когда вырасту большим, — пообещал он себе, входя в школьный двор, — заработаю кучу денег и куплю маме дом. А Алисе — никаких кедов, она вредина!»

Мадам Дюмейе продиктовала очередную поговорку. На этот раз она выбрала «На обмане далеко не уедешь».

— Кто скажет, о чем эта поговорка? Слушаю тебя, Осеанна!

— О том, что лучше ездить на машине.


Спаситель в это время наслаждался единственной спокойной минутой своего суматошного дня — смотрел в окно на свой сад и пил третью чашку кофе. Сад был грустным, неухоженным и напомнил ему о черной коробке, которую Николь нашла у калитки. На Мартинике так наводили порчу: подбрасывали изображение гроба. Сент-Ив, дипломированный психолог, разумеется, не верил в порчу, а точнее, знал, что такие вещи существуют для тех, кто в них верит. И все же недоброе суеверие оставило осадок. Лазарь возвращается из школы, когда смеркается, а в потемках как раз и случается всякая чертовщина.

В кабинете зазвонил телефон, и Спаситель вернулся к действительности. Взять трубку он не успел — включился автоответчик:

— Доктор Спаситель? Вы дома? Нет? Жаль. Это Габен. Хочу вас повидать… Ну да ладно.

Клик.

Сент-Ив сел и стал просматривать еженедельник, ища просвет, чтобы принять сына мадам Пупар. Дверной молоток в виде кулака трижды постучал в дверь. 8:25.

— Точность — вежливость королей, — заметил про себя Сент-Ив.

Мадам Куртуа, женщина по натуре деликатная, сразу почувствовала, что психолог не одобрил ее ранний приход.

— У меня через час уже смена, — извинилась она.

Она работала сиделкой в больнице Флёри. Мать-одиночка, сына зовут Сирил, ему девять лет. Две недели тому назад она пришла посоветоваться по банальному поводу: Сирил пи´сал ночью в постель, и это крайне травмировало его маму. Она сказала, что перепробовала все: поощряла конфетами, наказывала, будила ночью, не давала пить вечером. Попробовала даже лекарство, которое задерживает мочеиспускание, но его нельзя принимать долго. Пока она подробно рассказывала о неприятностях сына, тот, казалось, отсутствовал: не смущался и не стыдился. Только был очень грустный. Сент-Ив сказал Сирилу, что он ничуть не виноват — ведь он писает в постель, когда спит, — и что наверняка такое бывает и с другими ребятами из его класса.

Когда мать с сыном уселись на кушетку напротив доктора, он спросил, как прошли эти две недели.

Сирил, худенький мальчик, смотрел куда-то в сторону, и Сент-Ив напрасно старался поймать его взгляд.

— Ты заполнял календарик, который я дал тебе в прошлый раз?

Сирил поерзал на стуле и вытащил из кармана курточки сложенный в восемь раз листочек. Сент-Ив попросил его на прошлом сеансе рисовать солнышко, когда он не писал в постель, и зонтик, если… случится сбой. Так они решили наблюдать за улучшением.

— Что ж, посмотрим, — сказал Сент-Ив и прибавил вполголоса: — Зонтик у нас во вторник, в среду, в субботу и воскресенье. А на следующей неделе — только во вторник и пятницу, а выходные солнечные.

— Он ночевал у моей сестры, она подкладывала ему пеленку, но все обошлось.

— Наберемся терпения, — обратился Сент-Ив не столько к мальчику, сколько к матери. — Система контроля за мочеиспусканием по мере взросления налаживается.

Но мадам Куртуа больше не могла выносить всех этих стирок, вони с утра пораньше, а теперь еще и постоянных замечаний ее нового друга. «С ним надо построже», — сказал он ей. Сент-Ив прекрасно понял, что мадам Куртуа требует от него быстрейшего излечения Сирила, и почувствовал подспудное раздражение. Мы излечиваем себя сами. Никто не может излечить нас как по волшебству. Слово «волшебство», мелькнувшее у него в мозгу, вызвало картинку: малыш лет трех-четырех стоит голышом в хижине старухи негритянки. Она раскалила на жаровне кирпич, потом взяла его голыми руками, так, будто совсем не чувствовала боли, и бросила на земляной пол у ног перепуганного Спасителя. Потом взяла двумя пальцами его писюльку и стала приговаривать «пись-пись», чтобы он пописал на дымящийся кирпич. Так лечила ночной энурез Манман Бобуа, известная на весь Сент-Анн колдунья.

— Я очень терпеливая, поверьте, — заговорила мадам Куртуа. — До шести лет Сирила я вообще ни о чем не беспокоилась. Но в последнее время, когда все возобновилось…

Сент-Ив нахмурился. Что? Что? Он не ослышался?

— Возобновилось? Значит, какое-то время этого не было?

— Ну да, два года не было. А вы не знали?

— Вы сказали мне, что Сирил похож на вашего брата, который покончил с мокрой постелью в тринадцать лет.

— Не вижу, что это меняет? — поджала губы мадам Куртуа.

Сент-Ив повернулся к Сирилу, который теперь прислушивался к их разговору гораздо внимательнее, чем раньше.

— Ты помнишь, когда снова начал писать в постель?

— Не помню, — отвечал, сгорбившись, Сирил.

— Как это не помнишь? — с раздражением спросила мадам Куртуа. — Когда мы вернулись после отпуска. С начала сентября, так мне кажется.

Сент-Ив поинтересовался, как мать с сыном провели отпуск. Вроде ничего особенного. Поехали к сестре, она сняла на август маленький домик неподалеку от Руайана, Сирил записался в детский клуб «Микки» на пляже, весело проводил время.

Сент-Ив попробовал подойти с другой стороны. Поинтересовался: что было в школе в начале года? Не слишком ли строгой была учительница? Может, кто из ребят приставал к нему или дразнил?

— Нет, нет, — повторял мальчик, опустив голову.

Сеанс закончился, мадам Куртуа спешила на работу. Сент-Ив чувствовал: что-то очень важное от него ускользает, — но пока вынужден был ограничиться тем, что снова вручил мальчику календарик и стал прикидывать, когда назначить новую встречу.

— Опять через две недели? — спросила мадам Куртуа.

И тут Сент-Ив увидел глаза Сирила, они молили о помощи.

— А не могли бы вы прийти в четверг? — спросил он.

Спаситель проводил мать с сыном до входной двери. Он это делал всегда, когда надеялся, что в последнюю минуту еще что-то откроется. На крыльце Сирил едва не столкнулся с очередной пациенткой, которая уже взялась за дверной молоток.

— Кто это тут толкается? — недовольно спросила она.

Мадам Угно, дама лет пятидесяти, служащая мэрии Сен-Жан-ле-Блан, вот уже второй месяц приходила к психологу, и Сент-Ив никак не мог понять, что же ей все-таки от него нужно.

— Прошлой ночью глаз не сомкнула, — начала мадам Угно, даже не поздоровавшись. — Был такой ветер! Вы заметили, доктор?

— Гм-м-м, — промычал в ответ Сент-Ив, с трудом подавив зевок.

После получаса пустых разговоров о невестке мадам Угно и жалоб на начальника мадам Угно Сент-Ив назначил ей новый сеанс на четверг, надеясь, что она наконец-то признается: «Я заморозила мужа в холодильнике».

На протяжении всего дня Сент-Ива не оставляла мысль о Габене, но свободной минутки позвонить ему пока не нашлось. Он тратил примерно по 45 минут на пациента, и «окон» у него не было. Спаситель с удовольствием отмечал, что цвет его кожи никак не влияет на поток пациентов. И понятия не имел, что порой говорится у него за спиной: хоть черный, но психолог хороший. А сам он не раз себя спрашивал: уж не помогает ли ему имя? Мадам Угно и мадам Пупар даже называли его «доктор Спаситель».

В 18:10 семейство Оганёр с подругами заполонило приемную. Пять минут спустя цветник блондинок расцвел в кабинете Сент-Ива: три сестры, их мама и ее подруга и еще подруга месье Оганёра, которую поначалу Сент-Ив принял за его старшую дочь, к ее большому неудовольствию. Сент-Ив принес еще три стула, и на них разместились три сестры: Люсиль шестнадцати лет, Марион четырнадцати и Элоди пяти, зрители эротико-сентиментальной драмы, которую разыгрывали их родители. Николя Оганёр, пухлый, круглолицый, с небольшим носиком и редкими волосами, был похож на младенца, который вырос до размеров взрослого и сам этому крайне удивился. Он сел в кресло, и к нему на колени уселась его подружка Милена, небрежно одетая прыщавая девица. Она сидела, сгорбившись и держа ноги носками внутрь. На кушетку уселись бывшая мадам Оганёр и ее подруга, тесно прижавшись друг к другу, словно притянутые невидимым магнитом. Марион, не желая на них смотреть, с головой ушла в чтение и отправку эсэмэсок. Элоди встала за спинку стула и начала играть в «ку-ку».

— Предупреждаю сразу, — обратилась к Сент-Иву старшая из сестер, — я понятия не имею, зачем меня сюда притащили. И к ним я не приду никогда!

— К ним — это к вашей маме и ее подруге? — уточнил Спаситель, хотя всё и так было ясно.

— И к ним тоже, — прибавила Люсиль, показав на парочку, устроившуюся в кресле.

— Но тогда у вас возникнут трудности с жильем, — уточнил Сент-Ив. — Давайте все-таки сначала познакомимся. Элоди, не стоит дергать портьеру, она может оборваться. Марион, оставь в покое свой телефон и побудь с нами. Итак, начнем. Месье Оганёр… Николя, не так ли? Может, вашей подруге приличнее пересесть на стул?

— Приличнее! Вот правильное слово! — подчеркнула Люсиль; гнев в ней просто клокотал.

Сент-Ив устремил внимательный взгляд на девицу, дожидаясь, когда она решится оставить своего милого и пересядет на стул. Наконец можно было приступить к знакомству. Николя, 39 лет, работал электриком. Милена заканчивала курсы косметологов. Сент-Ив невольно вздернул бровь — неожиданно для столь неухоженной особы. Александра, бывшая жена Николя, тоже косметолог. Красивая женщина, но ее как раз портил излишний макияж. Подруга Александры Шарлотта, кудрявая, с короткой стрижкой и пирсингом на бровях и в носу.

— А вы, Шарлотта, вы…

— Стажерка, — отозвалась она безразличным тоном.

И тут Элоди свалила на себя портьеру с карнизом вместе. Николя и Александра ринулись к ревущей дочери, мгновенно позабыв своих подруг, и принялись утешать испуганную малышку. Спаситель обратил внимание, что дверь за портьерой приоткрыта, и тоже поднялся, собираясь ее закрыть. Он не подозревал, что с другой стороны, в коридоре, сидел, прижавшись к стенке, его сын.

— Извините нас за этот… за карниз, — пробормотал Николя.

— Нам очень, очень жаль, — подхватила Александра.

— Вам очень, очень жаль, — повторил Сент-Ив, с удовлетворением отметив, что неприятность позволила малышке вернуть свое законное место: она уселась отцу на колени.

— Семья чокнутых, — вывела заключение Марион, оторвавшись на секунду от «Фейсбука», — мне с ними делать нечего.

— Ты тоже член семьи, — одернул её Сент-Ив. — Месье Оганёр… Николя… Попросите, пожалуйста, вашу среднюю дочь выключить мобильник.

— Я?! — воскликнул месье Оганёр, изумившись донельзя предположению, что он может что-то приказывать. — Марион, давай, это… выключай мобильник.

— Не дождешься.

По тому, в каком тоне говорили друг с другом члены семейства, Сент-Ив понял, что границы отсутствуют не только между поколениями, то есть между родителями и детьми, но и между вновь образовавшимися парами.

— Слушай, ты скоро от нее отделаешься? — спросил Николя у своей бывшей жены.

— Ты что, не понял, папа?! — взорвалась старшая дочь. — Теперь ты со своей кралей с одной стороны, а мама со своей цыпой — с другой!

— Спасибо, Люсиль, — заговорил Сент-Ив, — но я надеюсь справиться без вашей помощи. Итак, в четверг, двадцать девятого января, я жду у себя Николя, Милену и трех девочек, а в следующий четверг, пятого февраля, — Александру, Шарлотту и снова трех девочек.

— Нас-то зачем каждый раз таскать? — возмутилась Марион.

— Марион, я хочу вам всем помочь, но мне нужна и ваша помощь. Мы продвинемся, если все будут приходить вовремя, сидеть прилично и выключать мобильник.

— Да, папочка, — кивнула Марион.

Спаситель записал даты двух будущих сеансов в свой рабочий план и мысленно подвел итог прошедшему. Он поговорил со всеми тремя девочками, почти наладил контакт с их отцом, но подружка отца смотрела на него недоброжелательно, а пара Александра-Шарлотта заняла оборонительную позицию, считая, что он их осуждает. Спаситель привык, что пациенты превращают его то в папу, то в маму, то в начальника отдела, как мадам Угно, то в самого Господа Бога.

Он чуть ли не бегом побежал по коридору в кухню, чтобы стать папой одного-единственного Лазаря. Когда он вошел в кухню, сын сидел за столом и рисовал.

— Как день прошел?

— Пап, а ты знаешь, какое главное веселье у садовника?

Спаситель прислушался: у него в кабинете звонил телефон.

— Не знаешь? Танцевать голышом перед помидорами, чтобы они покраснели.

— Очень смешно… Подожди, я подойду к телефону.

Спаситель вбежал в кабинет, но снова был вынужден выслушать автоответчик: «Вас все еще нет? Это Га…»

Спаситель срочно набрал номер.

— Да, Габен, извини. Сегодня очень много работы. Что там у тебя?

— С мамой что-то не то. Она вошла сегодня ночью ко мне в комнату и меня не узнала. Вот это был номер! — От волнения у Габена перехватило горло, и Спаситель едва его слышал. — И… и потом…

— Что?

— Она сказала: «Я пойду за хлебом». Прошло уже два часа…

Спаситель посмотрел на часы. 19:20.

— Что мне делать? — спросил Габен, торопясь переложить свои беды на широкие плечи Сент-Ива.

— Приготовь себе ужин. Что-нибудь горячее. Например, свари макароны. А я пока поищу твою маму. Как только будут новости, позвоню.

— Да? Ну спасибо…

Вернувшись на кухню, Спаситель набрал по мобильнику телефон психиатрической скорой.

— Лазанья! — объявил он Лазарю.

— Вау!

— Накрывай на стол… Алло! Говорит Спаситель Сент-Ив. Это ты, Брижит? Я разыскиваю одну даму, мы с ней приходили к вам в понедельник. Возможно, она почувствовала себя плохо и… Да, загляни, пожалуйста, в приемную. Ее зовут мадам Пупар. Перезвонишь? Спасибо.

Спаситель зубами открыл целлофановый пакет с мытым салатом.

— Пап, а ты знаешь, какой главное веселье у электрика?

— Передай мне, пожалуйста, оливковое масло.

— Ловить пробки, когда они вылетают.

Заверещал мобильник, и Спаситель едва не выронил масло.

— Черт! Так… И что? Она у вас?

Брижит рассказала, что полицейские обнаружили мадам Пупар на перекрестке: она регулировала движение и раздавала водителям листовки. Ее тут же усадили в скорую и привезли к ним в больницу. Больная крайне возбуждена, у нее бред. Психиатр наверняка уже осмотрел ее, но сегодня вечером домой ее не отпустят.

Спаситель вставлял в рассказ Брижит «так-так», зажав телефон между плечом и ухом. Он полил салат маслом и сунул лазанью в микроволновку.

— Все понял, спасибо, — сказал он. — Узнай еще, пожалуйста, в какое отделение ее поместили: ПГ или ДГ?[12]

Спаситель обратил внимание, что у сына округлились глаза — он не понимал, о чем идет речь.

— Извини, малыш. У одной моей пациентки вылетели пробки, как у твоего электрика. Но ее будут лечить. Я сейчас сделаю еще один короткий звоночек и успокою ее сына.

— Габена?

— Да-да…

Спаситель искал номер Габена в телефонной книге и не мог отделаться от какого-то подспудного недоумения. Что-то его смущало. Но что?..

— Алло! Да, Габен, твоя мама нашлась.

— Папа! Готово! — крикнул Спасителю Лазарь, услышав пиканье микроволновки.

Но папа продолжал говорить по телефону.

— Нет, тебе не стоит сейчас бежать в больницу, ты с ней все равно не увидишься. Да, она проведет ночь там, а ты… Бери тарелку, малыш. Нет, это я своему сыну. Да, у меня есть сын. В общем, сиди спокойно дома, завтра непременно отправляйся в школу, а я быстренько поужинаю и загляну в больницу. Потом тебе позвоню.

Спаситель затормозил на парковке больницы Флёри одновременно с полицейским фургоном, очевидно, таким же, какой привез сюда мадам Пупар. Два полицейских вытащили из него пьяного мужчину с лицом, залитым кровью, и поволокли в отделение скорой помощи. Сент-Ив придержал им дверь, и пьяница поблагодарил его следующей тирадой:

— Иди ты на… И все пошли…

Похоже, его словарный запас был крайне ограничен, потому что примерно теми же словами он поприветствовал дежурную сестру Брижит.

— Думаю, вы его знаете, — сказал дежурной сестре один из полицейских.

— Конечно, — кивнула Брижит. — Добрый вечер, месье Антельм.

— Иди ты на…

— Врачи вас предупреждали, месье Антельм, что с вашими лекарствами пить нельзя.

— Пошли они на… ваши врачи.

— Если бы вы их слушались, не попали бы опять к нам, — продолжала Брижит самым мирным тоном и получила от обиженного пьяницы очередное смачное ругательство.

Брижит наконец заметила Спасителя и дружески ему кивнула. Они были земляками: Брижит родилась в городе Ривьер-Пилот на Мартинике.

— Мадам Пупар все еще у вас? — осведомился Спаситель вполголоса.

— На втором этаже. Ее поместили в изолятор. Она рвалась в Елисейский дворец, чтобы предупредить Франсуа Олланда…

— О чем?

— О заговоре имама Йемена, если я правильно поняла. В приемной сидит ее сын.

Сент-Ив недовольно покачал головой: он же просил Габена не ездить в больницу. Габен дремал, прикорнув возле батареи, так что Спасителю пришлось потрясти его за плечо.

— Эй! Что ты тут делаешь? Завтра глаз не разлепишь!

— Почему они арестовали мою мать?

— Не арестовали, а спасли от машин, которые могли ее сбить.

Габен наклонился и подобрал с пола несколько бумажек, похожих на политические листовки.

— Вот что она раздавала.

Как 82,5 % французов, вы понятия не имеете, что творится в вашей стране. От вас скрывают ПРАВДУ! «Аль-Каида» Йемена устроила плацдарм вооруженной борьбы исламистов в лицее Ги-Моке. Тайная ячейка, преподаватели и часть учеников, ожидает сигнала от имама Йемена, чтобы похитить директора, переправить его в Курдистан и обменять на семью Кулибали, которую держат в республиканских застенках.

Встанем на защиту!

Защитим директора лицея Ги-Моке.

Скажем «нет» кулибализации нашего общества!


— Ничего не скажешь, печально, — вздохнул Спаситель. — Недавние трагические события потрясли многих очень глубоко.

— Террористические акты?

— Да. Они дали пищу их… н-ну…

Спаситель проглотил слово «паранойе».

— Моя мама ненормальная? — спросил Габен.

— Нет. Ее положили, чтобы посмотреть, пьет ли она нужные лекарства. Вот увидишь, скоро она будет в норме. Да и что значит норма? У каждого из нас есть какие-то особенности. Нельзя всех… — Он нарисовал в воздухе кавычки и добавил: — Нормировать.

Но чем больше старался Сент-Ив убедить Габена, что происходящее — дело житейское, тем мрачнее становился подросток. Спаситель искоса взглянул на часы. 22:15.

— Мне пора, Габен. Сын остался дома один.

— Сколько ему?

— Восемь.

— А как же я? — требовательно спросил Габен.

— Завезу тебя домой по дороге.

— Я тоже один.

Спаситель едва удержался, чтобы не сказать: ты же старше моего сына вдвое, Габен! Но этот паренек со светлой кудрявой головой, мягким носом и ямочкой на подбородке показался ему юным боксером, которому жизнь нанесла свой первый удар.

— Будешь спать на кушетке у меня в кабинете? — предложил он Габену, прямо скажем, без большого воодушевления.

Они приехали на улицу Мюрлен, и Спаситель отвел Габена к себе в кабинет.

— Здесь я работаю, — сказал он и положил на кушетку плед и подушку. — Туалет рядом.

Убедившись, что Лазарь спит, Сент-Ив и сам наконец улегся в постель. Он уже начал засыпать, но внезапно вспыхнувший вопрос разбудил его. Откуда Лазарь знает, что Пупара-младшего зовут Габен? Спаситель был уверен: он ни разу не упоминал при сыне это имя. Или упоминал?.. Спаситель провалился в сон.

* * *

На следующее утро Лазарь, войдя в кухню, перепугался: кто-то незнакомый стоял и шарил у них в шкафчиках.

— Ты кто?

— Привет! — отозвался парень, даже не повернув головы. — А где у вас кружки стоят?

Однако Лазарь не собирался впускать чужих на свою территорию.

— Кто ты?

— Габен.

— А-а-а, — кивнул Лазарь, словно бы говоря: вот ты какой!

Он представлял себе Габена не таким высоким. Скорее такого же роста, как был он сам.

— Ты большой.

— Только кажется. А тебя как зовут?

— Лазарь.

— Лазарь, — повторил Габен. — Вроде как того парня, который воскрес, кажется.

— Нет, меня как вокзал.

Вокзал Сен-Лазар. Так когда-то сказала про его имя няня Николь. Он сам достал из шкафа кружки, конфитюр и шоколад в порошке.

— А почему твой отец не встает? — удивился Габен.

— Он встает позже, чем я. Он не жаворонок.

— Я тоже.

— Для тебя это нормально. Мозг подростка. У всех в мозгу находится мелатонин, он помогает засыпать, но у подростков мозг его вырабатывает в другое время, чем у взрослых. Вечером подростки не хотят спать, а утром хотят.

Читая лекцию, Лазарь резал хлеб, подогревал молоко, а Габен смотрел на него во все глаза. Ну и гном! Откуда такой взялся?

— Мне это папа объяснил, — сказал Лазарь.

Он сказал не совсем правду. Отец объяснял это не ему. Сент-Ив рассказывал, как работает мозг подростка, успокаивая родителей, которые пришли к нему посоветоваться: они никак не могли по утрам добудиться своего сына.

— Хорошо, когда у тебя папа — доктор, — заметил Габен.

— А твой кто?

— Никто.

— Как никто?

— У меня нет отца.

— Как это нет? Отец есть у всех, хотя бы только биологический!

— Ой-ой-ой. — Габен в притворном ужасе взялся за голову.

Медленные шаги в коридоре возвестили о приближении Спасителя. Он остановился в дверях кухни, потянулся, зевнул и, ни слова не говоря, даже не поздоровавшись, включил кофеварку. Габен снова удивился. Неужели этот небритый дядька в майке — его психолог?

— Пап, что такое: желтый и проходит сквозь стену? — заторопился Лазарь, полный сил в 8 часов 10 минут (спасибо детскому мелатонину).

— Н-ну-у-у… — отозвался Спаситель, опустившись на стул.

— Волшебный банан. А что такое: красный и расшибся о стенку? А-а-а, не знаешь? Помидор, который решил, что он волшебный банан.

— М-м-интересно, — с трудом выдавил из себя Спаситель.

Габену тоже захотелось поучаствовать в разговоре, и он, ни секунды не задумавшись, спросил:

— А что такое: синее, белобрысое и плюется стружками?

Спаситель и Лазарь с недоумением переглянулись.

— Это смурфетта дрючит Пиноккио.

Лазарь расхохотался такому непонятному ответу, потом спросил Спасителя:

— А что смешного?

— Ничего, — буркнул Спаситель, про себя пожалев, что пустил к себе в дом этого дылду.

Но позже, когда смотрел в окно, как ребята шли рядышком по саду, наоборот, порадовался: ему показалось, что у его малыша появился телохранитель.

— У тебя что: руки себе режешь, фобия на школу или еще что-то? — расспрашивал Лазарь своего спутника, заведя разговор скорее из вежливости, чем из интереса.

— Ты двинутый? — вскинулся Габен.

— Папа говорит, что люди, у которых что-то не в порядке, помогают нам многое понять про самих себя.

— Вы оба двинутые.

Мальчики вышли из аллеи Пуансо на улицу Мюрлен, и Габен сказал Лазарю, что еще ни разу не выходил из их дома через заднюю дверь.

— Смотри, а что это там такое?

Габен остановился, и Лазарь, тянувший, опустив голову, свой ранец на колесиках, уткнулся в него. Габен смотрел в сторону парадного входа. Лазарь тоже посмотрел туда. На ручке двери висел белый пластиковый пакет, из него торчало что-то очень странное. Габен поднялся на крыльцо — всего-то две ступеньки — и заглянул в пакет, не трогая его.

— Кла-а-асс, — выдохнул Габен и сделал гримасу, словно его сейчас стошнит.

— Что там? Что? — спрашивал Лазарь, не поднимаясь на крыльцо.

Медлительный Габен не успел ответить: Лазарь сам вспрыгнул на крыльцо и понял, что торчало из пакета, — это был куриный клюв. В пакете лежала дохлая черная курица, ее удушили красным шнурком, обвязанным вокруг шеи.

— Там еще бутылка, — сказал Габен. — Это что? Покупки для твоего отца?

Лазаря вдруг осенило. В голове будто молния вспыхнула.

— Порча! Бери быстро пакет. Надо его выбросить.

— Что-что? — переспросил Габен.

От волнения Лазарь двигался все быстрее, а Габен становился все медлительнее. Он посмотрел направо, потом налево. Улица была пустынной. Сент-Ив снял себе квартиру в очень тихом квартале. Не обнаружив свидетелей, Габен решился: он снял с ручки пакет и даже вытащил бутылку, чтобы как следует рассмотреть ее.

— Класс, — опять повторил он, довольствуясь весьма скупым словарем для выражения самых разных чувств и эмоций.

На бутылке была этикетка мартиниканского рома «Ла Мони», но рома в ней не было. Бутылка была наполовину заполнена коричневатой жидкостью, в которой плавали трава, водоросли и мертвые головастики.

— Давай скорее все выбросим, — умоляющим голосом просил Габена Лазарь. — Это черная магия. На нас может перейти порча.

— Ты думаешь? А твоего отца предупредить не нужно?

— Нет! Нет! Просто выбросим, — упрямо твердил Лазарь.

Мусоровозы уже проехали, но владельцы домов еще не завезли обратно во дворы большие мусорные баки на колесах. Габен и Лазарь выбрали самый дальний. Габен прочитал имя владельца дома на почтовом ящике.

— Лионель Кудрек… Повезло ему сегодня утречком!

— Отведает курятинки!

Мальчишки захихикали.


Лазарь, все еще озабоченный утренним происшествием, вошел в ворота школьного двора. Поль стоял с Нуром, Ноамом и Осеанной; увидел его и побежал навстречу.

— Мне надо сказать тебе три вещи, — сообщил Поль, обняв Лазаря.

Он выставил большой палец, показав: первая.

— У меня будет маленький братик.

К большому пальцу присоединился указательный: второе.

— Папа купит Алисе ее обожаемые кеды «Ванс».

К большому и указательному прибавился средний: три.

— Твоя няня — расистка.

— Ты ее знаешь?

— С ней разговаривала моя мама. Твоя няня сказала про черных «черномазые негритосы». Мама в шоке.

Прозвонил звонок, и они вошли в класс вместе с мадам Дюмейе.

— Какую еще она нам задаст поговорку? — тяжело вздохнул Поль. Он не ценил народной мудрости.

Усевшись за парту и списывая с доски «Лучше поздно, чем никогда», Поль и Лазарь дружески пинались под партой. Им было просто необходимо чувствовать, что они рядом, что они вместе, они друзья. Между тем Лазарю даже в голову не пришло, что он может поделиться утренним событием со своим единственным другом Полем. И дохлая черная курица, и черная обувная коробка в виде гроба принадлежали миру, запретному для детей. Вести из него просачивались через щелку приоткрытой двери.

* * *

Утром в пятницу первой пациенткой доктора Сент-Ива была молодая мать с орущим младенцем. Малыш совсем не спал по ночам, и на прошлой неделе матери захотелось выкинуть его в окно. Теперь хотелось выпрыгнуть самой.

Спаситель задумался: считать это прогрессом или не стоит?

После молодой мамочки пришли дедушка с бабушкой, которым невестка не разрешала видеться с внуками. Причина? Старики ели мясо и ходили в церковь. Невестка была вегетарианка и атеистка.

— Но мы ради нее на голову не встанем, — заявили обиженные старики.

Каждые сорок пять минут перед доктором Сент-Ивом разворачивалась новая драма, а его коробка с бумажными платками постепенно пустела. В 16:15 пациентка, которая часто отменяла сеансы, словно в самую последнюю минуту бросала монетку, решая, идти ей лечиться или нет, позвонила и сообщила, что не придет. Спасителю выпала свободная минутка, и неожиданно для самого себя он решил зайти за Лазарем в школу.

Луиза пришла встречать Поля, как всегда, с шоколадной булочкой. Глаза у нее были красные. Дома она долго плакала, вспоминая — нет, не бывшего мужа, она его уже не любила, — а свою прошлую жизнь, когда они жили семьей. «Мы не были счастливы, мы делали вид», — подумала она по дороге себе в утешение. У булочной Луиза заметила чернокожего мужчину: он стоял, опираясь на стену, и тоже, как видно, ждал. «Наверное, месье Сент-Ив, — предположила Луиза, — они с Лазарем похожи». Очень высокий, не по сезону легко одетый: в темном, хорошо сшитом, но слегка помятом костюме и белой рубашке, — очень красивый мужчина, «если кто любит черных», как сказала бы Николь. Луиза прогнала эту мысль, как навязчивую муху. Сама она не расистка, ясно?

Дверь лицея Луи-Гийу распахнулась, и первыми выбежали Поль и Лазарь. Они кинулись к Луизе, крича:

— Можно мы поиграем в субботу?

Спаситель направился к ним, руки в карманах, пиджак нараспашку. Когда Лазарь его заметил, то чуть не подпрыгнул от изумления.

— Папа?

И тут же пришел в неописуемый восторг:

— Папа! Это же папа!

Сент-Ив представился Луизе, и она слегка покраснела. Лазарь дергал отца за руку и кричал на весь двор:

— Пап! Ну пап! Мы хотим с Полем увидеться! Хотим поиграть в субботу!

Взрослые исполнили небольшой балет, обмениваясь любезностями: будет ли для вас удобно — разумеется, с большим удовольствием — не хотелось бы вас беспокоить — что вы, что вы, нисколько, нисколько. Под неумолчное трещание мальчишек Луиза и Спаситель договорились, что Луиза приведет завтра Поля к Сент-Ивам.

— В два часа, — предложил Спаситель.

— Йес! — завопили Поль и Лазарь, хлопая в ладоши.

Вечером Спаситель пребывал в мечтательной задумчивости, несмотря на все усилия сына его рассмешить. А когда уложил Лазаря спать, то открыл ящик тумбочки у кровати и вытащил из него крафтовый конверт. Конверт показался ему очень легким. В нем — все его прошлое. Спаситель сунул в конверт руку и наугад вытащил фотографию: муж и жена, оба белые, пожилые, горделиво застыли навсегда на пороге отеля-ресторана. Мишель и Мари-Франс Сент-Ивы, владельцы «Бакуа». Спаситель вглядывался в фотографию, пока туман не застлал ему глаза. Он вслепую вернул ее обратно в конверт, а конверт спрятал под подушку, потому что услышал шаги Лазаря.

— Почему ты не спишь?

— Папа, а почему Николь сказала, что черные — черномазые негритосы? — спросил Лазарь.

Спаситель не ожидал вопроса.

— Прости, не понял!

— Почему Николь сказала, что черные — черномазые негритосы?

— Она тебе так сказала?

— Нет. Она так сказала маме Поля. Меня она называет африканцем и еще говорит, что меня зовут как вокзал.

— Ах, вот оно что. Понятно.

Спаситель всегда чувствовал неискренность приторной вежливости няни Лазаря.

— Что ж, Николь права. Мы дуа бедных ниггера. Едуа слезли с деева.

Спаситель заговорил с креольским акцентом и услышал в ответ нервный смешок Лазаря.

— Ты так говоришь, потому что смеешься над Николь?

— Если человек сказал глупость, ему нужно ответить ЕЩЕ БОЛЬШЕЙ глупостью, и тогда он, возможно, поймет, чтó сморозил. И еще: из уст белого слово «негр»[13] звучит как оскорбление, но на Антилах чернокожие между собой называют себя неграми. Если бы тебя укладывала спать моя няня, то приговаривала бы: «Суадко спи, мой негитеночек!»

— Ты меня научишь говорить по-креольски, папа?

— Я знаю всего с десяток слов, не больше, — покачал головой Спаситель. — Мои родители не хотели, чтобы я говорил по-креольски.

— Почему?

— Потому что тогда бы они меня не понимали, — ответил Спаситель и прижал коленом подушку, словно хотел ею что-то раздавить.

— Твои белые родители были ненастоящими родителями. А кто были настоящие?

— Я тебе уже рассказывал, — ответил Спаситель, которому было неприятно от того, что ему было неприятно.

— Рассказывал, — согласился Лазарь, — но я не запомнил.

— Мою маму звали Никез. Никез Бельроз, но я совсем не знал ее. Она умерла вскоре после моего рождения. А отца у меня не было.

— Был, — напомнил ему Лазарь, — отец есть всегда, пусть только биологический.

— Биологический был, — согласился Спаситель. — А теперь марш спать, а то как вы завтра будете играть с Полем?

«Меня это мучает, поэтому я не хочу об этом говорить», — внутренне огорчился Спаситель, глядя, как Лазарь, сгорбившись, идет к двери, всей своей фигуркой выражая неодобрение. На пороге он обернулся и спросил:

— А у Габена?

— Что у Габена? Лазарь, не суй нос не в свои дела!

Лазарь обиделся.

— Ты злой, — сказал он тихо — и сам испугался того, что у него вырвалось.

Спаситель протянул к нему руки, очень-очень огорченный.

— Да нет же, не обижайся! Я не хотел тебя обидеть. Габеном занимаюсь я. Вполне достаточно одного Спасителя в семье.

* * *

«Почему мне так грустно?» — подумала Луиза в субботу утром, усевшись завтракать на кухне. И сама себе ответила: «Потому что сегодня суббота, а завтра уже воскресенье». В воскресенье вечером бывший муж заберет детей. Все вокруг воспринимали поочередное проживание как дело разумное и естественное, а для Луизы оно было ужасной бедой и мукой. Не для того она рожала Алису и Поля, чтобы каждую вторую неделю их у нее отбирали. Никакой человеческий закон не должен такого позволять! Две ее лучшие подруги, Валентина и Тани, одна — мать-одиночка, другая вообще бездетная, твердили: мол, пользуйся своей свободой. Но Луиза хотела «пользоваться» своими детьми, слышать, как они смеются, играют, ссорятся, пусть даже иногда Алиса становилась просто невыносимой!

— День! Настал чудесный день! — громко пропел Поль у Луизы за спиной, и от неожиданности она чуть не выронила чашку с чаем.

— Что в нем такого чудесного? — спросила она.

— Как? Ты забыла? Я иду сегодня к Лазарю.

— Понятно, — равнодушно уронила Луиза. — Во что будете играть? У Лазаря есть игровая приставка?

— Лазарь сказал, что игры на компе не творческие.

— Повторяет слова отца, — пробурчала себе под нос Луиза. Ее раздражал этот образцовый сыночек.

А ведь в начале года, когда, встречая Поля, мадам Рошто поняла, что ее сын выбрал в лучшие друзья мальчика-метиса, она почувствовала гордость. Значит, она правильно его воспитывает. У Поля нет расистских предрассудков. Будь Луиза более внимательна к тому, что рассказывал ей сын о своем друге, она бы заметила, что он ни разу не упомянул о цвете кожи. Вопрос пигментации занимает взрослых гораздо больше, чем детей. Детей интересует другое: например, Лазарь в субботу после обеда пойдет покупать хомячка!

Перед дверью дома номер 12 на улице Мюрлен Поль попробовал попытать счастья.

— А можно мне тоже хомячка? — спросил он.

— И когда тебя нет, я целую неделю буду за ним ухаживать? Нет, спасибо!

«Я сказала ребенку страшную глупость!» — корила себя Луиза, стуча в дверь.

Гостей встретил Лазарь. Он повел их по коридору, объясняя по дороге:

— Тут пока папина работа, а там, за дверью, уже наш дом.

Луиза с некоторым удивлением оглядела большую кухню, за которой виднелась веранда. Лазарь чувствовал себя в доме хозяином.

— А что, папы нет? — осведомилась Луиза.

— Он наверху. Говорит по телефону с Габеном.

— Твоим старшим братом?

— Нет, — улыбнулся Лазарь. — Габен — это мальчик, который не спит. У него мама в больнице — кажется, проглотила что-то острое.

За завтраком Спаситель говорил по телефону с дежурной сестрой больницы Флёри, узнавал новости о мадам Пупар и упомянул об остром психозе. А Лазарь, вытаскивая косточки из рыбы, истолковал его слова по-своему.

Луизе сделалось не по себе. Что-то в этом доме не то раздражало, не то тревожило ее. В любом случае, она не могла оставить тут сына без надзора взрослых. Почему она должна ждать, когда этот месье Сент-Ив изволит показаться?

С тех пор как от Луизы ушел муж, она вспыхивала от гнева всякий раз, когда мужчина — будь то даже разносчик на улице — не оказывал ей должного уважения.

— Добрый день. Извините, пожалуйста, — послышался бархатный голос со стороны лестницы.

Спаситель спешил вниз. Он только что говорил с Габеном, объяснил, что мама в отделении ГПТ, госпитализации по просьбе третьих лиц, что ее осматривал лечащий врач и в ближайшее время она из больницы не выйдет.

Луиза и Спаситель возобновили балет любезностей: извините, простите, я пренебрег своими обязанностями, что вы, что вы, это мы вторглись в ваш дом, ну и так далее. Мальчуганы принялись щекотать друг друга, чтобы не заскучать.

— Покажи Полю свою комнату, — предложил Сент-Ив сыну.

А Луизе он предложил выпить с ним чашечку кофе.

— У вас наверняка есть дела поинтереснее, — для виду заскромничала Луиза.

Сент-Ив, в свою очередь, сделал вид, что размышляет, и ответил:

— Нет. Не нахожу.

Если и была насмешка в его тоне, то совсем незаметная. Усевшись напротив Луизы с чашкой кофе в руке, Спаситель заговорил с несколько наигранной веселостью:

— Я слышал, что Николь величает нас с сыном черномазыми?

— Кто это вам… Ну конечно, Поль! — воскликнула Луиза в смущении. — Нет, не то чтобы… Но у нее такие взгляды и такие выражения. Неужели вы не замечали?

— Что Николь — расистка?

— Она ведь так давно у вас работает…

Сент-Ив помолчал, вздернув бровь, — он понял упрек, но не сразу нашел что ответить.

— Знаете, когда срочно ищешь помощника, как-то не очень присматриваешься к людям. Но Лазарь никогда мне не жаловался.

— А он часто вам жалуется?

— Никогда. Лазарь — мой антидепрессант.

Спаситель не успел даже удивиться, что заговорил так откровенно. В ответ он услышал от Луизы, что Поль — ее главная радость в жизни, особенно сейчас. Будь Луиза пациенткой доктора Сент-Ива, он бы повторил: «Особенно сейчас», — подталкивая ее к дальнейшим признаниям. Но сегодня суббота, отдых, Спаситель устал спасать людей.

— Папа! Пап!

Лазарь и Поль в страшном возбуждении влетели на кухню.

— Мы нашли сайт про хомячков. Там полно полезных советов.

Лазарь успел распечатать первую страницу на принтере и принялся читать вслух:

— Хомячок может быть в плохом настроении, когда проснется.

— Прекрасно, нас будет двое, — заметил Спаситель.

— Если хомячка разбудили, — продолжал читать Лазарь, — по его виду сразу можно понять, что он недоволен: уши у него направлены назад, такую позицию они занимают во сне. Это значит, он хочет спать и совсем не хочет, чтобы вы его брали на руки. Именно в этот момент он вас может укусить. Дайте вашему хомячку оклематься, а то он с утра в глубокой… Дальше три точки. В чем он с утра, пап, я не понял?

— В глубокой депрессии, — совершенно серьезно ответил Спаситель. — Я чувствую, что буду обожать это милое животное.

После обеда Сент-Ив вместе с двумя скачущими вприпрыжку мальчуганами отправился в «Жардиленд», сад-магазин, полный чудес. Сначала они увидели там утят — страшненьких, уже не желтых, но еще и не серых. «Подростки, — определил про себя Сент-Ив, — скоро похорошеют». Потом похохотали перед клеткой с морскими свинками — очень уж они уморительно бегали и время от времени подпрыгивали, как будто у них была икота. И наконец застыли перед маленькими клетками с хомячками. Хомячки сидели по отдельности из-за своего неуживчивого характера. Лазарь выбрал мальчика — черного с широким белым поясом вокруг живота. Он так старательно крутил колесо, как будто прибавки к зарплате добивался.

— Мне кажется, он туповат, — заметил Спаситель. — Ему что, не сказали, что он все равно никуда не прибежит?

Лазарь не обратил внимания на папины шутки, он уже подыскивал хомячку имя.

— Белое с черным — это что? — спросил Поль, словно загадывал очередную загадку.

— Клавиши рояля, — ответил Сент-Ив. — Но хомяка так не назовешь.

— А я знаю! — закричал Лазарь. — Баунти, вот как!

Спасителю показалось, что все клетки с хомяками упали ему на голову. Приятели на Антилах, когда он учился в школе, называли его Баунти: он был черным снаружи и белым внутри.

— Я назову моего хомяка Баунти, — гордо и уверенно объявил сын.


Весь воскресный день Баунти пролежал в уголке клетки, не притронувшись даже к морковке, которую Лазарь просунул ему сквозь решетку.

— Но хомячки обожают морковку, — жалобно сказал мальчик чуть ли не со слезами в голосе.

— Ну-ка, покажи мне твой сайт с хомячками, — попросил Спаситель.

Его совсем не радовала перспектива лечить от депрессии еще и хомячка. Спаситель принялся читать, что писали на сайте, и делал для себя заметки.

— Ну вот, — объявил он Лазарю, закончив чтение, — твоему хомячку нужны крекеры «Витакрафт», морковные бомбинос, площадка для игр, домик для хранения запасов, поилка «Коко Клин» и очищающий гель на натуральных маслах. Теперь я понял, зачем люди заводят детей!

Неделя

с 26 января по 1 февраля

2015 года

В этот понедельник первой пациенткой Сент-Ива была молодая женщина с анорексией. Элиана, так ее звали, обратилась к психологу вовсе не из-за пищевого расстройства, о котором она, кажется, совсем не думала. Ее волновало, что у них с мужем нет детей. Вот уже три года, как они поженились, оба не были бесплодными, а забеременеть она никак не могла. Она чуть ли не гордилась тем, что уже пять психологов ничем не смогли ей помочь, и Спаситель по ее взгляду понял, что сразу же ее разочаровал. Она искала не психолога, а фею, которая подарит ей ребенка.

— Вы ведь африканец? — спросила она с порога, и в ее голосе трепетала надежда.

— Француз, — ответил ей Спаситель. И чуть не рявкнул следом: «Не африканец и не колдун!»

Когда Сент-Ив закрыл за ней дверь, он подумал: что это я так распсиховался? Какая может быть от меня помощь?

Он распахнул окно в кабинете, встал и начал глубоко дышать.


Лазарь сидел в классе и терзался муками творчества. Мадам Дюмейе, после того как все ученики записали у себя в тетрадях поговорку «Украдешь иголку, а потом и коровку», велела им придумать историю про волка. Какую захотят. Страшную или смешную.

Лазарь начал с воодушевлением писать.

«Однажды Черный волк встретил белую волчицу она его испугалась и убежала в страну белых волков там был злой белый волк он хотел убить черного но белая волчица стала его защищать и…»

— Отлично, Лазарь, — сказала учительница, когда, прохаживаясь по рядам, заглянула к нему в тетрадь. — Но у тебя получилось пока одно предложение. Ставь иногда точку и начинай следующее с большой буквы. А ты, Поль, что написал?

Поль хорошенько погрыз ручку и придумал историю про семью волков. «Папа и мама волк поссорились. Папа волк ушел один на охоту и больше не вернулся». Он не стал писать, что папа-волк, скорее всего, встретил молодую волчицу с острыми зубами по имени Пэмпренель.

— Очень хорошо, Поль. Только обрати внимание, у тебя не один волк, а два, значит, что надо ставить?

Поль вытаращил глаза. Он не знал, что надо ставить двум волкам. Стол?

— В конце слова, Поль. Когда волков несколько, значит это множ… Говори же, Поль!

«Множ? Какой еще „множ“? Учительница совсем с ума сошла».

— Множественное число! Проснись, Поль. И поставь букву «и»: волки.

— А потом, — заторопился досказать Лазарь, — черный волк и белая волчица поженились, и у них родился серый волчонок.

— Замечательная история, только ставь, пожалуйста, точки.

Мадам Дюмейе отошла от парты мальчуганов и улыбнулась. Черный волк, белая волчица, серый волчонок. Все понятно.

После школы Лазарю в школьном дворе встретилась мама Поля. Она его спросила, как себя чувствует хомячок.

— Он какой-то грустный, — озабоченно ответил Лазарь. — В среду мы купим ему колесо в «Жардиленде». Папа сказал, если Баунти будет крутиться в колесе, у него появится смысл жизни.

Луиза улыбнулась: она оценила чувство юмора месье Сент-Ива.

— И еще папа сказал, что вы очень красивая, — прибавил Лазарь.

Cент-Ив обычно говорил о людях хорошо — в глаза и за глаза.

— Спасибо, это… мило. — Луиза покраснела до ушей, как пятнадцатилетняя девочка.

Поль с гордостью взял свою маму за руку. Но это была «папина неделя», так что идти с мамой ему предстояло недолго. До трамвайной остановки.

— Мам, я не хочу туда, — заныл Поль. — Мне Пэмпренель не нравится, и вообще у них противно.

— Не говори так, — оборвала его Луиза с бьющимся сердцем.

— Я же правду говорю. У меня и комнаты там больше не будет!

— Почему это?

— Ее отдают будущему младенцу. Уже и колыбельку поставили. Я буду спать на кушетке в гостиной.

С губ Луизы готовы были сорваться какие-то злобные, полные ненависти слова, но она сдержалась, повторяя про себя: «Спаситель! Спаситель!» Ей хотелось найти другие слова, правильные. Слова, которые сказал бы психолог.

— Почему бы тебе не попросить сестру? Может, ты устроишься у нее в комнате? — дрогнувшим голосом предложила она.

— У Алисы? Да она видеть меня не хочет! Я там всем мешаю.

Луиза присела на корточки. Теперь они стали одного роста. Она крепко прижала сына к себе.

— Я тебя люблю, — шепнула она ему на ушко.

И Поль, тоже шепотом, поделился с ней своим планом на будущее:

— Когда вырасту, я куплю тебе большой дом, мы тогда всегда будем вместе.

У Луизы к глазам подступили слезы, она поднялась на ноги и увидела Лазаря, который наблюдал за ними. Он, когда вырастет, будет, как папа, психологом. Будет помогать людям. И хомячкам тоже. Лазарь повернулся и пошел домой, волоча за собой ранец на колесиках. Про себя он уже соображал: чей сегодня день? Мальчика, который писает в постель? Или девочки, которая не хочет ходить в школу? Нет. Понедельник — это… Это… Вспомнил! Это день Марго, которая режет себе руки.


В доме на улице Мюрлен Спаситель аккуратно задернул портьеру в кабинете. Что же с ней все-таки неладно? То ли с карнизом непорядок, то ли с зажимами…

Лазарь замер у приоткрытой двери и затаил дыхание, будто от его вздоха портьера могла упасть…

Сент-Ив отошел от портьеры и распахнул дверь в приемную. Выглянул и, увидев не одну, а двух девочек-подростков, посмотрел на них с недоумением.

— Это моя сестра, — сказала Марго. — Она тоже захотела к вам прийти.

— Правда?

Младшая вскочила со своего места, будто на пружинке.

— Вовсе нет, просто я боюсь дома одна оставаться. А Марго сказала, что, если хочу, могу с вами поговорить.

— А ты хочешь?

Девочка поджала правую ногу, как розовый фламинго, и взялась рукой за щиколотку.

— Психолог — это вообще кто?

— Это я, — ответил Спаситель. — Ну, входи… Бландина?

— Прикольно. Вы даже имя мое знаете? А что, психолог — это как телепат?

— Вот именно, — отозвался Сент-Ив, пропуская девочку в кабинет.

Она была очень легко одета, в джинсовой курточке и коротких брючках, вся на нервах, вся на шарнирах, с остреньким подбородком, с живым острым взглядом.

— Вот оно как у психологов. — Бландина стояла и оглядывала кабинет, пока Спаситель закрывал дверь. — А правда, что к вам приходят психопаты и серийные убийцы?

— Не часто. Может, сядешь?

— А ложиться на кушетку не надо?

— Нет, можно просто сесть.

Бландина, похоже, пропустила мимо ушей слова Сент-Ива и принялась кружить по кабинету, словно это помогало ей говорить.

— В прошлом году народ считал меня сумасшедшей, народ из моего класса, я имею в виду, такой был жуткий класс, а в этом у меня компания, друзья, Самир, Луна, веселимся, прикалываемся, но с начала года я предупредила, я фанат петшопов, а в прошлом все стебались: «Ты дебилка, ты играешь в игрушки!» А я не играю, я снимаю ролики, стоп-моушен, понимаете? Это стиль такой в анимации. Фотографирую кадр за кадром. Не знаю, видели вы или нет. Нет? Один такой ролик я сделала со своим петшопчиком Блумфилдом. Он возвращается из школы, где ребята его достают, примерно как меня в прошлом году. Он плачет. Я сделала ему слезу на щеке пипеткой. Девчонки, кто смотрит мои ролики, сказали: «Слишком натурально!» Мама спрашивает Блумфилда: «Что с тобой?» Мои петшопы разговаривают облачком с текстом, как в комиксах. Блумфилд ничего не ответил. Он влез на крышу своего дома — у меня есть дом-плеймобил, я им пользуюсь как декорацией, — бросился вниз и разбился насмерть. Под песню «Боль». Это мне Марго подсказала. Здорово, да? Но времени ушла уйма!

Бландина на секунду остановилась.

— Я что, двинутая? — спросила она, не слишком беспокоясь, каким будет ответ.

— Я бы сказал, возбудимая, — поставил диагноз Спаситель.

Он все это время тоже стоял, заложив руки за спину, и внимательно смотрел на девочку.

— Ну, ясно! Отец мне всегда говорит: «Посиди спокойно! Посиди спокойно». Для него самое лучшее, если замрешь как мертвая.

— Как мертвая? — переспросил Спаситель, почувствовав возможность зацепиться.

— Ну да, у них там все мертвое: и дом, и жена у него, и сам он как мертвый. — Бландина нажимала на слово «мертвый». — Он как царь Мидас: все, к чему ни прикоснется, мертвеет; золото ведь не живое, оно мертвое. У него сын аутист, говорит только два слова. В три года — всего два слова! Марго от него в восторге, а я бы на месте его мамочки забеспокоилась. — Бландина протянула вперед руки, сделала шаг, как робот, и сказала детским тоненьким голоском: — Маго! Маго!

— Ты не устала? Хочешь присесть?

— Хочу.

Бландина хлопнулась со всего размаху на стул. Спаситель тоже мог теперь усесться в кресло.

— Ну что же, подведем итог: в этом году у тебя появились друзья.

— Да.

— Ты не очень ладишь с отцом.

Молчание.

— Моя подруга Луна влюблена в Эмму Уотсон.

— В кого?

— В Эмму Уотсон. Она потрясающе красивая. Не знаю, может ли такое быть, хотя нет, знаю, так тоже бывает, когда девушка любит девушку. Мы с подругами квиры. Потом переженимся друг на друге все, потому что мальчики нам не нравятся.

— Вам пока одиннадцать, еще не все потеряно.

— Мы предпочитаем голубых. Самир голубой.

— В одиннадцать лет?

— В двенадцать.

— Да, это меняет дело.

Бландина рассмеялась и доверчиво посмотрела на Спасителя.

— Черные тоже хорошие, — сказала она.

— Согласен.

— А вы гей?

— Увы, нет.

«Хорошо бы поближе к теме. Так и скачет, не угонишься», — подумал про себя Сент-Ив.

— Я куклофилка.

— Извини, не понял?

— Куклофилка, — повторила Бландина и зашлась смехом. — Я люблю кукол. «Монстер Хай». Знаете?

— Нет.

— Вообще-то вы мало что знаете.

— Так оно и есть, но мне нравится узнавать что-то новое.

— Вы классный. Марго мне так и сказала: вот увидишь, он классный!

— Она хотела, чтобы мы с тобой поговорили?

— Да.

— А почему, ты знаешь?

— Лично я думаю, чтобы я на папу нажаловалась. Она не решается. Она с ним притворяется пай-девочкой. А он ей фирменные одежки покупает. Мне на фирму наплевать. Наденешь джинсы «Капораль» или куртку «Аберкромби» — и будешь дура дурой. Лично я так с дураками и здороваюсь: «Привет, Капораль!», «Салют, Аберкромби!»

— А ты не слишком вредничаешь?

— Я? Нет. Я вообще-то не вредная. Только с папой. С ним — да. Для него я… — Она поджала губы и манерно повела рукой: — «За гранью, деточка».

— Он так тебе говорит?

— Да, когда добренький. А когда нет — «Ты ненормальная, у тебя айкью ниже плинтуса, спрячь свои коленки мосластые, от тебя пóтом воняет, почему не пользуешься дезодорантом?»

— Он так тебе говорит? — переспросил для верности Сент-Ив.

— Это кошмарный тип, хоть по нему и не скажешь. Делает вид: я добрый, всегда за тебя. А сам! Говорит жене: «Почему ты всегда в брюках, дорогая? Это так неженственно!» Она надела юбку, и что? «Что ты на себя нацепила? На панель собралась?»

Бландина с удовольствием изображала отца. Сент-Ив поудобнее устроился в кресле, а это означало, что он предельно внимателен.

— Мне он сказал: «Хорошо, что ты снимаешь ролики с петшопами», а потом: «Как?! Ты выкладываешь их в интернет?» Конечно, выкладываю. Я выкладываю их на ютубе. А иначе какой в них смысл, если их никто не видит? А он устроил дикий скандал: «Ты забыла, сколько тебе лет?! Педофилы в интернете…» — и пошло-поехало. И уничтожил мои ролики. Это сколько же часов работы!

Глаза девочки заблестели слезами.

— Он роется в моих вещах, я не вру, честное слово! Роется, и мне приходится прятать свой дневник. Даже ко мне в телефон влезает, смотрит фотки. Я фотографирую свои ноги. Имею право. Оказывается, нет! Я ненормальная, это нездоровый фетишизм?

— Нездоровый фетишизм, так сказал твой папа?

— Да.

Конечно, Бландина бы так не сказала. Видимо, отец не может смириться со странностями дочери? Или постоянно нервирует девочку с живым характером?

— Эту неделю ты у отца?

— Йес.

— Он знает, что ты у психолога?

— Он не знает даже, что Марго ходит к психологу. Не знает, что она… — Бландина ребром ладони провела себе по руке.

— А ты знаешь?

— Я видела, как она резала руки в ванной.

— И никому не сказала.

— Никому.

— Не предала сестру.

— Нет.

— Ты молодец.

— Спасибо.

Они улыбнулись друг другу.

— Ну, всё? — спросила она.

— Да. Теперь я поработаю с Марго. Если хочешь, можешь побыть с нами.

— Не стоит. Я пойду фотографировать свои ноги.

— Давай.

В приемной сестры не обменялись ни единым словом. Однако Марго, усевшись на ту же кушетку, где только что сидела Бландина, спросила:

— Она со странностями, правда?

— Своеобразная девочка.

— Мама позволяет ей делать все, что захочет. А папа от нее устает. И я тоже.

Марго сразу объявила, что она на стороне отца.

— Что вам говорила Бландина?

— Все, что говорится в этой комнате, не разглашается, — напомнил девочке Сент-Ив.

Он чувствовал, что Марго в нерешительности. Ей хотелось остаться и хотелось уйти.

— Я хотела бы прекратить… — заговорила она, помолчав.

— Жаль было бы прекратить лечение, даже не начав его.

Марго с недоумением взглянула на своего психолога, потом усмехнулась.

— Я сказала, хочу прекратить…

— Резать руки, — мгновенно закончил Сент-Ив, смутившись, что поторопился с первым заключением.

— Почему я это делаю? — спросила она с тоской.

— А что ты при этом чувствуешь?

— Чувствую — до того. Мне так плохо. Хочется изрезать себе лицо… вспороть живот. А когда начинаю… когда вижу кровь, успокаиваюсь. Да. Я успокаиваюсь.

Марго подняла руку, как бы прося Спасителя молчать.

— Я читала, что говорят об этом на форуме: говорят, что надрез способствует выбросу эндорфинов, что это естественное успокоительное. Снимает стресс. Это правда?

— В общем да.

— И что, я буду так всю жизнь успокаиваться?

— Самоповреждение само по себе не проблема, Марго. Ты сама мне об этом сказала при первой встрече. Но есть НАСТОЯЩИЕ проблемы, из-за них ты и начинаешь резать себе руки.

— И в чем мои настоящие проблемы?

— В этом-то и вопрос.

— А у вас есть ответ?

— Если бы был — но это не тот случай — и я бы тебе ответил, то тебе бы это не помогло. Лечение — как дорога. И идешь по ней ты.

— А мне кажется, я остановилась.

— Почему ты пришла с Бландиной?

— Она боится оставаться одна.

— Я познакомился с твоей мамой, с твоей сестрой; хорошо было бы познакомиться с твоим отцом.

Глаза Марго вспыхнули.

— Я же сказала вам: НЕТ!

— Но раз ты ладишь с отцом лучше, чем с матерью, — заговорил Спаситель с самым простодушным видом, — было бы правильно поговорить именно с ним о твоих НАСТОЯЩИХ проблемах.

— НЕТ. Потому что… нет. Я не хочу грузить его лишними проблемами. У него своих хватает. Я единственный человек, на кого он может положиться. Кому может довериться.

— Может довериться.

— Опять вы повторяете все, что я говорю!

— Мне кажется важным подчеркнуть, насколько вы близки.

— Не знаю, что вы там подразумеваете, но вы понятия не имеете, какой у меня папа! Не знаете, какая у него жизнь!

— Ты можешь мне рассказать. У него трудная жизнь?

Марго насупилась: она не собиралась ничего больше говорить. Но внутри у нее так много всего накопилось, что она не выдержала и начала:

— Взять его жену…

Сент-Ив понял, что речь идет о теперешней жене месье Карре.

— Взять его жену, — повторил он, рискуя вновь получить замечание от Марго.

— Она постоянно обижается: «Что я такого сделала? Что такого сказала?» А папа ничего обидного не говорит, он просто шутит.

— Папа любит пошутить?

— Вчера он назвал ее «моя толстушка», но только потому, что она достала его своей диетой.

— А она что, полная?

— Два-три лишних кило, папа говорит, десять, но это шутка.

Картина для доктора Сент-Ива начала проясняться.

Месье Карре сначала внушил жене, что ей нужно похудеть килограммов на десять, а когда она заговорила о диете, сказал: «Незачем тебе худеть, моя толстушка» или «Я тебя и так люблю, жиртрестик». Пошутил, в общем.

— За столом, — продолжала Марго, изобразив мачеху, — она сидит и оглядывается по сторонам. У нее вид какой-то ненормальный. Как у птицы, которая тычется в окно.

— Желая улететь, — подсказал Сент-Ив, развивая метафору.

— Да не собирается она улетать! Вы неправильно понимаете, что мне хочется сказать.

— Извини, я очень стараюсь. Ну, так что твой отец?

— Вы все время хотите, чтобы я была против папы. Потому что он судебным исполнителем работает, да? Не его вина, что люди делают долги и потом им приходится иметь дело с судебными исполнителями. Люди предубеждены против них, а это тоже расизм.

— Расизм?

— Да. А вы, вы знаете, кто вы? Вы манипулятор. Психолог — это тот, кто манипулирует сознанием.

— Неужели? — удивился Сент-Ив так искренне, что кого угодно вывел бы из себя.

— Я прекрасно знаю, что такое манипуляторство. Моя мать постоянно этим занимается — она подсовывает мне сайты в интернете о патологических нарциссах. Хочет мне внушить, что мой папа такой. А папа говорит, манипулятор — это человек, который внедряется к тебе в мозги, чтобы заставить тебя думать как он.

— И так поступает твоя мама… По словам твоего папы.

— Это ВЫ так поступаете вот сейчас!

— Поверь, здесь ты можешь говорить все что вздумается, — проговорил Сент-Ив бархатным голосом.

— Заткнись!

Марго трясла нервная дрожь, щеки пламенели. Будь у нее с собой ножик, любимое средство успокоения, она бы им воспользовалась.

Лазарь с возмущением слушал все это по другую сторону двери. Как можно так говорить с его папой? Он заткнул уши и бегом побежал на кухню.

Марго вскочила с места.

— Не смейте со мной так разговаривать! Вы всё выворачиваете наизнанку!

— Марго, сядь, пожалуйста.

— Вы считаете, что я боюсь своего отца!

— Ничего подобного я не говорил.

— А я боюсь вас! Вы хотите взять мою жизнь под контроль, диктовать, что мне делать, что думать, кого любить, кого не любить!

Продолжая говорить, Марго ринулась к двери в приемную и открыла ее.

— Пошли! — крикнула она сестре. И, не глядя на Бландину, надевая на ходу рюкзак, побежала к выходу.

— Что такое? Что стряслось? — встревожилась девочка, вопросительно глядя на Сент-Ива, который шел следом за ее сестрой.

— Беги догоняй ее!

Он проводил Бландину до двери, выходящей на улицу Мюрлен. Дверь стояла распахнутой, Марго ее не закрыла.

Стоит ли самому бежать за Марго? Она замедлила шаг, потом обернулась. Спаситель похлопал Бландину по плечу:

— Давай, сестра тебя ждет.

Состояние Марго внушало Спасителю тревогу. Кого предупредить? Ее мать? Школьную медсестру? Сент-Ив вернулся к себе в кабинет, едва держась на ногах. Разумеется, вспышка Марго была направлена вовсе не против него. «Ничего личного», как сказал бы наемный убийца своей жертве. Но досталось ему изрядно.

Сент-Ив уже взялся за телефон, чтобы позвонить мадам Дютийо, матери Марго, но остановился, подумав о своем собственном сыне. Может, стоит посмотреть, пришел ли Лазарь из школы и все ли у него там в порядке? Спаситель отправился на кухню. Никого. Горло у него перехватило от тревоги: где сын? И тут же он себя успокоил: наверху. Возле клетки с хомячком.

— Лазарь!

Конечно, сын был наверху. Сидел по-турецки перед клеткой.

— Как ты думаешь, он умирает?

Спаситель схватил клетку обеими руками, поднял и вгляделся в зверька.

— Наш лентяй дрыхнет. На твоем любимом сайте про хомяков я прочитал, что они родом из пустыни и привыкли жить там ночной жизнью.

— Баунти никогда не жил в пустыне.

— Он сам не жил, но в нем живет память родителей, бабушек-дедушек, память предков. Не личная память, а память рода.

«Ну и ну, разговорил меня хомячок», — подумал про себя Сент-Ив, а вслух произнес:

— На ужин картофельная запеканка с мясом.

— А можно я отнесу Баунти на кухню?

— Лучшая идея года! — одобрил Спаситель, чувствуя, что с каждой секундой ему все милее их хомячок-неврастеник.

Засунув лоток с запеканкой в микроволновку, Спаситель стал прослушивать сообщения на телефоне. В течение дня у него всегда бывало много звонков, но, когда он работал с пациентами, телефон стоял на автоответчике.

— Здравствуйте, говорит директор лицея Ги-Моке. Ваш телефон мне дал психиатр больницы Мадлен, я знаю, что вы работаете с Габеном. Хочу предупредить, что Габен не был сегодня на занятиях и не отвечает по домашнему телефону. Кажется, в Орлеане у него нет родственников. Возможно, имеет смысл обратиться в социальные службы. Очень просил бы вас позвонить мне…

Далее следовал номер телефона, который Сент-Ив тут же записал. Однако ему показалось, что важнее сначала найти Габена. Он позвонил и услышал: «Добрый день, вы звоните на мобильный Габена. Перезвоните позже. Или не надо».

Сент-Ив постоял в нерешительности, размышляя. Потом нашел адрес Пупаров в картотеке пациентов.

— Улица Огюста Ренуара, дом двадцать, не так уж далеко, — пробормотал он себе под нос.

Запеканку они проглотили в пять минут, и Спаситель оставил сына в кухне вместе с Баунти и мультиками про Якари.

* * *

В доме Габена был и кодовый замок с кнопками, и домофон. После шестого звонка сонный голос спросил:

— Кто там?

— Сент-Ив.

— Зачем?

— Открывай.

Приказ. Приказы не обсуждаются, и Габен повиновался. На четвертом этаже в приоткрытую дверь выглядывал лохматый бледный мальчишка с красными глазами. Не высыпается? Принимает наркотики?

— Что-то случилось? С мамой?

— С мамой все в порядке, ее лечат. А вот с тобой что случилось? Почему ты не был сегодня в школе?

Габен не ожидал, что психолог окажется в курсе его школьных дел. Он промямлил, что не спал, голова болела, и вообще тоскливо до ужаса…

Сент-Ив прервал Габена:

— Забирай учебники, одежку и зубную щетку. Спать будешь у меня в кабинете. Завтра с утра — на занятия.

— Я сам справляюсь…

— Как видно, не справляешься.

Спаситель Сент-Ив не часто отдавал приказы, но его непоколебимое спокойствие и высокий рост действовали в таких случаях безотказно. Габен насупился и отправился собирать вещи. Спаситель, не желая его смущать, остался ждать в прихожей. Потянулось время, Спаситель искоса поглядывал на часы.

— Нельзя ли поживей, Габен! — крикнул он.

— Вали отсюда, если торопишься, — пробурчал подросток, засовывая в рюкзак ноутбук.

И все же он послушался и вскоре вышел в прихожую, сумрачно глядя на Спасителя, но в душе довольный, что нашелся кто-то, кто о нем заботится. Они шагали рядышком по пустынным в этот час улицам. Габен ежился от вечернего ветра, засидевшись в четырех стенах, — он ведь просиживал за компьютером целые дни, а порою и ночи.

Едва они зашли в дом, как Спасителю послышался голосок Лазаря. Он звал его:

— Папа! Ты где? Иди быстре-ей!

Спаситель бегом взбежал на второй этаж, успев представить себе малыша, истекающего кровью.

— Баунти! Он проснулся! — выпалил Лазарь, увидев Спасителя.

Спаситель прижал руку к груди, унимая сердцебиение.

— Хорошая новость.

Хомячок не спеша трусил по клетке. Спаситель и сын с удовлетворением пронаблюдали, как он поел, попил и пописал.

— Нам всем нужно хорошенько выспаться, — подвел итог дня Спаситель.

Однако со сном получилось так себе.

Баунти, охваченный лихорадочной деятельностью, то и дело будил Лазаря: шуршал соломой, занимался акробатическими упражнениями на прутьях клетки и очень громко шлепался.

Габен улегся, но, убедившись, что Сент-Ив больше его не побеспокоит, включил компьютер и выключил только в три часа утра. Спаситель заснул за очередной книгой по психологии «Человек, который принял жену за шляпу»[14]. Но около часа ночи его разбудила ужасная мысль: «Я не позвонил матери Марго!» Профессиональная совесть, как тень отца Гамлета, навестила его в положенный час.

— Че-е-е-ерт! — простонал он.

На протяжении двух часов, пока он не мог заснуть, с ним общались разные его пациенты, и среди них — мадам Угно, которую гнобил начальник отдела. Спаситель заснул с утешительной мыслью, что он негодный психолог, никому ни в чем не может помочь и пора ему менять поле деятельности и вывеску:

ДОКТОР СПАСИТЕЛЬ

Гадает на кофейной гуще.

Возвращает любовь.

Избавляет от импотенции.

Результат гарантирован.


На следующее утро после третьей чашки кофе Сент-Ив вновь обрел веру в себя и в Зигмунда Фрейда. А за десять минут до того он смотрел через окно веранды, как удаляются по садовой дорожке Габен и Лазарь. Сонный подросток едва волочил ноги. Спаситель пообещал себе проработать с ним проблему сна. Что ему мешает? Боится засыпать, потому что преследует страх смерти? Снятся кошмары? Беспокоит психическое состояние матери?

Спаситель облачился в свой рабочий костюм — белую рубашку с расстегнутым воротом — и уселся просматривать свои записи, пользуясь свободным временем до первого пациента. У него была толстая тетрадь на пружине в крупную клетку, куда он кое-что записывал — главным образом даты и имена. Например, Бландину он назвал по имени, потому что о младшей дочери упомянула мадам Дютийо, а он записал ее имя в тетрадку.

— Господи! Мадам Дютийо!

Спаситель отбросил тетрадь и кинулся ей звонить.

Взяв трубку, он поднял глаза на стенные часы, висящие напротив. 8:55. Марго должна быть уже в школе.

— Мадам Дютийо? Спаситель Сент-Ив. Скажите, если не вовремя?.. Я по поводу Марго. Она вчера чуть ли не убежала из моего кабинета. Вы в курсе? Понятно.

Обе дочки доложились вчера вечером мадам Дютийо по телефону.

— О вас, как о фильме на «Телераме», мнения разделились, — засмеялась мадам Дютийо. — Бландина нашла вас классным, Марго — цитирую — гнусным типом.

Спаситель отметил, что мадам Дютийо изменила стиль общения: она не была больше агрессивно-обиженной, она стала агрессивно-насмешливой, словно давая ему понять, что теперь они одного поля ягоды: оба гнусные типы.

— Тем не менее, — сказал он спокойно и ровно, — желательно, чтобы Марго продолжала лечение.

— Я хотела бы вас попросить о встрече в будущий понедельник. Марго не придет, но мне самой очень нужно с вами поговорить.

От неожиданности Сент-Ив на секунду замолчал, потом сказал:

— Конечно, мадам Дютийо. До понедельника.

Люди не переставали изумлять Сент-Ива, и сегодня ему опять представился случай изумиться.

* * *

В этот день класс мадам Дюмейе отправился во второй половине дня на экскурсию. Поля ожидал сюрприз: мадам Рошто, его мама, пошла вместе с ними как помощница учительницы. Лазарь был первым другом Поля, но все же Поль не смог отказаться от удовольствия взять маму за руку и идти вместе с ней. Лазарю пришлось идти в паре с Осеанной. Когда весь класс ринулся к главной цели экскурсии — особняку Гроло, Лазарь машинально схватил Осеанну за руку. Но девочка выдернула свою руку и отодвинулась от него. Раньше, до того как Лазарь узнал, что для Николь он «черномазый», он бы и внимания не обратил на это, но теперь…

Введя свой класс в парадный двор исторической достопримечательности города Орлеана, учительница спросила:

— Кто из вас знает, кому поставили этот памятник?

И показала на стоящую на постаменте, прижав к груди меч, задумчивую девушку.

— Жанне д’Арк, — закричали наперебой ребятишки, которые недаром были орлеанцами.

— И что совершила Жанна д’Арк в Орлеане? — задала следующий вопрос учительница, уверовав в историческую подкованность своих второклашек.

В ответ — смущенное молчание. Страшно ведь сказать какую-нибудь глупость. Мадам Дюмейе очень огорчилась, тем более что двое родителей ее учеников стояли и на нее смотрели. Ей обязательно нужно было получить ответ, иначе страдала ее профессиональная гордость.

— Она ос… — попробовала подсказать учительница.

«Онаос?» Поль вопросительно посмотрел на маму. Что такое «онаос»? Учительница рехнулась?

— Она вымела англичан из Орлеана, — ответил папа-помощник, преподаватель истории в университете и отец Осеанны.

Полю послышалось, что Жанна «выела англичан», и он очень удивился, что папа Осеанны объявил героиню людоедкой. Но он не стал докучать маме вопросами, потому что она сама заговорила с этим папой. Однако про себя Поль только укрепился в мысли, что взрослые — они все-таки немножечко того.

В большом старинном зале, где учительнице стоило немалого труда удержать своих подопечных от попыток усесться на готических стульях, похожих на троны, Поль поймал обращенный на него взгляд: Лазарь, стоявший в сторонке, грустно смотрел на друга.

— Мам, а мам. — Поль затеребил Луизу за рукав.

— Подожди минутку, ты же видишь, я разговариваю, — одернула его Луиза, которой доставило удовольствие неожиданное мужское внимание, пусть даже папы сопровождающего, пусть даже лысоватого и толстоватого.

Поль передернул плечами. Он как раз и хотел сказать, что пойдет к Лазарю. И пошел к нему, сердито покосившись на дядьку, который «выедал» его маму.

— Это твой папа? — поинтересовался Лазарь.

— Этот? — Поль зажал себе нос. — Этот тю-тюфяк?

Лазарю очень понравилось выражение. Познавательную экскурсию дети украсили еще и лингвистическими упражнениями: тю-тюфяк, сли-ли-зняк, тол-толстяк…

А в это время Луиза расхваливала Поля, какой он у нее чувствительный. «Почти как девочка», — сказала она отцу Осеанны. На обратной дороге отец Осеанны сообщил Луизе, что недавно развелся и проводит одну неделю с детьми, а другая у него свободна.

— Вот как? — отозвалась Луиза, мгновенно заледенев.

«Никогда! Больше ни за что! Никаких мужчин в моей жизни!» — подумала она. Ее взгляд остановился на хохочущем чуть ли не до слез Лазаре, и она подумала: «Интересно, а месье Сент-Ив тоже решил больше никогда не жениться?»

— Как дела у папы? — осведомилась Луиза у Лазаря.

— Хорошо. Пока, Поль! — крикнул Лазарь, заторопившись.

Это же был вторник, день школьной фобии.

* * *

Целый день Спаситель наслаждался обществом Баунти. Сын дал ему разрешение, и он поставил клетку с хомячком на маленький столик, где детишки во время консультаций рисовали.

— Какой хорошенький! — восхитилась Элла и наклонилась над клеткой, чтобы получше рассмотреть Баунти. — Он спит?

— Да, занят любимым делом.

Девочка выпрямилась, сияя умными живыми глазами из-за своих квадратных очков. Одно удовольствие на нее смотреть! Спаситель от души улыбнулся.

— Я сказала, — сообщила Элла, все еще не садясь и держа в руке объемистый рюкзачок.

— Что сказала и кому?

— Маме. О месячных.

— Молодец. Садись.

Элла села, поставила на пол рюкзак, потом к рюкзаку присоединились куртка и шарф.

— Мама с папой придут?

— Может быть, мама. Она сама еще не знает. Она же на работе. А мне вам надо столько всего сказать! — Элла остановилась и нерешительно посмотрела на Сент-Ива. — Не знаю, с чего начать.

— Расскажи, как прошла неделя.

— Пропускала, но не очень.

— Не очень?

— Только латынь. Училка — зверь. Она на меня смотрит, а я боюсь: сейчас вызовет! И перестаю дышать. Красная становлюсь, как помидор. Один раз со стула упала.

— Плохо сделалось?

— Наверное. Еще в математике я ноль. Учитель надо мной издевается. Как-то обратился к классу и спросил: скажите, как зовут дочь мадам и месье Бестолочь?

— Элла, — вздохнул Сент-Ив, показав, что такие шутки ему не по вкусу.

Избегая нелюбимых преподавателей, Элла ходила на занятия выборочно: опаздывала утром, отсиживалась в туалете, ходила к школьной медсестре. В первом триместре средний балл у нее был 13, а теперь всё понижался.

Воодушевление, с каким она прилетела на консультацию, испарилось.

— Но ты же не о школе хотела мне рассказать, — напомнил ей Спаситель.

Она кивнула, и глаза у нее снова ожили.

— Вы же помните историю с рыцарем и все такое?

— Конечно.

— Ну так вот, я сказала маме, что им с папой наверняка хотелось, чтобы вместо меня родился мальчик. Ведь девочка у них уже была.

— Так-так-так, — подбодрил Эллу Сент-Ив, с нетерпением ожидая продолжения.

— Мама… У нее лицо стало очень странное. Она сказала, что ей не так уж хотелось мальчика, потому что девочки — это очень хорошо. А сама чуть не плакала.

— Так-так-так…

— Потом сказала, что одного ребенка она потеряла. И заплакала.

Элла и сама готова была расплакаться. Сент-Ив поспешил ей на помощь.

— И это был мальчик? — спросил он.

— Да.

— И это случилось до твоего рождения?

— Да.

— Значит, в семье Кюипенс было трое детей: Жад, умерший младенцем мальчик и ты. И тебе никогда не рассказывали о брате?

— Никогда.

Сент-Ив про себя отметил: вот он, тот редкий случай в терапевтической практике, когда у тебя на глазах раскрывается семейная тайна.

— Ребенок умер еще в животе, — уточнила Элла.

И пересказала все, что рассказала ей мама: когда ребенок стал активно двигаться, пуповина обвилась у него вокруг шеи, и он задохнулся. Ей сделали кесарево, чтобы его вынуть.

— Это случилось на восьмом месяце. Хороший маленький мальчик. Со светлыми волосами, как у папы. Он должен был… Должен был… — Элла все-таки расплакалась. — Жи-и-ить…

Сент-Ив протянул ей коробку с бумажными платками и немного подождал, пока она успокоится. По другую сторону двери мальчик тоже вытирал мокрые глаза рукавом.

Но Элла еще не кончила свой рассказ.

— Мама хотела мне показать, ну, эту… Как она называется? Семейную книжку.

— Семейную книгу, — поправил Сент-Ив. — Твоего брата в нее записали?

— Да. Его назвали…

Сент-Ив догадался, что скажет Элла, по той значительности, с какой она держала паузу.

— Его назвали Эллиот.

«Месье и мадам Кюипенс никогда не говорили Элле о ее неродившемся брате, но она могла нечаянно услышать их разговор о нем или просто услышать имя от отца или матери, — подумал Спаситель. — А еще возможно, что родители и дети общаются между собой без слов».

Долгие годы Элла носила в себе своего маленького умершего брата.

— Рыцарь Эллиот, — тихо произнес Сент-Ив.

— Элла и Эллиот — почти одно и то же.

— Да.

Все эти годы родители видели в ней замену — неудачную! — умершего ребенка, и первые признаки ее будущей женственности стали для них болезненным напоминанием, что она никогда не станет тем сыном, которого они потеряли. Сент-Ив посмотрел на стенные часы. Сеанс подходил к концу, а ни месье, ни мадам Кюипенс так и не пришли. Очень жаль. Элле неплохо было бы услышать, что они ждали именно ее, что ее появление их нисколько не разочаровало. Если в самом деле не разочаровало…

— Я не решилась спросить маму, где он.

— Где он? — повторил Сент-Ив.

— Где Эллиот? Что с ним сделали? Таких детей… их что, просто выкидывают?

— Нет, что ты! Обычно их кремируют… сжигают прямо в больнице. Но будет лучше, если ты спросишь об этом у мамы с папой.

— И знаете, вот еще что, — встрепенулась Элла. — Мама сказала, что ни в коем случае нельзя говорить об Эллиоте с папой. Папа не выносит, когда говорят о болезнях, больницах и смерти.

— Думаю, ты хочешь удостовериться, что твоего маленького братца кремировали.

— Мне бы хотелось, чтобы у него была могилка, было написано его имя, я бы принесла ему цветы. Папа всего этого боится. Кладбище… Бог… Что будет после смерти? У меня есть подруга, она проходит катехизацию. Над ней все смеются, а я бы тоже хотела ее пройти.

Крошечная лампочка с розовым абажуром снова вспыхнула, и глаза у Эллы восторженно засветились.

— Я бы хотела помолиться за Эллиота, но не знаю как.

— Ты просто поговори с ним, говори то, что приходит тебе в голову.

Элла закрыла глаза и сложила на груди руки.

— Мой маленький братик, я о тебе думаю, мне очень жаль тебя, тебе очень не повезло. Жить не всегда легко, но я бы тебе помогала. А ты умер, ты теперь рядом с Богом, и, может быть, ты будешь помогать мне.

— Аминь, — произнес Спаситель.

У Лазаря текли слезы, и вдруг он испугался: что, если за дверью слышно, как он всхлипывает? Он встал с пола и задумался: а правда, что же происходит после смерти? А Бог? Они с папой никогда обо этом не разговаривали.

В коридоре послышался какой-то шорох. Лазарь повернул голову к входной двери. Кто-то подсунул под дверь листок. Реклама? Не похоже. Просто сложенный вчетверо белый лист бумаги. Лазарь сразу подумал: не колдовство ли? И двинулся к белому квадратику. Но другой звук напугал его еще больше: заскрипел стул, Элла встала и отодвинула его. Консультация закончилась. Сейчас папа откроет дверь кабинета. Лазарь сунул листок в карман курточки и убежал на кухню. Очень скоро на кухне появился папа, держа в руках клетку с Баунти.

— Привет, малыш! Получи своего дружка, — весело поздоровался отец с сыном.

Спаситель заметил красные глаза Лазаря и спросил уже с беспокойством:

— Ты плакал?

— Нет, — соврал сын, понурившись.

— С Полем поссорился? — не отставал отец.

— Нет.

Лазарь сообразил: нужно что-то придумать, чтобы объяснить, почему у него красные от слез глаза.

— Я думал о маме.

— Вот оно что. Ты… Мы с тобой обязательно поговорим. А пока…

Спаситель показал рукой на дверь, давая понять, что ему пора опять на работу.

— Скоро придет Габен, — пообещал он, думая порадовать сына.

— Опять?

Судя по тону, Лазарь не слишком обрадовался. «Он что, ревнует?» — задумался Сент-Ив.

— Тебе не нравится, что мы ему помогаем? — спросил он немного сердито.

На самом деле Лазарь, не слишком полагаясь на ум и память Габена, опасался, как бы тот не забыл, что колдовство вуду — их секрет, и не ляпнул что-нибудь про черную курицу.

— Большой сэндвич с ветчиной и салатом, — объявил Спаситель за ужином голосом официанта в кафе.

— Класс, — одобрил Габен. — Теоретически, я съел бы не меньше трех штук.

— А знаешь, что сказал Депрож?[15] Что хочет жить теоретически, потому что в теории все всегда бывает хорошо, — не удержался и ввернул Спаситель.

Лазарь напомнил отцу, что нужно купить колесо для Баунти.

— К сожалению, завтра во второй половине дня я занят.

— Но ты же обещал, — обиженно протянул Лазарь.

— Теоретически, — съязвил Габен.

— Вы сходите в «Жардиленд» с Николь, — предложил Спаситель и внимательно посмотрел на сына, будто ожидая, что он на это скажет.

Но Лазарь только пробурчал, что сэндвич не удался — слишком, видите ли, поджаристый.

Спаситель уложил сына в постель и погасил свет. Лазарь, зная, что его больше не потревожат, встал и достал белый квадратик из кармана куртки. Бумажка изрядно помялась, но никуда не делась. Лазарь развернул ее и при свете фонарика прочитал:

ТЫ ХОТЕЛ ПОБЕЛИТЬ СВОЮ КОЖУ

ЭТО ТЫ ЕЕ УБИЛ

Мадам Дюмейе сказала бы, что нужно ставить запятые и точки.

* * *

Утро среды началось для Сент-Ива звонком мадам Куртуа, матери маленького Сирила.

— Хочу вас предупредить, — сказала она, тяжело дыша, словно долго бежала, — что завтра мы не придем. Не имеет никакого смысла.

— Что именно не имеет смысла?

— Да ваши зонтики и солнышки. Никогда еще он так часто не писался.

— Хорошо бы понять причину.

— Зачем мне какие-то причины? Мне надо, чтобы ребенок не мочил постель.

— Послушайте, мадам Куртуа, — начал Спаситель, и тон у него был чуть ли не умоляющий. — Постарайтесь прийти ко мне в последний раз хотя бы на десять минут. Я не возьму с вас платы за эту консультацию, но я очень хочу узнать, какие у вас планы относительно Сирила.

— Если вы так настаиваете, — нехотя согласилась мадам Куртуа. — Но Сирил со мной не придет. Он не хочет.

— Он вам так сказал?

— Да.

Она сказала неправду. Сент-Ив был уверен, что она сказала неправду.

— Хорошо, я жду вас завтра в восемь тридцать.

На другой половине дома Габен, уже проспавший первый урок, решил все-таки встать и навестить учительницу английского. Эту учительницу он любил. Как Элла, но по другой причине, Габен устроил себе свободное посещение и посещал в основном уроки иностранного языка. С сумкой на плече Габен шел, насвистывая, через сад и хотел было покачаться на качелях, но раздумал: слишком уж они ржавые, а когда вышел на аллею Пуансо, то чуть не наткнулся на какого-то человека в спущенном на глаза капюшоне и очень удивился. Человек тут же повернул в другую сторону и почти побежал. Совесть у него была явно нечиста. Габен вполне мог заподозрить незнакомца в колдовстве вуду, но для этого ему нужно было сосредоточиться и вспомнить о черной курице, висевшей на ручке двери неделю назад.

В полдень по той же самой аллее Пуансо вернулся домой Лазарь: в среду в школе короткий день. Он поставил клетку с Баунти на стол в кухне и сел рисовать. Услышав скрип садовой калитки, Лазарь сморщился, словно эта калитка прищемила ему палец. Да, это пришла Николь с обедом. И на обед, как всегда, принесла жареную рыбу и картофельные крокеты. Она так и говорила мужу: «За те деньги, которые мне платят, не стоит заморачиваться!»

— Ну-ка освободи стол, — распорядилась она вместо приветствия. — Это что за зверюга?

— Хомячок, — пробормотал Лазарь.

— Какой противный. Точь-в-точь мышь с длиннющим хвостом, муж недавно убил такую шваброй. И кому такие твари могут нравиться?

И тут на Лазаря нахлынуло — что, он и сам не знал, ведь ему еще никого не приходилось ненавидеть.

Неожиданно дверь на кухню распахнулась, и на пороге появился месье Сент-Ив, как всегда элегантный и улыбающийся.

— Добрый день, Николь.

— Ах, доктор Спаситель, не часто мы с вами встречаемся! Как у вас дела? Надеюсь, лучше некуда? — запела Николь сладким голосом.

— Спасибо, все хорошо. Я хочу вам сообщить, что мой сын и я больше не нуждаемся в ваших услугах.

— То есть… как это? — Николь от изумления попятилась.

— Очень просто. С сегодняшнего дня. Я заплачу вам до конца месяца. Вот ваш конверт. Возьмите.

Сент-Ив говорил с любезной непринужденностью, словно не происходило ничего необычного.

— Но так не делается! Просто так людей не выгоняют! — заверещала Николь, придя в себя. — Пять лет я вам помогаю, пять лет занимаюсь вашим сыном, может, даже в ущерб другим семьям.

— Я сожалею об этих пяти годах. Не надо было доверять вам сына, черномазого мальчика, названного в честь вокзала!

Сент-Ив не поднял голоса, он говорил с искренним сожалением и в самом деле сожалел, что так ошибся и не поберег своего мальчика.

Николь пошла к двери. Обернулась. И дала себе волю. Теперь чего стесняться-то?

— А что ж, и правда: негритосам среди нас не место! Только посмотреть, как вы со мной обошлись! Тоже мне, доктор называется! Все про вас говорят: доктор Спаситель — шарлатан. Небось, и дипломы у вас фальшивые.

С этими словами Николь навсегда исчезла из жизни отца и сына Сент-Ивов. Спаситель наклонился к Лазарю: у мальчика текли по щекам слезы.

— Ты любил Николь?

— Не-ет, — всхлипнул мальчуган.

— А почему ты никогда мне ничего не говорил?

— Не зна-аю.

— Послушай меня, Лазарь…

— Что?

— Если кто-то тебе не нравится, говори мне, ладно? Обещаешь? И не плачь, пожалуйста, give me five[16].

Отец и сын появились в «Жардиленде» перед самым закрытием. Спаситель чувствовал себя виноватым, поэтому купил для Баунти новую клетку. Огромную. А еще купил домик со спальней и кладовкой, колесо, туннель, горку и много чего еще.

— Однако! — сказал он, получив от кассирши чек.

Весь вечер Габен с Лазарем занимались Баунтилендом, а Сент-Ив наблюдал за ними. Они предвкушали, как приятно будет хомячку выглядывать из домика и тащить в кладовку запасы. Дети не просто радовались за Баунти — они сами стали счастливыми благодаря чудесному свойству человеческой души, которое именуется эмпатия.

— Я бы и сам с удовольствием поселился в Баунтиленде, — мечтательно сообщил Лазарь.

Спаситель осторожно загнал хомячка в трубку из картона и перенес его на новое место жительства. Баунти потрусил в уголок клетки и распластался на полу, опустив ушки. Прошел час; он все так же лежал в уголке.

— У него что, сердечный приступ от радости? — спросил Габен у Сент-Ива.

— Нет, это наглядный пример того, что из чужих рук счастья не получишь.

— Чтоб тебя… — пробурчал Габен и сжал руками голову, как будто она у него раскалывалась от этой манеры всему находить психологическое объяснение.

В девять часов Спаситель напомнил сыну, что пора гасить свет, а сам взялся за «Человека, который принял жену за шляпу». Час спустя книга выскользнула у него из рук, очки для чтения съехали на кончик носа, а сам он начал беседовать с мадам Куртуа и сказал, что охотно усыновил бы Сирила, но тут его разбудил его собственный, родной сын.

— Пап! Я заснуть не могу! Баунти на колесе катается.

Спаситель поднялся, как робот, натянул штаны и отправился смотреть, чем занят Баунти. Хомяк перебирал лапками в колесе, колесо стрекотало.

— Так-так-так, этот парень кого хочешь достанет!

Пришлось переселить Баунти в рабочий кабинет.

* * *

Мадам Дюмейе, хоть ей и оставалось всего два года до пенсии, была в курсе самых животрепещущих проблем любимой профессии. В одном из педагогических журналов недавно посетовали, что школа не учит юных французов работать в коллективе, и она решила, начиная с ближайшего четверга, подтянуть планку национального образования.

— Сейчас мы разделимся на четверки, — объявила она своим второклассникам.

Класс в возбуждении загудел.

— У вас в классной тетради десять пословиц, вы выберете одну и вместе придумаете историю, которая объяснит ее смысл, — продолжала учительница.

Лазарь тут же решил, что их четверка — он, Поль, Нур и Ноам — напишет историю по пословице «Сказано — сделано».

Но… Вот досада! Ребят по четверкам распределяла учительница.

— Лазарь, — сказала она, — ты будешь работать с Полем, Нуром и Осеанной.

Мальчуган насупился:

— Нет! Только не с Осеанной!

Она не хотела идти с ним за руку! Она расистка! Как Николь!

— Что значит «не с Осеанной»? — строго переспросила учительница. — Ну-ка, объясни, пожалуйста!

— Она мне не нравится.

Мог ли Лазарь подумать, что самое обыкновенное объяснение вызовет настоящую бурю? Третью мировую войну? Нет, землетрясение! Мадам Дюмейе заявила, что он ее потряс. Лазарь не понял, как это у него получилось, зато прекрасно понял, зачем учительнице понадобился его дневник. Она вызывает в школу папу! Но это же неправильно! Несправедливо. Он ведь обещал папе, что будет говорить сразу, если кто ему не понравится. А мадам Дюмейе у него в дневнике красными чернилами писала: «Сегодня Лазарь вел себя в классе недопустимым образом. Я хотела бы обсудить с Вами его поведение в любой день на следующей неделе после 16:30». Она давно уже хотела познакомиться с господином психологом. Что ж, теперь нашелся повод.

— Пусть папа подпишет, — сказала учительница, возвращая дневник разобиженному Лазарю.

Поль шепотом постарался утешить друга:

— У меня таких целая куча. Ерунда это все.


У Спасителя день тоже начался не слишком удачно. В 8:45 он ждал мадам Куртуа.

Она пришла, но уселась в кресло прямо в пальто.

— Долго я пробыть не смогу. Сменщица заболела, выхожу вместо нее.

— А вы-то как себя чувствуете, мадам Куртуа?

Неподдельная теплота в голосе психотерапевта застала мадам Куртуа врасплох.

— Я? Да я… Ничего. В общем-то, хорошо, вот только Сирил… Но я вроде бы нашла выход.

— Выход?

— Да. Вы, я знаю, меня не одобрите. Но не могу я больше только и делать всю жизнь, что возиться с его вонючими простынками!

— А вы всю жизнь с ними возитесь?

— Да нет, это я так сказала. Но каждое утро — мокрая простыня, мокрая пижама. И мой друг мне посоветовал. Я теперь надеваю ему памперс.

— Надеваете памперс… сыну?

— Да, Сирилу. Конечно, вы меня осудите. Но ведь он, наверное, нарочно… Все хуже и хуже. Из ночи в ночь.

— А почему, вы не знаете?

— Ну, наверно, ревнует, потому что я нашла себе друга.

— Он ревнует, а вы его наказываете?

— Надоест ему спать в подгузниках, он и писаться перестанет, я так думаю. В любом случае, что такого особенного в подгузнике? Я в больнице постоянно их старичкам надеваю.

— Да, подгузники надевают старым и малым…

— Но не мальчику девяти лет? Это вы хотите сказать? Я так и знала, что вы меня не одобрите. Но вы-то мне ничего предложить не можете!

— Мне бы хотелось, чтобы Сирил прошел курс терапии.

— А у меня на терапию средств нет. Каждую неделю по сорок пять евро! Нет у меня таких денег!

— Мы можем это уладить, мадам Куртуа. Вы будете платить сколько сможете. Я уверен, что у Сирила есть трудности.

— Нет, нет, не будем об этом говорить. — Мадам Куртуа вспыхнула. — Вы только все усложняете. Я пошла, меня начальница ждет. И вообще, все эти психологи — они для богатых.

— Они для людей, которым плохо.

Молодая женщина встала; она вся сжалась и чуть не плакала.

— Я пошла, — сказала она, отвернувшись от Сент-Ива. — Я ничего вам не должна?

Она старалась убедить себя, что отказывается от помощи из-за денег.

— Мне очень жаль, что я не смог вам помочь, мадам Куртуа. Моя дверь всегда для вас открыта, мой номер телефона у вас есть.

— Да, спасибо.

Она пришла с желанием сражаться и победить, уходила смущенная и виноватая. Но это было ничуть не лучше. После ее ухода Сент-Ив застыл в неподвижности. Потом выругался: «Черт! Черт!» — и пнул ногой кушетку. Еще он мстительно подумал, что, как сказал, кажется, Джонатан Свифт, «родители — последние люди, которым можно доверить воспитание ребенка!».

Потом уселся за стол и углубился в бумаги. 9 часов 25 минут. Сент-Ив услышал кашель мадам Угно в приемной — без сомнения, она напоминала ему о своем присутствии: он уже на десять минут задержался. И тут Сент-Ив вспомнил анекдот, который прочитал на сайте смешных историй, куда заглядывал, чтобы вечером посмешить Лазаря. «Пациент приходит к психологу и жалуется: „Доктор, у меня такое впечатление, что я никому не интересен!“ „Следующий!“ — вызывает психолог».

— Мадам Угно?

— Сегодня утро холодное, но чувствуешь себя лучше, когда видишь над собой голубое небо, — сообщила она, словно сделала научное открытие.

— Конечно, — согласился Сент-Ив и почувствовал позыв к зевоте.

Мадам Угно снова рассказывала про своего начальника, потом про невестку, но сегодня еще и про двоюродную бабушку с материнской стороны по имени Роза Патен.

— Она, можно сказать, меня вырастила, — доверительно прибавила мадам Угно. — Старая дева с причудами. Все вокруг ее побаивались, кроме меня. Она любила вышивать подушки и травить соседских кошек кусочками мяса с крысиным ядом. И мне привила к этому вкус.

Странное сочетание фраз разбудило Сент-Ива от дремоты.

— Вкус к чему? К вышиванию?

— Да. Но теперь я стала плохо видеть. В последний раз я вышивала подушки для стульев в столовой моей невестки. Букеты роз крестиком. Необыкновенно элегантно. И что? Думаете, она мне спасибо сказала?

Стенные часы показывали, что продержаться нужно всего-навсего десять минут. Сент-Ив неотрывно смотрел на спасительную стрелку.

— На будущей неделе в это же время? — уточнила мадам Угно, очень довольная консультацией.

— Мы можем провести итоговое занятие через месяц, — предложил Спаситель. — Мне кажется, вы научились находить общий язык с невесткой.

— Я вам надоела? — осведомилась мадам Угно, и голос у нее стал уксусно-едким.

— Что вы! Что вы! — запротестовал Спаситель, несколько обескураженный ее проницательностью. — Просто я вижу, что с начальником тоже все пошло на лад, и…

— Не трудитесь, я все поняла.

Она встала, достала 45 евро из кошелька и глухо пробормотала себе под нос: «А мне вас так хвалили. Нет, не стоит доверять людям».

Спасителю очень хотелось сказать ей на прощанье что-нибудь примирительное, возможно, даже как-то извиниться, но ничего не приходило в голову, и он только проводил мадам Угно до двери.

Последними в тот день должны прийти Оганёры. Они собирались на консультацию с психологом по одному. Первой пришла Марион, держа в руках телефон. Следом за ней — Люсиль, вынужденная прекратить разговор с подружкой и крайне этим недовольная. Наконец появился месье Оганёр с Элоди на руках: малышка объявила, что очень устала и не может идти ножками. Раз уж консультация все равно начиналась с опозданием, Сент-Ив спросил, не стоит ли подождать Милену, подругу месье Оганёра, и тогда уже начинать?

— Нет-нет, она подойдет попозже и к нам подключится, — небрежным тоном отозвался Николя Оганёр.

На этот раз обе старшие девочки уселись на кушетку, а Элоди с самого начала устроилась у отца на коленях. Сент-Ив счел нужным напомнить правила:

— Марион, мы договорились: никаких телефонов.

— Да я знаю, — отозвалась девочка, быстро набивая сообщение. — Последняя эсэмэска. Она только что…

— А кто это?

— Кто?

— Ну, ты сказала — Анатоль Кошто.

— Очень смешно!

Эсэмэска тинькнула на прощанье. Марион захлопнула крышку телефона и убрала это яблоко раздора в карман.

— Значит, эту неделю девочками занимаетесь вы? — обратился Сент-Ив к месье Оганёру.

— Нет, эту неделю — жена, то есть бывшая… В общем, их мама. Но Люсиль не захотела туда идти… В общем, проблема…

Ему хотелось бы говорить спокойно и уверенно, но голос у него предательски дрогнул.

— Нам тут долго? — спросила Элоди, слезая с отцовских колен. — Мне ску-у-учно!

— Иди посмотри на мыша в клетке, — посоветовала Марион.

— Это хомячок, — поправил девочку Спаситель. — Точь-в-точь такой же, как ты.

— С чего бы?

— Трудный характер.

Марион застыла с приоткрытым ртом, не зная, каким обойтись ответом: «очень смешно», который был уже использован, или традиционным для дам и господ от двенадцати до пятнадцати лет «хватит на меня наезжать». Воспользовавшись заминкой, Сент-Ив повернулся к ее старшей сестре:

— Как я понял, Люсиль, вы не хотите видеть свою маму?

— Ничего вы не поняли, — оборвала его девочка. — Я не хочу видеть ту подлую тетку!

— Подлую тетку?

— Извращенку!

Сент-Ив отшатнулся, словно от удара в лицо.

— Сурово, однако.

— Что?

— Извращенка.

— А что, не извращенка?

— Можно найти другое слово, — ответил Сент-Ив. — И потом, вряд ли стоит видеть в Шарлотте только ее сексуальную ориентацию.

— Урок толерантности? Большое спасибо! Да мне плевать и на геев, и на лесбух! Но это касается моей матери, и…

Люсиль безнадежно махнула рукой, и глаза у нее наполнились слезами. Марион, взглянув на старшую сестру, поспешила ей на помощь:

— А люди вокруг — они что, не считаются? А каково это, когда тебе говорят: «Ты живешь у мамы с ее подружкой? Твоя мама что, извращенка?»

— Тебе такое говорят в школе? — вспыхнул отец.

— Нет… Но могли бы.

Разговаривая со старшими, Сент-Ив следил и за младшей. Элоди наклонилась над клеткой Баунти: он как раз проснулся и разгуливал между туннелем и колесом.

— Стой! — внезапно крикнул он, и все вздрогнули. — Не суй палец в клетку! Подумает, что морковка!

Малышка испуганно отскочила от клетки, прижимая к себе ручку, которую злой хомяк собирался съесть; Сент-Ив поднялся, переставил клетку повыше и предложил Элоди нарисовать красивую картинку. Маленькие дети, попавшие на консультацию, обычно так и проводили время: сидели, рисовали и слушали, о чем говорят взрослые.

— Что нарисовать? — спросила Элоди, явно не расположенная в этот четверг к самостоятельности.

— Нарисуй свою семью, — предложил Сент-Ив.

— Которая крякнула, — мрачно прибавила Марион.

Месье Оганёр издал смешок: нервы не выдержали.

— Вы уверены, что Милена правильно записала время сеанса? — осведомился Спаситель, усаживаясь в кресло.

— Конечно. Но, собственно, все это не слишком ее касается.

— Почему?

— Не ее это дело, если моя жена, то есть бывшая, то есть их мать, взяла и ушла, — пробормотал Николя.

Это было криком боли, и он сам прекрасно это понимал.

— В общем… — продолжал он бормотать.

— В общем, — постарался подбодрить его Сент-Ив, — не стесняйтесь, Николя, говорите все как есть. Мы здесь для этого и собрались.

— В общем, мы не будем с Миленой вместе, — объявил месье Оганёр. — Я завел себе подружку, чтобы… ну, так, для виду…

— Для виду?..

— Ну, как будто все в порядке. Моя жена, то есть бывшая жена…

— Понятно.

— Вдруг берет и уходит из дома, ни с того ни с сего. Новую жизнь начинает. И даже не с другим мужчиной. Мне это… Не так легко переварить.

Николя говорил с трудом, у него перехватило горло. Старшие девочки смущенно переглянулись.

— По мне, так мы жили хорошо. — Николя прокашлялся и заговорил увереннее: — Может, я рассуждаю как эгоист, но мне казалось, мы живем счастливо. У меня неплохая работа, же… Александра тоже нормально устроилась, девочки хорошо учились.

— Особо хорошего тоже ничего не было, — оборвала его Люсиль.

— В любой семье не всегда все гладко. Люди ссорятся. Разве нет?

Николя вопросительно взглянул на Сент-Ива, тот кивнул.

— Не ожидал я такого… Я же ничего плохого не делал. Может, поздно иногда возвращался? Или редко куда-то ходил с Александрой. Она это любит, а по мне, лучше дома посидеть.

Николя все еще искал причину катастрофы. И не мог найти.

— Она женщина моей жизни. Я никогда не любил другую. Никогда.

Он закрыл лицо руками, пряча отчаяние.

— Я нарисовала картинку, — сообщила очень довольная Элоди.

— Иди покажи нам, — попросил Сент-Ив.

Элоди нарисовала шесть человечков.

— Ты нам расскажешь, что нарисовала?

— Расскажу. Вот это папа и я, — она показала на большого человечка и маленького, они держались за руки. — Милена ушла кататься на скейте.

— Понятно.

— Это мама и ее подружка.

Тоже большой человечек и маленький, тоже держатся за руки.

— Понятно.

— А это Люсиль. — Малышка показала на человечка с длинными желтыми волосами.

— А я? Я что, вообще не существую? — закричала всерьез обиженная Марион.

— Ой, — сказала Элоди и вернулась с рисунком к столику.

Через несколько минут, очень довольная, она показала всем квадрат с пуговками.

— Это что, я? — изумилась Марион.

— Это твой телефон. А ты — за ним.

Оганёры дружно рассмеялись.

— Хороший рисунок, — похвалил малышку Сент-Ив. — И семья тоже хорошая. Вы правильно сказали, Николя, в любой семье не все всегда идет гладко.

После того как Оганёры ушли, Спаситель собрался отнести клетку с хомячком на кухню, к Лазарю. Он уже взялся за нее, но тут зазвонил телефон.

— Спаситель? Это Брижит. Я хотела поговорить с тобой о твоей пациентке.

— Мадам Пупар?

— Она только притворялась, что пьет таблетки. Она их не пила, а прятала и вчера вечером проглотила все сразу.

Попытка самоубийства. Спасителю пришлось сесть, ноги подогнулись.

— И что? — спросил он едва слышно.

— Ничего страшного. Промыли желудок. Теперь за ней будут наблюдать еще более внимательно. Если хочешь узнавать о ней, справляйся у Мадо, потому что я… Я испаряюсь!

— Уходишь с работы? — удивился Спаситель.

В ответ он услышал веселый смех. Нет, Брижит уезжала в отпуск в Ривьер-Пилот.

— А ты не скучаешь по Мартинике? — спросила она земляка. — По морю, по солнышку?..

Спаситель слушал ее вполуха. Он думал, как сообщить Габену, что его мать пыталась покончить с собой. И вдруг услышал, что Брижит сказала что-то интересное.

— Слушай, повтори, что ты сказала про Кольсон?

— Извини, — прервала она его, — у меня тут полно народа набежало! Пока!

Спаситель, убирая в карман телефон, сощурился, словно хотел рассмотреть что-то далекое. Пытался восстановить, что же все-таки сказала Брижит. Она говорила о психиатрической больнице Кольсон на Мартинике, которая была закрыта в 2012 году из-за плохих санитарных условий. И потом прибавила что-то вроде: «Я тут кое-кого видела из Кольсона». Многие из тамошних пациентов считали, что стали жертвами колдовства вуду, или думали, что сами они колдуны. Один из них, очевидно, попал каким-то образом в больницу Флёри.

* * *

За ужином, поглядывая на Лазаря и Габена, Спаситель раздумывал, как ему навести разговор на мадам Пупар. Но мальчишки говорили только о Баунти.

— Папа, как ты думаешь, мама Баунти была белая, а папа черный или наоборот? — допытывался Лазарь.

— А тебе как бы хотелось? — задал встречный вопрос Сент-Ив, как и положено хорошему психологу.

— Мама белая, папа черный, — тут же отозвался Лазарь.

— Как у тебя, — заметил Габен, приобретая помимо воли навыки психолога.

Баунти, оказавшись в центре внимания, засуетился и стал развлекать публику. Он ловко забрался по сетке вверх, но, как все хомячки, не смог спуститься и тяжело шмякнулся на пол. Несколько секунд он лежал, оглушенный встречей с полом, а потом вновь полез вверх, торопливо перебирая лапками, словно не заметив, что с ним только что произошло.

— Он что, правда тупой или привлекает к себе внимание? — поинтересовался Габен.

— Именно этот вопрос я задаю себе в отношении многих своих пациентов, — отозвался Сент-Ив.

Бум! Хомяк в очередной раз шмякнулся на пол.

— Папа! Скажи ему, чтобы перестал! — жалобно попросил Лазарь.

— Повторенье — мать ученья, сынок.

— Он же себя покалечит!

— Большинство людей предпочитает калечить себя, повторяя одно и то же, вместо того чтобы попробовать что-то новенькое, — продолжал философствовать Спаситель.

— Черт! — Габен взялся за голову. — Этот хомяк меня с ума сведет!

Спаситель взглянул на подростка с недоверчивым любопытством. Он не знал, что ему и думать про этого паренька. О своей матери он, например, не спросил ни разу. Можно подумать, сирота.

Габен спал в кабинете Спасителя на первом этаже, так что Лазарь, направляясь к отцу в его комнату, должен был пройти через него.

— Ты еще не лег? — удивился Габен, увидев Лазаря с дневником в руках.

— Мне нужна папина подпись. Не думаю, что он сильно обрадуется.

— Ну-ка покажи.

Габен прочитал написанное красными чернилами замечание мадам Дюмейе:

— «Вел себя… недопустимым образом». Хо, мэн! Да ты, оказывается, бандит! Хочешь, распишусь за твоего отца?

— Ты что, читать не умеешь? — Лазарь забрал дневник у Габена. — Она просит, чтобы папа пришел в школу. Ты слишком белый, не подойдешь.

— Не догнал, — согласился Габен.

Прочитав замечание учительницы, Спаситель скорее удивился, чем рассердился.

— Что там у вас произошло? — спросил он.

— У меня только первое замечание, а у Поля — целых семь, — сразу занял оборонительную позицию Лазарь.

— Я спросил тебя не об этом.

— Да я не виноват, — продолжал защищаться мальчуган. — Ты сам мне сказал: говори, если кто-то тебе не нравится. Вот я и сказал: мне не нравится Осеанна.

Сент-Иву нелегко было объяснить сыну, что он не совсем правильно истолковал его слова. Лазарь продолжал настаивать: «Нет, это несправедливо» — и в конце концов назвал Осеанну расисткой.

— Погоди, Лазарь, может, эта девочка просто не любит держаться за руки. Или ей нравится другой мальчик и она была огорчена, что не идет рядом с ним?

— Но мне-то откуда об этом знать? — крикнул Лазарь со слезами в голосе.

— Спроси, и узнаешь.

— А что спросить?

— Почему ты не хочешь дать мне руку?

Лазарь в замешательстве посмотрел на отца:

— И все? Так просто?

— Не очень просто. И я тебе объясню почему. Люди боятся ответов. Осеанна могла бы тебе сказать: «У меня рука потная», а могла бы: «Не хочу, ты противный». Всегда есть риск, когда спрашиваешь у человека, что он о тебе думает. Но если оставлять вопросы и ответы в голове, то в застенчивой девочке можно увидеть злую расистку.

Лазарь хитро посмотрел на Спасителя:

— Но ведь она может быть и расисткой… Кто знает…

— Так-так-так, — пробурчал Спаситель, очень удивленный тем, что сын ему возражает.

Потом взял ручку, написал, что готов увидеться с мадам Дюмейе 6 февраля в 16:30, и расписался.

* * *

Габен проснулся и решил: сегодня пятница, так что в школу идти нет никакого смысла. Жаль, что нельзя целый день просидеть на кушетке в кабинете Сент-Ива с компьютером на коленях. Ни о чем другом Габен не мечтал. В 10 часов он вышел из дома и, когда уже свернул в аллею, заметил человека в куртке с капюшоном, который удалялся по улице Мюрлен. Значит, этот тип в трениках и темно-синей куртке, натянув на нос капюшон, постоянно шляется в их квартале? Габен не то чтобы решил проследить за подозрительным незнакомцем — центр принятия решений в его мозгу еще практически отсутствовал, — но просто пошел за ним следом. Тип в капюшоне на перекрестке свернул к «Макдоналдсу» и вошел в него. Габен почувствовал, как рот у него наполнился слюной, и тоже вошел в «Макдоналдс». Чизбургер и кока — вот что ему сейчас нужно. Он встал в соседнюю с незнакомцем очередь и слышал, как тот заказал большую чашку кофе. С кофе незнакомец исчез в глубине зала, Габен видел только его спину. Когда Габен получил поднос, он прошелся по залу и наконец-то увидел незнакомца в лицо. Тот сидел в сторонке один, сняв капюшон и положив на стол черные очки, в которых ходил обычно. Взглянув на него, Габен, хоть и не отличался впечатлительностью, вздрогнул и едва не разлил свою кока-колу. Незнакомец был похож на привидение: какой-то выцветший или даже бесцветный — белые волосы, белые ресницы и брови, прозрачные светлые глаза, отсутствующий взгляд. Габен постарался не попасть в поле зрения странного человека и уселся от него как можно дальше. Ему и в голову не пришло, что этот человек, до того как отправиться пить кофе в «Макдоналдс», подбросил новое послание под дверь дома № 12 по улице Мюрлен.

В 10 часов 20 минут Сент-Ив закончил работу с мадам и месье Буланже, бабушкой и дедушкой мясоедами, которым слишком редко доверяли внуков вегетарианцев. В эту пятницу они пришли очень довольные, потому что невестка привозила им в среду восьмилетнего Эдгара и шестилетнего Квентина.

— Вот видите, мы добились успеха, — тоже обрадовался Сент-Ив, услышав новость.

— Но если бы вы знали, как с ними сложно, — вздохнула бабушка. — Им нельзя молока, у них аллергия на глютен… Похоже, стоит сказать «колбаса», и они упадут в обморок.

По счастью, у обоих Буланже с юмором было все в порядке.

— Но мы следовали вашему совету, — прибавил дедушка и процитировал Сент-Ива: — «Закрой рот, распахни пошире дверь».

Сент-Ив назначил им последнюю консультацию через месяц, чтобы подвести итоги, крепко пожал руки и проводил до двери. Время от времени в его зыбкой работе появлялись светлые пятнышки, Сент-Ив ими очень дорожил.

— Осторожнее! — предупредила доктора мадам Буланже. — Вы чуть не наступили на письмо.

Спаситель закрыл дверь, наклонился и поднял сложенный вчетверо листок, решив, что его обронил кто-то из пациентов.

ЭТО ТЫ ЕЕ УБИЛ


Четыре слова. Выстрел в упор. Выстрел в него. Больше не в кого. В прошлый раз он не поверил, что гроб предназначался ему. Но теперь сомнений не оставалось. Кто-то угрожал ему, пытался навести порчу. Больной из Кольсона? В любом случае, тот, кто знал его историю и слухи, которые ходили на Мартинике после смерти его жены.

В этот вечер Лазарь объявил, что у них в доме четверо мужчин: папа, Габен, Баунти и он сам. Клетка с Баунти, как всегда, стояла в кухне на столе, когда они ужинали.

— Баунти считает, что ему не хватает подружки, — сказал Габен, беря на себя роль переводчика с хомячковского на человеческий.

Хомячок, избавляясь от избытка тестостерона, крутился в колесе как сумасшедший, порой вылетая из него, как человек-снаряд в цирке Барнум.

— Он, наверное, из разновидности хомяков-камикадзе, — предположил Габен.

Спаситель не воспользовался возникшей возможностью и не сказал: «Кстати, о самоубийствах: твоя мама…» Он сказал по-другому:

— Завтра во второй половине дня у меня будет немного свободного времени, я могу поехать с тобой во Флёри навестить твою маму.

— Класс, — отозвался Габен.

Завтра еще не скоро.

* * *

— Месье Спаситель!

— Ты можешь называть меня просто Спаситель, Габен.

— Баунти умер!

— Да нет же, он спит.

Сент-Ив отправился с Габеном на кухню, где они оставили клетку на ночь. Увидев, что хомячок лежит уткнувшись в подстилку перед домиком, он приоткрыл дверцу и потрогал его.

— Да, не спит, — согласился он.

Смурной Габен, который опять не спал всю ночь, никаких особых эмоций не выразил. Лазарь еще не проснулся. Спаситель задумался, как лучше поступить с хомячком. Просто взять и выкинуть в мусорный ящик? Нет, сын привязан к этому маленькому существу, оно не может исчезнуть неизвестно куда.

Узнав печальную новость, Лазарь сначала не поверил, потом закричал: «Не хочу!», а потом горько заплакал, и Спаситель молча обнял его.

— Почему? Почему? — спрашивал сквозь слезы Лазарь.

— Наверное, неудачно прыгнул. Мы похороним его в саду. Ему будет хорошо под пальмой. Напомнит ему пустыню.

Габен произнес на могиле речь:

— Нам тебя будет не хватать, Баунти. Хотя, конечно, ты был сумасшедшим. Но у тебя были и достоинства, пусть мы не успели узнать какие.

Лазарь, погруженный в глубокую задумчивость, поднял голову и спросил:

— А как это, когда ты мертвый? — уверенный, что папа сейчас все ему объяснит.

Но Спаситель ответил:

— Взрослые знают об этом не больше детей.

— Ты не знаешь? — удивился Лазарь.

— В земле нас будут есть черви, а потом вылезать из носа, — сообщил Габен задумчиво.

Спаситель предложил поговорить о смерти за чашкой горячего шоколада, потому что в саду этим утром очень свежо. Заодно он прибавил, что Баунти теперь не страдает ни от холода, ни от жары, ни от голода, ни от боли.

— Ему классно, — снова прибавил Габен.

— Он теперь у Господа Бога? — спросил Лазарь, слышавший не раз такую фразу.

Спаситель заговорил о бессмертной душе, о том, что одни в нее верят, а другие нет, стараясь как-то утишить смятение, которое, как он чувствовал, росло в сыне.

— А ты помнишь, что было до того, как ты родился? — спросил он.

Лазарь с недоумением посмотрел на Спасителя и помотал головой.

— Мы не знаем и не помним о том, что было до нашей жизни и после нее.

— Отдай сейчас же, — закричал Лазарь, заметив, что Габен собрался взять его кружку с забавной рожицей.

С метафизикой было покончено. Габен поинтересовался, какого цвета будет у них следующий хомяк.

Маленький рай под названием «Жардиленд» был открыт и по воскресеньям. Спаситель, Габен и Лазарь присмотрели там золотистого хомячка, которого продавец, похоже, хорошо знал и поручился, что он не склонен ни к самоубийству, ни к акробатике. Хомячок получил сразу два имени: от Лазаря — Гюстав, от Габена — Мустафа, и, как вскоре оказалось, у него был свой пунктик: он делал запасы — зарывал еду в подстилку, и щеки у него постоянно были набиты, как будто он только что от дантиста, где ему выдрали два зуба. Смех и шутки мальчишек, которые не отходили от клетки, почему-то не очень нравились Спасителю: ему казалось, что траур по Баунти был слишком коротким.

После обеда Спаситель предложил Габену съездить в больницу Флёри. Мадам Пупар больше не выходила из своей комнаты. После попытки покончить с собой ее даже запирали на ключ, что походило на наказание. Она попала в больницу в состоянии крайнего возбуждения и c cамого начала очень агрессивно относилась к персоналу. Когда дежурная медсестра хотела разобрать ее вещи и убрать их в шкаф, мадам Пупар ударила ее сумкой. Два дюжих санитара быстренько надели на нее ночную рубашку и отправили в изолятор. Каждое новое принуждение утверждало больную во мнении, что она попала в руки террористов из «Аль-Каиды». Через некоторое время нейролептики подействовали. Придя в сознание, она захотела позвонить сыну и потребовала дать ей мобильник, но санитар, придерживаясь инструкции, отказал ей. Новый приступ гнева, и снова помраченное сознание. Болезнь искажала восприятие действительности. Мадам Пупар не сомневалась, что ее хотят отравить таблетками, которые ей давали, поэтому она только делала вид, что глотает их, а сама прятала под язык, прижимала к небу и выплевывала, как только медсестра отворачивалась. Но когда она проглотила целую горсть лекарств, она не была в состоянии безумия — напротив, ей стало лучше, и она пришла в отчаяние от своей болезни. Теперь лечащий врач перевел ее на режим ПГ — принудительная госпитализация — и не разрешил бы Габену свидания, если бы с ним не пришел клинический психолог.

— Мама? — пролепетал Габен, увидев в кресле растрепанную старуху, у которой из приоткрытого рта текла слюна.

Старшая сестра уверила Сент-Ива, что мадам Пупар стало гораздо лучше. Но Габен никогда не видел свою мать в таком состоянии. Сент-Ив подошел к своей бывшей пациентке, вытер слюну влажной салфеткой, принес из ванной комнаты гребешок и причесал ее. Габен все это время смотрел в окно на больничный сад.

— Мадам Пупар, вы меня узнаете?

— Да, месье, — ответила она заплетающимся языком.

— Как меня зовут?

— Э-э… Спаситель… как-то так…

— Верно. Я пришел с вашим сыном. Вон он стоит у окна. Хотите с ним поговорить?

— Не знаю… А он кто?

— Ваш сын, Габен.

— Да?

Оглушенная психотропными, мадам Пупар всеми силами старалась вернуться в реальный мир. «Габен, Габен», — повторяла она, словно привыкая к странному незнакомому имени. Подросток, прижавшись лбом к стеклу, плакал. Мадам Пупар схватила Спасителя за руку.

— Не надо, — проговорила она, глядя в лицо Сент-Иву.

— Не надо — что?

Сент-Ив насторожился, опасаясь, как бы не пришлось снова встретиться с имамом Йемена.

— Габен, — повторила мадам Пупар. — Его отдадут в интернат. Я не хочу. Я хочу отсюда выйти.

— Успокойтесь, мадам Пупар. Ваш сын здесь. Хотите с ним поговорить?

— Не знаю… В другой раз.

Она понимала, что не в форме.

— Я не подкрасилась, — прибавила она.

Сент-Ив пообещал, что они скоро снова придут ее навестить. Как только мадам Пупар будет лучше выглядеть. Габен отошел от окна и двинулся к двери, не глядя в сторону кресла.

— Пока, мама, — попрощался он, не обернувшись.

— Пока… Габен… — отозвался тихий голос.

* * *

В доме на улице Льон Луиза, решив наконец последовать совету подружек Тани и Валентины, готовилась воспользоваться свободным вечером без детей.

— Почему я все-таки приняла его приглашение? — раздумывала она.

Когда она ходила на экскурсию с детьми в особняк Гроло, отец Осеанны, месье Бонасьё, все-таки вытянул из нее номер телефона.

— Только бы обошлось без ухаживаний, — пробормотала Луиза, глядя в зеркало на свое хорошенькое личико, ставшее еще привлекательнее от макияжа.

Месье Бонасьё, любитель плотно покушать — стейк с жареной картошкой, жаркое из утки, — решил, что такая еда не подходит хрупкой блондинке, и пригласил Луизу в ресторан, где подавали рисовый пудинг с крапивным соусом. Он уже сидел за столиком и поднялся навстречу Луизе, отметив про себе, что она пришла при полном параде: элегантное черное платье, сережки в ушах, ожерелье на шее. Он помог ей снять пальто, подвинул стул, засыпал комплиментами. С комплиментами переборщил, Луиза сразу стала очень сдержанной. Но месье Бонасьё, или Патрик, если называть его по имени, был опытным охотником: умел терпеливо ждать в засаде. Заметив смущение молодой женщины, он попросил официанта принести карту вин и сделал вид, что сосредоточился на выборе. Затем пустил в ход секретное оружие всех соблазнителей: заговорил с Луизой о ее детях. Она тут же расцвела, заулыбалась и стала смешить его словечками Поля и рассказывать о подростковых сложностях Алисы. После закуски Патрик тоже пожелал поделиться историей заботливого отца:

— У меня тоже на этой неделе была драма с Осеанной. Она вернулась из школы сама не своя, потому что один мальчишка заявил на весь класс, что она ему не нравится и он не хочет быть с ней в одной группе.

— Какой ужас, — посочувствовала Луиза.

— История показалась мне темной, и в известном смысле я оказался прав, — засмеялся Патрик. — Мальчуган-то темнокожий, почти негр.

Луиза, подносившая к губам бокал с бордо, едва не поперхнулась.

— У него смешное имя, — продолжал Патрик Бонасьё. — Его зовут Балтазар.

— Лазарь, — поправила Луиза тихо.

— Именно! Почти как — ха-ха — вокзал! — подхватил месье Бонасьё. — Жаль, что теперь даже в центре города учителя должны мучиться с такими вот невоспитанными мальчишками. Африканская пословица гласит: «Ребенка растят всей деревней», но теперь они отдают своих детей на воспитание нам!


«Почему я ему не сказала, что Лазарь — лучший друг Поля и очень хорошо воспитан? — спрашивала себя Луиза, вернувшись домой и сидя перед зеркалом. — Потому что я боюсь конфликтов. Но я НЕ расистка!»

И она стала думать о Спасителе. В первый раз она его увидела возле булочной. Он стоял у стены. И сейчас, словно все происходило в кино на экране, он — такого высокого роста — двинулся к ней в расстегнутом пиджаке, сунув руки в карманы, с сияющим взглядом. У него пухлые губы, чуть заметные усики и бородка, слегка насмешливая улыбка и теплый низкий голос. Луиза вздохнула и подставила ему лицо для поцелуя. Как в кино.

Неделя

с 2 по 8 февраля

2015 года

Спаситель заглянул в еженедельник.

Еженедельник сообщил, что во второй половине дня он увидит у себя мадам Дютийо. Однако психолог не сомневался: дама не появится. И что же? Ровно в шесть она сидела в приемной — в нарядном платье с большим вырезом и массивными серьгами-треугольниками в ушах, похоже, собственного изготовления. Можно подумать, мадам Дютийо собралась на любовное свидание, а не на консультацию к психологу. Впрочем, скорее всего, у нее были свои планы на дальнейший вечер. Пройдя мимо нее, Спаситель попал в облако духов. Он вспомнил, что говорила ему Марго о матери: скандалистка-тиранка, зануда и сама вечно ноет. Невольно представив себя на месте Марго, он уселся на стул и произнес не слишком доброжелательно:

— Ну и?

— Вы уступаете мне место психолога? — поинтересовалась мадам Дютийо.

— Ваша дочь знает, что вы пришли ко мне?

— Вы решили стать ее адвокатом?

Сент-Ив спохватился, что разговор начался не так, как следовало, и пересел со стула в кресло.

— Прошу прощенья, — извинился он. — Полагаю, я бессознательно выразил свое нежелание видеть вас своей пациенткой.

— Могу узнать почему?

— Я огорчен, что Марго прервала лечение.

— Она нуждается в помощи больше, чем я?

— Чтобы прочувствовать ситуацию, мне нужно время.

— Не стоит все усложнять. Вы же психолог! Представляю, в каком виде изобразила меня моя дочь!

— …

— Ну да, конечно! Вы же могила! — Мадам Дютийо усмехнулась. — Вот если бы к вам на консультацию пришел мой бывший муж — хотя он не придет, он уверен: к психологам ходят одни психи, а он нормальный. Все психи, кроме него.

— Так что было бы, приди ко мне на консультацию месье Карре? — Сент-Ив не дал пациентке уйти от темы.

— Он бы вам рассказал, кто я есть на самом деле. Женщина, которая так себя ненавидит, что вообще не способна никого любить. У меня нескончаемая депрессия, но я не желаю в ней признаваться. И поэтому однажды вечером он сообщил мне: «Я переезжаю, ты опасна, я нашел для себя убежище». Но забыл добавить, что в убежище он будет жить с молоденькой девчонкой, наверняка посговорчивее меня. Мной-то больше не поманипулируешь! Я его раскусила!

— Раскусили?

— Он патологический нарцисс.

Лицо Спасителя не выразило ни малейшего сочувствия, и мадам Дютийо поспешила добавить:

— Вы знаете, что это такое?

— Патологический нарцисс? Знаю. Из телевизора.

Она впилась в него глазами.

— Вы что, мне не верите?

— Сейчас в большой моде патологические нарциссы и гиперактивные дети. И еще у нас эпидемия депрессии.

— И что же? Гиперактивный ребенок — это моя младшая дочь. А депрессия — у меня.

— Вам не кажется, что вы пренебрегли своим призванием? Судя по всему, вы прирожденный психолог.

Спаситель остановил себя: что происходит? С чего ему вздумалось воевать с пациенткой? Она ему неприятна? Или наоборот? Слишком нравится?

— Мадам Дютийо, скажите мне, пожалуйста, почему вы решили прийти ко мне на консультацию.

Мадам Дютийо долго молчала, и Спаситель ее не торопил.

— Я боюсь, — наконец призналась она.

— Боитесь? Чего?

Мадам Дютийо боялась своего бывшего мужа, вернее, боялась вреда, который он может причинить дочерям. Не столько Бландине — она строптивая, может за себя постоять. Отец беспрестанно делал ей замечания, язвил насмешками, но все мимо. Ее не достанешь. А вот Марго он поработил. Ей нужна папочкина любовь, она ее добивается. И все кончится тем, что он сломает девочку.

Спаситель слушал ее молча. Уж кому-кому, а ему было хорошо известно, что супруги, расставшись не по-доброму, превращают своих детей в метательные снаряды.

— Вам бы хотелось, чтобы Марго смотрела на отца вашими глазами?

Мадам Дютийо передернула плечами.

— В первую очередь я хотела бы, чтобы она перестала верить его россказням обо мне. О моей якобы депрессивности, тирании и уж не знаю каких еще ужасах. Бландина мне пересказывает всё, что он говорит, но она ему не верит. Она возмущается. Считает отца вруном.

«И еще кошмарным типом», — вспомнил Сент-Ив. Дочери выбрали каждая свой лагерь. Бландина — материнский. Марго…

— Как вы думаете, почему Марго режет себе руки? — внезапно спросила мадам Дютийо.

— Именно в этом я и хотел бы разобраться вместе с ней.

Мадам Дютийо горько усмехнулась. Неужели она так ничего и не вытянет из этого тупого психолога?

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я надеялась, вы поймете.

— Пойму — что?

— Что этот человек опасен.

— Вы говорите об отце своих детей?

Она сердито покосилась на него и на секунду стала похожа на свою старшую дочь.

— Вы считаете, у меня паранойя?

— Мадам Дютийо, не стоит увлекаться ярлыками. Ваши дочери мечутся между отцом и матерью, и каждая по-своему страдает.

— Я знаю! — воскликнула она, театрально вздымая руки к потолку, и на этот раз стала похожа на младшую дочь.

Спаситель невольно улыбнулся.

— Вы что, смеетесь надо мной?

— Обе ваши дочери похожи на вас, мадам Дютийо! У них нет депрессии, паранойи и тиранических наклонностей. Они с характером, они личности.

Спаситель сказал это, не задумываясь, говорит он правду или нет. Он хотел помочь этой женщине, хоть как-то ее успокоить. И она ему улыбнулась, возможно, польщенная его мнением о себе или, возможно, обрадовавшись тому, что дочки похожи на нее. С порога она обернулась и пообещала уговорить Марго продолжить сеансы терапии.

В ответ Спаситель пожелал ей приятного вечера.

— Что вы имеете в виду?

— Извините, не понял?

— Вы пожелали мне «хорошего вечера» так, словно сказали: «Развлекайтесь от души!» Но я просто иду домой и буду готовить ужин своим девочкам.

— Теплого семейного вечера, — пожелал Спаситель, отметив, что мадам Дютийо, выходит, нарядилась в платье секси исключительно для него.

Он вернулся к себе в кабинет и увидел, что сквозняк снова сдвинул портьеру. Посетовав на дверь, которая то и дело открывается, он энергично повернул ручку, до смерти напугав своего сына, притаившегося в коридоре. И тут послышался стук бронзового молотка. Спаситель очень удивился: сегодня он больше не ждал пациентов.

— Марго? Но ты же…

— Знаю, я не пришла на консультацию, — прервала его девочка. — А мама приходила?

— Входи, не стесняйся.

— Я на минутку, — сказала она и все-таки вошла. — Я знаю, мать приходила и наговорила гадостей о папе.

Спаситель сделал приглашающий жест, показав на кабинет. Марго отрицательно покачала головой.

— Я вернусь сюда только с папой, — объявила она с вызовом.

— Отлично. В следующий понедельник в шесть. Идет?

Спаситель догадывался, что Марго не решилась сообщить отцу о том, что посещает психолога, и тем более, что режет себе руки.

— Может быть, лучше в семь, — неуверенно предложила Марго. — Папа поздно кончает работу.

Спаситель подытожил:

— Понедельник. Девятнадцать часов, месье Карре…

— И я, — торопливо прибавила Марго.

И тут же убежала.


За это время Лазарь успел добежать до кухни. На кухне сидел Габен в обществе Гюстава-Мустафы. Сидел сгорбившись, выглядел печальным.

— Где был? — спросил он Лазаря.

— Я? За… Там, в коридоре, хотя вообще…

Габен спросил, не ожидая ответа, но смущение мальчугана пробудило в нем интерес.

— И что в коридоре делал?

— Ничего.

— Совсем ничего? В коридоре?

— Ты умеешь хранить секреты?

Габен приложил палец к губам, показывая, что рот у него на замке.

— Дверь в коридор открывается, — сообщил Лазарь, не прибавив, что открывается она не сама собой. — И там можно послушать.

— Кого послушать?

— Папу.

— И его пациентов тоже?

Лазарь молча кивнул.

— Значит, подслушиваешь? Ну, знаешь!

— Ты обещал! Обещал! — напомнил Лазарь, и в голосе у него зазвенели слезы.

— Обещал. Но все же…

Габен погрузился в размышление, занявшись чуть ли не самоанализом. Он пытался понять: хотел бы он сам послушать, о чем говорят в кабинете психолога? И тут вдруг у него перед глазами возникло лицо старухи с растрепанными волосами.

— «World of Warcraft»[17] знаешь? — спросил он Лазаря.

Спаситель вошел в кухню как раз в ту минуту, когда Габен рассказывал Лазарю, что в игре он был ночным эльфом, воришкой и знатоком трав, который дружил с гномами, орками и кентаврами.

— Парни, привет!

Психолог решил относиться спокойно к тому, что Габен все вечера просиживает у них на кухне.

— Как поживает Гюстав?

Спаситель наклонился к клетке:

— Ест не переставая, — сказал Габен. — Скоро будет вдвое толще Баунти.

Спаситель выпрямился.

— Все понятно, — нахмурившись, сказал он. — С нами сыграли шутку. Наш Мустафа — хомячиха и скоро родит.

— Опа! Значит, она у нас Мустафетта, — сообразил Габен.

— Вау! У нас народятся хомячки! — Лазарь задохнулся от восторга.

— Но у нас они не останутся, — охладил восторг сына отец. — Иначе через месяц их количество утроится, а разведение хомячков пока не входит в мои профессиональные планы.

* * *

Прослушав на прошлой неделе лекцию, которую прочел учителям инспектор управления образования, мадам Дюмейе узнала, что французским школьникам недостает самостоятельности. Ощущая на своих плечах груз ответственности за будущее Франции, она с помощью клеящих подушечек, этого незаменимого подспорья педагогики, прикрепила на стене своего класса

Список обязанностей

• Гасить / зажигать в классе свет.

• Отвечать за библиотеку.

• Отвечать за порядок при уходе из школы.

• Писать на доске поговорку дня.

• Раздавать тетради.

• Поддерживать чистоту в классе.

• Выполнять поручения учительницы.


Лазарь получил задание всю неделю следить за чистотой доски, а Полю было поручено поливать цветы, так что теперь он то и дело вскакивал и проверял, не растрескалась ли земля в горшках от сухости. Отныне каждый ученик, следуя велению долга, поднимался, не спрашивая разрешения, со своего места и исполнял свои обязанности.

Заботясь еще и о необходимых для французских школьников навыках совместной деятельности, мадам Дюмейе с этого вторника возобновила коллективные письменные работы.

К середине дня самостоятельность учеников возросла настолько, что учительница, которая когда-то, начиная работать в школе, требовала от учеников полной тишины, теперь не услышала бы и реактивного самолета.

— Мадам! — громко позвал ее Лазарь.

Учительница определила мальчугана в группу, где главной была Осеанна, и поручила им написать сочинение на тему «Все нужны, чтобы строить мир».

— Что случилось, Лазарь?

Мальчуган ткнул в Осеанну пальцем:

— Она не верит, что моя мама белая!

— У белых мам не бывает в животе черных детей, — твердо и уверенно заявила Осеанна.

Учительница заметила, что класс притих и насторожился. Ей очень кстати вспомнилась история, написанная Лазарем, и она напомнила ее всем:

— Лазарь как-то придумал красивую историю о белой волчице, которая полюбила черного волка, они поженились, и у них родился славный серый волчонок. Представь себе, Осеанна, что такое случается и в жизни. И у белой мамы с черным папой, или наоборот, рождаются дети, такие как Лазарь; их называют метисами.

— «Все нужны, чтобы строить мир», — заключил Поль, наконец-то уразумев суть народной мудрости.

Для него со вчерашнего дня началась «мамина неделя». И он был счастлив, хотя старшая сестрица уже начала портить им кровь новой заморочкой: «Мне нужна серебристая сумка „Ванесса Бруно“, у всех девочек такая есть».

— Мама, давай проводим Лазаря до дома! — попросил Поль, когда они вышли из школы. — А то мы не про все еще договорили!

Так оно и было. Поль хотел поговорить с Лазарем о будущем братике, а Лазарь не успел рассказать другу о новом хомячке. Луиза, хотя у нее была на очереди срочная статья и вдобавок глажка, согласилась.

— Две булочки с шоколадом, — сказала она и протянула сыну пакет из булочной.

— Необыкновенно любезно с вашей стороны, — поблагодарил Луизу Лазарь, привычно повторив формулу Спасителя.

У Луизы бешено заколотилось сердце.

— У папы все в порядке? — спросила она.

— М-м-м, — промычал Лазарь с набитым ртом.

И тут же повернулся к Луизе спиной, взялся за лямку своего ранца на колесиках и принялся шепотом обсуждать с приятелем неотложные дела. У калитки Лазарь снова повернулся к Луизе:

— Можно Поль завтра ко мне придет?

Луиза с искренним огорчением взглянула на сына:

— Нет, Поль! Я же тебе говорила, завтра к нам на обед приедет бабушка.

— Не-ет, не хочу-у, — заныл Поль.

— Это невежливо, Поль, — ласково попеняла сыну Луиза. — Бабушка специально приедет из Этампа, чтобы нас повидать.

Луиза прекрасно знала, что весь день мамочка будет критиковать ее и «как разумный человек» давать советы. К сожалению, совершенно неосуществимые. Луиза и сама с удовольствием сказала бы: «Не хочу-у-у!», но…

— Папе от нас привет! — сказала она на прощанье Лазарю, поцеловав его в обе щечки.

«Это что же? Глупое сердце будет всегда так прыгать при упоминании о месье Сент-Иве?»

— Мама, — заговорил Поль, когда они повернули в сторону своего дома. — У Лазаря новый хомячок. Золотистый.

Поль составил стратегический план из пяти пунктов. Пункт первый — сообщить безразличным тоном:

— Хомячок — девочка. Ее зовут Гюставия.

Пункт второй — заострить внимание:

— У нее будут дети. Папа Лазаря не хочет их оставлять.

Пункт третий — прибавить трагизма:

— Их придется убить.

Пункт четвертый — попасть в уязвимую точку:

— Убить ДЕТЕНЫШЕЙ!

Пункт пятый — предложить решение:

— Лазарь сказал, если я захочу взять одного…

— Нет.

Великие стратеги умеют отходить на заранее подготовленные позиции.

— Знаешь, как решили назвать младенца Пэмпренель?

Луиза невольно прислушалась.

— Ахилл.

— Ну и дурак! — пробормотала Луиза.

— Кто? Ахилл?

— Нет, твой папочка.

— А я, если у меня когда-нибудь появится хомячок, — заговорил Поль, вновь возвращаясь к начатым переговорам, — назову его Чудиком!

— И прекрасно. Самое подходящее имя.

Поль чуть не подпрыгнул от радости.

— Моему хомячку?!

— Нет. Твоему папе.

* * *

Когда Лазарь, приоткрыв дверь, уселся на полу в коридоре, консультация с Эллой уже началась.

— Мама с папой не придут? — спросил Спаситель.

— Придут! — воскликнула девочка. — Мама зайдет за папой на работу, и они придут вместе. Папа сказал, что хочет с вами поговорить.

— Хорошо. А ты? Ты хотела бы им что-то сказать?

— Я хотела бы сказать, что со школьной фобией дело, пожалуй, наладилось.

— Ты не пропускала уроки на этой неделе?

— Только латынь. Терпеть не могу, когда учительница на меня смотрит.

— И как же она смотрит?

— Не знаю… Я вообще не люблю, когда на меня смотрят.

— Хочешь стать невидимкой?

Элле понравилась такая мысль:

— Очень! Я читала такую сказку. Повернешь кольцо, и нет тебя.

— Да-да. Кольцо Гига[18]. Ты видишь всех, а тебя — никто.

Послышался стук во входную дверь.

— Наверно, твои родители, — предположил Сент-Ив. — Пойду открою. А ты пока не исчезай, ладно?

Элла ответила нервным смешком.

Сент-Ив и мадам Кюипенс были уже знакомы, она приходила вместе с Эллой на первую консультацию. Как видно, в молодости мадам Кюипенс была очень хорошенькой; теперь ей было под сорок, и она слишком скоро увяла: тусклая кожа, тусклые волосы, припухшие веки. С Сент-Ивом она поздоровалась за руку.

— Ваш муж не смог освободиться?

— У него телефонный разговор с клиентом. Конца этим его разговорам не предвидится.

Месье Кюипенс был владельцем фирмы по хромированию металлов.

Элла вскочила со стула, поцеловала мать и тут же спросила:

— А папа?

— Сейчас придет.

Мадам Кюипенс повернулась к Сент-Иву.

— Элла вам рассказала о братике? Ее это ужасно взволновало.

Похоже, что и она сама тоже волновалась.

— Муж этого не понимает.

— Чего не понимает?

Вместо ответа мадам Кюипенс, услышав стук в дверь, воскликнула:

— Вот и он!

Месье Кюипенс, как видно, бежал бегом, на лбу у него блестели капельки пота, несмотря на холодную погоду. От него пахло табаком и какой-то химией, может быть, протухшей туалетной водой. Склера глаз желтая, на скулах красная сетка сосудов. Спаситель мгновенно собрал все признаки воедино, истина засияла без всякого хромирования: отец Эллы пьет.

— Спасибо вам большое, что сумели освободиться, — сказал он. — Проходите, пожалуйста.

Месье Кюипенс подставил дочке щеку для поцелуя и спросил брюзгливо:

— Ну и куда мне?

Жена показала ему место рядом с собой на кушетке.

— Чем могу служить? — обратился он к Сент-Иву, как будто тот собрался что-то хромировать.

— Мы говорили о ребенке, который умер в утробе матери еще до рождения Эллы.

— Опять? Да это было давным-давно. Пятнадцать лет прошло!

— Четырнадцать, — прошептала жена, но муж ее не услышал.

— Что умерло, то похоронено, пора об этом забыть!

— Где похоронено? — спросила Элла.

— Что? Откуда я знаю? — рассердился отец. — Не задавай глупых вопросов! Это что, и есть ваша психология?

Спаситель не успел ответить, потому что мадам Кюипенс неожиданно сказала:

— Эллиот похоронен на кладбище Сен-Виктор.

— Что? Что ты говоришь? — не понял ее муж.

Глаза у него широко раскрылись от изумления, а жена, боясь, как бы ей не помешали, торопилась досказать: урна с прахом их сына находится в колумбарии, и на табличке написано: Эллиот Кюипенс. Элла восторженно прижала руки к груди и спросила:

— Можно я отнесу ему цветы?

— Если хочешь. Мы сходим к нему вместе, — пообещала мать.

— Бред какой-то! Они ненормальные! Обе! — возмущенно пробормотал отец семейства.

— Если и так, то из-за тебя! — с обидой бросила ему жена. — Мне нельзя было даже поговорить о нем, поплакать! Как будто из-за Жад, но на самом деле — из-за тебя. Ты хотел, чтобы его как будто и не было! Но я-то носила его под сердцем целых восемь месяцев!

— Нужно было перевернуть страницу, так сказал нам тогда врач в больнице. И посоветовал как можно скорее завести нового ребенка!

Месье Кюипенс взглянул на Спасителя, ища у него поддержки. Как-никак тоже из врачебной братии, скажет что-нибудь вразумляющее.

— Свое горе ваша жена хотела разделить с вами, — попытался втолковать ему психолог.

— Когда я заметила, что ребенок у меня в животе не шевелится, он отвез меня в больницу, а сам сразу же уехал! — снова заговорила мадам Кюипенс. — У него было совещание. С бухгалтером. Я все время была одна — и после УЗИ, когда сказали, что ребенок умер, и после кесарева, когда его из меня достали. И я одна должна была решать все! «Как поступить с телом вашего ребенка? Вы хотите внести его в семейную книгу?» Я все время была одна. А потом так и получилось, как сказал мой муж: что умерло, то похоронено, и наш брак тоже.

Элла зажала уши руками. Сент-Ив смотрел и не мог поверить: неужели за пять минут могут быть разбиты три жизни? И это называется психотерапией?

Месье Кюипенс поднялся, собираясь уходить.

— Спасибо вам! Браво! Браво! — обратился он к Спасителю, словно тот один отвечал за их семейные беды.

— Не могли бы вы остаться до конца консультации? — предложил ему психотерапевт.

— Мы уже обо всем поговорили. Разве нет?

— Сядьте, пожалуйста. Не спешите, найдите сегодня для нас время. Элла, ты хотела спросить, почему тебя так назвали?

Девочка, чувствуя себя виноватой во всем, что произошло, помотала головой.

— Ты говорила, что имя Элла похоже на Эллиот, — напомнил ей Спаситель.

— Когда мы думали об имени, муж предложил назвать ее Элла, — вновь заговорила мадам Кюипенс, наконец отдышавшись после своей длинной речи.

— Я? Предложил? Не было такого! — запротестовал муж.

— Конечно, ты! Ты еще сказал: как Элла Фицджеральд.

— Тебе приснилось!

— Пожалуйста, не ссорьтесь, — умоляюще попросила Элла. — Это не имеет никакого значения.

— Почему? Это же интересно, — обернулся к ней Спаситель. — Скажешь Элла, сразу вспоминается Эллиот. Папа не случайно выбрал тебе такое имя.

— Бросьте ваши психологические штучки, — насмешливо отозвался папа. — Все проще простого: Элла — женское имя, Эллиот — мужское. Не то что у меня.

— А как вас зовут?

Куперозные скулы месье Кюипенса вспыхнули.

— Меня зовут Камиль, имя и мужское, и женское.

— Скажи доктору, что точно так же звали твою родную сестру, — прибавила жена.

— К Элле это не имеет никакого отношения, — пробурчал супруг.

— У вас была сестра, которую звали точно так же, как вас? — осведомился Спаситель бархатным баритоном.

— Да, но она тут ни при чем.

— Она старше вас?

— Говорю вам, она ни при чем! — сердито огрызнулся Камиль. — Она умерла в годик от менингита.

— И вы унаследовали ее имя, — уточнил психолог.

— И что из этого?

Спасительная мысль пришла в голову Сент-Иву: он понял, что, возможно, сможет как-то помочь.

— Месье Кюипенс, в детстве вы интуитивно чувствовали, что имя, которое вам дали, служит утешением вашей маме, которая потеряла маленькую дочку. Когда ваша жена перенесла такую же трагедию, вы предложили ей назвать дочку именем, похожим на имя ее маленького брата. Вам хотелось ее утешить.

Спаситель был не слишком уверен, что это правильное объяснение, но, по крайней мере, он протянул месье Кюипенсу руку помощи.

— Не сказал бы, что все так и было, — неуверенно протянул Камиль Кюипенс. — Но что я горевал об Эллиоте, и сильно, — это верно. К тому же это был мальчик. Когда у тебя есть собственное дело, кому его хочешь передать? Сыну.

Сент-Ив с трудом подавил вздох. Если Элла до сих пор только подозревала, что ее отец хотел видеть вместо нее мальчика, то сейчас она получила точный ответ.

— Лучше бы мне не родиться, — убежденно сказала она.

Мать, только что признавшаяся, что дочь была зачата без любви, отец, признавшийся, что хотел наследника-сына, не ожидали такого вывода. Он их задел. Что бы там ни было, они всё делали для своей дочери! Они было возмутились, но вскоре смущенно замолчали.

— В школе дела пошли лучше, так ведь? — спросила мадам Кюипенс, обращаясь то ли к дочери, то ли к психологу.

— В целом — безусловно, — ответил психолог.

У него не хватило духу сказать, что трудности, исчезнув в одном месте, могут возникнуть в другом.

— Значит, ходить ей сюда больше нечего, — пробурчал Камиль Кюипенс.

— А тебе как кажется, Элла? — спросил Спаситель.

— Только у вас я чувствую себя собой, больше нигде, — ответила Элла.

Новость, что Элла ощутила себя самоценной личностью, была встречена молчанием.

— Значит, ты хочешь продолжать терапию? — наконец спросила ее мать.

— Да.

Мадам Кюипенс взяла дочку за руку и крепко ее сжала.


Лазарь не остался у двери до конца консультации. Его взволновала история младенца, погибшего в животе. Он вспомнил, что Осеанна не захотела поверить, что у его мамы была белая кожа. Почему он не помнит своей мамы? На улице Льон, у Поля в комнате есть фоторамка, и в ней куча фотографий: Поль младенец, маленький Поль за руку с мамой, он с дедушкой-бабушкой и с папой тоже. А почему у него нет таких фотографий? До сегодняшнего дня Лазарю вполне хватало того, что маму звали Изабель, что у нее были светлые волосы, а у него самого — ее глаза. Он представлял себе маму принцессой из мультфильмов Диснея, и она ему очень нравилась. «Это все фантазии», — мрачно подумал Лазарь. Он сидел на кухне, подперев рукой щеку и глядя на клетку с Гюставией. Настоящие мамы — как Луиза Рошто: у них морщинки у глаз и кончик носа краснеет, если холодно.

* * *

В жизни Луизы бывали моменты, правда недолгие, когда все становилось возможным. Например, в эту среду с шести часов десяти минут до шести часов пятнадцати. Почему, в самом деле, не купить Алисе серебристую сумку «Ванесса Бруно»? Почему не порадовать Поля золотистым хомячком? Почему бы им со Спасителем Сент-Ивом не родить малыша? Она уже подбирала малышу имя, но тут прозвонил будильник. Луиза приоткрыла один глаз, обиделась, что всего-то еще шесть двадцать, и собралась досмотреть сладкий сон. Но черный гонец с недоброй вестью прогнал его: «Луиза! В полдень к тебе приедет мама со сливовым пирогом».

Луиза вскочила как ошпаренная. Так. У нее пять часов, чтобы навести блеск в доме, кончить глажку, подмести крошки в столовой, разобрать завалы у Алисы и Поля, сбегать в магазин и приготовить обед. И конечно, она забудет какую-нибудь мелочь и услышит огорченный голос мамочки:

— Луиза! Как ты можешь жить с такими щетками для волос?!

Моя щетки в теплой мыльной воде, Луиза точно поняла, что вообще-то ей наплевать. Да. Наплевать на все, что ей скажет мамочка.

— Мам! В «Лафайет» сейчас скидки, — сообщила Алиса за завтраком.

— Хорошо, посмотрим.

— Что посмотрим? Когда?

— В субботу. Сходим тебе за сумкой в «Лафайет».

От изумления Алиса застыла с открытым ртом.

— Закрой рот, влетит бегемот, сказала бы тебе бабушка, — подколола дочь Луиза.

— Ей всё, а мне ничего-о-о, — заныл вдруг Поль совершенно несвойственным ему голосом.

— Мы попросим папу Лазаря оставить тебе одного хомячка. Но мне кажется, что Чудик — не самое лучшее имя.

Луиза подумала, что младенец из утреннего сна, конечно, хомячок, и невольно улыбнулась.

— Что такого смешного? — мгновенно насторожилась Алиса.

— Ничего.

Луиза сделала неожиданное открытие: оказывается, она влюбилась в Сент-Ива. И думает о нем теперь постоянно. Каждый день.

А мамочка, разумеется, приехала ровно в полдень и со сливовым пирогом.

— И сливочными солеными карамельками для детей, — объявила она с порога.

Алиса считала, что давно выросла из леденцов, а Поль никогда не любил соленых конфет. Любящая бабушка сказала, что Поля неплохо было бы сводить к ортодонту, а Алиса, к сожалению, очень плохо выглядит. На деле все обстояло наоборот: Алисе нужно было поставить брекеты, а Поль осунулся.

— Что-то ты, мне кажется, раздалась в бедрах? — сказала она дочери.

— Да ты всегда говорила, что у меня невозможно толстая попа, — невозмутимо ответила Луиза.

Мать похвалила Луизин чудесный дом и выразила недоумение, зачем ей понадобилось переезжать.

— Слишком большой. Теперь для меня это дорого.

— Значит, нужна квартира. Но квартиру лучше купить. Снимать — значит пускать деньги на ветер.

— Конечно, мама, ты, как всегда, права, — согласилась Луиза, не собираясь объяснять, что у нее задолженность на банковском счете.

— Жаль, что ты так непрактична, Луиза, — вздохнула мама. — Вот если бы ты пошла в меня…

В шесть часов вечера Луиза проводила мамочку на вокзал и в качестве благодарности получила еще капельку житейской мудрости.

— Не везет нам с тобой, дочка, с мужчинами. А с двумя детьми тебе и надеяться не на что.

Луиза вспомнила про хомячка, которого попросит у Спасителя, и улыбнулась.

— Я сказала что-то смешное? — удивилась мать.

— Что ты! Совсем нет. Смотри, не упусти поезд.

— А ты не упусти жизнь! — тут же отозвалась мать, показывая всем своим видом, что, по ее мнению, дочь свою жизнь уже упустила.

Но Луиза возвращалась домой с легким сердцем. Она была влюблена и чувствовала себя Алисой, влюбившейся в кинозвезду или мальчика из старшего класса. И конечно, никто никогда не узнает о том, что она влюблена.

* * *

Гюставия заняла место Баунти в кабинете Сент-Ива — трогательный комочек золотистой шерсти, куда более деятельный в дневное время, чем его предшественник. Следуя советам сайта про хомячков, Спаситель предоставил в распоряжение будущей мамаши сено, листья и даже бумажный платок. Гюставии предстояло сделать гнездо для будущих малышей.

— Надеюсь, ты их не убьешь? — спросил отца Лазарь, ложась спать.

Спаситель повесил у себя в приемной объявление: «Кто хочет получить хорошенького хомячка через месяц или полтора, обращаться к месье Сент-Иву». Он надеялся, что Гюставия будет лучшей рекламой для маленьких пациентов.

— Доктор Спаситель?

— Да.

Это был первый звонок в среду перед приемом пациентов.

— Говорит мадам Куртуа.

Спаситель прекрасно понимал, что, услышав имя, должен бы мысленно увидеть знакомое лицо, но не увидел.

— Я мама Сирила, — прибавил голос с небольшой заминкой.

— Да-да, конечно. Как у вас дела?

— Раз я вам звоню, значит, не очень.

Смущаясь, обиняками мадам Куртуа поведала Сент-Иву историю о сексуальных играх детей в туалете школы Виктор-Дюрюи. Сирил, второклассник, позволил себя во что-то втянуть старшим мальчикам. Родители старших подали жалобу. Директор говорит об исключении. Все это такой позор. Мадам Куртуа даже опасается неприятностей на работе. Друг сказал ей, что сын у нее извращенец.

Женщина была в панике, говорила все быстрее, все сбивчивей.

— Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, — заговорил Спаситель. — Не стоит драматизировать подобные истории, это никому не принесет пользы, ни виновникам, ни пострадавшим. Вы говорили с Сирилом?

— Да. Но вышло очень плохо. Я его ударила. Это плохо, я понимаю.

— Не вините себя, вы поддались эмоциям. Вам кажется, что директор, родители учеников, ваш друг — все вас осуждают.

— Конечно, — вздохнула она. — Получается, я вырастила какое-то чудовище.

Спаситель взглянул на висящие перед ним на стене часы. У него оставалось ровно две минуты, чтобы сымпровизировать консультацию по телефону.

— В вашем рассказе, мадам Куртуа, я заметил противоречие: старшие вовлекли в эту историю Сирила, и ему же грозит исключение. Значит, директор считает его виновником, а не жертвой?

— И тем и другим, потому что была еще история с девочкой из его класса. Старшие сказали, что Сирил ее принудил.

— Принудил к чему?

— Не знаю, не знаю, — захлебнулась мадам Куртуа.

— Вы же работаете сиделкой, — напомнил ей Спаситель, — человеческое тело для вас не тайна, вас не смущает его устройство, когда вы моете его и ухаживаете за ним. Не смущайтесь и тем, что дети изучают свои тела. Разумеется, нехорошо, что они занялись этим в школе, но ведь игра в доктора появилась на свет не вчера, и мальчикам, точно так же как девочкам, всегда хотелось узнать, что находится у другого пола в штанишках. Вопрос не в этом. Вопрос в том, было ли принуждение со стороны одних детей по отношению к другим. Судя по всему, принуждение было по отношению к девочке. Но вполне возможно, принудили и вашего Сирила?

У Сент-Ива перед глазами возникло страдальческое лицо мальчика и немое отчаяние в его глазах.

— Возобновление энуреза в сентябре говорит в пользу моего предположения, — прибавил Сент-Ив, возвращаясь к изначальной проблеме, с которой пришел к нему Сирил.

— Я знала, что вы мне это скажете! Я виновата, что прервала лечение.

— Скажите, мадам Куртуа, кто вас убедил, что вы всегда и во всем виноваты?

— Жизнь. В жизни тебя постоянно прикладывают, — ответила она. — Вас, разумеется, нет. А меня, в моем положении, да. И Сирила ждет та же участь.

— Не надо так говорить. Раньше Сирил хорошо успевал в школе. Верно?

— Да, но теперь его отчислят, у него в личном деле будет запись!

— Не спешите, никаких записей пока нет.

Сент-Ив убедил мадам Куртуа прийти к нему с Сирилом завтра в половине девятого утра и повесил трубку. Лицо у него было озабоченное. Ему показалось, что молодая женщина, которая до сих пор боролась и сопротивлялась, готова дать себя растоптать. Вместе с сыном.

* * *

Будет друг, и счастья прибавится. Если такой поговорки нет, то ее стоило выдумать специально для Поля в четверг с утра. Радость при мысли, что у него появится хомячок, не шла ни в какое сравнение с восторгом, с каким он готовился обрадовать Лазаря.

— Разрешила! Разрешила! — закричал он, увидев друга в школьном дворе.

— Она согласилась? — переспросил Лазарь.

— ДА-А-А-А!

Мальчуганы соединили ладошки в крепком пожатии. Печать на договоре с чертом не могла быть крепче.

— Как ты его назовешь?

— Чудик.

— Классное имя!

А счастье все прибывало и прибывало. У Лазаря тоже была новость, и тоже счастливая.

— Гюставия начала делать гнездо. Вчера вечером она передними лапками рвала на мелкие кусочки листья и бумажную салфетку, а клочки сложила кучкой перед домиком.

Лазарь сам задергал носом, показал зубы и сложил у груди руки, как маленький грызун. Скосив глаза, он заметил, что неподалеку стоит Осеанна, передразнивает его и смешит подружек.

— Сейчас как дам ей! — решил он.

— Не стоит, — с презрением процедил Поль. — Она расистка.


Сент-Ив в это время ждал мадам Куртуа с Сирилом. Восемь тридцать пять. Восемь сорок. Без десяти девять. Сент-Ив никогда не списывал опоздание пациентов на невежливость. Это случалось неспроста. И сейчас он думал: почему мадам Куртуа, попросив его вчера о помощи, сегодня не спешит к нему прийти? Зазвонил телефон. Прекрасно. Сейчас он получит объяснение.

— Доктор Спаситель? Извините меня, пожалуйста. Дело в том, что Сирил сбежал.

— Сбежал?

— Да. То есть он уже нашелся. Он у моей сестры. Я узнала только сейчас, а всю ночь… Вы даже не представляете…

По средам[19] Сирил обычно ходил в прогулочную группу, а потом возвращался домой. На этот раз он по ведомой только ему одному причине отправился бродить по городу. Стемнело, мальчику стало страшно, он озяб, проголодался и тогда пошел не домой, а к тете Ирен, сестре мадам Куртуа. Сказал, что мама заболела и послала его к ней, попросив приютить на ночь. Тете и в голову не пришло, что послушный робкий Сирил может так беззастенчиво врать. Утром мадам Куртуа в полном отчаянии позвонила сестре, чтобы сообщить об исчезновении сына.

— Я не знаю, что теперь с ним делать, — всхлипывала молодая женщина в телефон. — Друг говорит, нужно отбить у него охоту бегать…

— То есть?

— Наказать.

— То есть побить?

— …

— Мадам Куртуа, это не в ваших привычках.

— Но я ничего не могу поделать! Я не справляюсь с сыном! Он пошел по дурной дорожке.

— Сирил в опасности, да. Но он не опасен. Вы чувствуете разницу?

— Да.

— Где он сейчас?

— У сестры. Мне кажется, с сестрой ему лучше, чем со мной. И он не хочет идти в школу. Ребята над ним смеются.

Разговаривая с мадам Куртуа, Спаситель листал еженедельник то в одну сторону, то в другую, ища время, когда мог бы встретиться с Сирилом. Необходимость срочнейшая, но он не мог отменить ни одного из своих пациентов.

— Завтра в девятнадцать тридцать, — предложил он, жертвуя вечером с Лазарем.

— Хорошо. А как быть со школой?

— Не стоит говорить о бегстве. Скажите, что Сирил заболел. Если это удобно, пусть побудет сегодня у вашей сестры. Ему надо отдышаться.

— А что ему сказать, когда он придет домой?

— Что вы за него волнуетесь, что ему сейчас плохо, что его психолог ему поможет. Если можно, оставьте его дома и в пятницу.

На другом конце провода повисло молчание.

— Вы меня слышите, мадам Куртуа?

— Меня опять будут все ругать.

— Кто именно?

— Все. Мой друг, сестра, директор школы…

— Мадам Куртуа, поступайте так, как велит материнское сердце.

Снова молчание.

— До завтра, доктор Спаситель. Спасибо.

Голос молодой женщины звучал тверже. Спаситель повесил трубку и начал рабочий день.


В восемнадцать двадцать пять, то есть с легким опозданием по сравнению с назначенным временем, Сент-Ив вышел в приемную, чтобы пригласить в кабинет семейство Оганёр, и с удивлением обнаружил сидящую в одиночестве молодую женщину с журналом в руках.

— Вам назначена консультация? — с заминкой спросил он.

И тут же узнал эту молодую женщину: это же приятельница Александры, из-за нее и разгорелся скандал в семействе Оганёр.

— Извините, Шарлотта. Я не ошибся, вас ведь так зовут? — улыбнулся он. — А что остальные? Не придут?

— Алекс отправила мне эсэмэску. Она забрала малышку — Элоди была у отца — и придет сюда минут через десять. Старшие девочки прийти не пожелали. Точнее, они не хотят разговаривать со мной, — холодно сообщила Шарлотта.

— Зато я охотно с вами поговорю, — отозвался Спаситель и улыбнулся Шарлотте. — Почему бы нам не воспользоваться этими десятью минутами и не познакомиться? Прошу!

Шарлотта тут же откликнулась на приглашение и вошла в кабинет. Сент-Ив отметил про себя, что она вполне готова идти на контакт.

— Простите, — заговорил он, усевшись в кресло, — в прошлый раз я не совсем понял, чем вы, собственно говоря, занимаетесь.

— Это трудно понять, я и сама пока не понимаю.

Сент-Ив присмотрелся к Шарлотте повнимательней. Между бровей у нее залегла «львиная складка», она стискивала зубы. Должно быть, по ночам ими скрипит…

— Вы сейчас работаете? — осведомился он, стараясь говорить как можно непринужденнее.

— Стажируюсь. Вот уже четыре года, как я беспрестанно стажируюсь. Триста евро в месяц, десять часов работы в день. Мне двадцать восемь лет. Я магистр, «специалист по коммуникациям», образование среднее плюс высшее. Как вам кажется, можно жить на триста евро в месяц, снимая квартиру и покупая еду? Я не говорю о семье, ребенке и прочих немыслимых роскошествах. Я говорю только о крыше над головой и еде. До прошлого года мне помогали родители. Только представьте себе: училась столько лет, чтобы меня содержали мама с папой! Утешает одно: восемьдесят процентов моих сокурсников точно в таком же положении. На людях делаешь вид, что все в ажуре, говоришь: «Работаю в фирме „Веолия“» или «Гну спину в большом рекламном агентстве». И это правда. Стажер работает так, как будто он в штате. Даже больше. Он работает по вечерам, потому что надеется попасть в штат… после стажировки. Напрасно. Через три месяца тебя вышвыривают, как грязную салфетку, и берут очередного стажера. За триста евро. У меня на работе никто не знает, как меня зовут. «Спросите у стажерки. Отдайте стажерке, она сделает». Вы можете сказать, чем отличается раб от стажера? Я вам скажу — одним-единственным: его не имеют права убить. Зато его можно лишить возможности выжить. Стало быть, ничем!

Голос звучал глухо, Шарлотта явно себя сдерживала, но глаза под темными бровями горели гневом.

— А теперь я еще и преступница.

Она помолчала.

— Полюбила Александру.

Шарлотта вызывающе взглянула на Сент-Ива.

— Каминг-аут в моем семействе я устроила в прошлом году. В воскресенье за десертом сказала родителям, что лесбиянка. Родители перестали мне помогать. Брат объявил: «Чтобы ноги твоей больше не было у меня в доме! У меня растет дочь!» А теперь…

Она грустно усмехнулась.

— Я сижу у психолога. И тоже не понимаю, зачем и почему.

— Чтобы высказать все, что вы мне только что сказали. Погодите! Стук в дверь. Извините, пойду открою.

Да, пришла Александра с малышкой Элоди на руках, очень уставшая в конце дня, как обычно.

— Простите за опоздание, — извинилась молодая женщина. — Сегодня свалилась куча проблем. Марион и Люсиль не придут. Так что даже не знаю, состоится ли сегодня наша консультация.

— Конечно, состоится, — ответил Сент-Ив, — мы уже начали работать с Шарлоттой.

— Шарлотта! — обрадовалась малышка и перешла с рук матери на руки ее подруги.

— Вижу, что вы втроем прекрасно ладите, — сказал Сент-Ив, искавший что-то положительное, за что можно было бы уцепиться.

Шарлотта, Александра и Элоди улыбнулись ему в ответ и уселись втроем на кушетку. Малышка устроилась между двумя подругами.

— У меня две мамы, — гордо заявила Элоди.

— Так назывался альбом, который я брала в медиатеке, — поспешила объяснить Шарлотта.

— А сколько у тебя пап? — спросил Спаситель.

— Один!

— А сколько сестер?

— Три!

— Три? — удивился Сент-Ив.

— Она считает и себя тоже, — вмешалась Шарлотта. — Это характерная ошибка для пятилетних.

— В медиатеке есть книги по детской психологии? — поддел ее Спаситель.

— Есть. А вот о занудах я ничего не нашла.

— Шарлотта! — вполголоса укорила ее подруга.

— Ругаться плохо, — твердо высказала свое мнение Элоди.

— Пойди-ка посмотри на хомячка, — предложила ей мать. — Только руками не трогай.

— Жаль, что у взрослых куда больше предрассудков, чем у детей, — сказал Спаситель, глядя вслед Элоди.

— Но, увы, к четырнадцати годам дети портятся, — заметила Шарлотта.

— Не говори так, — запротестовала Александра. — Марион и Люсиль обижаются на меня, мстят за то, что я ушла из дома, я их понимаю.

— А когда они называют меня извращенкой, тоже понимаешь?

— Ой, доктор, идите сюда! — позвала Элоди, склонившись над клеткой. — Тут шевелятся червячки-хомячки!

— Гюставия родила! — встрепенулся Спаситель.

Лазарь в коридоре едва не подпрыгнул и зажал обеими руками рот, чтобы не закричать: «Покажи! Покажи!»

— Один, два, три, четыре, пять! — пересчитал Спаситель. — Мои поздравления, мадам Гюставия.

— Совсем голенькие, — умилилась Элоди.

— Шерстка вырастет через несколько дней, — сказала Шарлотта, тоже заглянув в клетку. — Сейчас у них и глаза еще не открылись, они ничего не видят, ничего не слышат.

Шарлотта подняла голову и встретила веселый взгляд Спасителя.

— Нет, я не брала в медиатеке книги про хомячков, — сказала она, тоже развеселившись. — У меня самой была хомячиха, когда я была маленькой. Ее звали Кокетка. Что вы собираетесь с ними делать?

— Раздать в хорошие руки, — ответил Спаситель, ожидая, что вот-вот случится что-то хорошее.

— Ой, а можно одного мне? — умоляюще протянула Элоди, склонив голову набок и глядя влажными глазами Бемби.

Женщины переглянулись, советуясь, и Шарлотта приняла решение.

— Вы оставите для нас одного? — спросила она. — Мальчика. Они не такие агрессивные.

— Ну, раз вы так считаете! — ответил Спаситель и засмеялся.

Женщины снова уселись на кушетку. Элоди принялась рисовать хомячка своей мечты, а разобиженный Лазарь отправился на кухню. Зря папа раздает его хомячков неизвестно каким девчонкам. К тому же у этой целых две мамы, а у него вообще нет.

На следующее утро Лазарь предупредил Поля об опасности. Если его мама не поторопится и не выберет себе хомячка, останутся самые негодящие.

— Пусть выбирает мальчика. Они не такие агрессивные.

* * *

На 6 февраля учительница Лазаря, мадам Дюмейе, вызвала его отца. И зачем, спрашивается, вызвала? На часах двадцать минут пятого, и мадам Дюмейе страшно разволновалась. Через десять минут месье Сент-Ив появится в учительской, и что она ему скажет? Что Лазарь чудесный ученик, но знает много вещей не по возрасту?..

— Я… Меня кое-что беспокоит в отношении Лазаря, — начала учительница, увидев перед собой месье Сент-Ива.

— Так, так, так.

Очень уж высокий этот папа! И плечи такие широкие! И так уверен в себе! А смотрит до того внимательно, что не захочешь, а заволнуешься.

— В начале года ваш мальчик во время перемен был постоянно один.

— Так, так, так.

— На уроках он часто витает в облаках.

Мадам Дюмейе чувствовала себя все глупее и глупее, и голос у нее задрожал.

— Как я понимаю, вы вызвали меня из-за истории с той девочкой, — сразу перешел к делу Спаситель. — Осеанна — так, кажется, ее зовут?

— Да, но я… Думаю, я была не права. Я видела, что Лазарь повел себя грубо по отношению к Осеанне, но потом… Потом я подумала, что причина скорее в Осеанне… Тема деликатная, она…

Сент-Ив очень спешил и поэтому договорил вместо учительницы:

— Возможно, сказала что-то расистское.

— Нет. Хотя… Осеанна сказала в классе, что не верит, что мама у Лазаря белая… потому что… у белой мамы не может быть в животе черного ребенка.

Пол ушел у Спасителя из-под ног. Девочка не могла знать, что произошло сразу после рождения Лазаря. Ее слова — чистая случайность. Спаситель закашлялся, давая себе время справиться с волнением.

— И что Лазарь?

— Он… он был… недоволен…

Мадам Дюмейе не находила нужных слов. Она терялась в присутствии психолога.

— Простите, что потревожила вас из-за пустяка, — смущенно выговорила она.

— Что вы, что вы! Вы правильно сделали. Я вам очень благодарен. И обязательно поговорю с Лазарем.

Мадам Дюмейе перевела дыхание, ей стало легче.

— У вас усталый вид, — посочувствовал Сент-Ив. — Дети в это время года всегда беспокойные.

И тут… Можно было подумать, что психолог произнес: «Сезам, откройся!» Слова полились потоком, и мадам Дюмейе выложила все, что копилось в ней неделями, а может быть, месяцами. Она поделилась всеми трудностями своей работы, рассказала, что приучение к самостоятельности привело к полному хаосу на уроках, а работа группами кончилась тем, что две трети учеников вообще перестали что-либо делать, между тем как общество требует от нее и обучения детей, и развития, и воспитания их! Она очень хочет соответствовать требованиям сегодняшнего дня, но голова у нее порой идет кругом. Учительница говорила, а психолог слышал, как тикают часы. У него было ровно три минуты, чтобы вдохнуть новые силы в замученную пожилую женщину.

— Я знаю, вы любите поговорки.

Мадам Дюмейе не ответила, подозрительно взглянув на Сент-Ива.

— Одна из них гласит: «Нельзя объять необъятное». Вы поставили себе недостижимую планку, мадам Дюмейе.

К мадам Дюмейе мигом вернулось самообладание.

— «Лучшее — враг хорошего», вы это хотели мне сказать? — иронизируя сама над собой, осведомилась она.

— Вы открыли слишком много строительных площадок одновременно. Вам так не кажется?

— Да, вы правы, я как белка в колесе. И меня крутит, крутит! И пресса, и политики, и родители. Дети должны знать английский, информатику, «Марсельезу», должны уметь сотрудничать! Дети не читают, у них не развита устная речь, им нужно писать по диктанту в день…

Спаситель расхохотался:

— В одиночку вам не спасти нашу Землю, мадам Дюмейе!

Психолог и учительница понимающе посмотрели друг другу в глаза и пожали руки. Вообще-то если они чего-то и хотели, то именно спасти нашу Землю!

— Я могу забрать сына?

— Конечно, месье Сент-Ив. Он на площадке с помощником учителя по внеклассной работе.

По губам Спасителя скользнула тень улыбки. «Помощник учителя по внеклассной работе». Тоже среднее плюс высшее? А потом игра в колдунчики на школьном дворе за 300 евро?

— Учительница тебе что сказала? — поспешил узнать Лазарь на обратной дороге.

— Потом поговорим. Ничего, что мы бегом?

Но напрасно Сент-Ив бежал бегом — он все же опоздал на полчаса к своим последним пациентам, Сирилу и его маме.

— Я думала, вы о нас забыли, — мрачно сказала мадам Куртуа.

Спаситель хотел было напомнить, что он с трудом нашел для них время в своем перегруженном графике, но прикусил язык и последовал совету, который сам иногда давал: закрой рот, распахни дверь.

— Извините, пожалуйста, мадам Куртуа. Проходите. Привет, Сирил!

— У меня сплошные зонтики, — пробормотал мальчуган, садясь на краешек стула.

— Что?.. Ах да, зонтики!

— Писает в постель каждую ночь, — подтвердила мама все тем же обиженным тоном. — Перестала подгузники на него надевать, вы же против, — так он в аккурат все запрудил!

— Аккуратно запрудил? — переспросил Спаситель.

— Что? Да ладно вам!

Мадам Куртуа сердито взглянула на психолога. Тоже мне! Нашел время шутить!

— Послушай, Сирил! А тебе самому плохо от того, что ты писаешь в постель? — спросил Спаситель бархатным, обволакивающим голосом, каким иногда пользовался.

— Ага.

— Потому что плохо маме. А тебе-то как?

— Никак.

— Ну, знаешь! — тут же вскипела мать. — Ты, значит, рад описаться по уши?!

— Мадам Куртуа! — Сент-Ив показал ладонью: тише! Тише!

Она замолчала с тяжелым вздохом.

Спаситель обращался теперь только к Сирилу.

— А ты знаешь, — сказал он, — говорят, что писать в постель — все равно что плакать в подушку.

— Я не плачу, — пробормотал мальчуган.

— Да, я вижу, у тебя глаза сухие.

Сирил на миг взглянул в глаза Сент-Ива и тут же снова опустил голову.

— Что бы нам такое придумать, чтобы все, что тебя заботит, не выливалось ночью в постель, а выходило как-то по-другому? — серьезно спросил психолог.

Мать и сын сидели и молчали.

— Может, мы поговорим с тобой с глазу на глаз, а маму попросим подождать в приемной?

«Не-ет!» прозвучало громким воплем.

— Хочу с мамой, хочу с мамой! — в панике повторял Сирил.

— Ты хочешь, чтобы мама осталась, — утвердительно произнес Спаситель. — И что мы втроем обсудим? О мокрой постели мы уже поговорили, и не так уж это интересно. А вот ты лучше скажи, во что ты любишь играть?

— Ну… В цап-цап…

— И как в эту игру играют?

— Мы пленники, сидим в плену, а если побежишь, волк тебя сцапает, и ты сам станешь волком.

— И что тебе в этой игре нравится?

— Ну-у, что убегаешь, — понемногу оживляясь, объяснил мальчуган.

— А получается убежать?

— Нет. Волк сильнее.

— Сильнее тебя?

— Да.

— И старше?

— Да.

— Волки — это старшие мальчики?

— Да.

— Ты не можешь от них убежать?

— Не могу.

Ответы были четкими, следовали один за другим.

Мадам Куртуа беспокойно ерзала на стуле, и Спасителю снова пришлось успокаивающе помахать рукой, прося ее набраться терпения.

— А как ты можешь от них убежать, чтобы они тебя больше не цапали?

— Вообще не буду с ними в «цап-цап» играть, — решил Сирил.

— Думаю, это правильная мысль, — одобрил доктор. — С некоторыми людьми лучше ни во что не играть.

— Всегда проигрываешь, — подтвердил Сирил, глядя Спасителю в глаза.

— Вот именно.

Мадам Куртуа никак не могла усидеть на месте, и Сент-Иву все-таки пришлось обратить на нее внимание:

— Что-то случилось, мадам Куртуа?

— Вы меня простите, доктор, но время-то не ждет. Вы нас приняли с опозданием, а мне еще нужно еды на ужин купить… Но я согласна, чтобы Сирил у вас снова лечился. Я… У меня на это деньги найдутся, — прибавила она, берясь за хозяйственную сумку.

Неужели она не понимает, что сын пытается рассказать о тех самых сексуальных играх, к которым принуждают его старшие? Рассказ об игре в «цап-цап» говорит об этом яснее ясного.

— Ты согласен, чтобы мы снова с тобой увиделись, Сирил? — спросил Сент-Ив мальчугана.

— Да. Я еще о других играх хочу рассказать.

— Отлично. Об играх в школе?

— Нет, дома.

Мадам Куртуа встала, явно нарушая все правила вежливости.

— Мы пошли, а то магазин закроется.

Уходя, Сирил подал еще один сигнал бедствия:

— О волке еще поговорим?

— Обязательно, мне это очень интересно, — пообещал Спаситель, протягивая ему руку.

Малыш скорее вцепился в нее, чем пожал.

— Когда у тети, — шепнул он, — то солнышки…

— Мы с тобой все обсудим, — пообещал Спаситель. — Заполняй свой календарик к пятнице. Счастливо тебе, Сирил. А вам удачных покупок, мадам Куртуа.

— Да, спасибо, извините, до свиданья.

С виноватым выражением лица она подталкивала Сирила к выходу.

— Пошли! Быстрей! Быстрей!

Сент-Ив закрыл за ними дверь и привалился плечом к стене: голова закружилась. Устал до чертиков в конце недели. Это он-то, здоровенный мужик, рост метр девяносто, вес восемьдесят килограммов.

* * *

В эту субботу Габен уже как член семьи получил задание заказать на обед пиццы. Пока он уточнял по телефону, что «нужны одна „Королевская“, но без грибов, и одна „Деревенская“, но без лука», Лазарь перед ним нетерпеливо приплясывал, тыча пальцем в клетку с Гюставией.

— Что там? — спросил Габен, повесив трубку.

— Один малыш не шевелится, — трагическим шепотом сообщил Лазарь.

Габен понаблюдал за Гюставией. Четыре розовых гусеницы тихонько копошились, а одна, которую они уже отпихнули в сторону, не подавала признаков жизни.

— Ладно, подождем твоего отца, — сказал он. — Я не специалист по жмурикам.

Лазарь не стал спрашивать, кто такие жмурики, — он и так понял, что ничего хорошего.

По субботам Сент-Ив консультировал только до часу. В кухне Лазарь его встретил криком:

— Папа! Хомячок!

Не надо было быть ветеринаром, чтобы понять: пятый малыш, очевидно самый слабый в помете, не сумел справиться с трудностями жизни. Спаситель открыл клетку и достал из кучки сена кофейную ложечку, которую по совету все того же знаменитого хомячного сайта положил туда еще до родов Гюставии. Действуя с ювелирной осторожностью, он отделил мертвого хомячка от живых и убрал его ложкой. Лазарь отвернулся и не смотрел.

— Класс! — одобрил Габен.

Крышка мусорного бака из нержавейки закрылась. С несчастным случаем покончено.

— Они же не ВСЕ умрут? — горестно воскликнул Лазарь.

— Нет, конечно, — отозвался Спаситель, понятия не имея, чем дело кончится.

Курьер принес пиццу, и все повеселели.

Когда сели к столу, Спаситель счел, что настало подходящее время поговорить о той самой девочке, которая не верила, что у Лазаря мама была белая.

— Она дура, — мгновенно отозвался Лазарь и тут же спросил: — А почему у меня нет фотографий?

— Фотографий? Маминых? Понимаешь, в те времена… На Антильских островах… Там совсем не так часто фотографировались, как теперь, — с заминками принялся объяснять Спаситель.

— Да ты что? Правда, что ли, никогда не видел маму на фотографии? — удивился Габен с присущей ему непосредственностью.

— Конечно, видел, — кивнул Спаситель.

— Неправда! — возмутился Лазарь.

— Я тебе показывал нашу свадебную фотографию.

— Не показывал!

Лазарь смотрел исподлобья, не желая сдаваться. Не будь тут Габена, Спаситель стукнул бы кулаком по столу.

— Значит, покажу, — буркнул он.

— Когда?

Лазарь закусил удила.

— Ну! Когда покажешь?

Спаситель отложил нож с вилкой, встал и вышел. Конверт из крафтовой бумаги лежал всегда на своем месте: в спальне, в ящике тумбочки. Пока Спаситель ходил за фотографией, Габен и Лазарь переглядывались с боязливыми улыбками, поддерживая друг друга. Скоро он спустился со второго этажа, держа в руке большую фотографию. Свадебную. Множество людей позируют перед белым особняком в колониальном стиле. Человек тридцать стоят с искусственными улыбками — видно, фотограф попросил их сказать «чи-из». Габен не обошелся без своего коронного «класс!», а Лазарь дрожащими руками взял фотографию.

— Мама, — тихо сказал он, глядя широко раскрытыми глазами.

Да, наверное, папа показывал ему эту фотографию, но давно, и он ее позабыл. Высоченный Спаситель возвышался надо всеми, а новобрачная, Изабель Турвиль, казалась рядом с ним совсем крошечной: хрупкая, со светлыми волосами, светлыми глазами и, конечно, хорошенькая.

— А это кто? — спросил Лазарь, показав на темнокожую молодую женщину, еще один темный мазок в светлой гамме картины.

— Эвелина.

— Она кто?

Из папы приходилось вытягивать каждое слово клещами.

— Моя сестра.

— Черт! — воскликнул вдруг Габен.

В последнем ряду на фотографии он рассмотрел молодого человека с белыми волосами, которого немного заслонял его сосед.

— Ты о чем? — хором спросили Спаситель и сын.

— Я? Да так. Кое-что вспомнил.

Похоже, каждый из этой троицы кое-что вспомнил. Спаситель — об анонимном письме, в котором его обвиняли в убийстве. Лазарь — о другом анонимном письме, смысла которого он не понял, а Габен — о парне, который шатался тут поблизости и которого он принял за сыщика: это был альбинос с фотографии, только на несколько лет старше. У каждого оказалось по кусочку от общего пазла, но они не выложили их на стол, затаились в молчании, храня про себя свои секреты. Телефонный звонок вывел их из ступора.

— Доктор Сент-Ив? Это мадам Рошто, вы меня знаете, я мама Поля.

— Конечно, конечно. Чем могу служить?

— Я хотела бы маленького…

— Маленького?

— Хомячка, — поспешно прибавила Луиза. — Маленького хомячка.

— Значит, вас интересует маленький…

Луиза затрепетала, представив себе улыбку, скользнувшую по лицу Сент-Ива.

— Да, мальчика. Говорят, с ними легче. Растить, приучать, то есть приручать, я имела в виду.

Луиза сама не знала, что говорит…

* * *

Следующая ночь. Спаситель где-то после полуночи закрыл очередной психологический трактат под названием «Как рассмешить параноика» и прокрался к себе в кабинет, где уложил спать Габена. Парень не слышал, как он вошел, — он лежал в наушниках и странствовал по просторам «World of Warcraft». Сент-Ив похлопал Габена по плечу.

— What?[20] — встрепенулся паренек.

— Теперь понятно, почему ты не спишь.

— Сегодня же суббота. И вообще, чего плохого? Ролевая игра. «Мир военного ремесла». Знаете?

— Еще как знаю. И знаю, как залипают в таких играх и перестают ходить в школу.

— Ну-у, скажете тоже! И вовсе не потому, — не согласился Габен, дернув плечом.

Взглянув со вздохом на экран, он с сожалением выключил ноутбук.

— Мне сегодня звонил твой директор и сказал, что ты вообще перестал ходить на занятия.

— Брехня. Я только на математику не хожу. Отстал, не догоняю.

— Ты вообще перестал посещать лицей, — строго повторил Сент-Ив, не расположенный разводить демагогию.

— Вообще, не вообще — какая разница?

— Большая разница: переедешь в интернат, и там учителя будут с тобой разбираться.

Глаза Габена стали потихоньку наливаться слезами. Медленно. Ему на все требовалось время.

— Да на что это нужно? — пробурчал он.

— Что нужно?

— Все! Лицей. Математика. Учеба.

Спаситель прогнал неуместную мысль о Шарлотте со средним плюс высшим и без работы.

— Нужно для того, чтобы найти свое место в обществе. У тебя какие планы на будущее? Есть идея? Кем бы ты хотел быть?

— Ночным эльфом.

— Понятно. Так и просидишь всю жизнь у компьютера?

Спасителю стало неловко за свой назидательный тон. Он прекрасно знал, что расхожими истинами подростка не проймешь.

— Так что? Мне убираться?

В Сент-Иве проснулся профессионал. Перед ним уязвимый ребенок, его нужно щадить.

— Завтра пойдем навестим твою маму.

— Она ненормальная.

— Я узнавал, есть новости. Ей стало лучше. Врачи подобрали ей лечение. Она меньше спит. Принимает участие в занятиях. Скучает без тебя.


В воскресенье во второй половине дня Габен и Спаситель поехали в больницу. Они сказали на проходной, что хотят навестить мадам Пупар, и дежурная сестра отвела их в общую комнату, где аниматорша играла с больными в лото.

— Восемьдесят!

Старичок поднял руку, его соседка заглянула ему в карточку и сказала:

— Нет у него такой цифры!

— Шестнадцать! — объявила аниматорша, вынув следующий бочонок из мешочка.

Старичок снова поднял руку, соседка снова заглянула к нему и сказала:

— Нет у него такой цифры.

Габен увидел свою маму, она сидела у окна. Не в больничном застиранном халате, а в чистенькой домашней блузке. Перед ней тоже лежала карточка, но она в нее не смотрела, заглядевшись в окно.

— Я уже приняла лекарство, — машинально произнесла она, думая, что к ней подошла сестра и принесла таблетку.

Сент-Ив, стоявший рядом с Габеном, положил ему руку на плечо, чтобы помешать убежать.

— Мама.

Женщина обернулась: она была причесана, подкрашена; если бы не отсутствующее выражение на лице, можно было бы сказать, что она снова стала похожа на мадам Пупар, заведующую отделом в «Галери Лафайет».

— Как мило, что вы пришли меня навестить, — сказала она, словно повторяла заученный урок. — Мне гораздо лучше. Меня скоро выпишут.

Она смотрела на Сент-Ива, желая убедиться, что говорит именно то, что нужно.

— Лечение мне помогло.

Мадам Пупар вошла в роль идеальной пациентки — она поняла, что только так сможет выписаться из больницы.

— Я рад за вас, мадам Пупар, — улыбнулся ей Спаситель. — Вы поговорите с сыном, а у меня тут кое-какие дела. Скоро вернусь.

Он нажал посильнее на плечо Габена и заставил его сесть напротив мамы. Надолго оставлять здесь мальчика он не собирался.

Спаситель спустился в регистратуру, где вместо Брижит уже сидела Мадо. После нескольких вежливых фраз «Как повезло Брижит! Отпуск на Мартинике!» Спаситель попросил Мадо «об одной небольшой услуге».

— Не могла бы ты узнать, не попадал ли недавно в здешнее психиатрическое отделение бывший пациент из Кольсона? Он переехал с Мартиники в метрополию, но фамилии его я не знаю.

Просьба показалась Мадо странной, но она пошла узнавать. И очень скоро вернулась: нет, пациентов из Кольсона не поступало. Значит, ложный след.

Спаситель зашел за Габеном, и они отправились домой.

— Как мамино самочувствие?

— Ок. Немного на робота стала похожа.

Вечером Спаситель, убедившись, что Габен выключил свой компьютер, снова достал из тумбочки крафтовый конверт со свадебной фотографией. По временам у него возникало искушение разорвать ее, но он повторял себе, что однажды Лазарю захочется увидеть, какой была его мама. Спасителя удивило, что Лазарь не стал ни о ком расспрашивать. Только об Эвелине. Он что, не заметил молодую женщину в инвалидной коляске? Опухшее от пьянства лицо его деда, отца Изабель? Мальчика-шафера с синдромом Дауна? Молодого человека-альбиноса, который попытался спрятаться от фотоаппарата?

Неделя

с 9 по 15 февраля

2015 года

Открывая еженедельник, доктор Сент-Ив вспомнил поговорку: «Понедельник — день тяжелый». В понедельник случается больше всего самоубийств.

Но он ждал с любопытством вечера этого понедельника. Вечером ему предстояло знакомство с месье Карре. Марго поговорила с отцом. Интересно, она придет с ним вместе? Он не мог этого выяснить у самого месье Карре, так как судебный исполнитель поручил подтвердить свой визит по телефону секретарше.

Месье Карре появился в 19 часов 10 минут.

— Я немного опоздал, извините, — сказал он, входя. — Не имел возможности освободиться.

Он держал себя как начальник, но не вышел ростом и, чтобы не смотреть на доктора снизу вверх, поспешил сесть.

— Прошу прощенья, но это мое кресло, — сказал ему Сент-Ив.

Месье Карре инстинктивно занял главное место в кабинете.

— Ах, это ВАШЕ кресло? Тысяча извинений!

Извинение месье Карре было скорее издевкой, чем вежливостью.

Еще следуя за своим посетителем от входной двери до кабинета, Спаситель сделал кое-какие наблюдения: темный костюм хорошего качества, неброский галстук, тонкие черты, лицо решительное, густые волосы коротко подстрижены, на висках легкая седина. Отсутствие эмоций прикрывает вежливой дежурной улыбкой. Красивый мужчина. Может показаться очень приятным и очень неприятным.

Спаситель и месье Карре молча смотрели друг на друга. Похоже, месье Карре выжидал, считая, что, заговорив первым, ослабит свою позицию. У Сент-Ива никогда не было вкуса к игре во власть, и он начал разговор:

— Марго к нам присоединится?

— Не вижу в этом необходимости.

— Она лечится у меня. Она вам говорила?

— Из-за этой омерзительной истории? Из-за рук?

— Омерзительной?

— Я решил положить этому конец. Специально приехал, чтобы вам это сказать.

Месье Карре говорил уверенно, не поднимая голоса, рисуясь своей значительностью.

— И как вы собираетесь это сделать?

— Ограничу мать Марго в родительских правах. Я лично знаком с судьей по семейным делам и в самое ближайшее время подам иск. Вы, думаю, успели убедиться, что мать Марго педагогически несостоятельна.

— Вы считаете, что за самоповреждение Марго ответственна мадам Дютийо? — спросил Спаситель совершенно нейтральным тоном.

— А кто же еще? — удивился месье Карре. — Марго должна была вам сказать, что это вина ее матери.

— Она так не сказала.

— Вообще-то для психолога…

Месье Карре обвел взглядом кабинет, словно пытался понять: куда это он попал? Брови у него изумленно взлетели, когда он заметил клетку с Гюставией и ее детками.

— По сути, месье Сент-Ив, вы не доктор…

— Доктор психологии.

— Может быть. Но не врач. У вас нет права считаться врачом и лечить.

— Пациентов ко мне направляют врачи-терапевты.

— Не стоит заговаривать мне зубы. Мои дочери называют вас «доктор Сент-Ив». Похоже, вы занимаетесь незаконной медицинской практикой.

Месье Карре дорого бы дал за такое же хладнокровие, как у сидящего напротив него Сент-Ива, — самого его душил гнев. Он чувствовал себя униженным из-за того, что он и его дети вынуждены иметь дело с психологом.

— И речи быть не может, чтобы моя дочь подвергалась вашей псевдотерапии. Если она еще раз у вас появится, я начну против вас судебный процесс.

— Матери — иск. Против психолога — процесс. Вы уверены, что именно так облегчают страдания?

— Какие страдания?

— Я думал, вы пришли поговорить о Марго.

— Марго прекрасно себя чувствует.

— Тогда почему школьная медсестра потребовала, чтобы она обратилась к психологу?

— Никто не имеет права чего-то требовать от моих детей!

— Вы начнете процесс против мадам Сандоз?

— Кто это?

— Школьная медсестра, которую встревожило состояние Марго.

— У Марго блестящие успехи, она замечательно играет на виолончели, замечательно ездит на лошади, ее балл за последний триместр восемнадцать и семь десятых, она получила благодарность от классного совета! Все родители хотели бы иметь дочь в таком состоянии.

— Она вам показывала шрамы?

— Подростковые глупости… Но… Могут внушить беспокойство, — снизошел до уступки месье Карре. — Именно поэтому я хочу немедленно вмешаться и избавить ее от пагубного влияния матери.

— Другого объяснения нервности Марго у вас нет?

— Хотите угостить меня хорошенькой порцией фрейдизма? — натужно улыбнулся месье Карре.

— Вы плохо говорите о ее матери, Марго это может ранить. Дети не обязаны делать выбор, если родители развелись.

— Вот и видно, какой вы психолог! Вы даже не способны заметить психические отклонения! Вы же видели мою бывшую жену?

— Я дважды с ней разговаривал.

— И не поняли, что она манипуляторша? Да, она производит впечатление, да, у нее эффектная внешность, она может быть привлекательной! — Месье Карре несколькими мазками набросал свой собственный портрет. — Ну, ничего, очень скоро эта женщина больше не сможет никому вредить, я положу ее козням конец, — объявил он, уже чувствуя себя многострадальным, но мужественным отцом.

— Вы говорите только о Марго. А Бландина?

— Бландина целиком и полностью во власти матери. Я ничего не могу для нее сделать. Вы знаете, как она учится?

— Не отлично?

— Отвратительно. Она бросила музыкальную школу и занялась полным кретинизмом: играет в куклы! Разумеется, с благословения мамочки!

Бландина не поддавалась влиянию отца, а значит, не представляла для него никакого интереса. Он решил вообще не заниматься ею. Зато вцепился в «успешную» Марго, и Сент-Ив не видел возможности помешать ему и дальше травмировать девочку.

— Допускаю, что я не устраиваю вас как психолог для вашей дочери. Но вы должны найти терапевта, который поможет ей справиться с тягой к саморазрушению.

— «Тяга к саморазрушению»! Какие громкие слова! Для двух жалких царапин перочинным ножиком!

Сент-Ив повторил свой вопрос:

— Марго показывала вам шрамы?

Месье Карре поднялся, не удостоив его ответом. Надевая пальто, он процедил:

— Я здесь не в качестве пациента. Единственная моя цель — сообщить вам, что я запрещаю вам сеансы с Марго. Я знаю, за ваши жалкие консультации вы берете по сорок пять евро. Простите, но я не намерен вам платить.

— Придется прислать к вам пристава, — пошутил на прощанье Спаситель.

Месье Карре ответил ему злобным взглядом, вложив в него всю ненависть, которая жгла ему сердце.

После его ухода Сент-Ив постоял несколько минут в нерешительности, потом подошел к телефону и поднял трубку.

— Мадам Дютийо? Спаситель Сент-Ив.

Никогда ни один разговор не выходил за порог кабинета психолога. Но месье Карре подчеркнул, что он ни в коем случае не пациент. Поэтому Спаситель счел себя вправе сообщить матери Марго о том, что он только что услышал от месье Карре.

— У меня… отнять мою дочь? — заикаясь, переспросила мадам Дютийо.

— Он не сможет этого сделать, — успокоил ее Спаситель. — Но позаботьтесь уже сейчас о хорошем адвокате. Я готов написать заключение о психологических трудностях, которые переживает Марго, и о той помощи, которую вы ей оказываете. Будьте сейчас с ней рядом, даже если она проявит к вам враждебность. Она в растерянности, она хочет понять, на чьей стороне правда.

— Но вы-то поняли, на чьей она стороне, — умоляюще проговорила мадам Дютийо. — Он опасен. Теперь вы со мной согласны?

Сент-Ив ушел от прямого ответа.

— Нужно защитить Марго. Не оставляйте ее. Будьте с ней ласковы, даже если она вам будет грубить.

— Спасибо вам, доктор.

Сент-Ив открыл рот, чтобы напомнить о разнице между доктором-медиком и доктором психологии, но ограничился пожеланием успеха. Пусть пациенты называют его, как им нравится, хоть доктором, хоть кем угодно.

Лазарь оказался не в курсе последних событий в истории Марго Карре — в это время Габен приобщал его к игре «World of Warcraft». Когда Спаситель с клеткой Гюставии вошел на кухню, мальчишки сидели плечом к плечу, уткнувшись в экран ноутбука Габена.

— А как насчет уроков на завтра? — ворчливо осведомился Спаситель.

— Мы всё сделали.

— Четырежды восемь?

— Тридцать шесть, — тут же подсказал Габен.

— Тридцать шесть, — повторил Лазарь.

Спаситель прикрыл глаза. Как же он устал.

* * *

А через несколько улиц от дома Лазаря точно так же сидели рядышком Поль и Алиса, и тоже перед экраном компьютера. У них была «папина неделя». Дружеское их согласие, не слишком обычное и привычное, объяснялось, скорее всего, тем, что Алиса наконец получила желанную серебристую сумку «Ванесса Бруно», временно успокоилась по части обновок и почувствовала, что вполне довольна.

— Вот какую клетку мы купим, — сказал Поль, кликнув на фотографию.

Они изучали сайт, поставлявший Сент-Иву главные сведения по части хомяководства.

— Ты не раздумал? Хочешь назвать его Чудиком?

— Тебе что, не нравится?

— Да нет, всё лучше, чем Ахилл!

Алиса специально повысила голос, зная, что Пэмпренель на кухне и непременно ее услышит. Поль согнулся пополам от хохота.

— Мама тебе сказала, когда пойдет за хомяком?

Поль помотал головой, и Алиса взялась за айфон.

— Сейчас я ее спрошу.

На самом деле Алиса хотела знать, чем занята мама в их отсутствие. Поведение матери в последнюю неделю очень ее насторожило: неестественный смех во время телефонного разговора, мурлыканье под нос «I’m singing in the rain»[21]. Можно подумать, жизнь подарила ей чудесный подарок.

Алиса звонила по домашнему.

— Не берет трубку.

— Пошла куда-нибудь, — отмахнулся от сестры Поль.

— Куда пошла?! — рассердилась сестра так, словно младший брат сморозил невероятную глупость. — Магазины давно закрыты.

— В кино.

— Еще чего не хватало! Что она там забыла, в этом твоем кино!

Сестра так на него наехала, что Поль не решился сказать: обычно в кино люди смотрят фильмы.

— Я позвоню ей на мобильный, — решила Алиса.

— Это когда что-то очень срочное, — напомнил ей Поль.

В «папину неделю» им было велено не беспокоить лишний раз маму, и наоборот.

— ЭТО СРОЧНО! — твердо заявила Алиса. — Алло! Мама? Ты где?

— Как где? — прошептал голос, идущий как будто с края света. — Дома.

— Нет. Я тебе только что звонила на домашний, и мне ответил автоответчик.

— Я была в ванной, — тем же шепотом ответила Луиза. — Что у тебя случилось?

— Я по поводу хомячка.

— Нет, не сейчас. Ты же знаешь, мы договорились. Обсудим детали в понедельник.

Луиза говорила все так же тихо. Если бы она была дома одна, она бы рассердилась и повысила голос. Алиса к тому же слышала еще какой-то посторонний шум. Луиза отключилась. Алиса была вне себя. Ей хотелось заорать, заплакать, расколотить свой айфон… При этом она понимала, что, собственно, психовать особенно не из-за чего. Но отец ее предал, и она сделает все возможное, чтобы помешать матери сделать то же самое. Алиса повернулась к Полю и ни с того ни с сего спросила:

— А ты видел отца Лазаря?

— Видел. Я же был у него в гостях. Я и нового хомячка их тоже видел.

— И какой он?

— Шерстка золотистая и…

— Да не хомяк! Отец Лазаря — он какой?

— Прикольный.

Алиса закусила губу.

— Я тебя спрашиваю какой. Урод? Красавец? Высокий? Коротышка? Старый? Молодой?

— Очень высокий, — сказал Поль, показывая рукой, мол, чуть ли не до потолка.

— Великан?

— Ну-у, почти.

Алиса замолчала, набираясь решимости задать вопрос, который вряд ли был политкорректным.

— Очень черный?

— Да.

— Такой же, как твой друг?

— Чернее.

Черный великан! Алиса увидела свою мать в объятиях игрока НБА…[22]

Как легко стало бы у нее на сердце, если бы она знала, что Луиза устроила у себя девичник, выпила немного вина за ужином и сидит со своими подружками, Валентиной и Тани.

* * *

Случайность или знамение времени? Спаситель в этот вторник получил по почте два письма от бывших пациенток. Они сообщали о рождении детишек. У одной родилась девочка, и ее назвали мужским именем Жиль, у другой — мальчик, и его назвали Селест, именем, которое всегда было женским.

Когда в пять часов Сент-Ив открыл дверь, он ожидал увидеть Эллу Кюипенс, а увидел мальчика-подростка, уткнувшего нос в книгу. Через секунду он узнал Эллу — она оторвалась от книги и посмотрела на него.

— Ты… постриглась?

Вместо каштанового каре на голове у нее темнел короткий ежик.

— Вам не нравится? — спросила она и улыбнулась, можно даже сказать, кокетливо.

— Юному рыцарю очень к лицу.

Элла рассмеялась, но, как только уселась напротив Сент-Ива, стала очень серьезной.

— Только вам я открою тайну. Я начала писать свою историю.

— Историю?

— Да, историю рыцаря Эллиота. Я хочу стать писателем. Прогуливать школу больше не буду. Учительница латыни тоже сказала, что стрижка мне идет.

Несвязные фразы Эллы были связаны внутренней нитью. Девочка знала, куда они ведут. Если не она сама, то ее подсознание уж точно.

— Мне не нравится мое имя. Когда я стану писателем, возьму другое.

— Эллиот Кюипенс? — тихо подсказал Сент-Ив.

— Да.

Спаситель вспомнил статью из «Монда» о транссексуалах. Возможно, в Голландии, где сейчас это модно, врач предложил бы Элле попить гормоны, чтобы затормозить половое созревание, пока она не выберет себе пол.

— В девятнадцатом веке жила-была одна девушка, — начал Спаситель, как будто рассказывал сказку, — звали ее Аврора Дюпен. Она решила стать писателем, одевалась в мужские костюмы, курила трубку и издавала книги под псевдонимом Жорж Санд.

— Правда?

— Подростком на Мартинике я прочитал три ее романа, и они стали моими любимыми: «Чертово болото», «Маленькая Фадетта» и «Франсуа-найденыш». Друзья считали, что у меня девчоночий вкус.

Сент-Ив и Элла обменялись понимающими взглядами.

— Вы мне напишете названия этих романов?

Спаситель поднялся со своего кресла и подошел к этажерке с книгами. Достал одну и протянул Элле:

— «Франсуа-найденыш».

— Я прочитаю и верну.

— Не надо, это подарок.

Элла крепко прижала к себе книгу, и Спаситель, невольно вспомнив историю найденыша и их прошлый сеанс, спросил:

— Ты ходила на могилу братика?

Она покачала головой:

— Знаете, эти взрослые всегда обещают…

— Но не исполняют? Ты слишком сурова к взрослым, Элла. Оставь им шанс. Они тоже могут меняться.

— Когда стану взрослым, постараюсь быть как вы.

— Взрослым?

— То есть взрослой…

— Элла-Эллиот, — проговорил Спаситель.

У него на глазах раскрывалась новая личность, и он не мог остаться равнодушным.

— Думаю, мои родители скоро разведутся, — сообщила она небрежным тоном.

— Они сказали тебе?

— Нет. Они вообще больше не разговаривают. Друг с другом, я имею в виду.

— Они в ссоре, и ты считаешь себя виноватой?

Сент-Ив не ошибся. Элла считала, что родители поссорились из-за нее, из-за разговора на последнем сеансе. Спаситель попытался ее разубедить.

— Твои родители высказали друг другу то, о чем до сих пор молчали. Ты совершенно ни при чем. Это их взрослые дела, им их и решать.

— Лично я вижу, что взрослые никогда ничего не решают. Мама с папой дуются друг на друга, как малые дети.

Спаситель не мог удержаться от улыбки.

— Иногда мне кажется, что я слишком быстро расту, — прибавила Элла. — Как Алиса от волшебного пирожка.

— Ты пустился в путь, рыцарь. Тебя уже никто не остановит.

— Это терапия так подействовала?

Спаситель постеснялся приписать себе эту заслугу целиком и полностью.

— Возможно, не обошлось и без терапии. Но главное, чтобы сам человек всерьез захотел развиваться.

Элла взглянула на книгу и тихонько прошептала: «Эллиот Кюипенс». Она словно видела свое имя на обложке.

«Небольшая доза мании величия девочке на пользу», — решил Сент-Ив, пока Элла купалась в лучах будущей славы.

— Папа считает, что лечение обходится слишком дорого, — сказала Элла, вернувшись на землю. — Но я не хочу его бросать.

Она посмотрела на Спасителя.

— Я ответила, что буду платить из своих денег. У меня есть на молодежном вкладе. Я попрошу банк перевести их на карточку. Но там есть срок, это сразу не делается. Так что сегодня я заплачу из подаренных на день рождения. Мне бабушка пятьдесят евро дала.

— Ты меня изумляешь, Элла! Тебе удается держать в равновесии воображаемый мир и мир реальный!

Но Элле все-таки было всего двенадцать, и она простодушно спросила, важный ли предмет для писателя латынь.

— Думаю, что важнее математики. Хочешь, обсуди это со своей латинисткой. Судя по всему, она к тебе хорошо относится.

— Не все так просто.

— Что не просто? Жизнь?

— Люди.

— А тебе не кажется, что сложная ты сама, Элла-Эллиот?

— Кажется, но вы же будете мне помогать?

— Буду, пока тебе будет нужна моя помощь.

— Мне хотелось бы, чтобы всю жизнь. — Элла вздохнула и прижала к себе покрепче книжку. — Мне тут так хорошо. Я тут чувствую, что я — это я.

* * *

Ну, а мадам Дюмейе стало гораздо лучше, после того как врач прописал ей легкое снотворное с успокаивающим эффектом, чтобы «продержаться до февральских каникул».

— Выше головы не прыгнешь. Что это значит, кто скажет? Ты, Ноам?

— Да. Я вчера смотрел по телевизору. «Миссия невыполнима» называется.

— Ляжешь раньше спать вечером — не скажешь глупость утром. — Учительница усадила Ноама на место. — У кого еще есть идеи? Ни у кого? Тогда вы напишете мне эту фразу тысячу раз в своих рабочих тетрадях.

Класс зашумел: «Тысячу раз! Нет! Мы не сможем! Это невозможно!»

— Невозможно! В этом и есть смысл этого выражения, — со смехом сказала учительница. (Да здравствуют успокоительные!) — И от нас не требуется невозможное, мы должны делать как можно лучше то, что можем. Вы можете списать это выражение в ваши тетради без ошибок?

— Да-а! — единодушно завопил счастливый класс.

Луиза ждала в школьном дворе сына и мечтала: вот сейчас Спаситель тоже придет за Лазарем, заметит ее и подойдет, держа руки в карманах. Такая милая непринужденность!

— Привет!

Луиза мгновенно слетела с облаков. С ней поздоровался Патрик, отец Осеанны.

— Я думал, сейчас не твоя неделя. — После ужина в ресторане он считал, что они перешли на «ты».

Луизе пришлось ему улыбнуться и объяснить: да, эту неделю детьми занимается отец, но Поль позабыл дома флейту. Пришлось еще добавить: да, у Поля уроки флейты по средам во второй половине дня. Луизе вовсе не хотелось все это объяснять, а хотелось сказать коротко и ясно: «Отвяжись!» Зато Патрик не сомневался: его внимание лестно для каждой женщины. Он продолжал обхаживать Луизу, а она твердила про себя, как мантру: «Отвяжись! Отвяжись!» Ей совсем не хотелось, чтобы Поль увидел ее рядом с каким-то мужчиной.

— У меня два билета на «Антигону» Ануйя в театр Сен-Венсан в субботу. Что скажешь? — сказал он, не сомневаясь, что Луиза будет в восторге.

— В субботу? — переспросила она, задумавшись и словно перелистывая свой еженедельник, трещавший от встреч и свиданий. — Нет, к сожалению, не могу.

— Тогда встретимся в воскресенье, во второй половине дня. Я заеду за тобой около часа.

Луиза казалась Патрику мягкой, готовой уступить, стоило только поднажать.

Луиза услышала, что звенит звонок; сейчас двери школы откроются, выбежит ее сын и увидит ее рядом с этим человеком…

— Я не свободна, — сказала она резко, едва сдерживая гнев. — Я встречаюсь с одним человеком.

— Ты с кем-то встречаешься? — недоверчиво переспросил Патрик. — Но в ресторане ты мне сказала, что снова живешь одна.

— Все не так просто, — отозвалась Луиза, чувствуя отчаяние. — В любом случае, я вовсе не одна.

Она заметила сына на ступеньках и ринулась к нему, крича как сумасшедшая:

— Поль! Поль! Вот твоя флейта!

Она ушла вместе с Полем и Лазарем, чувствуя на себе недоумевающий взгляд Патрика.

— У папы все хорошо, — сообщил Лазарь.

— Вот как? — удивилась Луиза, получив ответ раньше вопроса. — Я рада.

Мальчуганы ушли вперед и шагали рядышком.

— Мне нравится твоя мама, — сказал Лазарь.

— А мне нравится твой отец.

Поль обернулся и сказал Луизе:

— Мама! Ты бы поторопилась. Пора уже сходить и выбрать Чудика!

Хотя, наверное, даже Спасителю было бы сейчас трудно определить, кому стать Чудиком среди младенцев мадам Гюставии, этих розовых слизнячков с грязноватыми полосками будущей шерсти. Лазарь осмотрел всех с видом знатока и выбрал самого большого: наверняка мальчик!

— Этого оставь для Поля, — распорядился он.

Спаситель с трудом удержался, чтобы не поставить крестик фломастером на спине избранника.

— Договорились, — кивнул он.

* * *

Это был четверг, и Сент-Ив ждал к шести часам семейство Оганёр. Без Милены. Ее из состава семейства вычеркнули. В шесть часов пять минут перед Сент-Ивом появились Марион, ее мать и отец.

— Люсиль не придет, — предупредила Александра. — А у Элоди отит.

— А Шарлотта? — поинтересовался Спаситель.

— Шарли осталась с малышкой.

— Шарли, Алекс, — вздохнула Марион. — А мне куда с моим именем? И сплю я с мальчиком, что теперь не в моде.

— Ты спишь с… — вспыхнула мать.

Она повернулась к Николя.

— И ты об этом знаешь?

— Она принимает таблетки.

— Значит, знаешь.

— Да всем на свете наплевать, что я делаю, — пробурчала Марион.

— Зачем ты так говоришь? Я четырнадцать лет занималась тобой, — напомнила ей мать.

— Тринадцать.

— И что? Я не имею права немного пожить для себя?

Александра посмотрела на Сент-Ива, приглашая его в судьи.

— Мне было семнадцать, когда я забеременела Люсиль, и я была уверена, что влюблена… вот в этого!

— В этого? — ошарашенно повторил Николя.

— Пятнадцать лет я жила в каком-то безумии, недосыпала ночей из-за детей, вставала в шесть утра, бежала в ясли, потом на работу, потом в магазин, а этот

Александра изобразила мужа:

— «Что у нас на обед? Почему она плачет? В конце концов, ты научишься заниматься детьми или нет?» Я пятнадцать лет прожила с роботом, который интересовался только машинами, вколачивал в них всю свою зарплату. Вечером пиво с футболом, а я за стиркой и уборкой. И у него сомнений не было, что я счастлива!

Увидев обиженное лицо Марион, мать обрушилась на нее.

— А мои доченьки? Ни разу спасибо не сказали! Я только и слышала: «Почему шорты не постирала? У нас что, опять рыба?..» Где они, там бедлам. А почему? Да потому, что они гадят под себя!

— Что-что?

— Иначе не скажешь! Одежка, ключи, прокладки, пустые коробки от дисков — все валяется под ногами. В постелях крошки, сопливые платки, банки от колы, фантики от конфет. Трусы до корзины с грязным бельем донести невозможно? Унитаз после себя почистить? А я вам кто? Уборщица? Нет, не уборщица, я швабра, пылесос, мусорная корзина!

У Алекс текли слезы, размазалась тушь, помада. Сент-Ив протянул ей коробку с бумажными платками, она вытерла глаза и высморкалась.

— Вам лучше? — спросил он дружески.

— Не знаю.

— Бронхи точно прочистились.

— Это да, — согласилась она и даже слегка улыбнулась.

Спаситель вопросительно посмотрел на Николя.

— Что? — недовольно спросил тот.

— Вы удивлены словами Александры?

— До крайности.

— Вы никогда не замечали ее раздражения… или усталости?

— Ну-у, — вяло отозвался он. — Иногда она срывалась…

— Да, и моим «срывам» всегда находилось чудное объяснение: «У нее начались месячные!»

Все притихли, сидели молча. «Закончился первый раунд», — отметил про себя Сент-Ив.

— Значит, ты ушла с Шарлоттой, потому что мы не убирались у себя в комнатах? — напала на мать Марион.

— Это моя личная жизнь, отвечать тебе я не собираюсь.

— А жаль. Вопрос по существу. — Спаситель сделал вид, что огорчился.

Алекс взглянула на него с подозрением: интересно, в каком он лагере?

— Когда родители расходятся, дети часто думают, что причина в них, — пояснил свою мысль Сент-Ив.

Алекс застыла, глядя в пустоту, словно пыталась понять, стоит ли ей говорить.

— Мне часто хотелось уйти от Николя, но я думать не думала, что уйду вот так. Мне всегда больше нравились мужчины, чем женщины. Женщин я считала ревнивыми сплетницами. Шарли говорит, что нам внушают сексистские идеи, восстанавливают нас друг против друга, а мы, женщины, наоборот, должны быть заодно… Шарли пришла к нам в салон делать чистку лица. У нее пирсинг, работать нужно было осторожно. Я стала спрашивать: зачем пирсинг, зачем татуировка? Оказалось, творческая натура. Пишет стихи. Она мне их читала…

Александра спохватилась, что погружается в воспоминания о том, как она влюбилась, и замолчала.

— Ты не вернешься? Никогда не будешь жить с нами? — спросил Николя разбитым голосом.

Это был даже не вопрос — утверждение. Алекс промолчала.

— Хотя бы одной из нас повезло. Элоди всем рассказывает, что у нее две мамы и как это здорово. А мы сгораем от стыда.

— Тебе за меня стыдно?

Спаситель наблюдал за Николя. Он сидел сгорбившись, уставив глаза в пол. Чувствовал себя окончательно раздавленным.

Марион, у которой легко, как у любого подростка, менялось настроение, перескочила на другую тему. Она спросила Сент-Ива, правда ли, что Элоди получит от него хомяка.

— И где он будет жить? — Марион посмотрела на мать. — У нас дома или у вас?

— Оба дома твои, — отозвалась Алекс.

— Ну уж нет! Не все так просто! — возмутился Николя. — Ты бросила свой дом! Другого дома у девочек нет и не будет! Они выросли в нашем доме! Я расстался с Миленой, чтобы не огорчать наших старших! Я делаю все, чтобы дочкам дома было хорошо! Может, я оказался негодным мужем, но хорошим отцом я был всегда.

Молчание. «Второй раунд», — отметил про себя Сент-Ив.

В коридоре Лазарь осторожно встал и отправился в кухню. Приключения в «Мире военного ремесла» показались ему внезапно интереснее малопонятного мира взрослых.

Через четверть часа Спаситель проводил Марион и ее родителей до входной двери, закрыл ее за ними и, прислонившись к ней спиной, шумно выдохнул. Прикрыл глаза и глубоко задумался. Что произошло во время этого сеанса? Оганёры сдвинулись с мертвой точки? Довольны, что свели счеты? Он слегка улыбнулся: ну и профессия!

Сент-Ив вернулся к себе в кабинет. Чтобы немного отвлечься, он наклонился над клеткой с мадам Гюставией. И сразу нахмурился: из четырех оставшихся хомячков один не шевелился.

— Того и гляди, все перемрут, — пробормотал он чуть ли не с детским отчаянием.

* * *

В это воскресенье Луиза отважилась на страшную глупость: она отправилась к Сент-Ивам. Шла и твердила себе: я иду туда из-за Поля, он просил меня выбрать хомячка. Еще с вечера у нее в голове прокручивался сценарий, как это все произойдет. В два часа дня она постучится в дом на улице Мюрлен. Спаситель откроет ей дверь, и аромат кофе, который он только что пил, будет витать вокруг него. Подкрашиваясь, Луиза потихоньку напевала: «Я люблю кофейный цвет, цвет твоей кожи»[23]. На улице Мюрлен она была без десяти минут два, и ноги у нее почему-то стали ватными, а сердце заколотилось как сумасшедшее, хотя никто его об этом не просил. Луиза почувствовала, что с ней сейчас случится одно из трех: ее стошнит, у нее начнется жар или она грохнется в обморок. Но, подумала она, я ведь еще могу повернуться и пойти домой. В это время калитка дома № 12 открылась, из нее выкатился мусорный бак на колесиках, который толкал сторож. Нет, не сторож… Это… Луиза заметила, что ошиблась, в ту самую минуту, когда Спаситель заметил Луизу.

— Да это же… Добрый день!

Сценарий Луизы рассыпался в прах. Она представляла себе Сент-Ива в костюме и белой рубашке с распахнутым воротом, а он был в кроссовках, джинсах и толстовке с капюшоном, на которой красовалась надпись «Колумбийский университет».

— Гуляли в нашем квартале? — с улыбкой спросил Спаситель.

— Да… Нет. Это я из-за Поля.

— Из-за Поля?

— Поль попросил меня выбрать хомячка. Глупость, конечно. Мне не хотелось бы вас беспокоить…

— Никакого беспокойства. Лазарь уже выбрал для вас малыша. Будем рады, если он вам понравится. Клетка осталась у меня в кабинете. Проходите, пожалуйста, проходите.

До чего же он, оказывается, огромный, черный и какой у него низкий голос! Луиза смотрела на Спасителя новыми глазами.

— Клетка на маленьком столике, — сказал он. — Простите за мою дырявую память, вы ведь, кажется, Люсиль?

— Нет, Луиза.

Сент-Ив почувствовал, что она задета.

— Передо мной проходит столько людей, — в качестве извинения, смутившись, пробормотал он.

Спаситель поднял клетку, чтобы Луиза лучше рассмотрела хомячков.

— Ваш самый крупный.

— Разве их только трое? Мне казалось, их было больше.

Спаситель со вздохом опустил клетку обратно на столик.

— Два уже сдохли. Честно говоря, боюсь и за остальных.

Луиза вздрогнула: что не так в этом доме?

— Я прочитал в интернете, — продолжал Спаситель, — что хомяков определенных цветов нельзя скрещивать между собой, потомство гибнет до родов или после. Боюсь, продавец зоомагазина держал мадам Гюставию в одной клетке с неподходящими самцами. Смешение кровей не всегда дает хороший результат.

— Но бывают… большие удачи, я имею в виду… Лазаря, — пролепетала Луиза, покраснев до ушей, как будто сказала что-то неподобающее. — У вас замечательный мальчик.

— Спасибо. Как мило с вашей стороны, — улыбнулся Спаситель, умевший ценить комплименты. — Вы очень торопитесь?

Он усадил Луизу в кресло, а сам сел на кушетку.

— На Мартинике о моем сыне сказали бы, что он «спас свою кожу».

Луиза вопросительно посмотрела на Спасителя.

— Имеется в виду, что он светлее меня. Нам так вдолбили, что белые выше и лучше нас, что мы стали расистами по отношению к самим себе. Сын двух чернокожих зовется у нас «синий ниггер» и находится на самой низшей ступени человечества. Каждая капля крови от белого помогает подняться выше.

— Но вы-то не придерживаетесь таких предрассудков?

— Разумеется, нет. Хотя у меня самого непростая история.

История Спасителя спрятана в крафтовом конверте. Может, стоит вытащить из него кое-какие воспоминания? Может, на этот раз пришла его очередь рассказать о себе?

— Мою маму звали Никез, Никез Бельроз. У нее было семь братьев и сестер от разных отцов, но она была любимицей матери, по ее словам, самой «удачной», потому что у нее была более светлая кожа и нос-палка.

— Нос-палка?

Спаситель рассмеялся своим веселым рассыпчатым смехом.

— Ну да, у нас, у черных, носы широкие, приплюснутые, а у белых носы тонкие. В нашем городке Сент-Анн жила одна старуха, Манман Бобуа, что-то вроде колдуньи и знахарки, так она учила молодых мам делать тонкие носы с помощью прищепок, прицепляя их вдоль хряща до ноздрей.

Объясняя, Спаситель защемил собственный нос большим и указательным пальцами.

— Словом, Никез «спасла свою кожу», что не помешало ей забеременеть от синего ниггера и родить дочь чернее себя. — Он замялся на секунду, потом прибавил: — Мою сестру по матери, Эвелину.

Потом он рассказал, что Никез оказалась женщиной оборотистой, никто лучше нее не готовил морских ежей и коломбо из курицы, благодаря чему она устроилась поварихой в ресторан-гостиницу «Бакуа».

— Эвелину, которой исполнилось тогда два года, она отправила к своей матери и навещала ее иногда по воскресеньям. У нас на Мартинике так бывает сплошь и рядом.

«Бакуа» пользовалась хорошей репутацией, содержали ее белые, супружеская пара Мишель и Мари-Франс Сент-Ив, люди уже немолодые, ему пятьдесят пять, ей сорок девять. Детей у них не было, и десять лет назад они решили вложить все деньги в ресторан, чтобы закончить свои дни под антильским солнышком. Дела у них шли хорошо, и целый год они были довольны своей поварихой. А потом Никез снова забеременела.

— От неизвестного отца, — прибавил Спаситель. — Мной. — И показал на себя.

В те времена пошел слух, что отцом был сам владелец ресторана и что Сент-Ивы решили таким образом обеспечить себе наследника. Сент-Ивы дали повод для подобных разговоров, потому что опекали молодую женщину и платили ей, когда она уже не работала на кухне. Как только начались схватки, Мари-Франс отвезла Никез в роддом в Фор-де-Франс. К несчастью, произведя на свет мальчика, Никез умерла от послеродовой амниотической эмболии, спасти ее не удалось. Умирающая попросила Мари-Франс назвать ее сына Спасителем — так звали ее отца, тунисца, французского подданного. Из роддома Спасителя забрала бабушка, мадам Бельроз, но она сильно состарилась, болела и передала внука кормилице. Спасителю исполнилось три года, когда она умерла. После ее смерти Сент-Ивы подали прошение об усыновлении.

— И Спаситель Бельроз стал Спасителем Сент-Ивом.

— Так вы не сын Мишеля Сент-Ива?

Спаситель усмехнулся не без иронии:

— Цвет моей кожи говорит, что вряд ли. Пока я рос, у меня было немало проблем.

— Черный ребенок белых родителей, — догадалась Луиза.

Спаситель улыбнулся ей с благодарностью — она мгновенно его поняла.

— Я был чернокожим малышом, которого белый папа привозил каждое утро в Сент-Анн, в школу.

Погружаясь все глубже в воспоминания, Спаситель перестал улыбаться.

— В школьном дворе дети сами разбивались на группы по цвету кожи. Меня допустили в светлокожую группу. Там были «метро» — ребята, чьи родители приехали из метрополии, то есть из Франции, были потомки работорговцев и были «гибриды», почти белые метисы.

Спасителя, хоть он и был ненамного светлее настоящих чернокожих, приняли в элитную группу, потому что он был сыном богатых белых, хозяев «Бакуа».

— В школе я никогда не играл с такими же черными, как я, и с теми, кто темнее, как будто боялся потемнеть еще больше. А прозвище у меня было Баунти.

— Баунти?

— Черный снаружи, белый внутри. Так называли меня приятели. Но сам я не желал видеть цвет своей кожи. Я считал себя белым.

Сделав это признание, Спаситель вдруг опомнился:

— Простите! Я досаждаю вам давно забытыми историями!

— Что вы! Мне так интересно!

Ответ Луизы удивил Спасителя — он в этом ничего интересного не находил.

— Не сочтите бестактностью с моей стороны, но я хотела бы спросить: вы поддерживаете отношения со своими родными? С сестрой, например?

Спаситель взглянул на часы, словно сверяясь, скоро ли конец сеанса. Вопрос затронул малоприятные воспоминания. И хотя с этой незнакомой женщиной говорить ему было легче, чем с сыном, он знал: есть вещи, которых он не скажет никому и никогда.

— На Мартинике у меня много черной родни: дяди, тети, двоюродные сестры, братья. И конечно, Эвелина. Она четырьмя годами старше меня, неудачно вышла замуж, развелась, у нее двое детей.

Спаситель заговорил медленнее, следя за тем, что можно сказать Луизе и о чем лучше промолчать.

— Мои приемные родители не поддерживали отношений с моей кровной семьей: они не были расистами, но не хотели меня ни с кем делить. Хотели, чтобы я принадлежал только им. Они…

Он замолк. Ему хотелось воздать Сент-Ивам по справедливости, пусть даже они допустили немало ошибок.

— Они мной гордились. Я был первым учеником…

— И такой высокий, такой красивый, — досказала Луиза, говоря как бы о том мальчике, оставшемся в прошлом, а не о мужчине, сидевшем перед ней.

Спаситель прикусил щеку, чтобы не показать своего удивления. Луиза его озадачивала.

— Родители хотели для меня успеха, — продолжал он. — Собственно, как все родители. Но для них это означало, что я должен стать совершенно таким, как белые, говорить как белые, получить высшее образование вместе с белыми. Они отправили меня в другой город, в Фор-де-Франс в пятидесяти километрах от нас, и отдали в лучший лицей. Мне сняли квартиру с пансионом на год, разумеется, у белой дамы.

Спаситель рассмеялся.

— Когда я вспоминаю те времена, то думаю: дело могло кончиться очень плохо. В Фодфансе — так на креольский манер называют Фор-де-Франс — было столько красивых девушек, что я влюблялся каждую неделю. Но все же был толковым пареньком и получил аттестат с хорошими оценками. Родители отправили меня в Париж изучать психологию. Когда я приезжал на Новый год и на летние каникулы в Сент-Анн, приятели называли меня «негрополитен».

В эту минуту Спасителю стало понятно, чтó испытывают его пациенты: они и рады возможности поговорить о себе, и боятся проговориться.

— Когда отец умер, мама продала ресторан, и, как только я получил диплом доктора психологии, мы вместе переехали в Фор-де-Франс, где я открыл кабинет — такой же, как здесь. Но там была совсем другая работа. Немалая часть моих пациентов считала, что на них навели порчу. Люди приходили ко мне, потому что я «черный доктор», антилец. Они считали, что я их пойму. Но психотерапия мало похожа на магию вуду. Хотя не буду утверждать, что помогает она лучше.

Спаситель заметил, что Луиза слушает его — и смотрит, приоткрыв рот, — чем озадачила его еще больше.

— А ваша жена? — спросила Луиза.

— Что?

Спаситель резко выпрямился на своей кушетке.

— Простите… Я понимаю, для вас это больно…

— Что вас, собственно, интересует? — спросил он, как будто отвечал на допросе. — Я женился на белой молодой женщине. По антильскому выражению, «побелил породу».

Он вдруг почувствовал смущение от того, что так много говорил, так много о себе рассказал… И резко поменял тему:

— Так что вы решили насчет Чудика?

— Чудика?

— Вашего хомячка. Через неделю он уже будет есть самостоятельно, так что приходите и забирайте.

Спаситель встал, нависая над Луизой, и ей ничего не оставалось, как тоже подняться. Они стояли совсем близко, чувствуя дыхание друг друга. Все было возможно, но оба знали, что еще не время.

Спаситель проводил Луизу до двери, а потом, насвистывая, чтобы убедить себя, что ничего не произошло, отправился к сыну на кухню. Но если тетради и карандаши Лазаря были на месте, то самого Лазаря на месте не было.

— А-а, вот ты где? — воскликнул он, обнаружив сына лежащим на кровати. — С каких это пор ты читаешь вверх ногами?

Лазарь, заметая следы, плюхнулся впопыхах на кровать и уткнулся в комиксы, но не успел их перевернуть.

— Учусь, — ответил он, не уточнив, что скорее учится врать.

— Вот оно что…

Спаситель уселся в ногах кровати и, задумчиво глядя вдаль, сказал:

— Слушай, а ведь скоро зимние каникулы. Может, я смогу выкроить несколько деньков?

Да, хотелось бы, однако Спаситель тут же понял, насколько нереально его пожелание. Куда он денет своих депрессивных, гиперактивных, страдающих фобиями, булимией, анорексией и тягой к самоповреждению пациентов? Он их бросить не мог…

— Или, наверное, лучше на пасхальные…

Точно, на Пасху! Как раз к весне понадобится новый ежедневник.

Спаситель взглянул на Лазаря: похоже, сын его даже не услышал. Неудивительно: в ушах мальчика все еще звучал разговор отца с Луизой, который он подслушал через приоткрытую дверь.

— Поедем с тобой на Мартинику, — прибавил Спаситель, надеясь заинтересовать Лазаря.

Лазарь подскочил на кровати.

— На Мартинику! Не может быть! В Сент-Анн?

— В Сент-Анн и в Фор-де-Франс, где ты родился.

Лазарь кинулся отцу на шею и закричал:

— Мы положим цветы маме на могилу!

— Д-да, — согласился Спаситель, сразу вспомнив Эллу.

Тем же вечером Лазарь при свете фонарика еще раз перечитал анонимное послание, которое подсунули им под дверь.

ТЫ ХОТЕЛ ПОБЕЛИТЬ СВОЮ КОЖУ

ЭТО ТЫ ЕЕ УБИЛ

«Ты» — это папа. А «её» — маму?

Неделя

с 16 по 22 февраля

2015 года

Ночью с воскресенья на понедельник Спасителю приснился страшный сон: мадам Густавия съела оставшихся троих малышей. Вот что значит начитаться с вечера на любимом хомячковом сайте историй о каннибализме среди хомячьих мамаш! Очень быстро он понял, что теперь ему не заснуть, и решил удостовериться, что никакого хомякоедства у них в доме не происходит.

Не приснись Спасителю кошмар, он бы не проснулся среди ночи, не спустился бы вниз и не услышал телефонного звонка у себя в кабинете. Этот номер телефона он давал только своим пациентам, и только кто-то из них, впав в отчаяние, мог позвонить ему посреди ночи. Одним прыжком он был у телефона и взял трубку.

— Алло! Я слушаю.

— Это Марго.

— Марго… Карре?

— Да.

— Что случилось?

— Я хочу умереть.

— Ты где? — мгновенно спросил Сент-Ив.

— У папы. Он запретил мне видеться с вами и хочет забрать меня у мамы.

— Где твой отец?

— В театре.

— Ты одна?

— С сестрой, она спит… Мне хочется изрезать лицо, как я изрезала руки.

— Нет, ты не будешь резать себе лицо, — торопливо ответил Сент-Ив, стараясь подавить вспыхнувшую панику.

— Я хочу, чтобы он увидел… Увидел, что это из-за него мне так плохо. Это его вина, мама тут ни при чем. Он задурил мне голову, и я думала, что все из-за мамы, но теперь я поняла. Благодаря вам…

— Марго, не забывай: ты проходишь курс лечения, тебе уже стало лучше.

— Но сейчас я хочу умереть.

— Нет, ты будешь взрослеть.

Времени, чтобы урезонить Марго, у Спасителя было предостаточно, но про себя он чертыхался: нечего звонить ему по ночам! Если все пациенты начнут звонить!

— Я порезала себе вены.

Психолога словно током ударило. Теперь он обратил внимание, что голос Марго слабеет. Совершается самоубийство.

— Адрес отца?

Марго назвала адрес. Он повторил его, берясь за мобильный телефон, и тут же набрал телефон скорой.

— Скорая помощь, здравствуйте, — произнес уверенный женский голос. — Что случилось?

Теперь Сент-Ив вел два параллельных разговора, отвечая на вопросы диспетчера скорой и поддерживая Марго, которая сначала просто резала себе руки, а потом вскрыла вены на левой.

— Мне холодно, — прошептала Марго. — Голова кружится, и кровь течет…

— Как течет? Капает?

— Нет, струйкой течет…

— Посмотри вокруг, поищи, из чего можно сделать повязку.

— Из майки можно?

— Отлично, замотай майкой запястье. Как следует, покрепче. — И тут же — диспетчеру скорой: — Код? Кода нет. Но дверь заперта на ключ, и я не знаю, кто вам откроет. Так, ты перевязала руку? Перехвати ее покрепче. Извините, это я Марго. Вы вызовете пожарных, чтобы они открыли дверь? Вызывайте. Марго, ты меня слышишь? Алло! Алло!

Марго больше не отвечала. Потеряла сознание?

Спаситель взлетел на второй этаж, быстро оделся у себя в комнате, схватил ключ от машины и разбудил Габена: «У меня срочный вызов». Он бежал бегом к стоянке, набирая телефон мадам Дютийо.

— Автоответчик, — пробормотал он, берясь за руль. — Да, добрый вечер. Спаситель Сент-Ив. Перезвоните мне, пожалуйста, по этому номеру. Срочно. Спасибо.

Спаситель ехал быстро — не прошло и десяти минут, как он уже был на улице, где жил месье Карре. К счастью, у подъезда уже мигала синей вертушкой машина скорой. Пожарные, стоявшие поодаль, уже открыли входную дверь. Врач и сестра в белых халатах вошли в дом, шофер остался сидеть за рулем в ожидании дальнейших распоряжений. Сейчас Марго оказывают первую помощь, а Спаситель остался не у дел. Он «ненастоящий врач», как сказал ему месье Карре.

— Папа! — раздался внезапно пронзительный крик.

В проеме двери появилась босая девочка в пижаме. Бландину разбудило вторжение чужих людей, и она готова была снова и снова отчаянно звать на помощь папу. Она узнала Сент-Ива и бросилась к нему:

— Спаситель!

Он подхватил ее на руки, накинул на плечи свою куртку.

— Не бойся. Это врачи, я вызвал скорую, Марго нужно отвезти в больницу. Ничего страшного, но она поранила себе запястье.

Спаситель посадил Бландину на заднее сиденье своей машины. Ему показалось, что кто-то подошел к нему сзади. Он обернулся и увидел фигуру в капюшоне и белом жилете с надписью «Скорая помощь 45». Фигура мгновенно растворилась в темноте. И тут в кармане Спасителя зазвонил мобильник.

— Доктор Сент-Ив? Это…

— …мадам Дютийо, ваша дочь поранила себе запястье.

Он повторил то же, что сказал Бландине, не желая пользоваться формулой, принятой у медиков: совершила попытку самоубийства. И сообщил мадам Дютийо все, что мог: отец девочек с женой в театре, Бландина сидит в тепле у него в машине.

— Вот Марго уносят на носилках. Подождите минутку, сейчас я все узнаю.

Спаситель обратился к сестре.

— Это я вызвал скорую… Как девочка?

— Мы остановили кровотечение, — ответила сестра. — Она стукнулась головой о деревянную кровать и потеряла сознание.

— А сейчас? Она пришла в себя?

— Да, но сознание спутанное.

Задавая вопросы, Сент-Ив подошел к носилкам, он хотел непременно сам увидеть Марго. Их глаза встретились.

— Спаситель, — прошептала девочка.

— Видите? Я же говорю, спутанное. Ждет, что к ней придет какой-то спаситель.

Сент-Ив не успел ничего объяснить сестре, потому что она уже поднялась в свою маленькую больницу на колесах, где можно срочно поставить капельницу и оказать несложную хирургическую помощь.

— Возможно, черепно-мозговая травма, — прибавила сестра и захлопнула за собой дверцы.

Скорая тронулась, увозя Марго Карре, завернутую в золотистое изотермическое покрывало. Сент-Иву припомнились слова Бландины, которые она сказала о своем отце: «Он как царь Мидас: все, к чему ни прикоснется, мертвеет; золото ведь не живое, оно мертвое».

* * *

Луиза обиделась на Спасителя. Во-первых, он забыл, как ее зовут, а во-вторых, бесцеремонно выставил за дверь. Правда, пригласил через неделю прийти за Чудиком. Витать в любовных мечтах было так сладостно, что с понедельника Луиза снова в них погрузилась. Но ей никак не давался конец чудесной истории. Возможен ли хеппи-энд? Все зависит от главного героя. Кто же такой Сент-Ив? Безутешный вдовец? Закоренелый холостяк? Или открытое счастью сердце? Между прочим, Луиза слышала, что антильцы очень непостоянны. Возможно, все это расистские разговорчики. Но и в рассказе Спасителя ничего утешительного не было: матери-одиночки, неизвестные отцы, несчастливые браки… Мысли мыслями, а настроение оставалось лучезарным, и Луиза потихоньку мурлыкала «Tea for two, and two for tea»[24], что пугало ее дочь еще больше, чем желание петь под дождем.

Во вторник утром Луиза получила на телефон эсэмэску.

«Привет, зайду завтра в 9, заберу коляску и детские вещи, которые хранятся у тебя в подвале.

Жером».

Желая понять, что ее так разозлило, Луиза принялась разбирать эсэмэску слово за словом. «Привет» значилось в послании. Привет кому? У бывшего и его подруги имеются имена, а у нее? У нее нет? Дальше — без единого вежливого слова: «зайду», да и всё. Можно подумать, у нее нет никаких своих дел «завтра в 9». Глаголы «заберу» и «хранятся» подразумевают, что вещи ей не принадлежат. А «в подвале» — что она их утаивает! Но обиднее всего «детские вещи» — это же ползунки Алисы и Поля, это их погремушки, мишки, развивающие коврики, музыкальная шкатулка-колокольчик, доска со счетами, мобиль с ангелочками для колыбельки. И почему бы ей не хранить все это для собственного будущего малыша?

Прочитав еще раз с величайшим вниманием эсэмэску, Луиза перестала злиться. Она почувствовала что-то вроде презрения. Ну не идиотство ли? И вдобавок низкая мелочность. Что у него, для Ахилла на новую коляску денег нет? Так она ему и скажет завтра в 9 часов. Маленькая месть.

Увидев в среду утром Жерома у себя на площадке, Луиза поняла, что ему не по себе. Явно на этот поход уговорила его Пэмпренель. Луиза словно услышала ее голос: «Почему это все у нее? Ты тоже имеешь право! Тем более что ей это никогда не понадобится. В ее-то возрасте!»

— Я тебя не побеспокоил?

— Об этом надо было спрашивать вчера, — ответила Луиза, но улыбнулась, а не поджала губы с кислым видом, как обычно встречала Жерома.

— Да, конечно, извини… Очень мило, что ты…

У Жерома были глаза печальной собаки, он был плохо выбрит, на пальто не хватало пуговицы. А Луиза улыбалась. Очаровательная и таинственная. В облаке мечты. Она небрежно уронила ключик от подвала на ладонь Жерома.

— Забирай. — О мести она и думать забыла.

— Спасибо.

Жером не узнавал своей бывшей жены, которую отправил на обочину, потому что она ему поднадоела. Луиза повернулась на каблучках и удалилась, напевая «Tea for two…».

Не раз ударившись в подвале о какие-то углы, не раз сняв с лица паутину, Жером теперь корежил пальцы и ломал ногти, открывая картонные коробки, которые Луиза тщательно обмотала скотчем. «О черт!», «А чтоб тебе…» — бормотал он. Заодно доставалось и Пэмпренель за ее капризы, как у всех беременных. Ей что, этот стерилизатор для сосок нужен? Или матрасик для пеленания, который валяется здесь сто лет? Можно подумать, Пэмпренель понадобилось забрать у его бывшей все, что напоминает о ее материнстве. Не бывшая жена ревнует к новой, а наоборот!

Жером выпрямился, потирая поясницу. Луиза где-то там наверху. В кабинете или в ванной? Честно говоря, сейчас он не понимал, почему ушел. Здесь был его дом. Луиза была его женой… Неприятная мысль подействовала как отрава. Если Луиза так похорошела, сделалась такой привлекательной, значит, она счастлива? Счастлива с другим? Жером пнул коробку, и в ней весело зазвенел клоун-неваляшка, который так смешил маленького Поля. Жерому вдруг показалось, что он так и останется навсегда в темном подвале. Нет! Скорее на свет! На воздух!

— Луиза, ты где? — позвал он, входя в гостиную.

Где же она? Почему не отвечает? Жером заглянул на кухню, где еще вкусно пахло кофе и поджаренным хлебом.

— Луиза! Луиза!

Ее не было в кабинете. И в ванной тоже. Он открыл дверь в комнату Поля, потом Алисы, и у него на глазах чуть не выступили слезы. Наконец решил заглянуть в спальню. И если Луиза там, он за себя не отвечает…

— Луиза?

В спальне Луизы не было. Она ушла. За покупками. Или брать интервью для «Репюблик дю Сантр». Ушла и живет своей жизнью. Жером еще раз обошел пустой дом и ушел, ничего не взяв. «Скажу, что она все отдала в благотворительный фонд».

* * *

Трем выжившим хомячкам, похоже, больше не грозили никакие опасности, и они потихоньку бродили по клетке. Чудик был самым резвым, и матери то и дело приходилось возвращать его в гнездо за шкирку или за рыжие штаны. Спаситель научился различать хомячковых младенцев и самого спокойного предназначил для Элоди. Оставался последний, который, похоже, не знал, чего хочет в жизни, и цеплялся то за мать, то за сетку. Спаситель решил отдать его Габену, но пока ничего ему не говорил.

— Как они себя чувствуют? — первым делом спросила Элла, войдя в кабинет Сент-Ива.

— Прекрасно. А ты?

— Читаю «Франсуа-найденыша». И думаю: может быть, меня тоже нашли?

Сент-Ив не мог удержаться от улыбки, услышав это предположение.

— Нет, я серьезно. Я совсем не похожа на своих родителей.

— А на Жад?

— Она типичная девчонка. Смотрит в интернете уроки по макияжу, а потом подводит глаза — вылитая панда!

Спаситель с улыбкой слушал рассуждения Эллы о сестре, и тут его внимание привлекла шевельнувшаяся портьера. Как? Дверь опять открылась? Не то чтобы он что-то заподозрил или о чем-то догадался, но…

— Извини, Элла. Мне… Я сейчас.

Спаситель вышел из кабинета, вошел в темный коридор и увидел Лазаря. Тот живо вскочил на ноги.

— Что ты тут делаешь?

— Я… я хотел к тебе.

— Зачем?

— Ну… так…

Лазарь осторожно пятился по коридору подальше от отца, словно боялся, что ему сейчас достанется. Но Спаситель очень удивился, и только.

— Я больше не буду, — пробормотал Лазарь скорее для самого себя, чем для Спасителя.

В кухне Габен, продолжая смотреть на экран, встретил Лазаря вопросом:

— Ну, как ЦРУ? Работаешь?

— Папа меня засек, — проговорил Лазарь в отчаянии.

— Класс.

— Он меня разлюбит?

— Ясное дело.

Тут Габен сообразил, что Лазарь по-настоящему в панике.

— Я пошутил. Отец всегда любит сына.

— А твой? Он же тебя разлюбил? — простодушно возразил Лазарь.

— Вот и утешай, старайся, — насупившись, пробурчал Габен.

Лазарь дожидался конца консультаций с тоскливым страхом. Что теперь будет? Отец потребует объяснений, накажет, лишит его… Чего лишит? Лазарь пытался вообразить самые ужасные наказания, самые суровые лишения, но как-то ничего не придумывалось.

— Может, он отправит меня в интернат? — промучившись с полчаса, спросил он Габена.

— Не-а, не в интернат, малолетних преступников отправляют в колонию, — объяснил добрый Габен.

Спаситель появился в кухне около восьми вечера.

— Жаль, парни, что я так запоздал. Куриные наггетсы устроят?

За ужином Габен осведомился, сколько еще хомячков умерло за день.

— Ни одного, — ответил Спаситель. — А ты не хочешь, Лазарь, принести клетку из кабинета? Дорогу, я думаю, ты знаешь.

Других намеков на дневное происшествие не было. Спаситель решил — изумительно тонкое психологическое решение! — что проблема рассосется сама собой, если ее замолчать.

Как только Лазарь вышел из кухни, Сент-Ив заговорил с Габеном о его матери:

— Мне позвонили из больницы, сказали, что ее выписывают в понедельник, она будет продолжать лечение дома.

И прибавил, словно сообщал прекрасную новость:

— Наконец-то ты сможешь вернуться домой.

Габен сидел уткнувшись носом в тарелку, потом набрался сил и поднял голову.

— Когда?

— В воскресенье, я думаю. Да?

Габен едва заметно кивнул. Спаситель огорчился: мог бы по крайней мере сделать вид, что обрадовался.

— Принес! — объявил Лазарь, ставя клетку на стол. — Чудик почему-то очень нервничает.

— Сейчас я его отсажу.

— Накажешь? — испугался Лазарь.

— Что ты! Наказанием для Чудика было бы остаться со всеми вместе. Теперь у него будет своя клетка.

— И мне бы она не помешала, — тусклым голосом сообщил Габен.

Спаситель понял его слова буквально.

— Я сейчас найду и для твоего хомячка.

— Ты Габену отдашь третьего? — обрадовался Лазарь.

Повернулся к Габену и сказал:

— Твой все время хочет куда-то спрятаться. Как ты его назовешь?

Габен продолжал жевать наггетс.

— Спасён.

— Спасён? — удивился Лазарь.

— Лучше быть Спасенным, чем Спасителем, — не то обиженно, не то сердито буркнул Габен.

После ужина Сент-Ив улегся в постель с очередной книгой по психологии «Зачем быть счастливым, если можно быть нормальным?». Но заодно он взял с собой еще и газеты и просматривать их начал с «Репюблик дю Сантр». Он знал, что Луиза Рошто там сотрудничает. Чем, интересно, она занимается? Сельскими праздниками? Или пишет для его любимой рубрики «Разное»? Внимание его привлек заголовок:

ОТРАВИТЕЛЬНИЦА КОШЕК

Он сначала удивился, потом расстроился и несколько раз перечитал заметку.

Сен-Жан-ле-Блан. Соседи потрясены: травила кошек милая женщина средних лет, работавшая в мэрии Сен-Жан-ле-Блан. Вот уже несколько месяцев не только бродячих, но и домашних кошек с ошейниками находили мертвыми в скверах или в парке. Их травили мясными шариками. Виновная сама принесла признание в комиссариат, сообщив обо всем изумленным полицейским.

Ошибки быть не могло. Убийца кошек — это мадам Угно. Рассказав о своей двоюродной бабушке Розе Патен, она сама сказала Сент-Иву об этом, но он не захотел ее услышать. Она говорила, что старая дева вышивала подушки и травила соседских кошек. «И привила мне к этому вкус». Привила вкус к травле кошек, а не к вышиванию подушек! Спаситель отбросил газету и вздохнул:

— Хреновый я психолог!

* * *

На следующее утро Лазарь подошел к Полю на школьном дворе и сообщил, что Чудик уже сидит в отдельной клетке и готов отправиться в путь.

— Ему, наверно, грустно расставаться с мадам Гюставией, — посочувствовал Поль.

— Совсем нет, он маму не любит, — заявил Лазарь с полной уверенностью.

Поль удивился: как такое может быть?!

— Я всегда буду любить свою маму. Даже когда вырасту. — Он сказал это совсем тихо, потому что насмешников вокруг пруд пруди. — У меня в доме будет для нее комната.

Лазарь пришел в восторг от идеи Поля и сказал, что у него будет комната для папы.

— У нас может быть общий дом, — подсказал Поль с надеждой.

— Конечно! — радостно подхватил Лазарь. — У нас будет большой-пребольшой дом.

— Но все-таки не целый замок. — Поль испугался, как бы друг не утратил чувства реальности.

— Нет, гораздо меньше, — согласился Лазарь. — А в саду — бунгало для Алисы.

Входя в класс, Поль и Лазарь уже вполне ясно видели свое общее будущее.

— Поговорка на сегодняшний день, — объявила мадам Дюмейе. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

* * *

— Опять в новом составе, — улыбнулся Сент-Ив, встречая семейство Оганёр в четверг вечером.

Шарлотта и Алекс пришли с Элоди. И с ними вместе пришла еще Люсиль, которой накануне исполнилось семнадцать лет.

— Поздравляю с днем рождения, — сказал ей Спаситель, усаживаясь напротив.

Элоди свернулась калачиком на кушетке между Шарли и Алекс, закрыла глаза и сунула большой палец в рот.

— Ты у нас сегодня младенчик?

— Детка-хомяк, — ответила малышка, вынув палец изо рта. — Я ничего не вижу, ничего не слышу.

Она снова засунула палец в рот и крепко зажмурилась.

— Кстати, о хомячках: твой уже ждет тебя. Я отсадил его в маленькую клетку, так что ты можешь его унести.

Элоди, не меняя позы, сообщила:

— У мамы с Шарли будет еще детка.

— Что ты такое говоришь?! — воскликнула Алекс.

— Мы обсуждали это между собой, — напомнила Шарли. — А у Элоди всегда ушки на макушке.

— Только этого не хватало! — возмутилась Люсиль. — Во-первых, это невозможно! У женщины с женщиной… Или вы что, хотите приемного?

— Нет, — твердо ответила Шарлотта.

Сент-Ив понял, что подруги уже всё обсудили между собой.

— Иногда, — объявила Элоди голосом пифии, по-прежнему лежа с закрытыми глазами, — семечко ребенка вводят шприцем женщине в живот, но это не больно, и тогда в животе растет детка.

Александра сердито взглянула на подругу:

— Это ты ей рассказала?

— Я ответила на ее вопрос, — объяснила Шарли. — Вы считаете, что она ничего не понимает. А я сказала ей правду.

— Не забывай, что за ее воспитание отвечаешь не ты, — сердито напомнила Александра.

— Не забывай, что я с ней сижу, пока ты на работе, — не осталась в долгу Шарли.

— Не, это черт знает что! — Люсиль покраснела от возмущения.

— Что ты имеешь в виду? — обратился к ней Сент-Ив своим самым бархатным голосом.

— Да все!

— Что все? Назови вещи своими именами, Люсиль, не стесняйся.

— Вы только так говорите! А потом скажете, что я гомофобка или еще что-нибудь похуже!

— Обещаю, что воздержусь от любых комментариев.

— Ладно. Черт знает что такое — говорить малолеткам о каких-то семечках! Дети не подсолнухи. Нужна сперма. Мужская. А женщина от женщины или в одиночку не может родить ребенка. Это и есть правда. Это и нужно говорить детям!

— Ты, безусловно, права, Люсиль. При необходимости используют сперму анонимного донора, впрыскивают ее в матку и таким образом оплодотворяют женщину.

— Вы, кажется, собирались воздержаться от комментариев, — усмехнулась Шарлотта.

— Это справка, а не комментарий.

Элоди уселась и громко объявила:

— Ничего я не понимаю, что вы говорите! Я хочу моего хомячка и пойдем домой!

— Действительно, взрослых понять нелегко, — согласился Спаситель с самым невозмутимым видом. — Скажи, а как ты будешь звать своего хомячка?

— Я буду звать его Детка, — заявила малышка насупившись.

— Но он не всегда останется деткой, — напомнил ей Сент-Ив.

— Тогда я буду звать… Буду звать… — Элоди замолчала. — Если мальчик, то Мальчик. Если девочка — Девочка. И ВСЁ!!!

— Думаю, Элоди немножко устала, — поспешила объяснить ее мать.

— Скорее всего.

— Вы в прошлый раз сказали, что дети лишены предрассудков.

— Элоди, очевидно, нуждается в том, чтобы ситуация стабилизировалась, — высказал свое мнение психолог.

— И я тоже, — буркнула Люсиль. — Надоело! Каждую неделю что-то новенькое! Мне иной раз кажется, что я попала в телесериал. Может, я, конечно, недоразвитая, но младенцы из пробирки, банк спермы и все такое прочее кажется мне противоестественным. Ненормальным, я хочу сказать.

— Но человек вообще ненормальное животное. Много ли коров водит машину? — улыбнулся Спаситель.

И принялся давать указания Элоди и ее маме, как ухаживать за хомячком, чтобы он чувствовал себя счастливым.

— У меня тоже будет Кокетка, — решила наконец Элоди. — Как у Шарли.

— Но у тебя хомячок мальчик, — напомнил ей Спаситель.

— Плевать! — заявила малышка.

— Без грубостей! — воскликнули обе мамы.

Сент-Ив про себя улыбнулся: какая неожиданная забота о приличиях! Элоди вприпрыжку отправилась к маленькому столику и уселась рисовать, а Александра с подругой стали уговаривать Люсиль иногда приходить к ним в гости. В конце концов было достигнуто хоть какое-то соглашение: Люсиль пообещала приходить к ним в выходные раз в две недели. Сказала, что попробует.

— На! — Элоди подошла к Спасителю и протянула листок. — Это тебе.

Она нарисовала ему зеленую корову за рулем синей машины.

* * *

В эту пятницу Сент-Иву хотелось побеседовать с Сирилом Куртуа наедине, и хорошо, что ему не понадобилось для этого никаких усилий. Сирил с порога объявил:

— Маме неинтересно про игру в цап-цап!

— Думаешь, нам лучше поговорить вдвоем? Мадам Куртуа, вас не затруднит побыть немного в приемной?

Молодая женщина, уставшая донельзя к концу дня, была только рада посидеть в тишине, листая каталог «Биба»[25]. Сирил, прежде чем усесться в огромное кресло, на которое ему указал Спаситель, достал из кармана мятый календарик.

— У мамы ставлю одни зонтики, а у тети — солнышки.

— Давай поточнее, — попросил Сент-Ив. — У тети тебе хорошо…

— Я сплю в комнате Бенуа.

— Бенуа — это кто?

— Мой двоюродный брат.

— А дома ты спишь один?

Сирил замолчал. Надолго.

— Сирил!

Мальчуган встрепенулся:

— Да?

— У тебя есть своя комната?

— Да.

Сирил опять замолчал. Как будто время от времени связь прерывалась.

— Я не люблю…

— Кого?

Сирил вздрогнул.

— Свою комнату.

— Надо же! А мне показалось, что ты говоришь о человеке, — заметил Сент-Ив. — Любят или не любят чаще всего не комнату, а человека.

Сирил сидел и болтал ногами.

— У мамы появился друг, — продолжал Спаситель обволакивающим голосом. — Его как зовут?

— Жоашен.

— Да-да, Жоашен.

Ни мать, ни сын еще ни разу не назвали его по имени.

— Он приходит к вам ужинать? Остается ночевать?

Сирил перестал болтать ногами.

— Он тебе не очень нравится, — продолжал Спаситель, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

Сирил вцепился в подлокотники кресла.

— Когда мама познакомилась с Жоашеном? Она мне говорила, но я забыл.

Сент-Ив солгал, но ему хотелось уверить Сирила, что он может говорить свободно, ничего не опасаясь.

— На пляже, — пробормотал Сирил.

— Ну да, этим летом в Руайане!

— Ага.

Мадам Куртуа, скорее всего, права: сын ревнует ее к новому другу и выражает свою ревность, писая в постель.

— Знаешь, бывает, появится у мамы друг, а ты думаешь: на меня у нее теперь времени не хватит. Боишься, что она тебя будет меньше любить. С тобой такое бывало?

Сирил слушал, опустив голову. Он насторожился. Но Сент-Ив почувствовал, что мальчик ждет от него чего-то другого.

— Как вы познакомились с Жоашеном?

— В клубе «Микки».

— Он работал там аниматором?

Сирил слегка повел плечами:

— Нет, у него мальчик ходил в клуб «Микки».

— Вот как! Значит, у него есть сын. Он твоего возраста?

— Наверное. Но это не его сын. Это сын еще одной тети.

«Так. Значит, мадам Куртуа познакомилась с мужчиной, приехавшим отдыхать со своей подругой и ее мальчиком девяти или десяти лет, и этот мужчина заинтересовался другой мамой мальчика девяти или десяти лет», — сообразил психолог.

— И что? Жоашен поселится у тебя?

— Нет!

— Нет?

— Я не хочу!

Вскрик говорил о страхе, а не о ревности. Мальчик жил с ощущением ужаса. Он воспринимал Жоашена не как соперника. Он его боялся, как опасного хищника. У Сент-Ива не было в этом никаких сомнений, и все же он считал, что действовать нужно с большой осторожностью. Внутренняя уверенность — еще не доказательство.

— Я хотел бы помочь тебе, Сирил. У меня есть видео, которое, мне кажется, имеет к тебе отношение. Ты уже большой, ты все поймешь. Это документальный фильм, который показывают иногда в школах.

Спаситель пошел в соседнюю комнату и взял с полки коробку, в которой лежали диск и книжечка с описанием. Он открыл книжечку и прочитал вслух:

— «Мое тело только мое». Документальный фильм, объясняющий детям, что их тело принадлежит только им. Оно для того, чтобы бегать, играть, заниматься спортом. Никто не имеет права прикасаться к нему, если ребенок этого не хочет…

Мальчик слушал, не поднимая головы, плотно сжав губы, но, похоже, был удивлен.

— …Если кто-то трогает твое тело в тех местах, прикосновения к которым тебе неприятны…

По телу Сирила пробежала дрожь.

— …он совершает действия, запрещенные законом. Если какой-то человек — например, Жоашен — приходит к тебе в комнату… Он, наверное, приходит, когда мамы нет?

— Да.

— Если он трогает те места, к которым ты не хочешь, чтобы он прикасался, — спереди или сзади, — он совершает действия, запрещенные законом.

— Он говорит, что я испорченный, раз играл в плохие игры со старшими мальчиками, что я должен делать все, что он скажет, а то он сдаст меня в полицию.

Гнев перехватил Сент-Иву горло, ему стало трудно дышать. Сначала Жоашен заморочил Сирилу голову, и тот стал слушаться парней постарше, а потом все вывернул наизнанку и обвинил во всем малыша, сказав матери, что сын у нее «извращенец».

— Если Жоашен пойдет в полицию, Сирил, то арестуют его. Как сексуального маньяка. Как педофила.

Настало время назвать вещи своими именами, тем более что эти слова мальчик наверняка слышал по телевизору, по радио или в разговорах.

— Теперь, Сирил, нужно рассказать обо всем маме.

— Нет! Он тогда ее бросит.

— Он сказал это, чтобы ты молчал. Но не он бросит твою маму. Мама выгонит его вон. Заявит на него в полицию.

Вполне возможно, Сент-Ив опережал события, но он был уверен: как только мадам Куртуа узнает правду, она встанет на защиту сына.

— Пойди посиди в приемной, пока мы с мамой поговорим.

— Я не хочу! Ничего не хочу слышать! — повторял мальчуган, заткнув пальцами уши.

Но Спаситель продолжал спокойно рассказывать, что на маленьком столике в приемной лежат очень интересные комиксы про Тинтина. Тинтин отправился на Луну и там… Он потихоньку вывел мальчика в соседнюю комнату, поманил к себе мадам Куртуа и закрыл за ней дверь.

— Он показал вам календарь? — спросила она, сев в кресло. — Не радует, правда?

— Когда он у вашей сестры, все благополучно.

— Я вам потому и сказала, что он ее больше любит…

— Дело обстоит не совсем так. Он больше любит быть в ее доме. А как дела у вас дома?

— Если не считать мокрой постели, всё хорошо.

— Всё хорошо?

Мадам Куртуа была далеко, очень далеко от сына. Далеко от ада, в котором он жил. Она объяснила Сент-Иву, что очень устает на работе, но старается следить за учебой сына, а главное, придумать что-то на выходные и что — ох как непросто растить одной ребенка!

— Но вы, кажется, теперь не совсем одна, если я правильно понял. С вами Жоашен.

Она не ожидала, что услышит его имя.

— Ну-у… Совсем недавно, — замялась она.

— С этого лета. Вы познакомились в Руайане в клубе «Микки», — сказал Спаситель, давая понять, что он в курсе дела.

— Понятно. Сирил вам рассказал.

Похоже, это ее расстроило.

— Я его расспросил, вы же мне сами сказали, что Сирил ревнует к вашему новому другу.

— «Новому другу»! — возмутилась мадам Куртуа. — Я не меняю их, как перчатки. И вообще, я никого себе не искала. Все вышло само собой. Случайно. Мы ждали мальчиков, он — Жереми, я — Сирила, и выяснилось, что мы оба из Орлеана.

— Жереми — это сын Жоашена? — спросил Сент-Ив, желая узнать, солжет ли ему мадам Куртуа.

— Нет, это сын его подруги, то есть бывшей подруги.

— Он оставил ее ради вас?

— Нет, нет! Я так не поступаю, — снова возмутилась молодая женщина. — Я ни у кого не отбиваю мужчин. Жоашен уже фактически с ней расстался. Что-то у них не заладилось.

— А вы не знаете, что именно?

— Как вам сказать?.. Думаю… Я думаю, он считал, что она неправильно воспитывает сына. Это испортило их отношения. Он… человек суровый в плане воспитания. Привык к дисциплине. Он пожарный, сын жандарма, все у него должны ходить по струнке.

— Он считает, что и вы неправильно воспитываете сына?

Мадам Куртуа подобралась и поджала губы.

— Я сказала, что это его не касается. Да, у нас был разговор на эту тему. Он однажды поднял руку на Сирила. Это из-за той школьной истории, о которой я вам рассказывала.

Когда мадам Куртуа говорила с психологом по телефону, она приписала поступок Жоашена себе, сказала, что это она ударила сына.

— Жоашен сказал вам, что ваш сын — извращенец?

— Да, но…

Мадам Куртуа промокнула платком уголок глаза.

— Вас это потрясло, — продолжал Сент-Ив. — Вы почти что поверили, что Сирил — дурной мальчик и что это ваша вина. Потому что привыкли считать, что во всем виноваты вы.

— Я знаю, мой Сирил хороший. Он не сам, его втянули. Но вы ему поможете. Жоашен считает, что я тут у вас даром время теряю и деньги тоже. Но и на это я ему сказала, что разберусь без него.

Она все больше нервничала, теребила и рвала на клочки бумажный платок, который ей дал Спаситель.

— Мадам Куртуа, у вас есть намерение начать новую жизнь вместе с Жоашеном?

— До этого еще далеко… Он хочет, чтобы мы попробовали. Но главная проблема — это Сирил.

— А в чем состоит проблема с Сирилом?

— Вы же знаете, он ревнует.

— Он как-то это проявляет? Помимо мокрой постели?

— При Жоашене он чаще всего молчит. Замыкается. Мрачнеет. Не принимает он его, вот что!

— Вы уверены, что из-за ревности?

— А почему еще?

Молчание. Долгое молчание. Сент-Иву было важно, чтобы мадам Куртуа самостоятельно добралась до истины. Внезапное сообщение о том, что Жоашен — закоренелый педофил, мало помогло бы делу.

— Думаю, что Сирил его побаивается, — наконец сказала она. — Из-за той пощечины. Но нам в любом случае некуда торопиться. Пока я дала Жоашену ключ, но он по-прежнему снимает квартиру.

— У него ваш ключ, — со значением повторил Сент-Ив.

— Да, так удобнее.

— Удобнее?

— Ну да. Когда у меня перебор с работой, Жоашен покупает продукты и готовит ужин. Приятно после трудного дня прийти к накрытому столу.

Она пыталась убедить себя, что у них все правильно, по-хорошему. Она все упрощала, стирала лишнее.

— А Жоашен и уроки у Сирила проверяет, когда ваш сын возвращается из школы? — поинтересовался Спаситель.

— Я предпочитаю, чтобы он не вмешивался в дела Сирила. Я же вам сказала, он очень строгий.

— Может, из-за его строгости Сирил тогда сбежал, вместо того чтобы вернуться домой?

— Может быть, — согласилась женщина едва слышно.

— Может, из-за его строгости Сирил предпочитает ночевать у тети?

Списывать все на ревность мадам Куртуа уже не могла и снова замолчала. Потом сердито спросила Сент-Ива, что, по его мнению, она должна делать: расстаться с Жоашеном в угоду сыну? Да? Такое надо принять решение?

— Конечно, я чувствую: они не ладят, — проговорила она и потянулась, заливаясь слезами, за очередным платком. — Жоашен не умеет общаться с детьми. Нет у него к ним подхода. Он ведь и с другим мальчиком, с Жереми, тоже не поладил.

Слышит ли она сама, что говорит? Может, она уже вот-вот все поймет?

— Ну что?.. Время кончилось? Нам пора уходить?

— Не думайте о времени, мадам Куртуа. Вспомните, как вы познакомились с Жоашеном на пляже в Руайане. Он сразу к вам подошел? Как у вас завязался разговор?

— Даже не помню… Нет! Вспомнила! Сирил вернулся с трамплина весь потный, он прыгал в клубе на батуте, и Жоашен дал мне полотенце, чтобы я его вытерла.

— Он увидел молодую одинокую маму с десятилетним сыном.

— Понял, что я жалкая и несчастная? Вы это имеете в виду?

— У него уже был такой опыт, его подруга тоже была одинокой мамой, которая растила десятилетнего сына.

Врач и пациентка приблизились к решающей черте. Мадам Куртуа могла по-прежнему оставаться слепой, считая, что Жоашен увидел в ней легкую добычу. Или прозреть и уразуметь, что добычей был ее ребенок.

— Нам пора, да?

Сент-Ив не ответил. Мадам Куртуа прикрыла рот рукой, словно мешая себе говорить.

— Скажите, что вы подумали, мадам Куртуа. Не стесняйтесь.

Она опустила руку и сидела с ошеломленным видом.

— Я плохое подумала, такого быть не может, — тихо сказала она.

— Чего быть не может?

Она замотала головой. Она не могла допустить, что с ней, в ее жизни, могло случиться такое. По телевизору, в газетах — там все бывает. А вот с ней… У нее…

— Неужели вы думаете…

— Так-так, — подбодрил ее Сент-Ив.

— Вы думаете… что Жоашен…

Теперь ей было трудно называть его по имени…

— Что он… он дурной человек и…

Словно при вспышке молнии, она увидела всю картину.

— Это он извращенец?

Она посмотрела на Спасителя. Во взгляде ее читались сомнение, чувство вины, страх и гнев. Сент-Ив кивнул. Дальше все пошло легче. Сент-Ив передал мадам Куртуа разговор, который только что был у него с ее сыном, и они обсудили первые шаги, которые нужно предпринять, чтобы уберечь Сирила и ее от посягательств хищника. Подать жалобу в полицию, переселиться на некоторое время к сестре мадам Куртуа, поменять замки в квартире. Молодая женщина бросилась в приемную, обняла, прижала к себе сына и стала шептать ему на ушко, что она никому его не даст в обиду, что она его защитит, что он ей дороже всех на свете.

Закрыв за ними дверь, Сент-Ив подумал, что не такой уж он плохой психолог.

Во время приема Сирила и его матери Лазарь сидел на кухне. Дверь в отцовский кабинет теперь накрепко захлопнулась. Чтобы было веселее, Лазарь зажег на кухне все лампы. Пусть освещают путь Габену, когда он придет к ним ужинать. Лазарю в голову не приходило, что его фигурка, склоненная над листком бумаги, отлично видна из сада и что кто-то за ним следит. Какой-то человек. Кто? В наступивших потемках не было видно фигуры, белела одна голова, похожая на полную луну. Из темноты в полосу света поднялась рука, указательный палец нацелился на мальчика, сидевшего на кухне, как дуло пистолета, и губы на лице-луне почти бесшумно прошептали: «Пух!» Как хотелось незнакомцу уничтожить этого мальчика, а потом уничтожить в огне пожара весь этот дом! Но ему было страшно, а трусливым остается одно — ненавидеть. Вот почему он прибегал к колдовству, подкидывал анонимные письма. Иногда ночью или ранним утром бродил вокруг ненавистного дома и прикладывал к нему ладони, посылая заряд злобы сквозь стену. Верил ли он в магию вуду? Он родился на острове, где даже образованные люди, такие как он, оставались в глубине души суеверными. Разве его самого, Гюга Турвиля, не сглазили? А всю его родню? Мать попала в психушку, сестра погибла в автокатастрофе, отец разорился и умер еще не старым. Несчастье вошло в дом Турвилей вместе с этим негром с обманным именем Спаситель. Случай — или судьба? — снова свел с ним Гюга. В тот вечер он был на дежурстве в больнице Флёри. И увидел Сент-Ива в приемной — тот сидел с какой-то пациенткой, чокнутой теткой, мадам то ли Пупон, то ли Пупар. Гюг сразу спрятался, чтобы Сент-Ив его не узнал, натянул капюшон на голову и убежал. Но с тех пор он не знал покоя. Он справился о Сент-Иве у дуры-мартиниканки в регистратуре, и она сказала, что он уважаемый в городе психолог, у него солидная клиентура. А потом он увидел Лазаря: в этом мальчике кровь Турвилей смешалась с кровью негра.

Но в этот вечер Гюг еще ничего не мог с ним поделать: Сент-Ив был дома. Гюг его боялся точно так же, как боялся когда-то в Фор-де-Франсе. Здоровенный громила, восемьдесят килограммов мускулов. В прошлый раз он подобрался к нему сзади и мог бы разом прикончить. Но страх снова парализовал его. Он ненавидел свой страх не меньше, чем Сент-Ива. Осторожно пятясь, Гюг выбрался из сада и исчез в узкой улочке. Чем он мог навредить Сент-Иву? — вот что стало его неотступной мыслью. Чем? Чем он мог навредить? И каждый шаг по мостовой повторял вслед за ним: чем? чем?

* * *

Продавец «Жардиленда» поприветствовал Спасителя кивком как знакомого:

— Хотите купить еще одну клетку?

— Вынужден купить, раз вы мне всучили беременную самку.

В эту субботу 21 февраля мадам Гюставия рассталась со своим последним малышом, не выказав особой грусти. Спасен — а именно так его отныне будут называть — очень забеспокоился, оказавшись в новой клетке, и стал знакомиться с каждым прутиком, засовывая между ними мордочку.

— Спасен! Спокойствие! — сказал ему Спаситель своим завораживающим голосом.

И ему сразу вспомнились слова Габена: «Лучше быть спасенным, чем спасителем». А следом пришли на память слова из Евангелия, которые он то ли сам читал, то ли слышал. Как это там говорилось? «Ты не можешь спасти себя, а называл себя Спасителем?» Да, что-то в этом роде… Почувствовав, что будет без конца вертеть про себя эту фразу, он загуглил ее, и ему выскочило: «Других спасал, а Себя спасти не может». «Что ж, возможно, Иисус тоже был практикующим врачом-психологом?» — подумал Спаситель.


Габен в воскресенье встал позднее некуда и слонялся с безучастным видом из комнаты в комнату до самого обеда. Когда Спаситель в десятый раз напомнил, что хорошо бы ему собрать разбросанные по всему дому вещи, Габен снизошел до ответа и ответил знаменитой цитатой из «Бриса Великолепного»[26]:

— Не дави, у нас каникулы.

Действительно, это был первый день весенних каникул. После обеда, когда Спаситель уселся с книгой в кресло, собираясь почитать, Лазарь тихонько подошел к нему и шепнул на ухо:

— Папа! По-моему, Габену не хочется уезжать.

— По-моему, я это вижу сам, — отозвался папа таким же шепотом.

Спаситель захлопнул книгу и смирился с тем, что ему не удастся посидеть спокойно дома.

— Съезжу в больницу, узнаю, выпишут ли мадам Пупар в понедельник и будет ли она в состоянии заниматься Габеном.

— Скорее Габен будет заниматься мадам Пупар.

Спаситель и Лазарь в задумчивости посмотрели друг на друга, потом отец со вздохом потрепал сына по голове.

В больнице Флёри в регистратуре снова сидела Брижит.

— Как отдохнула? — спросил Спаситель.

— Успела забыть. Я вернулась неделю назад.

Сент-Ив наклонился к ней через стойку и спросил шепотом:

— Слушай, ты как-то говорила, что видела здесь одного пациента из Кольсона?

— Да, я и вчера его здесь видела. А что?

Спаситель нервно дернулся.

— Он по-прежнему в психиатрии?

— Да нет, он в скорой работает.

Новость обескуражила Сент-Ива. Значит, антилец — не психически больной пациент, которого доставили из Кольсона. Он, оказывается, сотрудник больницы Флёри.

— Он что, врач?

— Нет, санитар, а что?

— Да нет, ничего, — сказал Спаситель и отошел.

Санитар в скорой. Как парень в капюшоне, который в тот вечер подошел к нему сзади, а потом быстренько исчез.

В коридоре, когда Сент-Ив шел к палате мадам Пупар, его вдруг окликнули. Он обернулся. Навстречу шла мадам Дютийо, мать Марго. Они с улыбкой заторопились друг к другу, словно собираясь кинуться в объятия; мадам Дютийо взяла на себя инициативу и расцеловала Спасителя в обе щеки.

— Как Марго? Как она себя чувствует? — сразу же спросил Спаситель, объясняя их порыв исключительно общей заботой о девочке.

— Я сейчас от нее. Никакой травмы головы нет, только шишка. У нее в палате еще одна девочка, тоже ПС.

Мадам Дютийо уже освоила жаргон психиатрического отделения и говорила ПС вместо «попытка самоубийства».

— Она не хотела себя убивать, — продолжала она. — Она позвонила вам, потому что знала: вы непременно вызовете скорую.

Заметив, что Сент-Ив готов возразить, она торопливо продолжала:

— Не подумайте, что я не придаю значения случившемуся. Я всегда с ней и за нее, — не важно, что она меня не щадит. Я прекрасно знаю, я не идеальная мать…

— Марго хватает отца, который считает себя идеальным.

— А мне вы не можете помочь? В смысле терапии?

Спаситель не ошибся: он нравился мадам Дютийо.

— Я занимаюсь лечением Марго. В психотерапии некоторые ситуации считаются нежелательными.

Она поняла его с полуслова.

— Да, конечно, — кивнула она. — Очень жаль. Но главное — Марго.

Сент-Ив пообещал, что зайдет навестить Марго завтра, и они расстались, пожав друг другу руки.

Разговаривая с мадам Пупар, Спаситель был рассеян. Мыслями он был очень далеко. Попрощавшись коротким «До завтра», он задумался: что ему сказать Габену? Что его мать всеми силами старается вести себя «нормально»? Ну а сам-то он, Спаситель, нормально себя ведет? Ни с того ни с сего понесся к своей машине: кольнуло нехорошее предчувствие; забеспокоился, не слишком ли он задержался в больнице?

* * *

На улице Мюрлен, 12 царили тишина и покой. Габен сидел наверху перед мерцающим экраном и старался забыть, что Ночному эльфу очень скоро придется оставить мирное пристанище, каким стал для него дом Сент-Ива. Внизу на кухне Лазарь, мысленно уладив все проблемы Габена (его мама, все еще ненормальная, останется в больнице, а Габен и Спасен останутся тут), взялся за тетрадь, собираясь выполнить задание, которое в наказание всему классу задала на каникулы учительница.

А в сад тем временем снова проник тот самый чужак. Он видел, как Сент-Ив сел в машину и уехал. Путь был свободен. Теперь он знал, как будет действовать. Он сотню раз мысленно проделал задуманное, чтобы не сплоховать в ответственный момент. Но все равно боялся. Ему было невыносимо страшно. Он был слабаком, жалким трусом. Даже восьмилетнего ребенка боялся до дрожи. Накануне он украл с тележки для раздачи лекарств, легкомысленно оставленной в коридоре, горсть антидепрессантов и обезболивающих: морфин, дигиталин и другие. Все вместе они — смертельный коктейль. Лазарь умрет, как его мать, от медикаментозной передозировки. Символическая месть. Идеальное преступление.

Таблетки он сжимал в потном кулаке, засунутом в карман. Хватит ли у него храбрости действовать на ярко освещенной кухне? Перестанет ли его колотить дрожь? Никогда еще он так себя не ненавидел, как в эту минуту, когда был готов дать волю своей ненависти. Он знал, что дверь на веранду не запирается. Сент-Ив вечно витал в облаках, был слишком беспечен в житейских делах. И он об этом пожалеет. Будет жалеть об этом до конца своей жизни.

Лазарь склонился над тетрадью и выводил в пятый раз поговорку «Слово — серебро, молчание — золото». И вдруг почувствовал: что-то не так. Он уже минут пять прислушивался — ждал, что хлопнет дверь с улицы Мюрлен. А хлопнула другая — дверь веранды. С какой стати папа прошел через сад?

— Папа?

Тишина.

А непрошеный гость был уже на веранде. Стоял и дрожал от страха, сжимая складной нож, которым собирался пригрозить ребенку. Он представлял себе, как будет действовать, но не мог сделать ни шагу. Тогда он закрыл глаза и помолился, помолился злобному богу мести. Он задыхался, с трудом втягивал в себя воздух. Если он не сдвинется с места, то умрет от страха. Наконец, выпрямившись во весь свой небольшой рост, он шагнул к свету.

Вот он уже подошел к двери, которая ведет с веранды на кухню. Снял капюшон и черные очки. Открыл дверь и появился на пороге. Лицо молодое, а волосы белоснежные, красные глаза со светлыми зрачками, белые ресницы, белые брови. Перепуганный Лазарь выронил ручку и застыл, потеряв от ужаса голос.

— Не знаешь, кто я? Я твоя смерть!

В сценарии — а в сценариях всегда всё сбывается — эти слова убивали наповал. Но голос «смерти» дрожал.

— Твоя мать ждет тебя, — прибавила «смерть» не слишком уверенно.

Для храбрости незваный гость потряс ножом, лезвие открылось, и он вздрогнул от щелчка. Потом выложил на стол слипшийся ком таблеток, пилюль и капсул.

— Глотай! — рявкнул он и взмахнул ножом, рискуя поранить самого себя.

И тут сообразил, что без воды ничего не получится. Про воду в своем замечательном сценарии он совсем позабыл. Продолжая грозить Лазарю ножом, он подошел к раковине, взял из сушки стакан, наполнил, едва не уронив, горячей водой и поставил перед мальчиком.

— Давай глотай! — приказал он.

— Зачем? — едва сумел пробормотать заледеневший от ужаса Лазарь, не в силах протянуть руку ни к таблеткам, ни к стакану.

Все это выглядело бы смешно, если бы на столе не лежали морфин с дигиталином, от которых мальчик должен был умереть.

— Не болтай, а то придушу! — прикрикнул незнакомец. Перепуганный вид малыша придавал ему смелости.

Лазарь с полными слез глазами взял не глядя большую белую таблетку с бороздками и, задыхаясь от рыданий, сунул в рот. Но проглотить не мог. Не получалось.

— С водой! Запивай водой! — истерично выкрикнул незнакомец.

Во рту у Лазаря была таблетка морфина. Он дрожащей рукой взял стакан, вода расплескалась. Она была горячей, но мальчик побоялся что-то сказать злобному страшному человеку. Он приоткрыл рот и сделал глоток, стараясь проглотить таблетку. Во рту стало горько, а таблетка то ли попала не в то горло, то ли просто застряла. Лазарь закашлялся. Его буквально выворачивало наизнанку. У взрослого хватало медицинских познаний, он понял, что происходит с ребенком, и заорал на Лазаря:

— Глотай! Глотай! Пей воду!

— Это что еще за бардак? — раздался вдруг голос, словно с неба.

На шум в кухне прибежал Габен. Ошарашенный злодей направил нож в его сторону. Он как-то раз видел этого парня около дома, но ему и в голову не пришло, что тот живет у своего психотерапевта. Габен, хотя у него на глазах задыхался Лазарь, а ему самому угрожали ножом, остался совершенно спокойным. Он давно привык не давать волю чувствам и быстро сообразил, что делать. Шагнул в сторону и схватил с сушилки то, что хоть как-то могло сойти за оружие, — черпак и стал размахивать им, как саблей.

— Вали отсюда!

Пришелец отступил на шаг. Габен был на голову выше его и со свирепым видом рубил черпаком воздух. Пришелец повернулся и побежал бегом через веранду. Теперь нужно было срочно оказать помощь Лазарю. Тот икал, задыхался, исходил слезами и пóтом, щеки у него полыхали, а губы начали синеть.

В школе у Габена были уроки первой помощи, он сидел на них безучастно, но, как оказалось, кое-что усвоил. Габен поставил Лазаря перед собой, заставил наклониться и стал лупить его по спине. Габен сообразил, что малыш подавился таблеткой, она застряла у него в горле, Лазарь мог задохнуться. Счет шел на минуты. Даже на секунды. Но Габен не поддавался панике и продолжал шлепать Лазаря по спине. Шлепки не помогали, тогда он применил другой прием. По-прежнему стоя за спиной мальчика, он стал нажимать ему на желудок и встряхивать. Раз, другой, третий. На четвертый Лазарь с жутким хрипом выплюнул таблетку, обмяк и опустился на пол, как тряпичная кукла. Габен сел с ним рядом и прижал его к себе. Через две-три секунды он услышал, как мальчик дышит с небольшим присвистом.

— Класс! — вздохнул Габен. — Не зря у тебя имя парня, который воскрес.

Спаситель вернулся домой через четверть часа и вошел через парадную дверь. Мальчики о чем-то шептались на кухне. Габен держал в руке полную рюмку — заслуженную награду. На столе стояла бутылка рома.

— Ну и ну! — только и нашел что сказать Сент-Ив.

— Папа! — торжественно объявил Лазарь. — Габен — ГЕРОЙ!

— Герой? — повторил отец.

Мальчики, перебивая друг друга, стали рассказывать о человеке, который проник к ним на кухню.

— У него был вот такой огромный нож.

— Он прошел через сад.

— Хотел, чтобы я проглотил все таблетки.

— А я как замахнусь черпаком!

Сент-Ив оторопело слушал мальчиков и перебирал таблетки. Когда он обнаружил дигиталин, по спине у него пробежала ледяная дрожь.

— Какой он? Можете его описать?

Спаситель ожидал описания чернокожего колдуна вуду.

— Он белый, как привидение. Похож на зомби.

— Альбинос, — солидно сообщил более компетентный Габен.

Сначала ужас, а потом отчаяние исказили лицо Спасителя.

— Он есть на вашей свадебной фотографии, — прибавил Габен. — Вы его знаете?

— Гюг Турвиль.

— Турвиль? — удивился Лазарь. — Это же мамина фамилия.

— Это брат твоей мамы.

— Мамин брат? И хотел меня убить?

— А я его напугал большим черпаком! — гордо сказал Габен.

Во всем, что произошло, это было для него самым главным.

Неделя

с 23 февраля по 1 марта

2015 года

В понедельник Луиза пришла за Чудиком и застала в доме Сент-Ива ремонт. Рабочие ставили металлическую дверь с парадного входа и видеокамеру слежения в саду.

Во вторник Сент-Ив предупредил своих пациентов, что следующую неделю будет отсутствовать, семейные дела призывают его на Мартинику. Семейству Оганёр, Марго, Элле и Сирилу он дал номер своего мобильного телефона. В случае необходимости они могли с ним связаться. А потом размашисто перечеркнул две страницы в своем еженедельнике:


Спаситель и сын. Сезон 1

На вторую неделю каникул Луиза забрала детей к себе. Она так и не поняла, что же случилось в доме Сент-Ива. Поль ее совсем запутал, рассказав об «убийце», которого Габен прогнал черпаком. Зато она знала точно, что Спаситель перед тем, как улететь на Антильские острова, доверил ей мадам Гюставию и что она, Луиза, готова, если бы он только попросил, взять в свой дом еще хоть сотню хомячков.

— Добрый день, Луиза, — поприветствовал ее Спаситель, когда она приехала за Гюставией, и расцеловал в обе щеки.

Со светскими церемониями между ними было покончено.

— Как поживает Чудик? — поинтересовался Спаситель. — Он паренек с характером, легко не приручишь.

— Это дело времени, — ответила Луиза. — Терпения у меня хватит.

— Уверен, вы своего добьетесь.

Возвращаясь домой с Гюставией на заднем сиденье, Луиза раздумывала, не намекнул ли ей Спаситель таким хитрым способом, что у нее есть шанс. Если заменить Чудика на Спасителя, то все звучало очень прозрачно: «Паренек с характером, легко не приручишь… Но вы своего добьетесь». Луиза уже начала придумывать хороший конец для своей любовной истории, но тут голос — голос ее заботливой матери — спросил: «А ты сказала ему об Алисе? Неужели забыла? А надо бы сказать: „Кстати, у меня есть еще дочка-подросток с ужасающим характером. Вас это не смутит?“»

Спаситель, проводив Луизу, вернулся в кабинет, все еще чувствуя запах ее духов. «И тоже блондинка», — подумал он. Он боялся повторить ошибку, боялся новой беды, не хотел попадать в силки, какие расставляет нам сердце.

* * *

Лазарь первый и единственный раз летал на самолете, когда ему было три года. Они тогда покидали Мартинику. Он запомнил, что, когда он проснулся, все захлопали ему в ладоши.

— Нет, это они аплодировали удачной посадке, — объяснил сыну Спаситель, пристегивая ремень. — Так благодарят экипаж и… Господа Бога за то, что благополучно долетели.

Вокруг них еще переговаривались и суетились, рассаживаясь по местам, пассажиры. Лазарь удивился, увидев вокруг себя на таком маленьком пространстве столько чернокожих. Он с отцом сидел в салоне эконом-класса самолета, летящего в Фор-де-Франс.

Стюард в громкоговоритель спросил, есть ли среди пассажиров доктор, у маленькой девочки поднялась температура.

Лазарь вопросительно посмотрел на отца.

— Я доктор психологии, а не врач, — со вздохом ответил Сент-Ив.

— Но ты же все равно лечишь, — утешил его сын.

Командир экипажа по фамилии Гарсиа (запомнил любопытный Лазарь) объявил, что они взлетят через пять минут. Сначала самолет выехал на взлетную полосу, потом побежал по ней и совершенно незаметно поднялся в воздух. Лазарь сидел возле иллюминатора и смотрел, как Франция превращается в поле для настольной игры, вроде «Монополии», с зелеными квадратами лесов, коричневыми — полей, красными кубиками-домиками и машинками на дорогах. Потом в иллюминаторе осталось только небо, и Лазарь видел под собой бескрайние стада облаков. После первых восторгов: «Ой, похоже на сахарную вату!», «Ой, вот бы там поваляться!» — Лазарь заскучал.

— Пап, мы уже много пролетели?

— Лазарь, — остановил его с упреком Спаситель.

— Да, я знаю, мы долго-долго будем лететь…

— Потому что?..

— Это очень-очень далеко, — вздохнул Лазарь и принялся изучать все, что было под рукой: откидной столик, подножку, кнопки на подлокотниках, тактильный экран.

Тоненькая смуглая стюардесса порадовала мальчугана, предложив ему новые развлечения: маску для сна на глаза, надувную подушку под голову, носки на ноги, заглушки в уши, душистую салфетку для рук, конфеты на случай воздушных ям, поднос с ужином и плед на ночь. Походив туда и обратно по проходу: сначала помыть руки, потом попить водички, потом пописать, — Лазарь уселся смотреть «Снежную королеву» и незаметно заснул, приникнув головой к боку Спасителя, чем очень его порадовал.

Лазарь открыл глаза, когда папа поставил перед ним поднос с завтраком.

— Уже утро?

— Можно и так сказать, — согласился Спаситель, взглянув на часы. Стрелки часов показывали час ночи.

— Садимся? — задал новый вопрос Лазарь и поднял шторку иллюминатора. — Папа! Там ночь! Почему ты сказал, что утро?

«Дамы и господа, — заговорил громкоговоритель, — к вам обращается командир экипажа. Наш самолет начинает снижение перед посадкой в Фор-де-Франс, которую мы совершим в двадцать часов тридцать минут. Температура воздуха в аэропорту плюс двадцать семь градусов».

Сонный Лазарь хотел, но не смог возразить: не бывает, чтобы разом было и утро, и ночь. У господина Гарсиа голова не в порядке: не бывает жары, когда солнце спряталось!

— Меня тошнит, — пожаловался Лазарь, оттолкнув стакан с апельсиновым соком.

Лучше бы он остался на каникулы в Орлеане вместе с Полем, Габеном и мадам Гюставией… Морока с получением багажа, оформлением документов на аренду машины окончательно испортила ему настроение. А когда из здания аэропорта с прохладным кондиционированным воздухом он вышел во влажную парилку тропической ночи, то совсем запутался.

— Зачем они отопление включили?!

Отец в ответ только рассмеялся, подхватил его на руки, как маленького, и усадил в машину.

— Хватит вопросов, завтра все сам поймешь.

Спаситель включил кондиционер, потом радио и, выбравшись из пробок вблизи аэропорта, поехал по дороге, ведущей на юг. Пальцы Спасителя невольно отбивали на руле ритм бегина[27]: «Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам, особенно женатым…»

— Папа, я же сплю!.. — пробурчал Лазарь.

— Извини, малыш.

Спаситель сделал тише радио, но не мог не напевать. До чего же он был счастлив! «Моя родина, — думал он, — я у себя на родине!»

Лазарь не почувствовал, как отец нес его на руках от машины до постели. Но прошло несколько часов, и сухой смешок возле уха разбудил его. Не открывая глаз, в полусне мальчик спросил:

— Кто тут?

Он протянул руку, ощутил теплый влажный воздух и, дотянувшись, потрогал пальцами что-то похожее на паутину. Отдернул руку, открыл глаза и громко позвал:

— Папа!!!

Ему ответил сухой смешок.

Темным-темно. Лазарь ничего не видел. Но тот, давешний незнакомец явно был здесь. Он преследовал Лазаря, он вошел сюда!

— Ш-ш-ш, — сказал папин голос около него, — спи.

Лазарь понятия не имел, где он оказался, и поэтому не удивился, что отец спит с ним рядом.

— К нам кто-то вошел, — прошептал Лазарь.

— Нет, это снаружи, — объяснил Спаситель сонным голосом.

Снова послышался смешок.

— Скажи ему, чтобы не смеялся, — попросил Лазарь.

— Не могу, — ответил Спаситель. — Это такой кузнечик.

Лазарь уселся на постели, обняв коленки, и стал вслушиваться в мартиниканскую ночь. Темнота звучала на множество голосов: гортанно перекликались лягушки, поскрипывали кузнечики, под порывами ветра шелестели листьями пальмы, где-то вдалеке вдруг взлаивала собака или кукарекал петух, перепутавший луну и солнце. Потом Лазарь услышал рядом на кровати спокойное дыхание отца. Он спал. Лазарь тоже лег. Вскоре по крыше оглушительно забарабанил дождь, мгновенно смыв все остальные звуки, и под его торопливый стук Лазарь глубоко, без снов, уснул. Проснулся он в 7 утра по антильскому времени и увидел, что он один на широкой постели под москитной сеткой, закрепленной на потолке. Он выскользнул из-под сетки и опустил ноги на прохладные плитки пола.

— Папа! — позвал он, и его голосок через обе комнаты, из которых состоял этот дом, добрался до террасы, где сидел полуголый Спаситель, укрывшись в тени от успевшего раскалиться солнца.

— Иди сюда, — позвал Лазаря отец. Было видно, что он тут у себя дома. — Садись завтракать, у нас все готово: молоко, хлеб, банановый конфитюр. Миранда о нас позаботилась.

Лазарь уже понял, что отцу сейчас не хочется, чтобы ему докучали миллионом вопросов. «Не дави, у нас каникулы». И все же он не смог удержаться и спросил, кто такая Миранда.

— Твоя бывшая няня. Ты звал ее Да. Не помнишь?

Лазарь с сожалением покачал головой.

— У меня амнезия на Антилы, — мрачно поставил он себе диагноз.

И тут заметил, что стоит голышом, прикрыл рукой причинное место и прибавил:

— Пойду трусы надену.

Он снова прошел по комнатам, прямо скажем, совсем не обремененным мебелью. Холодильник. Приземистый буфет. Широкая кровать. Шкаф-чехол для одежды.

Воздух был влажным и теплым, Лазарю казалось, что он в нем плавает. Он порылся у себя в чемодане, нашел купальные трусы и натянул их.

— Вот! — радостно воскликнул он.

И тут же завопил от ужаса. Из-под отцовского чемодана выползало чудовище. Он бросился на террасу.

— Папа! У нас в комнате какая-то зверюга! — Лазарь приставил к голове два пальца и пошевелил ими, показывая, как шевелит усами зверюга.

— Это загадка? Наверно, бык. Или таракан.

— Та-ра-кан? Такой огромный?!

— Да-да. Антильский таракан. Но они не кусаются. А ты посиди спокойно, если можешь. От тебя жаром пышет.

Спаситель говорил с мягким креольским акцентом. Это был совсем другой, антильский папа. Лазарь принялся за тартинку с конфитюром, с любопытством оглядываясь вокруг. Они сидели в маленьком садике с живой изгородью из полыхающего красными цветами гибискуса; через весь двор тянулась веревка с бельем.

— Мы с тобой тут одни?

— Гм-м-м.

Именно. Ничего другого Спаситель и не хотел на первое время. Земля, небо и мерцающее вдалеке море.

— Когда будешь готов, поедем с тобой на кладбище.

Спаситель пообещал Лазарю, что сразу же по приезде они пойдут на могилу Изабель. И вот, держась за руки, они вошли через главный вход на морское кладбище городка Сент-Анн. Белоснежные надгробия ослепительно блестели под ярким солнцем. Спаситель с сыном подошли к одному из них.

Изабель Сент-Ив. Урожденная Турвиль

1979–2010

Вазы не было, и они просто положили на камень букет тропических цветов: три арума с алыми языками и нежную розу. Сияющее антильское море рядом с кладбищем слепило глаза, Спаситель прикрыл их. Нет, слез у него не было. Плакать он не мог.

Лазарь тоже закрыл глаза. Он попробовал посчитать в уме.

— От двух тысяч десяти отнять тысячу девятьсот семьдесят девять получится двадцать один, да, папа?

— Тридцать один.

— Значит, она была уже старая или еще не очень?

— Совсем не старая.

— А тебе сколько лет?

— Ты же знаешь, мне тридцать девять.

«Тридцать девять, почти что сорок, но можно еще жить долго», — успокоил себя Лазарь.

— Я бы хотел помолиться, папа, но не знаю как.

— Думай, что мама рядом, и говори с ней.

— Ага… Ну-у… Я не очень помню тебя, мама, но я видел твою фотографию, ты красивая. Говорят, у меня твои глаза. Я помню, как ты бегала резиновым жирафиком по столу, а я смеялся.

Сент-Ив вздрогнул. Сын сам помнил то, о чем он ему никогда не рассказывал.

— Я не плакал, когда ты умерла, не потому что тебя не люблю, а потому что я тоже мужественный, как папа.

— Аминь, — произнес Спаситель и невольно вспомнил Эллу.

Он провел ладонью по глазам, ладонь стала влажной.

— Хочешь, навестим няню, которая тебя растила?

— Она здесь живет?

Миранда жила в Сент-Анне в домике с удобствами. Он был лучше рыбацкой хижины, которая досталась ей от отца по наследству и которую она время от времени сдавала непритязательным отдыхающим.

— Ток-ток-ток, — объявил о своем приходе Спаситель, стоя у застекленной двери.

— Доктор Спаситель! Приехал! — послышался воркующий смехом голос. — А вы еще выше, чем мне запомнилось. И малыш Лазарь! Господи! Как изменился. Да ты стал мужчиной, Лазарь! Поцеловать-то тебя можно? Когда-то я тебя нянчила, и ты меня называл Да. Помнишь?

— Помню, — соврал Лазарь.

Отец с сыном вошли в большую комнату. На полу на ковре из кокосового волокна три малыша в памперсах отнимали друг у друга машинки и пластмассовые грабельки.

— Как всегда, в нянях? — улыбнулся Сент-Ив.

— Конечно, но креольчик — мой, зовут Грегори.

Спаситель не стал спрашивать об отце ребенка. Как множество других мартиниканских женщин, Миранда, скорее всего, жила без мужа.

— Не испугался мытья холодной водой? — улыбнулась Миранда, словно сама в шутку устроила Лазарю холодный душ.

— Душ нормальный. Мне зверюги не понравились.

— Зверюги? — удивилась Миранда.

— Наши тараканы, — пояснил Спаситель.

Миранда расхохоталась и захлопала в ладоши, слегка напугав малышню на ковре. За веселый нрав Сент-Ив и выбрал ее своему сыну в няни.

Миранда собиралась кормить малышей, и гости распрощались, пообещав еще навестить ее. Лазарь в доме Миранды почти все время молчал, но, насколько ему позволяло хорошее воспитание, все осмотрел и потрогал.

Когда они уселись в машину, Лазарь сказал:

— Папа, я плохо себя повел.

— Что-что?

От удивления Сент-Ив, включавший зажигание, замер. Лазарь что-то достал из-под майки.

— Я его узнал, он мой.

И показал отцу игрушку для самых маленьких малышей — резинового жирафика Софи.

— Ты… взял без спроса?

— Он же мой! — со слезами на глазах настаивал Лазарь. — Мне его мама подарила.

Вряд ли это было так, но уж кто-кто, а дипломированный психолог знал: каждый сочиняет свои воспоминания.

— Напиши Миранде открытку с извинениями.

Открытку Лазарь выбрал сам. А дома сел за стол на террасе и, болтая ногами, написал:

«Дорогая Миранда, я взял у тебя жирафу Софи, извени меня, пожалста. Ее подарила мне мама, это не воровство, а просто на памить. Спасибо, что ты миня нянчила, когда я был маленьким.

Лазарь».

* * *

Четыре дня, всего-навсего четыре свободных дня смог выкроить для себя Сент-Ив и за это время хотел показать сыну Мартинику, да так, чтобы тот полюбил остров. Со вторника задул пассат, умеряя жару свежим душистым дыханием.

— Что сегодня будем делать? — спросил Лазарь Спасителя, вскочив с первым лучом солнца.

В этот день Спаситель проехался с сыном по рыбацким деревушкам — они, словно бусинки, белели в бухтах побережья: в бухте Кафар, в бухте Арле. Потом они полюбовались скалой — еще одной бусинкой, убежавшей подальше от берега в море, которая носила название Алмазный пик. А потом Сент-Ив повел сына на рынок. Как остро там пахло перцем и душистым ажгоном! Какие лежали горы сладкого батата и мексиканских огурцов! Одна торговка, повесив себе на шею плетеный лоток, звонила в колокольчик и кричала: «Фисташки! Жареные фисташки». Другая предлагала покупателям кровяные колбаски, доставая их из котелка. «Рыба! Рыба!» — кричала третья. Сквозь ограду закрытого рынка на улицу проникал запах пряностей: пахло карри, корицей, мускатным орехом, гвоздикой, пиментой.

Спаситель и сын сели обедать под пальмой, любуясь лазоревым морем, белыми бабочками, прозрачными стрекозами. На обед они ели креветки с помидорами. Спаситель сказал, что совершенно счастлив, и сравнил себя с Робинзоном Крузо.

— Это твой знакомый, да? — поинтересовался Лазарь.

Палило жаркое солнце, и Спаситель в поисках тени поехал по дороге, уводящей от побережья. Дорога шла то вверх, то вниз, огибала холмы. Куда ни посмотришь — зеленые волны, небольшие горки, как в японском саду. В зеленых зарослях виднеются деревянные хижины, пасутся привязанные к колышку светло-коричневые коровы, похожие на зебу. Свинки, очень смешные, розовые с черными пятнами, то и дело перебегают дорогу перед машиной.

— Сейчас, Лазарь, ты увидишь то, чего скоро уже никто никогда не увидит, — сказал Спаситель, когда они подъезжали к городку Ривьер-Пилот.

Он показал рукой в сторону поля, где жнецы большими ножами срезали последние стебли сахарного тростника, связывали в пучки и грузили на мулов.

— Одни старики еще соглашаются на этот рабский труд, — прибавил Спаситель.

— Значит, у нас скоро не будет сахара? — забеспокоился Лазарь.

Отцу не всегда нравился ход мыслей сына.

— Сахар будет, просто тростник уже давно убирают комбайнами, — ответил он.

Он остановил машину у обочины, вылез и сделал то, что любил делать в детстве: подобрал с земли упавший с повозки стебель тростника. Почистил его перочинным ножом, а потом показал сыну, как нужно его жевать, чтобы добыть сладкий сок.

Рискуя утомить малыша донельзя, Спаситель в следующие два дня торопился показать ему все, что только можно: птичек-колибри, которые засовывали длинный клюв в цветки гибискуса, застывшую лаву на склонах вулкана Пеле, холмы, похожие на спины скачущих горных коз, пляжи с черным песком в Карбе и с золотым — в Тартане. Когда они как-то раз присели отдохнуть у рыбацкой лодки под названием «Святой Дух», Спаситель вдруг вдохновился и прочитал стихотворение, которое учил в первом классе и, как оказалось, не забыл:

Это остров Мартиника, любящий ветер.

Он плывет в океане и пахнет ванилью.

Солнце ярко и жарко над островом светит.

Я родился на нем, я антилец.

— Здорово, конечно, но все-таки… — вздохнул Лазарь.

— Всё-таки что?

— Да ничего.

— Говори, Лазарь, я не обижусь.

— Мне Поля не хватает.

Неловкая фраза ощутимо царапнула Спасителя. Он хотел поделиться с сыном любовью к родине. Неужели не получилось?

— Хочешь, позвони ему? А то он скоро ляжет спать…

Лазарь подскочил от радости. Можно было подумать, что друзей разделили не сотни километров, а сотни лет. Лазарь отошел в сторонку и приложил к уху телефон. Спаситель в детстве так прикладывал к уху раковину и слушал море. Лазарь проявил умеренность — уже через две минуты он с сияющими глазами вернул отцу телефон.

— Ну что? Всё хорошо? — спросил Сент-Ив, подумав о Луизе.

— Да. Только, знаешь… — Лазарь снова вздохнул.

— Что?

— Габена мне тоже не хватает.

На этот раз Спаситель только присвистнул. Не стоит потакать всем капризам.

— Что ж, напиши ему открытку.

Они вернулись домой в семь, в золотисто-пурпурном свете короткого заката, а в начале восьмого ночь уже опустила свой черный занавес. Лазарь уселся на террасе, выбрал глянцевую открытку с волшебным островом Мартиника — золотой пляж, кокосовые пальмы, сияющее море, — взял ручку и под хриплое кваканье лягушек написал:

«доргой габен надеюсь спасен здоров у меня все хорошо тут здорово жарко и едят непоймичто. Без тебя скучаю. Ты ГЕРОЙ. Лазарь».

— Вау! Ничего не скажешь, грамотей! — воскликнул отец, заглянув через плечо в письмо сына.

— А ты очень грубо разговариваешь.

— Можно мне кое-что прибавить?

Лазарь протянул отцу ручку, и тот вывел рисунок в уголке.

— Ты здорово рисуешь черпаки, папа!

В этот вечер Лазарь уснул как убитый, так же быстро, как настала ночь. Спаситель еще долго не спал, сидел и слушал сонное дыхание сына. Он готовился: завтра и его, и Лазаря ожидало тяжелое испытание.

* * *

Утром Спаситель объявил сыну по-креольски, что они едут в Фор-де-Франс.

— В детстве я только о нем и мечтал. Большой город. Шикарные магазины, кино, американские туристы. Но из-за работы в ресторане у родителей было мало свободного времени, и они редко меня туда возили. Ты увидишь, в Фор-де-Франсе народ на улицах очень красивый. И всех цветов кожи. В пятнадцать лет я влюблялся на каждом шагу.

Спаситель подхватил вилку и нож и принялся ритмично ими постукивать, напевая креольскую песенку. Он всеми силами старался справиться с волнением. Поездка в Фор-де-Франс, а он прекрасно понимал, что она совсем не интересна для восьмилетнего мальчугана, была только предлогом. Он собирался открыть сыну тайну, которую до сих пор тщательно от него скрывал.

Им понадобилось два часа, чтобы доехать до города. На улице Гальени Спаситель остановил машину перед бежево-розовым особнячком под № 12 и голосом туристического гида сообщил:

— Здесь жила мадам Леонсия Турвиль.

— Турвиль? Как мама?

— Мадам Леонсия была двоюродной бабушкой твоей мамы. А теперь послушай, как все было. Мои родители, видя, как хорошо мне дается ученье, решили отправить меня в лицей. В Фор-де-Франсе, в пятидесяти километрах от Сент-Анна — представляешь? — находился самый лучший лицей Шельшер. Меня в него и определили, и родители нашли женщину, которая согласилась взять меня на пансион. Ее звали мадам Леонсия Турвиль. В этом вот доме я и познакомился с Изабель, она как-то пришла пообедать к бабушке.

— И ты в нее влюбился?

— Не сразу. Она тогда была маленькой девочкой, а я — как я тебе уже говорил — влюблялся на каждом шагу. По-настоящему я познакомился с твоей мамой, когда закончил учебу в метрополии.

Сидя за столиком в кафе за кокосовым мороженым, Спаситель объяснял сыну, кто такие «белые креолы», или, как говорили на Мартинике, «беке». Так называли потомков первых белых поселенцев. Некоторые, в том числе предки Турвилей, прибыли сюда еще в XVII веке. Беке на протяжении веков заключали браки только между собой. Пришлось затронуть и трудную тему — об их отношении к черным.

— У мамы были рабы? — в ужасе спросил Лазарь. Он был еще в том возрасте, когда кажется, что родной дед мог знать Наполеона.

— Что ты, сынок! Рабство отменили в тысяча восемьсот сорок восьмом году.

— Вот и хорошо!

Такому маленькому мальчику не понять, что привычное деление на рабов и хозяев не исчезнет за одно поколение. Даже за два. Даже за три.

— Помнишь, что я тебе говорил о твоем хомячке Баунти? Я сказал, что он никогда не жил в пустыне, но помнит о ней.

Лазарь нахмурился. Ему показалось, он знает, что скажет ему отец.

— Я не родился рабом, но унаследовал память о рабстве от моих предков. Их оторвали от родной земли, от Африки, разлучили с близкими, которых они любили, и продали беке. Беке нуждались в рабочих руках, чтобы собирать сахарный тростник у себя на плантациях. Меня это ранит всякий раз, когда я об этом думаю. Я прапрапраправнук раба.

— А мама была беке?

Прапрапраправнучка рабовладельца.

— Да. Поехали дальше, я покажу тебе дом ее родителей.

Дом стоял на улице Дидье, почти на выезде из Фор-де-Франса. Здесь обособленно жили самые богатые беке острова. Жили в красивых белых домах под розовой черепицей, с галереями на резных колонках. Тут бы впору снимать «Унесенные ветром».

— Здесь, да? А где? — взволнованно спрашивал Лазарь, когда Спаситель припарковал машину.

Сент-Ив на секунду задумался: стоит ли ему вылезать из машины? Стоит ли подходить к двери? А почему, собственно, нет? Он знал, что вот уже два года, как дом продается, но из-за кризиса, который настиг Антилы точно так же, как метрополию, на него никак не находится покупателя. Ему стало грустно, даже больно, когда он увидел заброшенный сад, где еще красовались две королевские пальмы, и белый, но облупившийся фасад дома.

— Замок Спящей красавицы, — шепнул Лазарь.

— Вот и я так подумал, когда увидел Изабель, вернувшись с материка. Настоящая принцесса! Меня приняли в этом доме, потому что у меня были белые родители. Месье Турвиль презрительно называл черных «неграми». Он считал это слово оскорблением, но не стеснялся произносить его при мне — как бы давая понять, что ко мне оно не относится, я не «негр». Я мог бы возмутиться, но молчал. Я был влюблен. И хотел, чтобы семья Изабель приняла меня, пусть даже как белого.

— Но видно же, что ты черный, — рассудительно сказал Лазарь.

Спаситель засмеялся:

— Конечно, видно. Особенно ясно на свадебной фотографии. Просто бросается в глаза. На ней бросалось в глаза и другое, но я ничего не замечал.

На доступном ребенку языке Спаситель объяснил Лазарю, что беке на протяжении нескольких веков заключали браки только друг с другом, чтобы не смешивать свою кровь с кровью чернокожих, и это дурно повлияло на наследственность. В семье Турвилей двоюродная бабушка Леонсия закончила свои дни в психиатрической больнице Кольсон, мать Изабель без конца ходила по колдунам, считая, что на нее навели порчу, ее отец, горький пьяница, разорил семью. А Гюг, брат Изабель, был, как известно, совсем недавно арестован в Орлеане за покушение на ребенка.

— Почему он на меня напал? Я так и не понял, — пробормотал Лазарь, с ужасом вспомнив пережитое.

— Потому что он решил, что это я навлек беду на его семью.

Спасителя внезапно оледенил ужас, как в тот вечер, когда Габен и Лазарь описали ему преступника.

— Пошли, сынок. Впереди у нас долгий путь, хорошо бы вернуться до темноты.

Они сели в машину и двинулись на север. Сент-Мари, Мариго, Лорен — этой дорогой ехала Изабель в последний день своей жизни.

Молча, сосредоточившись на дороге, Спаситель свернул на асфальтовую полосу, ведущую через тропический лес. Бас-Пуэнт, Макуба. По обеим сторонам дороги гигантский бамбук размахивал в вышине длинными космами. Машина вползала вверх по крутизне, потом спускалась по склонам вниз, одолела один железный мост, потом второй. Всякий раз с вершины холма виднелись новые горы, упирающиеся в облака, всякий раз внизу виднелись пляжи с черным песком и море, бьющее в скалы.

Спаситель остановил машину в Гранд-Ривьере, у канала Доминик — для любого антильца это край света. Отец с сыном вышли из машины.

Вдалеке, на опасной границе, где Атлантический океан встречается с Антильским морем, темнела рыбацкая лодка.

— В день своей смерти твоя мама здесь останавливалась, — сказал Спаситель. — Люди ее видели.

— Я был с ней?

Спаситель набрал в грудь побольше воздуха.

— Тебя никто не видел.

Время сказать сыну всю правду еще не пришло. Они постояли несколько минут в горестном молчании, а потом, все так же молча, пустились в обратный путь, из Гранд-Ривьера в Макубу.

Съехав со второго моста, Спаситель указал рукой на ущелье:

— Ее машину нашли внизу. Вот здесь.

Может быть, лучше, чтобы Лазарь считал смерть матери несчастным случаем? Это не значило бы солгать, он просто не сказал бы всей правды.

— Папа! — окликнул его детский голосок.

— Да… Я подумал и решил… Ты уже большой, Лазарь. И тебе надо знать. Мама попала в аварию, потому что она… Она проглотила слишком много таблеток. Она потеряла сознание за рулем, или у нее случился сердечный приступ.

Все Турвили обожали лекарства. У них в домашней аптечке накопилось большое количество таблеток, которые отпускают только по рецептам: антидепрессантов, транквилизаторов, снотворных. В машине после катастрофы было найдено много пустых коробочек.

— Почему мама так сделала?

Ни Лазарь, ни его отец не произнесли слова «самоубийство».

— Мама болела такой болезнью, при которой людей мучит невыносимая тоска. И иногда им не хочется жить.

— Но ты же лечишь людей с депрессией, — сказал Лазарь и вопросительно посмотрел на отца.

Спаситель судорожно вцепился в руль, замечание сына прозвучало для него совершенной неожиданностью. Бессмысленно скрывать от Лазаря правду. Он понимает так много, что поймет и это.

— Когда я увидел Изабель, принцессу в замке, она уже была очень грустной. Я подумал, что она несчастлива в своей семье, а я сделаю ее счастливой, если мы поженимся. Я очень верил в свои силы — ведь я только что получил диплом психолога, я был влюблен, и меня звали Спасителем. Я думал, что спасу ее.

— У тебя не получилось? — спросил Лазарь сочувственно.

— Нет. Нельзя спасти человека от самого себя, Лазарь. Его можно любить, быть с ним рядом, подбадривать, поддерживать. Но спасает себя каждый только сам, если хочет и если может. Можно помогать другим, сынок, но мы не всемогущи. И я тоже.

Спаситель убедился в этом в самом начале своей работы психологом, и это был жесточайший урок.

— Я чувствовал себя виноватым. Иногда во мне поднимался гнев на Изабель. Я упрекал ее за то, что она не была со мной счастлива.

Спаситель не стал говорить, что тесть и теща винили его в том, что это он сделал их дочь несчастной. Гюг распустил слух, что Спаситель бил свою жену и довел ее до самоубийства.

Наступили сумерки, ехать стало опасно. Спаситель был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться на дороге.

— Я тоже, — сказал Лазарь, — я тоже не сделал ее счастливой.

— Давай остановимся, — прошептал отец.

Слезы застилали ему глаза, боль сжимала сердце.

Вышла луна, серебристый свет замерцал на огромных древовидных папоротниках, на нескончаемом каскаде холмов.

Отец и сын молчали. Надо было найти безопасное место.

— Поедем вон туда, — сказал Спаситель.

Он еще раз повернул руль, и машина, подпрыгнув на паре ухабов, остановилась на травянистой площадке, предназначенной для пикников, со столами и деревянными лавками, прямо на берегу бурлящего потока. Сердце у Спасителя колотилось, в ушах гудело. Стресс давал себя знать.

— Как ты? — забеспокоился Лазарь.

— Нормально. Мы немного постоим здесь, ты не против?

— Нет.

Лазарь отстегнул ремень безопасности и уселся на сиденье, обняв колени. Так он обычно сидел в темном коридоре у приоткрытой двери. Из темноты послышался отцовский голос.

— Лазарь! Я не уверен, должен ли говорить тебе всё до конца…

Кто знает, может быть, нераскрытые тайны удерживают нас в плену, мешают жить, расти, любить? Спаситель задавал себе этот вопрос, думая о каждом из своих пациентов: Элле, Марго, Бландине, Сириле, Люсиль, Марион, Элоди, Габене. Надо ли им все знать?

— Говори, папа. Не бойся.

— Лазарь, ты тоже был в машине. На заднем сиденье, в детском кресле. Когда прибыли спасатели, они подумали, что ты умер. Но ты… спал.

Спаситель не счел нужным добавить, что Изабель добавила в бутылочку с молоком снотворного.

— Мне повезло, — с трудом выговорил Лазарь.

— Н-ну да.

Лазарь, воскресший из мертвых. Текли секунды, минуты, а они всё сидели, окутанные тьмой.

— Папа?

— Да. Я… задумался…

— Опять? — взмолился Лазарь.

У него не было сил, у отца тоже. Но такой миг, может быть, никогда больше не повторится.

— Я должен тебе рассказать, что произошло после твоего рождения.

Спаситель говорил, возможно, для самого себя. В родильном доме в Фор-де-Франсе врач срочно решил сделать Изабель кесарево сечение: у ребенка обнаружилась сердечная недостаточность. Будущего папу попросили покинуть родильный зал, анестезиолог усыпил Изабель. Когда она проснулась, акушерка принесла ей сына.

— А она… Она сказала акушерке, что та ошиблась, — заикаясь, произнес Спаситель. — Сказала, что это не ее ребенок, что врачи перепутали. Меня позвали, чтобы я поговорил с ней. Но она меня не узнала. Тогда пригласили дежурного психиатра. Никогда его не забуду. Он был из метрополии и говорил со мной, жалким местным психологом, свысока. «Вы что, — сказал он, — ничего не знаете о послеродовом психозе?» — как будто я был студентом-прогульщиком.

— А это что?

Спаситель опомнился, детский голос вернул его к действительности. Он рассказывал восьмилетнему ребенку, что его мать в приступе хорошо известного медикам помутнения рассудка отказалась от него. Спаситель казнил себя за каждое слово.

— Понимаешь, это… это… — бормотал он как в бреду, — такая болезнь, она началась у нее из-за родов… и от потрясения… что она произвела на свет…

Он искал слова, чтобы не погружаться в медицинскую терминологию.

— Она была белая и не поверила, что у нее может быть черный ребенок, — подвел итог Лазарь, вспомнив Осеанну, которая тоже в это не верила.

— Изабель не была расисткой, Лазарь, клянусь тебе. Она любила меня и любила тебя. Через три дня она пришла в себя, но ее мучил стыд за то, что с ней произошло.

— Она — как наш Баунти.

— Что-что?

— В ней тоже заговорил голос предков. Это не она сама была расисткой, а ее предки — сколько их накопилось с семнадцатого-то века! И во время этого приступа она произнесла то, что думала не она, а ее предки. Понимаешь?

Спаситель, онемев, слушал сына. Психиатр из метрополии написал в своем диагнозе, что у больной «в результате травмы всплыли вытесненные в подсознание эмоции».

— Когда я вырасту, — уверенно сказал Лазарь, — я буду психологом.

— Думаю, у тебя получится. Только никогда не забывай…

— Что?

— Даже если ты умник-разумник, а ты, конечно, умник, ты все равно не всемогущ.

Лазарь прислонился кудрявой головенкой к крепкому папиному плечу.

— Но меня же не зовут Спаситель.

* * *

— К кому мы сейчас едем? — спросил Лазарь утром в субботу, в их последний день на Мартинике.

— К моей сестре Эвелине. У нас была одна мама, но разные отцы. Там будет еще ее дочь Капюсин и внучка примерно твоего возраста.

— Одни девчонки! — недовольно буркнул Лазарь.

— Думаю, Эвелина пригласила еще и дядю Ти-Жо, но ему за восемьдесят, так что вряд ли ты погоняешь с ним мяч.

Эвелина вскрикнула от радости, услышав по телефону голос младшего брата, и тут же пригласила его на обед в субботу в полдень. Она жила в Сент-Анне в том же доме, где родилась, с теми же соседями, которые старились вместе с ней. После развода она взяла себе фамилию матери — Бельроз. Ей исполнилось четыре года, когда мама умерла, родив Спасителя. От больной бабушки ее забрал к себе дядя Ти-Жо, старший брат Никез. У Ти-Жо были жена и четверо детей, а еще любовница и от нее трое. Эвелина росла среди семейных скандалов взрослых и воплей ребятишек, которых воспитывали шлепками и пощечинами.

Спаситель в детстве с сестрой не общался. В четыре года его усыновили Сент-Ивы, и с тех пор встречаться с ней ему не разрешалось. Он видел ее только издали в церкви, на службе.

Вот все, что узнал от отца Лазарь, когда они ехали по кварталу Сезер, пока не остановились перед небольшим домиком с садом. Пахло дымком, пряностями, жареным мясом. Из-за живой изгороди доносились крики ребятишек и женский смех. Семейный обед, обещанный Эвелиной, похоже, превратился в прием в саду. Спаситель заподозрил, что сестра пригласила всю родню, друзей и соседей полюбоваться «доктором Сент-Ивом».

— Идем или нет? — Лазарь потянул отца за руку, словно желая его удержать — сам он явно предпочел бы второй вариант.

Спаситель вздохнул:

— Это родня, сынок. Ничего, переживем.

Войдя в гостиную, Спаситель порадовался, что вместо бермудов и цветастой рубашки облачился в льняной пиджак и светлые брюки: все, кроме малыша в карнавальном костюме Красного дьявола[28], были одеты празднично.

— Ток-ток-ток, — сообщил на антильский лад Сент-Ив о своем прибытии.

В гостиной и в саду было не меньше двадцати человек взрослых, а детей и не сосчитать! Лазарь снова потянул отца за руку, заставив наклониться к себе поближе.

— Папа, они же говорят на другом языке…

— Ерунда, ты все поймешь, — успокоил его отец.

Хотя сам не слишком был в этом уверен.

Кое-кто из гостей равнодушно взглянул на вновь прибывших. Их никто здесь не знал, и они никого не знали. «Моя родня, — подумал Сент-Ив, — а я им чужой». С высоты своих метра девяноста он искал среди собравшихся сестру и увидел ее в саду возле барбекю. Она стояла с большой вилкой и переворачивала колбаски.

— Идем поздороваемся с тетей, — сказал Спаситель сыну.

Заметив гостей, Эвелина на радостях уронила вилку.

— Кого я вижу! Спаситель! И Лазарь! Шесть лет не виделись! Целых шесть лет!

Последний раз они виделись на похоронах Изабель, на маленьком морском кладбище. Несмотря на жару под тридцать градусов и раскаленное барбекю, Сент-Ив заледенел. Неужели Эвелина собирается ему напоминать обо всем, что их разделило: о его усыновлении, о женитьбе на девушке из семейства Турвиль, об отъезде в метрополию? Разговоры вокруг сразу смолкли. Молодые люди, собравшиеся вокруг столика с тай-пуншем, иронически посматривали на гостей и вполголоса отпускали шутки на креольском. Надо же, психолог! Подумать только, из метрополии! Зато мускулатура Спасителя была оценена по достоинству и вызвала несколько почтительных замечаний.

— Пойдем, я тебя со всеми познакомлю, — предложила Эвелина. — Дядю Ти-Жо узнал?

Сестра указала ему на статного старика в отлично сшитом костюме с седой шевелюрой и бородкой. Неверный муж, отец незаконных детей стал замечательным дедушкой, его окружал целый рой внуков и внучек: Мариза, Лия, Дамьен, Жанна, Эжен, Дус, Микаель и другие. Спасителя познакомили с семью детьми Ти-Жо, законными и побочными: Анной, Бернаром, Виолеттой, Грациеллой, Дианой, Еленой, Жераром.

— Я называл их по алфавиту, чтобы не сбиться, — совершенно серьезно сказал Ти-Жо Спасителю. — А это моя младшенькая — Зара.

Зара, каланча двенадцати лет, стала последним пополнением семейства дядюшки от его третьей жены.

Из сада они перешли в гостиную, где в углу сидела древняя старуха в яркой шали и с трубочкой в зубах.

— Манман Бобуа, — шепнула Эвелина брату на ухо.

— Старая колдунья?! До сих пор жива? — изумился Спаситель.

— Тише ты! Она нам тоже родня, правда, со стороны дядиной любовницы. Манман Бобуа! — закричала Эвелина, наклонившись к столетней бабушке. — Это Спаситель! Малыш Спаситель, который писал в постель. И его сынок Лазарь!

Старуха, похожая на черепаху, вынула изо рта трубку, ткнула ею в сторону Лазаря и спросила глухим басом:

— Годиков скока?

— Восемь лет! — закричала Эвелина.

— Твоя манман была красивая, — сказала старая колдунья, — ты спас свою кожу.

Она вновь сунула трубочку в рот и замолчала. Эвелина отвела Спасителя в сторонку и собралась перевести ему все, что сказала Манман Бобуа.

— Не трудись, — прервал сестру Спаситель. — Я и так все понял, я побелил породу…

Манман Бобуа, верная своим понятиям, похвалила Лазаря за более светлую, чем у отца, кожу.

— Она же из прошлого века, — постаралась извинить старушку Эвелина.

Она перевела взгляд на Лазаря. Мальчик за все это время не сказал ни единого слова, храня все свои мысли про себя.

— Я купила тебе чипсы, — сказала Эвелина племяннику. — Откуда мне знать, что ты ешь?

— Он все ест, — ответил Спаситель за сына.

— Значит, хорошо воспитан. Ну ясно — сын психолога!

— Что ясно-то, Эвелина? Он сын психолога, и что? У него кожа светлее моей, и что? Мы с ним не зверушки на ярмарке!

Спаситель старался говорить как можно тише, потому что чувствовал: на них смотрят.

— Спасибо за чипсы, я с удовольствием, — сказал Лазарь, поддержав разговор, который наконец-то его заинтересовал.

— Уверена, ты и кока-коле обрадуешься, — сказала племяннику тетя.

Лазарь скорчил скорбную мину, повернувшись к отцу — дескать, отказаться было бы невежливо! — и пошел за тетей, страшно довольный, что ей невдомек, какой смертельный вред наносят здоровью чипсы и кока-кола.

— Эй, Баунти! Почему не здороваешься со старым другом? — закричал Спасителю новый гость.

Он обернулся и узнал одного из самых противных оболтусов в классе, одного из тех, кто наградил его этим прозвищем.

— Отличный пиджачок, — похвалил «старый друг». — Фирменный? Небось, психолог во Франции кучу бабла загребает — там же сплошные психи! А подружку с материка привез? Парижаночку? Ха-ха!

Ему хотелось представить Спасителя этаким задавакой, который приехал на родину покрасоваться. Ох как это не понравилось Спасителю. У него все мускулы заиграли под «фирменным пиджачком».

— По-прежнему блондиночек любишь?

Спаситель невольно сделал угрожающий шаг к провокатору. Сколько тогда болтали о его женитьбе на беке! А сколько ходило подлых слухов на его счет после аварии!.. Его просто вынудили покинуть родные места! И вот его снова оскорбляют, и ответить он может только кулаками.

Но тут вмешался Ти-Жо. Осадил обидчика по-креольски, а племяннику сказал: «Ну-ка пошли, выпей стаканчик ЛРС со старичком!»

Сент-Ив в знак согласия кивнул «старичку». Коктейль ЛРС — лимон-ром-сахар — и хрустящие рыбные шарики успокоили его. Вокруг него собрался семейный кружок, и завязался шутливый разговор. Начала его Елена (34 года, мать троих детей, не замужем).

— Скажи-ка, братец, — сказала она, — вот ты, доктор психологии, что ты думаешь об антильских мужьях?

Все дружно расхохотались.

— Хочешь поссорить меня с половиной острова? — сказал Спаситель. — Имей в виду, сестричка, психологи никогда не дают ответов. Они отвечают вопросом на вопрос. Так вот: скажи-ка, Елена, что ты сама думаешь об антильских мужьях?

— Я? Думаю, они как трехногий конь — может, такие и бывают, да никто их в глаза не видал.

Новый взрыв смеха, и особенно громко хохочут женщины.

— Мой, к примеру, — вступила в разговор Виолетта (54 года, пятеро детей, разведена), — пальцем не шевельнул, чтобы мне помочь. Даже в магазин ходить стыдился — мол, увидят приятели, засмеют.

«Да-да-да», — поддержали ее женщины, а мужчины не согласились: «Ничего подобного. А машину кто моет?»

— Вот я ему как-то раз и сказала, — продолжала Виолетта. — «Радость моя, если ты способен только детишек делать, то у меня полный комплект, спасибо, до свиданья!»

Женщины захлопали, а мужчины налили себе еще по стаканчику тай-пунша, не забыв, разумеется, и Спасителя. Спаситель поискал глазами сына: где он? Чем занят? Оказалось, увлечен беседой с Красным дьяволом. Эвелина проследила за его взглядом.

— Это Эрик, младший сынок Грациеллы.

— Надеюсь, она-то своих не по алфавиту называет? Эвелина, прости за бестактность, но раз уж разговор зашел об антильских мужьях… Ты знаешь своего отца? Видела его когда-нибудь?

— Как-то видела, — ответила она, словно речь шла о несущественном пустяке. — Встретила в магазине «Монопри» и в шутку назвала папой. Он сказал, что у него семнадцать штук детей. И ни одного он не растил.

— Меня все-таки мучило, что я от «неизвестного отца», — продолжал Спаситель, не обратив большого внимания на рассказ Эвелины. — Даже теперь иногда не по себе. Знаешь только материнскую родню. Не хватает равновесия. Как у трехногого коня…

Эвелина слушала его, глядя куда-то вдаль.

— Отец родом из Грос-Морна, работал там на уборке сахарного тростника.

— Так, так, так…

— Его звали Феликс. Феликс Пасавуар. Или Красавчик Фефе.

Спаситель нетерпеливо вздохнул: зачем ему столько подробностей об отце Эвелины?

— Он и вправду был настоящим красавцем. Высокий, такого же роста, как ты. И голос у него очень красивый, бархатный. Как у тебя.

Спаситель затаил дыхание.

— Он умер три года назад, — сказала Эвелина и замолчала, давая возможность брату самому додумать все до конца.

Буря чувств. Каждый новый всплеск Спаситель приглушал стаканчиком тай-пунша. Его приемные родители, несомненно, знали правду относительно Феликса Пасавуара. Но они не хотели, чтобы у маленького Спасителя был отец. Не хотели, чтобы у него была фамилия Пасавуар[29], презрительная кличка, которую давали белые черным.

Держа в руке стакан, Сент-Ив смотрел на родню, на семью, от которой его отлучили, на детишек всех оттенков кожи, которые окружили Лазаря, своего троюродного брата, и увлекли игрой. Тай-пунш расковал Спасителя, он подошел и крепко обнял Эвелину.

— Я… я рад, что пришел к тебе. — Язык у него немного заплетался. — У меня есть родная сестра. Выпьем с тобой за это.

Градус веселья повышался, музыка звучала громче.

— Эй, молодежь, прекратите эти вопли, — крикнул Ти-Жо, он не любил новомодные песенки. — Эвелина, дочка, ты же найдешь добрый старый бегин?

Старик был и оставался главой семьи, он чувствовал себя хозяином в любом доме, и Эвелина поспешила исполнить его просьбу.

— «Белянка, белянка» подойдет, дядюшка?

Спасителю захотелось танцевать, как только он почувствовал под ногами землю Мартиники; он готов был кружиться в одиночку или прижимая к себе партнершу, но… было как-то неловко. Не хотелось выглядеть смешным среди всех этих «настоящих» антильцев. Перед ним поплыла, покачивая пышными бедрами, Виолетта в ярком платье, танцевали и другие сестры: Анна, Диана, Елена, они хлопали в ладоши и посмеивались. Эвелина запела:

— Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам…

Через две секунды, повторяя припев, уже все пустились в пляс: девушки, парни, плохие мужья, хорошие жены, молодые, старые, малые дети, Красный дьявол, Лазарь. И наконец, сам Спаситель. Спаситель тоже пел и тоже шутил по-креольски, потому что — да! — он понимал креольский, он говорил по-креольски и ему не нужно было ничего скрывать. Больше не надо было прятаться от самого себя «Мне тут так хорошо, — шепнула ему недавно Элла. — Я тут чувствую, что я — это я».

— Спаситель, вставай!

Кто-то теребил его за руку.

— М-м-м-м-м-м…

— У тебя самолет, — сказал голос Эвелины.

В мутных с похмелья глазах Спасителя мелькнула паника.

— Че-ерт!

— Ничего страшного. Но пора ехать.

— Ты что, не видишь, в каком я состоянии?

— Я не пила, я и сяду за руль. Иди полей голову холодной водой, — распорядилась Эвелина, его старшая сестра.

* * *

Через двенадцать часов Спаситель и сын ждали свои чемоданы у багажного транспортера. Лазарь сидел на тележке и напевал: «Белянка, белянка…» Глядя на бегущую ленту, Спаситель, еще не придя в себя после бессонной ночи, прокручивал в уме, как транспортер, одни и те же вопросы: зачем я вернулся? Кому я здесь нужен? Завтра что, понедельник?

Чтобы отвлечься, он вытащил из заднего кармана джинсов мобильник, который отключал на время перелета. Как только экран загорелся, на Спасителя обрушилась лавина эсэмэсок.

Када прилет? Габен

Я выписалась из больницы. Завтра увидимся? Марго

Месье Сент-Иву, клиническому психологу: не могли бы вы со мной связаться? Я буду адвокатом мадам Угно, в прошлом вашей пациентки. Мэтр Орели Табар

До вторника!!! Эллиот

Мне дала ваш телефон мадам Рошто (мать Поля). Не будет ли у вас свободной минутки в среду во второй половине дня? От пилюль терапевта мне только хуже. Мадам Дюмейе

Познакомился с хорошим человеком. Можно вместе в четверг? Николя О.

Вопрос: можно встречаться сразу с двумя мальчиками? Марион Оганёр

На помощь! Они собрались жениться! Люсиль

Вы за или против гомобраков, месье психолог? Алекс и Шарли

У меня сонышки Сирил

Спаситель слегка растерялся. Зато вот он, ответ на его вопрос: кому я тут нужен? — прямо перед глазами. Но ни словечка от Луизы — это его больно кольнуло.

Сент-Ив стал отвечать Габену, но Лазарь помешал ему, дернув за руку.

— Там Поль, там Поль! — кричал он и отплясывал вместе с тележкой свой любимый танец индейцев сиу.

— Да нет, — одернул его отец. — Тебе показалось, это какой-то другой мальчик.

На всякий случай он все же повернулся к стеклу, за которым топтались друзья и родственники, ожидая, когда выйдут пассажиры очередного самолета. Среди пестрой толпы, почти приклеившись к стеклу, стоял мальчуган с плакатом: «Ура! Прилетели!»

— И правда Поль, — удивился Сент-Ив. — Откуда он тут взялся?

— Я его предупредил, — в восторге крикнул Лазарь. — По телефону!

Лазарь сообщил другу, когда прилетает их самолет. Но Поль не мог приехать в аэропорт один, и Спаситель стал искать глазами Луизу. Она стояла подальше и махала им рукой. Спаситель помахал ей в ответ и спросил, наклонившись, к сыну:

— Скажи, пожалуйста, а кто эта надутая девочка рядом с Луизой?

— Эта? Алиса, кто же еще. Сестра Поля. Доставала — жуть.

— Понял, — кивнул Сент-Ив, выпрямляясь.

«Трудный» подросток — хлеб психолога. Ничего страшного, как сказала бы его старшая сестра Эвелина.

— Папа! Чемоданы, чемоданы! — завопил Лазарь, размахивая руками.

Два раздутых чемодана, набитые сувенирами, важно плыли к своим хозяевам. Спаситель подхватил их, как две пушинки, и пристроил на тележке.

— А ты сильный, — улыбнулся Лазарь, гордясь своим отцом.

— А то! — согласился Спаситель, подхватил Лазаря и посадил на чемоданы.

Наконец он покатил тележку к выходу вдоль стекла, которое пока еще отделяло его от Луизы, Поля и Алисы, мурлыкая себе под нос «Белянка, белянка, кожа как сметанка…». Теперь он знал не только почему, но и ради кого вернулся.

Над книгой работали

Перевод с французского Екатерины и Марианны Кожевниковых

Литературный редактор Наталья Мавлевич

Обложка Влады Мяконькиной

Верстка Валерия Харламова

Корректоры Надежда Власенко, Светлана Жура

Ведущий редактор Анна Штерн

Главный редактор Ирина Балахонова


ООО «Издательский дом „Самокат“»

119017, г. Москва, ул. Малая Ордынка, д. 18, стр. 1

Почтовый адрес: 123557, г. Москва, а/я 6

info@samokatbook.ru

Тел.: +7 495 506 17 38

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2019

Давайте дружить!

Спаситель и сын. Сезон 1

Спаситель и сын. Сезон 1

Спаситель и сын. Сезон 1

Спаситель и сын. Сезон 1

Спаситель и сын. Сезон 1

Спаситель и сын. Сезон 1

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.


Спаситель и сын. Сезон 1

Книги издательского дома «Самокат» можно приобрести

В МОСКВЕ

магазин «Москва»

(495) 629-64-83

www.moscowbooks.ru

магазин «Библио-Глобус»

(495) 781-19-00

www.biblio-globus.ru

магазин «Молодая Гвардия»

(495) 780-33-70

www.bookmg.ru

сеть магазинов «Московский Дом Книги»

(495) 789-35-91

www.mdk-arbat.ru

сеть магазинов «Читай-Город»

(800) 444-8-444

www.chitaigorod.ru

сеть магазинов «Республика»

(495) 1500-55-8

www.respublica.ru

сеть магазинов «Понарошку»

(800) 775-90-68

www.ponaroshku.ru


В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

магазин «Санкт-Петербургский Дом Книги»

(812) 448-23-55

www.spbdk.ru

сеть магазинов «Буквоед»

(812) 601-0-601

www.bookvoed.ru

магазин «Порядок слов»

(812) 310-50-36

www.wordorder.ru

«Книжная Лавка Писателей»

(812) 640-44-06

магазин «Подписные издания»

(800) 500-25-09

www.podpisnie.ru


В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ

сеть магазинов «Пиши-Читай»

(831) 241-25-69

www.kniga-nn.com


В РОСТОВЕ-НА-ДОНУ

сеть магазинов «Магистр»

(863) 279-39-11

www.booka.ru


В КРАСНОДАРЕ

сеть магазинов «Когорта»

(900) 28-00-848

www.kogortashop.ru

магазин «Атриум»

(989) 232-42-32

vk.com/atriumkrasnodar


В ВОРОНЕЖЕ

сеть магазинов «Амиталь»

(473) 223-00-02

www.amital.ru

книжный клуб «Петровский»

(473) 233-19-28

www.knigi-club.ru


В РЯЗАНИ

сеть магазинов «Барс»

(4912) 77-92-99


В САМАРЕ

сеть магазинов «Метида»

(846) 254-61-07

www.metida.ru

сеть магазинов «Чакона»

(846) 331-22-33

www.chaconne.ru


В ЕКАТЕРИНБУРГЕ

сеть магазинов «Дом Книги»

(343) 253-50-10

www.domknigi-online.ru

сеть магазинов «Живое слово»

(343) 228-10-71

www.lumna.ru

магазин «Пиотровский»

(373) 312-43-43

(373) 361-68-07


В НОВОСИБИРСКЕ

магазин «Перемен»

(383) 214-24-22, (383) 214-24-21

vk.com/peremen_nsk

магазин «КапиталЪ»

(383) 223-69-73

www.kapital-knigi.ru

магазин «Плиний Старший»

(383) 325-75-90

www.aristotel08.blogspot.com

магазин «Иван Федоров»

(383) 217-48-49

www.aristotel08.blogspot.com

книготорговая компания «Библионик»

(383) 336-46-01

www.biblionik.ru


В ИРКУТСКЕ

сеть магазинов «ПродаЛитЪ»

(3952) 488–988

(3952) 98-88-82

www.prodalit.ru

магазин «Кукуля»

(3952) 74-57-54


В ХАБАРОВСКЕ

сеть магазинов «МИРС»

(4212) 47-00-47

www.bookmirs.ru


В ПЕРМИ

магазин «Пиотровский»

(342) 243-03-51

www.piotrovsky-book.livejournal.com


В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНАХ

«Озон» www.ozon.ru, (800) 100-05-56

«Лабиринт» www.labirint.ru, (495) 276-08-63

«My-shop» www.my-shop.ru, (800) 100-53-38

«Wildberries» www.wildberries.ru, (495) 775-55-05

«Самокат» www.samokatbook.ru, (499) 922-85-95


В ОТДЕЛЕ РЕАЛИЗАЦИИ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДОМА «САМОКАТ»

(499) 922-85-95

sales@samokatbook.ru


Примечания

1

«Ты незабываема» — песня Нэта Кинга Коула (1919–1965), американского джазового певца.

2

Игра на равных (англ.).

3

«Пимки» — бренд и магазины яркой женской одежды.

4

Песня Кристины Агилеры.

5

«Ты сказал бы мне, что я не права? Помог бы мне понять?» (англ.)

6

«Бóко Харáм» — радикальная нигерийская исламистская организация, запрещенная в России.

7

Время спать (англ.).

8

Папочка (англ.).

9

7 января 2015 года в редакцию сатирической газеты «Шарли Эбдо» проникли два террориста, братья Саид и Шериф Куаши, и расстреляли редакцию. Погибли главный редактор и карикатурист С. Шарбонне, другие известные карикатуристы и журналисты. Террористы «мстили» за пророка: в начале 2013 года газета публиковала комиксы о жизни пророка Мухаммеда. Братья заявили о своей принадлежности к «„Аль-Каиде“» (запрещенной в России организации), им удалось скрыться. Боевик Кулибали, связанный с ними, когда было обнаружено место их укрытия, захватил магазин, убил 4 человек, взял в заложники 15 и заявил, что убьет всех, если полиция начнет штурм здания, где укрылись братья. Спецназ штурмовал одновременно магазин и здание, где укрылись братья; в результате террористы были уничтожены. Манифестации солидарности прошли по многим городам Франции. 10 января на площади Республики в Париже, где стоит статуя Марианны, символа Французской республики, была открыта мемориальная доска в память о жертвах теракта. 11 января прошел республиканский марш в память о погибших — погибло за это время 17 человек, — в нем принял участие президент Франции, представители многих других стран, в том числе и России.

10

Дела идут своим чередом (англ.).

11

Стихотворение Поля Элюара, перевод М. Ваксмахера.

12

Отделение принудительной госпитализации или отделение добровольной госпитализации.

13

Слово «негр» в США и Европе стало для чернокожих синонимом слова «раб». В русской языковой норме слово «негр» нейтрально.

14

Рассказы о клинических историях пациентов известного американского нейропсихолога Оливера Сакса (1933–2015).

15

Депрож, Пьер (1939–1988) — французский юморист, комический актер.

16

Дай пять (англ.).

17

«Мир военного ремесла» — легендарная онлайн-игра, вошедшая в Книгу Гиннесса: люди со всего земного шара исследуют таинственный мир, наполненный волшебством и невероятными приключениями. Это мир, где каждый может стать героем.

18

Гиг — царь Лидии (ок. 680 г. до н. э.), по легенде, обладал кольцом, дарующим ему невидимость.

19

Во Франции по средам у младших школьников нет занятий.

20

Что? (англ.)

21

«Пою под дождем» (англ.).

22

Национальная баскетбольная ассоциация — профессиональная спортивная лига Северной Америки.

23

Песня Сержа Генсбура.

24

«Чай для двоих, двое за чаем» — песня из американского мюзикла «Нет, нет, Нанетта».

25

Biba — английская фирма женской одежды и аксессуаров.

26

«Брис Великолепный» — комедия режиссера Джеймса Юта, 2005 г. Главный герой — тридцатилетний сын богатого папочки, прожигающий жизнь в Ницце.

27

Музыкальный стиль песен и танцев, родившийся на Мартинике.

28

Главный персонаж масленичного карнавала на Мартинике.

29

Дословно с французского «знать не хочу».


home | my bookshelf | | Спаситель и сын. Сезон 1 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу