Book: Клуб непобежденных



Клуб непобежденных

Лиза Гарднер

Клуб непобежденных

Пролог

Разговор

Начало этому положил один разговор.

— Вся проблема в ученых, а не в полицейских, — говорил один из двух собеседников, с виду совсем молодой парень. — Копы — это всего лишь копы. У кого-то из них нюх на «колеса», а кого-то не волнует ничего, кроме хорошей пенсии. А вот ученые... Я читал об одном деле, когда парня изловили, найдя соответствие между внутренним швом его джинсов и кровавыми отпечатками, оставленными на месте убийства. Я не шучу. Какой-то эксперт засвидетельствовал под присягой: мол, характер изнашивания джинсовой ткани настолько индивидуален, что есть примерно один шанс из миллиарда, что другая пара джинсов оставит точно такой же отпечаток, и т.д. и т.п. Звучит полной бредятиной.

— Не надо надевать джинсы, — сказал второй мужчина.

Первый восхищенно завращал глазами:

— Офигенная мысль!

Его собеседник пожал плечами:

— Прежде чем ты прочтешь мне лекцию насчет того, как Кельвин Кляйн со своими штанами отправил кого-то в тюрягу, может, лучше начнем с основ? С отпечатков пальцев?

— Перчатки, — тотчас ответил молодой.

— Перчатки? — Второй недовольно нахмурился. — Уж здесь-то я надеялся услышать от тебя что-нибудь более передовое, по последнему слову науки.

— Эй, послушай, перчатки, конечно, жуткий геморрой, но все же лучше, чем в тюрьме париться. А что еще ты можешь предложить?

— Не знаю. Но не хочу иметь дело с перчатками без крайней необходимости. Давай что-нибудь придумаем.

— Можно, например, все за собой вытирать. Знаешь, нашатырный спирт растворяет жир отпечатков пальцев. Ты мог бы приготовить раствор аммиака с водой, а в конце распылить его по всем поверхностям и уничтожить все следы. Все, понимаешь? В том числе и... — Парень умолк. Похоже, он не мог заставить себя произнести это слово, и его старший собеседник нашел такую застенчивость довольно забавной. Особенно при том, что в свое время натворил этот малыш.

Он кивнул:

— Да-да. Вот именно все. Нашатырный спирт — это хорошо. А не то они смогут собрать и идентифицировать следы с женского тела с помощью специального источника света или дезинфицирующего средства. Есть еще другой вариант: вместо спринцевания засунуть женщину в ванну. Чтобы уж подстраховаться на все сто.

— Угу, — отозвался молодой, усиленно размышляя. — Но все равно можно проглядеть какое-нибудь пятнышко. К тому же потребуется много дополнительной возни. Вспомни, что написано в учебнике: «Чем больше контактов с жертвой, тем больше остается улик».

— Верно. Есть еще какие-нибудь идеи?

— Можно было бы оставлять фальшивые отпечатки. Я тут общался с одним парнем из Нью-Йорка. В их банде любили отрубать руки у конкурентов и с их помощью оставлять фальшивые отпечатки на местах собственных преступлений.

— И это давало эффект?

— Ну, в тот момент половина банды сидела в «Райкерс»[1].

— Значит, не давало.

— Видимо, нет.

Мужчина постарше задумчиво пожевал губами.

— Хотя вообще-то интересный подход. Творческий. Полиция терпеть не может творчества. Надо бы выяснить, на чем те ребята засыпались.

— Я поспрашиваю.

— Отпечаток пальца — ведь это не что иное, как бороздки на коже, — вслух размышлял старший. — Заполни их чем-нибудь — вот и нет отпечатка. Сдается мне, что должен быть способ. Может, залить подушечки пальцев каким-нибудь суперклеем? Я слышал об этом, но не знаю, насколько хорошо действует.

— Да, но не отразится ли это на чувствительности пальцев? Я хочу сказать: если ты потеряешь способность осязать, то можно с таким же успехом вернуться к перчаткам, которые уж точно себя оправдывают.

— Еще применяют рубцевание. Многократно иссекают подушечки пальцев бритвой, чтобы нарушить папиллярный рисунок.

— Нет уж, спасибо!

— Не потопаешь — не полопаешь, — снисходительно заметил старший.

— Ага, ни пользы, ни удовольствия. Как по-твоему: что сотворит эта паутина шрамов с нервными окончаниями на твоих подушечках? Тогда почему бы не отсечь их вовсе, чтобы уж навсегда покончить с отпечатками. Не надо усложнять. Помнишь, что еще говорится в учебнике? «Чем проще, тем лучше». Все гениальное просто.

Мужчина пожал плечами:

— Ладно, пусть будут перчатки. Из самого тонкого латекса, какой только можно найти. С отпечатками разобрались. Берем следующий пункт: ДНК.

— Черт! — воскликнул младший.

— Да, ДНК портит все дело, — согласился другой. — С пальцами хоть можно следить, к чему прикасаешься. А вот ДНК... Тут тебе и волосы, и кровь, и сперма, и слюна. Ух, а ведь есть еще и следы от зубного прикуса! Не стоит забывать об идентификации по зубным меткам.

— Мать твою, да ты прямо больной извращенец! — Парень снова завращал глазами. — Послушай, не надо ничего и никого кусать! Это слишком рискованно. Известны случаи, когда воров вычисляли, сличив их зубы с метками на куске чеддера из холодильника. Один Бог ведает, какую информацию они могут извлечь из укусов на женской груди.

— Все ясно. Тогда вернемся к ДНК.

— Расслабься, — проворчал молодой. — Пусть этим занимаются адвокаты.

— Ох, ты думаешь, адвокаты такие чародеи?.. Учитывая обстоятельства?.. — с издевкой спросил старший.

Парень разозлился:

— Эй, а какого хрена тогда мужику делать? Напяливать на себя долбаный кондом? Блин, с таким же успехом можно трахать садовый шланг!

— Тогда надо придумать что-то получше, — упрямо гнул свою линию старший. — Винить во всем копов — это не метод защиты на суде. Ведь копы не сами возятся с анализами. Больница с курьером отсылает образцы в министерство здравоохранения. Или ты газет не читаешь?

— Читаю...

— И ванна тут не поможет, — безжалостно продолжал тот. — Вон, посмотри на Мотыку. Он запихнул женщину в ванну, и это так хорошо сработало, что сейчас он парится на нарах. Сперма внутри женского тела поднимается вверх. Тут нужно что-то другое, какое-то смелое, неожиданное решение, уж я не знаю... Плюс еще волосы. Волос, если он с корневой луковицей, тоже годится для анализа на ДНК. Либо полиция сравнит волосы с места преступления с волосами на твоей голове. В смысле волос ванна тоже ничего не даст. Какой-нибудь хитрожопый криминалист выудит твой волос из сливной трубы. Кстати, они могут извлечь оттуда и следы крови, чтобы ты знал. Нет, к этому нельзя подходить с кондачка.

— Побрейся.

— Все тело?

— Ну и что? — раздраженно отозвался парень. — Да, все, черт возьми! Спросят — ответишь: мол собираюсь заняться плаванием. И что такого!

— Побриться — это пойдет, — уступил старший. — Это решает проблему волос. Что там еще? Еще они возьмут пробу у женщины изо рта. Не забывай про это.

— Да, да, да, я читал ту же книгу, что и ты!

— Ничего нельзя касаться голыми руками — даже глазного яблока.

— Об этом случае я тоже читал.

— Итак, никаких джинсов...

— Защитные чехлы на ботинки, чтобы исключить попадание почвы и кожной ткани, — прибавил юнец. — И всегда, при любой возможности, использовать социотехнику[2]. Проникновение со взломом оставляет следы от инструментов, а эти отметины также могут быть идентифицированы.

Его собеседник кивнул.

— Итак, мы разобрались с большинством вещдоков, кроме ДНК. Нам по-прежнему необходимо придумать, как ее нейтрализовать. Они берут на анализ одну маленькую пробу спермы, отсылают ее в банк данных ДНК...

— Знаю, знаю. — Молодой человек прикрыл глаза. Видно было, что он усиленно размышляет. Наконец он снова открыл их. — Можно попытаться сбить с толку эту систему, запутать результаты. Однажды арестовали одного парня как серийного насильника, основываясь на анализе ДНК, а потом, пока он был в тюрьме, поступили сообщения еще об одном таком случае, и у девушки на трусиках нашли сперму с той же ДНК.

— И что произошло дальше?

Юнец вздохнул:

— Бедняге вменили еще и второе преступление. Злостное мошенничество... что-то в этом роде.

— Он что же, сидя за решеткой, изнасиловал еще одну бабу?

— Нет, дружище: сидя за решеткой, он спустил в пакет из-под кетчупа, потом отослал сперму приятелю, который заплатил девушке пятьдесят баксов, чтобы та размазала содержимое по своему белью и разоралась, что ее изнасиловали. Понимаешь, чтобы выглядело так, будто где-то бегает парень с такой же ДНК и он-то и есть настоящий насильник.

— В природе не существует двух человек с одинаковой ДНК. Даже у идентичных близнецов она немного разная.

— Ну да, в том-то и состоял просчет. Ученым это было известно, и обвинению — тоже, поэтому девушку хорошенько прижали, пока она не раскололась.

— И какова же мораль этой истории?

— Плати девушке больше пятидесяти баксов! Мужчина вздохнул:

— Этот план не годится.

— Послушай, тебе нужна была идея — я ее подал.

— Мне нужна хорошая идея.

— Да пошел ты!

Собеседник ничего не ответил. Малыш тоже впал в угрюмое молчание.

— Нам надо как-то перехитрить анализ на ДНК, — пробормотал он через некоторое время.

— Надо, — эхом отозвался другой.

— Только и остается, что надеть дождевик на своего дружка! — пошутил молодой, имитируя стиль Монти Пайтона[3]. — Да только на кой ляд тогда все это?

— Тем более что это тоже может не сработать. Презервативы текут, презервативы рвутся. К тому же копы все больше преуспевают в распознавании сортов смазок и спермицидов[4]. По ним определяют марку изделия, потом проверяют магазины, а в следующий момент оказывается, что некий работник аптеки только недавно заметил некоего типа, который покупал некую коробочку...

— По-моему, ты уже свихнулся.

— Угу. И все из-за этих ученых. Любая ничтожная хреновина, которую ты оставишь на месте преступления...

Его юный собеседник внезапно оживился.

— Эй! — сказал он. — У меня есть идея.

Глава 1

Джерси

Блондинка, попавшая в объектив оптического «Льюпольда» (приближение 1,5 — 5; размер входного зрачка 20 мм; матированный экран и двойная подсвечиваемая сетка оптического прицела), нисколько не опасалась за свою жизнь — это было ясно. В это время она преспокойно поправляла прическу. А в следующий момент достала черную пудреницу и, глядя в зеркальце, начала наводить марафет, накладывая слой за слоем светлую перламутровую помаду. Пока репортерша сосредоточенно втягивала и выпячивала губки в поисках наиболее соблазнительной формы, Джерси отрегулировал объектив своего «Льюпольда». Рядом с белокурой репортершей оператор спустил с плеча на землю тяжелую видеокамеру и возвел глаза к небу. Видимо, он был хорошо знаком с этой процедурой и знал, что она займет некоторое время.

В десяти футах от блондинки другой репортер — мужчина из телекомпании Дабл-ю-эн-эй-си, местного филиала компании «Фокс», — педантично снимал кусочки линзы со своего коричневого, цвета глины, костюма. Его оператор сидел на траве, прихлебывая кофе от «Данкин донатс» и сонно щурясь. По другую сторону каменной колонны, доминирующей над широко раскинувшимся Мемориальным парком в память о мировой войне, рассредоточились еще дюжина журналистов, которые вновь и вновь сверяли тексты репортажей, вновь и вновь проверяли свой внешний вид, устало зевали и в очередной раз оглядывали улицу.

Понедельник. Утро. Восемь часов одна минута. Оставалось по меньшей мере еще двадцать девять минут до того момента, как синий фургон тюремного департамента подъедет к Дворцу правосудия в историческом центре Провиденса[5], и потому все скучали. Черт, Джерси, во всяком случае, скучал. Он еще с полуночи обосновался под открытым небом, на крыше длинного кирпичного здания суда. А в начале мая по ночам еще адски холодно! Три армейских одеяла, черный комбинезон и черные кожаные перчатки для стрельбы от «Боба Аллена»[6] — и все равно он всю ночь трясся от холода. И пока солнце наконец не взошло, у него зуб на зуб не попадал. А взошло оно незадолго до шести — то есть ему оставалось убить еще два с половиной часа, не имея возможности даже встать и потянуться, чтобы не выдать свое местонахождение.

Джерси провел всю ночь (а теперь и утро), скрючившись на корточках за декоративным кирпичным бордюром высотой в два фута, протянувшимся вдоль этого участка крыши. Этого ложного парапета все же кое-как хватало, чтобы прикрыть его от людей во дворе здания и — куда важнее! — от репортеров, разбивших бивуак на газоне Мемориального парка, по ту сторону улицы. Парапет также обеспечивал превосходную опору для винтовки, что очень пригодится, когда настанет решающий момент.

Где-то между половиной девятого и девятью к зданию подъедет и остановится возле него синяя тюремная карета. Кованые железные ворота футов восьми высотой, окружающие малый внутренний дворик Дворца правосудия, плавно распахнутся. Фургончик въедет внутрь и снова остановится. Крылья ворот в том же ритме колыхнутся обратно. Откроются дверцы фургона. А затем...

Палец Джерси напряженно подрагивал на спусковом крючке тяжелого ствола винтовки «AR-15»[7]. Заметив эту дрожь, он резко осадил себя и ослабил хватку на смертоносном, готовом к бою оружии, слегка удивленный своей нервозностью. Терять голову, действовать нахрапом, безоглядно и необдуманно было совсем не в его духе. «Спокойствие и самоконтроль, — сказал он себе. — Поспешишь — людей насмешишь. Тише едешь — дальше будешь». В нынешнем задании не было ничего особенного, ничего такого, чего бы Джерси не проделывал раньше. Такого, с чем бы не мог справиться.

Джерси был охотником с тех самых пор, как выучился ходить, и для него запах черного ружейного пороха — ласкающий ноздри, бодрящий и успокаивающий — мог сравниться разве что с запахом талька. Идя по стопам отца, он в восемнадцать лет вступил в армию и в течение восьми лет оттачивал мастерство обращения с винтовкой «М-16». Без заносчивости, но и без излишней скромности Джерси мог бы похвалиться умением с пятисот ярдов поражать такие цели, которые большинству парней не были доступны даже и с сотни. Он также состоял членом клуба под красноречивым названием «Четверть дюйма» — с двухсот ярдов Джерси мог посадить три выстрела с высокой кучностью, в пределах четверти дюйма друг от друга. Его отец был в свое время снайпером во Вьетнаме, поэтому Джерси считал, что унаследовал талант к стрельбе вместе с генами.

Лет пять назад, подыскивая для себя лучший образ жизни, чем предоставляла армия, Джерси открыл, так сказать, «стол заказов». Он применял конспиративную тактику автономного функционирования. Никто из клиентов никогда не знал его имени, а Джерси никогда не знал их имен. Один посредник связывался с другим, а тот уже общался с Джерси. Деньги отсылались почтой на соответствующий счет. Досье с необходимой для дела информацией отсылались на временные абонентские почтовые ящики, имеющиеся в разных универмагах, на различные вымышленные имена. У Джерси было правило: не убивать женщин и детей. В отдельные дни на этом основании он считал себя хорошим человеком. В другое время полагал, будто это делает его еще хуже, ибо такой принцип Джерси взял на вооружение, желая убедить себя самого, что у него все-таки есть совесть. Впрочем, суть все равно сводилась к тому, что он... как там ни крути... убивал людей за деньги.

Знай об этом его отец, конечно, не одобрил бы.

Тот странный тип объявился месяцев пять назад. Джерси это сразу заинтриговало. Во-первых, объектом был самый настоящий насильник, так что Джерси мог не опасаться за свою совесть. Во-вторых, работать предстояло в Провиденсе, а Джерси всегда мечтал посетить Океанский штат. Он загодя четырежды нанес визит в этот город, чтобы оценить характер предстоящей работы, и увиденное удовлетворило его.

Провиденс был город небольшой, разделенный пополам одноименной рекой, по которой — кроме шуток — по особым случаям вечером в пятницу и субботу устраивались увеселительные прогулки в гондолах. Гладкие блестящие черные лодки выглядели так, будто их сейчас доставили из Венеции, и мэр города даже держал на службе несколько настоящих итальянских гондольеров; в черно-полосатых рубашках и соломенных шляпах с красной лентой они заправски управляли своими посудинами. Потом там еще была такая штука, под названием «Фейерверк на воде», когда посреди реки жгут костры. Можно было сидеть под открытым небом в своем любимом ресторане и наблюдать, как полыхает огнями река, а гондолы с туристами тем временем шныряют вокруг огней. Джерси втайне надеялся, что пламя ненароком перекинется на кого-нибудь из них — что поделать, так уж он был устроен.

Город был красив. Этот самый судебный комплекс на восточном берегу представлял собой импозантное здание из красного кирпича со взметнувшейся над ним белой башней с часами, доминирующей над целым кварталом. Сочетание старой колониальной архитектуры и грандиозности Нового Света. Фасад выходил на историческую Бенефит-стрит[8], напоминавшую рекламную афишу в милю длиной, гимн во славу потомственного богатства. Громадные старинные постройки, воплощающие черты всех исторических стилей: от викторианских башенок до готического камня, — перемежались зелеными лужайками и аккуратно выведенными кирпичными стенами. Тыльная сторона здания суда, где находился Джерси, выходила на Мемориальный парк — обширное пространство, засеянное травой и уставленное величественными бронзовыми статуями воинов, а также значительно менее величественными произведениями современного искусства. Этой современной скульптурой парк был обязан Род-Айлендской художественной школе, чья административная территория со студенческим городком тянулась параллельно Дворцу правосудия.



Штат Род-Айленд отнюдь не отличался разгулом насилия и жестокости. В год здесь происходило примерно тридцать убийств. Сегодня, конечно, это положение слегка изменится. Значительно больше Океанский штат был известен своей долгой историей финансовых преступлений, мафиозными связями и политической коррупцией. Как любили пошучивать местные, в Род-Айленде важно не что ты знаешь, а кого знаешь. И действительно: похоже, все в этом штате знали друг друга. Признаться, это обстоятельство малость тревожило Джерси.

Его снова одолела зевота, но он подавил ее и заставил себя целиком обратиться во внимание. Теперь часы показывали уже восемь двадцать одну. Недолго осталось. На лужайке через улицу закопошились разномастные съемочные группы.

Вчера вечером, перед тем как прийти сюда, Джерси сидел в гостиничном номере и чуть не рехнулся, просматривая все эти городские программы и пытаясь запомнить имена героев местных массмедиа. Но все равно никак не мог сейчас узнать хорошенькую светловолосую журналистку там, внизу. Хотя, судя по рубашке ее телеоператора, они представляли съемочную группу десятого новостного канала — местного отделения телекомпании Эн-би-си. Десятый новостной — почтенная команда. Джерси порадовался за свою блондинку.

Потом подумал: может ли эта женщина представить себе хоть отдаленно, каким значительным вот-вот станет для нее это утро. Его мишень, Эдди Комо, прозванный также Насильником из Колледж-Хилла, был на сегодняшний день новостью номер один в Океанском штате, и все представители СМИ собрались здесь, чтобы захватить начало судебного процесса. Все жаждали запечатлеть на фото— и кинопленке худощавого Эдди с поникшими плечами, а может, даже захватить мельком какую-то из трех его красавиц жертв.

Эти репортеры пока еще ни о чем не подозревали — ни о Джерси, ни о том, что вот-вот произойдет в этот солнечный майский понедельник. Эта мысль заставляла Джерси чувствовать себя благодетелем, наполняла великодушием по отношению ко всем этим томящимся в ожидании, перевозбужденным, безупречно ухоженным особям, собравшимся там, на травке. Он заготовил для них угощение. Еще немного — и Джерси сделает кого-то из них весьма важной, необычайно значимой персоной.

Взять хотя бы эту смазливую блондиночку с перламутрово-розовыми губами. Ни свет ни заря она была уже на ногах, экипированная заранее заготовленными черновиками и рассчитывающая — в лучшем случае, если повезет, — ухватить для утренних «Новостей» на своем канале синюю тюремную карету. Конечно, остальные двадцать журналистов запечатлеют то же самое, сопроводив картинку примерно таким же текстом. Ни один репортаж не будет ощутимо отличаться от другого — в лучшую или худшую сторону.

Просто еще один рабочий день. Обычная профессиональная рутина. Описать и показать все, что заслуживает описания и показа, дабы удовлетворить прожорливых обывателей, жаждущих новостей.

И лишь, возможно, кому-то одному из расположившихся там, на траве, в окружении памятников и нелепых образчиков современного искусства, привалит счастье сорвать большой куш — стать эксклюзивным обладателем сенсационной новости. Кто-то — может, даже та белокурая красотка — ринется вперед, чтобы заполучить обычное изображение синего тюремного фургона, а унесет сюжет с заказным убийством.

Другой оказии не представится. Джерси имел единственную возможность получить доступ к Эдди Комо: когда насильника повезут из тюрьмы в судебный комплекс «Ликт» в день открытия судебного процесса. Джерси мог перехватить его возле Дворца правосудия только в тот момент, когда Эдди выйдет из тюремной кареты внутри изолированного внутреннего дворика — пятачка размером с гараж на две машины. А единственный способ, каким Джерси мог выстрелить внутрь этой ограниченной зоны, обнесенной восьмифутовым забором, — это поразить свою цель сверху.

Массивное красное здание суда занимало целый городской квартал. С возвышающейся на шестнадцать этажей башней и более низкими, словно приопущенными краснокирпичными крыльями, оно господствовало над окружающими постройками, ревниво прикрывая свой задний двор и самую важную крохотную его зону, где из тюремной кареты выводили заключенных. Так что выбор для Джерси был небогат с самого начала. Прежде всего ему требовалось проникнуть внутрь здания суда — что и было с легкостью проделано под покровом темноты, как только он ознакомился с распорядком дежурств охранников.

Далее ему предстояло занять позицию на крыше, на уровне шестого этажа, непосредственно над тем местом, где будут выводить узников, чтобы затем выполнить снайперский выстрел прямо в эту огороженную площадку. А прежде, под покровом темноты, надлежало освоиться и примериться, подобрать параметры предстоящего выстрела. Когда же фургончик наконец появится, где-то между половиной девятого и девятью утра, у Джерси будет пять секунд, чтобы снести башку Эдди Комо и затем молниеносно ретироваться.

Ибо даже если судебные приставы штата, эскортирующие заключенных, и не заметят его (угол обзора слишком крутой), а сами узники тоже не обратят на него внимания (им, забрызганным кровью и мозгами, вопящим во всю глотку, будет не до того), то жадные до сенсаций репортеры, расположившиеся табором через дорогу, имея ясный обзор, отлично увидят Джерси, стоящего на высоте шестого этажа.

Сам выстрел не должен представлять трудности. Всего семьдесят футов. Вниз, по прямой. Черт, Джерси следовало бы забыть о винтовке и просто сбросить на голову мужика наковальню. Да, сам выстрел будет полнейшей скучищей. Однако последующие моменты... Последующие моменты обещали быть поистине увлекательными.

Но вот внизу по толпе ожидающих пронесся возбужденный ропот. Джерси метнул проворный взгляд на блондинку и увидел, как она, бросив свою помаду, начала проталкиваться вперед. Шоу началось.

Он посмотрел на часы. Восемь тридцать пять. Очевидно, судебные приставы штата не хотели держать журналистов в ожидании.

Джерси отрегулировал прицел на полуторакратное приближение (этого вполне достаточно, чтобы попасть в голову с расстояния семидесяти футов), проверил магазин, затем загнал первый патрон. Он использовал патроны «ремингтон», а также пулю с мягким наконечником, которая, если верить надписи на коробке, наилучшим образом подходила для отстрела диких степных собачек, койотов и сурков.

А теперь вот и Насильника из Колледж-Хилла.

Джерси опустился на колени. Разместив винтовку вдоль верхней грани парапета, он приблизил глаз к прицелу. Сквозь каменные арочные проходы, окаймляющие наружный двор суда, Джерси хорошо видел улицу. Он скорее услышал, чем увидел, как распахнулась черная кованая ограда внутреннего дворика. Спокойствие и самоконтроль. Это легкое задание.

Здесь нет ничего такого, чего бы он не делал раньше.

Ничего такого, с чем не мог бы справиться.

Снайпер согнул пальцы. Услышал знакомый, бодрящий и мобилизующий, скрип черных перчаток...

Узники будут скованы общей цепью, как рабы в кандалах.

Большинство — в одежде цвета хаки или синих тюремных робах. Но Эдди Комо будет одет не так, как другие. Киллер знал, что на первый день своего судебного процесса Эдди явится в костюме...

Джерси подождал, пока судебный пристав не пролает приказ выходить из фургона. Почувствовал, как его прошиб первый легкий пот. Но не вскочил, не вскинул голову. И рука его все еще не сжимала курка.

Два десятка журналистов и операторов через улицу. Двадцать репортеров, изготовившихся перед большим рывком, в вечном ожидании своего счастливого часа...

— Обеспечить безопасность площадки! Открыть дверь! Джерси услышал лязг металла — это отъехала в сторону дверца фургона. Услышал шлепанье первой резиновой подошвы о каменные плиты внутреннего дворика...

Раз, два, три, четыре, пять...

Как подброшенный Джерси вскочил с колен и взял ракурс в двадцать два градуса к вертикали. Поиск, поиск...

Из фургона показалась темная голова Эдди Комо. Взгляд его был устремлен вперед, на дверь здания суда, плечи опущены. Он сделал три медленных, шаркающих шага...

И тут Джерси снес ему макушку. Какую-то долю секунды Эдди продолжал стоять, поскольку был скован с двумя сотоварищами. В следующее мгновение он, складываясь пополам, начал тихо заваливаться, а потом камнем рухнул на графитно-серые плиты.

Бросив свою незарегистрированную, купленную на черном рынке винтовку, Джерси кинулся бежать.

Обостренное сознание воспринимало одновременно множество вещей. Ощущение солнца на лице. Запах бездымного пороха в воздухе. Шум города, начинающего новую трудовую неделю, с его рычащими моторами и скрипящими тормозами. А затем как запоздалая реакция — пронзительные вскрики людей.

— Снайпер! Снайпер!

— Ложись! Ложись!

— Вон он! Вон! На крыше!

Джерси улыбался. Джерси чувствовал себя отлично. Он пробирался через крышу здания суда; резиновые подошвы альпинистских ботинок уверенно нащупывали точки опоры. Джерси повернул за угол, огибая центральную башню с часами, поднимающуюся еще на несколько этажей. «Сейчас вы меня еще видите. А сейчас — уже нет».

Прогремели выстрелы. Несколько чрезмерно ретивых судебных приставов изо всех сил палили по недоступному их взору врагу.

Улыбка Джерси расцветала все больше. Он довольно мурлыкал себе под нос, сдирая перчатки и отбрасывая их за спину. Вот он уже почти у двери, ведущей с крыши. Ухватив левой рукой верхний из своих черных комбинезонов, Джерси с треском расстегнул кнопки. Еще через три секунды оба комбинезона последовали за уже ненужными винтовкой и перчатками. Еще через пять секунд Джерси заменил ботинки скалолаза итальянскими мокасинами, начищенными до блеска. Теперь надо только подобрать оставленный возле башенной двери черный кожаный кейс-атташе. Ночью в этом кейсе хранилась разобранная на части винтовка «AR-15». Сегодня утром в нем лежали лишь деловые бумаги.

Превращение первоклассного снайпера в обычного, ничем не примечательного мужчину в цивильном костюме осуществилось менее чем за пять минут.

Джерси потянул на себя дверь. Нынешней ночью он защемил замок куском проволоки — так, чтобы сегодня можно было моментально отпереть его. Через несколько секунд Джерси, уже сбежав по ступеням, влился в поток служащих; еще один издерганный юрист, слишком занятый своими заботами, чтобы встречаться с кем-то взглядом.

Мимо проносились охранники и судебные приставы. Люди внутри здания растерянно озирались, все отчетливее осознавая, что произошло нечто из ряда вон выходящее, но не понимая, что именно. Целеустремленно шагающий своим маршрутом Джерси, следуя их примеру, тоже придал лицу озадаченное выражение.

Еще один затянутый в серую форму судебный пристав на спринтерской скорости бежал навстречу. На поясе у мужчины надрывалось радиопереговорное устройство, из него неслись взволнованные голоса. На бегу он сильно толкнул Джерси в плечо. «Простите», — поспешно и бессвязно пробормотал киллер, и чиновник пронесся дальше, направляясь к лестнице, ведущей на крышу.

— Что случилось? — спросила идущая рядом с Джерси дама.

— Сам не знаю, — ответил он. — Должно быть, что-то скверное.

Они обменялись энергичными кивками. А тридцать две секунды спустя Джерси уже вышел из парадной двери, свернул налево и по круто уходящей вниз Колледж-стрит двинулся обратно, в сторону Мемориального парка. Теперь, оказавшись уже на финишной прямой, он снова начал тихонько мурлыкать себе под нос. Даже если какой-нибудь полицейский офицер остановит его, ну и что этот офицер найдет? При Джерси не было ни оружия, ни следов пороха на руках или одежде. Он был просто бизнесменом и всегда имел при себе надежное удостоверение личности.

Громкий, пронзительный вой полицейских сирен рассек пространство, перекрывая городской шум. Город был невелик, и штаб-квартира управления полиции Провиденса тоже располагалась в старом городе. Вскоре копы стекутся сюда со всех сторон, кордоны на дорогах — всего лишь вопрос времени. Джерси прибавил шагу, но остался при этом спокоен. Его вдумчивый, внимательный к мелочам клиент, несомненно, зная о кризисной ситуации с парковкой в центральной части Провиденса, прислал Джерси гостевой пропуск на стоянку машин при художественной школе. Эта площадка располагалась прямо через улицу. Копы будут там через две минуты. Джерси покинет ее уже через одну.

Рев сирен приближался. Джерси вошел на крохотную автостоянку в начале Колледж-стрит и Саут-Мейн, принадлежащую колледжу. Вынул ключ от арендованной им синей машины. Отпер дверцы, забросил внутрь кейс, скользнул на сиденье.

Спокойствие и самоконтроль. Это легкое задание. Здесь нет ничего такого, чего бы он не делал раньше. Ничего такого, с чем бы не мог справиться.

Джерси повернул ключ зажигания. И в тот же миг услышал щелчок.

Мгновенно его обдало леденящим холодом. Глаза Джерси расширились в непритворной растерянности. Но как же... как же его конспиративная тактика? Никто никогда не знал его имени. Он тоже не знал ничьих имен. Как же могло... как могло...

А затем взгляд его упал на гостевой парковочный пропуск, свисающий с зеркальца заднего вида, одинокий гостевой пропуск на миниатюрной городской стоянке, рассчитанной всего на двадцать машин.

Предусмотрительность его клиента...

Спокойствие и самоконтроль, беспомощно мелькнуло в голове у Джерси. Это легкое задание. Здесь нет ничего такого, чего бы он не делал раньше. Ничего такого, с чем бы не мог справиться.

Электрический ток из стартера машины достиг электрического включателя самодельной бомбы, и арендованная Джерси машина взлетела в яркое утреннее небо.

* * *

В дюжине кварталов от места событий, на Хоуп-стрит, ухоженные посетители стильного, ультрамодного ресторана «Улица Надежды» (особый шик придавало ему написание названия строчными буквами по-французски) подняли головы от своего изысканно-декадентского бизнес-ленча в виде яиц «бенедикт» и тончайших французских тостов. Сидя за столиками в уютных полуотгороженных кабинках, они обвели взглядом сочный, нарочито грубо-приземленный интерьер, где стены имели цвет старинных медных котелков, а кабинки были отделаны в красных, серых, коричневых и баклажановых тонах. Звуки взрывов, хотя и слабые, слышались довольно отчетливо. Даже официантки, совершая привычный маршрут, на миг замерли со своими подносами.

— Вы слышали? — спросил кто-то из подавальщиц.

Люди в шикарном ресторанчике переглянулись. Но едва они начали оправляться от первоначального легкого испуга, как в наступившую тишину ворвался резкий, неприятный звук сирен. Две полицейские машины на бешеной скорости пронеслись по улице. Вслед за ними проревела машина «скорой помощи».

— Должно быть, что-то произошло, — сказал кто-то.

— Что-то серьезное, — эхом отозвался другой клиент.

Три женщины, сидящие за маленьким столиком, притулившимся в дальнем углу, наконец подняли головы, отрываясь от своих громадных кружек чая, приправленного специями. Две были постарше, одна помоложе. Все три, появившись на пороге и войдя в зал, произвели небольшой ажиотаж. Сейчас они переглянулись. Затем одновременно, как по команде, отвели взгляды.

— Хотела бы я знать... — промолвила одна.

— Не надо, — отрезала вторая.

Больше они не произнесли ни слова.

До тех самых пор, как прибыли копы.

Глава 2

Гриффин

Утром в понедельник, в восемь часов тридцать одну минуту, детектив полиции штата Род-Айленд по городу Провиденсу сержант Роун Гриффин опаздывал на утреннюю летучку, назначенную на половину девятого. Это было нехорошо. Сегодня был его первый рабочий день после полуторагодового перерыва. Конечно же, ему следовало прийти точно к сроку. Черт побери, ему бы следовало прийти даже заранее! Появиться в штаб-квартире в четверть девятого, в полной боевой готовности, в безукоризненно отутюженном костюме, отдавая честь уверенными, отточенными движениями. «Вот он я, готов к службе!»

А потом...

— Добро пожаловать снова в наши ряды! — приветствовали бы они его. (С надеждой.)

— Спасибо, — ответил бы он. (Вероятно.)

— Как вы себя чувствуете? — спросили бы они. (С подозрением.)

— Хорошо, — ответил бы он. (С излишней готовностью.) А, черт! Хорошо — это очень глупый ответ. Уж слишком часто произносят это слово — для того чтобы так же часто ему верить. Ответь Гриффин «хорошо» — и они бы жестче, пристальнее уставились на него, стараясь прочесть что-то между строк. «Хорошо в том смысле, что ты готов открыть папку с делом, или же в том, что мы можем положиться на тебя, когда ты с заряженным огнестрельным оружием?» Это интересный вопрос.

Гриффин побарабанил пальцами по рулю машины и начал все сызнова.

— Добро пожаловать обратно! — скажут они.

— Приятно вернуться в строй, — ответит он.

— Как ваши дела? — спросят они.

— Уровень возбудимости в пределах нормы, — ответит он.

Нет. Никуда не годится. От одной перспективы такой псевдомедицинской болтовни ему захотелось надрать собственный зад. Забудь об этом. Надо было последовать совету отца и прийти в футболке с надписью: «Вам просто всем завидно, что я слышу голоса».



По крайней мере они могли бы все вместе хорошенько посмеяться.

Гриффин начал работать в полиции штата Род-Айленд шестнадцать лет назад. Он начал с того, что провел четыре суровых месяца в учебном лагере для новобранцев, изучая все: от хитрых приемов ухода от погони при вождении до умения вступить в рукопашный бой после того, как подвергся обработке перечным газом из газового баллончика. (Вам хочется понять, что такое боль? Если засыпать вам глаза перцем — это очень больно. Хотите понять, что такое самообладание? Самообладание означает, что ты продолжаешь стоять на том же месте, с готовностью ожидая, когда тебя опрыскают вторично.) После учебного лагеря Гриффин восемь лет носил форму, служа простым полицейским. Он способствовал пополнению казны штата, выписав немалое количество штрафных билетов водителям. Он помогал автомобилистам менять покрышки. Присутствовал при регистрировании чертовой прорвы дорожных аварий, в том числе слишком большого количества с участием детей. Потом Гриффин поступил в группу следователей по особо важным делам, начав со сбора секретной информации, где его усилия в одном крупном деле, над которым работало ФБР, снискали ему блестящую репутацию. Вслед за этим он работал над несколькими делами об отмывании денег, незаконном ввозе оружия, подделывании произведений искусства, над делами об убийствах. Возможно, Род-Айленд и не отличался ощутимым количеством убийств, но, как говаривали местные детективы, мог похвастаться их качеством.

Гриффин был хорошим детективом. Умным, смекалистым. Хитрым и практичным. Упрямым и настойчивым. Порой безжалостным. Иногда с чудинкой. Эта закваска была у него в крови. Дед Гриффина, тертый, видавший виды нью-йоркский коп, потерял здоровье на этой работе. Отец был шерифом в Северном Кенсингтоне. Двое его братьев сейчас служили судебными приставами штата. Когда несколько лет назад, на туристическом маршруте в Нью-Гемпшире, Гриффин познакомился с Сильвией, впервые заглянул в ее глаза и, как удар молнии, ощутил ее улыбку, он сразу же — прежде чем представиться и даже поздороваться — выпалил, запинаясь: «Я коп». К счастью для него, Синди поняла.

Гриффин был хорошим сыщиком. Сослуживцы любили с ним работать. Средствам массовой информации нравилось следить за его карьерой. Он был приглашен в эфир телепрограммы Дэйва Леттермана[9], когда полиция штата Род-Айленд завоевала общенациональную награду за лучшую униформу. Гриффин возглавлял полицейскую операцию, в результате которой была прекращена деятельность крупной банды, занимавшейся угоном автомобилей, — о чем прокричал с обложки «Провиденс джорнал». Гриффина даже назначили в специальную комиссию при губернаторе, занимавшуюся вопросами поддержания порядка и безопасности в жилых районах; возможно, потому, что с тех пор, как он с важным видом расхаживал в съемочном павильоне у Леттермана, маленькие пожилые леди всегда справлялись о нем и вызывали только его. «Синеглазый полицейский» — именно так окрестил Гриффина «Провиденс джорнал», и его коллеги-детективы явно превратили это в слоган на майке.

Два с половиной года назад в Уэйкфилде стали бесследно исчезать дети. Когда пропал уже третий ребенок и ясно обрисовался образ действий объявившегося здесь пожирателя детей, ни у кого не возникло сомнения, что именно Гриффин должен возглавить расследование. Он помнит, как был взволнован, выходя с того совещания. Он помнит тогдашнее бурление адреналина в жилах, охотничью гибкость изготовившихся мускулов, терпкое, пьянящее чувство, возникающее у него всякий раз, как вновь начиналась погоня.

За два дня до этого Синди отправилась на плановое медицинское обследование. Полугодом раньше дела обстояли между плохим и очень плохим. А одиннадцатью месяцами раньше Гриффин впервые узнал, как выглядит черная бездна отчаяния.

Для официального протокола, забегая вперед, следует отметить: он все-таки поймал того сукина сына... Так, для сведения, справедливости ради...

На развилке шоссе номер шесть Гриффин свернул влево, взяв курс на север. Теперь он находился в пяти минутах езды от штаб-квартиры управления полиции штата. Гриффин вел машину вдоль гигантского водохранилища, и направо глазам открывалось широкое водное пространство, а налево — весело круглящиеся зеленые холмы. Скоро навстречу начнут попадаться любители бега трусцой, совершающие утреннюю пробежку. Потом пойдет комплекс зданий, относящихся к полицейским структурам штата. Первым делом — плоское, уродливое коричневое строение, образца шестидесятых годов, в котором располагается служба поддержки следствия. Затем на заднем плане появится огромная серая, похожая на сарай постройка, дающая представление о том, какой вид имела когда-то вся соответствующая недвижимость. И наконец — здание самой штаб-квартиры, красивый старый полудворец белого цвета, с изящной резной лестницей и широкими окнами-эркерами, из которых открывалась еще более широкая панорама холмов. Новички называли его Белым домом, то есть местом, где заседали важные персоны.

Вот черт! Оказывается, он скучал по всему этому. Проклятие!

— Добро пожаловать, Гриффин, — скажут они.

— Спасибо, — ответит он.

— Как себя чувствуете? — спросят они.

И он ответит...

Слева, по узкой дорожке, с противным ревом промчался мимо синий полицейский «форд-таурус», посверкивая красными мигалками. За ним, тоже визжа сиренами, проследовали еще две машины, уже без полицейской раскраски. Что за черт?

Гриффин свернул к стоянке машин полицейского управления в тот момент, когда из здания службы поддержки высыпали детективы и наперегонки помчались за своим боевым оружием. Он узнал двоих парней из отдела идентификации: Джека Каппелли и Джека Нидема, иначе называемых Джек-и-Джек; они забирались в большой серый вэн, оснащенный всем необходимым для проведения криминологической экспертизы на месте преступления. Усевшись и врубив габаритные огни, они пулей вылетели со стоянки — только их и видели.

Гриффин подъехал к зданию службы поддержки. Не успел он заглушить мотор, как в стекло ему уже барабанила лейтенант Марси Морелли из отдела расследования особо тяжких преступлений.

— Лейтенант! — Гриффин вскинул было руку, отдавая честь, но Морелли оборвала его:

— Только что звонили из городской полиции и доложили о снайпере и о крупном взрыве возле судебного комплекса. Технические эксперты и начальник пожарной охраны штата берут на себя взрыв. Наша задача — разобраться с убийством. На это брошены все подразделения.

— Убийство у здания суда? — Брови Гриффина изумленно взлетели вверх. Неужто такое возможно?

— Вы ведь следили за делом Комо? Похоже, кому-то не хватило терпения дождаться начала процесса. Хуже того, представители СМИ уже давно там, они фиксировали все как до, так и после. А что, если часов в одиннадцать уже появится фильм? Как вам такое?

— Кто-то там, в небесной канцелярии, настроен против вас, лейтенант.

— Не время для шуток. Видите ли, что бы там сейчас ни произошло, мы понимаем: это будет крупное дело. Я уже запросила у начальника следственного отдела дополнительные ресурсы. Кроме того, хочу, чтобы все детективы из отдела особо тяжких преступлений отправились туда как можно скорее. Патрульные полицейские займутся поиском свидетелей, но нужно, чтобы вы, ребята, взяли на себя первоначальные опросы. Выясните, когда, где, почему и как. Передайте это по радиосвязи каждому патрульному полицейскому в тамошней округе. Так, чтобы те хорошенько прочесали все в поисках снайпера и, черт подери, как можно скорее схватили этого типа. Ну да вы сами знаете, как это делается, не мне вам объяснять. — Морелли умолкла, чтобы перевести дух. Но тут глаза ее сощурились, потому что она впервые по-настоящему разглядела сидящего в машине человека. — Господи, Гриффин, а я-то думала, вы проводили время за рыбалкой или чем-то подобным.

— Ну да, в общем. И еще немного — за поднятием тяжестей. — Он скромно пожал плечами.

— Н-да.

— Ну и бегал немного.

— Н-да.

— Ну ладно, еще бокс.

Лейтенант взирала на него широко раскрытыми от изумления глазами. Последний год своего полуторагодового лечебного отпуска Гриффин овладевал искусством психологической сублимации. Иными словами — преобразовал непродуктивное состояние нервного стресса в полезный продукт. Он сильно преуспел в этом. Гриффин мог пробежать десять миль, преодолевая каждую за пять минут. Мог боксировать по шестнадцать раундов. Мог выжать «вольво».

Его тело было в отличной форме. Лицо, правда, еще сохраняло излишнюю жесткость и суровость — лицо человека, скверно спящего по ночам. Однако физически... С физической точки зрения худой, жилистый Гриффин являл собой превосходно действующую машину.

Лейтенант выпрямилась.

— Ну что ж, — бодро произнесла она. — Босс уже в пути. Так что приступайте к делу, сержант. И помните: на нас нацелены всего какие-нибудь сто камер, фиксирующие каждый наш шаг.

Лейтенант Морелли бегом припустила дальше. Гриффин еще секунду посидел неподвижно, в некотором оцепенении. «Мой уровень возбудимости в пределах нормы», — тупо подумал он. — А, да что там! Вернулся — так давай работай! — Гриффин щелкнул, включая габариты, и присоединяясь к своим коллегам-офицерам, ревя мотором, устремился в сторону Провиденса.

Глава 3

Джиллиан

Она едет на машине навестить сестру. Задержалась на работе, опаздывает на час, и вот теперь гонит вовсю. Движение на улицах, конечно, ужасно, проехать невозможно. Вот еще одна авария на 195-м шоссе — разве хоть раз обходится без аварии? Джиллиан размышляет о тех вещах, которые ей предстоит сделать, — они ждут своей очереди. Анализ притока наличности за первое полугодие. Перспективная оценка притока наличности на следующее полугодие. Подборка газетных материалов из архива для Роджера. Пробные оттиски для Клер.

Сегодня ей на работу позвонила Топпи и сказала, что Либби в последнее время неважно себя чувствует. Попросила не задерживаться слишком надолго.

Джиллиан ведет машину, направляясь к дому сестры, но голова у нее забита другими вещами. Она не испытывает радостного предвкушения от того, что ей предстоит обедать вместе с Триш. Просто обед этот — еще один пункт в длинном перечне необходимых дел, и где-то в глубине души это вызывает у нее тоскливое ощущение неправильности, смутное чувство вины. Она утратила перспективу. По ее недосмотру жизнь каким-то образом утекает между пальцев. Впрочем, остальная часть ее сознания слишком занята, чтобы переживать из-за этого.

У нее масса серьезных обязанностей и важных обязательств. Она человек деловой и ответственный.

Триш уехала учиться в колледж. Это первая квартира, которую сестра снимает самостоятельно, — маленькая, тесная, но уютная, потому что полностью своя, целиком обустроенная по собственному вкусу. У Триш новые друзья, новая жизнь, новые цели. На прошлой неделе она взволнованно поведала Джиллиан, что мечтает стать драматургом. До этого ей хотелось посвятить себя системам коммуникаций. Еще раньше — заниматься исследованием английской словесности. Триш юная, красивая, талантливая. Мир для нее — как устрица, которую надо вскрыть, чтобы добыть свою жемчужину, и Джиллиан не сомневается, что Триш найдет себя в этом мире и воплотит свои мечты.

Но почему-то мысли об этом причиняют Джиллиан какую-то странную душевную боль. Она и сама этого не понимает. Эти мысли то возносят ее ввысь, то придавливают к земле. С одной стороны, она суррогатная мать своей сестры, гордая достижениями ребенка. С другой — усталая, замотанная старшая сестра, ощущающая вечную, ноющую муку ревности, когда нет повода ревновать. Да, ее стезя была тяжелее. И в свои девятнадцать лет она никогда не была такой вот уверенной и беззаботной. У нее никогда не было возможности жить самостоятельно, для себя — даже сейчас ее нет. Но она закончила колледж, упорным трудом заслужила диплом профессионала. В свои тридцать шесть лет неплохо заправляет собственным рекламным агентством. Всем распоряжается, за все отвечает, все на ней. Она не приносила себя в жертву матери и сестре. Она тоже выстроила свою жизнь по собственной модели.

И тем не менее...

В последнее время для нее стало нелегким делом навещать Триш. Джиллиан делает это далеко не так часто, как следовало бы.

Она объезжает Тейер-стрит, высматривая, где бы припарковаться. Идет третья неделя мая, вечер, солнце уже садится, и тротуары запружены студентами, проходящими летний курс в университете Брауна. Они толпами шатаются возле ресторанчика «Старбакс»[10], вокруг магазинов «Гэп»[11], «Аберкромби и Фитц». Джиллиан все еще немного тревожит то, что Триш живет одна. Особенно после недавних сообщений о двух изнасилованиях — последнее произошло не далее как две недели назад. Правда, хотя первый случай и имел место в студенческом городке, на территории колледжа, однако второй жертвой — тоже в собственном доме! — стала владелица какого-то шикарного особняка.

Триш знает об этих нападениях. Они с ней даже обсуждали это на прошлой неделе. Некоторые ее подруги начали носить с собой в качестве средства самообороны баллончики с перечным газом. Триш тоже купила такой баллончик. А кроме того, проверила надежность замков в своей квартире. Ее квартира действительно вполне безопасна, хорошо защищена от проникновения. Небольшая студия в цокольном этаже, окна маленькие и расположены высоко. В такое окно не забраться взрослому мужчине. Кроме того, подписывая в прошлом году договор аренды, Триш укрепила двери специальным замком засовного типа. Замок имеет отдельный ключ для того, чтобы войти, отдельный — чтобы выйти; по общему мнению, это один из лучших замков, какой только можно купить.

— Все со мной будет нормально, — заявила сестре Триш тем сердитым, раздраженным тоном, который так хорошо удается тинейджерам. — Бога ради! Я прошла два курса самообороны!

Наконец Джиллиан находит пятачок, куда втиснуть машину — далеко в глубине Энджел-стрит. Теперь ей придется совершить небольшую пешую прогулку до квартиры Триш, но, учитывая ситуацию с парковкой в Провиденсе, в этом нет ничего необычного. К тому же сумерки напоены весенним ароматом, и совсем недурственно немного размять ноги.

У Джиллиан нет газового баллончика. Она размышляет на эту тему, запирая дверцу своего золотистого «лексуса». Поэтому взамен женщина делает, как показывали по телевизору: сжимает в кулаке ключи от машины — так, чтобы самый большой ключ торчал между костяшками пальцев, на манер холодного оружия. Кроме того, она держит голову прямо и движется энергичной, пружинящей походкой. Разумеется, эта осанка у нее не наигранная. Так уж она привыкла держаться. Джиллиан никогда не была нежной фиалкой, клонящейся от малейшего ветерка. И ей приятно думать, что Триш переняла у нее этот независимый дух.

Триш живет на краю студенческого городка Университета Брауна. Обычно они встречаются у нее в квартире, затем идут пешком до Тейер-стрит, с ее обилием этнических ресторанчиков, где можно найти национальную кухню на любой вкус, а также выпить превосходный кофе в хорошем кофе-шопе. Джиллиан не прочь бы сейчас отведать каких-нибудь тайских кушаний. А может, зажаренного на решетке ягненка.

Она радостно и оживленно прибавляет шаг: действительно, на Тейер-стрит такие прекрасные рестораны и так приятно вдыхать свежий, бодрящий, молодой воздух студенческого городка; будто расправляешь крылья, ощущаешь себя выздоравливающей после тяжелой болезни. Воздух Колледж-Хилла, с его духом молодости и энергии... Да и вечер чудесный — не слишком жаркий, не слишком прохладный. После ужина они могут пойти поесть мороженого. Триш расскажет ей все о своей летней интернатуре в «Тринити-Тиэтр», о том, пригласил ли ее уже куда-нибудь бойфренд... как его... Джо, Джош, Джон?.. Будут, конечно, свежие сплетни о «девчонках» — истории из жизни группы подружек, в которую входит Триш. Байки о приключениях во время их последнего похода в торговый центр «Провиденс-плейс-молл», о ночной увеселительной вылазке в Ньюпорт и т.д. и т.п.

Джиллиан позволит себе расслабиться, откинуться на спинку стула и только слушать. Пусть Триш сама ведет разговор. «Расскажи мне о каждом своем часе, минуте, дне. Расскажи обо всем».

Ибо именно в этом пункте гордая собой суррогатная мать и задерганная жизнью старшая сестра безусловно сходятся: обе они обожают слушать Триш. Они обожают ее энтузиазм. Бережно лелеют юношескую пылкость. Растроганно и умиленно взирают на еще живую способность удивляться и восторгаться — завидную способность девятнадцатилетней девушки, еще не переставшей дивиться разнообразию мира, еще уверенной, что сможет изменить его к лучшему.

Джиллиан подходит к многоквартирному жилому комплексу, где живет Триш. Некогда то был исполненный благородного величия старинный дом. Ныне здание поделено на восемь блоков для удобства проживания студентов. Как обитатель полуподвального помещения Триш имеет свой отдельный вход с тыльной стороны.

К тому времени как Джиллиан обходит дом вокруг, солнце уже совсем тонет за горизонтом, погружая узкий переулок между домами во мрак. У Триш снаружи, над входной дверью, висит мощный прожектор для подсветки крыльца. Поскольку быстро надвигается темнота, Джиллиан слегка удивлена тем, что сестра не включила его. Непременно надо сказать ей об этом.

У двери Джиллиан поднимает руку, чтобы позвонить, опуская другую, с импровизированным кастетом. А в следующую секунду замирает от неожиданности, потому что дверь вдруг бесшумно распахивается, обнажая темную лестницу.

— Триш? Триш?

Джиллиан осторожно спускается по ступеням, для надежности держась за перила. Может, Триш надоело ее дожидаться? Может, она затеяла стирку и побежала к находящейся чуть дальше по улице прачечной-автомату[12]? Такое уже раз было.

У подножия лестницы еще одна дверь, уже простая, деревянная. Это внутренняя дверь, ведущая прямо в комнату. Джиллиан берется рукой за блестящую, отполированную медную ручку. Поворачивает. Дверь распахивается, и взору Джиллиан открывается погруженная в глубокий мрак комната.

— Триш?

Она делает три шага вперед. Бросает быстрый взгляд в малюсенькую кухоньку. Затем поворачивает к кровати, и тут...

Что-то с силой и грохотом обрушивается на нее сзади. От неожиданности она издает крик, стиснутые кулаки разжимаются, ключи от машины отлетают через всю комнату, а сама Джиллиан как подкошенная падает на пол. Чтобы уберечься от падения, инстинктивно выставляет вперед ладонь левой руки, и тотчас слышит какой-то хруст.

— Триш?— вскрикивает она тоненьким, слабым, надломленным голосом, не имеющим ничего общего с ее обычным. Там, там... кровать... та бедная женщина на кровати!

— Долбаная сука!

Тяжесть сильнее наваливается на нее сзади. Грубые руки вцепляются в волосы. Голова Джиллиан откидывается назад. Она обалдело хватает ртом воздух. В следующий момент голова с силой бьется лбом об пол.

Звезды. Перед глазами у нее россыпь звезд, и обрывками чувств и мыслей Джиллиан пытается понять, что происходит. Это не кино. Не сериал про Койота и Птичку[13]. И это не манекен лежит, распятый и связанный на кровати. Это Триш. Триш, Триш!

Внезапно Джиллиан охватывает ярость.

— Нет! — кричит она.

— Сука, сука, сука! — повторяет человек. Он опять тянет ее за волосы. Ее голова откидывается назад. Голова с силой бьется оземь. Нос разбивается в кровь, лицо заливается кровью пополам со слезами. Джиллиан жалобно вскрикивает. Ей нужно как-то одолеть этого подонка! Надо как-то изловчиться, ударить его, ошеломить! Потому что, несмотря на боль и шок, в глубине ее существа все равно сохраняется получувство-полусознание того, что недавно здесь произошло. Того, что этот человек только что сделал с ее сестрой.

Джиллиан удается выпростать из-под себя кисти рук, и она начинает отчаянно молотить ими, стараясь как можно сильнее ударить по навалившемуся на спину грузу. Но руки не достают так далеко, а он все продолжает колотить ее лицом об пол, и все начинает вертеться перед глазами, весь мир пускается по кругу. Голова откидывается назад. Голова шарахается вперед. Голова назад. Голова вперед...

Он сползает по ее спине ниже. Он трется об нее, и она отчетливо ощущает его сексуальное возбуждение.

— Сейчас я тебе устрою, — злорадно бормочет подонок. — Отымею по полной программе. — И сам все смеется.

Придавленная его телом, Джиллиан наконец все-таки ухитряется повернуться. Она лупит его по ляжкам. Она переплетает вместе пальцы непострадавшей правой руки и пытается наносить ими удары ему по ребрам. А он треплет ее голову из стороны в сторону, из стороны в сторону, пока она наконец не перестает чувствовать острую боль. Она — в темноте, почти в полной черноте; непомерный груз расплющивает, раздавливает, крушит ее тело, а в голове не умолкая долбится голос, и он твердит, что сейчас отдерет ее по первое число.

Его левая рука кольцом охватывает ей горло и начинает сжимать. Она пытается царапать ногтями его запястье, но натыкается только на латекс, и пальцы соскальзывают.

О нет! Триш! Как же Триш? О нет! Только не это!

Она должна высвободиться. Она не может высвободиться. Легкие разрываются, горят от боли. Ей надо бороться. Надо спасти сестру. О, пожалуйста, пусть это прекратится, пожалуйста!

Кто-нибудь... Спасите нас...

Огненные круги перед глазами вырастают в размерах. Ее тело медленно, но верно слабеет, обмякает, делается безвольным. Незнакомец наконец ослабляет хватку, с которой стискивает ногами ее бедра, и чуть-чуть приподнимается с ее тела.

И она изо всех сил выбрасывает вперед руку и наносит удар ему между ног.

Человек испускает вопль. Схватившись за яйца, он сползает на сторону. Джиллиан, извиваясь плечами, пытается нащупать что-нибудь на полу, чтобы подтянуться и ускользнуть.

А затем его тяжесть полностью отпускает ее. Мерзавец уже не на ней. Он скорчился на полу, и она получает возможность двигаться. Телефон, телефон, где телефон? В кухне. На кухонной стойке. Только бы добраться до телефона, набрать 911...

Джиллиан ползет, подтягивая тело по деревянному полу. Надо двигаться. Вперед. Еще немного. Она должна спасти Триш. Она очень нужна ей.

Давай, Джиллиан, давай!

И тут она слышит его приближение.

— Нет! — в бессильном отчаянии стонет Джиллиан. Но она уже опоздала.

— Ах ты, сука! Я тебя урою! Сверну твою проклятую шею, выдавлю твои гребаные глаза. Сволочь...

Он яростно бросается ей на спину и железными пальцами хватает за горло. Сдавливает сильнее, сильнее, сильнее. Невозможно глотать. Невозможно дышать.

Ее грудная клетка вот-вот разорвется. Ее пальцы впиваются в его руки, обтянутые скользкими перчатками. Все тщетно.

Давай, Джиллиан. Давай, Джиллиан.

Но он слишком силен. Она понимает это, и мир опять начинает вращаться, а легкие — рваться. Она — женщина, обладающая чувством собственного достоинства. Она умна. Она привыкла сама распоряжаться своей жизнью.

Но он — это грубая, животная сила. И с ним ей не справиться.

Она проваливается в темноту, в небытие... Она хотела бы что-то сказать. Дотянуться до сестры. Попросить прощения. О, Триш, Триш, Триш!..

А потом она вдруг чувствует, как ни с того ни с сего стальные пальцы на ее горле разжимаются.

— А, мать твою! — Быстрые шаги застучали через комнату. Потом загрохотали вверх по ступеням. Отдаленное буханье — это с шумом распахивается наружная дверь.

Джиллиан шумно, захлебываясь, втягивает в себя воздух, ошалело глотает его, словно рыба. Словно вытолкнутая из воды утопающая, резко выпрямляется, бессознательно старясь втянуть в легкие больше кислорода.

Он убежал. Просто... убежал.

Комната пуста. Все кончилось. Она жива, жива. Нет, она не победила. Она не сильнее. Не ловчее. Просто ей повезло.

Джиллиан с трудом, шатаясь, поднимается на ноги. Так же пошатываясь, бредет через комнату. Падает на кровать рядом с неподвижной фигурой сестры.

— Триш! — рыдая, кричит она.

И посреди бесконечной, мертвой тишины Джиллиан понимает: нет, ей совсем не повезло...

* * *

Понедельник, семь утра. Но Джиллиан Хейз даже не шевельнулась, чтобы подняться с постели. Она лежит, уставив взор в потолок. Слышит приглушенный храп матери с другого конца дома, потом — слабое «бип-бип-бип». Это запищал по первому разу будильник Топпи. Но их дипломированная сиделка по уходу за пожилыми тут же опять задремала. Потребуется еще три или четыре сигнала, прежде чем Топпи по-настоящему проснется и выберется из кровати.

Наконец Джиллиан поворачивает голову и выглядывает в окно. За окнами дома в Ист-Гринвиче ярко светит солнце. Потом она переводит взгляд на комод с зеркалом, где так и лежит на виду конверт из крафт-бумаги.

Семь утра, понедельник. Этот самый понедельник...

На столике у кровати противно блеет телефон. Джиллиан застывает не дыша. Очередной репортер, который станет требовать ее мнения и разрешения процитировать его? А может, хуже? Что, если это опять он? Может, его еще не повезли в суд? С какими мыслями он проснулся в такой день?

Телефон звонит снова, громко и требовательно. Джиллиан ничего не остается, как поспешно схватить трубку — ей не хочется, чтобы звонок потревожил мать.

— Я тебя разбудила? — раздается в трубке голос Кэрол.

Джиллиан наконец переводит дух. Конечно, это Кэрол, кто же еще? Старина Дэн, вероятно, уже давно встал и ушел из дому. Упаси Бог, чтобы в такой день он остался дома, с женой.

— Нет, — отвечает Джиллиан.

— Я не могла спать, — говорит Кэрол.

— Я выучила наизусть каждое пятнышко у себя на потолке.

— Забавно... я так нервничаю. Желудок будто узлом стянуло, руки трясутся. Я не чувствовала себя так уже... — Кэрол нервно смеется дрожащим голосом, который вот-вот сорвется. — Я не чувствовала ничего подобного со дня свадьбы.

— Скоро все будет позади, — успокоительно произносит Джиллиан. — Как ты думаешь, нам надо позвонить Мег?

— Она знает о завтраке.

— Отлично.

— В чем ты будешь?

— В брючном костюме верблюжьего цвета с белым полотняным жилетом. Я уже выложила его вчера вечером.

— А я вчера прошлась по магазинам. Ничего из моего гардероба не подходит. С другой стороны, кто знает, что положено надевать в таких случаях? Я лично не знаю. Вот, нашла в «Нордстроме» костюм покроя «шанель», кремового цвета. Заплатила девятьсот долларов. Собираюсь сжечь его, как только этот день закончится.

Джиллиан думает о своем верблюжьем костюме, о том, что грядет сегодня.

— Я последую твоему примеру.

Следующую фразу, точнее вопрос, Кэрол произносит приглушенным голосом:

— А что ты сделала с одеждой, которая была на тебе в тот день?

— Когда полиция вернула ее, отнесла в химчистку. А потом... потом так и не забрала.

— Сегодня мы будем думать о Триш.

— Спасибо, Кэрол... — У Джиллиан перехватывает горло.

А потом, конечно, звучит самый важный вопрос — вопрос, ради которого и затевался весь этот телефонный звонок.

— Ты знаешь?.. Знаешь, что будет? — спрашивает Кэрол.

Взгляд Джиллиан вновь невольно устремляется к лежащему на комоде конверту из оберточной бумаги. Она смотрит на часы. Десять минут восьмого. По меньшей мере еще час впереди.

— Нет, — признается она. — Но полагаю, мы скоро это выясним.

Глава 4

Уотерс

Девять ноль пять утра. Место преступления в центре города представляло собой примерно то, что и ожидал увидеть Гриффин. Невообразимое количество вспышек. Почти ничего не организовано. Даже на служебной машине с ревущей сиреной Гриффин битых тридцать минут пробивался сквозь затор последние три квартала на подступах к зданию суда. Уже очень скоро он понял, в чем проблема. Средства массовой информации не просто находились здесь. Они находились именно здесь.

Белые фургончики телевидения закупорили главную артерию — Саут-Мейн-стрит. Воздушное пространство наводнили вертолеты. Гриффин уже прикинул, что большая часть местных новостных станций выслала репортеров, чтобы они освещали день открытия судебного процесса над Эдди Комо. Очевидно, при звуке винтовочного выстрела репортеры издали всеобщий восторженный возглас и в качестве подкрепления призвали под свои знамена, на место происшествия, все корпоративные ресурсы, какие только удалось мобилизовать. Ах, если бы сейчас и полиция добилась такого же широкомасштабного охвата места и картины преступления!

Гриффин вогнал машину через бордюр на обочину тротуара и припарковался на мощенной булыжником площадке, фактически образующей двор вокруг одного из зданий художественной школы. Трое студентов, чертыхнувшись, торопливо шарахнулись в сторону. Еще десятка четыре так и остались стоять, словно приросли к месту, и в благоговейном страхе пялились на разворачивающуюся перед их глазами драму.

Гриффин выбрался из своего «тауруса», и его тут же обдало едким зловонием от горящего бензина и выгоревшего металла. Густой черный дым валил с автостоянки на противоположной стороне улицы, где пожарные исступленно выкрикивали команды и в четыре струи поливали из брандспойтов искореженную, бесформенную груду охваченных пламенем авто. Начальник пожарной команды штата был уже там, а также целый арсенал пожарных и незаконно припаркованных полицейских машин. Рядом с начальником стояла чертова прорва детективов из городской полиции, ожидая, когда собьют пламя, чтобы приблизиться и оцепить место происшествия.

— Господи! — пробормотал Гриффин и попытался откашляться, но тут же пожалел об этом, потому что только втянул в легкие больше дыма. К тому же на таком близком расстоянии за бензиновой вонью он учуял другой, еще более насыщенный запах.

Сержант повернул направо, к зданию суда, и обнаружил там еще больший хаос. Репортеры, спешно согнанные на лужайку Мемориального парка, находящегося через дорогу, напирали на живые заграждения в синей униформе, выкрикивая вопросы в уши бедных копов городской полиции, которые стояли в оцеплении. По другую сторону улицы, на тротуаре перед зданием суда, стояла машина «Скорой помощи», микроавтобус судебно-медицинской экспертизы и опять-таки несколько машин, приписанных к полиции Провиденса, к полиции штата по городу Провиденсу, вовсе без опознавательных знаков, а одна даже принадлежала полиции студенческого городка Университета Брауна. Судя по всему, всякий, кто имел полицейский значок, становился участником этого действа.

Гриффин, покачав головой, стал проталкиваться через напирающую толпу городских зевак, и тут молодой офицер в форме полиции Провиденса, с гладко зачесанными назад черными волосами заметил его с другой стороны улицы и трусцой побежал к нему навстречу.

— Сержант!

— Ха, это вы, Бентли! Ну надо же — где встретились!

Бентли играл в софтбол с младшим братом Гриффина, Джоном. Кстати, команда штата перла в гору уже три года подряд.

Бентли подбежал и остановился перед Гриффином со слегка ошалелым видом и возбужденно блестевшими глазами. Гриффин его не винил. За все годы службы он не видел ничего подобного. Ему все казалось, что он вышел из своей машины прямиком на улицы Лос-Анджелеса. Чего им теперь не хватало, так это кинопродюсера, торгующего правами на кинопроизводство где-нибудь на ближайшем углу.

— Я очевидец, — быстро сообщил Бентли. — Нес патрульную вахту за рекой. Услышал ружейный выстрел и поддал газу. Боже, надо было видеть, что сделалось с телевизионщиками. Они чуть не взгромоздились на ограду внутреннего дворика, чтобы побольше наснимать. Первые пять минут ушли у нас на то, чтобы их осадить и призвать к порядку. Куда уж там искать снайпера!

— Серьезно? — Свидетельские показания из первых уст произвели на Гриффина впечатление. — Войдете в историю, — заверил он молодого полицейского, направляясь на другую сторону улицы. Бентли поспешал за ним, как баржа за буксиром. — Так что мы имеем?

— Один убитый, Эдди Комо. Убит наповал. Выстрел произведен вскоре после восьми тридцати, когда тот выходил из тюремного фургона. Согласно предварительным донесениям, стреляли с крыши, из винтовки. Минут пять — десять спустя на автостоянке художественной школы произошел взрыв.

— Бомба, заложенная в машине?

— Начальник пожарной охраны пока молчит, но, между нами говоря, пострадало пять машин, так что готов держать пари, так оно и есть.

— Есть жертвы?

— Не знаю. На месте происшествия еще слишком жарко. Впрочем, я видел нечто, похожее на руку, так что по меньшей мере одна жертва есть. Кроме того, и... э...

— Запах, — договорил за него Гриффин.

— Да. — Бентли весьма красноречиво сглотнул.

— Полицейские обыскивают близлежащую территорию?

— Да, сэр.

— Получили приказ задерживать всякого с верхней одеждой?

— Да, сэр.

— Есть успехи?

— Нет, сэр.

Гриффин кивнул.

— Да, та рука скорее всего принадлежит парню, который при жизни хорошо управлялся с винтовкой. Неужели никто никогда не объяснял ему, что у преступников не существует правил чести?

— Похоже на мафию, а? — предположил Бентли.

Гриффин пожал плечами:

— Какое дело мафии до Насильника из Колледж-Хилла? Ровно никакого. Не все сразу, будем действовать по порядку, методично. Я иду вон туда. Держи нас в курсе поисков, о'кей?

Гриффин приблизился к желтой ленте, огораживающей место происшествия. Несколько репортеров углядели его через дорогу, и поднялся новый шквал возгласов.

— Сержант! Сержант!

— Эй, Гриффин!

Детектив проигнорировал их, сосредоточившись на караульном полицейском в форме полиции штата; тот стоял с наружной стороны импровизированного ограждения. Гриффин не помнил женщину-офицера, которая сейчас спрашивала его имя, звание и номер полицейского значка, занося данные о месте преступления в специальный журнал, на манер вахтенного. Конечно, за полтора года какие-то вещи неизбежно должны были измениться. Все нормально, сказал он себе, хотя эта мысль и оставила неприятный осадок. Работа есть работа, и ее просто надо делать. Это как езда на велосипеде: крутишь и крутишь. Гриффин нырнул под заградительную ленту.

Внутри изолированного внутреннего дворика он увидел сразу несколько вещей. Синюю тюремную карету отогнали влево, дверцы оставались открыты, обнажая пустоту внутри фургона. Трое судебных приставов штата в серой форме стояли справа, беседуя еще с одним детективом из отдела особо тяжких преступлений. Одетых в синее и хаки заключенных усадили на траву; они все еще были скованы вместе и вытянуты в цепочку. Посередине, в огромной луже крови, лежало то, что осталось от Эдди Комо. Парень, прикованный к Эдди слева, был весь залит кровью, заляпан мозгами и находился в оглушенном оцепенении. Парень справа, также весь выпачканный, трещал без умолку и никак не мог остановиться:

— Да нет же! Нет, мать вашу! Ничего подобного! Не будет этого. Ей-богу, ей-богу, говорю вам! Эй, приятель, почему мы до сих пор связаны? Как будто мы сейчас разбежимся! Ты же понимаешь, что ничего такого не будет. Правда не будет! Да снимите с меня эти хреновы штуки!

Судебные приставы не обращали на него внимания, равно как и Джек-и-Джек, эксперты-криминалисты из отдела идентификации. Оба уже обходили вымощенный брусчаткой дворик с цифровой камерой, фиксируя на пленку место преступления. Чуть дальше, в глубине двора, еще два эксперта, уже из конторы судмедэксперта, старательно регистрировали свои находки. В этот момент они колдовали над тем, что, кажется, было некогда человеческой челюстью.

— А, Гриффин, — бросил ему Джек Каппелли, поднимая наконец взгляд.

— Дай посмотреть на тебя, — сказал Джек Нидем, тоже подняв голову. — Ух ты, не иначе как что-то итальянское.

Гриффин услужливо провел рукой по плотному шелку своего серо-голубого спортивного пиджака. Синди выбирала. Это был один из любимых ее пиджаков.

— Конечно. Для службы все самое лучшее. А теперь ответьте честно: вы по мне скучали?

— Еще как! — хором ответили они.

— Джек уморил твой цветок, Гриффин, — писклявым голосом нажаловался первый Джек.

— Ты не сможешь этого доказать, — немедленно отозвался второй.

— Спорим, что смогу. Я задокументировал картину преступления в серии черно-белых снимков.

— Другими словами, — заключил Гриффин, — процесс развивался медленно и закончился сравнительно недавно.

Оба смущенно кивнули. Потом первый Джек снова оживился:

— Но больше такого не повторится. Послушай, Грифф, окажи нам услугу. Убери отсюда эти вертолеты.

— Да, Грифф, они затрудняют осмотр места преступления.

Гриффин посмотрел наверх, на жужжащий в небе рой массмедийных вертолетов, и поморщился. Вертолеты СМИ были известной головной болью. Даже если бы не раздражали наглые папарацци, норовящие поймать какой-нибудь броский, сенсационный кадр с видом жертвы, то сильный воздушный поток от лопастей винта сдувал половину улик. Гриффин поднес к губам устройство радиосвязи, чтобы связаться с Управлением аэронавтики штата, и в это время узник, прикованный слева от тела Комо, поднял руку к своему забрызганному кровью лицу.

— Стой! — в один голос закричали Джек-и-Джек. — Не трожь! Не забывай, что ты — часть картины преступления. Нам еще надо провести анализ брызг на твоем лице.

— А-а-а! — простонал несчастный.

Джек-и-Джек посмотрели на него и сделали новый снимок.

Гриффин подавил усмешку. Да, все как в старые времена. Не считая того, что прежде еще не совершалось смертоубийств прямо во дворе здания суда. Покончив с расчисткой воздушного пространства над Дворцом правосудия, он снова обратился к Джеку-и-Джеку.

— Что там у нас?

— Одиночный выстрел в голову. На входе пуля снесла верхнюю часть черепа. Выходное отверстие под подбородком. Следов пороха нет. Предположительно выстрел произведен из винтовки, пулей с мягким наконечником, которая, с одной стороны, обеспечивает достаточную мощь, чтобы пробить череп, а с другой — достаточное распространение вширь, чтобы произвести... ну, чтобы произвести вот это.

Джек-и-Джек указали на распростертое тело. Хорошо, что Гриффин видел Эдди Комо по телевизору, иначе он ни за что не узнал бы его сейчас. Пули с мягким наконечником при прохождении сквозь тело, давая эффект расширения, разнесли его на части.

— Итак, винтовочный выстрел почти по вертикальной траектории. — Гриффин поднял голову. Гипотеза о снайпере, стрелявшем с крыши, не расходилась с первоначальными донесениями. К сожалению, с того места во дворике, где он сейчас стоял, под данным углом зрения, в принципе невозможно было видеть что-либо, укрытое за парапетом крыши, на уровне шестого этажа. А это не сулило ничего хорошего в смысле улик и свидетельских показаний. С другой стороны, за то ему и платят немалые деньги. Гриффин вытащил свой диктофон марки «Норелко»[14] и направил на пятерых скованных вместе арестантов.

— Ну, кто-нибудь, — обратился он к ним. — Уверен, каждый из вас не прочь заработать очки за хорошее поведение.

Ни на кого из заключенных его подначка не произвела особого впечатления. Наконец один из них скептически покачал головой:

— Ничего мы не знаем, мужик. Мы только стали выбираться из фургона, как вдруг — бах! Сверху как треснет! Будто молния пронеслась, блин, и нас тут же всех посшибало. Глядим, Эдди валяется, судебные приставы вопят: «Ложись! Ложись!», а этот придурок, — говоривший бросил иронический взгляд на юнца, прикованного справа от Эдди, — визжит: «Я ранен, я ранен!» А сам ни фига не ранен. Просто весь забрызган мозгами Эдди.

Гриффин оглядел цепочку скованных друг с другом заключенных. Те закивали, подтверждая сказанное. Похоже, такова и будет официальная сводка событий. Сержант снова посмотрел вверх, на линию крыши, прикидывая, не следует ли ему разделить эту братию и дожимать поодиночке. Но решил, что без толку. Даже сейчас, когда на крыше, как ему было известно, орудовали два эксперта-криминалиста, отсюда, с этой точки и под этим углом, не видно было ни черта. Но вот с противоположной стороны улицы...

Из радиопереговорных устройств, притороченных к поясам обоих Джеков, послышался голос:

— Мы нашли оружие. — Это докладывали с крыши технари криминалисты. — Нападавший воспользовался винтовкой «AR-15», с оптическим прицелом марки «Льюпольд», в магазине патроны «ремингтон», калибра 0,223 дюйма. Также обнаружили два армейских одеяла, черные комбинезоны, пару перчаток для стрельбы и пару ботинок. Да еще три пустые обертки от упаковки печенья «Фиг ньютонс» фирмы «Набиско». Видно, наш приятель не довольствовался простым печеньем, а употреблял только ванильное с фруктовой прослойкой.

— Окурки сигарет? — с надеждой спросил один из Джеков.

— Никаких окурков, — ответил криминалист. — Извини, Джек.

— Хреново. — Первый Джек мрачно посмотрел на второго. Окурки таили бездну информации — от примет марки до следов слюны, по которой можно определить ДНК.

— Выше голову, — ободряюще произнес Гриффин. — У вас есть обувь. Только подумайте, сколько всего можно выжать из обуви.

Оба Джека опять повеселели.

— Да, обувь — это мы любим, — закивали они. — Мы много чего умеем делать с обувью.

Еще раз ободряюще кивнув этой парочке, Гриффин подошел к судебным приставам штата. Все трое сгрудились вокруг детектива Майка Уотерса, бравшего у них официальные показания с помощью диктофона «Норелко».

— Гриффин! — воскликнул первый судебный чиновник и отодвинулся от диктофона, чтобы с чувством пожать Гриффину руку.

— Привет, Джерри, как поживаешь?

Коренастый, крепко сбитый, с редеющими седыми волосами, Джерри был ветераном полицейского фронта, человеком старой закалки. Он еще помогал натаскивать старшего брата Гриффина, Фрэнка. Впрочем, Джерри помогал натаскивать почти каждого из тех, кто сейчас носил серую форму судебного пристава.

— Отлично, отлично, — ответил Джерри. — В общем, могло быть хуже. Мать честная! Я слышал, будто ты собираешься вернуться, но и представить не мог, что из всех дней выберешь именно этот! Умеешь подгадать. У тебя прямо нюх на эти дела, верно, Грифф? Послушай, ты, что ли, заправляешь этим цирком на проволоке?

— Да нет, я всего лишь рядовой работяга. Привет, Джордж, привет, Том. — Гриффин пожал руки двум другим мужчинам.

Стоящий рядом детектив Уотерс смущенно кашлянул. Сержант запоздало повернулся к коллеге. Детектив Майк Уотерс был пятью годами моложе Гриффина. Худой и долговязый, питающий слабость к темно-синим костюмам, он напоминал амбициозного агента ФБР. При этом Уотерс был умен, находчив, энергичен, а за обманчивой внешностью скрывались большая физическая сила и вдумчивое спокойствие. Многие подозреваемые недооценивали его. Но больше одного раза они в эту ошибку не впадали.

Когда-то Гриффин приветствовал Майка сердечным «Привет, братец Скунс!» А Уотерс зычно гудел в ответ: «Здорово, братец Обезьяна!» Теперь эти времена прошли. И Гриффин не знал, вернутся ли они когда-нибудь.

— Сержант! — вежливо проговорил Уотерс.

— Детектив! — в тон ему отозвался Гриффин.

Все три судебных чиновника навострили уши, переводя заинтересованные взгляды с одного офицера на другого. Несомненно, им была известна та история. Коли уж на то пошло, они, вероятно, активно способствовали ее распространению. Сейчас Гриффин старался — правда, не вполне успешно — держать взгляд подальше от носа Уотерса. Но что поделать — Уотерс тоже непроизвольно скашивал взгляд на кулак Гриффина.

Оба мужчины нервно переключили внимание на судебных приставов. Молчание чересчур затянулось, становясь неловким. Черт, подумал Гриффин.

Уотерс снова неуклюже прочистил горло.

— Итак, вы, ребята, говорили, что...

— Ах да! — подхватил нить беседы Джерри. — Мы проверили внутренний дворик, желая удостовериться, что все в порядке.

— Открыли двери фургона, — добавил Джордж.

— Заняли позицию, — внес свою лепту Том. — Начали выводить заключенных...

— И тут трах!

— Тарарах! — добавил Джордж.

— Ясное дело, высокомощная винтовка. Такой хороший, громкий выстрел. Честное слово, я в первый момент подумал, что кто-то охотится на оленей.

— Потом у меня в глазах покраснело. В буквальном смысле. Эта штуковина разбрызгалась повсюду.

— Парень так и рухнул. Он был мертв еще прежде, чем коснулся земли. О таких вещах часто слышишь, но я ни разу не видел ничего подобного.

— А я как заору: «Ложись!»

— Это точно: Джерри завопил: «Ложись!» — и мы все бухнулись наземь. Понимаешь, когда солнце встает из-за крыши и лупит тебе прямо в глаза, просто ни черта не видишь. Препоганейший момент во всей моей жизни.

— Мне показалось, будто я вижу какое-то движение. Вроде кто-то бежит. Но это все.

— Потом мы услышали, как с той стороны улицы вопят журналисты: «На крыше, на крыше!», «Вон он, вон он!»

— Какие-нибудь характерные черты? — подбадривал Уотерс. — Рост, вес?

— Там было даже не разобрать, мужчина это или женщина, — честно признался Джерри. — Говорю, это скорее походило на промелькнувший в кадре силуэт. Мгновенно промелькнувший. Совершенно ясно: это снайпер-одиночка высокой квалификации, мастер своего дела.

Уотерс посмотрел на пристава.

— Снайпер-одиночка, мастер своего дела... Хм, представляете, как я приду с этим описанием к своему лейтенанту? Бога ради, Джерри, мне нужен словесный портрет.

Трое приставов смущенно поежились.

— Извините, ребята, — пожал плечами Джерри, — но вы сами взгляните наверх. Не видно буквально ни черта.

— Впрочем, попробуйте тряхануть репортеров, — посоветовал Джордж. У них местоположение было гораздо выгоднее. Кстати — они ведь могли даже заснять того типа.

И судебные приставы, не без некоторого мстительного удовлетворения, поскольку их поставили в неприятное положение допрашиваемых, улыбнулись сыщикам. Пока они разговаривали, ропот в толпе журналистов, удерживаемых поодаль от здания суда, усилился. Теперь в этом шуме было что-то от приближения разъяренного Кинг-Конга.

Уотерс вздохнул, мгновенно затосковал и повесил голову. Прессу он терпеть не мог. Однажды, когда они с Гриффином работали вместе, он обмолвился в формулировке, и ошибка не ускользнула от уха репортера. Последствия детективу пришлось потом расхлебывать в течение нескольких недель. К тому же, как он потом признался Гриффину, его зад, запечатленный на пленке, казался еще более тощим, чем в действительности. Двое респектабельных граждан Род-Айленда направили письма редактору с просьбой, чтобы кто-нибудь в управлении полиции штата проследил за питанием детектива Уотерса.

— Так вы уверены, что ничего не видели? — в последний раз подстегнул он судебных маршалов.

Те покачали головами, теперь уже — с откровенным ликованием в глазах. Но потом добряк Джерри сжалился над ним.

— Если не хочешь связываться с прессой, обратись к женщинам, — обронил он.

— К женщинам? — громко и недоуменно переспросил Гриффин, подключаясь к разговору.

— Ну да, к тем трем женщинам, которые пострадали от Эдди. Ты что, «Новости» не смотришь?

— Ах, к тем, — отозвался Гриффин, хотя на самом деле месяцами не включал телевизор и весьма слабо представлял себе дело Насильника из Колледж-Хилла.

— Давайте смотреть правде в глаза, — продолжал Джерри. — Если у кого и была причина превратить Эдди в ливерный паштет, так только у этих трех леди. Сам бы я поставил на последнюю, как ее там? Джиллиан Хейз. А что? Она дама хладнокровная и одним своим взглядом могла бы стереть человека с лица земли. Нельзя забывать о том, что Эдди сделал с ее сестрой.

— Да нет, нет, — нетерпеливо отмахнулся Джордж. — Эта Хейз даже не была изнасилована. Если уж говорить о том, кто мог это сделать, так это вторая — Кэрол Розен, жена богача из Ист-Сайда. Моя невестка работает в пункте первой помощи при центре социально-психологической поддержки женщин и детей, и она дежурила в ту ночь, когда привезли миссис Розен. Мать честная, что этот Эдди с ней понаделал! Просто чудо, что ей не понадобилась пластическая операция, чтобы привести лицо в порядок. Двадцать к одному, что наш стрелок был в жемчугах.

— Вы оба ошибаетесь, — вмешался Том. — Во-первых, абсолютно исключено, что какая-то из этих женщин стреляла сама. Ни под каким видом не стали бы они сами стрелять. Можно подумать, что руководитель рекламного агентства или светская дама станет карабкаться и бегать по крышам со снайперской винтовкой. Ключ к этому убийству зарыт там, где была первая жертва. Хорошенькая молоденькая студенточка Песатуро...

— Ах, оставь эту девушку в покое! — сурово оборвал его Джерри. — Мег Песатуро даже ничего не помнит. — К тому же она еще совсем ребенок.

— Это она говорит, что ничего не помнит. У меня всегда были большие сомнения на сей счет. Может, она просто не пожелала распространяться на эту тему, не хочет, чтобы ей лезли в душу. Дело семейное... А вы знаете, что у нее за семья. — Том обвел всех многозначительным взглядом, и все с готовностью подались вперед, даже Гриффин. Офицеры органов правопорядка никогда не гнушались небольшой толикой пикантных сплетен.

— Винни Песатуро, — сообщил Том притихшим в ожидании собеседникам. — Да-да, любимый букмекер семьи Карлоне. Если Винни сочтет необходимым что-то сделать, не сомневайтесь: это будет сделано. Так что, может, милашка Мег и в самом деле ничего не помнит, но, вполне возможно, гнет корпоративную линию, а Винни между тем нажимает нужные кнопки. В результате мы имеем выстрел с крыши и взрыв неподалеку. Ох, да в этом деле повсюду раскиданы визитные карточки семейства Карлоне. Помяните мое слово — это Мег Песатуро.

Глава 5

Мег

Она счастливо смеется. Почему, сама не знает...

Приехала полиция... Какая-то девушка — говорят, ее соседка по комнате — плачет...

А Мег стоит на улице, рядом с квартирой, и смотрит в темное небо, где, подобно крохотным чудесным светлячкам, мерцают звезды. Прохладный ветерок овевает ей щеки, она стоит, обхватив себя руками, и тихонько смеется, полная пьянящим, легкомысленным счастьем.

Полицейские хотят отвезти ее в больницу. Они смотрят на нее со странным выражением.

— Какая прекрасная ночь, — говорит она им. — Посмотрите, какая восхитительная ночь!

Встревоженный словами Мег офицер усаживает ее на заднее сиденье патрульной машины. Она тихонько мурлычет себе под нос. Потом дотрагивается до щеки и ощущает первый проблеск воспоминаний.

Прикосновение — легчайшее, как шепот листвы, неправдоподобно нежное. Глаза — цвета густого шоколада, взгляд — проникающий в самую глубину ее глаз. Ее сердца. Зарождение медленной, сладостной улыбки.

— Кто я? — спрашивает она сидящих впереди полицейских.

— Почему бы вам не подождать, пока мы доберемся до больницы? — отвечают они.

И она ждет, пока они доберутся до больницы. Мег чувствует себя хорошо. Она напевает какую-то мелодию, которая все крутится в голове. Мег грезит наяву о легчайших, как нежный шепот, как дуновение ветерка, прикосновениях. Она сладко дрожит в предвкушении поцелуя.

В больнице ее вталкивают в двери приемного отделения для жертв несчастных случаев, ведут в маленькую комнату для медицинских осмотров. Туда же торопливо входит медсестра, специалист по осмотру жертв сексуального насилия. Видимо, она знает этих полицейских, что весьма кстати для Мег, которая тут совсем никого не знает.

— Насколько тяжелый случай? — быстро спрашивает медсестра.

— Это мы хотим узнать у вас. Соседка по комнате пришла домой и нашла ее привязанной к кровати. Сама пострадавшая утверждает, что не помнит ровно ничего, включая собственное имя...

— Как меня зовут? — нарушает молчание Мег.

Они оставляют ее вопрос без внимания.

— Она заявляет, что свою соседку тоже не помнит, — добавляет полицейский офицер. — Вообще никого и ничего. Ее товарка дала нам контактный телефон, так что родители вот-вот будут здесь.

Медсестра, резко вздернув подбородок, указывает на Мег:

— Она была в этой самой одежде?

— Нет, подруга освободила ее от пут и одела, прежде чем позвонить нам. — В голосе полицейского слышатся досада и раздражение. — Кто-то должен, в конце концов, втолковать людям элементарные вещи. Изорванную футболку мы нашли на полу, и там же — трусики. Все это уже отправлено в лабораторию.

— Я упакую для экспертизы и эту одежду, на тот случай, если какой-то волос или волокна человеческой ткани прикасались к ее внутренней поверхности. Я помечу эти вещи как вторичный комплект. Не возражаете?

Офицер пожал плечами:

— Наше дело гонять машину. Какого черта нам до этого?

— Эй, послушайте, — снова говорит Мег, — разве нынче не чудесная ночь?

Полицейские дико смотрят на нее и переглядываются. Медсестра делает им знак удалиться и подходит к Мег. У медсестры голубые глаза. Эти глаза смотрят на нее доброжелательно, но вместе с тем проницательно и строго.

— Как тебя зовут? — спрашивает она и с характерным треском быстро натягивает перчатки.

— Не знаю. Об этом я их и спрашивала. Та девушка называла меня Мег. Возможно, я и есть Мег.

— Понимаю. А сколько тебе лет, Мег?

Над этим вопросом девушка задумывается. Какое-то число вдруг вспыхивает у нее в голове.

— Может, девятнадцать?

Медсестра кивает — очевидно, этот ответ кажется ей приемлемым.

— А какой сегодня день?

Это уже проще.

— Среда, — сразу отвечает Мег. — Одиннадцатое апреля.

— Очень хорошо, Мег. Мне только необходимо еще кое-что проверить. Я знаю, это не слишком приятно, но больно не будет. Пожалуйста, пойми: наша задача — помочь тебе. Даже если покажется, что мы задаем слишком много вопросов, поверь, мы делаем это только ради твоего блага.

Сестра подходит к ней ближе. Обтянутыми перчаткой пальцами берет Мег за запястье. В ту же секунду Мег отшатывается и в ужасе и отвращении отдергивает руку.

— Нет, — твердо говорит она и решительно трясет головой, сама не понимая почему. Ночь уже больше не кажется ей такой чудесной. — Нет, — повторяет Мег, — нет, нет.

— Твое запястье кровоточит, — терпеливо объясняет сестра. — Я просто хочу взглянуть. Понять, не нужно ли его обработать. — И опять своей перчаткой берет за руку Мег.

— Нет! — На этот раз Мег пулей соскакивает со стола. Она прижимает к груди свое окровавленное запястье, чувствуя, что сердце колотится, как кузнечный молот. Она отчаянно ищет пути к спасению. Дверь заперта. Мег захлопнута, как в мышеловке, в малюсенькой комнате для медосмотров, наедине с этой женщиной и с этими перчатками. Перчатки издают запах. Неужели женщина его не чувствует? Этот запах ужасен, ужасен.

Мег в панике озирается. Бежать некуда. Спастись невозможно. Она оседает, сжимается, скрючивается в комочек на холодном белом полу. Оберегающе обхватывает себя кровоточащими руками и непонятно почему тихо скулит.

Сестра смотрит на нее. Ее твердое лицо не меняется. Застывшее на нем выражение недоступно для понимания, но по крайней мере она больше не приближается.

— Рука болит? — вкрадчиво спрашивает медсестра.

Мег об этом не думала. Но теперь, когда женщина спросила... Девушка опускает глаза на свои запястья. Тонкие, изящные суставы опоясаны большими, громадными рубцами. Она видит свежую кровь и темно-лиловые синяки, обезображивающие нежную кожу.

— Жжет, — удивленно замечает Мег.

Медсестра приседает на корточки, и глаза их оказываются на одном уровне.

— Мег, я хочу помочь тебе. Если позволишь, я обработаю твои запястья, и тебе станет легче. Я также хочу помочь и в другом отношении. Моя задача — содействовать поимке человека, который надругался над тобой, который причинил эту жгучую боль твоим рукам. Для этого мне нужно сделать несколько снимков, а также нужно осмотреть тебя всю. Я знаю, что сейчас это не легко для тебя. Но если ты спокойно доверишься мне, обещаю, что не причиню тебе боли.

Мег медленно кивает. Она не боится эту женщину. В сущности, ей даже нравится ее строгое лицо и внимательный, непроницаемый взгляд. Эта женщина кажется сильной, уверенной и знающей; хочется ей подчиняться. Мег поднимается с пола, выпрямляется. Протягивает ей свои ободранные, стертые руки.

Но как только женщина вновь дотрагивается до Мег, вновь касается ее кожи этими затянутыми в латекс пальцами...

— Мне плохо... меня сейчас стошнит! — восклицает Мег и бежит к стоящей в углу раковине из нержавеющей стали.

Дверь открывается, потом снова закрывается — это медсестра выходит из комнаты. Мег чуть отворачивает кран. Плещет воду на лицо; то же самое она проделывала уже дважды после того, как появилась полиция, — еще один момент, вызвавший у них неодобрительное ворчание.

Рот у Мег тоже болит. Она отыскивает зеркало и долго изучает свое лицо. Углы рта слегка кровоточат. Кожа в этих местах содрана.

Мег искренне озадачена. Она роется в памяти в поисках какой-нибудь подсказки, но все, что может припомнить, — это отдаленное, размытое ощущение нежных, как лепестки, прикосновений. Сладостная, дразнящая ласка. И Мег задерживает дыхание, страстно ожидая, что он прильнет ближе, ближе...

«Поцелуй меня, пожалуйста».

Она вся дрожит. А секунду спустя, впервые за всю ночь, осознает, что ей страшно.

Из-за двери доносятся голоса. Медсестра и полицейские опять говорят о ней.

— Латекс? Она была привязана полосками латекса? Бог ты мой, господа, уж эту-то подробность вы обязаны были сообщить мне. Стоит мне только приблизиться к ней в этих перчатках, и она едва не лезет на стену. Неудивительно, что она до безумия боится их.

— Значит, вы считаете, что она была изнасилована?

— Конечно же, она была изнасилована! Вы видели ее рот? При нормальном половом акте любовник обычно не затыкает своей партнерше рот кляпом.

— Да, верно... Но вы послушайте, что она твердит — «Какая чудесная ночь!». И все время мурлычет что-то под нос и сама себе улыбается. Это-то все откуда?

— Это называется «эйфория», офицер, — приподнятое эмоциональное состояние, защитная реакция организма. Пусть даже мисс Песатуро осознанно и не помнит об изнасиловании, ее подсознание чертовски хорошо знает, что произошло, и подсказывает: надо благодарить судьбу за то, что осталась жива.

Полицейские молчат. Еще через секунду дверь резко распахивается, и медсестра снова быстро и решительно входит в комнату. Испуганный взгляд Мег прикован к рукам женщины, но на сей раз они без перчаток. Сестра открывает шкафчик, вытаскивает коробку. Протягивает Мег.

— Это подойдет?

Мег заглядывает в коробку. Там тоже лежат перчатки, но другие. Она вытаскивает одну, держит в руке. Перчатка тонкая и пахнет резиной. Судя по надписи на коробке, виниловая. Девушка опять принюхивается. Тут же в памяти всплывают образы порошка для мытья посуды, мыльной воды. И больше ничего. Ничего страшного.

Мег возвращает коробку сестре.

— Да, подойдет. — Теперь ее голос столь же серьезен.

Медсестра расстилает на полу белую пеленку. Мег становится на нее, снимает одежду, лифчик и трусы. Женщина кладет каждую вещь в отдельный маркированный мешок. Мег вытягивает руки в стороны. Сестра делает полароидные снимки ее голого тела, в том числе рта, запястий и лодыжек. Проводит гребнем по волосам на лобке. Проба отправляется в очередной пакет.

Затем Мег просят лечь на спину на стол. Ее ступни вдевают в специальные стремена. Сердце опять начинает испуганно колотиться. Мег старается не думать об этом. Она напоминает себе, что должна доверять этой женщине, поскольку произошло что-то отвратительное и страшное — пускай даже она сама не помнит ничего, кроме темно-карих глаз, сладостного любовного поцелуя.

Мег дрожит... В комнате слишком холодно. Ее пугают тампоны, которыми орудует сестра. Пугают вещи, с которыми — как они могли бы знать — она прежде не сталкивалась. Мег слишком оголена, вся напоказ, слишком беззащитна, и, даже когда наконец сестра подает ей розовую больничную рубашку, неприятное чувство все равно остается.

Имеются свидетельства вагинального проникновения, говорит ей медсестра. Следы жидкости в шейке матки. Спрашивает, принимает ли Мег противозачаточные таблетки?

Это звучит уже более привычно. Мег кивает. Однако это только начало... Ей не обязательно принимать утреннюю порцию, если только она сама не хочет, но существует риск заражения инфекционной болезнью, передаваемой половым путем. Герпесом. Гонореей. СПИДом. Ей придется сдать кровь на анализ сегодня, а также в течение последующих недель, пока сохранится возможность проявления симптомов. Так, первые признаки СПИДа могут обнаружиться в течение полугода.

Мег снова кивает. Эйфория давно прошла. Она чувствует себя усталой. Более усталой, чем когда-либо. У нее болит рот. Болят лодыжки, кисти рук. Мег сидит, плотно скрестив ноги, и где-то там, глубоко внутри, в ней тлеет смутное желание, чтобы никто и никогда больше не прикасался к ней.

Стук в дверь. В комнату просовывается голова офицера. Приехали родители Мег. А также детектив из полиции Провиденса. Оказывается, им нужно задать ей еще несколько вопросов...

— Не волнуйся, все будет в порядке, — говорит Мег медсестра.

Мег поднимает глаза, молча смотрит на женщину и наконец понимает. Понимает, что этой строгой, исполненной доброжелательной твердости женщине платят за то, чтобы она лгала... Мег была изнасилована. Она лишилась памяти и рассудка. Мег не узнает мужчину и женщину, которые, вбежав в комнату, бросаются к ней и, рыдая, повторяют ее имя.

Много чего произойдет с Мег в грядущие дни, недели, месяцы. Только вот в порядке ничего не будет. Чтобы привести все в порядок, потребуется куда более долгий срок. Всего вероятнее, на это уйдет вся жизнь.

* * *

Понедельник. Семь десять утра. Мег наконец выбралась из постели. Она неважно спала в эту ночь, хотя почему — сама толком не знает. Возможно, сегодня и знаменательный день, но, кажется, он гораздо знаменательнее для других, чем для нее. Генеральный прокурор Нед Д'Амато даже решил не вызывать Мег в суд для дачи показаний. Как без излишних церемоний, грубо-прямолинейно выразился сам Д'Амато, ну какой там от нее может быть прок, она и по сей день ничего не помнит о той ночи. В ходе перекрестного допроса защита просто сожрет ее с потрохами.

Добрая, нежная Мег. Милая, счастливая Мег, которая так ничего и не помнит.

Снизу, из кухни, доносятся приглушенные звон и громыхание кастрюль. Кажется, ее мать уже вовсю хлопочет, готовя завтрак. Потом слышится тоненький, писклявый смех, а следом — тоже тоненькое, пронзительно-требовательное: «Блинчики, блинчики!» Малышка Молли, маленькая сестренка Мег, любит вставать спозаранку: в шесть она уже всегда на ногах.

Провалы в памяти беспокоят Мег уже не так сильно. Месяца четыре назад она сделала открытие, что получит более глубинное, инстинктивное понимание вещей, если прислушается к своему внутреннему голосу. Так, например, Мег не помнила ни имени своей матери, ни ее возраста и не смогла бы составить ее словесный портрет. Но когда мать ворвалась тогда в больничную комнату и, широко раскинув руки, бросилась к ней и крепко обняла, судорожно сжимая ее дрожащие плечи, Мег сразу почувствовала, что эта женщина любит ее. Она ощутила то же самое в отношении своего отца и Молли. А когда они забрали ее домой, у Мег появилось безошибочное чувство, что она — дома, хотя и не могла бы назвать свой адрес.

Порой какие-то мелочи, незначительные детали воздействовали на память, что-то поворачивали в сознании, запускали какой-то механизм. Например, льющаяся из радиоприемника песня вдруг как-то взбалтывала, разгоняла в голове мутную пелену. Тогда Мег ощущала, что память как будто вздрагивает, порывается выйти из спячки. Что она вот-вот оживет и воплотится, как вертящееся на языке слово. Однако если Мег старалась слишком усердно, то вертящаяся где-то близко мысль почти немедленно исчезала. Тогда приходилось дожидаться, пока песня зазвучит снова, или ветерок опять донесет знакомый запах, или внезапно вернется какое-нибудь ощущение «дежа-вю».

Поэтому в последнее время она приучала себя не «стараться» слишком усердно. Мег стала больше сосредоточиваться на своем внутреннем голосе. Благодаря этому моменты половинчатой ясности задерживались, сохранялись, не рассеивались подобно клочьям сна. Мег проводила долгие периоды времени, размышляя ни о чем и обо всем сразу. Посттравматическая амнезия — это то, что позволяет уму приспособиться, примириться и совладать с реальностью, так сказали ей доктора. Форсирование приведет лишь к большей травме. Мег следовало отдыхать, хорошо питаться, привыкать к физическим нагрузкам. Другими словами, как можно лучше заботиться о себе.

Мег хорошо о себе заботилась. Пока ей все равно было нечем больше заняться.

Сейчас звук голосов слышался уже ближе, с противоположной стороны коридора. Это были приглушенные голоса — так разговаривают люди, когда горячо спорят и не хотят, чтобы их слышали. Опять ее родители. Мег и засыпала под тот же шум.

В дом зачастил ее дядя Винни. Вчера он засиделся почти до десяти часов, приглушенно и яростно толкуя о чем-то с ее отцом. Мать не одобряет эти визиты дядюшки Винни. Ей не нравится, что он приходит так часто, и явно не по душе то, о чем они беседуют с отцом.

Для самой Мег все это остается тайной за семью печатями. У дяди Винни громкий, гулкий, рокочущий смех. От него пахнет виски и застарелыми сигарами. Он почти совсем лысый, а его живот напоминает громадный, готовый взорваться бочонок. Мег он напоминает Коджака[15] пополам с Санта-Клаусом. Ну а как может не нравиться смесь Коджака с Санта-Клаусом?

Девушка подождала перед дверью своей комнаты, пока голоса родителей наконец не стихли. Молли по-прежнему оставалась внизу. Наверное, украшает пол кусочками блинчиков. Кажется, мать уже вернулась к ней. А отцу пора уходить на работу. Мег пересекла коридор незамеченной и неслышно пробралась в ванную на этом же этаже, где долго стояла под обжигающим душем.

Ей уже нужно собираться, если она хочет поспеть в «Улицу Надежды» к восьми.

Через двадцать минут Мег, в джинсах и майке с рукавами, со свежим, чисто вымытым лицом и длинными влажными темно-русыми волосами, стянутыми сзади в хвост, проворно сбежала по ступеням. К этому времени отец, видно, уже ушел на работу, что облегчило положение им обоим. Уже год отец не мог взглянуть на Мег без боли, без того, чтобы не увидеть в ней жертву насилия. А Мег видела, что он смотрит на нее, как на эту самую жертву.

С матерью было проще. Она плакала, негодовала и была чертовски счастлива в тот день, когда полиция арестовала Эдди Комо. Но самое главное счастье составляло для нее то, что Мег снова дома. Вдобавок у нее и с Молли забот полон рот, и столько всяких других хлопот на домашнем фронте. Жизнь не позволяла скучать, расслабляться и тратить время на пустяки. Жизнь шла своим чередом. К тому же она, по-видимому, лучше отца понимала, что женщины сильнее, чем кажутся на первый взгляд.

Сейчас Мег с разбегу обхватила подтянутую и стройную для своих лет мать и сжала в объятиях.

— Я ухожу, — сказала она, целуя мамулю в щеку. — Мы с Кэрол и Джиллиан встречаемся в центре. — Матери она могла сказать об этом свободно. Отец же не одобрял заседаний «Клуба». Чего ради его маленькой девочке просиживать в обществе двух женщин, которые гораздо старше ее, и калякать об изнасилованиях? Святый Боже, куда только катится мир?

Сама Мег не имела ничего против этих посиделок. Сказать по правде, она была удивлена и даже польщена тем, что Джиллиан пригласила ее присоединиться к их сообществу. В конце концов, Мег ведь ничего не знала и плохо ориентировалась в происходящем. Она не сделалась воинственной, как Джиллиан. Не съехала с катушек на манер Кэрол. Мег, как ни странно, осталась сама собой, прежней Мег. На этих сходках она рассказывала о своих родных — о людях, которых училась любить заново. Искренность поведения разительно отличала ее от Джиллиан, с холодной твердостью рассуждающей о правах жертв и прочем в том же духе, и от Кэрол, вечно сетующей на несправедливость мира, созданного мужчинами.

— Поешь блинчиков? — с надеждой спросила мать.

— Мег! — восторженно пропела Молли. — Доброе утро, Мег! — Молли у них настоящий певчий жаворонок.

Девушка отошла от матери и приблизилась к сестре, чтобы запечатлеть четыре поцелуя на перемазанном сиропом личике.

— Молли! Доброе утро, Молли! — в тон ей воскликнула она. Ее пятилетняя сестренка, маленькая, но счастливая, оплошность немолодых родителей, залилась радостным смехом.

— Ты будешь есть блины?

— Нет, я только выпью чаю.

— Нет, не чаю! Поешь со мной блинчиков.

— Не могу, опаздываю на встречу. Но днем мы еще с тобой увидимся.

Она снова поцеловала липкую щечку Молли и пощекотала малышку, а та весело завизжала и скорчилась на стуле.

— Уже уходишь? — спросила мать, все еще возясь у плиты.

— Извини, мне пора бежать. Я должна быть в «Улице Надежды» к восьми.

— Ты позвонишь мне? — Имелось в виду, если Мег что-то услышит от Неда Д'Амато о событиях в зале суда.

— Позвоню.

В крохотной кухне мать наконец оторвалась от плиты. В одной руке у нее была лопаточка, на другой — простеганная рукавица. Она посмотрела на Мег долгим взглядом.

— Я тебя люблю, — вдруг ни с того ни с сего сказала она.

— Я тоже тебя люблю.

— Ты позвонишь мне?

— Позвоню.

— Ну, тогда ладно. — Мать кивнула, снова отвернулась к плите и выложила на тарелку свежую порцию блинчиков, которые уже некому было есть. Кухня опустела.

Мег вышла на улицу. Солнце ярко сияло. Утро было, правда, холодноватым, но уже теплело, и день обещал быть жарким. Он обещал быть просто великолепным, но это ничего не значило. В конце концов, год назад тоже стояла чудесная ночь.

Мег забралась в свой припаркованный на улице маленький коричневый «ниссан». Она старалась не обращать внимания на просроченную наклейку колледжа, все еще прилепленную к стеклу. Ее отец больше не считал колледж достаточно безопасным местом для своей маленькой девочки. Будь его воля, Мег никогда больше туда не вернулась бы.

А Мег? Чего хотела сама Мег? Она была настоящий везунчик. Все ей так говорили. Детектив Фитцпатрик, Нед Д'Амато, Кэрол, даже Джиллиан. Конечно, ее изнасиловали, но только и всего. Ни сломанных костей, ни шрамов, ни заупокойных служб. Она стала первой жертвой Насильника из Колледж-Хилла, и после нее он проделывал вещи много, много хуже.

Мег завела мотор и двинулась по улице. Еще раз ощутила на себе те взгляды, которые слишком часто провожали ее в последнее время.

Нет, Мег не оглянулась.

Но зябко поежилась.

Вот уже четыре месяца... Она сама не могла бы объяснить, что происходит. Но одно было ясно. Как-то незаметно, само собой, оказалось, что милая везучая Мег больше не была одинока.

Глава 6

Морин

Закончив беседовать с судебными приставами, Гриффин и Уотерс вместе отошли от здания суда. Гриффин подумал: «Надо бы что-то сказать».

— Расскажи мне о деле Эдди Комо. — Вообще-то ему, вероятно, следовало сказать нечто более неформальное, непринужденное, не столь обезличенное.

Уотерс пожал плечами:

— Мне известно не так уж много. Делом занималась городская полиция.

— В общих чертах.

— Нападению подверглись четыре женщины. Первой была студентка колледжа Мег Песатуро. Видимо, у ее семьи есть влиятельные родственники, хотя для меня это новость. Следующая жертва — замужняя женщина по фамилии Розен — живет в одном из этих огромных исторических особняков близ территории университета Брауна. Поверь, их обитатели допекли весь Ист-Сайд своими воплями о необходимости усиления полицейских мер безопасности. Третье нападение произошло в самом студенческом городке, жертва — еще одна студентка колледжа, только в этом случае во время изнасилования на пороге появилась старшая сестра девушки. Он набросился на вошедшую и жестоко избил, а младшая сестра получила повреждения, несовместимые с жизнью. Анафилактический шок — аллергическая реакция на латекс, что-то вроде этого.

— На латекс... Преступник был в перчатках?

— Да, и к тому же он привязывал их к кровати латексными жгутами. Знаешь, вроде тех, что применяют в больницах, когда нужно остановить кровотечение. Именно благодаря этому полиция Провиденса и вышла на него в конце концов. Оказалось, жертвы незадолго до нападения сдавали кровь во время донорской кампании в университетском городке. Полиция немного покопала и выяснила, что Эдди Комо работал флеботомистом в Центре переливания крови Род-Айленда. Как полагают, он использовал донорскую кампанию для того, чтобы наметить потенциальных жертв, а потом взял их адреса в базе данных.

Гриффин покрутил головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от мышечного спазма в шее.

— Значит, дело построено на косвенных уликах?

— Нет, у них были данные анализа ДНК насильника. Идеальное совпадение во всех трех случаях. Комо оказался несомненным виновником.

— Которого в результате судебного процесса должны были закатать на пожизненный срок?

— Закатать на пожизненный! — энергично кивнул Уотерс.

— Интересно. Итак, с одной стороны, Эдди скорее всего приговорили бы к пожизненному заключению. С другой, согласно утверждениям судебных приставов штата три женщины по-прежнему жаждали его смерти.

— Ты не видел снимки с мест преступлений, — сказал Уотерс, и тут они предстали перед прессой.

— Сержант, сержант, сержант! — усилились выкрики, за которыми посыпался град вопросов:

— Эдди Комо убит?

— Что говорят судебные приставы?

— Есть ли еще жертвы?

— Что известно о взрыве? Бомба в машине?

— Кто будет вести дело? Полиция Провиденса? Городское ведомство полиции штата? Когда состоится брифинг для прессы?

Гриффин поднял руку. Немедленно засверкали вспышки камер. Сержант поморщился, стараясь подавить скверные воспоминания, и наконец справился с ними.

— О'кей. Дело обстоит следующим образом. Мы не собираемся отвечать на ваши вопросы.

Последовал всеобщий стон разочарования.

— Мы здесь затем, чтобы задать вам вопросы.

Свежий всплеск интереса в толпе.

— Понимаю, понимаю, — сухо произнес Гриффин. — Нас тоже весьма взволновал этот инцидент. На тот случай, если кто-то еще не понял, примите к сведению: все вы — свидетели убийства с применением огнестрельного оружия.

— Убит Эдди Комо, не так ли? Кто-то застрелил Насильника из Колледж-Хилла! — выкрикнул кто-то.

Остальные журналисты затянули все сызнова — разболтавшаяся детвора в кондитерском магазине.

— Когда состоится брифинг для прессы? Когда нам устроят брифинг?

— Кто поведет дело?

— Что вы можете сказать о взрыве?

— Кто-нибудь уже допрашивал женщин? Что говорят по этому поводу жертвы?

Гриффин вздохнул. Толковать с прессой — бессмысленное сотрясание воздуха! Но на этой работе не выбираешь, делаешь что положено. Они с Уотерсом расправили плечи, отодвинули в сторону пару полицейских ограждений и отважно начали пробираться в самое пекло. Тотчас перед лицом Гриффина появились четыре микрофона. Он отпихнул их, подошел к одному журналисту и ткнул в него пальцем:

— Вы. Начнем с вас и вашего оператора. Вон туда.

Вместе с Уотерсом они вытянули этих двоих из общей массы. Парочка не проявила большого энтузиазма, но Уотерса с Гриффином это не особенно заботило. Гриффин велел репортеру просмотреть свои записи, пока оператор под руководством Уотерса отматывал назад пленку. Детективы были вознаграждены зернистым изображением мужской спины. Мужчина бежал по крыше здания суда. Впрочем, из-за неверно взятого фокуса изображение было размытым. Телеоператор в тот момент настроил камеру, чтобы крупным планом заснять интервью своего репортера перед зданием суда. Когда, услышав выстрел, оператор резко вскинул камеру, снайпер был слишком далеко для того, чтобы получился качественный снимок.

— Он был во всем черном, — сообщил журналист. — И на голове что-то. Может, чулок. Ну, знаете, как у киношных грабителей.

Гриффин что-то проворчал. Уотерс записал имена и филиал теленовостной службы, где служили эти двое, потом они двинулись дальше. Их следующий объект оказался еще хлеще. Оператор из этой съемочной бригады так любил ружейные выстрелы, что от неожиданности уронил на лужайку свое оборудование стоимостью пять тысяч долларов.

— Я не слишком-то хорошо реагирую на громкие звуки, — смущенно промолвил он.

— Господи, Гас! — воскликнула его репортерша. — А если нас пошлют в Афганистан?

— Мы работаем в филиале Ю-пи-эн, в самом маленьком штате страны, Салли. С чего это им посылать нас в Афганистан?

— Вы хотя бы головы вскинули? — прервал их Гриффин.

— Да, — ответил Гас. — Видел, как некто бежит по крыше.

— Некто? — вцепился в него Уотерс.

Гас пожал плечами:

— Я видел только спину. Может, то был мужчина, может — женщина. В наше время разве кто скажет наверняка?

— Истинно наблюдательный человек, Гас, тот, кто умеет видеть.

Гриффин повернулся к Салли:

— А вы?

Сурового вида брюнетка окинула Гриффина оценивающим взглядом.

— Думаю, это был мужчина. Широкие плечи. Короткие темные волосы. Черный комбинезон вроде тех, что носят механики. Впрочем, довольно об этом. Вы отлично выглядите после ваших маленьких каникул, Гриффин. Сержант, специализирующийся на особо важных преступлениях, не загружен по причине своего длительного отсутствия. Ставлю двадцать к одному, что они взвалят это маленькое дельце на вас. Так почему бы вам сразу не дать мне интервью? Пятиминутный обзор случившегося в качестве официального сообщения. Мой босс урегулирует это с вашим боссом. Что вы на это скажете?

Уотерс странно посмотрел на Гриффина. Сам он, вероятно, еще и не задумывался над тем, кого назначат ответственным за ведение дела. Обычно решение принимаюсь не сразу. Салли, однако, права. Сержант Гриффин имел опыт, чтобы возглавлять следствие, и в данный момент был совершенно не загружен.

— Уверен, начальник следственного отдела в самое ближайшее время сделает заявление для всех представителей СМИ, — ответил журналистке Гриффин и снова шагнул в толпу.

— Следующий!

У них с Уотерсом ушло два часа на то, чтобы пробежаться по всей банде газетчиков. В конце этой процедуры они имели на руках следующее описание преступника: белый мужчина ростом около пяти-шести футов; волосы то ли темно-русые, то ли светлые, то ли черные; коренастый или даже худой как жердь; одет в маску лыжника, а может, в маску Зорро или скорее с черным чулком на лице или вообще без ничего; и, кажется (а может, и нет), похож на актера Джеймса Гэндольфини из сериала «Клан Сопрано».

— Вот он вам — словесный портрет. Хоть сейчас переходи к опознанию, — подвел итог Уотерс.

— Совершенно верно. А я-то думал, мы потеряем целый день и в конце концов убедимся, что никто ничего не видел. А мы управились... э... часа за два с половиной, да?

— Босс будет доволен, — согласился Уотерс.

Оба тяжело вздохнули и побрели прочь от журналистской братии, которая не далее как нынче утром, стоя на противоположной стороне улицы, стала коллективным свидетелем важнейшего момента дня, а теперь возобновила свои исступленные выкрики насчет брифинга.

— Что ты об этом думаешь? — негромко спросил Уотерс, потихоньку озираясь и желая убедиться, что ни один удалой репортер не заметил, как они отделились от толпы. Едкий дым от взлетевшей на воздух машины рваными клочьями все еще поднимался кверху. От этого в горле першило и голоса звучали хрипловато.

— Мы даром теряем время, — сказал Гриффин. — Одиночный выстрел в голову означает, что убийца скорее всего был профессионалом. Все причиндалы побросал на крыше — значит, знал, что ни орудие убийства, ни прочее не удастся идентифицировать. Держу пари: отстрелявшись, он тут же переоделся в гражданское платье и спустился по лестнице в здание суда, а там влился в общий поток людей.

— А потом вышел на улицу, чтобы исчезнуть на своей заранее приготовленной тачке, — добавил Уотерс.

— На которой исчез даже быстрее, чем рассчитывал.

— И потому его словесный портрет едва ли сильно поможет, разве что для опознания в морге, — согласился Уотерс.

— Но нам все равно надо узнать, кто поощрял этого субъекта в его занятиях, а также кто нанял его в этот раз.

— Трудно сказать... По-моему... если основываться на том, что нам известно, наиболее подходящий кандидат — дядюшка Винни. У него была причина для ненависти и есть необходимые связи, чтобы нанять киллера. Сдается мне, что сказанное Томом не лишено оснований. Или, скажем, — еще более задумчиво произнес Уотерс, — у светской дамы из Ист-Сайда тоже, безусловно, водятся деньги. Может, она и заказала убийство. Или же все три женщины тайно замыслили и осуществили все это — я слышал, они образовали нечто вроде группы взаимной поддержки. Правда, не уверен, что они стали бы потом убивать снайпера. С другой стороны, если уж решили грохнуть одного негодяя, почему бы не грохнуть и другого?

Гриффин пробурчал что-то нечленораздельное. Работая над делом, он не любил скоропалительных выводов. Сержант пролистал свой блокнот на пружинках.

— Послушай, Майк, а что сейчас происходит на Эн-би-си?

— Понятия не имею. «Сейнфелд»[16] закончился. Сериал «Скорая помощь» лишился Клуни. Ты это имеешь в виду?

— Нет-нет, я о том, что мы не опрашивали никого с десятого канала. Неужели ты действительно веришь, что десятый канал не откомандировал сюда никого из информационщиков?

Уотерс нахмурился. Оглядев Мемориальный парк, он осмотрел пространство за его пределами. И тут глаза его расширились.

— Вон, смотри, в конце квартала. Разве на том микроавтобусе не написано «Теленовости. Десятый канал»? Что ты на это скажешь? Два журналиста покинули стаю и затаились сами по себе. Итак, зачем двум репортерам было убегать от остальной своры?

— Они подцепили что-то важное.

— Нет-нет, Майк, просто кое-что подцепили. Давай к ним. Минуту спустя Гриффин уже барабанил по отодвигающейся металлической дверце. Увы, его усилия не возымели волшебного действия. Он постучал громче. В тот же миг голоса внутри мини-вэна смолкли.

— Эй, ребята, открывайте! — крикнул он. — Я сержант Гриффин из полиции штата. А ну быстро, а не то я опрокину ваш фургончик.

Наступила долгая пауза. Наконец раздался щелчок, и дверь послушно отъехала в сторону. Внутри, удобно взгромоздившись на какое-то возвышение, словно птичка на жердочку, сидела Морин Хэверил. Она одарила детективов своей самой ослепительной профессиональной улыбкой.

— Гриффин! — задушевно промолвила Морин. — Я слышала, вы вернулись в родное лоно.

Морин Хэверил проработала в местном отделении телекомпании Эн-би-си пять лет. Миниатюрная блондинка, она была слишком бойкой, самоуверенной и дерзкой для какой-то там общенациональной новостной программы и явно считала, что ее пребывание там — всего лишь вопрос времени. В данный момент голубые глаза Морин блестели особенно ярко. Она напоминала наркоманку, принявшую дозу. Или репортершу, которая только что сорвала большой куш — иными словами, выкопала сенсационную новость. Ее оператор находился вне поля зрения. Возможно, в глубине фургона лихорадочно переписывает пленку. Проклятие!

— Давайте выходите, оба! — резко скомандовал Гриффин.

— Гриффин...

— Марш, я сказал!

Морин обиженно нахмурилась. Потом устроила заправское шоу, нарочито долго выбираясь из вагончика — хрупкая блондинка в слишком короткой, слишком узкой бледно-зеленой юбке — и тщательно маневрируя между предметами аппаратуры. Тем самым она выиграла и подарила своему оператору еще секунд тридцать.

— Ну, помогай мне Бог, Морин, — бросил Гриффин. — Ты переписываешь ту пленку, и я арестую тебя за утаивание улик.

— Не понимаю, о чем вы.

— Джимми! — окликнул сержант. — Ты тоже выходи. Немедленно!

Большая голова с всклокоченными рыжими волосами нехотя выглянула из мини-вэна.

— Мы просто вносили кое-какие пометки в текст, — угрюмо буркнул Джимми. — Что, два репортера не имеют права немного поработать? — Массивный и нескладный обладатель рыжих волос неуклюже выкарабкался на тротуар. Он старательно отводил глаза. На лбу у него блестели бусинки пота.

— Мне нужна пленка, — заявил Гриффин.

— Какая пленка? — снова попыталась изобразить невинность Морин.

— Та самая, которую вы лихорадочно переписываете для своей новостной программы и которая, очевидно, может выйти в эфир в любой момент. Будет очень неприятно, Морин, если какому-нибудь юному, неопытному репортеру придется озвучивать твой кусок, потому что сама ты будешь отсиживаться за решеткой.

— Вы не можете меня арестовать! На каком основании?

— Ты чинишь помехи правосудию.

— Ах Боже мой, я вас умоляю! Все это чушь собачья, и вы это прекрасно знаете.

— Меня не было на службе полтора года. Столько воды утекло. Мое понимание закона вполне могло отстать от жизни. Я сперва арестую тебя, а затем уж пускай суд разбирается, что к чему.

Морин заметно обозлилась:

— Черт вас дери! На этот счет существует Четвертая поправка к Конституции, ограждающая граждан от нелегального обыска и ареста!

— В таком случае как удачно, что мы находимся неподалеку от здания суда. Я останусь с вами, а детектив Уотерс сбегает через улицу и принесет повестку в суд. Через тридцать минут мы не только запросто заберем пленку, но, обещаю вам, по окончании слушаний снабдим копиями каждую новостную станцию в нашем штате. Я понятно излагаю? Каждую!

— Это невозможно! Это мой улов!

— Еще как возможно. Это наша улика, и как только мы завладеем ею, можем делать с ней все, что нам заблагорассудится.

— Будьте вы прокляты, Гриффин! Раньше вы нравились мне гораздо больше... — Возражения Морин резко оборвались. Что бы там ни вертелось у нее на языке, видимо, даже она знала допустимую меру.

Гриффин молча смотрел на нее упорным и неотрывным взглядом. За последний год он здорово поднаторел в умении так смотреть. Иногда, особенно в первые несколько месяцев после большой катастрофы, Гриффин ловил себя на том, что стоит перед зеркалом и пялится вот так, как сейчас. Словно пытаясь проникнуть в самую душу и получить какой-то ответ у живущего там человека.

— Мне нужна пленка, — повторил он. — Это улика. И все, чтобы вы с ней ни сделали, включая проявку или копирование, будет расценено как порча улик. У нас шестьдесят детективов из полиции штата ползают, обшаривая только один этот городской квартал, Морин. Не говоря уже об уйме патрульных полицейских. Неужели, по-твоему, генеральный прокурор благосклонно воспримет весть о том, что какая-то местная журналистка занимается укрыванием и подделкой потенциально ключевой улики?

Морин нервно терзала нижнюю губу, явно утратив прежнюю уверенность.

— Предлагаю судебную сделку, — бросила она.

— С какой стати, Морин? Ты что, признаешься в преступлении?

— Предлагаю сотрудничество: мы передаем вам пленку...

— Ты хочешь сказать, что мы конфискуем ее.

— Мы передаем ее вам. В обмен на маленькую услугу. Эксклюзивное интервью с полковником.

Гриффин рассмеялся.

— С майором, — поправилась она.

Гриффин рассмеялся еще безжалостнее.

— Тогда с начальником следственного отдела. Ну же, Гриффин! Вы ведь забираете у меня бесценный материал. Черт подери, самый лучший видеоматериал за всю мою карьеру. Мы заслужили хотя бы интервью. Плюс эксклюзивные права на копирование пленки. Никакого ее обнародования. Если они не додумались вовремя задрать голову, то это, блин, их собственная проблема.

— Твоя отзывчивость трогает меня.

— Да, да, да. Что вы на это скажете? Пятиминутное интервью с начальником следственного отдела и эксклюзивные права на эту пленку.

— Тридцать секунд с ведущим следователем по делу и эксклюзивные права на пленку.

— Три минуты.

— Одна, с предварительным утверждением вопросов. В ином случае вместо ответов получите только «без комментариев».

Морин нахмурилась и метнула на него сердитый косой взгляд.

— А ведущим следователем назначат вас, Гриффин?

— Ведущего назначат, когда назначат.

— А то, знаете, получилась бы выигрышная история. Герой Род-Айленда возвращается к театру военных действий. Многие думали, что после дела Добряка вы уже не вернетесь. Одни полагали, что у вас пропадет интерес к профессии, другие — что просто кишка тонка. Вы так сильно любите свою работу, Гриффин, или же это одна из тех зараз, от которых нет сил избавиться? — Было видно, что Морин решила сменить тактику. — Насколько я понимаю, он продолжает посылать вам письма.

— Одна минута с ведущим следователем. Да или нет, Морин? Вопрос снимается с повестки через пять секунд... четыре, три, две...

— Хорошо, — поспешно сказала она. — Пусть так. Одна минута с ведущим следователем. Мы принимаем ваши условия. — Морин вздохнула, потратила еще секунду на то, чтобы показать, как сильно удручена тем, что ее мечта стать гвоздем пятичасовых «Новостей» рассеялась как дым, но затем взяла себя в руки.

— Это нам урок — не снимать горячих новостей, — пробормотала Морин.

В дальнем конце фургончика громадная камера Джимми была подключена к внешнему монитору. Они с Морин еще не проявили пленку, но прокручивали ее вновь и вновь, выискивая наиболее выгодный кусок. Теперь Джимми прокрутил сцену последний раз. Картинка длилась семьдесят пять секунд, и на ней было видно все. Абсолютно все.

— Каким образом, черт побери, вам удалось добыть это? — грозно спросил Гриффин. Не успел Уотерс остановить его, он сделал два шага вперед и прижал Морин к тянувшейся вдоль вагончика панели управления.

— Вы что, в игрушки с нами играете?

— Нет, нет, клянусь...

— Вы получили анонимное предупреждение? Кто-то сообщил вам, что готовится нечто сногсшибательное, но вы даже не подумали поделиться этим с нами?

— Гриффин, Гриффин, вы все не так поняли...

— Вы даже не собирались снимать тюремную карету! Весь кусок целиком посвящен крыше! Там, на лужайке, Морин, расположились еще одиннадцать новостных микроавтобусов. Всех репортеров интересовал тюремный фургон, все камеры снимали фургон. Так почему же вы смотрели вверх? Что, черт побери, было вам известно, чего не знали они?

— Понятия не имею! — крикнула девушка. Подбородок ее вздернулся, плечи выпрямились и распластались по панели управления. — Просто... Все утро у меня не выходило из головы, что за мной кто-то следит. Я не шучу. У меня мурашки бегали по спине, волосы на загривке буквально дыбом вставали. Куда бы я ни шла, что бы ни делала, я чувствовала на себе... что-то такое. Потом услышала крик, что фургон подъезжает, стала настраивать микрофон и... и просто напоследок взглянула наверх. Я могла бы поклясться, что уловила там какое-то движение. Тогда я толкнула Джимми и велела немедленно снимать крышу.

— Я было решил, что она спятила, — поддержал ее сидящий в дальнем конце вагончика Джимми. — Но с другой стороны, что интересного снимать снаружи синий фургон? Поэтому я навел камеру на крышу — и что бы вы думали? Возникает из-за парапета этот тип и стреляет. Действительно, чертовски странная история. Я считаю, мы могли бы сделать из этих кадров сенсацию на всю страну.

— Наград бы удостоились, — прибавила Морин. — Определенно удостоились бы. — Глаза ее опять загорелись от возбуждения. Вжатая в стенку фургона, она вся дрожала.

Гриффин медленно сделал шаг назад. Руки его все еще были сжаты в кулаки. Теперь он с усилием старался разогнуть напряженные пальцы, расслабить жестко развернутые плечи, вернуть нормальный ритм дыханию. Внезапно Гриффин почувствовал отвращение к себе. И тут понял, что Уотерс наблюдает за ним с некоторым опасливым беспокойством. И Морин с Джимми — тоже. Каждый, вероятно, думал о том проклятом подвале. Что ж, возможно, они правы, ничего другого он и не заслуживал.

Гриффин сделал еще один глубокий вдох, сконцентрировал внимание на своем скачущем пульсе и медленно сосчитал до десяти.

— Пленка, — напомнил он, как только позволил себе вновь заговорить.

Нехотя Джимми открыл камеру и вытащил цифровую кассету. Уотерс достал специальный нумерованный пакет для очередной улики. Джимми, бросив на пленку последний, исполненный муки взгляд, сунул ее в пакет.

— Не забудьте о нашей сделке, — сказала Морин.

— Да-да, конечно.

— Если мы получим копию до четырех, — серьезно продолжала она, то еще успеем пустить ее в пятичасовые «Новости».

— Я непременно извещу об этом отдел идентификации. — «Да уж, до четырех, — подумал он... — Ей очень повезет, если она получит копию через полгода».

Морин с задумчивым видом привалилась к стенке микроавтобуса. Она проиграла этот раунд, но сержант был уверен, что неугомонная девица уже составляет план следующей кампании.

— Послушайте, Гриффин, будьте откровенны. Ведь этого парня уже нет в живых, правда? Взорвался на парковке, выполнив заказ на Эдди Комо?

— Без комментариев.

— Так я и думала. Теперь вы собираетесь поговорить с жертвами? С теми тремя женщинами?

— Без комментариев.

— Может, они устроят пресс-конференцию... Это было бы славно. За прошлый год мы серьезно повысили свой рейтинг благодаря этим трем жертвам и их маленькому клубу. — Морин закусила нижнюю губу. — Вот интересно, есть ли у меня шанс уговорить их дать мне эксклюзивное интервью...

— Жертвы изнасилования любят проводить пресс-конференции? — Гриффин оторопело посмотрел на своего коллегу.

Однако Морин опередила Уотерса:

— Господи Иисусе, Гриффин, вы что, с луны свалились? Сразу же после смерти Триш Хейз эти женщины практически оккупировали пятичасовые «Новости». Сестра погибшей, Джиллиан, объединила их в своего рода группу взаимной поддержки, названной ими «Клубом непобежденных». Затем они начали выпускать пресс-коммюнике, созывать пресс-конференции. Это сработало, как магическое заклинание. Прежде, до того, как они заявили о себе публично, широкая общественность, конечно, слышала о тех изнасилованиях, но отнюдь не теряла из-за этого сна и аппетита. Вы же знаете, как рассуждают люди: всякие там зверства, убийства, насилия происходят с кем-то другим, а не с ними. Особенно это относится к преступлениям на сексуальной почве. Совершенно ясно, что насилуют каких-то других женщин — ну, вы понимаете: бедных, представительниц каких-нибудь меньшинств, тех, кто живет в социально опасном районе или ведет асоциальный образ жизни. Короче — женщин из группы риска. И вот однажды широкая публика, включив телевизор, увидела там трех жертв — женщин белой расы, красивых, хорошо образованных, состоятельных. Причем две из них были вовсе не юными, неопытными созданиями, а, напротив, респектабельными женщинами, представительницами среднего класса.

— Народ прямо шизанулся, — без лишних церемоний выразилась Морин. — «Обратите же внимание на этих бедных женщин, столь трагически принесенных в жертву, подвергшихся бесчеловечному нападению в своих собственных домах. Арестуйте же кого-нибудь, арестуйте хоть кого-нибудь — только, Бога ради, обеспечьте наше право на безопасность! А не то в таком же положении окажется моя дочь, моя сестра, моя жена, моя мать!.. Куда, черт подери, смотрит полиция? Чем они вообще там занимаются?» Уверена, что после их первого появления на экране телефон у генерального прокурора не умолкал целую неделю.

— То есть они дали этим безличным преступлениям лицо, — отметил Гриффин.

— Их «Клуб» дал этим преступлениям три на редкость привлекательных лица. Вы когда-нибудь имели дело с психологией? Воистину о человеке судят по внешности. Люди уродливые вполне справедливо заслуживают своей незавидной участи. Тогда как люди красивые, напротив...

Гриффин кивнул. Он понял.

— И много пресс-конференций они провели? — с любопытством спросил он.

— Не знаю. Пять-шесть.

— И всегда участвовали в них втроем?

— Всегда втроем, всегда совместно. Никаких индивидуальных интервью — это они со всей ясностью обусловили в самом начале.

— А что же члены их семей?

Морин пожала плечами:

— Иногда на заднем плане можно было увидеть мужа Кэрол Розен или мать Мег Песатуро, но в целом пресс-конференции, несомненно, были детищем этих женщин, и звездами на этих шоу были они сами. В конце концов, именно они подверглись гнусному надругательству, пока городские копы полтора месяца натирали себе мозоли на заднице.

— Они полны скорби? Фанатичны?

— Ну нет, только не это.

— Эмоционально неуравновешенны?

— Бывает. Но не часто. Скорее целеустремленны. Для каждого места, где их «Клуб» проводит свое мероприятие, они имеют отдельную повестку, с четко определенными требованиями. Например, устраивая пресс-конференцию перед городским управлением полиции, они требовали увеличить количество пеших патрулей в Колледж-Хилле. Перед канцелярией мэра говорили о необходимости повысить уровень безопасности в жилых районах в целом. Перед канцелярией генерального прокурора добивались более энергичного расследования, требовали найти и арестовать преступника. Немедленно, как можно скорее удалить его с городских улиц. В конце концов, речь идет о серийном насильнике, а все мы знаем, что серийные насильники не останавливаются сами, как по мановению волшебной палочки.

— Другими словами, они довели общественность до полного ажиотажа, — задумчиво пробормотал Гриффин. Да-да, теперь он оценил ситуацию. Детективам Провиденса ничего не оставалось, как полюбить эти вечерние процедуры. Ничто так не способствует трудовому рвению, как публичная порка, проведенная теми самыми людьми, которым пытаешься помочь. А вот если бы это дело стало личным делом всего штата, парня схватили бы в первый же день. Это само собой разумеется.

— Поймите, Эдди Комо за полтора месяца изнасиловал четырех женщин, — твердо произнесла Морин. — Одну из них убил. Как, по-вашему, должна была чувствовать себя Джиллиан Хейз, зная, что если бы сыщики уделили этому делу больше внимания хотя бы после второго случая, то, возможно, третьего вовсе не было бы и ее сестра осталась бы жива.

— Так она говорит?

— У нее не было в этом необходимости. Просто, стоя перед камерами и микрофонами, Джиллиан напоминала общественности о том, что произошло с ее сестрой, а значит, может случиться и с сестрой кого-то еще, если насильник останется на свободе. И публика на это откликнулась. Черт возьми, публика с удовольствием на это клюнула. Держу пари: эта женщина могла бы сегодня же созвать свою послеобеденную пресс-конференцию и объявить, что это они пристрелили Эдди Комо, — никто бы и глазом не моргнул.

— Они что, настолько привлекательны? — сухо осведомился Гриффин.

— Да нет! — искренне изумилась Морин. — Не в этом дело. Просто они настолько... непобедимы... несокрушимы. Им невозможно противостоять. Задумайтесь над этим. У них есть Джиллиан Хейз, вкалывающая в поте лица, старшая сестра погибшей, женщина, успешно заправляющая собственным бизнесом и усердно пекущаяся о матери-инвалиде. Безукоризненно элегантная, утонченная, умеет преподнести себя и умеет держать удар, находится в постоянной готовности к действию и не расстается с фотографией красивой жизнерадостной девушки. То бишь с портретом своей младшей сестры, убитой Эдди Комо, когда той было всего девятнадцать лет. Следующая жертва — Мег Песатуро. Нежное создание, ни дать ни взять — Бемби: с большими карими глазами и трепетно вздрагивающими плечами. Уверяю вас, в нашем городе не найдется ни одного мужчины, который, посмотрев на нее, не захотел бы пойти и самолично грохнуть Эдди Комо. Ну и, наконец, Кэрол Розен, голубоглазая блондинка, жена человека, занимающего некоторое положение в обществе, светская дама, которая, с одной стороны, проживает в особняке, а с другой — проводит время, трудясь на ниве местной благотворительности. Вам не сыскать лучшего букета, даже если бы вы постарались.

— Деловая женщина, студентка колледжа и богатая дама. Иными словами, жертвы на любой вкус.

— Именно так.

— Все поочередно подходят к микрофону... — пробормотал Гриффин.

— О нет. Джиллиан Хейз — признанный лидер и спикер этой группы. Она-то и произносит речи.

— Все время?

— Почти. Полагаю, у них на этот счет соглашение. К тому же у нее есть опыт маркетолога; две другие же обычно чувствуют себя неуютно перед камерой.

— Значит, они никогда не выступали с требованиями, — заметил Гриффин. — С требованиями выступала Джиллиан Хейз.

— Она выступала от имени все троих. Господи, ведь, в конце концов, Кэрол и Мег всегда стояли рядом.

— Но именно Джиллиан Хейз — зачинщица так называемого «Клуба непобежденных»?

— Ну уж, Гриффин, в ваших устах это звучит как «главарь преступной группировки».

— Просто размышляю вслух.

Морин немного помолчала. Ее синие глаза вновь приняли то самое жесткое, беспощадное выражение.

— У нас есть отснятый материал, который, возможно, покажется вам интересным.

Гриффин и Уотерс переглянулись.

— Наверное, у каждого есть какой-нибудь отснятый материал, — неопределенно, бесцветным тоном обронил Гриффин. — Такова уж природа пресс-конференций.

— У нас есть лучший.

— Опять что-то вроде блуждания камеры по крышам — да, Морин?

— Что-то вроде.

— Ну давай. — Гриффина уже начал утомлять этот разговор. Он пошевелил в воздухе кончиками пальцев. — Вываливай, Морин. Ты уже выставила напоказ все, чем располагала, сделав это общественным достоянием. Так что давай побыстрее закончим, чтобы перейти к поимке преступника, а твое сотрудничество будет надлежащим образом отмечено.

— Что значит «надлежащим образом»?

— В следующий раз, когда мы встретимся, обещаю не рычать на тебя так сильно, как собираюсь сделать это сейчас.

— Забавно: я чуть было не подумала, что эти каникулы улучшат ваш характер, сержант Гриффин.

— А я чуть было не подумал, что, освещая в прессе материалы о трех зверски изнасилованных женщинах, ты приобретешь некоторую деликатность и сострадание. Очевидно, мы оба ошиблись.

Губы Морин вытянулись в ниточку. Стоявший позади нее Джимми поспешил отвернуться, пока она ненароком не засекла его усмешку.

— У меня есть материал, касающийся Кэрол Розен, — заявила Морин.

— Упомянутой дамы из общества?

— Угу, то была третья или четвертая пресс-конференция. Уже не помню, по какому поводу. Главное, что Джиллиан, как всегда, без умолку разоряется в микрофон, а Кэрол и Мег делают то, что им удается лучше всего, — то есть стоят рядом. И тут появляется муж Кэрол. Он возникает за спиной жены, и я убеждена, она не слышала его появления, потому что в следующий момент он кладет руку ей на плечо, и та от испуга чуть не подпрыгивает до потолка. Камера Джимми ухватила этот момент, и одного взгляда на ее лицо довольно... Словом, не составляло труда заметить — хотя стоял ясный день и вокруг толпился народ, — что она перепугалась до смерти. Ее охватил самый настоящий ужас. Совершенно ясно, что Кэрол не чувствовала себя в безопасности. Вот что значит быть жертвой насилия, пускай даже уцелевшей. На пленке этот момент производит сильнейшее впечатление. А к вашему сведению, только нам посчастливилось его запечатлеть.

Это прозвучало так гордо, что Гриффин молча уставился на Морин. Должно быть, Уотерс сделал то же самое, потому что через мгновение Морин презрительно фыркнула и отмахнулась от обоих:

— Ой, да ладно вам. Вы уже большие мальчики и все понимаете. Прекрасно знаете, как играют в эти игры.

— Ты пытаешься сказать нам, — промолвил Гриффин, — что, на твой взгляд, Эдди Комо убила Кэрол Розен. А основанием для такого вывода служит то, что вам удалось заснять достойный всяческого сострадания момент безотчетного ужаса?

Морин прищурилась:

— А вы знаете, Гриффин, что он с ней сделал? Читали вы полицейский отчет об этом изнасиловании? Бог мой, да после того, что сотворил с ней Эдди Комо, она пять дней не могла ходить. Джиллиан Хейз потеряла сестру, Мег Песатуро, возможно, лишилась памяти. Но, судя по тому, что увидела я, у Кэрол Розен, помутился рассудок. Сделай кто-нибудь такое со мной, я бы убила его. А вы нет?

Это был очень емкий, весьма непростой, куда более серьезный, чем казалось на первый взгляд, вопрос. Вопрос, на который не ответить с ходу, и все они понимали это. Гриффин промолчал. Еще через секунду Морин нетерпеливо тряхнула головой:

— Послушайте, мы оба прекрасно знаем, каков будет ваш следующий шаг. Вы непременно разыщете тех трех жертв. И непременно спросите, которая из них нажала на спуск. И стоит только одной из них моргнуть, вы сию же минуту потащите ее в кутузку. Так что не надо заправлять мне насчет сострадания, сержант. Таковы уж правила игры. И не соскучься вы по этой игре, не вернулись бы в строй после своего отсутствия.

— Бедный я горемыка, — пробормотал Гриффин.

Морин снова тряхнула белокурой головкой:

— Нет, бедная Кэрол Розен!

Глава 7

Кэрол

Она смотрит телевизор. Десятичасовые «Новости» на «Фоксе»[17]. Глаза отчаянно слипаются. Ранняя пташка, она на ногах с пяти утра, а сейчас уже десять вечера, и биологические часы не выдерживают. Надо бы выключить телевизор. Надо бы лечь спать.

Огромный дом пуст и молчалив. Древние часы-патриарх в вестибюле уже закончили бить, но она все еще ощущает, как низкие, насыщенные вибрации пронизывают все щели и закоулки полуторавекового викторианского особняка. Когда-то она находила этот звук уютным и умиротворяющим. Это было в те времена, когда она с гордостью пробегала рукой по блестящим, вишневого дерева, перилам главной лестницы. Когда увлеченно обследовала каждое крохотное помещеньице на чердаке, в деревянной, крытой кровельным гонтом башне — словно кладоискатель в погоне за сокровищем.

Теперь те дни канули в прошлое. Все больше и больше глядя на этот дом, который некогда так кропотливо и дотошно старалась отреставрировать, на который наводила свежий блеск, Кэрол видит в нем свою собственную тюрьму.

— Тебе так уж необходимо задерживаться на работе допоздна? — спросила она как-то своего мужа Дэна.

— Господи, Кэрол, кто-то же должен оплачивать все это. Новая водопроводная система — вещь недешевая, как ты понимаешь.

Вначале, когда все начиналось, он был другим. В сущности, именно он нашел этот дом, именно он однажды ворвался в квартиру, которую они тогда снимали, и взволнованно объявил, что видел только что их будущий дом. Собственный дом в Ист-Сайде — это крупный шаг вперед. Именно там жила некогда вся знать Провиденса. Банкиры, крупные судовладельцы, фабриканты ювелирных изделий. Прежде Дэн любил говорить о том, что неплохо бы поселиться на Бенефит-стрит, но что им, конечно, совершенно не по карману те огромные элитарные дома.

Однако этот дом — старый, заброшенный, поделенный на сдаваемые по отдельности сектора — был совсем другое дело. Забрать его можно было задешево. Правда вот с долгосрочным обязательством...

Откровенно говоря, Кэрол и сама влюбилась в особняк. Трехэтажная башенка на крыше, обнимающее фасад крыльцо в виде крытой галереи, пышный, прихотливый пряничный орнамент. Да, здание нуждалось в новой крыше, новой электропроводке, новой водопроводной сети. Требовалось снести новые стены и восстановить старые. Дому было не обойтись без плотников, каменщиков, пескоструйщиков, маляров, без подключения современных электробытовых приборов.

А главное, дом нуждался в них — в своих новых обитателях. Вот как она думала поначалу. Ему как воздух нужна была славная молодая супружеская пара, стремящаяся вверх по социальной лестнице, с растущими финансовыми ресурсами, с обращенной к нему бездной любви и заботы. Они будут постепенно — пусть медленно, но верно — возвращать этому дому его былую славу. И наполнят все его пять спален шумливой порослью счастливых, здоровых детей. Ведь всем известно, что старые дома нуждаются главным образом именно в этом. Не просто в новой электропроводке, но в новом импульсе, во вливании свежей молодой крови.

Они были так счастливы в те дни. Адвокатская практика Дэна росла, и хотя пока Кэрол работала у него секретаршей, они верили: недалеко то время, когда она перейдет в ранг среднестатистической домохозяйки и матери среднестатистических двоих детей, а также (почему бы и нет, для полного комплекта?) хозяйки маленькой, хорошо воспитанной собачки...

Кэрол наконец поднимается с дивана и выключает телевизор. Вслушивается в привычный звук полной, всепоглощающей тишины своего дома площадью в четыреста квадратных футов, столь же пустого, как и прежде. И думает о том, как она ненавидит этот звук.

«Бога ради, Кэрол! Кто-то же должен платить за все это...»

Здесь, наверху, на втором этаже, жарко и душно. Температура сегодня почти девяносто градусов[18], что вообще-то странно для первых чисел мая, но таков уж климат Новой Англии, извольте любить и жаловать. Если вам не нравится погода, просто подождите минуту — и она переменится. К сожалению, в доме нет кондиционера, и в спальне невыносимо жарко. Вообще-то систему безопасности можно включить и при открытом окне, но это связано с необходимостью подключить оконное соединительное звено цепи сигнализации ко второму контуру, который выше, на подоконнике, чтобы замкнуть цепь. Охранная фирма очень горда этой своей технической новинкой. Однако Кэрол считает ее идиотской. Если подсоединить это звено, то окно можно приоткрыть не более чем на три дюйма, от чего прохладнее не станет. Чтобы уснуть, ей необходим свежий воздух, поэтому Кэрол распахивает окно во всю ширь.

В конце концов, сейчас еще только восемнадцать минут одиннадцатого. Скоро уже вернется Дэн.

Не зажигая света, она скидывает с себя одежду. Снаружи доносятся звуки проезжающих мимо машин и несмолкающий гул голосов в отдалении. В этой части города проживает много студентов колледжа, и Кэрол кажется, что они никогда не спят.

Кэрол откидывает в ноги кровати стеганое одеяло. Облаченная в розовую шелковую ночную рубашку, она наконец ныряет под простыню. Блаженно вздыхает, ощущая приятную прохладу хлопка стоимостью в триста сорок долларов.

Через минуту она погружается в сон.

Просыпается Кэрол от звука. Она не понимает, что это за звук. Озадаченно моргает и вдруг замечает в ногах кровати какую-то фигуру.

— Дэн? — сонно бормочет она. — Который час, дорогой?

Фигура не отвечает.

— Дэн? — снова вопрошает она.

И тут внезапно до нее доходит.

Кэрол выскакивает из постели. Но успевает убежать не более чем на два фута, как человек хватает ее за волосы. Голова женщины рывком откидывается назад. У нее вырывается крик, но какой-то сдавленный, приглушенный, совсем непохожий на ее обычный голос. "Кричать, — проносится в голове мысль. — Кричать!"

Но у нее не получается. Голос не слушается. Рот пересох. И все выливается лишь в беззвучные потуги.

А человек между тем тянет ее за волосы назад, к кровати.

"Дэн! — бьется у нее в голове. — Дэн!!"

И тут человек швыряет ее на кровать. Она отбивается, лягается, но каким-то образом он крепко зажимает в руке ее лодыжки. Она неистово, как безумная, колотит его по голове — все напрасно. Похоже, все ее отчаянные усилия не производят на него никакого впечатления. Потом он отводит назад другую, свободную, руку и с размаху бьет ее в лицо.

Голова ее отпрыгивает в сторону. Кожа на скуле лопается, глаз наполняется слезами. Не давая ей опомниться, он ударяет еще раз. Губы лопаются. Она ощущает соленый вкус собственной крови, а по лицу бегут слезы.

Какой-то петлей он захватывает ее запястье. Она пытается отдернуть руку, высвободить кисть из ловушки, но от этого резкого движения только туже затягивается хомут и жгутом впивается в ее плоть. Потом он распинает ее тело, и хотя она уверена, что продолжает отбиваться, он привязывает сперва кисти ее рук, а затем — ступни к кованым железным стойкам кровати.

Теперь она рыдает уже по-настоящему — всхлипывает, захлебывается слезами. Тело ее распято и накрепко привязано. Она извивается, тужится изо всех сил, судорожно дергается вверх и вниз, туда и обратно. Но ничего не может поделать. Она в ловушке, ее плечи ломит, ее ноги широко растянуты, обнажая... обнажая все, что можно.

Она унижена и беззащитна. Она совершенно беспомощна. И хотя молит о пощаде, но все равно знает, что будет дальше.

Внезапно резким движением он разматывает полосу какой-то материи и заталкивает ей в рот. Латекс, машинально отмечает ее оглушенное сознание. Привязал он ее также полосами из латекса, и плотный, тугой, подобный жесткой резине материал больно врезается в тело.

Еще одна полоска — поперек глаз. Теперь она не может видеть, что произойдет в следующую секунду, и от этого ей еще страшнее.

Ночную рубашку отдергивают с ее тела. Лязганье металла в тишине комнаты говорит о том, что он расстегивает ремень на брюках. Визгливый металлический скрежет — расстегивает молнию. Потом глухое шмяканье скинутых на пол брюк и его тяжелое дыхание — по мере того как он подходит к ней... все ближе и ближе...

Кровать проседает под его тяжестью, он всем своим весом наваливается сверху...

«Дэн, ну пожалуйста, Дэн...»

А затем рука насильника вдруг зверски хватает ее за шею и сжимает.

Все происходящее далее, Кэрол ощущает уже смутно, как в тумане.

Сознание отступает куда-то вглубь. Комната представляется какой-то сплошной черной лакуной, космической пустотой. Местом, где пребывает не она, а кто-то еще — манекен, кукла Барби, неживая, ничего не чувствующая. Она — это уже не она, а маленькая-маленькая девочка, свернувшаяся комочком где-то у нее в голове, ее локти крепко закручены вокруг согнутых колен, и она только шепчет, снова и снова:

— Дэн, Дэн, Дэн.

Потом давящая на нее тяжесть исчезает. Чтобы осознать это, ей нужно какое-то время. Теперь она осязает его руки на своих лодыжках. Силок с правой ноги снимают. Потом — с левой. Кровообращение полностью перерезано. Она больше не чувствует своих ступней.

Он поднимается над кроватью. Теперь свободно провисает ее левая кисть. Затем — правая.

Она избита, истерзана и изодрана. Она не в состоянии думать. Не в состоянии шевельнуться. Но все позади, мысленно твердит она себе, чувствуя что вот-вот начнется истерика. Все кончилось, и она жива!

Потом негодяй перекидывает ее, швыряя на живот. И снова забирается на кровать. А потом проделывает такое, о чем она прежде только читала, и на сей раз абсолютно точно знает, что громко кричит от боли. Она кричит, кричит и кричит!

Но во рту у нее кляп. И матрас тоже глушит, вбирает в себя этот вопль.

Она душераздирающе вопит, но никто не слышит ни звука.

Время исчезло. Реальность остановилась, зависла. Ее глаза стекленеют. Слюна ручьем стекает из-под кляпа и капает на ее прелестное египетское постельное белье.

Когда он наконец кончает свое дело, она уже ничего не понимает, ни о чем не заботится, ничего не различает. Человек возвращается. Чем-то тычет в ее недвижное тело. Потоки холодной жидкости изливаются повсюду.

Он снова переворачивает ее на спину, заново затягивает удавки на ступнях и запястьях, потом внимательно вглядывается ей в лицо. Наконец почти ласково склоняется над ней и вынимает изо рта кляп.

— Ну все, — шепчет он. — Теперь кричи. Зови соседей. Зови полицию.

Человек исчезает в ее открытом окне. Наконец-то она одна.

Кэрол не кричит. Она лежит голая, распятая и привязанная к своей собственной кровати. Она не станет звать соседей. Не станет звать полицию. Человек прекрасно знал это, и теперь она тоже знает.

Вместо этого она лежит, чувствуя, как по ляжкам сочится жидкость. Она лежит на своей постели, со стекающей по ногам спермой чужого мужика, и просто ждет...

Ждет, когда наконец-то вернется домой ее муж.

* * *

Понедельник, шесть часов утра. Кэрол Розен во всеоружии встречает этот день. Знаменательный день. День с большой буквы. Дэн уже ушел на работу. Он заявил, что хочет явиться в офис пораньше, так чтобы уже освободиться после полудня — на тот случай, если ее вызовут давать показания в суде. Оба знали, что он лжет. Генеральный прокурор штата Нед Д'Амато заверил их, что в день открытия процесса ничего важного не происходит. Защита использует утро для последних отклонений ходатайств, вторая же половина дня уходит на отбор присяжных заседателей.

Но Дэн проявил настойчивость. Никогда не знаешь наверняка, сказал он. Никогда нельзя знать.

Теперь Дэн большей частью возвращался домой к семи. Но, даже находясь здесь, он все равно как будто отсутствовал, и у Кэрол сложилось впечатление, что Дэн теперь постоянно встает раньше. Так, словно уже к пяти утра чувствует, что не в состоянии оставаться с ней наедине в этом доме.

Кэрол ненавидит его за это. Но возможно, еще больше она ненавидит этот дом.

Сейчас она поднялась наверх и целую вечность мылась под душем, при отдернутых занавесках, при открытых дверях ванной. В последнее время она испытывала неодолимую потребность в свободном пространстве. Ей нужно было видеть, что происходит вокруг. Знать, где она находится. Охранная система теперь работала день и ночь. Последние десять месяцев Кэрол не выключала телевизор. Большей частью она спала теперь на диване, под несмолкающее бормотание голосов на вечно мельтешащем экране.

После душа Кэрол вытаскивает свой новый кремово-белый костюм. Об этом костюме Дэн еще не знает. В последнее время он был одержим какими-то терзаниями по поводу денег. В прошлом месяце она случайно услышала, как Дэн закрывает и переводит в наличность свой брокерский счет. Она ничего не сказала насчет этого, он тоже.

Все это было как-то странно. В некоторых отношениях Дэн был к ней даже более внимателен, чем когда-либо. Например, приходил домой к обеду, спрашивал, не нужно ли ей чего-либо. Сразу после той ночи, когда Кэрол еще находилась в больнице, он как пришитый сидел у ее постели. Четыре дня и четыре ночи — вероятно, самое продолжительное время, проведенное ими бок о бок, не считая благословенной поры их медового месяца десять лет назад.

Когда же она наконец вернулась домой, Дэн даже перебрался с ней в другую спальню — в одну из круглых комнат в башенке, вдали от страшных воспоминаний. Он купил новую кровать, новый матрас, новое постельное белье. Велел оснастить каждое окно особо прочными коваными решетками.

Кэрол взглянула на круглую, закрытую ставнями комнату и вдруг опять разразилась бурными рыданиями. Дэн неловко поддерживал ее, ободряюще похлопывая по спине, хотя ему непросто до нее дотрагиваться, а ей было трудно переносить, когда он к ней прикасался. Дэн не понимал ее отчаяния, а она не умела его объяснить.

Всю последующую неделю муж покупал ей каждый вечер по букету цветов и приносил домой еду из любимых ресторанов Кэрол. Ей стало казаться, что чувство вины имеет запах красных роз и телятины «пикката».

Дом теперь погрузился в еще более глубокую тишину. Дэн не слышал этой тишины, но Кэрол слышала.

Надев свой костюм, она стояла перед зеркалом и взирала на отражающуюся в нем женщину.

Все эти дни Кэрол по-прежнему не чувствовала, что принадлежит себе. Женщина в зеркале, с высокими скулами и упрямым подбородком, не могла быть ею. Эта женщина, с серьгами в виде жемчужных капелек и в костюме от Шанель, выглядела так, словно собиралась на летний прием в саду, под открытым небом, или на вернисаж. А может — еще на какое-нибудь элитарное празднество под эгидой городского Общества охраны памятников природы и всего прочего. Словом, на одно из тех мероприятий, которые Кэрол имела обыкновение посещать прежде.

Женщина в зеркале выглядела слишком адекватно, чтобы быть ею, Кэрол.

Она сняла костюм. Попозже, не в такую рань, а в более приемлемое время, она позвонит Джиллиан и спросит, что наденет та. Джиллиан была знатоком этикета. Она всегда выглядела и вела себя как подобает — собранная, сдержанная, хладнокровно-невозмутимая. Даже на похоронах своей сестры Джиллиан как будто точно знала, что полагается говорить и что делать.

А пока, натянув штаны от спортивного костюма и мешковатую футболку, Кэрол спустилась на первый этаж, в кухню, оснащенную всем необходимым для ублажения гурманских вкусов, и там, спозаранку, достала себе ведерко мороженого «Бен и Джерри»[19]. С экрана в гостиной доносилось приглушенное тарахтение утренних «Новостей» — спасительный якорь Кэрол. В вестибюле часы-патриарх пробили половину.

Шесть тридцать утра, понедельник. Этот самый понедельник.

Кэрол Розен уронила взгляд на свои запястья, бледные, изящные и до сих пор носящие на себе следы повреждений в виде тонких белых шрамов. Она оглядела кухню, с ее шкафчиками вишневого дерева, мраморными столешницами, и при этом все так же чертовски пустынную. Еще Кэрол подумала о своем теле — о своем, по общему мнению, красивом, соблазнительном теле, к которому теперь уже почти год никто не прикасался. И тогда она ощутила радость по поводу сегодняшнего дня. Она почувствовала просто сатанинскую радость от того, что он наступил. Кэрол вся дрожала от неуемной, дьявольской радости, не могла, черт подери, дождаться сегодняшнего события!

— Все равно тебе еще мало, гребаный сукин сын! — злобно выпалила она в безмолвную пустоту помещения.

Потом обхватила голову руками и разрыдалась.

Глава 8

Фитц

Гриффин и Уотерс вернулись в расшевеленный ими Мемориальный парк вовремя и застали там лейтенанта Морелли, капитана Доджа и майора Уолша. Эти трое образовали маленькую группу посреди гурта незаконно припаркованных здесь полицейских машин. Лейтенант Морелли подняла голову и, встретившись взглядом с детективами, энергично замахала им рукой.

— Ух ты! — тихонько присвистнул, глянув на это сборище, Уотерс. Появление лейтенанта Морелли не представляло собой чего-то из ряда вон выходящего. Возглавляя отдел расследования особо тяжких преступлений в составе следственного управления, она обычно приезжала на место каждого убийства. Начальник следственного отдела, капитан Додж, также не был здесь слишком редкой птицей. Он обычно появлялся, если дело расценивалось как особо важное. Но вот прибытие командира, отвечающего за боевые операции на местности, майора Уолша, второй по значению фигуры в иерархии (он же Босс), означало, что шутки закончились и делом заинтересовались крупные персоны. Что дело это из разряда сенсационных, которое оккупирует заголовки всех газет. Что в его успешном раскрытии заинтересованы весьма высокие фигуры и не избежать самой напряженной работы и постоянного давления сверху. Полицейские дела подобного рода создают либо ломают профессиональные карьеры. Последний раз, когда Уотерс с Гриффином видели такое же скопление начальства на месте преступления, был как раз тот самый, недоброй памяти, случай...

Уотерс, вспомнив то дело, постарался не взглянуть ненароком на кулак Гриффина. Гриффин при этом воспоминании старательно отвел взгляд от носа Уотерса.

— Майор! — щелкнув каблуками, отдал честь Гриффин. — Капитан! Лейтенант! — Приветствовав других, он подождал, пока то же самое сделает Уотерс. Тот, однако, отсалютовал только майору и капитану, поскольку официально уже приветствовал лейтенанта Морелли ранее, утром.

— Мы уже располагаем описанием примет снайпера? — немедленно спросил майор. В своей новенькой, безупречно отутюженной полицейской форме штата Род-Айленд, он так и просился под объектив телекамеры. Темно-серая ткань оторочена бордовым кантом, темно-желтая ковбойская шляпа низко надвинута на лоб, темно-коричневые ботинки зашнурованы до самых колен. Чертовски лихая форма, самая красивая во всей стране! Можете спросить у Леттермана.

Уотерс на правах хозяина, принимающего гостей, протянул пакет с вещественным доказательством.

— У нас есть кое-что получше. Благодаря любезности новостной съемочной бригады с десятого канала мы располагаем видеоматериалом. На пленке все очень наглядно — вплоть до нервного тика на лице стрелявшего.

— Отлично. Давайте, детектив, как можно скорее доставим это в лабораторию. Пусть проявят и распечатают увеличенное изображение лица преступника, чтобы раздать всем патрульным полицейским. — Майор выжидательно посмотрел на Уотерса.

— Есть, сэр, — с готовностью отозвался Уотерс и, повернувшись, отошел прочь. Уотерс не был болваном. Передать улики в криминалистическую лабораторию мог и обычный полицейский, но начальству, видимо, хотелось без помех побеседовать с Гриффином.

В тот момент, когда Уотерс оказался вне пределов слышимости, капитан и лейтенант сосредоточили внимание на его коллеге.

— Сержант, — обратился к нему майор.

— Да, сэр. — Гриффин ничего не мог с собой поделать: против ожиданий, он почувствовал, как живот будто сковало стальным панцирем, словно он приготовился к удару.

— Вы хорошо выглядите, — заметил майор.

— Благодарю вас, сэр.

— Каковы ваши ощущения?

— Что, простите? — Гриффина вдруг охватили растерянность и смущение. «Мой уровень возбудимости находится в пределах нормы. Стоп, не то... А, черт!»

— Я говорю о сложившейся ситуации, сержант. Скажите, что вы о ней думаете.

Напрягшиеся было плечи сержанта расслабились. Сжимавшие живот тиски разжались. Заговорив о работе, он сразу почувствовал себя свободно.

— Профессиональный киллер. Всю ночь прятался на крыше здания суда. Утром, вскоре после восьми тридцати, поразил намеченную цель — а именно Эдди Комо, он же Насильник из Колледж-Хилла — когда тот вышел из тюремной кареты. Затем снайпер вернулся к своей машине, чтобы в спешном порядке покинуть место преступления, однако, как выяснилось, заказчик в качестве окончательного расчета оставил ему в машине бомбу.

— Есть подтверждение этой версии со стороны начальника пожарной охраны штата?

— Еще нет, сэр. Насколько я понимаю, на месте взрыва пока слишком жарко, чтобы подойти туда. Очевидно, это будет возможно не раньше чем через час.

— Но вы уверены, что погиб именно стрелявший?

Гриффин пожал плечами:

— У нас есть неопознанное тело на стоянке машин художественной школы. Поскольку взрыв произошел в пределах десяти минут после выстрела, думаю, можно смело утверждать, что эти два инцидента связаны. Правда, возможно предположить, что на самом деле преступник совершил двойное убийство: первой жертвой стал Эдди Комо, второй — некое неустановленное лицо на стоянке машин. Но по-моему, такой сценарий маловероятен. Во-первых, преступнику несвойственно менять свой почерк, в данном случае — превращаясь из снайпера в подрывника. Во-вторых, мы знаем, что стрелок бросил на крыше орудие убийства — винтовку с полным магазином патронов двести двадцать третьего калибра. Зачем бросать оружие, если у него еще оставалась невыполненная работа? Нет, на мой взгляд, более вероятно, что снайпер, справившись с задачей, намеренно избавился от оружия, чтобы уйти чистеньким, однако затем, уже сев в машину, столкнулся с непредвиденным осложнением. Следовательно, наш обугленный покойник и есть искомый киллер.

Майор что-то недовольно пробурчал. Лейтенант Морелли подавила улыбку.

— Каковы будут ваши дальнейшие шаги? — вступил в разговор капитан Додж, и Гриффин переключил внимание на него, усилием воли заставляя себя сохранять терпение, хотя на самом деле его будто поджаривали на решетке — ни дать ни взять зеленый новобранец.

— Если придерживаться версии, что это профессионал, — бодро отозвался Гриффин, — то необходимо установить личность стрелявшего, со всей непреложностью доказать его виновность в убийстве Эдди Комо (что будет довольно легко благодаря видеопленке), затем найти связь между исполнителем и заказчиком. Идентифицировать стрелявшего будет не так уж трудно. У нас есть его визуальный портрет. Начальник пожарной охраны штата обеспечит возможность установить номер его машины. Патологоанатом снимет с трупа отпечатки пальцев. Раз-два — и готово.

— Но на это может уйти не один день, — многозначительно сказал капитан. Его взгляд метнулся в направлении парка, где представители СМИ вытаптывали траву и напирали на полицейские заграждения.

— Ну, тогда зайдем с другой стороны. Со стороны автомобильной стоянки художественной школы. Туда допускают только по пропускам, верно? А мы знаем, что машина снайпера неизбежно должна была простоять там некоторое время, потому что на ночь он устроился на крыше. Едва ли он хотел привлечь к себе внимание, получив штрафной талон за неправильную парковку, или, того хуже, потерять свое транспортное средство в случае, если бы припаркованную без разрешения машину отбуксировали со стоянки. А это означает, что у него скорее всего был пропуск. Мы свяжемся с администрацией школы, добудем у них список получивших гостевые пропуска, прогоним через базу данных и получим хороший первоначальный задел, отталкиваясь от которого установим личность данного автовладельца.

— Неплохо, — одобрил капитан.

— Кроме того, проведем перекрестное сопоставление имен людей, имеющих доступ на парковку художественной школы, с именами жертв изнасилования и членами их семей, — добавил Гриффин.

— Еще лучше, — подхватил майор.

Гриффин, однако, начал хмуриться.

— У-у, — сказала Морелли. — Мне знаком этот взгляд.

— А мне нет...

— Побалуйте нас, сержант. Если дела будут развиваться в том же духе, нам не повредит сегодня хорошая порция смеха.

Гриффину пришлось как следует все обдумать, чтобы правильно сформулировать.

— Проблема в том, что здесь мы получаем длинный список допущений. Допущение первое: имеется снайпер, нанятый убить так называемого Насильника из Колледж-Хилла, Эдди Комо. Допущение второе состоит в том, что самый очевидный, лежащий на поверхности мотив для найма киллера — как будто бы месть. А стало быть, самыми вероятными подозреваемыми становятся жертвы преступника или члены их семей. Знаете, по принципу: «Хороший насильник — мертвый насильник» и т.д. и т.п. Но много ли известно вам случаев мщения, в которых замешан наемный убийца? Как правило, обезумевший от горя отец, взбешенный муж, сама морально раздавленная жертва — все эти люди, если жаждут мести, появляются в зале суда, вынимают бережно хранившееся в семье оружие и улаживают дело сами — безыскусно и без всяких посредников. Они не заботятся о том, что их могут выследить или схватить. Они одержимы одной идеей — жаждой мести. Они сокрушены горем, разъярены, безрассудны. С их стороны — акт чисто эмоциональный. Напротив, использование наемного убийцы — это акт чертовски рассудочный и хладнокровный.

— Но со времени последнего изнасилования утекло немало воды, — заметила лейтенант. — Возможно, человек успел уже прийти в себя.

— Что станет для меня второй проблемой, — немедленно откликнулся Гриффин. — С момента нападений прошло, кажется, уже около года? Насколько я понял, жертвы держатся весьма неплохо. Они основали что-то вроде своего клуба — «Клуба непобежденных», развернули кампанию с привлечением прессы, сделались настоящими активистками. По всеобщему мнению, арест Эдди Комо стал их победой. И вот наконец они выходят на финишную прямую. Со дня на день начнется судебный процесс над их насильником. Через две недели суд бы закончился, и скорее всего Комо засадили бы за решетку раз и навсегда. А женщины из этого «Клуба», целеустремленно шедшие к своей цели, тем самым добились бы справедливости. Так вот: одно дело, если бы имелись сомнения относительно исхода процесса... Тогда убийство можно как-то объяснить. Однако, судя по тому, что я слышал, Комо схватили с поличным на основании анализа ДНК.

— В деле О-Джея[20] анализ ДНК тоже дал положительный результат, — сухо обронил капитан.

— Но Комо не является ни знаменитостью, ни миллионером. В данном случае даже назначили государственного защитника, так как ему было не по карману нанять адвоката. Иными словами, парень был подготовлен по всем правилам, и лишь две недели отделяли его от гарантированного публичного поджаривания. Так зачем было убивать его сейчас? Если ты действительно разъярен и хотел бы оградить себя или близкого тебе человека от новых страданий, связанных с публичным отправлением правосудия, не лучше ли было застрелить Эдди Комо еще год назад, когда его изловили?

— Лучше поздно, чем никогда?

— Что ж, может, и так. — Гриффин продолжал хмуриться. — Теперь уже трудно сказать. Наем снайпера говорит о холодном расчете. Все это оставляет странное ощущение. Что-то здесь не так.

— Вы хорошо знакомы с делом Комо? — спросил майор.

— Не слишком, — признался Гриффин, глядя майору в глаза. — Я некоторое время вовсе не смотрел телевизор, взял тайм-аут.

— А сейчас?

— Сейчас уже немного смотрю. Сомневаюсь, что у меня будет на это время в обозримом будущем, но смотреть могу.

— Отлично. — Явно испытывая неловкость, майор прочистил горло. — Так вот, городская полиция Провиденса тоже хочет участвовать в расследовании дела.

— Да ну? С какой стати?

— Комо — их добыча. Они знают его вдоль и поперек. А также его жертв и всех фигурантов по делу об изнасиловании.

— Хм, если они так хорошо всех знают, как же это «их добыча» только что стала мертвецом?

Лейтенант Морелли опять подавила улыбку. Отвернувшись от Гриффина, она с преувеличенным вниманием разглядывала свои туфли.

— Нам все равно понадобится их сотрудничество, — говорил между тем майор. — Например, чтобы получить информацию относительно взрыва. А управлению городской полиции, конечно, захочется, чтобы ведущий следователь по делу Насильника из Колледж-Хилла присоединился к нашей следственной группе, занимающейся убийством.

— А кто был у них ведущим следователем по делу об изнасиловании? — подозрительно прищурился Гриффин.

— Детектив Джозеф Фитцпатрик из отдела сексуальных преступлений.

— Вот пропасть! — досадливо бросил Гриффин. Он знал детектива Фитцпатрика только по репутации, в соответствии с которой Фитц был особым типом городского копа в третьем поколении и, мягко говоря, не жаловал детективный отдел управления полиции штата Род-Айленд по городу Провиденсу. По мнению Фитца — как и многих других городских полицейских, — штат должен заниматься тем, что ему лучше всего удается — то есть патрулированием шоссейных дорог, и оставить на долю городских копов то, что лучше удается им, а именно — распутывание настоящих преступлений.

— А нельзя ли прикладывать их донесения к нашим отчетам? — спросил Гриффин, начиная потихоньку злиться.

— Нет. Кроме того, ваш следующий шаг состоит в том, чтобы заново допросить жертв, а детектив Фитцпатрик хорошо их знает и наладил с ними хорошие взаимоотношения. Это будет для нас весьма полезно. К тому же он занимался делом Комо с самого начала, потому быстро введет вас в курс дела.

— И впрямь, почему бы ему не помочь другому ведущему следователю?

Майор улыбнулся:

— Вот именно.

— Итак, как видно, сейчас вы уже полностью в форме, — вставила лейтенант Морелли. Теперь она смотрела на Гриффина совершенно серьезно и сосредоточенно. Так же, как майор и капитан. Вот она, эта минута. Любому, даже самому близкому другу, неизбежно пришлось бы рано или поздно задать этот ключевой вопрос. Что ж, Гриффин отнесся к этому с пониманием. На прошлой неделе он прошел диагностику на годность к несению службы. Согласно всем нормам и правилам Гриффин имел законное основание вернуться к работе. Такова система, и всем положено чтить ее. Однако если у него все же есть какие-то сомнения, если он не чувствует себя стопроцентно здоровым, не ощущает, что у него достаточно сил выполнять эту работу с полной отдачей, сейчас самое время сказать об этом. Сейчас или никогда. Как говорится, взялся за гуж...

— Где мне найти этого лучшего и умнейшего сыщика из полиции Провиденса? — вместо ответа спросил Гриффин у Морелли.

— Вон он, на парковке, дым глотает.

— Есть еще что-то, что мне следует знать?

— Генеральному прокурору не нравится, когда у него прямо во дворе суда убивают людей. Ах да, еще градоначальник считает, что крупные взрывы отрицательно сказываются на городском туризме.

— Иными словами, никакого внешнего давления?

Тут уж все — и Морелли, и капитан, и майор — посмотрели на него с улыбкой.

— Вы правильно поняли.

Гриффин с сомнением поднял бровь. Потом кивнул всем и двинулся к дымящейся автостоянке, вновь минуя толпу репортеров и возбуждая в ней очередной всплеск вопрошающих выкриков. На краткий миг он ощутил себя рок-звездой, и прямо в мозг устремился адреналин. Ведущий следователь по делу! Охотничий азарт, упоение гончей. А, чтоб тебя! Ноги сами собой начали пританцовывать, однако Гриффин тут же осадил себя, решив, что, должно быть, слегка тронулся, и почувствовал себя лучше, чем за весь минувший год.

Ах ты, черт! Кто бы мог подумать, что громкое заказное убийство — это именно то, что нужно для выздоровления сержанту-психопату!

Прибыв на догорающее пепелище, он тут же углядел в углу стоянки детектива Фитцпатрика. На кряжистом провиденском копе были скверно сидящий серый костюм и темно-синий галстук образца восьмидесятых. Весь он, включая цветовую гамму редеющих волос, выглядел так, будто в области стиля руководствовался телепрограммой «Копы Нью-Йорка»[21]. Гриффин слышал, что именно на этом основании Фитц считался сыщиком «старой школы». Кушал якобы жареные пончики на завтрак и осведомителей — на обед. Вечера после работы проводил в убогом ночном клубе, в Олнивилле, потягивая ирландское пиво «Киллианс». Таких, как он, теперь осталось не много. Новое поколение копов слишком заботится о своем здоровье, чтобы поглощать жареные пончики, и слишком зациклено на поддержании внешней формы, чтобы после работы ходить куда-либо, кроме гимнастического зала. Времена меняются даже в структурах обеспечения правопорядка, и Гриффин сомневался, что детектив Фитцпатрик в восторге от этих изменений.

А затем вдруг, как гром с ясного неба, на Гриффина обрушилась острая тоска по жене. Он энергично потряс головой, досадуя, что ему не удается надлежащим образом контролировать свои эмоции, и — еще больше — опасаясь, что когда-нибудь ему это удастся. Синди была очарована всем, что составляет профессию полицейского. Инженер по специальности, она обладала замечательным аналитическим умом. Синди тщательно проходилась вместе с Гриффином по трудным, неподатливым делам, упорно корпя над фрагментами головоломки, помогая ему раскалывать загадки, точно крепкие орешки. Ей бы понравилось дельце вроде этого. Захотелось бы понять, разузнать как можно больше об Эдди Комо, о его жертвах, о снайпере. Да что говорить — сама мысль о женщине-жертве, поднявшей руку на своего насильника, наверняка чрезвычайно взволновала бы ее. Стоит ли удовольствоваться кастрацией, когда вместо этого можно убить негодяя?

Синди и сама не была кисейной барышней из тех, что ждут, когда их вызволит из беды прекрасный рыцарь...

Затем, как слишком часто в последнее время, мысли Гриффина вновь сменили направление. Он перестал думать о Синди. Вместо этого вдруг переключился на Дэвида. И в тот же миг кулаки его импульсивно сжались, а на стиснутой челюсти конвульсивно забилась мышца. Напряженное состояние опять вернулось. И останется еще надолго. Теперь это стало его постоянной задачей — научиться сопротивляться, выработать навыки сопротивления. Это как ежедневный бег. Как упражнения с боксерской грушей. Как необходимость отмечать количество раундов для того, чтобы начало притупляться, сходить на нет овладевающее им бешенство.

Неделю спустя после большой катастрофы, еще до того, как Гриффин осознал ее масштабы, приехал его брат, начал искать его и нашел в гараже, все еще лупцующего грушу. Руки Гриффина были сбиты в кровь. Гигантские пузыри наполнились и прорвались прямо ему на ноги. А он вновь и вновь бросался вперед, хотя у него были сломаны четыре пальца, а в голове гудело сильнее, чем когда-либо. Фрэнку пришлось схватиться с ним врукопашную и повалить наземь. Это стоило брату подбитых глаз и расквашенной губы.

Сам же Гриффин вскоре отключился. Перед этим он не ел и не спал больше пяти суток. Последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание, был образ склонившегося над ним брата. Глаза Фрэнка, прикованные к его окровавленным рукам. Текущие у него по щекам слезы.

Он заставил своего старшего брата заплакать! Гриффин до сих пор помнил свое тогдашнее ошеломление, ужас, стыд. А потом он начал проваливаться куда-то вниз, вниз, вниз — в огромную черную бездну. Он падал и падал, беззвучно повторяя имя своей умершей жены.

Гриффин резко взял в сторону от автостоянки. Он не хотел подходить к Фитцу в таком состоянии и потому стал проделывать свое упражнение по выравниванию дыхания, одновременно разыскивая глазами начальника пожарной охраны штата. Рядом с главным пожарным стоял технический эксперт, что было очень кстати для Гриффина, занимающегося сбором информации.

— Маршал[22], — приветственно обратился к пожарному Гриффин и, пожав ему руку, подождал, пока маршал Грейсон представит его эксперту Нильсону. Новые рукопожатия и кивки. У обоих мужчин лица были перемазаны черной копотью вперемешку с потом. Они выглядели усталыми и злыми, так что Бентли оказался прав насчет здешней обстановки.

— Слышал, что вы вернулись, — заметил Грейсон.

— Не вечно же мне рыбу ловить, — отозвался Гриффин.

Грейсон тонко улыбнулся:

— В такой денек, как этот, я бы вовсе не прочь.

Все трое повернулись к дымящимся остовам машин.

— Чем порадуете? — спросил Гриффин.

— Пока не многим. Мы только подбираемся к месту преступления.

— Погиб один человек?

— Один.

— Причина взрыва?

Пожарный начальник кивнул головой в сторону нагромождения из пяти транспортных средств.

— Видите, та, что слева, выгорела почти полностью? Обивка сгорела, все шесть окон вылетели? Там и есть основное место преступления. Остальные машины понесли меньший ущерб.

— Но я вижу, что та машина перевернута на бок.

— Сила взрыва была такова, что приподняла автомобиль и протащила по воздуху. Тот, кто это проделал, шутить явно не собирался.

— Следовательно, мы говорим о заложенной в машину бомбе.

— Картина преступления позволяет выдвинуть предположение о некоем взрывном устройстве. Ничего больше пока сказать не могу. Взрыв такого масштаба и характера влечет за собой вторичные взрывы. Взорвались несколько бензобаков, поэтому имеющаяся картина не противоречит гипотезе об использовании катализатора, то есть ускорителя процесса. Сиденье со стороны водителя носит следы осколков. Они могли возникнуть как от воздействия самодельной бомбы, начиненной железками, так и от воздействия фрагментов автомобиля, разлетевшихся от главного очага — частей бензобаков и прочего. Пока у меня не появится возможность разобрать это все на части и снова сложить, я не буду представлять точной картины.

— Мне нужно знать, что это за бомба, — сказал Гриффин. — Имеем ли мы дело со сложным, замысловатым устройством, где использованы нестандартные детали, или же это самодельное изобретение, которое любой бойскаут может собрать у себя в гараже? Ах да! И был ли в нем часовой механизм и тому подобное?

Грейсон посмотрел на него иронически:

— Когда я закончу, сержант, вы точно узнаете, какие проволочки были использованы, чтобы сконструировать эту малютку, и применялись ли они для оснащения каких-либо других бомб в Соединенных Штатах. Но не рассчитывайте узнать это, пока я не закончу, а я точно не разберусь раньше чем через неделю, а то и дней через десять.

— Мне сказали, что генеральному прокурору не нравятся смертоубийства во дворе здания суда, а мэр полагает, что взрывы отрицательно сказываются на процветании туризма, — заметил Гриффин. — Да вы и сами это знаете.

Начальник пожарной охраны вздохнул:

— Чувствую, мне придется сменить работу. Или прибегнуть к сердечному стимулятору. Ладно. Дайте мне пять дней. К тому времени я попытаюсь что-нибудь для вас добыть.

В этот момент к ним подошел детектив Фитцпатрик:

— Сержант Гриффин?

— Детектив, — ответил на приветствие Гриффин и протянул ему руку. Фитц взял ее, и следующие несколько секунд они забавляли друг друга не в меру крепкими рукопожатиями. Однако ни один и глазом не моргнул. Задав соответствующий тон, они попросили извинения у главного пожарного и отошли к одному из углов площадки. И там уже начали без помех испытующе поедать друг друга глазами в поисках слабины.

— Есть что-нибудь новенькое о снайпере? — спросил Фитц.

— Да. Он любил ванильное печенье «Фиг ньютонс». А что-нибудь новенькое касательно личности владельца автотранспорта?

— Машина взята напрокат.

— Узнали номер?

— Посмотрел на табличку. У вас есть словесный портрет?

— У нас их несколько. Где тело?

— В морге. Оружие нашли?

— Нашли винтовку. Патологоанатом может снять отпечатки?

— Спросите патологоанатома. Имя выяснили?

— Нет. Но подозреваем, что он имел пропуск на парковку.

Фитц что-то буркнул под нос. Дыхание у него участилось. Как, впрочем, и у Гриффина.

— Такой беглый обмен информацией бывает очень полезен, — заметил Фитц и, проведя рукой по своим редеющим волосам, пожевал свисающую из угла рта зубочистку.

— Именно такого мнения я всегда придерживался.

— У вас определенное количество фактов, — проговорил Фитц, еще немного помолчав. — У меня определенное количество фактов. Что нам нужно, так это связующее звено.

— Которое сведет все воедино.

— Вы грешите на тех женщин или на членов их семей?

— Я хотел бы побеседовать и с теми, и с другими.

— Я знаю этих женщин, — серьезно заявил Фитц.

— Прекрасно.

— Я провел целый год, беседуя с ними, ободряя их, подготавливая к сегодняшнему дню. Сами понимаете, что это такое.

— Я и сам до сих пор получаю кое-какие открытки к Рождеству.

— Тогда вы догадываетесь, почему я хочу взять на себя инициативу при их допросе.

— Вы можете начать, — произнес Гриффин фразу, которая не ввела в заблуждение его собеседника.

Глаза Фитца сузились. Он открыл было рот, собираясь сказать что-то резкое, но, кажется, передумал и взял себя в руки, решив, что такой шаг слишком опрометчив. Рот закрылся. Фитц молча, с каменным выражением взирал на Гриффина.

Правоохранительные органы штата Род-Айленд, подобно другим его официальным структурам, представляли собой весьма небольшое сообщество с тесными, почти кровосмесительными связями. Все знали всех, продвигали братьев друг друга, не забывая и прочих родственников. Вот и Фитц наверняка слышал о Гриффине, подвале, о большой катастрофе. Сейчас он, вероятно, спрашивал себя, многое ли из слышанного им — правда. А глядя на крепкую, мускулистую грудь Гриффина, на его жесткое, сурово-бесстрастное лицо, возможно, задавался и другим вопросом: так ли уж безопасно возвращение сержанта-психопата к активной деятельности?

На этом этапе Гриффин не чувствовал необходимости ни подтверждать, ни опровергать что-либо.

Фитц вдруг решительно дернул плечами:

— Ладно. Идемте побеседуем с женщинами.

— Они что, все вместе?

— Угу.

— Заседание «Клуба непобежденных»? — уточнил Гриффин.

— Значит, вы уже осведомлены.

— Я понял, что у них склонность к проведению пресс-конференций.

— Они сторонницы практического подхода, — отозвался Фитц без всякой желчи. Скорее добродушно. — В прошлом году именно они определили решающий прорыв в этом деле. Положа руку на сердце: если бы не «Клуб», не уверен, что нам когда-нибудь удалось бы схватить Эдди Комо.

Глава 9

«Клуб непобежденных»

— Лидер этой группы де-факто — Джиллиан Хейз, — объяснил Фитц, пока они петляли на машине по лабиринту улиц с односторонним движением. Этот фешенебельный район Провиденса называли Ист-Сайдом. — Ее сестра была третьей жертвой. Студентка-второкурсница университета Брауна, девятнадцати лет. Она скончалась во время нападения от анафилактического шока. Аллергия на латекс.

— Я думал, жертвы были донорами.

Фитц искоса бросил на него взгляд, явно удивленный осведомленностью Гриффина.

— Одной из зацепок, выявленных в ходе расследования, стало то, что и первая жертва — Мег Песатуро, и третья — Триш Хейз, сдавали кровь во время донорской компании в университете за несколько недель до того, как подверглись насилию.

— Значит, Триш Хейз сдавала кровь, несмотря на аллергию на латекс?

— Ну да. Согласно показаниям флеботомистки Кэти Хэммонд, которая обслуживала мисс Хейз при сдаче крови, Триш заранее уведомила ее, что обладает повышенной чувствительностью к латексу, и миссис Хэммонд сменила латексные перчатки на виниловые — в соответствии с правилами и процедурой, принятыми в Центре переливания крови. Аллергия на латекс становится все более распространенной, как вы знаете. Большая часть больниц, донорских центров, ассоциаций патронажных сестер и тэ пэ имеют и другие виды перчаток.

— А они отмечают в личной карточке донора факт болезненной чувствительности к латексу?

Фитц понял, куда клонит Гриффин, и с сожалением покачал головой.

— Нет. И это, конечно, очень скверно. Сумей мы доказать, что Комо заранее знал об аллергии мисс Хейз, то могли бы преследовать его как убийцу. Вместо этого нам пришлось инкриминировать ему убийство непреднамеренное.

— Да, скверно, — согласился Гриффин. Он лениво бросил взгляд в зеркальце бокового вида и ухватил мимолетом что-то белое. Гриффин прищурился, чтобы рассмотреть получше, но в этот момент Фитц, выписав очередной крендель, швырнул машину вперед.

— Так вот, — продолжал Фитц, — Джиллиан Хейз должна была встретиться со своей младшей сестрой в семь часов вечера у нее на квартире, чтобы вместе пойти поужинать, но опоздала. Она появилась только около восьми. Вошла в квартиру, расположенную в полуподвальном этаже, и тут кто-то навалился на нее сзади. Эдди избил ее до полусмерти, стал душить руками... Бог знает, чем бы все это кончилось, но сосед сверху, встревоженный шумом, вызвал полицию. При первом же звуке сирен Эдди дал деру. Джиллиан подползла к кровати, где и обнаружила тело сестры, связанное латексными жгутами.

— Такова была его визитная карточка?

— Да, латексные жгуты на всех трех жертвах. Он завязывал десять узлов: один для кляпа, один — делая повязку на глазах, еще по два — на запястьях и лодыжках. Последние представляли собой двойной силок, который затягивался лишь сильнее, если жертва боролась. Если же, напротив, расслаблялась... Ну да ладно, скажем просто, что Эдди обладал пикантным юмором.

— Как я понимаю, после звонка соседа съехалась полиция и незамедлительно прочесала всю округу. Что же, они так и не наткнулись на парня, удирающего с места преступления?

— Нет. Но будем справедливы к полицейским — у нас не было описания. Только одна женщина мельком видела нападавшего, это жертва номер два — Кэрол Розен. Но, по ее словам, в комнате было слишком темно, чтобы хорошенько рассмотреть его. Что касается первой девушки, Мег Песатуро, она даже не помнит самого факта нападения, так что от нее было мало проку. Триш Хейз могла видеть Эдди, но она так и не пришла в сознание, а значит, не дала показаний. А ее сестра Джиллиан подверглась нападению уже позже, в темной квартире, в полуподвальном помещении, поэтому тоже не могла сообщить какие-либо детали. Короче говоря, мы в ту ночь мобилизовали чуть ли не весь личный состав, но Эдди либо где-то отсиживался, либо, сохранив хладнокровие, держался как ни в чем не бывало. Так что никто его не задержал.

— Получается, что этот Эдди Комо был или фантастически удачлив, или уж очень хитер, — пробормотал Гриффин. Он вдруг повернулся к Фитцу: — Послушайте, видите белый фургон, за четыре авто позади нас? Ну тот, со спутниковой тарелкой на крыше.

Фитц посмотрел в зеркало заднего вида:

— Ну вижу.

— Сдается мне, что это микроавтобус десятого телеканала.

Несколько секунд Фитц приглядывался к фургону.

— У-у, — протянул он. — Похоже, вы правы. Таскаете за собой своих фанатов, сержант Гриффин?

— Едва ли они фанатеют от меня. Это же вы возглавляли расследование по делу Насильника из Колледж-Хилла. Стало быть, именно вы, вероятнее всего, знаете, где найти тех женщин.

— А, черт! Гнусные пиявки. Казалось бы, уж двух трупов вполне достаточно, чтобы их насытить. Так нет же. Похоже, вы правы: они хотят отыскать кого-нибудь из жертв. Они могут ткнуть микрофон ей под нос и сказать: "Эй, послушайте, жертва номер два, вашего насильника только что размазало по тротуару. Каковы ваши дальнейшие планы? Что вы намерены делать дальше? Полетите в «Диснейленд»? Мать их за ногу!

Без предупреждения Фитц швырнул автомобиль вправо. «Форд-таурус» (фактически та же марка, что и у Гриффина, только куда более побитая и заезженная) простонал в знак протеста. Фитц поддал газу и, не обращая внимания на жалобно скрипнувшее рулевое управление и дрожь, сотрясшую всю машину, со скоростью молнии взлетел на бордюрный камень, срезал угол тротуара и тяжело приземлился на поперечной улице.

Стремясь удержаться, Гриффин вцепился в приборную панель и быстро посмотрел в зеркало.

— Они не отстают, по-прежнему на хвосте.

— Это вы так думаете. — Фитц подкатил к узкому боковому проулку, резко дернулся влево, подъехал к автостоянке, шмыгнул вправо, затем вернулся на боковую улицу и опять помчался влево. «Впечатляюще!» — подумал Гриффин. Однако тут же, словно громадная белая акула, фургон вынырнул снова.

— Морин, Морин, Морин! — промычал себе под нос Гриффин. — Что, мстишь за потерю пленки?

— Я не намерен тащить никаких поганых репортеров к моим дамам! — прорычал Фитц. — Ни за что и никогда!

Гриффин воспринял это как сигнал ухватиться за ручку, выступающую с потолка. Полезная штуковина. Фитц врубил сирены, даже не притормозив, промчался на красный свет и едва не врезался в мусоровоз. Явно не из тех, кто переживает промахи, он наддал ходу, пулей пронесся еще на один красный свет, на запредельной скорости свернул влево, промчался четыре квартала, затем ломанулся вправо и, наконец, припарковался, воткнувшись в узкое пространство на стоянке между двумя машинами.

— Это должно подействовать, — сказал Фитц, часто и тяжело дыша. Обеими руками детектив продолжал крепко сжимать руль. В глазах его горел свирепый первобытный огонь.

Неизвестно почему, но Гриффин решил не выпускать из рук сжимаемую мертвой хваткой ручку безопасности.

— Я их больше не вижу, — сообщил он.

— Продолжайте наблюдение.

— Есть, господин начальник.

— Терпеть не могу журналистов, — проворчал Фитц.

— Эй, а это что? Случайно, не журнал «Пипл»?

Журнал выскользнул из-под сиденья Гриффина. Фитц потянулся за ним, стремительно подхватил с пола и швырнул на заднее сиденье.

— Знаю, знаю, — усмехнулся Гриффин. — Вы покупаете их только ради картинок.

— Да не ради картинок, — брюзгливо возразил Фитц. — Из-за кроссвордов.

Они подождали еще несколько минут. Поскольку репортерский фургон так и не появился, Фитц медленно съехал назад, на проезжую часть. Уличное движение здесь было слабым, район — спокойным. Вследствие этого бешеная суета, царящая в деловой части города, осталась позади. Это приносило облегчение. Плохо же было то, что теперь путь до места назначения займет у них гораздо больше времени. Ну что ж, зато они получили возможность немного от души расслабиться и получше узнать друг друга, решил Гриффин. Он расслабил бицепсы и покрутил шеей.

— Так на чем мы остановились? — спросил Фитц, тоже немного расслабляясь за баранкой и стараясь подхватить утерянную нить разговора.

— На том, что одна жертва страдает амнезией, а две другие не разглядели насильника из-за темноты, — подсказал Гриффин и с интересом повернулся к Фитцу: — Если у вас так и не было словесного портрета, как же вы определили, что это Комо?

— Постепенно. Поймите, это не было обычным расследованием серийного преступления. От нашей первой потерпевшей, Мег, мы вовсе не добились проку по причине амнезии, возникшей из-за психологической травмы. Она не помнит нападения, не помнит даже самого дня, когда подверглась насилию, а также — по той же самой причине — и большую часть своей жизни, предшествующую этому происшествию...

— Большую часть своей жизни? — изумился Гриффин. — Я думал, что амнезия на почве травмы стирает из памяти только саму травму. Как могло выпадение из памяти событий одной ночи привести к забвению всей предшествовавшей жизни?

Фитц пожал плечами:

— Откуда мне знать, черт побери? Может, Мег не нравилась вся ее прошлая жизнь, а тут представилась удобная возможность. Может, ее мозг не любит проводить разграничения. Эта задачка мне не по зубам. Но ее врач божится, что амнезия самая настоящая, неподдельная. Родители тоже говорят, что амнезия подлинная, и сама она тоже вроде бы так считает. Бог свидетель, я допрашивал Мег раз двадцать за последний год, и она ни разу не прокололась. Так что если она и прикидывается, то уж чертовски здорово.

— Хм, — пробормотал Гриффин.

— Хм, — отозвался Фитц. — Так или иначе, состояние Мег очень затрудняло расследование по первоначальному иску. Мы пытались подступиться к ее соседке по комнате, Викки, но та поведала лишь то, что, придя домой в два часа ночи, застала Мег таинственным образом привязанной к кровати. Тогда мы бросились собирать улики на месте преступления, но это тоже не пролило света — ни следов взлома, ни волос, ни волокон биологической ткани, ни отпечатков пальцев. По сути, все, что мы имели после первого нападения, — это одна растерянная студентка-второкурсница, одна ее истерзанная соседка, десять полосок латекса и один образчик ДНК, который не содержался в базе данных лиц, совершивших преступления на сексуальной почве.

— Вы пытались проследить происхождение латекса?

— Конечно же, я занимался происхождением латекса. То была единственная распроклятая зацепка, которой я располагал. Я заставил лабораторию проанализировать химический состав, провести сравнительный анализ разных марок, разных партий поставок, обратить внимание на количество латексного порошка в каждой полоске. Честно говоря, я узнал чертову уйму всякого дерьма про этот латекс. И все без пользы — это не продвинуло нас ни на шаг. Способ, каким этот латекс производится, не позволяет, основываясь на горсти тесемок, сузить область исследования до отдельной марки или партии товара. Через три недели после первого преступления мы уперлись лбом в стену. Дело было полный мертвяк, мертвяк мертвее мертвого. Короче, полный провал.

— Да! А что сказал по этому поводу дядюшка Винни?

Фитц рассмеялся:

— Значит, вы и о нем слышали. Дядюшка Винни — любопытный экземпляр. Как-то раз он явился ко мне в офис. Хотел выяснить, не утаиваю ли я какую-то информацию от семьи. Ну, например, у меня уже могло быть на уме какое-то имя. А, к примеру, если у меня есть на уме какое-то имя, тогда и у него могло бы оказаться на уме какое-то имя, и это его имя, возможно, позаботилось бы о моем имени, причем без всяких там налоговых затрат.

— Что ж, Винни — весьма полезный человек на свой лад.

— Да-да, — согласился Фитц и вздохнул: — Полагаю, нам не помешало бы нанести визит дяде Винни. Признаться, я не считаю его приверженцем заказной снайперской стрельбы. Стрельба с крыш и смертоубийства во дворах судов привлекают много внимания, а я не думаю, что дядя Винни любит привлекать к себе внимание. Лично я готов был держать пари, что рано или поздно Эдди войдет в тюремную душевую и угодит в небольшую передрягу. Знаете — с участием ноги какого-нибудь заключенного и печенки Эдди. Но вот поди ж ты: век живи — век учись.

— Век живи — век учись, — согласился Гриффин. Он снова мысленно вернулся к цепочке изнасилований, все еще пытаясь вникнуть в логику расследования и понять, каким образом удалось, оттолкнувшись от первой жертвы, лишившейся памяти, уже через два месяца завершить дело арестом подозреваемого. — Хорошо. Значит, после первого изнасилования у вас не возникло никаких подозрений в отношении Эдди Комо. И вообще никого конкретного у вас на уме не было.

— После первого изнасилования мы гонялись за собственной тенью. Нам пришлось изрядно попотеть. Интересовались ее старыми приятелями, парнями, с которыми она встречалась раньше, основательно прочесали базу данных по тем, кто прежде был замешан в преступлениях на сексуальной почве, кого недавно выпустили из тюрьмы и кто мог бы проживать на данной территории и т. д., и т. п. Откровенно говоря, Мег не часто встречалась с парнями, а все известные извращенцы в это время извращались каким-то иным образом. Может, смотрели по кабелю «Секс в большом городе». Теперь, когда есть кабельное телевидение, они уже гораздо реже шастают по улицам.

— Но потом произошло нападение в Ист-Сайде.

— Верно. Четыре недели спустя после нападения на Песатуро произошел случай в Ист-Сайде.

— В совершенно непохожем жилом районе, — отметил Гриффин.

— Он тоже примыкает к территории колледжа, — возразил было Фитц, но тут же покачал головой: — Да, нападение номер два имело несколько ключевых отличий. Кэрол Розен не второкурсница колледжа, а солидная домохозяйка сорока двух лет. Проживает вместе с мужем в старом викторианском особняке, который отнюдь не то же самое, что квартирка в студенческом городке. Наконец — и это, вероятно, самое важное отличие — уровень насилия существенно повысился. По свидетельству медсестры, специализирующейся на освидетельствовании жертв сексуальных бесчинств, Мег подверглась только вагинальному проникновению и получила лишь минимальные повреждения запястий, лодыжек и рта от наложения латексных жгутов. Никаких следов избиения и, что более важно, никаких ушибов и синяков в области шеи. В случае с Мег Эдди, судя по всему, вошел, тихо сделал свое дело и тихо убрался.

Кэрол Розен же подверглась и вагинальному, и анальному проникновению. Она была сильно избита: синяки на груди и ягодицах, многочисленные ушибы на лице, многочисленные ссадины на внутренней стороне ляжек, да вдобавок он начал свою любовную игру с удушения, схватив ее за горло, причем так сильно, что на шее остались синяки от пальцев. Кроме того, он так крепко притянул ее к кровати, что у нее до сих пор шрамы на запястьях и лодыжках. Рассуждая в сравнительных терминах, можно сказать, что Мег повезло, а Кэрол — нет.

— Но вы уверены, что действовал один и тот же человек?

— Десять полосок латекса. Один и тот же образчик ДНК. О да, это снова был Эдди.

— А где все это время находился муж?

— Дэн Розен — юрист, специализируется на корпоративном праве. Несколько лет назад открыл собственную практику и допоздна засиживается на работе. Он вернулся домой не раньше полуночи и обнаружил, что его жена распята на супружеском ложе. Мы сразу же бросили в этот район полицейских, устроили форменную облаву, но, не имея словесного описания, вновь потерпели неудачу.

Гриффин нахмурился:

— Погодите минутку. У первой жертвы есть соседка по комнате, которая в ту ночь как на грех оказалась на работе. У второй жертвы есть муж, который также, как выясняется, работает допоздна. Означает ли это то, что я думаю?

— Да, мы полагаем, что он предварительно наблюдал за жертвами, выяснял их привычки и образ жизни, — согласился Фитц. — Во время донорской кампании он наметил себе потенциальных жертв, потом, видимо, готовился — отсюда и разрыв во времени между моментом, когда он впервые заприметил их, и нападением. Теперь смотрите: эта теория подтверждается, когда речь идет о Мег и Триш, которые были донорами. Однако мы испытывали замешательство в случае с Кэрол Розен, поскольку она никогда не участвовала ни в каких донорских кампаниях. По нашему мнению, он выбрал ее в последнюю минуту, кого-то заменив ею. Всего в одном квартале от Розенов проживает хорошенькая брюнетка, студентка колледжа — как раз такая, какие нравятся Эдди. Она тоже сдавала кровь в колледже и помнит, как в ту ночь кто-то звонил в дверь ее квартиры. Но она никого не ждала, поэтому решила не открывать. К счастью для нее. И к несчастью для Кэрол.

— Это не объясняет, почему отсутствовал муж, — настаивал Гриффин.

— Эй, послушайте, вы думаете, я знаю все на свете? Может, наблюдая за брюнеткой, Эдди также заметил, что Кэрол Розен, как правило, остается вечером одна. Может, просто увидел раскрытое окно спальни, которое весьма кстати располагается над широким крыльцом, и решил попытать счастья. Что вы хотите — он умирал от вожделения. Психологически Эдди настроился на крупную поживу, а тут — на тебе! — ему отказали в обслуживании. Кроме того, Эдди запросто выжимал двести фунтов. Взобраться на нависающий козырек крыльца для него не составляло труда. А если бы муж женщины оказался дома... Вероятно, Эдди решил, что справится и с ним. В конце концов, был уже поздний вечер, и у него в крови вовсю играл адреналин...

— Который он потом и излил на миссис Розен. Так что, может, Комо чувствовал себя обманутым оттого, что пришлось менять планы. А может, заранее настраивался на что-то более варварское.

— Все может быть. — Фитц бросил на Гриффина быстрый косой взгляд. — Джиллиан Хейз также была жестоко избита. А вот ее сестра — нет. Хотя, опять-таки, Джиллиан своим внезапным приходом спутала ему карты. Теперь я уж и не знаю... После нападения на Кэрол Розен мне показалось, что мы имеем дело с сексуальным хищником, которого отличает быстро нарастающая склонность к жестокости. И вот тогда я подумал... Я подумал, что если мы не поймаем этого типа в ближайшее время, то дело кончится чьей-нибудь смертью. К сожалению, этот день настал раньше, чем я рассчитывал. Эдди Комо напал на Триш Хейз всего две недели спустя. Парень практически не дал себе передышки.

Гриффин мрачно кивнул:

— Скверно.

— Да уж, — хрипло буркнул детектив из местной полиции. — Куда хуже.

— Так как же вы в конце концов определили, что преступник — Эдди Комо?

— Методом исключения. Как только мы взглянули на это дело, приняв во внимание донорскую компанию, то сразу запросили в Центре переливания крови список имен тех, кто работал с донорами из колледжа. К счастью для нас, большинство флеботомистов — женщины. Поэтому, исключив их из круга наших интересов, мы получили всего десять подозреваемых. Тогда мы начали отсеивать лишних. — Фитц начал загибать пальцы. — Во-первых, Эдди имел доступ к домашним адресам двух жертв и в его распоряжении была уйма латексных жгутов. Во-вторых, хотя Эдди отнюдь не верзила, он поразительно силен. В старших классах был чемпионом по борьбе и потом постоянно занимался тяжелой атлетикой. При росте всего пять футов восемь дюймов и весе сто пятьдесят фунтов, Эдди запросто выжимал больше двухсот. Давайте взглянем трезво: у такого человека имеются кое-какие мускулы. Ну а как только мы получили образец его ДНК для анализа, он был у нас в руках.

— Каким образом вы взяли у него образец?

— Попросили.

Гриффин потрясенно уставился на него:

— Вы попросили, и он просто так, запросто, вам дал? Не требуя адвоката? Не отсылая вас к Пятой поправке[23]? Не обвиняя в незаконном обыске и задержании?

Фитц улыбнулся ему, на миг оторвавшись от своей баранки. Это была улыбка хищника.

— Позвольте сказать вам кое-что еще об этих изнасилованиях. Такое, что очень мало кому известно. Эдди считал себя необычайно ловким малым. Он вообразил себя таким умником, что в итоге оказался очень тупым, но я забегаю вперед. Видите ли, у Эдди была книжка по судебной медицине. Очевидно, он приобрел ее через Интернет и решил, что благодаря ей и сам стал немного экспертом. Он очень неплохо поднаторел, ознакомившись с тем, что там написано. С самого начала Эдди не оставлял на местах преступлений ни волос, ни кусочков кожи, ни отпечатков пальцев. Даже никаких следов взлома. Видимо, он использовал социотехнику, потому что ни в одном случае мы так и не обнаружили доказательств проникновения со взломом. Так что, будьте уверены, парень делал все грамотно. Но он совершил одну ошибку.

— Не пользовался презервативом?

— Именно. — Он полагал, что придумал кое-что получше. «Одноразовое гигиеническое спринцевание с ароматом полевых цветов» производства фирмы «Беркли и Джонсон».

— Как?!

— Вот именно. Понимаете, Эдди взял за образец "дело Мотыки — мы нашли в его квартире газетные вырезки об этом процессе. Помните дело Мотыки?

Гриффину пришлось поднапрячься.

— В Тивертоне, верно? Какой-то мастеровой, чинивший что-то в доме у женщины, вломился к ней, изнасиловал, убил и засунул тело в ванну.

— Угу. В ходе процесса обвинитель утверждал, что, по мнению Мотыки, погружение тела в воду смоет сперму. Конечно же, этого не произошло, его сперма была идентифицирована, и теперь остаток жизни он проведет за решеткой. Дело в том, что семенная жидкость в теле женщины движется вверх. И нужно нечто большее, чем вода в ванне, чтобы удалить ее оттуда.

— Что-то вроде спринцевания, — завершил мысль Гриффин.

— Так Эдди и посчитал. Но он недодумал. Конечно, с помощью спринцевания можно удалить из тела уйму спермы, но она всего лишь попадет на простыни. А расследуя дело об изнасиловании, мы берем пробы спермы не только с тела жертвы, но также и с простыней. Затем — пара лабораторных анализов и...

— Значит, Комо счел, что нашел идеальный способ обмануть науку, и потому не побоялся сдать на анализ пробу своей семенной жидкости. Но вдруг — бац! — на поверку оказывается, что он не так уж и хитер.

Фитц кивнул:

— Вы все правильно уловили.

— Остроумный план, — признал Гриффин. — Он раньше не привлекался к уголовной ответственности? Приводы? Задержания?

— Нет.

— Может, случаи применения насилия по отношению к подружкам?

— Нет. Надо сказать, его подружка собиралась стать на суде главным свидетелем защиты. По ее словам, Эдди на самом деле добрый, мягкосердечный парень, мухи не обидит, и вдобавок он провел с ней те вечера, когда были совершены преступления.

— Так у него было алиби? — удивился Гриффин.

— Какое там алиби! — завращал глазами Фитц. — У него была беременная подружка, которой вовсе не улыбалось, чтобы отец ее ребенка провел жизнь за решеткой. Поверьте, мы проверяли. Нам так и не удалось найти ни единого свидетеля, который подтвердил бы, что Эдди был дома в те вечера. Кроме того, не надо забывать о ДНК. Если Эдди действительно в это время смотрел по телику «Кто хочет стать миллионером?», тогда каким образом его сперма оказалась на месте преступления — да не на одном, не на двух, а на всех трех?

Гриффин задумчиво покачал головой. В словах Фитца был резон.

— Стало быть, крупный прорыв произошел, когда вы нашли связь между Эдди и донорскими кампаниями в университете?

— Да, очень серьезный прорыв.

Гриффин щурился, осмысливая все услышанное. О'кей, теперь он уяснил картину.

— И этот клуб, «Клуб непобежденных», помог вам в этом.

— Джиллиан Хейз знала, что ее сестра сдавала кровь за две недели до того, как стала жертвой нападения. Она упомянула об этом в связи с латексными жгутами. Мы опять стали копаться в прошлом жертв, и, конечно же, выяснилось, что наша старая знакомая Мег за месяц до изнасилования тоже участвовала в сдаче крови. То было первое связующее звено между жертвами, обнаруженное нами. Ну а потом все постепенно встало на свои места.

Фитц съехал к обочине и остановился у бордюрного камня.

— Вот мы и приехали, — сказал он.

Гриффин выглянул из окна. Они находились возле «Улицы Надежды», модного ресторанчика на Хоуп-стрит. Синди тоже любила «Улицу Надежды». Гриффин же предпочитал его ближайшего соседа, кафе «Биг Элисиз», где подавали лучшее в городе мороженое.

Фитц заглушил мотор. Теперь, когда они были здесь, он вновь напустил на себя важный и суровый вид — как и подобает полицейскому, обходящему подведомственную территорию.

— Дела обстоят следующим образом, — заявил он. — Самое слабое звено этой группы — Мег, как самая молодая и безобидная. Однако ей и известно меньше, чем другим, так что давить на нее не имеет смысла. Кэрол наиболее склонна к внезапным, неконтролируемым вспышкам. По-моему, она по-настоящему и не оправилась после случившегося. Это страшное событие оставило заметный след на ее психике, и у меня такое впечатление, что оно не лучшим образом сказалось на ее семейной жизни.

Если правильно распорядиться имеющимися на руках картами, возможно, и удастся что-то из нее вытянуть. Но есть и норовистая лошадка — Джиллиан. Вот кто истинный заправила этой труппы. Она ее сколотила, она задает повестку дня, она диктует условия. Это железная леди, и весьма своенравная. Стоит ее разозлить — и собеседование пропало. Джиллиан замкнется и будет молчать как рыба. Все будут молчать как рыбы, и мы только зря потратим время. Поэтому наша задача — выудить что-нибудь из Кэрол прежде, чем у Джиллиан лопнет терпение и она пошлет нас ко всем чертям, а мы уедем несолоно хлебавши.

— Вы предчувствуете, что разговор получится трудный. Заранее ожидаете враждебности с их стороны, — отметил Гриффин. Действительно, это было любопытно. Ведь предположительно у Фитца полное взаимопонимание с этими женщинами. После целого года работы над расследованием этого дела он, если можно так выразиться, сделался их полицейским опекуном, телохранителем и другом.

— Понимаете, — ответил Фитц, тщательно обдумывая слова, — я считаю, что эти женщины не лишатся сна и аппетита из-за смерти Эдди Комо. И еще я считаю, что даже если они абсолютно не замешаны в убийстве, то все равно не станут беспокоиться о расследовании обстоятельств его гибели. Эдди Комо... это же мразь, подонок. Теперь он мертв. Ну и кого это огорчит?

— По-вашему, кто-то из них нанял снайпера? — напрямик спросил Гриффин.

Фитц вздохнул.

— Никто из них не умеет обращаться с огнестрельным оружием, — произнес он, помолчав. — Если они хотели прикончить Эдди, им было не обойтись без посторонней помощи.

— Но вы считаете их способными заказать убийство?

Фитц снова помедлил с ответом.

— Я считаю, что эти женщины подверглись изнасилованию, поэтому способны на многое такое, что прежде даже не приходило им в голову.

— Даже на убийство человека?

— А вы бы сами на их месте? Идемте! — Фитц с треском распахнул дверцу. — Поспешим, пока мы еще хоть на шаг опережаем прессу.

Глава 10

«Клуб непобежденных»(Продолжение)

Внутри ресторана было нетрудно определить искомых женщин. Они сидели особняком, в углу, склонившись над громадными красными кружками и игнорируя любопытствующие взгляды окружающих. Взглянув на этих троих, Гриффин сразу сделал несколько наблюдений. Во-первых, Комо умел выбирать красивых женщин. Они представляли собой на редкость привлекательную группу: две постарше, одна помоложе — словно две бывшие модели завтракали с восходящей звездой из следующего поколения. Во-вторых, все три женщины стискивали в руках свои гигантские кружки гораздо крепче, чем это было необходимо. Третье, и самое интересное наблюдение, состояло в том, что ни одна из женщин как будто не удивилась появлению Фитца.

Фитц подошел к столику. Остальные посетители зашушукались, но детектив не обратил на них никакого внимания.

— Джиллиан. Кэрол. Мег, — бодро кивнул он по очереди каждой. Те кивнули в ответ, хотя далеко не так энергично. Больше Фитц ничего не сказал, женщины тоже, и в воздухе повисла долгая пауза. Гриффину пришлось признать, что он восхищен самообладанием всех присутствующих. Предоставив им возможность соревноваться в выдержке, он между тем сделал кое-какие оценки.

Мег Песатуро выглядела почти так, как и предполагал Гриффин. Девушка с золотистой кожей, длинными каштановыми волосами и темными мерцающими глазами вполне соответствовала своей старинной итальянской фамилии Песатуро. Одетая в небрежно-демократичном стиле — джинсы и коричневая тенниска, — она держалась как самая младшая в этой компании и первая отвела взгляд.

В отличие от нее жертва номер два, Кэрол Розен, выглядела как денежный мешок средних лет: зачесанные назад светлые волосы, сильно подведенные голубые глаза, пастельного тона дорогой костюм от хорошего дизайнера. Она сидела нарочито прямо, развернув плечи, неестественно сдержанная и чопорная. Пожалуй, посещала какую-нибудь школу, где девочек учат держать чайную чашку, отставив в сторону мизинец, и ни в коем случае не позволять мужьям видеть их плачущими. На внимательный взгляд Фитца она ответила застывшим взглядом чересчур блестящих глаз, крепко стиснутыми в бескровную ниточку губами и до дрожи напряженным телом.

Гриффину вдруг очень захотелось пригласить ее на утреннюю пробежку или вбросить на боксерский ринг. Вероятно, его излишняя впечатлительность объяснялась жизненными обстоятельствами, но вообще-то Фитц был прав насчет этой женщины. Кэрол плоховато держала удар. Возможно, сама она имела о себе другое мнение, но уж поверьте специалисту: Кэрол Розен катится к своей собственной большой катастрофе, и, когда таковая разразится, камнем пойдет ко дну.

Гриффин задался вопросом: ощущает ли эти признаки ее муж? И если да, пожелал бы он прикончить Эдди Комо ради душевного спокойствия своей жены?

Офицер перевел взгляд на последнего члена группы — Джиллиан Хейз. Ту, что формально не подверглась насилию, но была сильно избита и стала жертвой еще и в ином смысле. Самопровозглашенный лидер и скорбящая сестра. А в данный момент — холодно-спокойная, как студеный и ясный осенний день.

Она оказалась гораздо старше, чем предполагал Гриффин, учитывая юный возраст ее погибшей сестры. Он-то думал, что ей двадцать пять, но, судя по виду, лет на десять больше: зрелая женщина, чувствующая себя уверенно и свободно. На Джиллиан были украшения: простые золотые сережки и медальон на цепочке. Никаких колец. Коротко подстриженные, ухоженные ногти.

Совершенно неуместная мысль мелькнула в голове Гриффина, когда он взглянул на ее одежду: он подумал, что Синди одобрила бы такой костюм.

Господи, ему вдруг захотелось убежать. А потом Гриффин внезапно заметил, что Джиллиан Хейз уже не смотрит на Фитца. Ее карие (или, скорее, золотистые, а может, зеленые?) глаза были устремлены прямо на него.

— Вы из полиции штата, — сказала она. Не вопрос, а утверждение.

— Детектив сержант Роун Гриффин, — отрекомендовался он. Фитц метнул на него недовольный взгляд. Возможно, приберегал для самого себя это удовольствие — провести церемонию представления. Ничего, перетопчется. Теперь дело уже уплыло из его рук.

— Расскажите нам, что произошло. — Слова Джиллиан прозвучали как приказ, а не как просьба.

— У нас есть к вам несколько вопросов, — начал Фитц.

— Расскажите же, что случилось.

— Почему вы думаете, что случилось? — подал голос Гриффин, заработав тем самым еще один сердитый взгляд Фитца.

— А зачем бы иначе вы приехали?

Хороший вопрос. Гриффин бросил взгляд на Фитца, теперь и сам понимая, что грядет потеха. Дескать, давай, коллега, это твоя епархия. Веди представление. Фитца, однако, это вовсе не позабавило.

— Нам необходимо знать, где вы были этим утром около половины девятого, — сказал он.

Джиллиан пожала плечами. Точнее, невозмутимо приподняла плечо, столь же высокомерно, сколь и смиренно. Фитц был прав — безусловно, именно она спикер этой группы. Две другие женщины даже ртов не открывали — просто ждали, когда Джиллиан даст ответ.

— Мы были здесь, — ответила она. — Вместе. Все трое. Что могут подтвердить большинство людей в этом ресторане. А теперь, детектив, объясните нам, что случилось.

— Произошел несчастный случай, — осторожно сообщил Фитц. — Эдди Комо убит.

И он, и Гриффин напряженно замерли в ожидании ответной реакции. Гриффин нацелился взглядом на Мег: было наиболее вероятным ожидать именно от нее спонтанного выражения чувств. Но если она и состояла в сговоре, то оказалась чертовски хорошим конспиратором. Ибо в этот момент выглядела весьма озадаченной. По-птичьи склонив голову набок, девушка будто прислушивалась к чему-то, происходящему у нее в голове.

Кэрол, напротив, высвободила свое сдерживаемое дыхание и сделала резкий, шипящий выдох. Она подалась вперед, вцепившись в край стола с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Вы уверены? — требовательно вопросила она.

— В каком смысле? — растерялся Фитц.

— Вы видели тело?

— Да, — ответил за него Гриффин. — Да, я видел тело.

Кэрол резко, почти свирепо, посмотрела на него:

— Расскажите! Я хочу знать все, все до мельчайших подробностей. Как он выглядел? Сколько времени это длилось? Он долго мучился? Это было отвратительное зрелище? Крови было много? Я хочу знать все.

— Мы не уполномочены обсуждать обстоятельства дела... — начал было Фитц.

— Я хочу знать все до мельчайших подробностей!

Головы посетителей ресторана опять повернулись в их сторону. И Гриффин не винил их за это. Кэрол была издергана не на шутку — она действительно испытывала последствия серьезной душевной травмы. Всей крови в мире не хватило бы, чтобы утолить ее жажду мщения. И очень может быть, что никакое правосудие в мире не восстановило бы для нее попранную справедливость.

— Все произошло очень быстро, — сказал Гриффин.

— Твою мать! — воскликнула Кэрол.

Что ж, пожалуй, Морин была права насчет нее. Гриффин с интересом наблюдал, кто и что выкинет следующим номером. Джиллиан Хейз приподняла со стола кружку и отхлебнула глоток чаю. Лицо ее при этом сохраняло выражение тщательно выверенной бесстрастности. Мег Песатуро так и сидела со склоненной набок головой, прислушиваясь к чему-то, доступному только ей. Возбуждена была только Кэрол. Вцепившись руками в край стола, она тяжело дышала. Казалось, она мучительно ждет чего-то — всего равно чего! — что помогло бы ей легче принять услышанное, примирило бы с ситуацией. Пожалуй, Гриффину следовало соврать, сказав, что Эдди Комо разносило на куски медленно и постепенно, отрывая за раз по кусочку. Тогда, вероятно, Кэрол куда спокойнее уснула бы сегодня ночью.

А может, выдала бы снайперу дополнительную премию? Ох, постойте, он ведь уже получил ее.

Должно быть, Джиллиан или Мег пнули Кэрол ногой под столом, потому что она наконец опустилась на место и даже постаралась взять себя в руки.

Фитц деликатно кашлянул.

— Мы полагаем, что вам всем лучше поехать сейчас с нами.

— С какой стати? — Джиллиан спокойно опустила на стол свою кружку и сделала жест рукой, призывая товарок по «Клубу непобежденных» поддержать ее. — Мы провели здесь все утро. Если Эдди Комо мертв, то уж точно не мы его умертвили.

— Есть несколько вопросов, которые нам хотелось бы обсудить с вами... — сделал новый заход Фитц.

— Не понимаю! — перебила его Кэрол. — Он же мертв! Все кончено! Нам совершенно нечего больше обсуждать с вами. Судебное дело, судебный процесс — всему этому конец!

— Детектив пытается что-нибудь выудить, — спокойно объяснила ей Джиллиан. — Поскольку сами мы не стреляли в Эдди Комо, он думает, что мы могли с кем-то об этом договориться.

— Откуда вы знаете, что его застрелили? — вскинулся Фитц. — Я этого не говорил.

— Детектив, вы разве не слышали утренних новостей? — И Джиллиан негромко процитировала по памяти: — «Сегодня утром, сразу после восьми тридцати, во дворе окружного суда Провиденса прогремел выстрел. Согласно первым сообщениям, Эдди Комо, так называемый Насильник из Колледж-Хилла, был убит выстрелом из винтовки в тот момент, когда выходил из тюремного фургона. Источники, близкие к следствию, полагают, что смертоносный выстрел был произведен неизвестным снайпером с крыши здания суда. Кроме того, при взрыве автомашины на близлежащей стоянке погиб еще один человек...» Не правда ли, я воспроизвожу очень близко к тексту? По-моему, почти слово в слово.

Она улыбнулась, холодная и неустрашимая, а Фитц невнятно пробормотал что-то резкое сквозь зубы. Гриффину оставалось только пожать плечами. Конечно же, пресса побежала впереди паровоза, не получив еще даже официального подтверждения, что убит именно Эдди Комо. Что и говорить, Насильник из Колледж-Хилл — это крупная сенсация, поистине грандиозная. И чего ради проявлять какую-то осмотрительность, когда есть возможность развалить все дальнейшее расследование?

Морин, Морин, снова подумал Гриффин, и у него вдруг возникло скверное чувство по поводу той пленки.

— Ну хорошо, все так, — нехотя признал Фитц. — Эдди Комо застрелен. Он мертв. Но думаю, здесь неподходящее место, чтобы обсуждать это. Вам лучше поехать с нами в участок.

— Нет, — твердо заявила Джиллиан. — Но все равно спасибо за предложение.

— Послушайте, дамы...

— Мы вовсе не обязаны ехать с ними. — Джиллиан обвела взглядом Кэрол и Мег, и Гриффин снова подивился ее самообладанию. — Мы не обязаны отвечать ни на какие вопросы. Не приведя правдоподобных причин и не предъявив убедительных оснований, детектив Фитцпатрик и сержант Гриффин не могут заставить нас что-либо делать или говорить. Я бы советовала иметь это в виду, потому что детектив Фитцпатрик пришел сюда не за тем, чтобы нанести нам дружеский визит. Сегодня важный день в нашей жизни, леди. Эдди Комо застрелен, а мы с вами только что превратились из жертв насилия в потенциальных убийц.

— Пожалуй, она права, — заметил Гриффин.

— Что? — Джиллиан Хейз, прищурившись, в упор уставилась на него. Фитц тоже бросил на коллегу хмурый взгляд из-под сдвинутых бровей.

— А что, разве вы не собираетесь изложить им и все остальное? — невинно осведомился Гриффин.

— Остальное?

— Ну да. Все остальное. Эти женщины ваши подруги, не так ли? Бесспорно, вы хотите, чтобы они все правильно уразумели. К примеру, если вы, дамы, не пожелаете с нами разговаривать, тогда нам просто придется двинуться по списку дальше. Пообщаться с вашими друзьями, домочадцами. С мужьями, отцами, матерями, сестрами, дядьями, тетками. С коллегами. Подвергнуть всех самому пристальному полицейскому изучению. Да, и, конечно же, мы в судебном порядке подвергнем тщательной проверке ваши финансовые дела. — Все три женщины выпрямились на стульях. Гриффин пожал плечами. — Вы имели мотив и возможность, и это дает нам достаточное основание. Мы поднимем ваши банковские счета, а также счета каждого члена вашей семьи. Возможно, даже финансовую документацию бизнеса вашего дяди. — Он с самым безмятежным выражением посмотрел на Мег. — Или, например, адвокатской практики вашего мужа. — С этими словами Гриффин посмотрел на Кэрол. — Все нетипичные перемещения денежных средств за последнее время, за которые невозможно отчитаться... — Он еще раз с притворно добродушным видом пожал плечами. — Убийство есть убийство, леди. Помогите следствию, и, возможно, мы заключим сделку — так, чтобы вам не сесть на пожизненное.

Мег и Кэрол держались уже не столь неумолимо, как прежде. Джиллиан же, напротив, взирала на него, как на только что замеченную в комнате назойливую муху, которую собиралась раздавить.

— А ограниченная правовая ответственность? — с вызовом бросила она.

— Только не в случае найма снайпера. Это подразумевает предварительное обдумывание и не могло быть совершено в состоянии аффекта.

— Вовсе не обязательно. Ограниченная правовая ответственность подразумевает, что под влиянием извне вам пришлось совершить действие, которое при иных условиях вы не совершили бы. Иными словами, что вы действовали, не находясь в здравом уме. Аргументировать же свои действия можно душевной травмой, полученной в результате изнасилования, страхом вновь подвергнуться нападению, что и побудило вас нанять убийцу.

— Похоже, вы немало размышляли на эту тему.

— Никогда неизвестно, какие знания могут пригодиться, пока они не пригодятся.

— Вы получили юридическую подготовку, миссис Хейз?

— Мисс Хейз, — поправила она. — Я получила подготовку в области маркетинга. Но я умею читать.

— Уголовно-процессуальный кодекс?

— Вы пока так и не задали нужного вопроса, сержант.

— И что же это за вопрос?

Джиллиан Хейз подалась вперед:

— Имелось ли у нас основание для страха? Была ли у нас убедительная причина опасаться за свои жизни?

— Не знаю. Так была?

— Он звонил нам, сержант. Разве детектив Фитцпатрик не рассказывал вам об этом? На протяжении этого года Эдди Комо звонил и писал нам постоянно. Вам понятно, что это такое — чувствовать, как тебя прохватывает озноб всякий раз, как звонит телефон?

— Я изведал свою долю мук от телевизионщиков, — сказал Гриффин, при этом вопросительно посмотрев на Фитца.

— По идее у него не было возможности звонить им, — пояснил Фитц. — Теоретически для того, чтобы произвести вызов в тоновом режиме, заключенные должны ввести в таксофон свой пин-код, а каждый пин-код позволяет позвонить по ограниченному числу строго определенных номеров. Поверьте, телефонный номер ни одной из этих женщин никогда не входил в это число, но, опять же, тюрьма есть тюрьма. Заключенные всегда найдут способ обойти любое ограничение, введенное тюремным начальством. Вероятно, не без помощи извне.

— Вы же можете потребовать подвергать цензуре исходящую почту, — нахмурился Гриффин. — Наложить запрет на контакты.

— В том случае, если заключенный кому-то угрожает. Эдди никогда им не угрожал, так что мы не могли запретить доступ к переписке. Когда они сменили телефонные номера, он прибег к почте. Когда стали проверять тюремную почту, Эдди, видимо, нашел кого-то, кто стал отсылать его письма из другого места. Эдди был настойчив, надо отдать ему должное.

— И что же он так настойчиво пытался сказать?

— Что он невиновен, — сухо ответила Джиллиан. — Что мы совершили огромную ошибку. Что у него никогда и в мыслях не было никого обидеть. Что во всем происходящем он видит какое-то страшное недоразумение. Потом, уже ближе к концу, начал требовать ответа, за что мы губим его жизнь, разлучаем его с ребенком. Сержант, он убил мою сестру и после этого меня же спрашивает, как я смею разлучать родителя с ребенком!

— Он ни за что не желал оставить нас в покое! — с жаром вмешалась Кэрол. — Господи, он даже писал моему мужу в офис! Просил прислать ему список рекомендуемых адвокатов! Человек, который изнасиловал меня, консультируется с моим мужем по поводу хорошей судебной защиты! Поскольку это не дало результатов, он начал забрасывать нас письмами — теми самыми, с бесплатными марками, которые положены заключенным. Подумать только! Мой насильник докучает мне за мой же счет — я как налогоплательщица должна оплачивать его почтовые расходы. Да этот человек был просто невообразимым чудовищем!

Гриффин вопросительно посмотрел на Мег. Но она лишь пожала плечами:

— Родители не позволяли мне отвечать на эти звонки и читать эти письма.

— Видите ли, сержант, — проговорила Джиллиан, снова привлекая внимание к себе, — все дело в том, что вы взяли ложный след. Кто-то уложил Эдди Комо. Мы понятия не имеем, кто это сделал. И у нас нет ни малейшего желания узнавать это. Откровенно говоря, мы чертовски ему признательны.

Глава 11

Джиллиан

Детектив Фитцпатрик и сержант Гриффин пробыли в ресторане еще минут пять. Они делали выпады — Джиллиан парировала. Они наносили удары — Джиллиан давала сдачи. Оба полицейских все больше ощущали усталость и разочарование. Джиллиан мало волновали их трудности. Она просто растолковывала Мег и Кэрол, как обстоят дела. Они не обязаны ничего говорить и никуда ехать. В данный момент они по-прежнему остаются жертвами Эдди Комо. И могут спокойно пользоваться преимуществами этого положения, которых никто не отменял.

Годом раньше, когда Джиллиан впервые посетила мысль создать «Клуб», у нее не было иллюзий по поводу того, что ждет ее впереди. Проснувшись в то утро, она с убийственной ясностью осознала, что Триш нет на свете, а она жива. Джиллиан лежала, вздрагивая от каждого шума в собственном доме, мучительно ощущая, как она физически слаба и не способна совладать с собой. И вдруг ее опять охватила ярость. Нет, скорее бешеная злость. Она не желала больше никакой болтовни и никаких показаний. Джиллиан была сыта по горло генеральным прокурором, околачивавшимся в ее больничной палате, полицией, допекавшей ее бесконечными вопросами о том, что она делала и говорила в ту ночь, когда ее младшая сестра была зверски изнасилована и убита. Джиллиан не желала вставать с постели, зная, что этот негодяй все еще разгуливает на свободе. Он убил Триш. Он изнасиловал еще двух женщин. А полиция не сделала ровно ничего, чтобы изловить его.

Тогда Джиллиан выбралась из постели и подняла телефонную трубку.

Скорее всего Мег и Кэрол присоединились к ней, подсознательно ища поддержки и утешения. Пожалуй, сейчас их союз и стал источником поддержки. Но тогда Джиллиан была еще не готова к мягкотелым нежностям. В первую очередь она хотела действовать — ради Триш, ради себя, ради них всех. Сколотив эту группу, Джиллиан выточила из нее разящий меч.

— Мы не «Клуб жертв», — объявила она им на учредительном заседании. — Мы «Клуб непобежденных», и хотя однажды мы утратили контроль над ситуацией, больше такого не случится. То, что произошло, произошло с нами. Это дело — наше дело. Этот насильник — наш насильник. И мы открываем на него охоту. Мы втроем поднимем на ноги и заставим работать в наших интересах прессу, генеральную прокуратуру, полицию — и найдем того, кто надругался над нами. И тогда мы покажем ему, что значит иметь дело с нами. Я обещаю вам это. От всего сердца обещаю вам: мы до него доберемся и он нам за все заплатит.

И вот по прошествии всего каких-нибудь трех недель они имели удовольствие стать свидетелями того, как полиция вышла на след и арестовала Эдди Комо. То, чего не удавалось достичь городской полиции на протяжении двух месяцев, «Клуб непобежденных» добился за вдвое меньший срок.

Детектив Фитцпатрик и сержант Гриффин убрались восвояси. К столику подошла официантка, глядя на дам с любопытством и сочувствием:

— Еще чаю?

Они покачали головами.

— Сидите сколько захочется, девочки. И не заботьтесь об оплате! После того, что выпало на вашу долю, сегодня все — за счет заведения.

Одарив их еще одной улыбкой, официантка поспешила к другим клиентам. Джиллиан посмотрела на Кэрол и Мег. Кажется, никто из них не знал, как вести себя и что делать дальше.

— Бесплатный завтрак, — пробормотала наконец Кэрол. — Видите, подвергнуться насилию — значит получить кое-какие преимущества.

— Мы заработали бесплатный завтрак не тем, что пострадали от насильника, — возразила Джиллиан. — Мы получили дисконт за убийство Эдди Комо. Давайте для проверки пробежимся на Федерал-Хилл. Вы не представляете, сколько бесплатных завтраков мы там получим.

Федерал-Хилл — итальянский квартал Провиденса, знаменитый своими ресторанчиками, кондитерскими и связями с мафией. Вполне вероятно, что там им удалось бы услышать провозглашенные в их честь тосты или получить угощение в виде изысканных пирожных со взбитым творогом и лучших сортов кофе от крупных шишек. Это была мысль.

Мег вертела в ладонях пустую кружку. Подняв голову, она посмотрела на Кэрол, затем — на Джиллиан. Потом несказанно удивила обеих, а возможно, и себя, первой заговорив о серьезных предметах.

— Может быть, тебе стоило сказать им, — обратилась она к Джиллиан, — ну, ты знаешь, о диске.

— Зачем? Эдди вступал с нами в контакт и прежде, а полиция не реагировала.

— Но это другой случай.

— Мне можно, конечно, переломать кости, — бросила Джиллиан, — но словами меня не запугать.

— Но он прислал видеозапись тебе, — вмешалась в разговор Кэрол, явно солидарная с Мег. Кэрол было невмоготу сознавать, что Эдди ухитрился получить доступ в их частные дома. Полгода назад, когда поступил первый телефонный звонок, она уже говорила детективу Фитцпатрику, что это все равно как позволить убийце снова явиться на место преступления. Эдди вменялось три сексуальных оскорбления первой степени, одно покушение на таковое и одно непредумышленное убийство. Как же могло случиться, что он все еще располагает свободой делать звонки и рассылать письма? Может, Эдди Комо и пребывал за решеткой, но большую часть времени все три женщины ощущали себя так, словно сами находятся в заключении.

— Он всем нам писал и звонил домой, — возразила Джиллиан. — Взглянем правде в глаза: он обожал эти игры. Ему нравилось занимать наши помыслы. На это же была направлена и последняя выходка.

— Но он угрожал убить тебя, — возразила Мег. — Детектив Фитцпатрик сказал, что принял бы меры, если бы Эдди начал угрожать. А эта видеозапись, — Мег изящно пожала хрупкими плечами, — явно была угрожающей.

Компьютерный компакт-диск был прислан на домашний адрес Джиллиан. Как обратный адрес был указан адрес ее офиса — на свой изощренный, дьявольский лад Эдди отличался отменной изобретательностью. Так что, не предвидя ничего худого, получательница вскрыла конверт из крафт-бумаги, вставила диск в компьютер, подумав, что он от Роджера или от Клер, а потом... Потом с экрана на нее уставилось лицо Эдди Комо. И пока Джиллиан растерянно металась, пытаясь сообразить, на какую клавишу лучше нажать, чтобы вырубить его, он уже заговорил.

— Ты, долбаная сука! — обратился к ней Эдди Комо. К ней, находящейся в своем собственном доме и у экрана своего компьютера, в двух метрах от больной матери, в пяти метрах от проживающей в доме сиделки, в двух шагах от улыбающейся с фотографии Триш, счастливой и еще полной жизни.

— Ты, долбаная сука! Ты сломала мне жизнь. Ты исковеркала жизнь моему ребенку, моей матери, моей девушке. За что? Потому что я пуэрториканец? Или только потому, что я мужчина? Но теперь это уже не имеет значения. Я доберусь до тебя, даже если мне понадобится на это вся жизнь. Я достану тебя даже из могилы.

И тут Джиллиан наконец выдернула диск. Стремительным движением она сунула его в конверт и так же стремительно запечатала, словно то был ядовитый паук, способный сбежать. Потом Джиллиан очень долго сидела, тяжело дыша, вся дрожа как лист и, если честно, едва сдерживая рыдания.

Джиллиан ненавидела слезы, ненавидела плакать. От плача никогда еще не бывало толку. Слезами мир не исправить. И уж во всяком случае, не отпугнуть таких, как Эдди Комо.

— Если сообщать детективу Фитцпатрику, то следовало сделать это еще вечером в пятницу, — сказала она своим подругам, ожидающим ответа. — Я не сделала. Так что... сами видите.

— Тебе надо было рассказать ему, — сказала Кэрол с неодобрением. Кэрол вообще хорошо удавалось выражать неодобрение. — Вероятно, он смог бы что-то сделать.

Брови Джиллиан негодующе взлетели вверх.

— Когда я вскрыла конверт, был уже девятый час. Детектив Фитцпатрик наверняка уже ушел домой. К тому же... к тому же в тот момент все это казалось глупостью, ребячеством. Просто тактической уловкой, выдуманной в последний момент. Последними потугами Эдди, перепуганного предстоящим судом, который должен был начаться в понедельник. К тому же он, вероятно, послал эту штуку, надеясь, что явится полиция, или тюремная охрана, или еще кто-то и устроят ему разнос. Тогда он почувствовал бы удовлетворение, расслабился и обрадовался, что хорошо повеселился за мой счет. А вот если я ничего не скажу... Тогда он проведет весь уик-энд в напряжении, ломая голову и мучаясь неведением. Мне это было по душе.

— Наказание молчанием, — негромко заметила Мег. — Да, это очень паршиво.

Джиллиан скромно пожала плечами:

— Но ведь все это больше не имеет значения, не так ли? Что бы ни проделывал тогда Эдди, чем бы ни угрожал... Это уже не имеет никакого значения. Он мертв.

Странное молчание воцарилось в маленькой компании. Впервые слова о том, что Эдди Комо мертв, начали по-настоящему проникать в сознание, обретать реальный смысл, обозначать совершенно новое состояние Вселенной. Они посмотрели друг на друга. Ни одна не знала, что сказать. Эдди Комо больше нет. Это не укладывалось в голове. В последний год он был для них центром мироздания, все вращалось вокруг него. Он воплощал в себе все то, что они ненавидели, презирали, чего боялись. Еженедельно они сходились лишь затем, чтобы поговорить о том, до какого безумия довел их Эдди, или о том, какую придал им решимость... О том, какое смятение поселил в их головах и душах, как разбил им жизнь, какими сделал их уязвимыми и бессильными перед лицом окружающей их новой реальности, какой моральный ущерб нанес, как разрушил все их надежды. Появлялась ли в голове одной из них хоть единая мысль, не связанная с Эдди Комо? Или какое-нибудь решение, которое не имело бы в нем своих истоков? Хороший день, дурной день, хороший эпизод, дурной эпизод — все было напрямик связано с ним, все отнесено на его счет, все объяснялось исходя из того, что в природе существует Эдди Комо. Мег была не в состоянии вспомнить свою жизнь. Кэрол была не в состоянии выключить телевизор. Джиллиан была не в состоянии дать себе послабление, и, так или иначе, все это имело отношение к Эдди Комо. Но вот сейчас его больше нет, а земля все так же вращается, и посетители ресторана все так же едят за своими столиками, и...

— Думаю, нам не стоит больше говорить на эту тему, — коротко бросила Джиллиан.

— Нам надо об этом поговорить, — тихо возразила Мег.

— Нам необходимо об этом поговорить, — горячо поддержала ее Кэрол. — Нам следует поговорить об этом! Я, например...

— Поймите, нам нельзя! — перебила ее Джиллиан, вкладывая в слова всю силу убеждения. — Мы подозреваемые. Если мы будем говорить об убийстве или о том, что он мертв, то впоследствии кто-нибудь — может, даже сам Нед Д'Амато! — истолкует это как преступный сговор.

— О, ради всего святого! — вскричала Кэрол. — Насильник из Колледж-Хилла мертв, а ты все еще верстаешь ограничительные правила и задаешь повестки дня. Передохни, Джиллиан! Мы провели последний год в ожидании судебного процесса, которого уже не будет. О Господи, я теперь просто не знаю, за что мне приняться.

— Нам нельзя...

— Давайте проголосуем, — не сдавалась Кэрол. Она была настроена очень экспрессивно. — Кто за то, чтобы сплясать на костях Эдди Комо, поднимите руки.

И сама вскинула руку. Секунду спустя рука Мег тоже взметнулась вверх. Она смущенно посмотрела на Джиллиан.

— Когда передали эту новость, я была настолько уверена, что это ошибка... — тихо сказала она. — Может ли человек, столь дурной, как Эдди Комо, в самом деле умереть? Неужто снайпер стрелял заколдованной пулей? Но потом пришли копы, и приходится верить, что это правда, и... я слегка не в своей тарелке. Он мертв, но мой ум отказывается в это верить, в моем сознании он по-прежнему жив. Все изменилось — и все осталось как прежде. Это... какой-то сюрреализм.

Джиллиан хмурилась. Она чувствовала жгучую боль из-за замечания Кэрол насчет повестки дня... Но затем...

Она испытала какое-то странное ощущение, всей кожей — как будто кожа натянулась, стала слишком тесной. Какой-то прохладный ветерок пробежал по щекам. Мег права. Все изменилось, но осталось тем же самым... В самом деле, разве была хоть одна ночь за последние двенадцать месяцев, когда бы Джиллиан ложилась спать, не желая смерти Эдди Комо, не молясь о смерти Эдди Комо каждой клеточкой своего существа?

Она победила. «Клуб» победил. И вдруг Джиллиан поняла, что это не так. Да, Эдди больше не было, но не было и ощущения победы.

— Пожалуй, нам стоит поговорить о наших ощущениях, — промолвила Джиллиан. — Но не вдаваясь в нюансы, связанные с убийством. Согласны?

Мег кивнула. Кэрол, хотя и менее охотно, сделала то же самое.

— Что ж, я, во всяком случае, ощущаю радость! — заявила Кэрол. Я просто лопаюсь от радости! Да, черт побери! Сегодня великий день в истории Америки. Этот ублюдок наконец-то получил по заслугам! А знаете, что нам сейчас нужно? Шампанского. Нам надо с честью отпраздновать это событие, тогда все предстанет в правильной перспективе. Где там эта официантка? Мы закажем себе чуток шампанского, а также — почему бы нет? — кусок вон того шоколадного торта.

Тотчас же волшебным образом материализовалась официантка. Кэрол заказала бутылку «Дом Периньон», а потом — чего уж там! — и весь шоколадный торт целиком.

— Не беспокойтесь, мы сами за это заплатим, — заявила она официантке. — Мы не собираемся злоупотреблять ничьей щедростью, просто хотим провозгласить хороший тост. У вас есть клубника, милочка? Положите по ягоде в каждый бокал. Да, это будет именно то, что надо. А потом — торт! Не забудьте про торт. Господи, на вид он роскошный!

Кэрол восторженно жестикулировала. Ее голубые глаза вновь лихорадочно заблестели, их выражение было и пылким, и каким-то пугающе неуверенным. Сидящие по разные стороны стола Мег и Джиллиан переглянулись.

— Ну вот! — излишне громко провозгласила Кэрол. — Шипучка на подходе. А тем временем давайте пометим галочкой те пункты, в которых наша жизнь улучшится. Итак, начнем с меня. Во-первых, нам больше не надо беспокоиться о даче показаний в суде. Никаких повторений омерзительных подробностей, никаких ужасных перекрестных допросов, никакой публичной демонстрации фотографий наших тел с места преступления. Опросы общественного мнения показывают, что наилучший судебный процесс — тот, которого удалось избежать. Спасибо тебе, дорогой Эдди! О, вот и шампанское!

Вернулась официантка с бутылкой «Дом Периньон» и бокалами с ягодами свежей клубники. С легким хлопком она открыла бутылку, наполнила три бокала и начала раскладывать по тарелкам торт.

Джиллиан приняла свой бокал, мысленно предвосхищая газетный заголовок: «Эдди Комо убит, три пострадавшие от него женщины поедают торт». Но в следующую секунду бесшабашное настроение Кэрол передалось и ей. А чего бы еще они ожидали от них? Что еще им прикажете делать? Ронять скорбные слезы в чашки с чаем? Заламывать руки? Может, происходящее неблагоразумно и неприемлемо с точки зрения общественной морали, но у них бывали моменты куда менее здравые, чем этот. И они на своей шкуре претерпели много такого, с чем общественной морали никак не следует мириться.

...Триш, связанная, раздетая догола, гнусно насилуемая... Ее горло разрывается от беззвучных криков, она мучительно задыхается, отчаянно просит воздуха... Триш, безнадежно борющаяся за свою жизнь... Триш, тщетно пытающаяся кричать... Триш, умирающая, когда последним видением ее угасающего сознания становится нависающее над ней тело какого-то страшного, гнусного мерзавца...

— О'кей. — Джиллиан подняла узкий бокал с шампанским. — Теперь моя очередь. Не будет больше ни телефонных звонков, ни писем в почтовом ящике, ни безобразных картинок на мониторе. Спасибо тебе, дорогой Эдди.

— За то, чтобы наша жизнь не замирала каждые десять лет из-за того, что мы боимся услышать объявление о его досрочном освобождении, — сказала Мег. — Теперь нечего тревожиться о том, что, если мы заново не нарисуем эпизоды нашего изнасилования перед какой-нибудь комиссией, он опять будет разгуливать на свободе. Спасибо тебе, дорогой Эдди.

— И не будет больше страха, что он сам как-нибудь вырвется на волю и нападет на кого-нибудь еще, — подхватила Кэрол.

— Не будет страха, что он вырвется и нападет на кого-нибудь из нас, — уточнила Джиллиан.

— Выпьем, потому что настал конец нашим страхам, — проговорила Мег.

Они выпили. Шампанское показалось им изумительно вкусным. На бледных лицах проступил румянец. А, плевать! Джиллиан разлила еще по одной, а Кэрол тем временем запустила вилку в свой торт.

— Хорошо, что копы отвалили, — сказала Мег, когда пошли уже по третьему кругу. За завтраком она почти ничего не ела, и шампанское ударило в голову.

— О, они еще вернутся, — отозвалась Кэрол. После первого бокала она больше не пила, а вместо этого налегла на десерт. Губы ее были вымазаны шоколадом. К щеке прилип кусочек глазури, руки тоже были перемазаны.

— А как вам этот новый коп? Интересный мужчина, — заметила Мег. — У него такие синие глаза! А грудь! Видели, какая у него грудная клетка? Вот человек, который знает, как служить и защищать.

— Ты говорила то же самое и о Фитце, а Фитц вовсе не интересный. У тебя просто слабость к полицейским. — Кэрол прикончила кусок торта и положила себе еще.

— Мне он почему-то показался знакомым, — задумчиво промолвила Джиллиан.

— В этом штате все кажутся знакомыми, — усмехнулась Кэрол.

— Только не мне! — весело выкрикнула Мег и протянула свой пустой бокал для очередной порции шампанского.

— Не лучше ли тебе притормозить? — заметила Джиллиан.

— Благоразумная, рассудительная, правильная Джиллиан. Всегда уравновешенная, властвующая над собой и над другими. А знаешь ли ты, чего жаждет эта компания? Мы хотим праздника. Даешь вечеринку! С мужским стриптизом!

— Не думаю, что уцелевшим жертвам насилия следует приглашать стриптизера.

— А почему бы и нет? Мужчина — это тоже сексуальный объект. Нас это немного развлечет. Ну же, Джиллиан, ты заставила нас прочесть все традиционные книжки и обсудить все традиционные методы. Почему бы хоть разок не сойти с проторенной тропы. Прошел уже целый год. Будем безумствовать!

И Мег взглянула на Кэрол в поисках поддержки. Да, вот в чем проблема, если группа сподвижников состоит из трех человек — Джиллиан поняла это еще в самом начале, — два члена сообщества могут всегда составить оппозицию третьему. Вначале этими двумя были Джиллиан и Кэрол, они определяли линию поведения и для Мег, но в последнее время...

Однако, не оправдав ожиданий Мег, Кэрол только пожала плечами. В данный момент ее явно больше интересовал лежащий перед ней образчик кондитерского искусства, чем любой образец мужской красоты. Разумеется, в последнее время от Кэрол в этом смысле вообще было мало толку. Не сказать, чтобы кто-то другой из их компании мог похвастаться богатой личной жизнью, но Кэрол особенно тошнило от всякой мысли о сексе.

— Я вполне серьезно говорю насчет сержанта Гриффина, — продолжала Джиллиан, стараясь ухватить ускользающее воспоминание. — Откуда-то я его знаю. Готова поклясться, что видела это лицо на телеэкране. Попробую отыскать его в справочнике.

— Без обручального кольца, — многозначительно подмигнула ей Мег.

— Бога ради, Мег. Он офицер уголовной полиции, а не участник телеигры «Счастливый случай».

— А почему бы и нет? Ты красивая, Джиллиан. Не наказывать же себя на веки вечные.

Это завело разговор в тупик. Даже Кэрол замерла со своей занесенной над тортом вилкой.

— Пожалуй, сейчас не время толковать об этом, — обронила Джиллиан.

— Я хочу сказать, что...

— А я не хочу это сейчас обсуждать. У нас сегодня знаменательный день. Давайте просто пить шампанское и оставим все как есть.

Кэрол снова принялась за шоколадный торт. Мег смотрела на подруг с рассеянным, мечтательным выражением. Она была явно пьяна. Конечно, и трезвой она обычно говорила больше, чем позволяли себе Джиллиан и Кэрол. Те были старше, опытнее и умели лучше оберегать свою частную жизнь от посторонних взглядов. Но только не Мег. Мег — никогда.

Сейчас она вдруг сказала:

— Я все равно злая. Эдди Комо умер, а я по-прежнему злюсь. Отчего это? Что со мной?

Джиллиан приподняла со стола свой пустой бокал и задумчиво повертела его в пальцах.

— Это слишком новое для тебя ощущение, — мягко заметила она. — Нужно время, чтобы с ним свыкнуться. Нам всем понадобится время, чтобы адаптироваться к тому, что Эдди действительно больше нет.

Мег покачала головой:

— Нет, я думаю, причина не в этом. Мне кажется, это не имеет значения. Нет, не так: я боюсь, что это не имеет значения. Да, Эдди Комо больше нет. Ну и что? Неужели твоя жизнь, Джиллиан, от этого улучшится, станет какой-то другой? Или возьмем меня. Разве от этого я вспомню свое прошлое? А Кэрол? Выключит ли она наконец свой телевизор? Ох, не думаю. Господи, ведь мы хотели этого больше всего на свете! — воскликнула она. Звенящий голос переполняли эмоции. — И ничего, ничегошеньки не изменилось!

— Мег... — Джиллиан попыталась через стол дотронуться до нее рукой. Но девушка отдернулась, задев и опрокинув почти пустую бутылку. Джиллиан подхватила шампанское. Кэрол подхватила салфетку. А Мег все не умолкала:

— Задумайтесь над этим. Мы его ненавидели. Все мы. И он давал направление нашей ненависти, он концентрировал ее на себе. Скажи, ради чего ты создала этот «Клуб», Джиллиан? Чтобы найти и арестовать Эдди Комо. А зачем мы продолжали держаться вместе? Чтобы бороться против Эдди Комо. Все на протяжении последнего года было посвящено ему. Так было легче. Когда мы просыпаемся в тяжелом состоянии — потерянными, испуганными, не понимая, как жить дальше, — мы знаем: это из-за Эдди Комо. Когда полиция вторгается в нашу частную жизнь, выпытывая все новые и новые подробности, или когда друзья и близкие смотрят на нас со странным выражением в глазах, точно на полоумных, мы знаем: это из-за Эдди Комо. Но... но вот сейчас... — Голос ее оборвался. Джиллиан и Кэрол молчали. Им было нечего сказать.

— Я так зла, — прошептала Мег. — Я так и не знаю, кто я. Я до сих пор сдаю анализы на СПИД, и порой ночью... бывает, что я просто лежу и думаю, пытаюсь вникнуть, задаю себе вопросы... Я говорю себе: этот человек знает о моем теле больше, чем я сама. Он что-то делал со мной, трогал, проникал в разные места... Эдди будто украл меня у меня самой. И пускай даже он мертв, это все равно бесит меня, сводит с ума!..

— Сомневаюсь, что засну сегодня ночью, — вдруг ни с того ни с сего сказала Кэрол. — Мег права. Дело даже не в нем. Я имею в виду... да, конечно, я все время боюсь Эдди. Но я также боюсь... вообще всего. Боюсь темноты, тишины, своего дома, боюсь окна в своей спальне. Боюсь своего мужа, если угодно. Мы никогда не говорим об этом, но он знает, что иногда я просыпаюсь среди ночи, смотрю на него, но вижу одного только Эдди. Я пристрастилась ночевать на софе. Спальни больше не кажутся мне безопасными. Гораздо уютнее спать на софе. Даже сейчас, даже сейчас... Да, да, лучше спать на софе.

Обе они посмотрели на Джиллиан. Настала ее очередь. Именно так всегда взаимодействовала их группа. Высказывалась одна, потом другая — все по очереди.

— Во всяком случае, сейчас у нас появилось какое-то ощущение завершенности, — подвела утешительный итог Джиллиан.

— Да, да, завершенности, — закивала Кэрол. — Это хорошо.

Мег, однако, покачала головой:

— Ты опять уходишь от ответа.

— Не ухожу, — возразила Джиллиан. — Просто у меня еще нет ответа.

Но Кэрол и Мег молча и выжидающе смотрели на нее. В последнее время они сделались упрямыми и несговорчивыми.

— Моя потеря иного рода, — заговорила наконец Джиллиан. — У меня погибла сестра. Независимо от того, какая участь постигла Эдди... ничто и никогда не вернет мне Триш. Я всегда отдавала себе отчет в этом.

— Тебе легче. — В голосе Кэрол прозвучала горечь. — Ты сумела с ним справиться. Ты победила.

— Я не победила.

— Победила.

— Мне повезло, ты это хочешь сказать? Думаешь, я не знаю? Да, мне повезло!

— Ну, я не так разборчива. Я бы не возражала и против везения.

— А я предпочла бы! — Голос Джиллиан вдруг сорвался в ожесточенный, визгливый крик, и этот крик снова привлек внимание посетителей. Она резко оборвала себя, подавила этот всплеск и усилием воли овладела собой. От напряжения губы ее сжались, но дыхание оставалось прерывистым, лицо покраснело, нервы были болезненно оголены. Джиллиан выпрямилась, приподняла свой бокал, поставила на место, опять приподняла.

— Это получилось здорово, — одобрительно кивнула ей Мег. — Честно. По-моему, ты делаешь большие успехи.

Джиллиан подавила настойчивое желание задушить девчонку. Впрочем, Мег, конечно, сказала это из лучших побуждений. Нужно ценить ее искренность. Только вот Джиллиан не потерявшая память девушка двадцати одного года. Ей тридцать шесть лет, у нее масса серьезных обязательств, и она все помнит. Абсолютно все. Проклятие...

Джиллиан опять взяла бокал, поставила, снова взяла и некоторое время боролась с искушением разбить его об пол. Всего год прошел... и, Боже милостивый, вы только посмотрите на них!..

Наконец Кэрол нарушила молчание:

— Все равно ведь стало лучше, правда? При живом Эдди жизнь была невыносима. Должна же она как-то улучшиться с его смертью.

— Ощущение завершенности, — отрезала Джиллиан.

— Завершенности, — повторила Мег.

— Завершенности, — эхом отозвалась Кэрол.

— Жизнь должна улучшиться, — упрямо, точно убеждая кого-то, произнесла Джиллиан.

И Мег, словно подводя черту, промолвила с улыбкой:

— Попробуем думать так. Вреда-то не будет.

Глава 12

Таня

— Что ж, определенно они сыграли свой спектакль очень слаженно.

— Джиллиан, Кэрол и Мег? — Фитц уже снова лавировал на своем потрепанном «форде-таурусе» сквозь лабиринт узких улиц. Он бросил на Гриффина взгляд из-за баранки: — Не позволяйте ввести себя в заблуждение. Этот год выдался для них тяжелым. На моей памяти все они ломались раз или два.

— Даже Джиллиан Хейз?

— Ну... — Фитц задумался над этим вопросом. — Джиллиан, может, и нет.

— Сестра была значительно моложе ее. Лет на пятнадцать-шестнадцать? Похоже, отношения между ними были не сестринские, а скорее такие, как у матери и дочери.

— Очень возможно. Их мать Оливия в плохом состоянии. Перенесла инсульт несколько лет назад и с тех пор прикована к инвалидному креслу. Джиллиан наняла для нее прислугу, которая живет в доме.

— Стало быть, глава семьи Джиллиан?

Фитц пожал плечами:

— Ей ведь тридцать шесть лет как-никак. Не такая уж это для нее непосильная ноша.

— Нет. Я просто размышляю... Очень тяжело потерять сестру. Но по вине Эдди Джиллиан потеряла в одном лице и сестру, и суррогатную дочь. Это, наверное, еще тяжелее. — Гриффин подумал о Синди. — Есть от чего сойти с ума, — угрюмо добавил он. — Я не шучу: тут есть от чего обозлиться.

Фитц посмотрел на него со странным выражением.

— Я как-то не подумал об этом.

— Одета она элегантно, со вкусом, — более спокойно заметил Гриффин. — Чем она занимается?

— У нее своя небольшая маркетинговая фирма. Дела идут вполне успешно, но у Джиллиан есть и другие финансовые ресурсы. Вы разбираетесь в блюзовой музыке? Ее мать, Оливия Хейз, была весьма известной певицей в свое время. Она положила в банк сотни тысяч, а Джиллиан обратила их в миллионы.

Глаза Гриффина расширились.

— На эти деньги безусловно можно нанять убийцу, и не одного.

— Можно.

— И она достаточно хладнокровна. — Гриффин словно подстрекал собеседника, зная, что тому неприятна эта тема.

Фитц вцепился в руль, внешне сохраняя спокойствие.

— У Джиллиан также самый весомый мотив, и, видимо, она имела возможность выработать наилучшую линию защиты.

— Она не пользуется посторонней помощью, — бросил Фитц. — Вам ясно? Я целый год наблюдал эту женщину. Черт, она даже нам не доверяла поймать убийцу сестры без своей санкции. Спросите Д'Амато, сколько раз на дню Джиллиан звонила ему. Спросите моего лейтенанта, сколько раз она наведывалась в управление полиции, якобы проезжая мимо. Зачем, вы думаете, Джиллиан создала «Клуб непобежденных»? Зачем, по-вашему, провела столько времени перед прессой? Если Джиллиан чего-то хочет, она этого добивается.

— Что ж, Фитц, судя по вашим словам, Джиллиан вам почти симпатична.

— Не злите меня, Гриффин! — рассердился Фитц, вцепившись в баранку. — Хотите, чтобы я вас убил?

Гриффин усмехнулся. Даже если Фитц и вздумает нанести ему удар, то, пожалуй, лишь сломает себе руку.

— Итак, вы не поставили бы на Джиллиан Хейз?

— Если бы Джиллиан действительно хотела убить Эдди Комо, она сама спустила бы курок.

— Даже при том, что не искусна в обращении с огнестрельным оружием?

— Она наняла бы тренера и выучилась. Впервые явившись ко мне в офис, Джиллиан притащила с собой учебник по криминалистике, а также книгу Роберта Ресслера, посвященную преступлениям на почве секса. Когда мы узнали, что результаты анализа ДНК указывают на Эдди Комо, она потребовала у сержанта нашего следственного отдела список рекомендуемой литературы по методам анализа ДНК. Эта женщина действует на нервы, но она далеко не дура.

— Кто же кажется вам вероятным кандидатом на роль стрелявшего?

Фитц поджал губы. Ему явно не хотелось продолжать этот разговор, и Гриффин понимал его. После года, проведенного бок о бок с пострадавшими, подозревать кого-либо из этих женщин было для него все равно что подозревать коллегу-полицейского.

— Дядюшка Винни, — нехотя проговорил Фитц.

— Мафиозный дядюшка, охваченный праведным гневом... Вот эта самая амнезия... Что-то в этой истории ускользает от моего понимания.

— Вы считаете, что девушка не может потерять память?

— На всю жизнь?

— Изнасилование — серьезная психическая травма.

— Да, но это случилось примерно год назад, а предполагается, что потеря памяти, вызванная душевной травмой, должна постепенно пройти.

— А кто возьмется определить этот срок? Я знаю ветеранов вьетнамской войны, которые до сих пор страдают от синдрома посттравматического стресса, хотя со времени окончания войны прошло уже тридцать лет. Каждому нужен свой срок — вот и все, что я вам скажу. — Фитц снова начал метать в него косые взгляды. Гриффин не был идиотом и прекрасно это чувствовал.

— Мне кажется, — заметил он с добродушной непринужденностью, — что всякий управится за полтора года.

Фитц завращал глазами, но, видимо, решил не муссировать этот вопрос.

— Дэн Розен, — ни с того ни с сего брякнул он.

— Муж Кэрол?

— Да. Я разговаривал с этим парнем с полдюжины раз и не могу взять в толк... Есть в нем что-то такое... Слишком уж долго он думает, прежде чем ответить. Когда он тщательно выбирает каждое слово, взвешивает каждый звук, так и видишь, как вертятся у него в голове колесики. Нет, конечно, я понимаю, что парень — юрист, но ведь его жену изнасиловали в собственной спальне. И так уже достаточно скверно, что он вовремя не явился защитить ее. Так хоть сейчас мог бы перестать жевать слова.

— У них есть деньги?

— Не-ет, у них дом, который выжимает все досуха. Во всяком случае, именно так это выглядело год назад, когда мы поднимали их финансовые дела. Тогда его частная адвокатская практика еще только начиналась, а дом был свежеотремонтирован. Другими словами, при крупных активах у них не было лишних десяти центов наличными. Может, сейчас его бизнес уже и встал на ноги, а может, и нет.

— Но капиталы всегда можно обратить в наличные, — заметил Гриффин.

— Это правда.

— Что скажете о семье Джиллиан Хейз?

— Какой там семье? — Фитц пожал плечами. — У нее мать-инвалид да проживающая в доме сиделка. Вот и вся семья. Больше никого.

— И все? Отца нет?

— Нет. У меня сложилось впечатление, что ее мать лишь брала мужчин в аренду, но никогда не приобретала.

— Значит, они с Триш были сводными сестрами?

— Угу.

— А как насчет мужчин в жизни Джиллиан? Были у нее с кем-то серьезные отношения в тот период, когда произошло это несчастье?

— Таких она не упоминала.

— А сейчас?

Фитц снова раздраженно покосился на него:

— По-моему, Гриффин, это уже нездоровый интерес, вмешательство в личную жизнь, вам не кажется?

— Просто спросил. — Гриффин побарабанил пальцами по приборной доске. — Слушайте, Фитц, а куда мы едем?

— Коль скоро у меня появился дублер, то мы едем проведать мамашу Эдди.

Десять минут спустя Фитц и Гриффин подъезжали к дому, где некогда проживал Комо. На сей раз им не удалось опередить прессу. Два громадных мини-вэна уже перекрыли крохотную улицу захудалого жилого района. Стая микрофонов заполонила маленький, с почтовую марку, дворик. Фитц и Гриффин пока не заметили снаружи никого из семьи Комо, но это ничего не означало. Либо они только что сделали заявления для прессы, либо собирались выступить. И в том, и в другом случае это не сулило Гриффину и Фитцу ничего хорошего.

— Мать Эдди меня терпеть не может, — сообщил Фитц, паркуя свой «таурус» на тротуаре. — Отец умер, когда Эдди был еще ребенком, а не то, вероятно, тоже ненавидел бы меня. А так, сейчас эти чувства питают ко мне только его мамаша, его подружка и его младенец. О! А его подружка, Таня, та вообще кусается.

Гриффин, собиравшийся открыть дверцу и вылезти из машины, замер и уставился на Фитца.

— Как кусается?

— Да. А иногда еще и царапается. У нее такие ногти... Дюйма три в длину. Она любит разукрашивать их маленькими пальмами и фламинго. Потом затачивает на манер пик, так что, когда бросается выцарапать тебе глаза, успеваешь подумать о диких туземцах с экзотических островов.

— А в доме есть черный ход?

— Да, из кухни.

— Отлично, потому что нам ни в коем случае нельзя устраивать эту трогательную встречу перед телекамерами.

Фитц посмотрел на стоящие поодаль, вдоль улицы, фургончики СМИ.

— Хорошая мысль. Неудивительно, что вам, парням из полиции штата, платят кучу денег.

Гриффин открыл дверцу машины.

— У нас еще и машины получше.

Не успели они с Фитцем пройти и нескольких шагов по тихой улице, как дверцы фургончиков отъехали в сторону и двое репортеров, вооруженные камерами, выскочили наружу. Гриффин и Фитц, каждый, с дюжину раз произнесли «без комментариев», пока наконец не укрылись с тыльной стороны крошечного белого домика. Там они остановились на некоторое время, чтобы перевести дух, обменялись понимающими гримасами и постучали в заднюю дверь. Через секунду выцветшая желтая занавеска, закрывающая верхнюю, застекленную, половину двери, отдернулась, и за стеклом показалась маленькая латиноамериканка, которая уставилась на них угрюмыми и пронизывающими черными глазами.

— Миссис Комо, — с нервной улыбкой окликнул ее Фитц, чуть взмахнув рукой. — Простите, мэм, но, боюсь, нам надо с вами поговорить.

Миссис Комо не сделала ни единого движения, чтобы открыть дверь.

— Я знаю, что случилось, — проговорила она из-за стекла. — Таня... она была там. У здания суда. Она рассказала мне.

— Мы сочувствуем вашей утрате, — промолвил Фитц.

Миссис Комо лишь презрительно хмыкнула.

— Мы расследуем обстоятельства гибели Эдди, — храбро продолжал Фитц. — Я знаю, у нас с вами были в прошлом разногласия, но... я здесь в интересах вашего сына, миссис Комо. Не могли бы вы уделить нам минутку...

— Моего Эдди больше нет. Уходите, господин детектив. Вы уже и так причинили много боли нашей семье, и больше мне не о чем с вами говорить.

В это время из-за угла дома появилась поразительно красивая девушка. Едва Гриффин подумал: «Батюшки! Вылитая Мег Песатуро!» — как молодая женщина, точно кошка, бросилась на Фитца, выставив неоново-розовые ногти и оскалив белоснежно сверкающие зубы.

— Ихо де пута! — закричала Таня. — Сукин сын!

— А-а-а-а-а! — Фитц выбросил вперед руку, чтобы заслонить лицо. В этот момент Гриффин, по-змеиному извернувшись, обхватил девушку рукой за талию и стремительным движением поднял в воздух. Она брыкалась и колотила его по руке маленькими кулачками.

— Сколько в вас весу — фунтов девяносто пять? — светским тоном спросил Гриффин.

— Сукин сын! Жалкая свинья! Дерьмовый...

— У меня против вас добрая сотня с лишним, — продолжал Гриффин. — Это означает, что я свободно могу держать вас вот так хоть целый день. Поэтому если хотите побыстрее вернуться на землю, вам лучше немного перевести дух. Сделать несколько глубоких вдохов, расслабиться. Остудить язычок. Мы пришли просто побеседовать.

Таня вновь начала наносить удары. Потом вдруг лягнулась. Поскольку Гриффин и глазом не моргнул, она ослабила борьбу, но продолжала своими пронзительными черными глазами злобно жечь Фитца, который съежился у стены дома, зажимая рукой пораненную щеку. Миссис Комо стояла тут же, за дверным стеклом, с бесстрастным видом наблюдая за происходящим.

— Согласны быть паинькой? — спросил Гриффин, когда прошла уже целая минута, в течение которой Таня больше не пыталась никого убить.

Она нехотя кивнула.

Он отпустил ее.

В тот же миг Таня опять стрелой ринулась к Фитцу, но тот изловчился поймать, заломить ей руку за спину и, наконец, накинуть наручники.

— Готово! — провозгласил Фитц, тяжело дыша. — Будешь в браслетах до моего ухода. Скажи спасибо, что я не вменяю тебе нападение на офицера полиции.

— Это не преступление — убить свинью! — выкрикнула ему в лицо Таня.

— Бог ты мой, девочка, отца твоего ребенка только что убили. Не хватит ли насилия на сегодняшний день?

Душещипательные слова сыграли свою роль. Плечи Тани поникли. Подбородок опустился. На какой-то момент Гриффину почудилось, что маленькая яростная защитница Эдди, эта дикая кошка, вот-вот заплачет. Но, однако, она устояла. Взяв себя в руки, Таня кивнула миссис Комо, чтобы та открыла дверь.

Внутри домика все было почти так, как представлял себе Гриффин. Тесная кухня со вздыбленным линолеумом, наставленные повсюду плошки с детской едой. Примыкающая жилая комната с вытертым ковром на полу и просевшим старым диваном. Самым новым и дорогостоящим предметом в комнате был серо-голубой детский манеж, помещенный возле окна. Таня тут же устремилась к нему, но обернулась и сверкнула глазами на Фитца, сообразив, что не может взять своего сына на руки. Она выразительно погремела за спиной наручниками.

— В следующий раз думай, прежде чем царапаться, — откликнулся из кухни Фитц.

Для Гриффина дети были слабым местом (он в самом деле любил их запах), и он подошел к манежу. Сын Тани — а также, видимо, и Эдди — безмятежно дрых на животе, выставив кверху обтянутую «памперсом» попку и сладко пуская пузыри.

— Как зовут? — осведомился он у матери.

— Эдди-младший, — нехотя ответила она.

— Сколько ему?

— Девять месяцев.

— Красавец. А меня, кстати, зовут сержант Гриффин. Полиция штата по городу Провиденсу, — сверкнул улыбкой офицер.

— Вы арестовали тех сук за убийство моего Эдди?

Гриффин понял, что под суками она подразумевает Мег Песатуро, Кэрол Розен и Джиллиан Хейз.

— Нет.

— Тогда пошел ты! — Таня повернулась и направилась из комнаты в прихожую. Вот и будь после этого хорошим копом. Гриффин вернулся в кухню, где миссис Комо гремела кастрюлями, кажется, собираясь что-то готовить. Здесь же, за обшарпанным столом, жуя нижнюю губу, сидел Фитц. Он явно не знал, как вести себя дальше.

— Эй ты, из полиции штата! — опять раздался голос Тани с другого конца дома. — Иди сюда. Я хочу кое-что тебе показать.

— Остерегайтесь ее когтей, — тихо предостерег его Фитц. — И зубов.

Гриффин осторожно двинулся по узкому коридору. Но похоже, Таня пока больше не помышляла сеять смерть и разрушение. Она неловко указывала своими скованными руками на коричневый, с золотом, фотоальбом, заткнутый между книг на провисшей книжной полке.

— Достань это. Я хочу тебе кое-что показать.

Гриффин сначала внимательно осмотрел полку. Не обнаружив признаков западни, осторожно вытащил альбом. Увидев, что Таня все еще не собирается его укусить, сержант проследовал за ней в кухню, где она проинструктировала его, куда положить альбом, в каком месте открыть и на какие снимки смотреть. Гриффин уже начинал спрашивать себя, не отправился ли Эдди в тюрьму только затем, чтобы сбежать из дому.

— Гляди! — велела Таня, когда Гриффин наконец нашел нужную страницу. — Видишь? Это мы с Эдди. Посмотри на это лицо. Разве это лицо насильника?

— Никто из них не рождается с особой печатью на лбу, — мягко и спокойно ответил Гриффин, хотя и понял, что Таня имеет в виду. Эдди и впрямь был симпатичным парнем. Невысокого роста, но подтянутый, опрятно одетый — отглаженные брюки цвета хаки, темно-синяя рубашка. Приятные четкие черты лица, аккуратно причесанные черные волосы. Встретив такого на улице, подумаешь о нем только хорошее.

— А теперь взгляни на меня. — Таня указала подбородком на фотографию, где она позировала в облегающем черном платье, роскошно обвиваясь вокруг Эдди. — Я горячая, страстная. Простая и безыскусная. Парни вились за мной с двенадцати лет. И я знаю, как осчастливить мужчину. Когда у парня есть такая девушка, будьте уверены: кормиться он придет домой.

— Много ты могла там настряпать, на седьмом месяце, — подал голос Фитц.

Таня одарила его взглядом, полным чистейшего яда.

— Я доставляла Эдди наслаждение, будьте спокойны! Я доводила его до чертовского экстаза только так, мать вашу! — Она бросила взгляд в сторону плиты. — Извините, миссис Комо.

Женщина промолчала. Выражение ее лица не изменилось за все то время, что они тут находились. Ни скорби, ни ярости, ни протеста, ни страха. Сейчас она размешивала что-то в огромном металлическом котле. Судя по запаху, Гриффину показалось, что это отбеливатель. Потом он понял: она собирается кипятить ползунки. Сержант окинул взглядом кухню — тесное маленькое пространство, заполненное детской едой, детскими тряпками, детскими игрушками. И понял все остальное. Для миссис Комо Эдди отсутствовал уже почти год. Теперь вся ее жизнь вертелась вокруг внука.

Двое мужчин Комо уже ушли в никуда, одному еще предстоит уйти. Размышляла ли она над этими вопросами? Терзалась ли этими мыслями по ночам? Плакала ли по этому поводу, когда никто не видел ее? Или же то был просто факт бытия, рядовое обстоятельство для женщины вроде нее? Для женщины, волею судеб поставленной в такие условия, живущей такой жизнью? Похоже, слишком часто служба сталкивала Гриффина с жизненными историями такого рода. Неожиданно его охватила грусть, и это расстроило Гриффина еще больше. На такой работе надо обнести душу толстой стеной. Если хочешь быть копом и сохранить спокойствие души, необходимо поделить эту самую душу на отдельные, не связанные одна с другой части.

Ему придется в самое ближайшее время пробежаться трусцой. Разыскать боксерскую грушу. Молотить по тяжелой коже, пока из тела не выйдет, не испарится все напряжение и не останется никаких эмоций. Тогда он опять сможет притворяться, что печальные старые женщины не выворачивают наизнанку его душу и не терзают совесть. И что по прошествии двух лет он не тоскует отчаянно по своей покойной жене.

— Вы говорите, что были с Эдди в те вечера, когда произошли нападения? — спросил Гриффин у Тани.

— Да, была. Но конечно, папаша шпик мне не поверил. — Она метнула на Фитца еще один взгляд. Тот в ответ льстиво улыбнулся. — У нас тогда была квартира, — продолжала Таня. — В приличном месте, в Уорвике. Эдди ведь зарабатывал хорошие деньги в Центре переливания крови. Это непростая работа, знаешь ли. Ему пришлось специально учиться, ходить на курсы. Эдди был умный. У него были большие планы. И он взаправду любил свою работу. Помогать людям и все такое. Мы жили дай Бог каждому.

— Никто не видел вас с ним вместе в те вечера.

— Дерьмо! Ты говоришь точь-в-точь как он. — Таня дернула подбородком в сторону Фитца. — Да вникни ты, у Эдди была трудная работа. По шесть, по восемь часов на ногах каждую смену. Он сильно уставал. Приходил и валился с ног. Ему хотелось расслабиться. Знаете, что Эдди любил больше всего? Он любил полежать около меня на диване, посмотреть видео, положа руку мне на живот — чтобы чувствовать, как толкается там его ребенок. Да, вот он, ваш Насильник из Колледж-Хилла! Любил торчать возле своей беременной подружки и болтать со своим ребенком. А теперь... теперь... Ах, да пошли вы все!

Таня отвернулась. Стоящая у плиты миссис Комо подхватила груду тряпок, бросила в котел и методично начала вращать их большой металлической ложкой — по кругу, по кругу, по кругу... Кухня наполнилась запахами хлорки, детской присыпки и мочи.

— Вы знаете, что он звонил этим женщинам? — тихо спросил Гриффин.

Таня стремительно развернулась к нему:

— Конечно, он звонил им! Черт, они сломали ему жизнь! Заставили полицию арестовать его. Довели народ до помешательства, каждый день долбили по телику, мол этот кошмарный, кошмарный насильник завтра убьет вашу дочь!

Ты знаешь, что из-за ваших женщин нас грозились убить? Даже миссис Комо получала угрозы, а чем она провинилась? Один вообще позвонил на радио и сказал, что, будь в этом мире справедливость, маленький пенис Эдди-младшего отвалился бы прежде, чем тот пойдет по стопам своего отца. Иисусе Христе! Говорить такое о маленьком ребенке! Да этому типу место в дурдоме! Я не могла взять Эдди-младшего с собой в суд, потому что побоялась, как бы люди чего с ним не сделали. Кого-нибудь это волнует? Кто-нибудь хоть пальцем шевельнул по этому поводу?

— То есть вы считаете, что Эдди невиновен?

— Я знаю, что он невиновен. Он просто бедный, глупый, невезучий латинос, который оказался в неподходящем месте в неподходящее время. Уж так устроен мир. Если кто-то обидит белую девушку, будьте уверены: какому-нибудь желтому или черному парню непременно накрутят хвост.

— Полиция обнаружила на местах преступлений ДНК Эдди.

— Ба! Да полиция всю дорогу подбрасывает улики! Это всем известно.

— Полиция подделывает результаты анализа ДНК? — Гриффин бросил взгляд на Фитца, как бы спрашивая, возможно ли такое. Фитц пожал плечами.

— Полиция не проводит анализов, — сказал Фитц. — И на этот раз тоже были задействованы две не связанные между собой медсестры и один медицинский эксперт, которые передали результаты анализа трем независимым друг от друга курьерам, чтобы те, в свою очередь, доставили их в министерство здравоохранения. Слишком уж много людей должно состоять в сговоре. Но я всего лишь бедный, глупый, невезучий коп, который выслушивает обвинения в коррупции всякий день, как выполняет свою работу. Уж так устроен мир, сами знаете. — Он посмотрел на Таню, голос его сочился сарказмом.

— Зачем копам подделывать улики? — более сдержанно и рассудительно спросил Таню Гриффин.

— Потому что на них давят, зачем же еще? Да ладно вам, не валяйте дурака: три белые женщины изнасилованы в своих, домах. Да к тому же одна из них — в фешенебельном доме, в Ист-Сайде. Как могут копы оставить такое без внимания? Потом другая умирает, и весь штат встает на уши. Тут уж мусора обязаны кого-нибудь арестовать. Они вспоминают про донорскую кампанию в колледже — вот вам и готово дело. Виноват молодой латинос, который даже не имеет возможности нанять себе адвоката. Эдди записали в преступники еще прежде, чем успели задать ему хоть один вопрос. Полиция получила своего виновного, мэр получил нужные заголовки в газетах, ну а до нас, блин, кому какое дело? На нас они давно положили.

— Значит, Эдди принесли в жертву интересам штата?

— Чертовски верно!

— Потому что он принадлежал к нацменьшинству?

— Чертовски верно!

— Хорошо, если судебные органы уже заранее осудили его, кто, по-вашему, застрелил его сегодня утром?

Таня наконец перестала фыркать. Она глубоко втянула в себя воздух, задержала его, потом разом выдохнула.

— Все считают Эдди насильником. Каждый хотел бы уничтожить насильника, — помолчав, сказала она.

— Угрозы по радио?

— Да. И в газетах тоже. И в тюрьме... — Она с жаром добавила: — Скажите честно, вы вправду собираетесь что-то делать?

Гриффин подумал о скопище микрофонов перед домом и честно ответил:

— Что касается событий сегодняшнего утра, то на это дело брошены все сыщики из полиции штата.

Глаза Тани сузились. Она была отнюдь не дура.

— Это ведь только из-за того, что его убили у здания суда, верно? Если бы его прикончили в тюрьме, вы бы и не почесались сюда приехать. Но его застрелили на публике, при скопище копов и газетчиков. И это, ребята, плевок вам в рожу.

— Убийство есть убийство. Нам поручено расследовать это дело. В частности, мне.

Таня снова фыркнула — на нее эта речь не произвела впечатления. Уж она-то знала, как устроен мир.

— Вам известны какие-нибудь конкретные имена? — спросил Гриффин. — Людей, которые, по вашим словам, угрожали Эдди? Людей, которые, как вы сказали, желали ему смерти?

— Нет. Поднимите свои записи. Расспросите тюремных сторожей. Уж они-то знают. Если только озаботятся рассказать вам.

— Кого еще нам следует расспросить?

— Тех проклятых баб, конечно.

— Трех жертв?

— Да, жертв, мать их за ногу! Эти-то стервы и выбрали Эдди. Это они подстрекали арестовать его, то и дело капали полиции на мозги. Хотели, чтобы уж точно все было по-ихнему. А теперь Эдди уже не может себя защитить. И им незачем волноваться, что на суде всплывет что-нибудь неприятное.

— А могло всплыть что-то неприятное?

— Как знать? Тут заранее не скажешь.

— Таня, — задушевно начал Фитц и наклонился вперед, поставив локти на колени, но та лишь презрительно тряхнула массой своих темных волос.

— Теперь вы хотите понять, что там варилось, что готовилось, поэтому прикидываете, что могло случиться. Но я не собираюсь делать за тебя твою работу, папаша сыщик. А ну-ка, быстро! Мне пора кормить моего малыша. — Таня повернулась к ним спиной, пальцами указывая на свои наручники. — А не то сейчас вызову ACLU[24]!

Фитц нехотя освободил ее от браслетов. Гриффин заметил, однако, что детектив откинул голову подальше, опасаясь за свое лицо. Таня, дразнясь, нарочно оскалила на него зубы, а когда он, вздрогнув, отпрянул, улыбнулась с довольным видом.

— Мне наплевать, парни, что вы там себе думаете, — заявила Таня, выходя из кухни. — Я знаю, что была с Эдди в те ночи. Я знаю, что он не трогал этих женщин. А вы хотели бы услышать что-то другое? Вам, парни, не по себе, вас обвели вокруг пальца. Потому как тот хлыщ все еще на свободе. Но зато Эдди уже нет. Не на кого больше валить вину. И ему нет смысла больше прятаться. Сегодня, кажется, полнолуние? Самое время Насильнику из Колледж-Хилла снова выйти на охоту.

* * *

Фитц и Гриффин не начинали разговор, пока вновь не оказались на улице и не забрались в видавший виды автомобиль Фитца.

— Это только моя фантазия или Таня действительно очень похожа на Мег Песатуро? — нарушил молчание сержант.

— Погодите, вы еще не видели фотографию Триш Хейз. О да, Эдди определенно имел свой тип женщины.

— Из нее получился бы хороший свидетель защиты, — заметил Гриффин.

— И да и нет. Эти телефонные звонки жертвам... Это можно было сделать только одним способом — если бы кто-то с подачи Эдди, скажем его девушка, имел возможность осуществлять переадресовку звонков[25] на определенный список номеров в обход специально оговоренного на них запрета.

— Стало быть, хорошенькая злючка Таня всерьез относится к своим обязанностям постоянной подруги.

— В Управлении исправительных учреждений есть записи этих звонков, если вам угодно послушать.

— Что-нибудь стоящее?

— Только если вы падки на теории заговоров. Судя по этим разговорам, Эдди был убежден, что женщины задались целью извести его. Конечно, заключенные знают, что их звонки записывают на пленку, так что, возможно, это была просто дымовая завеса, игра на публику с целью повлиять на суд.

— И что же, именно на этом предполагалось строить защиту? На том, что три ненормальные женщины вознамерились извести маленького, бедного и ни в чем не повинного человека?

— Преступник в роли жертвы. Классический вариант.

— И к сожалению, среди присяжных почти всегда найдется кто-нибудь, кто клюнет на это.

— Черт бы побрал этих присяжных, — выругался себе под нос Фитц.

— Да. Куда девался старый, проверенный суд Линча? Вздернуть, окоротить, поставить на место. Сберегает уйму денег на апелляциях.

Фитц подозрительно уставился на Гриффина, пытаясь понять, дурачится ли тот. Гриффин отчасти дурачился, отчасти нет. Система суда присяжных была известным геморроем.

Фитц взглянул на часы:

— Сейчас три. Сдается мне, нам не успеть завершить это дело к началу пятичасовых «Новостей».

— Пожалуй.

— Вообще-то, поскольку никто, кажется, не собирается волшебным образом сознаваться, полагаю, нам придется изрядно попотеть.

— Возможно.

— А... могут возникнуть какие-то проблемы? — Взгляд Фитца обратился на грудь атлета, потом он заметил суровое выражение лица Гриффина. Тот понял, что имеет в виду его напарник.

— Не у меня, во всяком случае, — ответил он.

— Я просто хотел сказать...

— Я вернулся в строй. Если вернулся к работе — надо работать на всю катушку. Нельзя быть полицейским наполовину.

— Ничего подобного я и не думал. — Глаза Фитца оценивающе прищурились. — Послушайте, я люблю, чтобы все было честно и прямо, без обиняков. Если мы собираемся вместе работать над этим делом, то, полагаю, я имею право уяснить для себя кое-какие вещи.

— Например?

— Я слышал о том деле Добряка — о том, что оно сперва слишком затянулось, затем приобрело чересчур личный характер. Вы правда избили в доме этого парня двоих детективов? Одного чуть ли не отправили в больницу?

Гриффин с минуту помолчал.

— Так мне сказали, — ответил он наконец.

— Вы сами не помните?

— В моем сознании все несколько смазалось. Но, так или иначе, моей целью не были детективы Уотерс и О'Рейли. Они совершили благородный, достойный всяческого уважения поступок, встав на моем пути.

— Вы метили в Прайса?

— Что-то вроде.

— А если бы вы до него добрались?

— Сейчас нам все равно этого не узнать, не так ли?

— Вы сидите на препаратах? — спросил это Фитц.

— Я не принимаю никаких лекарств.

— Почему?

Гриффин усмехнулся:

— Не та степень безумия.

— Просто прикидываю, не опасно ли мне с вами работать.

Улыбка Гриффина стала шире.

— Попробуйте, детектив, но я не даю никаких гарантий.

— Эй, однако...

— Послушайте, — серьезно сказал Гриффин. Коль скоро им не светило управиться к пяти, то почему бы не расставить точки над i, избавиться от недомолвок? — Я не собираюсь бросаться на вас. Два года назад, когда умерла моя жена... я слишком многое пустил на самотек, утратил контроль над слишком многими вещами. В личном плане. В профессиональном... Человек не должен терять контроль над ситуацией, обязан отвечать за то, что происходит в его жизни. Все мы, так или иначе, получаем свой урок. В прошлом году пришел мой черед. Я этот урок усвоил. Теперь я отдаю себе отчет в том, что со мной происходит.

Фитц промолчал — возможно, у него было свое мнение по этому вопросу.

— Сожалею о смерти вашей жены, — наконец проговорил он.

— Я тоже.

— Я знаю многих людей, которые были на похоронах. Судя по всему, она была действительно редкой женщиной.

— Она была самой лучшей, — с чувством произнес Гриффин и тут же отвернулся, поскольку два года отнюдь не достаточный срок для забвения, и неуклюже завозился с дверной ручкой. Фитц завел мотор. Оба смущенно прокашлялись.

— Так что вы намерены делать дальше? — спросил Фитц, съезжая с тротуара. — Я насчет этого дела.

— Вернусь в управление и организую штаб расследования. Затем, вероятно, пробегусь.

— А я займусь обгорелым трупом. Если чуток повезет, получим достаточное количество кожи, чтобы снять отпечатки.

— Кстати, детектив, когда вернетесь к себе, добудьте мне копию досье Насильника из Колледж-Хилла.

Фитц в тот же миг резко придавил тормоз, и машина остановилась посреди улицы. Гриффин отчасти ожидал чего-то подобного.

— Эй, что там у вас на уме! — воскликнул Фитц. — Не позволяйте Тане сыграть на ваших чувствах. Она морочит вам голову, пытается задешево купить вас. Расследование по делу Насильника из Колледж-Хилла было проведено хорошо! Мы установили характерный почерк преступника, доказали возможность совершения насилия, определили ДНК. У нас ушло полгода, чтобы свести все это воедино, и говорю вам: мы сделали все на высшем уровне. Эдди Комо насиловал этих женщин. И не о чем тут больше говорить!

— А я ни в чем не сомневаюсь.

— Мне не надо, чтобы полиция штата перепроверяла мою работу! Это чушь собачья!

— Жизнь вообще паршивая штука. Человек предполагает, а Бог располагает.

Фитц устремил на него хмурый взгляд.

Гриффин смело и спокойно выдержал его.

— Мне необходимо посмотреть это досье. Сегодняшнее убийство связано с тем делом, значит, мне нужно изучить то дело.

— Я вам все пересказал.

— Вы рассказали мне о своих воззрениях.

— Я ведущий следователь по делу! Я выстроил концепцию этого треклятого дела, мои воззрения и есть самое главное!

— Тогда объясните мне следующее. Вы вышли на Эдди, как только заинтересовались донорскими кампаниями. А донорскими кампаниями вы заинтересовались из-за латексных жгутов.

— Да, совершенно верно.

— Так почему же Эдди, который не оставил на месте преступления ни волоска, ни волоконца кожи, ни единого отпечатка пальцев, оставляет после себя латексные жгуты? Почему он, с одной стороны, специально изучает, как заметать следы, а с другой — оставляет вам свою визитную карточку?

— Потому что все преступники глупы. Вот что мне нравится в них больше всего.

— Тут нет логики. Одно с другим не сообразуется.

— О святый Боже! Мы не подбрасывали улик. Не подставляли мы Эдди Комо! Не мы оставляли на месте преступления его ДНК!

— Да, — согласился Гриффин. — И, откровенно говоря, детектив, это-то и беспокоит меня.

Глава 13

Гриффин

Несмотря на свои слова, Гриффин не направился прямиком в полицейское управление. Вместо этого, повинуясь внезапному импульсу, он повернул обратно, в центральную часть Провиденса, к ресторанчику на Хоуп-стрит. Было половина третьего. Три женщины, несомненно, имели массу времени, чтобы допить свой чай и отправиться восвояси.

Тогда детектив стал думать, куда бы они могли отправиться? Бесспорно, они собаку съели по части общения со средствами массовой информации. Безусловно, они отдавали себе отчет в том, что уже часов с девяти утра новостные бригады СМИ осаждают их домовладения. Слетелись, как стаи птиц, заполонив лужайки перед домами, облепили ступени парадных дверей, молотят и дубасят в двери. Не говоря уже о громадном количестве белых мини-автобусов, запрудивших близлежащие улицы в поисках любого намека на сенсацию, которая обеспечила бы данной телерадиостанции преимущество в гонке под названием «Вечерние новости».

На месте любой из этих женщин, решил сержант, он бы попросту остался на месте. И уговорил своих товарок по клубу. Тогда, даже если какой-нибудь ретивый репортер и вычислит их местонахождение, они по крайней мере будут все вместе. Сохранят стройность боевых рядов. По словам Морин, именно таковы были обыкновения «Клуба».

И потому Гриффин вернулся на Хоуп-стрит. А затем, повинуясь еще одному интуитивному порыву, проверил номерные знаки автомобилей на маленькой стоянке перед рестораном. Уже через минуту он отыскал машину Джиллиан, золотистый «лексус».

— Проклятие! — пробормотал он и застыл на месте, чтобы справиться с нахлынувшей на него печалью. Всякий раз что-нибудь происходящее вызывало слишком болезненные ассоциации, резало по живому.

Жители штата Род-Айленд имели пунктик насчет номерных знаков. Трудно сказать, когда именно это началось. Может, еще первые поселенцы имели подобный пунктик в отношении тавро, которыми метили лошадей. Но Род-Айленд штат маленький, так что сперва номерные знаки его автомобилей начинались всего с одной буквы, с добавлением одно— или двузначного числа. Позже штат дорос уже до двух букв с двузначным номером. Теперь же были введены чисто цифровые номера, но регистрировать под этими номерами свои машины соглашались лишь культурные аутсайдеры, поселившиеся здесь уже значительно позже. Коренные жители Род-Айленда, желающие продемонстрировать свои давние и глубокие связи со штатом, обращались в отдел номерных знаков Управления автотранспорта, ходатайствуя о присвоении самого короткого номера. Поскольку особо престижные номера в основном доставались немногим коренным жителям с большими связями, ходатай просил номер в виде своих инициалов с приложением каких-нибудь двух цифр. Далее он владел этим номером уже до самой смерти. В буквальном смысле.

«ТХ-18»... Вероятно, Триш Хейз получила машину к своему восемнадцатилетию. Наверное, Джиллиан немало потрудилась, чтобы добыть для младшей сестры особый номер. Обрадовалась ли Триш такому подарку? Являлись ли особые номерные таблички наряду с новенькой машиной ее давней, заветной мечтой? Быть может, она радостно бросилась сестре на шею. Нежно поцеловала в щеку мать. Восемнадцатилетняя Триш Хейз, празднующая получение собственной машины. Восемнадцатилетняя Триш, готовящаяся вступить в совершенно новую, полную счастливых надежд университетскую жизнь.

Гриффин сомневался, что холодная, сдержанная Джиллиан Хейз когда-нибудь поведает об этом дне. На данный момент она, должно быть, уже продала машину и теперь разбирает одежду и вещи сестры, собираясь отказаться от дальнейшей аренды квартиры. Сержант представлял себе все эти хлопоты с предельной ясностью, потому что не так давно и сам занимался тем же. Тогда его поразил сопутствующий смерти бюрократизм, практически вторично разбивший ему сердце. Но выбирать не приходится. Разделайся с этим поскорее, всегда советуют люди. А там жизнь продолжится своим чередом, и ты, своим чередом, сможешь жить дальше.

«Водя машину с номерными знаками твоей погибшей сестры», — добавил от себя Гриффин. Это тоже продолжение жизни.

— Что вам здесь надо?

Гриффин стремительно обернулся.

В четырех футах от него стояла Джиллиан Хейз, в руке ее на манер импровизированного оружия были зажаты ключи от машины, а ореховые глаза уже начинали метать молнии. «Быстро ответь что-нибудь умное», — сказал себе полицейский.

— А?

— Какого черта вы тут делаете? — осведомилась она, чеканя каждое слово, будто заколачивала в гроб стальные гвозди. Гриффин спросил себя, уж не следует ли ему театрально прижать руки к груди.

— Вы поверите, если я скажу, что случайно оказался по соседству?

— Нет.

— Тогда не будем утруждать себя светской болтовней. — Гриффин прислонился к ее машине. О да, это явно взбесило ее.

— Отойдите от моей машины.

— Славные номерные таблички.

— Пошел вон!

— Я слышу это сегодня не в первый раз. Видимо, самое время подумать о новом лосьоне.

— Вы ведь считаете себя очень крутым, не так ли?

— Честно говоря, я терпеть не могу считать себя крутым, но для вас это просто термин для обозначения гнусного мужского эго. Красивый, интересный, великолепный, неотразимый, обворожительный, интеллектуальный, грозный даже — все это качества со знаком «плюс». А крутой... крутой означает плохой.

— Вы мне действительно не очень нравитесь, — призналась Джиллиан Хейз.

— Из-за лосьона?

— Я серьезно. И я не собираюсь отвечать ни на один ваш вопрос без своего адвоката.

— Итак, пользуясь Пятой поправкой, вы намерены хранить молчание по поводу моего лосьона? — пошутил он.

Джиллиан вздохнула, тоже скрестила руки на груди и строго посмотрела на него:

— У меня сегодня нелегкий день, сержант. У вас нет на примете какой-нибудь другой женщины, чтобы действовать ей на нервы?

— По правде сказать, нет.

— Сестры, жены, подруги?

— Сестры у меня никогда не было, и жены тоже больше нет.

— Позвольте высказать догадку: очевидно, она перестала считать вас крутым.

— Нет. Она умерла.

Тут Джиллиан наконец умолкла, поперхнувшись. Гриффин застиг ее врасплох. Лицо ее выразило замешательство, и, пожалуй, в глазах промелькнула грусть. Затем оно снова стало злым. Джиллиан Хейз не любила, когда ее застигали врасплох.

— Думаю, этот разговор неуместен, — коротко сказала она.

— Не я начал его.

— Нет, вы. Вы снова появились после того, как мы сегодня уже выставили вас вон.

— Да, но ответьте мне честно: могли бы вы спокойно засыпать по ночам, зная, что офицера полиции штата, работающего над вашим делом, с легкостью выставляют вон три женщины?

Джиллиан сердито нахмурилась, но еще больше смутилась, судя по нервному, неспокойному выражению ее лица. «Занятно, — подумал Гриффин, — когда она злится, ее глаза приобретают золотистый оттенок, а когда нервничает — становятся карими. Интересно, а когда грустит? Или, к примеру, строит козни против человека, убившего ее младшую сестру?»

— Вы тоскуете по ней, не правда ли? — спросил он уже мягче.

Ее натянутый голос сохранял холодную чопорность, но по крайней мере она ответила:

— Полагаю, это само собой разумеется.

— Я потерял жену два года назад. Рак. До сих пор не могу свыкнуться с этим.

— Рак — это страшно. — Джиллиан обхватила себя руками и отвернулась. Ей было действительно больно. Об этом свидетельствовала каждая линия ее тела, не важно, хотела она этого или нет.

— Я ненавидел ее болезнь, — продолжал Гриффин. — Потом стал ненавидеть докторов, неспособных ей помочь. Я ненавидел химиотерапию, которая унесла ее силы. Ненавидел больницы, пахнущие стерильной смертью. Ненавидел Бога, который дал мне любимую женщину, а потом отнял.

Джиллиан наконец посмотрела на него:

— И будь у вас мощная винтовка, вы бы тоже попытались убить болезнь. Не это ли вы хотите сказать?

Фитц прав. Она отнюдь не дура.

— Что-то вроде того, — небрежно бросил Гриффин.

Она покачала головой:

— Я сочувствую вам в вашей утрате. Мне жаль всех людей, теряющих тех, кого любят. Но не пытайтесь манипулировать моими чувствами, сержант. Не считайте, что поскольку вы сами изведали потерю, то можете проникнуть в мою душу.

— Ваше горе какое-то особенное?

— Горе любого человека особенное.

Теперь отвернулся Гриффин. Она была права, и ему стало стыдно.

— Вы уверены, что на вас и вашу сестру напал именно Эдди Комо? — спросил он.

— Уверена.

— И к вам никогда, ни на минуту, не закрадывалось сомнение?

— Никогда.

— Но почему? — Гриффин посмотрел ей в глаза. — Сомнения свойственны каждому.

— Голос, — твердо ответила Джиллиан.

— Голос?

— Когда этот человек набросился на меня, он говорил. Хотя я и не видела его глаз, но отлично слышала голос. И этот голос не имел явных расхождений с голосом Эдди Комо.

— Не имел явных расхождений? — Бровь Гриффина взлетела кверху. В следующий момент он ухватил суть. — Они проводили процедуру опознания Эдди по голосу?

Джиллиан бросила на него угрюмый взгляд.

— Конечно.

— Только с вами?

— Нет, и с Кэрол тоже, — еще неохотнее ответила она.

— И что же было не так, мисс Хейз?

— Я же сказала, что расхождений не было. Это означает полное соответствие.

— Чушь! Отсутствие явных расхождений — это еще не свидетельство положительной идентификации. Вы ведь не опознали его с абсолютной точностью, не так ли?

— Мы свели число подозреваемых к двум — к нему и еще к одному парню.

— Да, другими словами, идентификация не была абсолютной. — Гриффин задумчиво качнулся на каблуках. Это возбудило его любопытство.

Джиллиан, однако, ожесточенно замотала головой.

— Абсолютная идентификация — всего-навсего юридическая формулировка. Это, образно говоря, то, что в документах приписывают внизу мелким шрифтом. Что же касается нас с Кэрол, то мы, стоя в затемненной комнате, прослушали речь шестерых парней и выделили Эдди из этого букета. Взгляните на это под таким углом. Мы были убеждены, что ни один из четверых определенно не являлся Насильником из Колледж-Хилла. Но Эдди не вошел в их число.

— Что называется, юридически нулевой вариант, — задумчиво проговорил Гриффин. — Вы не можете использовать голосовую идентификацию как аргумент в суде, потому что фактически не установили личность, но защита также не позволит себе поднять этот вопрос, потому что тогда вы — как только что это и сделали — возразите, что методом исключения определенно вышли на Эдди. И тут мы снова возвращаемся к ДНК, которая перетягивает чашу весов.

Джиллиан с любопытством смотрела на него, причем выражение ее лица на сей раз было не столь закоснело-упрямым.

— Вы говорите об этом как о чем-то плохом. До сих пор я полагала, что улика в виде ДНК очень надежная вещь.

— Да, в общем и целом.

— В общем и целом?

— Вы когда-нибудь встречались с подружкой Эдди? — сменил тему Гриффин. — Когда-нибудь общались с Таней Клемент?

Джиллиан помедлила чуть дольше, чем требовалось.

— Я... не помню точно.

— Не помните?

Она вздохнула:

— Фитц излагал вам свою версию о том, что именно Таня переадресовывала телефонные звонки Эдди на наши домашние номера? — Гриффин кивнул в ответ. — Но я получала и другие звонки, — продолжала Джиллиан. — Кто-то связывался напрямую, кто-то прямо живьем находился на том конце провода. Не знаю почему, но думаю, что звонить могла Таня.

— Она очень убедительно говорит о невиновности Эдди.

— Она женщина с ребенком на руках. А защищая своего ребенка, женщина бывает очень убедительной.

— Вам она нравится?

— Я с ней незнакома.

— Между тем вы ей сочувствуете. — В этом Гриффин был абсолютно уверен, и его это удивило. Вновь обнаруживалось нечто неразгаданное в холодной, сдержанной, невозмутимой мисс Хейз — помимо того, что бросалось в глаза сразу.

— У нее маленький сын, сержант Гриффин. Что бы там ни сделал Эдди, это не ее вина и не вина малыша.

— Но она переадресовывала вам его звонки. Помогала ему играть на ваших нервах. И возможно, даже звонила сама.

Джиллиан сухо улыбнулась:

— Влюбленные женщины, сержант, делали вещи и похуже.

— Зовите меня просто Гриффин.

— Не обижайтесь, но мне проще придерживаться официальной формы.

Гриффин улыбнулся.

— Послушайте, Джиллиан, — легким, небрежным тоном проговорил он, — сделайте одолжение. Посмотрите мне в глаза и скажите, что не замешаны в убийстве Эдди Комо.

Ее опустившийся было подбородок вернулся в первоначальное положение. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не стану говорить вам ничего подобного.

— Вы понимаете, что у нас теперь на руках второй труп, с парковки художественной школы. Количество трупов увеличивается. Мы не можем это игнорировать, Джиллиан. Расследование возложено на полицию штата, и мы бросаем на это дело весь личный состав по Провиденсу, все кадры сыщиков, какие имеем в наличии. Что бы мы ни узнали, на ком бы ни сфокусировались, мы возьмемся за этого человека очень и очень жестко.

Джиллиан презрительно фыркнула. Всего лишь из-за одного предостережения глаза ее опять стали золотистыми.

— Это должно устрашить меня, сержант? Ваши слова рассчитаны на то, чтобы запугать мой слабый, маленький женский ум? Только, знаете ли, поджилки у меня совсем не трясутся. Давайте расставим точки над i. Моя сестра была не первой жертвой Эдди, а третьей. Третьей жертвой, сержант! Причем стала ею спустя шесть недель после первого нападения. Вот как хорошо продвигалось «важное расследование», проводимое полицией Провиденса. И даже после того, когда моя сестра была убита, а я избита до полусмерти, городская полиция все еще не имела ровным счетом ничего, никаких зацепок. До тех пор, пока мы, три женщины — три штатские женщины, не сотрудницы полиции, — не вмешались в следствие. Так что, идите-ка вы подальше, сержант! Если бы вы, копы, были так хороши в своем деле, вы добились бы каких-нибудь результатов давным-давно, еще год назад, когда это могло спасти жизнь моей сестры!

Джиллиан внезапно замолчала, лицо ее раскраснелось, она дышала неровно и прерывисто. В следующий момент ярость, видимо, охватила ее, потому что она поспешно отвернулась, крепко обхватив себя руками за плечи. Они довольно долго стояли так. Гриффин смотрел на ее спину, на поникшие плечи, на изгиб склоненной шеи. Он чувствовал всю боль и всю ярость, которые кипели в Джиллиан так близко к поверхности, что едва не перехлестывали через край. Хладнокровная, выдержанная Джиллиан Хейз. Привыкшая в одиночку, самостоятельно управлять собственной фирмой, одновременно поднимая на ноги младшую сестру и заботясь о больной обездвиженной матери. Всегда спокойная, уравновешенная Джиллиан Хейз, которая, вероятно, никогда прежде не чувствовала себя беспомощной.

И тут в первый раз до Гриффина дошло. Это не Кэрол то слабое звено «Клуба», что может не выдержать. Таким звеном была Джиллиан, но умела скрывать это лучше других.

— Я вспомнила, кто вы, — промолвила она вдруг, оборачиваясь к нему.

Гриффин похолодел. Ему стоило большого труда остаться в той же позе — небрежно привалившимся к машине Джиллиан, со скрещенными на груди руками и засунутыми под мышки ладонями. Хорошо, что не было видно его судорожно скрючившихся пальцев.

— И кто же? — беззаботно спросил он.

— Вы вели дело того педофила из Крэнстона, Добряка. Тогда постоянно пропадали дети, на протяжении нескольких месяцев. А вы каждый вечер выступали в «Новостях», обещали их всех найти. Кажется, вам это удалось в конце концов. В подвале вашего соседа.

Гриффин усилием воли разжал, расслабил стиснутые руки. Теперь глубокий вздох, сосчитать до десяти.

— Ваша жена умирала... — тихо сказала Джиллиан. Голос ее изменился, он больше не был жестким и суровым, пожалуй, в нем даже слышалось участие. По какой-то странной, извращенной логике Гриффину от этого стало даже хуже. — Ваша жена болела, вот оно что. Я даже думаю, что она тогда уже умерла...

— Рак скрутил ее очень быстро.

— А дети все пропадали, и тогда поднялся ропот, поговаривали, что вы уделяете делу недостаточно внимания...

— Я не занимался ничем, кроме этого проклятого дела. Это все, что у меня оставалось.

— А затем, — глаза Джиллиан не отрывались от его глаз, — затем полиция наконец обнаружила всех этих пропавших детей. Они были зарыты в подвале дома по соседству с вашим. Добряк был вашим ближайшим соседом.

— Это заняло одиннадцать месяцев, но я взял его.

— Вы сами его вычислили?

— Да.

— Почему же вы не додумались до этого раньше? Потому что были поглощены смертью жены?

— Возможно. Однако, думаю, главным образом потому, что я считал его своим другом.

— О! — Джиллиан замолчала, растерянно моргая. — Я не слышала об этом.

— Это не имело отношения к делу.

— Вы сами арестовали его?

— Да. — Да, он сделал это сам, только сначала чуть не разорвал его на части. Там, внизу, в том же страшном подвале, наполненном едким запахом известки и еще более сильным запахом смерти. Там, внизу, рядом со всеми этими замученными и похороненными бедными, бедными детьми. Там, внизу, в этой темноте, из которой он до сих пор все карабкается, срывая ногти, и никак не может выбраться.

— Я кое-чему научился в тот день.

— Тому, что нельзя иметь друзей?

Гриффин улыбнулся:

— Может быть. Но это неверно. Я хочу кое-что рассказать вам, Джиллиан, о том, что официально известно примерно десятку людей. Для всех остальных это просто слухи.

Она помедлила в нерешительности, закусив нижнюю губу, потом потеребила рукой висевший на шее золотой медальон. Гриффин понимал ее сомнения. Выслушивать исповедь или признание вины — одно и то же. Если она согласится, они перестанут быть посторонними людьми. Быть может, у них возникнет нечто вроде духовной связи, появятся внутренние обязательства. А Гриффин сомневался, что именно сейчас, по самым разным причинам, Джиллиан Хейз хотела бы обрести такую связь с копом.

Победило ее любопытство.

— Что же это? — спросила она.

— Когда я понял, что это Дэвид Прайс, мой друг, мой сосед, это было скверно. Но когда я спустился в подвал и увидел, что он сделал с теми детьми, все стало гораздо хуже. В тот день у меня слегка поехала крыша. Я погнался за Дэвидом, и, если бы мне удалось догнать его, схватить, я бы убил его. Я бы оторвал ему голову своими собственными руками. Я бы измолотил его, превратил в кровавое месиво. И испытал бы от этого удовлетворение. Правда, мне это не удалось. Двое других детективов встали на моем пути. Они приняли удар на себя и поступили так потому, что были профессионалами. Они не хотели, чтобы это исчадие ада избежало ответственности на основании того, что полиция проявила жестокость. И еще они поступили так потому, что были моими друзьями и понимали мои чувства. Именно благодаря им он теперь в тюрьме до конца жизни. И именно благодаря им я сохранил свою работу. Один друг меня предал. Но двое других спасли. Что ни говори, все-таки это здорово — иметь друзей. Джиллиан промолчала. Сознательно или нет, но она чуть подалась вперед, и странное выражение появилось на ее лице. Душевная тоска, стремление, жажда чего-то? Случалось ли ей доверять кому-то с того дня, как погибла ее сестра? Даже членам своего «Клуба непобежденных»... до конца ли она доверяла им?

— Но не этот урок я усвоил в тот день.

— Не этот?

— Нет. Я действительно понял, что всегда и во всем бывает уверен только самонадеянный и заносчивый человек. Мир — сложная, многообразная штука, и только глупцы или подонки считают, что все в нем постигли.

Джиллиан внезапно отпрянула, потому что открылась боковая дверь ресторана и вышла Кэрол Розен.

— Джиллиан, так вот где... — Тут Кэрол заметила Гриффина и умолкла. Взгляд ее заметался от одной к другому, от Джиллиан к Гриффину, беседующим наедине на автомобильной стоянке. И было совершенно ясно, что увиденное ей не нравится.

— Да? — Лидер «Клуба» смятенно обернулась, как человек, застигнутый врасплох. Движения ее были неестественными и скованными.

— Э... Там Мег... Мы... Можно тебя на минутку?

— Не знаю. — Джиллиан все еще выглядела немного смущенной, но уже обрела свою обычную манеру и осанку. — Вы уже закончили с предъявлением мне обвинения в убийстве, сержант? — Она опять повернулась к Гриффину.

— На данный момент да.

— Ну тогда... — Джиллиан натянуто улыбнулась. — Вероятно, я могу идти.

Она пошла к Кэрол — подбородок вскинут, плечи прямые. Однако в последний момент, уже подходя к задней двери ресторана, снова обернулась.

— Вы не правы, сержант, — крикнула она.

— Насчет Эдди?

— Насчет мира. Кое в чем необходимо быть уверенным. А иначе можно сойти с ума.

Гриффин тоже улыбнулся.

— Я бы не стал так уж свято в это верить, — с оттенком легкомыслия сказал он, когда Джиллиан уже скрылась за дверью. — Я бы не поддался такому искушению.

Глава 14

Прайс

Гриффин добрался до дома лишь после половины пятого. При той скорости, с какой продвигались дела, рабочий день грозил затянуться до глубокой ночи. Отнюдь не идеальное начало работы для человека, который лишь полтора года назад временно выбыл по причине безумия. Однако что поделаешь? Как он сказал Фитцу, вернулся — так уж работай на всю катушку.

К тому же дело увлекало Гриффина все больше и больше. Озадачивало, ставило в тупик, гипнотизировало. Иначе говоря, на свой, специфический, извращенный лад, как детектив, специализирующийся на расследовании убийств, он получал колоссальное удовольствие.

Гриффин остановил машину в северном Кингстауне возле маленького ветхого домика, скорее даже лачуги на побережье, которую приобрел недавно, и вошел, чтобы собрать чемоданчик со стандартным комплектом сыщика. Своего рода вещевой мешок, содержимое которого включало две чистые рубашки, два галстука и большое количество нательного белья. Ах да, ко всему этому Гриффин еще добавил электробритву. Хуже, конечно, чем настоящая бритва, зато удобна и всегда под рукой.

Гриффин зашел в кухню выпить стакан воды. Равнодушно просмотрел почту. Счет, счет, рекламная листовка из продовольственного магазина. Ух ты, апельсины по девяносто девять центов за фунт! Боже, благослови Америку.

Он дошел до последней бумажки — обычного белого конверта, и в тот же миг сердце его невольно заколотилось. На конверте значилось: «Моему доброму соседу Гриффину». И стоял его новый адрес. «От его доброго приятеля Дэйва». Обратного адреса не было.

Дэвид Прайс всегда не выносил скуки.

Маленькая выходка психопата.

Дэвид и до этого не раз писал ему, в основном на его старый адрес в Крэнстоне, где Гриффин жил еще год после большой катастрофы. Наверное, ему следовало продать дом с молотка сразу же после того, как он взял отпуск по болезни, но кто бы согласился купить дом, расположенный рядом с тем, где Добряк зверски замучил десять детей? Кто бы купил дом тупого, никудышного полицейского, который жил бок о бок с жестоким преступником и ни разу ничего не заподозрил?

С тем самым Дэвидом Прайсом, который имел обыкновение запросто заглядывать к своим соседям Роуну и Синди и даже косил им газон, когда те были слишком заняты. Невысокий, похожий на мальчишку и по-мальчишески открытый и веселый, он выглядел лет на семнадцать, хотя ему было уже тридцать восемь. Он с большим трудом мог поднять пудовый мешок с грунтом для пересадки, но как Бог разбирался в электропроводке. Легкий в общении, приветливый, дружелюбный, всегда готовый помочь — словом, отличный сосед. Дэвид Прайс помогал Гриффину прокладывать трубы для орошения участка, наладил освещение над кухонной раковиной, когда жужжание неисправной проводки сводило Синди с ума, и любил зайти по-свойски, угоститься жаренными на решетке гамбургерами и попить пива. У Дэвида Прайса не было своей семьи, и за те три года, что они прожили рядом, он каким-то образом стал частью их семьи.

Когда Синди впервые узнала, что у нее рак — это было через два дня после того, как Гриффину поручили вести дело Добряка, — она сама рассказала Дэвиду о своем заболевании. У Роуна сейчас важная работа, пояснила она. Ему предстоит большая нагрузка. Для нее такое утешение, что Дэвид живет прямо дверь в дверь.

Дэвид плакал в ту ночь. Все они плакали. В маленькой семейной гостиной, которая по вкусу Синди была выкрашена в кремово-желтый цвет и украшена картинами с изображением летящих птиц. А потом Дэвид держал Синди за руку и обещал сделать для нее все, что потребуется. Они справятся с этой напастью! Они победят!

Через полгода Синди не стало.

А спустя еще пять месяцев Гриффин беседовал с маленькой девочкой, которой удалось убежать от человека, пытавшегося подловить ее на игровой площадке перед школой. Незнакомец уже околачивался там, когда Саммер Мэри Николас в первый раз вышла туда погулять и качалась на качелях, но едва он предложил покачать ее, она занервничала.

Его штаны, как она выразилась, «слишком топорщились». Маленькая девочка заметила у мужчины эрекцию.

Она бросилась бежать прямиком в школу, где нашла сторожа, прибирающего спортзал. И у того хватило здравого смысла вызвать полицию. К тому времени как Гриффин прибыл на место, мужчина, конечно, уже покинул детскую площадку, но семилетняя Саммер Мэри оказалась ребенком выдающихся способностей. Она без колебаний объявила, что человек выглядел точь-в-точь как мальчик из старого фильма «Назад в будущее». Ей очень нравился этот фильм, особенно тот уморительный профессор! Еще она сказала, что, когда вырастет, непременно заведет себе точно такую же машину с чудными дверями.

Гриффин уставился на малышку Саммер Мэри. И вот сквозь туман завладевшей им депрессии, сквозь скорбь, эмоциональное истощение и моральную опустошенность, вот уже несколько месяцев не позволявшие ему работать в полную силу, в памяти у него всплыла отчетливая картина: они с Синди и Дэвидом сидят на заднем крыльце в тот день, когда Дэвид впервые нанес им визит. Как Синди, смеясь, говорит:

— Послушайте, Дэйв, вам когда-нибудь говорили, что вы вылитый Майкл Дж. Фокс?

Дэвид, независимый подрядчик с гибким графиком работы. Дэвид, которого работа электротехника забрасывала в самые разные места по всему штату. Дэвид, чье хрупкое телосложение, мальчишеское лицо и беззаботная улыбка никак не ассоциировались с какой бы то ни было угрозой для ребенка. Во всяком случае, до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Данное девочкой описание позволило им получить ордер на обыск. Два часа спустя Гриффин был уже в своем квартале и входил в дом Дэвида во главе небольшой вооруженной группы полицейских, среди которых находился и Майк Уотерс. А сосед Гриффина молча стоял тут же, с застывшей на лице странной улыбкой.

Через пятнадцать минут первый полицейский отворил дверь, ведущую в подвал. Пахнувшая оттуда струя воздуха так сильно била в нос цветочным ароматом, что сыщик чихнул. А затем все они учуяли другой запах, скрывающийся за этим. Запах, который необычайно трудно скрыть. Запах смерти.

Они стали спускаться туда, в этот подвал, с плотно утрамбованным земляным полом и звуконепроницаемым потолком. Туда, в этот подвал, с его тремя необычайно яркими лампочками без абажуров. Туда, в этот подвал, с заляпанным матрасом и чем-то вроде старого верстака, с разложенными на нем наручниками, фаллоимитаторами и прочими орудиями садиста-педофила. Туда, в этот подвал, один из углов которого не был плотно утрамбован. И там вместо темной суглинистой почвы вздымались десять маленьких, присыпанных известью холмиков.

Десять надрывающих душу маленьких, покрытых белыми крапинами могил.

Каждого ребенка Прайс притаскивал сюда, вниз, в этот подвал, наполненный запахом смерти. И здесь проделывал с ними чудовищные, не передаваемые словами вещи, и все это время они ощущали ужасное зловоние смерти. Возбуждало ли это его еще сильнее?

Или возбуждение приходило позже, когда он шел в соседний дом подстригать лужайку на участке своего простофили-соседа, сержанта полиции?

Гриффину следовало бы убить Дэвида Прайса в тот же самый день. И впоследствии, почти каждый раз просыпаясь среди ночи в холодном поту, он по-прежнему жалел, что не сделал этого. Бывают случаи, когда люди поступают как положено, по всем правилам, и тем не менее все равно поступают плохо. Полтора года Гриффина лечили психиатры, тогда как на самом деле он, ей-богу, мог бы излечиться в тот же день с помощью одного лишь верно нанесенного удара кулаком.

Психиатры просто понятия не имели о его работе.

Теперь Гриффин угрюмо смотрел на конверт в своей руке. Ему бы выбросить его, швырнуть в мусорную корзину, к прочему хламу. Но он не сделал этого. Честное слово, Гриффин пришел к тому, чтобы считать эти маленькие записки самыми лучшими тестами на здравость своего рассудка. Система здравоохранения штата имела свои приемы диагностирования людей на пригодность к работе; у Гриффина был свой прием — вот этот. Он вскрыл конверт. По меркам Дэвида, письмо было коротким. Обычно он исписывал несколько страниц, повествуя о своем житье-бытье в тюрьме усиленного режима. Писал о занятиях столярным делом, к которому его здесь приохотили. О своей новообретенной любви — занятиях йогой, вещи необычайно полезной для тела и для души. О слухах, что Управление исправительных учреждений, возможно, выиграет конкурс на получение заказа, дающего право заключенным изготавливать американские флаги («ну не умора ли это будет!»). А, кстати, вот и набросок розы — на могилу Синди. «Я ведь все еще тоскую по ней, приятель». И все в таком духе...

В отличие от прежних нынешнее письмо содержало всего две строчки: «Наилучшие пожелания в связи с началом нового дела. Оно обязательно будет интересным».

У Гриффина застыла кровь в жилах. Он скомкал письмо, отшвырнул его. Штемпель на конверте стоял субботний: 18 мая. Но ведь это было еще до того, как Гриффин вернулся к работе, до того, как застрелили Эдди Комо. Как же мог Дэвид?.. Что еще он натворил?

В ушах зазвенело, и этот звон начал нарастать. Сердце бешено забилось, в висках застучала кровь, тело прошиб пот.

Гриффин сделал глубокий, прерывистый вдох, сосчитал до десяти, и скоро приступ необъяснимой тревоги прошел. Дыхание успокоилось. Вернулась способность рассуждать здраво.

Прайс попросту валяет дурака, дразнит его, издевается. Он, верно, как-то узнал о предстоящем возвращении Гриффина на службу — точно так же как узнал и его новый адрес. Могущество тюремной фабрики слухов, дополненное непомерно длинными языками телевизионщиков...

А коль скоро Гриффин вернулся к работе, то, конечно же, ему поручили новое дело. В конце концов, он же детектив. А он тут себе навоображал всякого. Выискивать в этой писульке что-то большее — все равно что безоговорочно доверять психическим рефлексиям, дурацким прогнозам типа «скоро удача тебе изменит».

Дэвид Прайс недостоин такой чести. И уж точно не заслуживает такой власти над его разумом.

Гриффин придавил ногой педаль белого мусорного ведра. Крышка откинулась, и он бросил письмо Дэвида Прайса в груду использованных бумажных салфеток и слипшейся яичной скорлупы.

— Будь ты проклят! — пробормотал он. Потом на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться, посмотрел на свои руки и не заметил никакой дрожи. Да, спустя полтора года он обрел замечательную форму. Всего через полтора года он достиг потрясающих, ошеломляющих успехов.

Гриффин забрал свой чемоданчик со стандартным комплектом и тронулся в путь.

Глава 15

Кэрол

Кэрол покинула «Улицу Надежды» в начале пятого, но домой вернулась не раньше половины седьмого. Сначала она немного побаловала себя шопингом в «Нордстроме». Дэн взвоет, когда получит счет, ну и пусть! Было всего четыре часа дня. Дня открытия судебного процесса над ее насильником. Дня, который теперь уже утратил право так называться, и, Бог свидетель, она будет — да, будет! — сегодня шляться по магазинам, если ей, черт побери, этого захочется!

Поэтому Кэрол отправилась в «Нордстром», где субтильное юное создание помогло ей выбрать уйму дизайнерских костюмов, изо всех сил стараясь не глазеть на покупательницу. Кэрол ничего не имела против ее жадных, широко распахнутых глаз — пускай себе пялится. Теперь она к этому уже привыкла. Еще вначале, впервые предлагая создать «Клуб непобежденных», Джиллиан внятно растолковала им все неизбежные последствия выхода на публику, как положительные, так и отрицательные. С одной стороны, ни в коем случае не следует недооценивать моральную силу и могущество трех женщин, стоящих перед скопищем телекамер и требующих от полиции, чтобы та форсировала расследование и прилагала больше усилий для защиты женского населения великого Океанского штата.

С другой стороны, никогда не следует недооценивать власть и силу средств массовой информации, которые, как хищные грифы, набросятся на трех и без того морально истерзанных, настрадавшихся женщин. Слетятся, как стервятники на дорожную падаль. "Имеете ли вы какое-нибудь представление о том, кто мог стоять за этими страшными, отвратительными преступлениями? Что вы можете сказать по поводу столь вяло продвигающегося расследования? Страдаете ли вы по-прежнему от ночных кошмаров? Что об этом думают ваши мужья, отцы, сестры, братья? Что бы вы посоветовали другим женщинам города?

Конечно, Джиллиан — та с ходу парировала эти нападки, экспромтом отвечая на все скользкие вопросы. О, Джиллиан мастер по этой части! Отвечала твердо, решительно, профессионально, никогда не говоря ничего лишнего.

Ну а что блеяла Кэрол, если ей время от времени попадал в руки микрофон?.. "Разумеется, у меня жуткие кошмары! Женщины, если вы хотите защитить себя, покупайте пистолет. Первым делом стреляйте, все вопросы потом! Будь они все прокляты, леди! Это единственный способ...

Да, да, мне постоянно снятся кошмары. Если удается заснуть... Чего не удавалось уже несколько месяцев... И кстати, когда я смотрю на своего мужа, то вместо его лица вижу лицо насильника, а когда мой муж дотрагивается до меня, мне кажется, что меня трогает насильник. И я ненавижу Эдди Комо, ненавижу открытые окна и дома, которые вечером погружаются в такую ужасную, мертвую тишину. Но хуже всего, что, если удается уснуть, мне снятся окровавленные, принесенные в жертву ягнята. А когда просыпаюсь, меня охватывает такая бешеная злость, что мне приходится руками вжимать глазные яблоки в глазницы, чтобы они не лопнули и не выскочили из головы.

В остальном же, высокочтимые представители четвертой власти, я великолепно справляюсь с ситуацией".

Кэрол выбросила на покупки две тысячи долларов. Дэн взовьется до потолка. Так ему и надо! Да, она действительно сегодня в ударе!

Быть может, ей следовало остаться с Джиллиан и Мег. Джиллиан вознамерилась отвести Мег домой, чтобы прикрыть ее в случае, если там окажется папаша и увидит свою дочурку после распития не одной, а целых двух бутылок шампанского. Кэрол так и не поняла, как это Мег ухитрилась приложиться ко второй бутылке. Сама она вышла в дамскую комнату, и первое, что увидела, вернувшись, была новая бутылка на столе, уже наполовину пустая. Слава Богу, что ей посчастливилось перехватить Джиллиан на стоянке. Конечно, и тут не обошлось без чего-то непонятного и даже таинственного. Подумать только — холодная и сдержанная Джиллиан самозабвенно беседовала с синеглазым сержантом. Они стояли так близко друг к другу и были так поглощены беседой... И то, как Джиллиан быстро отпрянула... Испуганно и виновато, словно застигнутая на месте преступления.

У Кэрол тогда возникло странное, тягостное ощущение. Будто ее предали, хотя и непонятно в чем. Словно подозрение, но без каких-либо доказательств.

Пока они шли назад, к ресторану, Кэрол спросила, о чем это Джиллиан беседовала с сержантом Гриффином. Ни о чем, ответила та. И Кэрол еще подумала, о каком таком «ни о чем» можно разговаривать битых четверть часа на автомобильной парковке.

Едва оказавшись в ресторане, Джиллиан мигом оценила ситуацию. Ничего другого Кэрол от нее и не ожидала. Оправдав все надежды, она явилась уже с готовым планом операции. Кэрол получила позволение отправиться восвояси самостоятельно. Джиллиан же решила взять на себя Мег, а в случае чего — и ее папашу, Тома Песатуро. Вперед, действуй, Джиллиан!

Кэрол не нравился Том Песатуро. Судя по тому, что рассказывала Мег, он был человеком деспотичным и неотесанным. Вдобавок мужской шовинист до мозга костей. Заставил дочь бросить колледж. Как будто для того, чтобы уберечь ребенка от неприятностей, нужно лишить его высшего образования. Великий Боже, да есть ли вообще хоть что-нибудь стоящее в этой самой Y-хромосоме? Неужели только унция здравомыслия, а все остальное — сплошной взбесившийся тестостерон?

Разумеется, это навело Кэрол на мысль о Дэне и о запахе красных роз пополам с телятиной «пикката». И мысль эта словно ножом прошла сквозь всю ее ослепляющую, сумасшедшую злость, сквозь весь угар сознания собственной правоты. Кэрол внезапно почувствовала себя опустошенной, обманутой, обессиленной — будто из-под ног выдернули опору.

Когда-то она так любила его! Помнит ли он те времена? В те времена стоило ей завидеть Дэна в другом конце комнаты, и сердце начинало неистово стучать от горячего, неукротимого желания. Когда одно лишь предвкушение того, что они встретятся сегодня за обедом, заставляло Кэрол весь день улыбаться. Когда Кэрол готова была вечно вдыхать запах его лосьона — просыпаясь утром и засыпая вечером. Когда они спали, обвивая друг друга точно виноградные лозы, переплетя и ноги, и руки, а ее голова надежно покоилась на его груди?

Сама-то Кэрол все еще помнила те дни. Иногда ночью, в краткие мгновения между приступами ненависти к Эдди Комо, она лежала без сна, заново воспроизводя в памяти те первые, необузданные и чудесные, моменты их супружеской жизни. И сама не знала, какая из двух этих навязчивых мыслей терзает ее больше.

Сейчас Кэрол села за столик в кафе универмага, где заказала себе изрядную горку китайского салата с курицей и еще один — почему бы и нет?! — кусок шоколадного торта. Потом спросила бокал вина. Или два, а может, все три или четыре.

После этого Кэрол все равно ощущала голод, но ее это больше не удивляло. Она ощущала его уже больше года.

Быть жертвой изнасилования, оказывается, удивительно и диковинно. Более диковинно, чем полагала Кэрол. Да-да, теперь она испытывала множество разнообразных и прелестных ментальных состояний. Во-первых, «синдром посттравматического стресса», снабдивший ее ночными кошмарами, после которых пробуждаешься в холодном поту, а также нелепыми, беспричинными перепадами настроения. Далее — так называемый «синдром обобщения», приведший к тому, что Кэрол возненавидела не только своего насильника, но и в значительной степени всех мужчин в целом, включая собственного мужа, детектива Фитцпатрика и генерального прокурора Неда Д'Амато. Потом был еще этот ее «синдром выключателя», когда она в буквальном смысле не могла выключить телевизор, потому что проделала это непосредственно перед тем, как на нее напали, и, таким образом, в подсознании эти два события закрепились в виде причины и следствия. И наконец, был еще старый, добрый, древний как мир, комплекс вины. Кэрол испытывала вину за то, что подверглась изнасилованию, и вину за то, что осталась в живых. Вину за то, что причинила моральный дискомфорт своему мужу. Вину за то, что оставила окно открытым. Вину за то, что не сумела защититься и отразить нападение взрослого мужчины. Конечно, Джиллиан — хотела она признавать это или нет — держала пальму первенства по интенсивности своего чувства вины, но Кэрол считала, что ей тоже есть чем гордиться. Она могла похвастаться не каким-то одним из многочисленных синдромов, свойственных жертвам сексуального насилия (об этом они прочли в специальной книге), а всеми сразу. У нее были почти все эти комплексы, скрученные и скатанные в симпатичный, увесистый, настоятельно нуждающийся в лечении ком. Выходило, что в каком-то смысле она тоже была отличницей.

Поэтому, с одной стороны, быть изнасилованной омерзительно: это так же травмирует, терзает и ломает душу, как и представляла себе Кэрол. Она никому не пожелала бы приобрести такой опыт. Воистину женщинам следует первым делом стрелять, а потом уже спрашивать!

С другой стороны...

С другой стороны, жертва насилия имеет (за отсутствием более подходящего слова) и свои преимущества. Взять хотя бы их «Клуб непобежденных». Кэрол теперь большую часть времени проводила с двумя женщинами, с которыми прежде едва ли и словом бы перемолвилась. Начать с того, что Мег слишком молода для Кэрол, и та не могла всерьез рассматривать ее как подругу. И если быть до конца честной, на вкус Кэрол, от Мег уж слишком несло «рабочим классом». Если предположить, что их пути-дорожки все же могли когда-либо пересечься, то скорее всего это произошло бы в каком-нибудь шикарном ресторане, где Кэрол выступала бы в роли клиентки, а Мег — в роли официантки. И больше ни разу они друг о друге не вспомнили бы.

Джиллиан — более интересный случай. Больше соответствуя Кэрол по возрасту, по общественному и экономическому статусу, она являла собой тот тип женщины, которую Кэрол вполне могла бы повстречать, скажем, на светском приеме или на открытии какого-нибудь благотворительного фонда. Они обменялись бы там несколькими приличествующими случаю, ничего не значащими репликами — обычной для коктейля его пустопорожней болтовней. Вероятно, при этом Кэрол сочла бы Джиллиан женщиной слишком уж деловой, которую, кроме карьеры, ничего не интересует. А Джиллиан, вероятно, сочла бы Кэрол слишком старомодной в социальном смысле, принадлежащей эпохе 50-х, всего-навсего женой человека, занимающего солидное место в обществе. Женщиной, которая предпочитает сидеть дома, пока муж занимается настоящим делом.

Однако обстоятельства свели их вместе. Всех трех, хотя порой они с трудом переносили друг друга, были придирчивы и недоброжелательны, испытывали взаимную неловкость. Они не стеснялись делиться друг с другом такими вещами, которых обычным людям не понять. Они то чувствовали себя собранными, уверенными и сильными, готовыми к борьбе; то вдруг рыдали от непомерного напряжения. И при этом все равно скрытничали, не раскрывали до конца всего, что таится в душе. Кэрол была убеждена в этом. Бог свидетель, у нее самой хранились под спудом такие глубоко личные переживания и мысли, которые она даже год спустя не могла заставить себя облечь в слова. А уж что касается Джиллиан... Кэрол и Мег ничуть не сомневались, что даже не приблизились и к поверхности того, что было запрятано в тайниках ее души. Так что все они имели свои скелеты в шкафах. Но у них была также эта взаимная связь, эти скрепляющие их узы (которым лучше бы не существовать, и печально, что они существуют, но так уж случилось). И если уж на то пошло, их еженедельные встречи были, в сущности, тем единственным, что поддерживало Кэрол на плаву, заставляло жить и что-то делать.

Обычные люди не в состоянии понять всего этого. Обычные люди, дай-то Бог, никогда и не поймут таких вещей.

Кэрол допила свой бокал и, достаточно подкрепленная, двинулась домой.

Газетчиков поблизости не наблюдалось. Это было большим облегчением. Они, должно быть, весь день гуртовались возле ее дома — вот и еще она причина, почему ей не следовало туда спешить. Сейчас, однако, был уже седьмой час, слишком поздно, чтобы подкарауливать очередную сенсацию для пятичасовых «Новостей». А может, просто полиция проводит брифинг для прессы на другом конце города. Джиллиан, Кэрол и Мег научились ценить полицейские брифинги, когда репортеры сломя голову мчались от лужаек перед их домами к зданию полицейского управления, давая женщинам хотя бы пятнадцатиминутную передышку. Разумеется, только до тех пор, пока пресс-конференция не закончится и орды репортеров снова не двинутся по улицам боевым порядком. Вереницы белых микроавтобусов с легионами вооруженных вопросами боевиков. В лучшие свои дни Кэрол сладострастно мечтала установить на крыше пулемет и покосить их всех. В худшие же забивалась в ванную комнату на втором этаже, единственном в доме помещении без окон, и, съежившись в пустой ванне, лихорадочно, пинтами, заглатывала мороженое «Бен и Джерри».

На подъездной дорожке стояла машина Дэна. Капот на ощупь был холодным: видно, он находился дома уже изрядное время. Не слишком хороший знак.

Еще через пять минут Кэрол увидела Дэна в гостиной, освещаемой лишь неумолчным телевизором. При ее появлении муж поднялся, и Кэрол могла бы поклясться, сопроводив это каким-то вороватым движением. Однако, подойдя ближе, поняла, что он просто подносил к губам большой круглый коньячный бокал, чтобы выпить последний глоток. Кэрол молча уставилась на него, ожидая, кто заговорит первым. Потом заметила, что Дэн все еще в костюме, а короткие темно-каштановые волосы сильно взъерошены — волнуясь, Дэн имел обыкновение всей пятерней пробегаться по волосам.

На экране белокурая журналистка стояла перед зданием суда и говорила в микрофон, а над головой у нее водоворотом кружился заградительный огонь из красных и синих полицейских прожекторов.

«Только что полиция подтвердила, что так называемый Насильник из Колледж-Хилла был застрелен сегодня утром на этом самом месте. Из источников, близких к следствию, известно, что двадцативосьмилетний Комо был убит одиночным выстрелом в голову в тот самый момент, когда его выводили из тюремного фургона перед зданием Дворца правосудия, примерно в половине девятого утра. По словам его товарища-заключенного...»

— Я приехал домой, как только услышал новости, — проговорил наконец Дэн.

Кэрол промолчала.

— Я подумал, что, возможно, понадоблюсь тебе.

Кэрол по-прежнему хранила молчание.

— Ты могла бы по крайней мере позвонить, — тихо сказал муж. Он поднял глаза, встречаясь с ней взглядом. — Ты же знаешь, что я беспокоюсь.

— Ты одет как для работы.

— Господи, Кэрол, я отменил сегодня три встречи...

— Ты возвращаешься в офис.

— А что мне делать! Клиенты платят мне за то, чтобы я был доступен в любой момент, по первому их зову. Адвокатская практика — это работа с ненормированным рабочим днем, а не отсиживание на службе с девяти до пяти. Ты прекрасно это знаешь.

— Будет уже темно, — промолвила она.

Дэн опустил глаза. Он открыл было рот, потом закрыл, сложив его в мрачную, жесткую линию и вместо ответа начал с преувеличенным вниманием вертеть в пальцах опустошенный бокал. Дэн злился. В очертаниях его застывших плеч Кэрол заметила напряженность. Но он не сказал больше ни слова. И молчание все тянулось и тянулось, оно было нескончаемо.

— Я прошлась по магазинам, — сообщила наконец Кэрол, вызывающе вздернув подбородок.

— Я вижу.

— Купила три костюма. Прелестные.

— Хорошо, Кэрол.

— Истратила две тысячи долларов, — поднажала она.

На челюсти Дэна дрогнул какой-то мускул. Он с удвоенным старанием начал теребить в руках изысканный хрустальный бокал.

Она решила испробовать другую тактику. Солнце уже садилось. Сумерки спускались на их слишком большой, слишком пустой дом. И опять Дэн уходил, оставляя ее и лишний раз доказывая, что, какую бы кару она ему ни придумала, он был способен вернуть ее сторицей.

— Сегодня нас навестила полиция, — объявила Кэрол. — Детектив Фитцпатрик испортил нашу встречу.

— Он хотел первым сообщить важную новость?

— Нет, он хотел первым спросить, не мы ли убили его.

— И что же на это ответила Джиллиан?

— Послала его подальше. В более пристойных выражениях, конечно.

— Уж детективу Фитцпатрику следовало бы лучше разбираться в ситуации. — Дэн, наконец-то опустив свой бокал на кофейный столик, встал с кушетки. Движения его были нервными и возбужденными.

— Фитцпатрик был не один, а с парнем из полиции штата.

— Из полиции штата? — Голова Дэна удивленно дернулась вверх.

— Детектив, сержант Роун Гриффин. Крутой мужик. Хитрый как черт. Заявил, что в качестве следующего шага они в судебном порядке проверят наши банковские счета и всю финансовую отчетность. Понимаешь? Чтобы узнать, нет ли там необъяснимых изъятий или переводов крупных сумм, которые можно было бы истолковать как плату наемному убийце. Он очень недвусмысленно высказался на этот счет.

Дэн рассеянно прошелся по комнате, остановился перед красивой каминной доской, провел сверху вниз пальцем по затейливой деревянной резьбе. С такими длинными, тонкими пальцами Дэн мог бы быть скульптором или музыкантом. Или отцом, обучающим маленького сына завязывать узел бантиком.

— Почему они озаботились расследованием? — отрывисто спросил он. — Эдди Комо причинил много зла. Теперь он мертв. Ну и Бог с ним.

— Мне лично наплевать! — с жаром выпалила Кэрол. — Мне дела нет до того, кто его застрелил! Меня это абсолютно не волнует!

Она затаила дыхание, желая, чтобы муж обернулся и посмотрел ей в глаза. Кэрол затеяла этот разговор, чтобы подстегнуть, раззадорить его, но вот сейчас... Сейчас она услышала боль в своем голосе. Кэрол не говорила об этом никому — даже Мег и Джиллиан, — но втайне надеялась, что это ее муж пристрелил или нанял кого-то пристрелить Эдди Комо. Это был бы первый знак, что он еще любит ее.

«Я знаю, где ты был в ту ночь. Я никогда никому не рассказывала, но я знаю, где ты был в ту ночь и что задержался вовсе не на работе».

Дэн обернулся и пристально посмотрел на жену темно-карими глазами. За десять лет, прошедших со дня их свадьбы, лицо его приобрело новые складки, темные тени залегли под глазами, в волосах появилась седина. Эти годы не прошли бесследно для них обоих. Столь многое обернулось иначе, чем они планировали. И все-таки Кэрол по-прежнему считала его красивым. И по-прежнему желала, чтобы он подошел к ней, вот, например, сейчас, и обнял.

«Если бы ты пообещал попытаться дотронуться до меня, я бы пообещала попытаться не отдернуться. Если бы ты пообещал попытаться протянуть ко мне руку, я бы пообещала постараться не реагировать на тебя как на второго Эдди Комо. Если бы ты пообещал попытаться полюбить меня снова, я бы пообещала попытаться простить тебя. И быть может, если бы ты как следует постарался и я как следует постаралась, то...»

Но Дэн сказал:

— Я должен идти. Совещание начинается в семь, а мне еще надо подготовиться.

— Дэн... — начала Кэрол и вдруг оборвала себя на полуслове. Прикусила язык. Поперхнулась.

— Ты закроешь за мной дверь?

— Конечно.

— И включишь сигнализацию?

— Я знаю, Дэн.

— Скоро здесь появится пресса. В конце концов, тогда ты уже не будешь одна. Постарайся мыслить в этом ключе, Кэрол.

Дэн обошел вокруг дивана, бросил взгляд на принесенные ею из магазина пакеты, поморщился и вышел из комнаты. Открылась и закрылась за ним парадная дверь. Еще через несколько секунд с подъездной дорожки перед домом тронулась, отъезжая, его машина.

Взгляд Кэрол невольно устремился за окно, туда, где солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Спускались сумерки. Приближалась ночь. Постылая темнота была тут как тут. Она сгущалась и сгущалась, настигая Кэрол.

Но тишина уже опередила ее.

В телевизоре та же бойкая блондинка говорила:

— Сегодня днем семья Эдди Комо объявила, что будет требовать возвращения его тела из ведомства судмедэксперта не позже чем сегодня вечером, дабы в соответствии с католическим обрядом подготовить тело к погребению, которое должно состояться в среду утром. Родственники убитого, по-прежнему утверждающие, что он невиновен, сообщили также, что намерены учредить мемориальный фонд помощи другим мужчинам, ставшим жертвами несправедливого обвинения...

Кэрол заперла парадную дверь, включила систему сигнализации, поднялась наверх и прошла по всему длинному и мрачному, погруженному в полумрак холлу к плотно закрытой двери в конце. Открыла эту дверь. Заглянула в комнату — ту самую, которую некогда делила с мужем, где когда-то предавалась с ним любви. Но то, что теперь предстало перед ее глазами, было просто вместилищем пыльной мебели, похороненной здесь, в плену, за коваными железными решетками.

Ни открытых окон. Ни заляпанных кровью льняных простынь. Ни груды жгутов из латекса, облепленных клочьями длинных светлых волос.

Ничего такого.

Нет-нет, ничего такого.

Руки Кэрол начали дрожать. Сердце опять дико заколотилось. «Он же мертв, — убеждала себя Кэрол. — Он мертв, все кончено. Конец твоим страданиям, ты можешь наконец вздохнуть спокойно».

Но все было напрасно. Все уговоры тщетны. Тщетны, тщетны, тщетны.

Отскочив в ужасе и отвращении, Кэрол стремительно захлопнула за собой дверь и без оглядки бросилась назад по коридору, точно слепая, хватаясь руками за стены. Бежать, бежать прочь, скрыться, спрятаться... Включенный телевизор продолжал верещать. Не важно, не важно... Дом слишком велик, тишина могущественна, страшна и враждебна, и Дэн все равно придет слишком поздно. Она одна, она сама по себе. Всегда одна. Беги, Кэрол!

Спотыкаясь, она ввалилась в ванную верхнего этажа. Как безумная, захлопнула за собой дверь. А потом наклонилась над красивой раковиной из белого фарфора, и ее вывернуло наизнанку...

"Эдди Комо мертв. Эдди Комо мертв. Эдди Комо мертв.

Все позади, Кэрол. Ты наконец свободна".

Но все тело ее дрожало, тряслось, содрогалось от ужаса. Она никак не могла перестать думать о своей пустой спальне. Перестать думать об окне. О том, что готова поклясться, поклясться, поклясться: там, за ним, стоял мертвый Эдди Комо!

Глава 16

Мег

— Иисус, Мария и святой Иосиф! Ты что, пьяна?!

— Я просто... это шампанское. Только один бокал. Ну, может, два. Клянусь.

— Мистер Песатуро, прошу вас, успокойтесь и выслушайте...

— А вы! — Глава семьи Песатуро, с красным, мясистым, лоснящимся лицом, резко повернулся к Джиллиан и обличающе ткнул в нее пальцем. Синяя форменная одежда электрика туго облегала его толстый живот, и две белые пуговицы трепетали под натиском его ярости. Производимый эффект был довольно комическим, и теперь, когда негодующий отец благополучно переключился на Джиллиан, Мег снова разобрал смех и она захихикала. Джиллиан метнула на нее предостерегающий взгляд, но без толку. На Мег, которая выдула бокалов шесть шампанского, это не возымело никакого действия.

— Как вы смеете спаивать мою несовершеннолетнюю дочь! — гремел Том Песатуро. — Ради всего святого! Неужто вам еще мало всего, что вы понаделали? Никак не можете остановиться?

Джиллиан растерянно заморгала:

— Не могу остановиться?

— Папа...

— Том, успокойся, присядь. Мег теперь дома, а это самое главное. — Лори, мать семейства, успокаивающе положила ладонь на возмущенно выброшенную вперед руку мужа. Слава Богу, в этой семье явно ей принадлежал голос разума. Мистер Песатуро еще раз сверкнул на Джиллиан глазами, но наконец нехотя опустился на стул.

Мег, воспользовавшись этим моментом, воскликнула:

— Ой, мне надо в туалет! — И рысью выбежала из комнаты.

Отец снова начал сердиться.

Джиллиан вздохнула, присела на потертую синюю кушетку и только сейчас поняла, как мучительно у нее болит голова.

— Мистер Песатуро...

— Вы видели вечерние «Новости»? Вы понимаете, что случилось сегодня утром? Наш телефон разрывается с девяти часов. Первый микроавтобус с телевизионщиками был здесь уже в четверть десятого. А мы даже знать не знали, где в это время находится Мег.

— Я совершенно точно знала, где Мег, — твердо возразила Лори. — Я говорила, что она завтракает вместе с Джиллиан и Кэрол.

— Это она так сказала, — с сомнением заметил Том.

Джиллиан взглянула на него.

— Мистер Песатуро, неужели вы думаете, что мы все утро бегали и стреляли в Эдди? Неужели, по-вашему, мы занимались этим?

— Э... послушайте, я не говорю, что не одобряю...

— Мы сидели в ресторане, мистер Песатуро, весь день. При свидетелях. Хотя вам скорее всего уже известно, что туда к нам заезжали полицейские — детектив Фитцпатрик и сотрудник полиции штата сержант Гриффин. Вот уж кто неукоснительно держал нас в поле своего зрения.

— И что вы им сказали?

— Ничего, конечно. Мы не обязаны делать какие-либо заявления, а я даже не желаю делать их. От меня они дождутся сотрудничества не раньше чем воскресят мою сестру.

Мистер Песатуро перестал хмуриться и метать искоса сердитые взгляды. Еще через секунду он, проворчав что-то себе под нос, уселся поглубже в широкое двойное кресло — поближе к жене, насколько позволяли ее габариты.

— Да... вот, — хрипло пробурчал он, устраиваясь. Сидевшая вплотную к нему жена добродушно улыбнулась.

— Сейчас они начнут приглядываться к нам всем, — спокойно предупредила Джиллиан. Последние полчаса она ни о чем не думала, но только последние полчаса. За дело взялась полиция штата. Хотелось бы понять, что у них на уме. Большой грозный сержант Гриффин, пожалуй, был вполне способен оторвать голову тому педофилу. Грозный сержант Гриффин с его проницательными пронзительными синими глазами. Джиллиан снова начала злиться, и это смутило ее. Большой и грозный сержант Гриффин... Она отогнала эти мысли, сконцентрировав внимание на деле. — Мне сказали, что все сыщики, находящиеся в подчинении полиции штата, работают над этим делом. И следующим шагом в расследовании станет проверка состояния наших финансовых документов на предмет каких-либо необычных трат.

Мистер Песатуро возбужденно выкатил глаза:

— Слава Богу хоть тут повезло. У меня нет никаких необычных трат. У меня закладная на дом и двое детей. На это все и уходит.

— Как я понимаю, они захотят также побеседовать и с вашим братом, — заметила Джиллиан. — Я имею в виду дядюшку Винни.

Улыбка слиняла с лица миссис Песатуро. Она отпрянула от мужа и острым взглядом уставилась на него.

— Том?

— О, ради Бога, оставь ты это. Пускай себе говорят с Винни. Его это ничуть не обеспокоит.

Тогда миссис Песатуро перевела внимательный взгляд на гостью. Из дальнего конца коридора до Джиллиан доносился голос Мег, сопровождаемый чьим-то тоненьким, потешным хихиканьем. Это девушка разговаривала со своей младшей сестренкой Молли. Вот и новый взрыв смеха прокатился по коридору.

— А вас обеспокоит? — внезапно напрямик обратился Том к Джиллиан. Та была отнюдь не дура. Она понимала все оттенки этого вопроса.

— У меня все в порядке.

— Потому что, знаете, если вам что-то понадобится...

Джиллиан улыбнулась. По-своему мистер Песатуро был славным и любезным человеком. У него это прозвучало почти заманчиво, но стоявшие перед ней проблемы были совсем иного свойства. Вряд ли он поможет разобраться с ними. Теперь, хорошенько поразмыслив над вероятными последствиями гибели Эдди Комо, Джиллиан поняла, что через сутки — максимум двое — она вновь увидится с сержантом Гриффином. Жизнь станет хитрой и мудреной, полной подводных камней. Но, с другой стороны, когда она была простой?

— У меня все в порядке, — повторила она.

Мистер Песатуро, однако, оказался умнее, чем можно было предположить. Его лицо явно выражало сомнение.

— Знаете... Винни... у него много друзей.

— Понимаю. Кстати, кажется, у вашего брата и моей матери есть общие знакомые.

— Что, в самом деле?

— Вы не следите за музыкальной жизнью? Моя мать была когда-то профессиональной певицей. Пела блюз...

— Погодите-ка... Хейз. Оливия Хейз. Так это она? Она ваша мама?

— Ей будет приятно, что вы помните.

Том Песатуро был явно впечатлен. Откинувшись назад, он обратился к жене:

— Ну надо же — Оливия Хейз! Ты когда-нибудь слышала о ней? Такая прелестная крохотная пичужка, наверное, фунтов сто весом, никак не больше... А как запоет — того и гляди разнесет все вокруг. Мой отец все время слушал ее пластинки. Кажется, у меня на чердаке тоже припрятана пара винилов. Прекрасная, утонченная леди, красавица! — Он опять повернулся к Джиллиан: — А что с ней потом стало? Я уже много лет не слышу ее имени.

— Она удалилась на покой. — «Да, — подумала Джиллиан, — мама тогда сказала, что собирается наконец посвятить время своим дочерям. А потом с ней случился удар. Отказали ноги. Отказал голос. Хорошо хотя бы то, что семья не испытывает нужды в деньгах».

— Передавайте ей привет.

— Непременно передам.

— Винни просто рехнется, — вдруг расплылся в улыбке мистер Песатуро и гордо выпрямился. — Моя дочь дружит с дочерью Оливии Хейз! Мать честная, Винни помрет от зависти!

— Том... — Его жена, сделав большие глаза, выразительно посмотрела на супруга, реагируя на его лексику. Потом перевела смущенный взгляд на Джиллиан. Та улыбнулась. Ее искренне обрадовала реакция мистера Песатуро. Времена молодости ее матери и времена детства самой Джиллиан — то была навсегда ушедшая эпоха, которую уже мало кто помнил. Для маленькой Триш истории и легенды из жизни ночных клубов были любимыми рассказами. Например, рассказ о том вечере, когда ее мать пела для Синатры. О том, как потом Фрэнк позволил восьмилетней девчушке посидеть у него на колене. Джиллиан старалась как можно лучше донести эти рассказы, хотя даже для нее самой они уже расплывались в туманной дымке. Жизнь, протекавшая так давно... сейчас она казалась скорее далеким сном, чем реальностью.

В те давние времена у матери был голос. Теперь Джиллиан уже годами не слышит от нее даже незатейливого мурлыканья под нос.

Том Песатуро снова уселся поудобнее. Лицо его расслабилось, большие руки спокойно устроились на коленях. Родословная Джиллиан произвела эффект. Теперь они словно сделались старыми друзьями, и Том рад был принимать ее в своей гостиной. Забавно, но за этот последний год, за двенадцать месяцев, когда жизнь Джиллиан была тесно переплетена с жизнью Мег, она никогда не бывала у девушки в доме. Так же как и в доме у Кэрол. Следуя неписаному и не высказанному вслух, но молчаливо подразумеваемому неизменному правилу, их группа всегда сходилась в кафе или каких-то других публичных местах. Словно после всего, что было высказано ими друг другу, они уже не вынесли бы этой последней малости.

— Понимаете, я волновался! — с чуть извиняющейся интонацией признался Том Песатуро. — Когда услышал по телевизору новости и не мог нигде найти Мег... Я был просто сам не свой, у меня голова пошла кругом.

— Понимаю.

— У вас есть дети?

Джиллиан подумала о Триш, и перед ее мысленным взором предстали ясные голубые глаза сестры. Потом подумала о матери, парализованной и прикованной к инвалидному креслу.

— Нет.

— Это не так-то легко, иметь детей. Хочется уберечь их, обезопасить, чтобы все у них было в порядке, понимаете? Конечно, мечтаешь, чтобы они вышли в люди, в большой мир. Чтобы были сильными, чтобы ими можно было гордиться. Но больше всего хочется, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Чтобы они были счастливы. Чтобы у них было все хорошо, все нормально.

— У нее все нормально, — умиротворяюще пробормотала миссис Песатуро. — Они у нас обе молодцом.

— Если бы я только мог быть там в ту ночь... Вот что меня убивает, понимаете? Этот Комо... — Мистер Песатуро сплюнул. — Он ведь даже не очень крупный. Окажись я там, уж и насыпал бы я ему соли на хвост, уж и надрал бы его поганую испанскую задницу.

У Джиллиан перед глазами возникла погруженная во тьму квартирка. Недвижное тело сестры на кровати. И те железные руки, схватившие ее сзади.

— Мне тоже жаль, что вас там не было, — сказала она.

— Ну да что теперь, дело прошлое. Уже и то слава Богу, что этот человек мертв. И мне сейчас гораздо спокойнее. Послушайте, — голова его дернулась вверх, — как вы думаете, у Мег теперь все будет в порядке?

Джиллиан озадаченно посмотрела на него:

— По-моему, у Мег и так все в порядке.

— Нет, нет. Начнет возвращаться память... вернется прошлое... и все такое. Понимаете?

— Нет... не уверена. Я, право, плохо разбираюсь в амнезии.

— А она с вами не говорит? Никогда ничего не рассказывает?

— Что вы имеете в виду?

— Да эту ее амнезию. О том, что этот вонючий козел с ней сделал. Разве вы, девушки, не толкуете между собой о таких вещах? За чашкой кофе или еще как?

— Мистер Песатуро... — начала было Джиллиан, но Лори Песатуро опередила ее:

— Том, замолчи.

— А что такого? — заморгал, повернувшись к жене, отец Мег.

— Джиллиан не станет рассказывать тебе об умонастроении нашей дочери. Если хочешь узнать, что думает Мег, спроси ее сам.

— Я просто поинтересовался, что тут такого? — возразил Том, но под огнем критических взглядов жены уныло повесил свою большую голову. Джиллиан стало немного жаль его.

— Во всеуслышание заявляю, — обратилась она к нему. — На мой взгляд, Мег делает замечательные успехи. Она сильная молодая леди, мистер Песатуро. Вы можете гордиться ею.

— А я и горжусь!

— Разве? Или, скорее, боитесь за нее?

— Эй, послушайте! — Мистеру Песатуро совсем не понравились эти слова. Но, столкнувшись с устремленным на него твердым взглядом Джиллиан и не менее пристальным взглядом жены, он опять сник. — Я отец, — пробормотал Том. — Отцам положено оберегать своих дочерей. Тут ничего плохого.

— Ей уже двадцать, — напомнила Лори.

— Все равно слишком молода.

— Том, ведь уже несколько лет... — сказала Лори, и Джиллиан не поняла, о чем это она. Может, хотела сказать: месяцев?

— Да, и это счастье, что она сейчас в таком состоянии, — отозвался мистер Песатуро.

— Это несправедливо.

— Кому ты это говоришь?

Джиллиан почувствовала себя лишней, что, вероятно, отразилось у нее на лице, потому что мистер и миссис Песатуро внезапно умолкли на полуслове. Они посмотрели на гостью, переглянулись, и разговор оборвался.

— Ну, мне пора, — сказала Джиллиан, поскольку молчание затянулось. Родители Мег не поднялись с диванчика.

— Спасибо, что привезли Мег домой, — промолвила миссис Песатуро. — О ее машине мы сами позаботимся.

— А шампанское... Понимаете, в тот момент это показалось нам хорошей идеей.

Миссис Песатуро улыбнулась:

— День выдался непростой, не правда ли?

— Да, — согласилась Джиллиан, и почему-то в этот момент ей захотелось заплакать. Она взяла себя в руки. Нервы были напряжены с самого утра, а разговор с глазу на глаз с сержантом Гриффином только обострил это состояние. Однако ее нервная усталость сейчас не самое главное. Вполне возможно, что за дверями снова поджидают репортеры со своими камерами. Необходимо держать на лице маску. К тому же надо сберечь побольше сил — и моральных, и физических — для того момента, когда она вернется домой. Там ее мать, пораженная афазией, вероятно, уже услышала вечерние новости и теперь листает свою специальную книжку с условными знаками в поисках образов, которые могли бы выразить что-то вроде: «Убийца моей дочери умер сегодня, и я чувствую...»

В гостиную вернулась Мег.

— Пойдем я провожу тебя, — сказала она Джиллиан.

Джиллиан последовала за ней по узкому коридору. Маленькая сестренка Мег таращилась на них из-за угла — копна темных кудряшек и огромные глаза газели. Триш, подумала Джиллиан. Ей захотелось поскорее выбраться из этого дома.

Мег открыла дверь, и Джиллиан неприятно поразило, что снаружи уже темно. В лицо ударил холодный осенний ветер. Улица казалась длинной и пустой. Ни одного репортера не было в поле зрения, и это, с одной стороны, наполнило Джиллиан благодарным чувством, с другой, усилило тревогу. Где-то сейчас все эти слепящие вспышки и автоматные очереди вопросов? Как быстро и незаметно пролетел день. Куда он улетучился? Уже сильно смеркалось, очертания предметов расплывались в надвигающейся на город темноте.

Мег стояла рядом, слегка покачиваясь на ветру.

— Спасибо, — пробормотала она.

— За что? — рассеянно спросила Джиллиан, пристально вглядываясь во мглу. Справа, в кустах, она заметила какое-то движение.

— Знаешь, сейчас мне уже легче. Наверное, отхожу постепенно, оправляюсь от шока. Никак не ожидала, что это произойдет так быстро, но вот видишь, оказывается... Я чувствую себя так, как не чувствовала уже целый год, я могу наконец вздохнуть свободно!

Джиллиан непонимающе уставилась на девушку. А потом до нее дошло: Мег имела в виду смерть Эдди Комо. Она благодарила Джиллиан за убийство Эдди.

— Но ты права! — порывисто продолжала Мег. — Нам не стоит много говорить об этом. Полиция, вероятно, будет приходить некоторое время — по крайней мере еще несколько дней. А потом худшее останется позади. Утихнет шум, пыль уляжется, а мы... мы будем свободны как птицы.

— Мег...

— Разве сегодня не прекрасная ночь?

— О Боже, Мег...

— Какая чудная, чудная ночь...

— Ты снова пила? Зачем ты это сделала?

— Не знаю. Доктора сказали, не надо специально давить на память, не надо форсировать события. Разум излечится сам. Но он за все время так и не излечился, а вот сегодня мне вдруг показалось, что дело пойдет на лад. Потому я и добавила немного бурбона... Но знаешь, это так и не помогло.

— Мег, тебе просто нужно отдохнуть.

— Нет, я так не думаю. Мне кажется, все гораздо сложнее, фатальнее, таинственнее. Я уже отдыхала, о себе заботилась, получила свою долю мира и покоя, а вот теперь ощутила и завершение. Но я по-прежнему чувствую на себе эти неотступно следящие... преследующие меня... глаза. Что это значит? Отчего это?

— Это значит, что ты слишком много выпила.

— Я хочу быть счастливой. По-моему, я никогда не знала счастья. А иначе — разве я могла бы его не вспомнить? Неужели такое воспоминание не вернулось бы ко мне?

— Мег, послушай меня...

— Ш-ш... там, в кустах!

Джиллиан замолчала и затаила дыхание. Глянула вправо — кусты все так же конвульсивно подрагивали. Она обернулась к девушке. На таком близком расстоянии были заметны неестественный блеск ее глаз, яркий румянец щек, разгоряченных бурбоном.

— Кто там прячется в кустах, немедленно выходите! — крикнула Джиллиан.

— Чудная, прекрасная ночь, — пропела Мег. — Ах, какая прекрасная ночь, такая же, как в тот раз... как та ночь...

В кустах справа опять что-то зашевелилось.

— Предупреждаю вас! — Голос Джиллиан против ее воли начал набирать высоту, потому что дернулся еще один лист. А Мег все раскачивалась вперед-назад, точно гигантский маятник.

— Прекрасная, прекрасная ночь. Ах, чудная ночь...

— Проклятие! — Джиллиан решительно шагнула к кусту. Быстро сунула в него руку, намереваясь за ухо вытащить гнусного негодяя, сующего нос в чужие дела. Да, сейчас она выудит этого труса из его подлого убежища, извлечет с позором! И вдруг...

Из куста со злым и воинственным воплем, точно пружина, выпрыгнул серо-полосатый кот. Джиллиан ошалело отпрянула, сердце тяжелым молотом стучало в ее груди. Она сделала глубокий вдох, потом еще один. Сердце все неслось как шальное. Волосы на затылке встали дыбом. Господи, Джиллиан вдруг почувствовала, что хочет бежать прочь от этого дома, с этой слишком пустынной улицы. Ее трясло, и дрожь никак не унималась.

На крыльце сомнамбулой маячила Мег с размазанной по лицу блаженной улыбкой.

— Его нет. Он исчез. Совсем исчез.

— Прошу тебя, Мег, иди в дом, — устало выговорила Джиллиан.

— Это ничего не изменит. Он здесь, он здесь, он здесь.

— Кто он, кто здесь? — в отчаянии спросила Джиллиан.

И Мег прошептала:

— Не знаю. Тот, кто хуже Эдди Комо.

Глава 17

Гриффин

Тем временем на другом конце города, в Северном участке, в штаб-квартире полиции штата по городу Провиденсу, события развивались своим чередом. В просторной, устланной серым ковром комнате совещаний отдела расследования убийств, окруженный грудами бумаг, сидел Гриффин. Необходимо было разобраться в горах следственной документации, чтобы с полным основанием возглавить ход расследования и запустить на полную мощность следственную машину. Было уже больше половины седьмого, когда он наконец поднял голову от стола и расправил мышцы, решив сделать передышку. Его всегда поражало, какое огромное количество всевозможных бумаг образуется при расследовании одного-единственного уголовного дела. Донесения агентов, показания свидетелей, доклады детективов, финансовые отчеты и отчеты по результатам предварительного следствия. Пока Гриффин корпел над бумагами, в комнату совещаний то и дело вбегали полицейские в форме, следователи, специализирующиеся на финансовых аспектах, и детективы отдела убийств. Вбегали, чтобы положить на стол очередной отчет. Временами тут же останавливался также какой-нибудь лейтенант, майор или полковник, чтобы поинтересоваться, не раскрыл ли Гриффин каким-нибудь волшебным образом это дело. Ах да, еще ни на минуту не смолкал телефон. Репортеры требовали комментариев по ходу следствия. Местные бизнесмены требовали правосудия. Генеральный прокурор хотел еще раз подчеркнуть, что не любит стрельбы под окнами суда и что, по мнению мэра, взрывы вроде сегодняшнего вредят развитию туризма.

Сейчас на линии был Фитц.

— У нас проблема. Вы смотрите «Новости»? — спросил он. — Ну, можно ли, черт побери, представить себе такое?

— Я ничего не смотрю.

— Так включите скорее телевизор!

Гриффин изогнул бровь, порылся среди грозящего рухнуть вороха бумаг в поисках пульта и включил телевизор. В ту же секунду он был вознагражден порцией свежих, с пылу с жару, новостей, передаваемых десятым каналом.

— А, так вот куда подевались все газетчики. А я еще удивился, что их как ветром сдуло с автостоянки.

— Это ужасно, — простонал Фитц. — Просто кошмар.

Назначенный судом государственный защитник Эдди Комо, обстоятельный парень по имени Фрэнк Сьерра, со всей серьезностью относящийся к возложенной на него задаче, в данный момент объяснял столь же ревностно настроенному журналистскому корпусу, что нынешним утром на ступенях здания суда произошла настоящая трагедия. Представьте себе, только вчера он получил новую улику, которая раз и навсегда доказала бы невиновность его клиента. На сегодняшнем судебном заседании он первым делом намеревался представить суду это новое свидетельство, и оно, несомненно, сняло бы обвинения с Эдди Комо и восстановило его честное имя. Еще каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут — и мистер Комо был бы свободен как птица.

— Звучит не слишком убедительно, — обронил по телефону Гриффин.

— До чего же я ненавижу адвокатов! — прорычал Фитц.

— Не переживайте: уверен, вас они тоже не жалуют.

Гриффин замолчал, чтобы послушать следующее заявление Сьерры. В помещении для совещаний Уотерс и группа других детективов из отдела убийств также приостановили работу, чтобы посмотреть на зрелище. Большая часть подобных пресс-конференций бывала поинтереснее, чем «Шоу Барнуба и Бейли»[26].

— Вчера поздно вечером, — продолжал государственный защитник Фрэнк Сьерра, — я обнаружил свидетеля, готового подтвердить, что в тот вечер и в то время, когда произошло второе по счету нападение, мистер Комо находился в другом конце города. Свидетель располагает доказательствами относительно того, что делал мой клиент в тот самый вечер. Леди и джентльмены, позвольте представить вам Лукаса Мерфи.

Адвокат Эдди посторонился, и его место занял неуклюжий долговязый парень, которому на вид было не больше восемнадцати лет. Этот малый, весь состоящий из ног, рук и прыщей, точно загнанный олень, очумело моргал глазами, ослепленный вспышками телекамер и лучами прожекторов. Некоторое время Гриффину казалось, что парень сейчас даст деру, и Сьерра, должно быть, тоже так подумал, поскольку схватил своего свидетеля за руку повыше локтя. Потом вспомнил о зрителях и лучезарно улыбнулся этим почтенным людям.

— Да уж, свидетель! — сплюнул в трубке Фитц. — Какой это, к черту, свидетель? За полсотни баксов или меньше я вам найду любого свидетеля.

Сьерра между тем объявил:

— Мистер Мерфи работает в пункте проката видеофильмов «Блокбастер-видео» в Уорвике.

— Ага, вот оно что, — промолвил Гриффин.

— Мистер Мерфи, не расскажете ли всем этим уважаемым людям, где вы были вечером десятого мая?

— Бог ты мой! — Фитца чуть не хватил удар. — Он еще и обращается к нему как к свидетелю на суде. Прямо здесь, в «Новостях», ударяется в защиту. Чтоб меня! Ушам своим не верю!

— Я был... там... на работе, — пискнул паренек. — Ну, вы знаете... в «Блокбастере».

Теперь Сьерра полностью завладел вниманием публики.

— И там, в вашем прокатном пункте на шоссе номер два, в Уорвике, в тот самый вечер, десятого мая, вы видели мистера Комо?

— Хм... ну да.

Репортеры, как и полагается, дружно охнули. Фитц в очередной раз чертыхнулся. Гриффин впился взглядом в экран.

На экране же адвокат Эдди Комо потирал руки, не скрывая ликования.

— Мистер Мерфи, поскольку я знаю, какой вопрос зададут вам сейчас уважаемые представители прессы, ответьте, почему вы так уверены, что именно мистер Комо заходил в ваш пункт проката в ту ночь?

— Ну, я увидел его имя. Там, ну... на членской карточке.

Представители СМИ снова громко ахнули. Фитц простонал:

— О Боже, кто-нибудь, заткните этого дурня! Скорее, дайте мне пистолет!

— Да уж, теперь вы влипли, — любезно поддакнул ему Гриффин.

В телевизоре Сьерра выдержал паузу, снова широко улыбнулся в камеры и изготовился к решающей атаке.

— Мистер Мерфи, правда ли, что когда кто-либо берет в «Блокбастере» напрокат видеокассету с фильмом, эта операция фиксируется документально?

— Э... ну... да, конечно. Человек предъявляет карточку. Мы ее сканируем в компьютер. Затем... как вы знаете... мы сканируем код кассеты. Так что в компьютере содержится... э... информация о кассете и... э... о том, кто ее взял... Да!.. Еще о том, в какой день и в какое время. Понимаете, поэтому мы знаем, кто какой фильм взял. И если человек его задерживает, то должен заплатить штраф за просрочку... вот такая система. Поэтому... если вы работаете в пункте видеопроката... вы во всем этом разбираетесь. — Парень с самым искренним и серьезным видом закивал головой. — Еще у нас есть теперь такая программа... если вы возвращаете новинку сразу... ну, в течение суток, то получаете доллар кредита на ваш счет в «Блокбастере». Поэтому когда люди возвращают кассету, теперь тоже показывают карточку. Я в том смысле... что доллар есть доллар.

На экране было видно, что адвокат Эдди Комо чуть не уписался от счастья прямо на месте.

— Итак, — торжествующе прогремел он, — вы не только сами видели, как Эдди Комо возвращает кассету в ваш пункт десятого мая, в десять двадцать пять вечера — то есть всего за несколько минут до нападения на миссис Розен в Ист-Сайде (куда физически невозможно доехать за пять минут), — но вы также имеете документальное подтверждение этой операции, зафиксированной компьютером.

— Чертовы компьютеры! — прорычал Фитц.

А тем временем на экране юный сотрудник прокатного пункта Лукас Мерфи, новая знаменитость, человек месяца, со всей серьезностью ответил:

— М-м... да, это так.

Репортеры возбужденно загудели. Сидящий здесь же, в комнате совещаний, Уотерс, вздохнув, покачал головой. В телефонной трубке раздались стенания Фитца, затем последовал приглушенный хруст пилюль от изжоги.

— Ну же, давай, — подзадорил Гриффин, напряженно глядя на экран. — Задай ему следующий вопрос, логически вытекающий из предыдущего.

Но адвокат Эдди Комо оказался умнее, чем казался на первый взгляд. Фрэнк Сьерра поблагодарил прессу, возблагодарил Бога за то, что тот открыл им правду — пускай даже это произошло с трагическим опозданием, — а затем, стоя все еще на шаг впереди, оттащил своего лупоглазого свидетеля от линии камер. Брифинг для журналистов закончился. Десятый канал переключил картинку, и в кадре опять появилась вездесущая старушка Морин. Глаза ее горели ярче обычного, и она произнесла, задыхаясь от волнения:

— Что ж, сегодня действительно знаменательный день в деле пресловутого Насильника из Колледж-Хилла. Новая информация заставляет сомневаться, что застреленный сегодня утром Эдди Комо на самом деле был этим преступником. Леди, не означает ли это, что истинный насильник все еще гуляет...

Гриффин выключил телевизор. С другого конца комнаты на него молча воззрился Уотерс, а на другом конце провода Фитц все хрустел своими таблетками.

— Сьерра подложил нам свинью... Форменное нападение из засады! — возмущенно рокотал Фитц в перерыве между порциями желудочных пилюль. — Даже не предупредил никого из нас. Ни разу, ни одним глазком не дал взглянуть на своего нового свидетеля. Только я спустился в морг — проследить, как там патологоанатом пытается найти кусок пригодной кожи на нашем поджаренном приятеле, как звонит мой лейтенант и говорит, чтобы я включил «Новости». Что происходит? Что, черт подери, нам теперь с этим делать? Сьерра мог бы хоть из простой вежливости сначала позвонить.

— Да, но тогда бы вы подготовились к ответному удару, — заметил Гриффин.

— Чушь все это собачья! — продолжал сердито пыхтеть Фитц. — Клиент Сьерры мертв, вот он и вытаскивает дело из суда в теленовости, где ему не надо бояться перекрестного допроса. Публика услышит только то, что он ей пропишет. — В этом месте Фитц переполнился праведным гневом, и голос его начал набирать высоту: — Забудьте о трех изнасилованных женщинах. Забудьте о Триш Хейз, распятой и задохнувшейся в собственной квартире. Забудьте о том, что Эдди Комо, так или иначе, загубил четыре неповинных души. Давайте вместо этого сосредоточим внимание на бедном маленьком насильнике, которого, наверное, и к горшку-то приучили под дулом пистолета. Бог мой, почему бы Сьерре просто не заявиться домой к каждой из пострадавших женщин и не влепить им по пощечине?!

— Все равно это не решающее свидетельство, — сказал Гриффин, обращаясь к Уотерсу и к Фитцу одновременно. — Заявление, что уже к середине дня он мог бы полностью восстановить честное имя Эдди, — явное преувеличение. Кто там у нас обвинитель?

— Д'Амато, — пророкотал Фитц. Судя по всему, он усиленно старался успокоить дыхание.

— Теперь понятно, почему Сьерра перенес дело из зала суда на телеэкран. Д'Амато живьем бы скушал этого мальчишку. Камня на камне не оставил бы от такого свидетельства. Что, разве членские карточки в «Блокбастер-видео» имеют фотографии? Нет. Разве не правда, что любой, а не только сам Эдди Комо мог бы прийти с его карточкой и вернуть кассету? Ах, он решил, что парень был похож на Эдди? Ладно, тогда почему он не явился с этим заявлением раньше, а возник именно сегодня? Зачем ждал целый год, чтобы поделиться такой новостью? Вот главный вопрос.

— Он боялся, — парировал Фитц, взяв на себя роль адвоката дьявола.

— Но чего? Насильник из Колледж-Хилла никогда не нападал на мужчин. А разве у вас нет девушки, матери, сестры, мистер Мерфи? О них вы не подумали? Если вы действительно считали, что Комо не тот преступник, значит, настоящий насильник все еще на свободе. Так почему же вы не пришли раньше, чтобы помочь в поимке настоящего злодея и уберечь вашу подругу, мать, сестру?

— Не знаю, — протянул Фитц.

— Конечно, не знаете, мистер Мерфи. Потому что с десятого мая прошел уже целый год. Как вы можете быть уверены в чем-либо по прошествии целого года? Вы помните, что ели на завтрак в то утро? Что было на вас надето? Что вы делали во время обеденного перерыва? Кому звонили? Какие еще клиенты приходили в тот день? Какой видеофильм смотрели на работе в тот вечер? Вот что я думаю, мистер Мерфи: вы всего этого не помните, не так ли?

— Ох! Ах, кажется, я описался, — шутовски захныкал Фитц. — Вы правы, я просто гнусный мерзавец и плут, и ничего больше. А те славные, чудесные ребята, детективы из управления городской полиции — настоящие профессионалы, люди из людей. А детектив Фитцпатрик — это просто половой гигант. Будь у меня юная сексапильная сестра, я бы послал ее к нему.

— Да, но, поскольку лучшие свои годы он уже отдал работе, я бы не стал суетиться.

— И пусть кто-нибудь скажет, что это не так! — воскликнул Фитц. Он последний раз глубоко вздохнул и, кажется, наконец взял себя в руки. — Компьютерная запись... Кто бы мог подумать?

— Вы уверены, что нападение было совершено именно в это время?

— Время не определено с абсолютной точностью. Кэрол Розен отправилась ко сну в десять с небольшим.

Она считает, что проспала около получаса, когда ее разбудил шум в комнате. Однако на часы она не смотрела.

— Итак, даже если Эдди сам вернул кассету в Уорвике, это не означает, что он не мог потом направиться в Провиденс.

— За это, конечно, нельзя поручиться. Но если взять показания этого малого и присовокупить их к показаниям Тани, утверждающей, что любимым занятием Эдди было полежать на диване и поглазеть видео под боком у своей беременной подружки...

— Эдди начинает казаться милым и симпатичным парнем. Тихий семейный человек. Учитывая его пристрастие к видеофильмам, вы никогда не пытались навести справки в «Блокбастере»?

— Когда мы спросили Эдди, что он делал в ту ночь, с момента преступления прошло уже шесть недель. Он предположил, что, возможно, ходил в прокат брать фильм, но, когда проверил по кредитной карточке, оказалось, что нет. Никому и в голову не пришло проверить на предмет алиби момент возврата кассеты.

— Век живи, век учись, — сказал Гриффин.

— Анализ ДНК есть анализ ДНК, — сердито отозвался Фитц. Такую улику ничем не перешибешь. Клянусь Богом, если бы жюри присяжных состояло из копов, мы бы отправили его на электрический стул. Но жюри присяжных состоит из присяжных. Если Эдди на суде выглядел бы привлекательно...

— Другими словами, предположительный исход судебного процесса кажется все более сомнительным, — подытожил за него Гриффин. С минуту он помолчал, раздумывая. — Знаете, если бы это свидетельство действительно сильно испортило дело, у Д'Амато была бы еще одна возможность. Он мог бы снять с Эдди обвинения в нападении номер два и вменить ему только нападения на Мег Песатуро, Триш Хейз и Джиллиан Хейз. Он терял бы при этом один пункт обвинения — в сексуальном оскорблении первой степени, — однако и так и так получается пожизненное.

— Кэрол Розен это не слишком понравилось бы.

— В том-то и дело, — выразительно заметил Гриффин.

— Даже если бы Д'Амато снял с Эдди обвинение в отношении Кэрол Розен — чтобы адвокат не притащил в суд своего тинейджера из «Блокбастера», — продолжал Фитц, — Сьерра все равно продемонстрировал бы парня прессе, как он делает это сейчас. В результате Эдди начал бы лучше выглядеть в глазах публики, Союза защиты гражданских свобод и всех прочих, кого хлебом не корми — дай посочувствовать преступнику. И это смертельно оскорбило бы и привело в ярость всех трех женщин. Черт, это и меня приводит в ярость.

— Ситуация принимает интересный оборот. Как вы думаете, именно это имела в виду Таня, говоря, что на процессе должно было всплыть нечто важное?

— Не знаю. Она твердо придерживается версии невиновности Эдди. Сдается мне, что, знай она о парне из «Блокбастера», трубила бы об этом на всех углах. По-моему, она толковала о чем-то, связанном с одной из женщин.

— А есть что-то связанное с одной из женщин, что нам следует иметь в виду? — напрямик спросил Гриффин.

— Эй вы, послушайте, я год провел бок о бок с этими женщинами, и если бы было что-то сомнительное, о чем нам следует знать, мы уже знали бы об этом. Так или иначе, — угрюмо признался Фитц, — пока мы разговариваем, я обновляю свой отчет, касающийся их.

— Данное заявление предоставляет мотив к убийству. В частности, для миссис Розен или ее близких.

— Если предположить, что они знали о «Блокбастере».

— Возьмем это в качестве исходной точки. Каким образом адвокат Эдди вообще узнал про этого парня? И сколько еще людей знали о нем? Если, конечно, предполагать, что парень говорит правду.

Фитц вздохнул:

— Я не сомневался, что этот день скверно закончится. О'кей, давайте досконально пройдемся по этой версии. Сценарий А: адвоката внезапно осенило, и он решил проверить «Блокбастер». Так, на всякий случай. Тогда...

— Тогда парень, вероятно, говорит правду и не являлся с заявлением только потому, что не хотел быть впутанным, или боялся быть впутанным, либо и то и другое.

— Хорошо, — сказал Фитц. — Итак, согласно сценарию А у нас действительно есть свидетель. Но это отнюдь не доказывает, — сварливо прибавил он, — что мы не правы в отношении Эдди, который мог совершить преступление уже после того, как сдал кассету. Но зато это делает судебный процесс более интересным, а жертв, их друзей и близких более заинтересованными в его исходе.

— Согласен.

— Ладно. И мы имеем также сценарий Б, по которому юнец из «Блокбастера» объявился сейчас по собственному почину. Что это могло бы значить?

— Возможно, он виделся с Таней, — ответил Гриффин. — По ее же собственным словам, она хороводится с парнями с двенадцати лет. Может, она решила, что Эдди не помешает подстраховка на суде, а это показалось ей наилучшим способом получить таковую. Конечно, это означает, что кому-то — возможно, самому парню — пришлось покопаться в компьютерной системе «Блокбастера», дабы отразить в базе данных эту несуществующую операцию. Не знаю, насколько это правдоподобно.

— Хм, вы видели физиономию этого юнца? Да тинейджер с таким количеством прыщей способен взломать компьютерную базу аж самого Пентагона.

— По-своему вы прямо Шерлок Холмс, Фитц.

— Мне приятно так думать.

— Хорошо, — продолжал Гриффин. — Если считать заявление юнца голословным, то я выбрал бы сценарий Б. Хотя мне не нравится трюк с компьютером. Слишком уж сложно и виртуозно для самодеятельности.

— Тогда возвращаемся к сценарию А, где показания парня не фальшивка. Конечно же, нам придется нанести ему визит, чтобы удостовериться в этом.

— А это означает, что у Эдди Комо, возможно, есть некое подобие алиби, — добавил Гриффин.

— Ничего подобного, — отрезал Фитц. — Даже если малыш прав, это всего лишь небольшая путаница со временем. Значит, Эдди сдал кассету в Уорвике, а потом отправился в Провиденс. Нет закона, запрещающего насильнику заниматься обычными делами. Держу пари, Тед Банди[27] отдавал массу времени повседневной рутине, как и всякий другой человек. Но Эдди все равно совершил эти преступления, как бы там ни было. ДНК не врет, а у нас есть его ДНК. Да не в одном, не в двух, а во всех трех случаях. Парень вошел во вкус, втянулся — и мы окоротили его.

Гриффин задумчиво молчал. У него опять возникло ощущение «дежа-вю». Уже во второй раз за сегодняшний день в ходе разговора выясняется, что улики против Эдди Комо выглядят шаткими, за исключением ДНК. Все упирается в ДНК И он наконец сообразил, что смущает его в этом полицейском деле.

— Послушайте, Фитц, — сказал Гриффин, — по скольким параметрам ДНК с места преступления соответствует ДНК Эдди Комо?

— Как?!

— По скольким пунктам совпадают проанализированные ДНК? По четырем, по восьми, по двенадцати?

— Какого дьявола мне знать? Я не работаю в лаборатории. В отчете из министерства здравоохранения говорится, что ДНК соответствует. Соответствие есть соответствие, о чем тут еще говорить?

— Не обязательно.

— Гриффин, побойтесь Бога! О чем это вы?

— Я и сам пока толком не знаю. Но скажите мне вот что: вы абсолютно уверены, что у Эдди Комо не было брата?

Глава 18

Джиллиан

Джиллиан вернулась домой почти в девять — позднее завершение этого слишком долгого дня, оставившего у нее ощущение тревоги и неустойчивости. Покинув дом Мег, она четырежды проверила, нет ли каких-либо незваных гостей на заднем сиденье ее машины. При этом Джиллиан расхаживала, зажав в кулаке ключи от машины так, чтобы они представляли собой нечто вроде кастета. Один раз даже рывком открыла багажник, желая удостовериться, что там все в порядке. Джиллиан убеждала себя, что хочет оградить себя от не в меру назойливых и воинственных репортеров, однако сама понимала: это неправда.

Приехав домой, она обрадовалась, увидев перед фасадом ослепительно горящие огни. После первого телефонного звонка от Эдди Комо, поступившего около года назад, Джиллиан установила перед входом систему световой охраны — специальные датчики, которые включали прожекторное освещение, едва кто-нибудь ступал в пределы участка. А также разместила в саду стратегическую подсветку, высвечивающую как густые заросли, так и каждый куст. Теперь никто не смог бы подкрасться незамеченным или затаиться в тени возле ее жилища в Ист-Гринвиче. Дом также был оснащен самой современной системой сигнализации, имеющей в каждой комнате кнопку включения тревоги, а прикованная к инвалидному креслу мать Джиллиан на этот случай всегда держала в кармане пульт дистанционного управления. Джиллиан еще не вполне убедила себя обзавестись пистолетом, но зато слегка помешалась на аэрозольном баллончике. Спала она не иначе как положив его под подушку. Мать тоже хранила баллончик в ящике ночного столика. Как заметила сиделка Топпи, женщины семьи Хейз были полностью готовы к войне.

Заведя машину в гараж с включенными фарами, Джиллиан, не выходя из нее, первым делом закрыла дверь гаража, затем тщательно осмотрела помещение изнутри. Не обнаружив затаившихся правонарушителей, она лишь затем отперла и открыла дверцы машины. И вновь зажала в кулаке ключ. В таком положении Джуллиан будет держать его, пока не отопрет дверь дома и бегло не осмотрит кухонное помещение, куда открывалась внутренняя дверь гаража.

Известно ли вам, что в Соединенных Штатах примерно каждую минуту сексуальному насилию подвергается одна женщина? Известно ли вам, что женщины чаще подвергаются насилию в своих же домах, чем где-либо еще? Известно ли вам, что многие незваные гости проникают в дома в обход систем сигнализации, юркнув в гараж вслед за въехавшей на машине хозяйкой? Известно ли вам, что лишь менее десяти процентов из тех насильников, о которых было заявлено в полицию, попадают в тюрьму? Иными словами, подавляющее большинство злодеев, совершивших преступление на сексуальной почве, продолжают преспокойно разгуливать по улицам, готовые, желающие и способные напасть снова?

Джиллиан было известно все это. Она читала книги. Она дотошно изучала статистику. Знание — сила! Узнай своего врага! И ни на минуту не верь, что по какой-то особой причине ты непременно избежишь подобной участи.

Почти каждый вечер Джиллиан ложилась спать с засевшим в груди, давящим на сердце огромным комком страха. Почти каждую ночь, часов около двух, она внезапно, рывком, пробуждалась — с мокрым от пота лицом и судорожным криком. После этого она не сразу приходила в себя.

О таком явлении Джиллиан тоже читала. Теперь она понимала (это была уже ее собственная теория), зачем изобрели хороший грим для лица.

В гараже Джиллиан глубоко вздохнула, заряжаясь спокойствием, расправила плечи, повыше подняла подбородок. «Время начала шоу, — сказала она себе. — Время, когда нужно выглядеть на все сто». И, тщательно стерев с лица все невзгоды, придав ему выражение безмятежной уверенности, вошла в дом.

В кухне Джиллиан наткнулась на живущую в доме сиделку и компаньонку ее матери — Топпи. Та стояла, прислонившись к кухонной стойке, со скрещенными на груди руками, что выражало неодобрение.

— Извините, я задержалась, — промолвила Джиллиан. Положив сумочку на стол, она сняла жакет и начала возиться с ключами.

— Угу.

— Как она?

— А вы как думаете? — вспылила Топпи. — Ваша мать лишилась голоса, но с головой у нее все в порядке.

— Она видела новости?

— Конечно.

— А газетчики?

— Телефон разрывался на части. Во всяком случае, до тех пор, пока я не отключила его. Как вы поняли, я и не ожидала, что вы позвоните, — с язвительным раздражением прибавила Топпи, метнув на Джиллиан суровый взгляд. Та смиренно опустила голову.

Двадцатишестилетняя Топпи, в своей цветастой рубашке, с копной курчавых темных волос, походила скорее на цыганку из табора, чем на дипломированную медсестру. Живая и энергичная, она теоретически была прислугой, которую Джиллиан наняла для ухода за матерью, однако не подчинялась никому. За те три года, что она работала у них, Топпи снизу доверху перетряхнула их маленькое хозяйство, их застоявшийся мирок. Она знала, что лучше всего не только для Либби, но для Джиллиан, Триш, а также для мальчишки-газетчика, живущего через несколько домов от них. Мнение свое Топпи всегда выражала открыто и весьма энергично. Уж энергии ей было не занимать. Мать Джиллиан обожала ее. С таким же восторгом относилась к ней и Триш.

— Вы обидели ее, — заявила Топпи. — Я знаю, вы не нарочно. Понимаю, что голова у вас забита массой других вещей. Но вы обидели ее, Джиллиан. Она уже потеряла одну дочь, и, когда вы вот так пропадаете невесть куда, она очень беспокоится.

— Я не хотела, мне очень жаль.

— Вы не передо мной должны извиняться.

— Я и ей скажу.

Топпи презрительно фыркнула.

— Можно подумать, она еще не наслушалась ваших извинений. Поймите, Джиллиан, она ваша мать. Ей не нужны извинения, ей нужны вы. Чтобы пришли домой к обеду. Почитали ей книжку. Или, еще лучше, свозили ее к Триш.

Джиллиан повесила ключи от машины на маленький крючок, взяла поступившую почту и начала разбирать ее. Счета, счета, счета. Не почта, а хлам. Джиллиан и сама не понимала, что именно ее так тревожит. До тех пор пока — усталая, разбитая и опустошенная — не просмотрела почту до конца. Слава Богу, хоть от него ничего нет. Наконец она отложила в сторону пачку бумаг, и Топпи сочла это сигналом к возобновлению атаки.

— Вы ведь ездили туда, не так ли? К Триш?

— Да, я была там.

— Ваша мать тоже по вас скучает.

Джиллиан ничего не ответила.

— Она лишена возможности говорить. Как вы этого не поймете? Когда кто-то умирает, хочется поговорить о нем, как-то облегчить душу, освободиться от этого груза. Отпустить умершего, чтобы он упокоился с миром. Ваша мама не может сделать это вслух, но это не значит, что она не пытается сделать это мысленно.

— Я знаю.

— Если бы вы просто посидели рядом с ней, подержали за руку. Дали ей возможность посмотреть на вас и сказать все глазами. Она ведь так и делает, вы же знаете. Ум у нее живой и подвижный, просто говорить она не может. Если бы вы побыли с ней, ей было бы легче это выразить. Она могла бы, не произнося ни слова, облегчить душу. И я уверена, для нее это очень много значило бы.

— Я знаю, Топпи, знаю. — Старая песня. Уже год они обсасывают эту тему. И всегда Топпи права, а Джиллиан виновата. Она хочет, хочет исправиться, но сейчас не в состоянии сделать это. На работе она обязана всему соответствовать: быть грамотным специалистом и квалифицированным руководителем, уметь противостоять чужим интересам, удовлетворить требования клиента, выдерживать любой натиск, а не то потеряет бизнес. С Кэрол и Мег, с газетчиками, с полицейскими она тоже должна быть на высоте: волевой, решительной, компетентной, искусным дипломатом и умелым оратором — так чтобы всегда отвечать моменту, потому что она лидер и не имеет права никого подвести. А потом, когда приходит домой...

Когда Джиллиан приходит домой, у нее уже не остается сил, ничего не остается. Она видит свою мать, такую маленькую, хрупкую, которую так легко обидеть, сломать, повредить... Видит Топпи, нанятую ею для того, чтобы Триш не испытывала чувства вины, когда пошла учиться в колледж и покинула дом. И вот стены рухнули, рассыпались в прах, а Джиллиан до сих пор так и не готова воспринять ту женщину, которая оказалась под этими стенами. Эдди Комо изменил ее. Он принес в ее жизнь страх, и уже одного этого довольно, чтобы ненавидеть его. Но он принес столько зла и помимо этого!

«Ты, сука... Я достану тебя даже с того света».

Джиллиан открыла холодильник. Просидев большую часть времени в ресторане, она за весь день едва ли проглотила хоть кусок. Сейчас Джиллиан оглядела полку за полкой, но ничто не возбуждало аппетита. Топпи за ее спиной хмурилась и озабоченно сопела.

— С вами все в порядке? Вы не больны? — напрямик спросила она. — В последнее время... Джиллиан вы хорошо себя чувствуете?

Джиллиан закрыла дверцу. Собралась было ответить: «Конечно», но увидела выражение лица Топпи, и беззастенчивая ложь застыла у нее на устах. Она снова почувствовала внутри давящую пустоту. Постоянно скрываемая боль, подкатившая во время разговора с сержантом Гриффином совсем близко к поверхности и затаившаяся там, теперь вновь всколыхнулась, перехлестывая через край, и навалилась всей своей тяжестью. Сегодня утром Джиллиан солгала детективу, сказав ему, что уверена, хотя на самом деле вот уже целый год не уверена ни в чем.

— День был тяжелый, — ответила она. — Мне понадобилось время, чтобы все это осознать. Время, чтобы... побыть одной.

— С Триш?

— Что-то вроде этого.

— Ваша мама тоже хотела сегодня туда поехать. Но я волновалась из-за газетчиков.

— Мне жаль, что так получилось.

— Ничего страшного, Джиллиан, — ласково сказала Топпи. — Она не винит вас. И я не виню. Вы приберегаете это для себя.

Джиллиан улыбнулась. Эти душеспасительные беседы она тоже слышала прежде. И не раз. Где-то сейчас Триш? Она прислонилась к холодильнику и глубоко вздохнула:

— Вы ощущаете какую-нибудь разницу, Топпи? Вот его больше нет. Как по-вашему, что-то изменилось?

Топпи пожала плечами:

— Я не потеряю из-за этого покой и сон, если вы это имеете в виду. Собаке собачья смерть.

— Что посеешь, то и пожнешь?

— На мой взгляд, это справедливо.

— Я думала, это будет ощущаться как-то иначе. Думала, что почувствую себя... освобожденной. Отмщенной, что ли... Испытаю торжество, ликование. Но вместо этого ощущаю внутри только... пустоту. И я даже не представляла себе, как вернусь сегодня вечером домой. Как встречусь с Либби, посмотрю ей в глаза. Мне кажется... у меня такое чувство... будто я как-то предала ее.

— Вы ее предали?

— Да. — Джиллиан опять улыбнулась. — Я в каком-то непонятном состоянии. Весь день в нем нахожусь. Точно сама не своя. Мне надо поспать.

— Джиллиан... сегодня приходили из полиции. Два детектива в штатском. Они хотели расспросить Либби, пока я наконец не растолковала им, что не допущу этого. Нет ли чего-то, чего я не знаю?

— Нет. — Джиллиан покачала головой. — Может, в этом-то и проблема. Я не убивала Эдди. И не знаю, кто его убил. И, честно говоря, это сводит меня с ума. Кто-то уже добрался до него, прежде чем у меня появилась такая возможность. Кто-то другой убил его, а я в своих фантазиях приберегала эту честь для себя. Очевидно, я еще более кровожадна, чем полагала.

— Я тоже мечтала убить его, — призналась Топпи.

Джиллиан взглянула на нее с удивлением.

— Спокойно, — подтвердила Топпи. — Такого типа, как он! После того, что он сделал с вами, с вашей мамой, с Триш. Да его мало убить! Следовало бы отрубить ему напрочь причинное место, а самого оставить жить.

— В борьбе с преступлениями на сексуальной почве кастрация неэффективна, — тут же отозвалась Джиллиан. — Исследования показывают, что хирургическое или химическое холощение вынуждает этих негодяев совершать еще большие зверства, например убийство. Потому что дело тут не в сексе, а в жажде власти. Если отнять у сексуального маньяка половой член, он заменит его ножом.

Топпи смотрела на нее со странным выражением.

— Джиллиан, вы слишком много читаете.

— Да. Похоже, никак не могу остановиться.

— Но наверное, это чтение не включает в себя информацию о синдроме посттравматического стресса?

— Включает.

— Потому что... понимаете, таких последствий следовало ожидать, они неизбежны. После того, что вы пережили.

— То есть я заслужила право слегка сбрендить? — улыбнулась Джиллиан.

— Джиллиан, я не это хотела сказать...

— Я борюсь, Топпи. Я знаю, что еще не полностью пришла в себя. Может, я и не утратила память, как Мег, не стала злой и агрессивной, как Кэрол, но... все равно я чувствую себя, ну, словно... раненой. Мое внешнее достижение в том, что я ненавижу высказывать это вслух. Это звучит так беспомощно. Ранеными бывают птицы. Дети... Хочется думать, что я выше этого. Ведь, по сути дела, меня даже не изнасиловали. О чем же мне плакать?

— О Джиллиан!..

— Я знаю, что несправедлива к Либби, — тихо проговорила та. — Мне хотелось бы сказать, что у меня есть на то веская причина, но я не знаю какая. В последнее время... В последнее время у меня нет даже ощущения, что я возвращаюсь домой. Порой вечерами я жалею, что больше мне пойти некуда. Мне хочется забраться в машину и просто ехать. Ехать, ехать, ехать... — Она опять улыбнулась, но улыбка получилась совсем невеселой. — Может, я смогла бы уехать и найти свое место в Мексике.

— Вы хотите бежать от нас?

— Нет, не от вас. Просто бежать. Это единственный момент, когда я чувствую себя в безопасности.

— Он мертв. Его больше нет, Джиллиан. Вы в безопасности.

Плечи Джиллиан поникли. Она покачала головой и хрипло возразила:

— Но сколько таких, как он, еще осталось, Топпи?! Я же читаю книги. Вы даже не представляете... Наш мир — такое страшное место. — Плечи ее начали дрожать. Господи, сегодня она действительно сама на себя не похожа. А в следующий момент Джиллиан опять ощутила себя в той самой комнате, в той отвратительно темной и страшной комнате, где Триш так отчаянно нуждалась в ее помощи, где сама жизнь Триш зависела от ее вмешательства, а она не смогла ей помочь. Мало того что не спасла ее, но и сама едва уцелела. А вот теперь его нет, он мертв, но что, что может вернуть смысл в ее жизнь, когда больше нет Триш, чтобы о ней заботиться, и Эдди Комо, чтобы его ненавидеть?

А потом Джиллиан подумала о Мег («Мне кажется, я не знала счастья») и о Кэрол («Давайте закажем шоколадный торт») и внезапно поняла, что подвела их обеих. Она превратила их в бойцов, в воительниц, но еще задолго до гибели их врага разве им стало от этого сколько-нибудь легче? Да, они способствовали поимке Эдди Комо, но никто из них так и не исцелился.

И вот теперь Эдди Комо мертв, а они разваливаются по всем швам.

Джиллиан зажмурилась, зажала рот рукой. «Возьми себя в руки, возьми себя в руки. В соседней комнате находится мать». А потом она подумала о сержанте Гриффине, и это вызвало в голове еще большее смятение. От мужчин только одни проблемы... Взять того же Эдди Комо...

К Джиллиан подошла Топпи и ласково тронула ее за плечо, и та судорожно, прерывисто вздохнула.

— Я не специалист, — негромко промолвила Топпи. — Бог свидетель, я бы не смогла столько всего выдержать и сделать, сколько смогли вы. Но я знаю одно. Когда тебе действительно плохо, когда чувствуешь себя разбитой, павшей духом, подавленной, нет ничего лучше, чем выплакаться на груди у матери. У вас есть такая возможность, Джиллиан. И ей тоже станет легче. Для вас обеих это будет значить очень, очень много.

Джиллиан тяжело вздохнула:

— Я понимаю.

— Действительно понимаете?

Взгляд Топпи был слишком проницательным. Джиллиан отвернулась. Она сосредоточилась на своем дыхании, стараясь упорядочить его, делая медленные, размеренные вдохи. Потом отерла глаза, поморгала ресницами. Ей надо пораньше лечь и хорошенько выспаться. Завтра будет новый день. Завтра она почувствует себя лучше. Более сильной, выдержанной, готовой во всеоружии противостоять прессе, полиции. Все это лишь вопрос времени. Надо просто переждать, отдышаться, собраться с силами...

— Ну ладно, пойду повидаюсь с ней, — вставая, бодро проговорила она.

— Ладно, идите, — отозвалась Топпи. Но было видно, что Джиллиан не удалось одурачить ее.

Джиллиан вошла в гостиную, где в своем любимом кресле сидела ее мать и смотрела телевизор. В шестьдесят пять лет Оливия Хейз все еще была красивой женщиной. Миниатюрная как птичка, с густыми темными волосами и большими карими глазами. Волосы ее были умело подкрашены, она красила их каждые два месяца в своем любимом салоне шестью оттенками каштанового, чтобы как можно точнее воспроизвести природный цвет. Волосы всегда были предметом тщеславной гордости Либби. Когда Джиллиан была маленькой, ей нравилось наблюдать, как мать, возвращаясь вечером домой, расчесывает свои длинные густые локоны. Сто взмахов щеткой. Потом следовало полоскание горла соленой водой, чтобы сберечь голосовые связки, а вслед за этим на лицо наносился слой жирного крема, чтобы сохранить кожу гладкой.

— Если хорошо позаботишься о своем теле, — подмигнув, повторяла ей Либби, — то тело хорошо позаботится о тебе.

— Здравствуй, мама, — наклонилась к ней Джиллиан. — Извини, я опоздала. — Она нежно обняла мать, стараясь не сдавливать слишком сильно.

Выпрямившись, она заметила, что в глазах матери что-то вспыхнуло. Что это было: огорчение, гнев — Джиллиан не поняла, а сама Либби сказать не могла. Вместе с постигшим ее десять лет назад инсультом она получила частичный паралич правой части тела, а также ярко выраженную афазию. А потому, прекрасно понимая все, что ей говорили, Либби сама уже не могла ни говорить, ни писать. Как объяснил Джиллиан один из докторов, мыслительный процесс у ее матери остался в порядке, но, когда она пыталась облечь мысли в слова, мозг словно упирался в стену, блокирующую речевой поток.

Сейчас Либби общалась с домашними посредством «книги с картинками», альбома, где были собраны всевозможные зрительные образы — от туалета до яблока, а также фотографии Джиллиан, Топпи, Триш. Когда ей что-нибудь требовалось, она постукивала пальцем по картинке. После похорон Триш Либби стучала по фотографии дочери так часто, что протерла ее насквозь.

— Ты видела новости? — спросила Джиллиан, опускаясь рядом с матерью на диван.

Мать ударила один раз указательным пальцем левой руки, что означало да.

— Мама, он мертв, — сказала Джиллиан. — Он уже никогда никому не причинит вреда.

Мать вздернула подбородок. Лицо ее выразило гнев, но пальцы оставались неподвижными.

— Ты рада?

Пальцы не двинулись.

— Тебе грустно?

Все то же.

— Страшно?

Нетерпеливый звук вырвался у матери откуда-то из глубины горла. Джиллиан не сразу, но все-таки догадалась.

— Ты вне себя от ярости?

Один удар.

— Ты хотела, чтобы судебный процесс состоялся? — помедлив, спросила Джиллиан.

Сильный удар!

— Но почему, мама? Так по крайней мере ты знаешь, что он получил свое. Так ему не удастся увильнуть лишь из-за того, что у кого-то из присяжных окажется комплекс вины. Нам никогда не придется трястись, что он вдруг освободится досрочно или сбежит из тюрьмы. Все кончено. Мы победили.

Мать издала еще один нетерпеливый горловой звук. Джиллиан поняла. Вопросы, начинающиеся с «почему» или «когда», не срабатывали в этой системе. Чтобы получить верный ответ, необходимо задать верный вопрос. Джиллиан, сохранившая дар речи, должна была правильно сформулировать вопрос.

В дверях показалась Топпи:

— Вы ведь не видели пресс-конференцию в вечерних «Новостях»?

— Нет, не видела.

— Адвокат Эдди утверждает, что у него есть свидетель, заявляющий, что Эдди не мог напасть на Кэрол. В это время он был в другом конце города, возвращал видеокассету в прокатный пункт.

— Не может быть! — Джиллиан напряженно выпрямилась, чуть ли не подскочила, автоматически приводя себя в состояние боевой готовности. Пальцы ее левой руки начали лихорадочно и нервно шарить по коленям и кушетке. — Это смехотворно! — взволнованно воскликнула она. — Кэрол сама точно не помнит, в какое время негодяй вломился к ней в спальню. Нельзя иметь четкое алиби без четко установленного времени!

— Кое-кто из газетчиков начинает поговаривать о судебной ошибке. Что, возможно, Эдди засадили в тюрьму по ложному обвинению... Что полицейские, стремясь заполучить подозреваемого, действовали слишком поспешно. Что, мол... — Топпи помедлила. — Что, возможно, вы, Мег и Кэрол оказали на них слишком сильное давление.

— Абсурд! — Джиллиан вскочила, руки ее сжались в кулаки. Когда ее загоняли в угол, то первой реакцией всегда был гнев, а уж сейчас-то она была просто вне себя. Срочно подайте ей какого-нибудь репортеришку! Все равно какого! Она ему покажет! — Все, что мы сделали, это обратили внимание полицейских на то, что и Мег, и Триш участвовали в донорской кампании. Вот и все! А Эдди всего-навсего имел доступ к их домашним адресам. Эдди всего-навсего оказался человеком, который лично общался с двумя жертвами из трех за неделю до нападения на каждую из них. Эдди всего-навсего был человеком, чью сперму обнаружили в их домах, на месте преступления. Как, черт подери, пресса объяснит все это?!

— Они и не объясняют. Они просто демонстрируют его благообразные портреты из школьного альбома да бросаются выражениями вроде «представитель национального меньшинства», «подозреваемый в преступлении», «трагически погибший».

— О, Боже правый! — Джиллиан снова опустилась на диван. В голове вдруг ужасно застучало. Она подумала, что с ней, вероятно, что-то не так. Должно быть, что-то серьезное. — Они превращают его в мученика, — пробормотала Джиллиан. — Тот, кто его застрелил... Кто бы то ни был... реабилитировал его.

Либби колотила Джиллиан по руке. Она нашла картинку, которую искала. Новую, добавленную Топпи в альбом лишь год назад, чтобы помочь Либби вести разговор о судебном процессе. На картинке была изображена женщина с завязанными глазами, держащая в руке весы правосудия.

— Я знаю, что ты хотела суда, — нетерпеливо откликнулась Джиллиан. — Я поняла.

Мать поджала губы и постучала по картинке более настойчиво, на этот раз — по изображению весов.

— Правосудия? Не просто суда — ты хотела правосудия? Твердый, решительный удар.

— Потому что мы до сих пор не получили его, — проговорила ее дочь. — И теперь из-за отсутствия обвиняемого пресса рассматривает дело заочно, а в качестве аргумента использует благообразную внешность Эдди и его этническую принадлежность. Только живого Эдди можно было противопоставить этому. Единственный способ достойно ответить на это — судебный процесс. Законный суд и стопроцентное доказательство, что Насильник из Колледж-Хилла — Эдди Комо, и никто другой.

А мать все ударяла и ударяла пальцем.

— Ты права, мама. Теперь я тоже вне себя. Сегодня утром нас ограбили. — И она добавила с горечью: — Как будто мы и без того недостаточно потеряли.

Мать снова начала листать страницы и нашла еще одну картинку, тоже сравнительно новую. Это походило на рисунок, сделанный рукой ребенка: карикатурное изображение чудовища с большими желтыми клыками и огромными красными выпученными глазами. Авторство принадлежало Топпи, пытавшейся таким образом передать понятие «Эдди Комо». Потому что ни при какой погоде они не согласились бы поместить в книжку его подлинное фото. Они не желали в такой форме допустить его в свою жизнь.

Сейчас левая рука Либби царапала страницу фотоальбома. Наконец она сорвала пластиковую оболочку и вырвала картинку. Гордо вскинув голову, она в благородном негодовании посмотрела на Топпи и Джиллиан. Глаза ее пылали гневом, нижняя губа дрожала от невыплаканных слез. Скомкав монстра, она своей немощной левой рукой отшвырнула его подальше.

Топпи и Джиллиан проследили глазами, как бумажный комок свалился на пол. Прежде чем остановиться, он прокатился футов пять. Потом застыл на месте.

— Ты права, — ласково сказала Джиллиан. — Он мертв, так давайте раз и навсегда выбросим его из своей жизни. Скажу честно: я устала бояться. Устала от злобы. Устала вновь и вновь спрашивать себя, что сделала не так. — Голос ее зазвучал громче, набирая силу. — Плевать нам на прессу, мама, пусть провалится ко всем чертям. Плевать на государственного защитника. И плевать на извращенцев, которые рады наблюдать, как наша боль, будто увеселительный спектакль, выносится на экраны. Эдди Комо отнял у нас слишком много, и я не отдам ему больше ничего. Хватит, мы покончили с этим! Больше мы о нем не говорим. Больше не думаем о нем. Мы его больше не боимся. Отныне и впредь Эдди Комо не существует для нас.

Глава 19

«Клуб жертв»

Десять сорок пять вечера.

Увы, Кэрол не покончила с этим. Она не выбросила Эдди Комо из своей жизни. Вместо этого Кэрол, свернувшись комочком, одетая лежала в пустой ванне. От холодных фаянсовых стенок ее знобило, поэтому еще час назад она стащила с крючков и натянула на себя все полотенца. В ванной комнате второго этажа было холодно и промозгло. Здесь не было окон, а значит, и естественного освещения. Кэрол не знала, который час, но подозревала, что уже поздно. Вероятно, десять уже пробило. Все кошмары начинаются после десяти.

Дэн все не возвращался. Дом был погружен в молчание. Время от времени Кэрол начинала мычать что-нибудь себе под нос — просто чтобы услышать звук. Но большей частью лежала съежившись в ванне — взрослая женщина, которая словно рада бы, да не может вернуться в материнское лоно. Опустив голову на жесткую холодную кромку, она ждала неизбежного.

«Я не выключала телевизор... Я не выключала телевизор...»

Все равно это не имеет никакого значения. Ведь уже минуло десять. Кэрол была совсем одна. И знала, что где-то там, в глубине дома (она точно это знала!)... там, в недрах дома, плавно поднимается оконная рама, чья-то ступня касается пола, а затем и сам человек, пригнувшись, быстро ныряет в ее спальню.

Страшные вещи происходят в мире. Людей насилуют, убивают, взрывают бомбами. Мужья бросают на произвол судьбы жен, жены сходят с ума, дети не рождаются. Страшные вещи творятся в мире. Особенно после десяти вечера. Особенно с ней.

Эдди Комо прислал ей письмо. Кэрол нашла его в дневной почте, которую Дэн оставил на кухонной стойке. Розовый конверт внешне являл собой образец достоинства и хорошего вкуса, и на нем стоял обратный адрес Джиллиан. Симпатичная маленькая записочка, вероятно, подумал Дэн. Вот и она так думала. Пока не вскрыла конверт.

«Я до тебя доберусь! — нацарапал Эдди красными чернилами поперек клочка оберточной бумаги из мясной лавки. — Даже с того света».

Кэрол как ошпаренная кинулась вверх по лестнице, снова сюда, в ванную. Только сначала задержалась на минутку перед домашним сейфом.

«Я до тебя доберусь!..»

Только не на этот раз, подумала Кэрол. Не выйдет. Больше у тебя это не пройдет, проклятый сукин сын. Она осторожно протянула руку, пошарила под полотенцами и потихоньку, очень нежно, погладила пистолет.

* * *

Десять пятьдесят пять.

Сильвия Блэр возвращалась домой из университетской библиотеки. Завтра с утра ей предстоял зачет. Последний экзамен по психологии. Вообще-то Сильвии нравилась психология, но она уделяла этой дисциплине не так много внимания, как следовало бы. Сейчас она пыталась наверстать и за два вечера втиснуть в себя материал трех месяцев. Этот трюк неплохо удавался ей в старших классах школы, но выполнить его в колледже было куда труднее.

Вообще-то Сильвия считала, что профессору Скалья следует отменить зачет. Какие там экзамены, когда только сегодня утром совсем рядом, всего в шести кварталах от колледжа, произошел жуткий взрыв, а потом полдня надрывались сирены. В воздухе до сих пор стоял едкий запах гари, смесь бензина, горелого металла и расплавленной пластмассы. В студенческой среде все размышляли над этими беспорядками. Сказать по правде, ничего столь волнующего никогда ранее не происходило в Провиденсе. Так что, по мнению учащихся, администрации следовало бы отменить экзаменационную неделю и позволить им наслаждаться воздухом разгула и свободы.

Увы, этого счастья им так и не привалило. Университетские преподаватели такие зануды. Поэтому Сильвии пришлось отказаться от веселой студенческой компании и отправиться в библиотеку, где ей удалось прочесть целых шесть глав учебника, прежде чем она задремала и ей приснились куры с родной фермы, усердно доказывающие теорему Пифагора в обмен на лишнюю порцию корма. Фу! Провались все пропадом! Сильвия решила пойти домой спать.

Девушка шла по улице к своей квартире в студенческом городке. Обычно в это время на улицах бывает больше народу, но во время экзаменационной сессии многие студенты добровольно затворяются во всевозможных аудиториях и лабораториях, испытывая сильнейшие приступы предэкзаменационного невроза. Улица была тихая, таящиеся в тени, на обочинах, старые дома погружены в безмолвие.

Сильвию это не беспокоило. В небе светила полная луна, тепло и радостно сияли огни фонарей. Кроме того, она хорошо знала, как вести себя в поздний час на улице. Надо идти в хорошем темпе, бодрым шагом, высоко подняв голову и расправив плечи. Сексуальные маньяки выискивают кротких, безропотных женщин, не способных за себя постоять. А вовсе не чемпионов по легкой атлетике, каковой была она.

Впрочем, в Провиденсе едва ли теперь осталось много извращенцев. Того хлыща пристрелили сегодня утром, и женщины в университетском городке вздохнули с облегчением.

Сильвия наконец добралась до старого дома, где на втором этаже и располагалась ее квартира-студия. Помедлила перед неосвещенными ступенями крыльца, неодобрительно качая головой. Противный фонарь над парадной дверью опять перегорел. Эта штуковина вырубалась примерно каждые три недели, а еще недели три хозяин тянул, прежде чем вкрутить новую лампочку. Последний раз перегоревшую лампочку Сильвия заменила сама, купив на собственные деньги. Как будто можно что-то разглядеть во внутреннем дворике без света!

Девушка стащила с плеча рюкзак и с мученическим вздохом начала рыться в нем в поисках ключей. Наконец нашарила на дне тяжелую связку. Новое кольцо для ключей было подарком Род-Айлендского центра переливания крови и знаменовало собой то, что две недели назад донор Сильвия Блэр сдала свою восьмую пинту крови. Молодец, Сильвия! Теперь она — член клуба студентов-доноров.

Сильвия вытащила ключи и начала перебирать массивную связку, которую все собиралась рассортировать, да так и не собралась. Наконец отыскала нужный ключ и вставила в замочную скважину.

Справа от нее раздался какой-то звук. Сильвия повернула голову.

* * *

Одиннадцать часов двенадцать минут.

Джиллиан снится сон. Она знает, что всего лишь грезит, но ей наплевать. Этот сон наполнен теплыми, радостными красками. Он снимает давящий груз с ее души и уносит ее — впервые за долгое время — туда, куда она сама хотела бы унестись.

Во сне Джиллиан шестнадцать лет. Она в номере отеля (большая часть ее детства прошла в гостиничных номерах). Два часа ночи, но матери все нет. Выступление закончилось уже несколько часов назад, но Либби никогда не придавала времени особого значения. Ночь существует для того, чтобы петь, танцевать, пить и вообще весело проводить время. Вероятно, Либби в очередной раз встретила мужчину своей мечты и в очередной раз влюбилась. С этим периодом в жизни матери Джиллиан давно и хорошо знакома. Влюбленная Либби отсутствует большую часть ночей в неделю. Голос ее приобретает необычайное звучание, она надевает самые красивые свои наряды и приносит Джиллиан множество милых пустячков в подарок. Потом пора цветения кончается, роза увядает. Она бросает его, или он бросает ее, или, может, просто-напросто на горизонте некстати появляется жена ее любовника. Кто знает?

В общем, Либби разочаровывается. Они переезжают в новый отель, и мать обещает уделять дочери больше времени. И так продолжается, пока на горизонте не возникает очередной привлекательный мужчина.

В прошлый раз, однако, все было по-другому. В прошлый раз связь имела последствия. Теперь у Джиллиан есть маленькая единоутробная сестра, и ей позволяют даже выбрать для нее имя. Джиллиан нарекает ее Триш.

У трехмесячной Триш толстые розовые щечки и большие синие глаза. Головенка покрыта мягким, похожим на пух облачком каштановых волос. Она любит ухватить Джулиан за палец своим крохотным кулачком. Любит брыкаться крохотными ножками. И еще она воркует и агукает без устали, любит пускать пузыри и обдувать подгузники. Она также с готовностью расплывается в широкой счастливой улыбке всякий раз, как Джиллиан берет ее на руки.

Вот и сейчас Джиллиан качает малютку Триш на руках и смотрит, как ее по-детски синие глаза наливаются сном, как тяжелеют веки. Она тихонько щекочет пальцем круглую щечку сестры. Вдыхает сладкий запах детской присыпки. Джиллиан чувствует, как грудь ее распирает от любви, и думает, что если бы любила Триш еще хоть чуточку больше, то сердце непременно разорвалось бы.

Либби никогда не была идеальной матерью. В иные времена Джиллиан почти ненавидела мать, ее беззаботное отношение к жизни и ветреные привычки. Но три месяца назад Джиллиан простила ей все за этот бесценный подарок — Триш Джейн Хейз. Наконец-то у Джиллиан появился кто-то, кого можно любить всем сердцем. Наконец-то у нее есть кто-то, кто никогда не уйдет.

Тихая, безмятежная ночь. Малышка Триш чудесным грузом покоится у нее на руках. Чистая прелесть маленькой сестры, улыбающейся ей в ответ и брыкающейся своими малюсенькими ножками.

В этом сне Джиллиан знает, что она грезит, и ей хотелось бы удержать этот момент навсегда. Она понимает, что видит сон, что за пределами ее видений царит все та же темнота. Что если она повернет голову, то чудесная комната в отеле исчезнет и она опять окажется в другом, отвратительном и страшном, месте. Знает, что если она слишком близко приглядится к малышке Триш, та тоже растает в воздухе и окажется, что вместо нее Джиллиан сжимает остывающее тело своей взрослой сестры. А если вдумается еще сильнее, поймет, что этого момента и вовсе никогда не было, что ее малютка сестра по ночам большей частью плакала, зовя мать, и что сама Джиллиан, в сущности, была всего-навсего оглушенной непомерностью свалившегося на нее груза шестнадцатилетней нянькой. В этом сне она понимаem, что только грезит. Единственное, что в нем правда, — это ее любовь к сестре.

Внезапно в сладостное видение врывается какой-то звук. В воображаемом гостиничном номере воображаемая Джиллиан поворачивает голову. Вслушивается в громкое, пронзительное завывание несущихся по улице полицейских машин.

А затем гостиничный номер исчезает. Исчезает малютка Триш. В следующий момент и воображаемая, и подлинная Джиллиан — обе осознают, что это воют не полицейские сирены.

Это ревет где-то здесь, в доме. Это надрывается сирена в ее комнате.

Кто-то нажал кнопку сигнала тревоги.

* * *

Звук. Опять он донесся до Кэрол. Глухой стук из нижних покоев дома. За ним еще один.

Кто-то находился в доме. Кто-то самым настоящим образом пребывал в доме Кэрол. Паническое ощущение угрозы, то сильнее, то слабее сжимавшее ее в когтях весь вечер, улучило момент и стало вдруг ужасающе реальным.

Дыхание Кэрол участилось. Очень медленно она выпрямила поджатые, затекшие ноги. Потом плотнее, до ушей, натянула на себя груду полотенец и глубже вдвинулась в свое импровизированное убежище, так что над краем ванны остались одни только глаза. Снизу послышались новые звуки. Возможно, они исходили из спальни. Из той спальни. Из той самой спальни.

Очень осторожно Кэрол вытащила свой крошечный пистолетик, приподняла и нацелила на дверь.

Теперь звук раздавался уже из коридора. Это были шаги, и они отчетливо приближались.

— Дэн? — хрипло, со страхом и надеждой, выкрикнула она.

Ответа не последовало.

А потом шаги остановились, и в пробивающейся из-под двери полоске света появились и застыли две темные тени. Он был здесь.

Руки Кэрол покрылись мурашками.

«Спокойно, Кэрол. Спокойно».

Она сжала в руках пистолет. Затаила дыхание.

Медная дверная ручка начала медленно поворачиваться...

* * *

Джиллиан как ошпаренная выскочила из постели. Схватила халат и, на ходу надевая его, устремилась к двери. Потом вспомнила что-то и кинулась назад к кровати за газовым баллончиком. Во всем доме надрывно выла сигнализация.

В коридоре она увидела Топпи в белой ночной рубашке, заспанную и очумелую.

— Топпи, это вы включи...

— Нет.

— Либби! — закричали они в один голос и ринулись к ней.

Дико озираясь, с баллончиком в руке, Джиллиан первой влетела в комнату. Оливия Хейз лежала на кровати. Лицо ее было белым как мел. Она прижимала к груди зажатый в руке пульт дистанционного управления.

— Мама, мама, что случилось?

Либби подняла трясущуюся руку, в ужасе указывая на окно. Джиллиан и Топпи обернулись.

* * *

Одиннадцать тридцать три.

Гриффин все еще сидел в штаб-квартире, продираясь сквозь груду бумаг и устало потирая переносицу, когда в комнату для совещаний просунул голову дежурный офицер.

— Сержант!

— Офицер Жирар!

— Сэр, в Службу спасения только что поступил сигнал тревоги из Ист-Гринвича. Сработала домашняя сигнализация, и передают, что по двору теперь мечется женщина в купальном халате. Я подумал, что вам могут пригодиться эти сведения. Дело в том, что домовладение принадлежит Джиллиан Хейз.

— Проклятие! — Тревога в доме Джиллиан Хейз именно в эту ночь, а не в какую-нибудь иную едва ли сулила что-то хорошее. А он находится по меньшей мере в двадцати минутах езды. Не прекращая разговора, Гриффин направился к двери.

— Окажите мне любезность, офицер: позвоните детективу Фитцу.

— Это тот, что из городской полиции?

— Да, тот самый.

— Прошу прощения, сэр, но думаю, вся городская полиция на вызове. Я услышал это по селекторной связи, хотя подробности они держат в тайне. Какое-то происшествие в Колледж-Хилле...

Гриффин резко остановился:

— В Колледж-Хилле?

Офицер кивнул:

— Да, сэр, в Колледж-Хилле.

* * *

Дверь ванной резко распахнулась. Зажмурившись, Кэрол нажала на спуск.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! — Мелкокалиберный пистолет запрыгал в ее руке. И темная, смутно различимая фигура плашмя грохнулась на пол.

— А, черт! — простонал человек. — Ты застрелила меня.

И Кэрол спросила:

— Дэн?

* * *

Джиллиан действительно металась. Она носилась взад и вперед по собственному двору в небесно-голубом халате, коршуном набрасываясь на кусты, исступленно расталкивая и раздирая ветки. Били в глаза прожекторы, к месту действия стекались соседи, ревели сиренами мчащиеся по улице полицейские машины. Джиллиан знала, что выставляет себя на обозрение. Но ей было все равно.

— Выходи, ублюдок! — кричала она. Выбросив вперед руку, Джиллиан яростно направила распылитель на подрагивающие листы. — Ты хотел пошутить? Устроить розыгрыш? Я покажу тебе розыгрыш, трусливый сукин сын! Ну же, давай! Покажись!

Она подбежала к границе участка. Зеваки соседи в испуге отпрянули назад. Но Джиллиан не обращала на них внимания: слезы струились по ее лицу, нос разъедало от попавшего в него перца. Негодяй прячется где-нибудь поблизости! Он не мог далеко уйти! И она его найдет, она схватит его за грязную, жалкую, засыпанную перхотью шею и... и...

Ей хотелось наброситься на кого-нибудь, причинить боль, избить, изувечить. Ей просто необходимо было совершить какое-то насилие. И, не найдя другой добычи, женщина начала исступленно топтать новые, едва взошедшие ростки луковичных, только что посаженные анютины глазки... Джиллиан не могла остановиться. Она чувствовала потребность двигаться, сражаться, крушить... Она больше не в том темном подвале! Она не беспомощна!

Вот он, вот он! Куст шевельнулся! Трусливый ублюдок!

Пулей рванувшись к дрогнувшим кустам войлочной вишни, Джиллиан с разгону ударилась обо что-то твердое.

— А! — вскрикнула она от неожиданности, резко отскакивая. И запоздало подняв глаза, увидела перед собой незыблемую как скала фигуру вездесущего сержанта Гриффина.

— Джиллиан, — негромко сказал он.

— Вы видели, что он сделал?

— Офицеры рассказали мне, что случилось.

— Прямо в комнате матери. Вы знаете, что с ней было после этого? Она стала задыхаться, пришлось вызывать «скорую». Если из-за этого подонка у моей матери будет сердечный приступ, клянусь, я убью его своими руками. Я найду его и изрублю в куски!

— Джиллиан, — спокойно повторил он.

— В комнате моей матери! Какой идиот мог додуматься до этого? Именно сегодня! Бедная мама! О Господи, бедная моя мама...

Плечи Джиллиан судорожно дрожали, потом ее начало пошатывать. Опустив глаза, Джиллиан заметила, что халат распахнулся и что она полуголая стоит посреди лужайки перед домом. Воют сирены, и огни мигалок поливают дом немилосердным красным светом. Повсюду люди, они жадно пялятся, шушукаясь о ее беде.

«Эдди Комо жив» — вот что с помощью баллончика краски было написано кроваво-красными буквами по всему стеклу в комнате ее матери. «Эдди Комо жив».

— Это не смешно, — срывающимся голосом пробормотала лидер «Клуба непобежденных». — Это гадкая, гадкая шутка! — Джиллиан опять покачнулась, и сержанту Гриффину пришлось подхватить ее.

— Я очень сожалею, — сказал он.

— Ненавижу! — Сдавленные рыдания сотрясали ее грудь.

— Джиллиан, — снова мягко произнес он, и что-то в его голосе наконец пробилось сквозь туман в ее голове и достигло сознания. Она медленно подняла голову. Его синие глаза были суровы, мрачны и полны безмерной печали. Такой печали... И Джиллиан, внезапно застыв, все смотрела в них и смотрела. А потом ни с того ни с сего вдруг подумала о его умершей жене. Что это значит — любить такого человека? Каково это? Ощущать себя в этих сильных объятиях, в плену твердого взгляда этих глаз, чувствовать, как медленно, но верно уплываешь куда-то...

— Что случилось? — прошептала она.

— Мне очень жаль. Я только что говорил с детективом Фитцпатриком. В Колледж-Хилле... еще одно чрезвычайное происшествие.

— Но этого не может быть. Эдди мертв. Все кончилось. А это просто... Просто какой-то хулиган намалевал краскораспылителем. Пожалуйста, прошу вас, скажите, что это так. Мне нужно знать, что это был просто подросток с баллончиком.

Сержант Гриффин не сказал ни слова. Джиллиан все еще была в его объятиях, и он поддерживал ее подкашивающееся тело, защищая от нескромных взглядов сбежавшихся зевак. Он не разожмет рук, пока она полностью не придет в себя. Теперь Джиллиан это хорошо понимала. Он будет стоять здесь столько, сколько понадобится, и поддерживать ее. Это была его работа, а ведь еще когда Гриффин расследовал дело Добряка, репортеры говорили, что он относится к работе очень серьезно.

Джиллиан пристально вглядывалась в его лицо — широкое, с энергичными чертами, суровое, непреклонное, в твердо глядящие на нее синие глаза. И вдруг, повинуясь странному импульсу, она протянула руку и коснулась четко очерченного, шершавого на ощупь подбородка. «Интересно, — размышляла она, — что бы он подумал, узнав, что никто не дотрагивался до нее — и она ни до кого — вот уже много больше года».

Потом Джиллиан откачнулась назад, отступила в сторону и завязала развязавшийся поясок халата.

— Брюнетка? — спросила она.

— Да.

— Латексные жгуты?

— Да.

— Она?..

— Задушена.

Джиллиан закрыла глаза.

— Хорошо, сержант. Может быть, войдете в дом?

* * *

Двенадцать часов двадцать одна минута.

Дом Песатуро погружен во тьму. Том и Лори мирно спят в широкой кровати. Свернувшись калачиком, спит маленькая Молли, упираясь головой в розовую кроватку своей Барби. А тем временем спящая в своей комнате Мег начинает метаться в мучительном сне.

Глаза цвета густого шоколада... Ласковые, нежные руки... Медленная, полная истомы улыбка обольстителя... Его пальцы гладят ее волосы. Потом его рука медленно скользит ниже, к ее груди. Она выгибает спину и мучительно жаждет продолжения.

— Нам надо остановиться, — шепчет он ей на ухо.

— Нет, нет...

— Это будет нехорошо, неправильно. — Его большой палец стремительно проносится по ее соску. Пальцы смыкаются, сладко стискивая его.

— Пожалуйста, я прошу...

— Это нехорошо.

— О, пожалуйста...

Его рука спускается ниже. Вся дрожа, Мег выгибает к нему бедра. Потом... Его рука надавливает уже ниже. Все ее тело стонет и мурлычет от наслаждения. Она откидывает голову...

Темно-карие глаза. Ласковые, нежные руки. Медленная улыбка обольстителя.

Мег снова мечется во сне. Губы ее шепчут: «Дэвид...»

Глава 20

«Клуб непобежденных»

— Я стреляла в своего мужа.

— Ты стреляла в своего мужа?

— Сегодня ночью, когда он вернулся домой. Мне было очень страшно. Перед этим я только что получила еще одну открытку от Эдди Комо — с обратным адресом Джиллиан. И я... Богом клянусь... я сначала окликнула его по имени. Но он не отозвался. И тогда я спустила курок и... и ранила его в руку, ниже локтя. По-настоящему, сильно ранила. Врач был изумлен.

Джиллиан нахмурилась.

— Я думала, мы договорились: никакого оружия.

— Нет, Джиллиан, это ты сказала: «никакого оружия». А я все еще сохраняю за собой право думать самостоятельно. Да! И что? Как тебе это нравится? — Тон Кэрол стал взвинченным, вызывающим.

Напротив, голос Джиллиан, председательствующей на этом экстренно созванном заседании «Клуба непобежденных», был особенно холоден и уравновешен.

— Полагаю, главный вопрос: как это понравилось Дэну.

Мег вздохнула и поерзала, глубже вдвигаясь в кресло. Все шло вкривь и вкось. Кэрол была так возбуждена, что не могла даже усидеть за столиком, который они заказали в отдельном кабинете давно полюбившегося им ресторана в районе Федерал-Хилл. Джиллиан, в застегнутом до подбородка темно-синем костюме начальницы, сидела нарочито прямо, с величием английской королевы. Напряженность между двумя женщинами достигла небывалого масштаба. Мег оставалась вне этого противостояния. Она, как всегда, слишком слабо во всем разбиралась, чтобы испытывать напряжение или взвинченность. К тому же сегодня утром ей немало пришлось помаяться из-за первого в жизни похмелья. Во всяком случае, она считала, что это похмелье у нее первое.

— Как говорит моя мама, — подала голос Мег, — не могли бы вы обе поговорить молча?

Кэрол сверкнула на нее глазами. Взгляд Джиллиан был скорее ироничным.

— Тяжеловато приходится с утра? — спросила она.

— Пожалуй.

— Что, пришлось покланяться фаянсовому божку вчера вечером?

До Мег не сразу дошло. А, это она про рвоту.

— Нет. Во всяком случае, я не помню.

— Ну, ничего, жить будешь.

— Извините, — резко вмешалась Кэрол. — Я говорила о ранении своего мужа. Может, мне надо было убить его — чтобы привлечь немного внимания к себе?

— Уж не знаю, — ответила Джиллиан. — Ты для этого его подстрелила?

— Ради всего святого! Можно мне сказать?!

— Нет, послушай нас минутку...

— Не существует никаких «нас», Джиллиан! Только ты одна! Всегда была только одна ты! Мы с Мег — всего лишь витрина для твоего крестового похода за справедливостью. «Клуб непобежденных»! «Клуб взаимной поддержки»! Это просто насмешка. Этот «Клуб» не имеет никакого отношения к взаимной поддержке, он создан ради мести. Ты просто не имеешь права эксплуатировать это слово перед представителями прессы. Чем мы располагаем на сегодняшний день? Каков итог нашей деятельности? Эдди Комо убит. Я подстрелила своего мужа. Жертвой маньяка стала еще одна девушка, а пресса вопит о судебной ошибке. Что ты собираешься предпринять дальше, Джиллиан? Как намерена справиться со всем этим?

Джиллиан встала из-за стола. Прямая как палка, она медленно, с отрешенным видом обошла вокруг маленькое помещение, потом проделала этот путь еще два раза. Движения ее были скупыми и механическими. Лицо — бледным и непроницаемым. Ранее Мег видела ее в таком состоянии лишь однажды — в тот день, когда Эдди Комо впервые «вышел с ними на связь». По правде сказать, Джиллиан в тот день малость испугала ее.

— Сегодня ночью кто-то вторгся в пределы моей частной собственности, нарушил покой моего жилища, — отрешенно сообщила Джиллиан. — Кто-то отсоединил все лампы в системе световой охраны у меня во дворе, затем подошел к дому и с помощью краскораспылителя написал на оконном стекле в комнате моей матери: «Эдди Комо жив». Потом снова подсоединил лампы. Господи, чтобы выйти из нервного шока, матери понадобилась кислородная подушка. Думаешь, я не знаю, что такое страх, Кэрол? Думаешь, не понимаю, что творилось у тебя в голове вчера вечером, когда кто-то неведомый крался по твоему коридору? Будь у меня в тот момент пистолет, я бы тоже подстрелила кого-нибудь. И скорее всего какого-нибудь глупого соседского мальчишку, устроившего все это. Вот почему я сказала: никакого оружия.

— Ты же у нас святая, Джиллиан...

— Проклятие! Ты хочешь этого разговора, Кэрол? Отлично. Меньше чем через десять минут здесь будут детектив Фитц и сержант Гриффин, так что давай поскорее разделаемся с этим.

— Вот в этом ты вся, Джиллиан. Я пытаюсь что-то по-человечески обсудить, а ты опять хватаешься за повестку дня.

Джиллиан поджала губы, потом перевела взгляд на Мег:

— Хочешь выйти из игры?

— Что?

— Ты хочешь выйти из игры? С тебя довольно? Тебе надоел наш «Клуб»?

— Я... нет... — растерянно промолвила Мег. И повторила, уже более твердо: — Нет. Я не хочу выйти.

— Почему?

— Потому что... потому что мы нужны друг другу. Ну сами посудите. Кто еще стал бы выслушивать рассказы о ночных хулиганствах и подстреленных мужьях и при этом не смотреть на нас как на чокнутых. Такие разговоры со всеми прочими людьми показались бы чистым сумасшествием.

— Но они и есть чистое сумасшествие! — нетерпеливо воскликнула Кэрол. — Именно это я и пытаюсь вам втолковать. Прошел год. Мы уже выросли из учтивых бесед, разглагольствований о правах жертв и о судебной стратегии. Во всяком случае, пора бы вырасти. Если у нас «Клуб непобежденных», тогда самое время поговорить о том, как нам остаться непобежденными. Или — не остаться. Если, конечно, тебе не претят эти разговоры, Джиллиан. Тебе нет равных, когда нужно пригласить представителей полиции, чтобы те отчитались перед нами о ходе следствия. Или попросить Д'Амато, чтобы тот объяснил нам тактику ведения судебного процесса. Но когда дело доходит до нас самих — совершенно одиноких, предоставленных самим себе, усталых, издерганных морально и физически, — ты прекращаешь деятельность. Ты всячески стараешься устраниться. Мало того — ты и нас вырубаешь. А это несправедливо. Скажу честно: если бы я нуждалась в подобном обращении, то отправилась бы домой, к мужу.

— С пистолетом? — уточнила Джиллиан.

— Да! Будь у меня хоть капля мозгов, — огрызнулась Кэрол.

Джиллиан усмехнулась. Однако это бледное подобие улыбки лишь подчеркнуло ее неимоверную усталость.

— Прости, — тихо сказала она.

Кэрол посмотрела на нее с подозрением. Мег зевнула, мысленно желая, чтобы на этом их перепалка и закончилась. Характеры обеих были совершенно не схожи, но, несмотря на это, Джиллиан и Кэрол нуждались друг в друге. Да и все они нуждались друг в друге, особенно теперь, когда еще одна девушка пала жертвой насильника и убийцы. Мег непрестанно думала, что на ее месте могла бы оказаться она. А бедная Джиллиан, должно быть, все время вспоминает Триш. После такой ночи, как сегодня, может ли она не вспоминать о Триш?

Надменно вздернутый подбородок Джиллиан чуть-чуть опустился. Она твердым взглядом посмотрела на Кэрол.

— Возможно, ты права... — Голос Джиллиан оборвался. Она прокашлялась, затем сделала еще одну попытку. — Когда у меня стресс, когда я охвачена негодованием, мне легче переносить это, если я сосредоточена на определенной цели. Разработать план контратаки, довести его до конца... Мне важно действовать. Поддерживать движение. Вероятно, я навязываю этот стиль и вам.

— У меня все не так, — покачала головой Кэрол. — Я возвращаюсь в тот же самый дом, к тому же самому мужу, который не явился вовремя, в ту же самую комнату на втором этаже, куда через окно когда-то проник негодяй и сломал мне всю жизнь. У тебя есть возможность отвлечься, дистанцироваться от каких-то вещей. Мег тоже имеет такую возможность. А я — нет. Та ночь как вязкая глина, в которой я застряла и все буксую и буксую колесами не в силах выбраться.

— А почему вы не продадите этот дом? Почему не переедете? — с любопытством спросила Мег.

— Дэн любит его, — ответила Кэрол.

— Ну, тебя-то он наверняка любит больше.

Кэрол промолчала, но выражение ее лица было весьма красноречиво.

— Он настолько с тобой не считается? — мягко поинтересовалась Джиллиан. Атмосфера в комнате как-то неуловимо изменилась. Смягчилась, пожалуй. Ослабло напряжение. А Мег опять подумала о той бедной, бедной девушке. Вот они тут борются, спорят друг с другом, а за всем этим — та бедная, бедная девушка.

— Дэн настолько не считается со мной, что я не понимаю, зачем он вообще приходит домой. — Плечи Кэрол поникли, злое выражение лица сменилось страдальческим, что было гораздо хуже. — Он не желает со мной разговаривать. Ни спорить, ни скорбеть, ни рационально рассуждать. Эта тема находится под запретом у нас в доме. Мы живем точно бок о бок с гигантским слоном, которого оба молчаливо сговорились не замечать.

— И вы никогда не говорили о том, что с тобой произошло?

— Сначала мы говорили о том, что сказали доктора. Затем — о том, что сказала полиция или что сказал прокурор. Иногда мы обсуждаем то, что сказала наша группа. Почему же, мы разговариваем — о том, что сказал кто-то другой.

— Должно быть, это нелегко для него, — заговорила Мег. — Я имею в виду, что он мужчина. Возьми моего отца. Он до сих пор корит себя за то, что, когда Эдди напал на меня, его там не было — он был далеко. Твой муж, наверное, ощущает это как стопудовый груз на шее. Интересно, что говорят ему другие мужчины.

— Другие мужчины?

— Ну да, конечно, мужчины тоже разговаривают. Ну не совсем... не в прямом смысле. Я хочу сказать... не так, как мы. Но вот смотри. Он мужчина, но все его приятели знают, что его жену изнасиловали в собственном доме. От этого он наверняка чувствует себя... ужасно. Как первостатейный неудачник. Что это за мужчина, если он не в состоянии защитить женщину, которую любит? Я знаю: если бы что-то подобное случилось с моей мамой, отец пустил бы в ход кастет. А потом, вероятно, циркулярную пилу. А потом бы дядя Винни... Ладно, это уже другая история.

— Откуда ему было знать, что происходило в ту ночь? — пожала плечами Кэрол.

Джиллиан взглянула на нее:

— Ты сказала ему об этом?

Кэрол, помедлив, покачала головой.

— Почему?

— Потому что я обвиняю его в этом, понятно? В ту ночь я молила Бога, чтобы Дэн явился. Я лежала на этой кровати, и этот негодяй проделывал со мной такое, чему нет названия, а я все надеялась, что вот-вот придет Дэн. А это все продолжалось и продолжалось до бесконечности! Но он так и не пришел. Где все это время был мой муж, когда я так в нем нуждалась? Как он мог не прийти?

— Он же не мог знать... — начала было Джиллиан.

— Ты же сама говоришь, что Дэн всегда работает допоздна, — заметила Мег.

— Да не было его на работе! Проклятие! — Кэрол тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками. А когда подняла голову, лицо ее было залито слезами. — Я подозревала это уже несколько месяцев. Все эти задержки... Эти внезапные «деловые встречи»... Тогда я стала вечерами названивать ему в офис. Ответа я ни разу не получила. Никто ни разу не снял трубку. И в тот вечер я тоже звонила в половине десятого. Там никого не было. Никого. Поймите это. Мой муж не спас меня от насильника, потому что был слишком занят, развлекаясь со своей подружкой.

— О Кэрол...

— О Кэрол!

— Так как прикажете мне затрагивать эту тему? — охрипшим голосом осведомилась Кэрол. — Ну? Смелее! «Послушай, Дэн, я попрошу прощения за то, что меня изнасиловали, если ты попросишь прощения за свою любовную интрижку». А может, так: «Дорогой Дэн, прости меня за то, что из-за эмоционального стресса я стала развалиной и нервы у меня ни к черту. Только и ты сперва попроси прощения за то, что не явился вовремя домой и не защитил меня от подонка». Или так: «Я извинюсь за то, что не смогла родить детей, если ты извинишься за то, что постоянно пренебрегаешь мной, за то, что всю жизнь на первом месте у тебя работа, за то, что запер меня в этом гигантском мавзолее в четыре тысячи квадратных футов, который напоминает мне о том, как я одинока». А что остается у нас впереди? Только стариться на глазах друг у друга да постоянно осознавать, как жестоко обманула нас жизнь?

— Это общая проблема всех браков, ты же знаешь. Сначала люди хотят быть вместе, а потом оказывается, что постоянная близость порождает взаимное неуважение.

— Ты все еще любишь его? — спросила Джиллиан.

— О Господи, да, — ответила Кэрол и снова заплакала.

Долгое время никто из них не произносил ни слова.

В дверь кабинета постучали, а в следующую секунду показалась голова официантки, давней союзницы в их сходках.

— Джиллиан, приехали полицейские.

Джиллиан посмотрела на Кэрол:

— Хочешь, отложим эту встречу?

Мег подумала, что в этой реплике Джиллиан как ни в чем другом выразился ее призыв к примирению.

Кэрол уже начала потихоньку приходить в себя. Взяв со стола салфетку, она промокнула заплаканное лицо.

— Нет, пусть заходят. Мы должны услышать об этой девушке. Мы должны знать.

— Вероятно, подражатель, — бросила Джиллиан.

— Нет, — громко и отчетливо сказала Мег.

— Мы не знаем этого.

— Я знаю.

— Мег...

— Нет! Если Кэрол имеет право на нервный срыв, то я тоже имею право на собственные ощущения. А во всем происходящем что-то не так. От всего происходящего веет какой-то большой неправдой. Понимаете, эта девушка, она ведь тоже одна из нас! Только ей уже ничем нельзя помочь.

Кэрол и Джиллиан смотрели на нее с неодобрением. Они опять сплотились на основе общих чувств к чудаковатой малышке Мег. Но Мег твердо стояла на своем. Она была абсолютно убеждена. Она знала, что это так. Знала — и все. Сегодня утром те глаза вновь следовали за ней. И впервые она со всей очевидностью ощутила: смерть Эдди Комо не конец их мытарствам, это новое начало.

Бедная, бедная девушка...

— Пусть заходят, — кивнула Джиллиан официантке.

— Прости, Кэрол, — пробормотала Мег.

— Прости, Кэрол, — сказала Джиллиан.

Потом все трое замолчали, потому что в комнату вошли детектив Фитцпатрик и сержант Гриффин.

Глава 21

Фитц

Когда Гриффин уже во второй раз за столь короткое время нанес визит потерпевшим, ему сразу пришло в голову что ни одна из трех женщин уже не выглядит сейчас такой же невозмутимой, как накануне. У сидящей на противоположном конце стола Кэрол Розен щеки и глаза покраснели и распухли. Похоже, она только что плакала. На бледном лице стоящей во главе стола Джиллиан Хейз залегли темные тени: видимо, она не заснула ни на минуту прошлой ночью. И наконец, лицо сидящей ближе всех к двери Мег Песатуро имело одутловатый, нездоровый вид. Наверное, она переживала похмелье. Очевидно, после вчерашнего шампанского — в утренний выпуск теленовостей репортерша Морин включила показания очевидцев с места событий в ресторане «Улица Надежды».

Женщины еще не знали этого, но быстро становились центром крупнейшей юридической сенсации. И все это после того, как Эдди Комо был мертв уже целые сутки. И Гриффин спрашивал себя, что же принесут следующие двадцать четыре часа.

— Джиллиан. Кэрол. Мег, — приветствовал Фитц по очереди каждую даму. Гриффин заметил, что Фитц, осознавал он это или нет, всегда приветствовал женщин в одном и том же порядке. «По ранжиру, — решил его напарник. — В порядке уменьшения тяжести понесенных утрат».

Дамы ничего не ответили. Они смотрели на сыщиков тусклыми, безжизненными глазами людей, которые услышали скверные новости и хотят одного — оправиться от них.

— Спасибо, что нашли время со мной встретиться, — официальным тоном произнес Фитц, выдвигая стул и собираясь присесть. — Уверен, все вы помните детектива сержанта Роуна Гриффина, которого я представил вам вчера. Я попросил сержанта Гриффина в порядке профессиональной любезности присоединиться к нам сегодня. Поскольку события вчерашней ночи, возможно, связаны со смертью Эдди Комо, сержант принимает участие также в расследовании, проводимом городской полицией.

Гриффин улыбнулся дамам, стараясь дольше обычного не задерживаться взглядом на Джиллиан. Профессиональная корректность. Приходится уважать ее правила. Вот Фитц только что приветствовал его на этой встрече старых друзей, одновременно твердо поставив чужака на место. Ничего не добудешь в обход этих парней из городской полиции.

— Итак, — оживленно начал Фитц, — как я понимаю, вчера ваши семейства были несколько взволнованны.

— Да, — ответили хором Джиллиан и Кэрол.

Улыбка Фитца сделалась напряженной.

— Начнем с вас, Кэрол.

— Я получила письмо, — скованно промолвила блондинка. — В розовом конверте. Якобы от Джиллиан, с ее обратным адресом. На почтовый штемпель я не посмотрела. Однако когда вскрыла, оно оказалось от Эдди.

— Оно у вас еще цело?

— Я знаю порядок, — вскинула голову Кэрол.

— Очень хорошо. Что говорилось в записке?

— "Я до тебя доберусь. Даже с того света" Я... у меня... началась небольшая паника. Я была дома одна, и от этого страх усилился. Поэтому я достала из сейфа пистолет. А затем... э... по несчастной случайности... кончилось тем, что я выстрелила в вернувшегося Дэна.

— Слишком близко к сердцу приняли свои семейные проблемы, да, Кэрол?

— Я действительно ошиблась!

— Угу. И как он себя чувствует?

— Его жизнь вне опасности. Правда, нужно время, чтобы рука зажила. Ну и еще, наверное, он не сразу будет вновь без опаски входить в свой собственный дом. Мне-то хорошо знакомо это состояние.

Сделав вид, что не услышал горечи в тоне Кэрол, Фитц перевел взгляд на Джиллиан.

— Теперь ваша очередь.

— Кто-то отключил сигнальные датчики перед нашим домом и красной краской с помощью распылителя написал на окне спальни моей матери «Эдди Комо жив». Потом снова включил сигнализацию, желая убедиться, что она проснется и увидит его художества, а сам удрал. Хорошая новость: моя мать после приступа уцелела. Плохая новость: хулигану несдобровать. Во всяком случае, когда я до него доберусь, — бесстрастно, четкими, рублеными фразами отчиталась Джиллиан.

Фитц что-то буркнул себе под нос. Вероятно, он уже прочел полицейские отчеты по Ист-Гринвичу, где приводились те же сведения, и, разумеется, с фотографиями. Он повернулся к Мег:

— А вы что скажете?

Девушка пожала плечами:

— Ничего. Признаюсь: у меня самая настоящая скука.

— Возблагодарим Бога за эти маленькие подарки. Вы трое все прибавляете и прибавляете нам бумажной работы, а в городе уже скоро не хватит рядовых полицейских, чтобы работать по этим делам. — Голос Фитца звучал грубо и неприязненно. Всю ночь он провел на ногах. Работал на месте преступления в Колледж-Хилле, а также, с помощью сотового телефона, восстанавливал по клочкам и крупицам картину других событий. Двадцать четыре часа без сна не лучшим образом сказываются на человеке. Глаза Фитца покраснели, лицо осунулось. Редкие пряди седеющих темно-русых волос буйно и воинственно топорщились на голове, а облегающую живот мятую белую рубашку украсили два новых пятна. Кажется, то были горчица и кетчуп. Видимо, обедать и завтракать ему пришлось на бегу, ухватив что-то в закусочной «Хейвен бразерс», рядом со зданием мэрии. В той, что уже многие годы обслуживала людей в синем, которые могли с непреложностью доказать это уровнем холестерина в своей крови. Гриффин, поспавший лишь час с небольшим, хорошо представлял, как это бывает.

— Что вы имеете в виду? — спросила Джиллиан.

К ней присоединилась Кэрол:

— Так это был он? Скажите нам, детектив. Это сделал он?

Фитц откачнулся назад, и стул начал балансировать на двух ножках. Он обводил взглядом комнату, по очереди пристально разглядывая каждую женщину и давая себе время обдумать ответ.

— Он ли это сделал? Вот уж поистине вопрос на миллион долларов. Если под словом «он» вы подразумеваете Эдди Комо, а под словом «это» вчерашнее нападение на девушку в Колледж-Хилле, тогда ответ будет «нет». Я видел тело. Сержант Гриффин видел тело. Эдди Комо мертв. — Стул Фитца с грохотом вновь опустился на все четыре ножки. — Как я понимаю, вы, леди, даже пили шампанское по случаю его смерти.

Кэрол испуганно вздрогнула. В следующий миг все три дамы покраснели.

— Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан, — мягко распекал ее Фитц, обратив взгляд во главу стола. — Я думал, вы благоразумнее. Неужели вы полагали, что вчера утром пресса не будет следовать за вами по пятам, где бы вы ни находились? Неужели всерьез считали, что в полном людей ресторане хотя бы один-два посетителя не проболтаются?

— Это была моя идея, — призналась Кэрол.

— Не имеет значения, — оборвала ее Джиллиан. — Мы все решили заказать шампанское. И все втроем пили его. Если людей это беспокоит, то это их проблема. Мы не политики, баллотирующиеся на высокий пост. Мы даже не кинозвезды и не местные знаменитости. Мы обычные люди, это наше частное дело и никого, кроме нас, оно не касается.

— Что за наивность! — воскликнул Фитц. — Вы сами весь год гонялись за прессой. В тот самый момент, как вы пошли на это, ваши проблемы перестали быть частным делом и стали всеобщими. Теперь вам уже не отыграть назад.

— Этот человек совершил над нами насилие! Теперь он умер. Как, по их мнению, мы должны были реагировать? Рвать на себе волосы? Бросаться с рыданиями на его могилу?

— Это сослужило бы лучшую службу!

— Кому?! Он убил мою младшую сестру. Будь он проклят, Эдди Комо! Будь он проклят!

— Проклят, Джиллиан? Или убит?

Джиллиан шумно, негодующе выдохнула. Потом отошла от стола.

— Знаете что, Фитц? Вы продолжайте говорить, а я приглашу своего адвоката.

Фитц метнул взгляд на Гриффина. Вообще-то Гриффин не собирался пока заводить этот разговор, ну да какого черта!

— А может ли ваш адвокат объяснить, зачем вы недавно сняли деньги с вашего сберегательного счета? — осведомился Гриффин.

— Вижу, вы хорошо потрудились, сержант.

— Стараюсь, — скромно ответил он. И Кэрол, и Мег с любопытством уставились на подругу. И если Джиллиан не слишком удивил этот вопрос, то они были явно удивлены.

— Мне нужны были деньги, — ответила Джиллиан, помолчав.

— Зачем?

— На личные нужды.

— На какие именно?

— На личные нужды, не связанные со смертью Эдди Комо.

— И вы готовы это доказать? — спросил Гриффин.

— Сержант, вы меня в чем-то обвиняете?

— Нет.

— В таком случае мне незачем что-то доказывать.

Гриффину оставалось только кивнуть. Он уже имел случай наблюдать, как это происходит. Джиллиан по праву гордилась умением сохранять внешнее хладнокровие и, когда на нее начинали давить, становилась еще невозмутимее. Правда, за исключением прошлой ночи. Вот тогда ее никак нельзя было назвать спокойной и сдержанной деловой женщиной. Густые длинные волосы беспорядочно разметались, беспорядочные движения выдавали неподдельный страх и неистовую ярость. А руки, вцепившиеся в его плечи, действительно искали поддержки, потому что ноги у Джиллиан подкашивались, словно под тяжестью тех корявых, растекающихся, кровавых букв, что были намалеваны на ее окне. Ее мать! — внезапно дошло до Гриффина. Джиллиан спокойна, когда дело касается ее самой. Но когда кто-то угрожает ее близким...

Дурацкая для данной ситуации мысль мелькнула у Гриффина: его жене понравилась бы Джиллиан Хейз. И следом возникла совсем уж неподходящая мысль: он сам начинает проникаться к ней симпатией.

— Расскажите нам о новом нападении, — попросила Джиллиан.

— Вы прекрасно знаете: я не имею права обсуждать текущее полицейское расследование, — заявил Фитц.

— Но, детектив... — возразила Кэрол.

— Фитц! — подхватила Мег.

Фитц лишь тряхнул головой. Он был сердит и расстроен. Даже Гриффин заметил это. Будь он наивнее, пожалуй, вообразил бы, что холодное противостояние женщин задело чувства сыщика.

— Мы могли бы помочь, — сказала Джиллиан.

— Выпили бы еще шампанского?

— Мы совершили глупость, — призналась Кэрол. — Ну пожалуйста, детектив. Нам необходимо знать, вы же понимаете. Сначала эти новые послания, потом вандализм в доме Джиллиан, а потом — новое нападение на девушку в Колледж-Хилле. Кажется, что сходишь с ума.

— Новые послания? — оживился Гриффин. — Почему во множественном числе?

Кэрол и Мег повернулись к Джиллиан.

— Я тоже получила одно. В пятницу. Компьютерный диск, отправленный мне на дом, с обратным адресом моего офиса. На штемпель я тоже не посмотрела. Казалось бы, мы должны быть более искушенными... — Она невесело улыбнулась. — На диске был видеофайл. Злобно улыбающаяся физиономия Эдди Комо, который говорил, что доберется до меня, отомстит за все случившееся, даже если ему придется вернуться с того света. Я знаю, мне следовало сразу рассказать вам об этом, детектив Фитцпатрик. Но в тот момент я не придала диску большого значения, сочтя это последней злобной эскападой перед предстоящим процессом. Он до этого уже написал нам так много всякой всячины. Я решила, что глупо нервничать из-за еще одной проделки.

— Этот диск у вас?

— Да, вместе с конвертом и всем прочим. Хотя я трогала его голыми руками. Мне следовало вначале приглядеться к нему более внимательно. Сожалею, что не сообщила.

Фитц сокрушенно вздохнул. Усталый и удрученный, он, похоже, был сыт по горло всем этим. Преступники, конечно, дело скверное, но каждый детектив, занимающийся расследованием убийств, скажет вам, что иметь дело с жертвами порой куда хуже. К ним начинаешь привязываться. А потом с самыми лучшими намерениями они зомбируют тебя по полной программе, и тебе остается только убеждать себя в том, что они не виноваты. Люди есть люди. И каждый совершает ошибки.

— Значит, у нас появилась новая тема, — подытожил Фитц. — Эдди Комо жаждет мести даже с того света.

— Интересный подбор слов, — отметил Гриффин.

Джиллиан тоже это поразило.

— Да, — сказала она. — Как будто он знал, что ему суждено умереть.

В комнате воцарилось неприятное молчание.

— Не хотите же вы сказать... — начала Кэрол.

— Что он подстроил собственную смерть? — нахмурившись, подхватила Мег. — Какой дурак станет это делать?

— Возможно, просто совпадение, — пожал плечами Фитц. — Не забывайте, реальная жизнь бывает чуднее художественного вымысла.

— Детектив, — умоляюще обратилась к нему Джиллиан, — это несчастье прошлой ночью... Из всех людей только вам известно, что для нас всех это значит. Мы понимаем, что вы нам ничего не должны. Понимаем, что существует полицейская процедура... Но это касается нас так близко. После всего, что мы пережили. Прошу вас.

Фитц помялся еще немного — вероятно, чтобы сохранить лицо, но исход был предрешен. Он потер свои глаза, обведенные красной каймой, провел рукой по жидким волосам.

— Ладно. Вы все равно узнаете, потому что пресса к вам тоже пожалует. Произошло еще одно изнасилование. Жертва — студентка университета Брауна. На нее напали в ее собственной квартире, связали десятью полосками латекса, изнасиловали, а затем... задушили. Официально признана погибшей на месте.

— Как ее звали? — спросила Мег.

— Вы действительно хотите это знать?

— Да.

— Сильвия Блэр.

— Сколько ей было лет?

— Двадцать.

— Что она изучала?

— Точно не знаю. Психологию, кажется. Мы еще собираем сведения о жертве.

— Она была красива?

— Послушайте, Мег, уймитесь, — досадливо взмахнул рукой детектив. — Нельзя так изводить себя. Ее больше нет. И выяснять все это... Вы только даром будете терзаться и не спать по ночам.

— Нам необходимо это знать, — тихо промолвила Мег. — Мне необходимо это знать.

— Мег, это вам ничуть не поможет.

Она кротко улыбнулась:

— Мне не нужно помощи, детектив. Я должна узнать побольше о Сильвии Блэр, молодой студентке колледжа — такой же, как Триш Хейз, как я. В конце концов, у нас здесь «Клуб» тех, кто остался в живых. А одна из обязанностей выживших — узнавать как можно больше о других жертвах и всегда помнить о них.

В комнате воцарилось тяжелое молчание. Фитц не знал, куда девать глаза. Также — и Гриффин. Сейчас он впервые что-то угадал в этих женщинах, в их группе, в этом «Клубе». Они сплотились, стали единым целым. Они придавали друг другу силы. И Сильвия Блэр, если бы не погибла, если бы осталась в живых...

Фитц выглядел постаревшим. У него был вид опытного детектива, повидавшего на своем веку чертову уйму преступлений, а вот эта последняя сцена будет той самой, которую он никогда не забудет. Многие его сослуживцы из этих мест любили удаляться на покой во Флориду, но даже там, по словам большинства, их преследовали мучительные образы. Слишком много печальных лиц смотрели на них из безмятежных голубых вод, когда они забрасывали в них удочки, пытаясь тихо и спокойно удить рыбу.

— Судя по фотографиям, она была очень хорошенькой. Длинные темные волосы, большие карие глаза. Бывшая чемпионка школы по легкой атлетике. Имела хорошие оценки. Посещала клуб «Бойз энд герлз» в Потакете.

— Постоянный донор, — отметила Джиллиан.

— Да, — выдохнул Фитц. — Да.

— Все это так похоже на него. — Кэрол обвела взглядом собравшихся. — Приходится признать...

— Думаете, что это был подражатель? — спросила Джиллиан.

— Вполне возможно. Взять портрет жертвы: молодая, брюнетка, студентка колледжа — никакого бинома Ньютона тут нет. Все, что требуется от подражателя, — это включить телевизор и посмотреть на портрет Мег или Триш. Связь с донорскими компаниями также упоминалась в «Новостях», поскольку Эдди работал флеботомистом в Центре переливания крови. А информация насчет латексных жгутов всплыла вскоре после его ареста. Вот вам и готово. Почерк преступника налицо, можно подражать.

— А есть следы взлома? — осведомилась Джиллиан.

— Нет.

— Про это в «Новостях» не было.

— Возможно, преступление совершил не чужак.

Джиллиан непонимающе нахмурилась, потом сообразила.

— Вы имеете в виду, что это был кто-то из знакомых девушки — например отвергнутый приятель? А чтобы замести следы, обставил дело так, будто действовал Насильник из Колледж-Хилла.

— Не исключено.

— А у нее был отвергнутый приятель?

— Прошло всего восемь часов. Задайте мне этот вопрос часа через два.

— Что насчет отпечатков пальцев?

— Множество самых разнообразных.

— ДНК?

Фитц помедлил, метнул нерешительный взгляд на Гриффина. Но тот предпочел промолчать — в конце концов, Фитц хозяин на этой вечеринке. Джиллиан, однако, была слишком догадлива. Глаза ее расширились. Лицо побледнело. Она обхватила себя руками.

— Нет, — прошептала она.

— Да, — ответил Фитц.

— Но про спринцевание ничего не говорилось в «Новостях». Ни в одном из сообщений никогда не появлялась эта информация.

Кэрол медленно пыталась сообразить, что к чему, обводя комнату диким, растерянным взглядом.

— Вы хотите сказать... все то же самое?!

— Одноразовое косметическое средство с ароматом полевых цветов фирмы «Беркли и Джонсон». — Вздохнув, Фитц поднял руку к своему изможденному лицу и начал тереть его. Гриффин вспомнил, что поступил точно так же, когда Фитц сообщил эти новости ему. Это самое косметическое спринцевание штука упрямая, на кривой козе его не объедешь. Можно по-разному представлять картину преступления, интерпретируя улики так и эдак, пока дело не доходит вот до этой.

— Но... но... — начала было Мег, да так и не смогла больше ничего выговорить. — Но... но...

— Не будем делать поспешных заключений, — предостерег Фитц.

— Так или иначе, остаются и другие возможности, — добавил Гриффин.

— Например? — спросила Джиллиан.

— Ну, например, у Эдди мог быть друг, — предположил Фитц. — Или, может, он любил потрепаться на эту тему, похвастаться. Если мы не выдавали деталей преступления, это еще не значит, что он сам не делал этого.

— Он всегда заявлял, что невиновен, — возразила Кэрол, все так же диковато озираясь по сторонам. — Человек не станет утверждать, что невиновен, и тут же хвастаться своим преступлением.

— Конечно, станет. Такое происходит сплошь да рядом.

Мег ритмично раскачивалась взад и вперед, повторяя как заведенная:

— Это не друг. Это не друг. О Боже, о Боже, о Боже...

— Мег!.. — призвала ее к порядку Джиллиан.

Но до Мег не доходили доводы рассудка. Не доходили они и до Кэрол. Только Джиллиан сидела во главе стола не дрогнув, с плотно сжатыми губами. Но вот она подняла взгляд, чтобы встретиться глазами с Фитцем и с Гриффином.

— Эдди Комо жив, — растерянно прошептала она. — О Боже, Эдди Комо жив.

Глава 22

Гриффин

Не успели Гриффин и Фитц выйти из ресторана, как первая вспышка камеры, точно маленький взрыв, ослепила их.

— Детектив, детектив, можете ли вы прокомментировать сообщение о том, что вчерашняя жертва изнасилования также была связана латексными жгутами?

— Правда ли, что вчера видели, как из квартиры убитой девушки выбегал человек, похожий на Эдди Комо?

— Сержант, сержант, теперь этим делом займется полиция штата?

— Что означает последнее нападение в свете судебного дела против Эдди Комо?

— Детектив, детектив...

— Это правда, что кто-то написал кровью «Эдди Комо жив» на стене дома новой жертвы?

— Как вы прокомментируете слухи, что убитый вчера человек на самом деле не был Эдди Комо?

Наконец сыщики пробились к машине Фитца. Вообще-то Гриффин приехал на своей машине, но поскольку она была припаркована за два квартала от наводненной людьми улицы, потрепанный «таурус» Фитца показался им новеньким «мерседесом». Гриффин, оттеснив плечом особенно настырного репортера, открыл переднюю пассажирскую дверцу и нырнул внутрь в тот момент, когда со стороны журналистской стаи последовала новая серия вспышек. Тут в толпе вдруг раздался новый крик. Оказывается, теперь уже три женщины пытались покинуть ресторан. Вся свора откачнулась в сторону и немедленно бросилась к ним.

— Черт! — выругался Фитц.

— Черт, — отозвался Гриффин.

Полицейские вылезли из «тауруса» и мрачно двинулись назад, не без труда прокладывая путь.

— Всем в сторону! Отойти в сторону!

— Полиция! Полиция!

На ступенях ресторана, точно контуженая, стояла Джиллиан, заслоняя собой Кэрол и Мег, а на крохотное пространство посыпались новые фотовспышки и азартные вопросы. Вероятно, лидер группы полагала, что в отдельном кабинете хорошо знакомого ресторана их маленькое свидание будет надежно защищено от прессы. Очевидно, Джиллиан не видела утренних «Новостей» и не слышала той общественной критики, которая с помощью местных телестанций обрушилась и на полицию Провиденса, и на их так называемый «Клуб». Она, вероятно, до сих пор еще не осознала, что развернутая в последний год кампания в СМИ была только началом. Теперь же, как показывали события нынешнего утра, она стала входить в полную силу. Три дамы могли убежать. Но им негде было укрыться.

Лицо Джиллиан приобрело пепельный оттенок. Однако она быстро вернула себе самообладание и вновь гордо вскинула голову. Стоящая за ней Кэрол подняла руку в тщетной попытке заслониться от камер. Мег просто растерянно пялилась на них.

— Мисс Хейз, мисс Хейз, как вы ответите на обвинения, что ваша группа слишком сильно давила на следствие, требуя ареста Эдди Комо?

— Согласны ли вы, что последнее нападение доказывает невиновность Эдди Комо?

— Как насчет показаний свидетеля защиты? Миссис Розен, уверены ли вы в том, что нападение на вас произошло в указанное вами время?

— Мисс Хейз, мисс Хейз...

— Это вы застрелили Эдди Комо?

— Эй, отойдите в сторону! Полиция штата! Не вынуждайте меня забрать пленку.

Вообще-то Гриффин не имел права забирать у репортеров никаких пленок, однако, видимо, слухи о том, как он обошелся с Морин, распространились по журналистской корпорации, потому что трое корреспондентов немедленно отскочили назад и разразились сердитым брюзжанием. Он улыбнулся им самой обворожительной улыбкой. Потом, расправив свои могучие плечи, отбросил остальных шакалов на четыре ступеньки вниз.

Джиллиан воспользовалась этим замешательством и, схватив за руки Кэрол и Мег, стремглав бросилась вниз по ступеням.

— Мисс Хейз, мисс Хейз...

— Вы действительно преследовали невинного человека?

— А как же его жена и ребенок?

— Эй, мисс Песатуро, вы пока ничего не вспомнили?

«Клуб» в полном составе исчез за углом, и последний вопрос растворился в холодном утреннем воздухе. Журналистский корпус взял тайм-аут, чтобы перегруппироваться. Потом они снова бросились за Фитцем и Гриффином.

— Кто ведет расследование?

— Каковы будут ваши дальнейшие шаги?

— Правда ли, что настоящий Насильник из Колледж-Хилла все еще гуляет на свободе? Что бы вы посоветовали всем нашим молодым женщинам?

— Брифинг для прессы состоится в четыре часа, — бросил в ответ Фитц. — Всю информацию получите по официальным каналам. Бога ради, мы всего лишь рядовые сотрудники. А ну дайте нам пройти.

Им с Гриффином опять пришлось прокладывать себе путь к машине. На этот раз обоим удалось забраться в «таурус» и захлопнуть за собой дверцы. Репортеры застучали в стекла. Фитц дал газу.

Ничуть не сомневаясь, что этот коп из городской полиции способен переехать их, репортеры наконец осадили назад. Фитц, съехав с тротуара, порылся под ногами в поисках пузырька с пилюлями от изжоги. Гриффин не отказал себе в удовольствии подхватить с приборной доски последний номер журнала «Пипл». Наверняка Фитц уже заполнил половину кроссворда.

— Вам подложили свинью, — дружелюбно заметил Гриффин.

Фитц открыл свой пузырек и громко захрумкал.

— На данный момент нам всем подложили.

— Мне — нет. У меня всего лишь труп предполагаемого насильника. Так же как и вчера.

— Не дурите вы сами себя. Эдди невиновен — всем нам кинули подлянку. Женщин прижмут за оказание давления на следствие. Нас — за то, что мы произвели арест. Генерального прокурора — за то, что сфабриковал дело. Судебных исполнителей — за то, что не обеспечили должную безопасность перевозки своих подопечных. А вас, счастливчиков из полиции штата, — за то, что вовремя не вмешались и не помешали нам облажаться. Вот так.

— Вижу, вы оптимист, не правда ли, Фитц?

— Испытанный и честный. Проклятое дельце. — Лицо Фитца выглядело еще более изможденным. — Проклятое дельце...

Гриффин понимал его. Он замолчал, давая возможность Фитцу прийти в себя, пока они бесцельно ехали вокруг Федерал-Хилл.

— Доктор Но, — нарушил молчание Гриффин.

— Какой доктор Но?

— Сорок восемь по вертикали. Фильм о Джеймсе Бонде из четырех букв: «Др. Но».

Фитц пробурчал что-то, пошарил вокруг нагрудного кармана рубашки и вручил Гриффину ручку.

— Я польщен. — Гриффин заполнил клеточки.

— Вы ездили к дому Хейз, — сказал Фитц. — Сегодня ночью.

— Да, я был там.

— Зачем?

— Патрульный полицейский услышал сообщение по селектору и дал мне знать. Я решил: что бы ни происходило возле дома Джиллиан в день убийства Комо — оно не сулит ничего хорошего.

Фитц посмотрел на него:

— Вы только что назвали ее Джиллиан.

— Мм... да.

— Я еще не встречал сотрудника полиции штата, который, работая над делом, не адресовался бы к человеку официально. Помилуйте, ваши парни не обращаются по именам даже друг к другу. Вы словно братия чертовых морпехов.

— Выходит, я — паршивая овца?

— Не берите в голову никаких ложных идей, Гриффин. Дельце довольно грязное.

— Она вам так нравится, Фитц?

Вместо ответа Фитц сердито зарычал и крепче сжал баранку.

— У меня сегодня действительно скверный день!

— Оба мы лаем не на то дерево, — одобрил его Гриффин. — Вы когда-нибудь спрашивали Джиллиан Хейз, что она думает о людях нашей профессии? Она отнюдь не восторженная поклонница знаменитостей. Насколько я понимаю, она в изрядной степени считает нас некомпетентными недоумками, на совести которых по крайней мере смерть ее сестры. Отсюда и ее абсолютная открытость, и искреннее желание с нами сотрудничать.

Фитц опять буркнул что-то, и Гриффин расценил это как частичное признание правоты Джиллиан.

— Серийное преступление — самое худшее, что можно придумать, — пробормотал после паузы Фитц. — Чем дольше оно тянется... тем больше количество жертв... Да, похоже, скоро я буду радоваться, обнаружив утром свои штаны. Подозреваю, что в ближайшее время, кроме них, я мало что обнаружу, будь оно все неладно.

— Вы выкладываетесь на всю катушку, — утешил его Гриффин. — Трудно требовать от сыщика большего.

Фитц снова заворчал:

— Этот инцидент во владениях Джиллиан... как по-вашему, это была просто чья-то гнусная выходка? Какой-нибудь хулиган-подросток с баллончиком и без мозгов в голове?

— Мне-то откуда знать? Вызов поступил в полицию Ист-Гринвича, вас надо спросить.

— Не смейте злить меня, Гриффин. Особенно после сегодняшней ночи.

Гриффин задумался.

— Не знаю, — ответил он наконец и тут же поднял руку, чтобы упредить раздраженную воркотню Фитца. — Действительно не знаю. Краскораспылитель, граффити... все вроде говорит в пользу версии о хулиганстве. Но отключение сенсорных лампочек...

— Я тоже подумал об этом.

— Когда вы подростком собирались забросать чей-нибудь дом яйцами, вы разве вывинчивали лампочки перед входной дверью? — пожал плечами Гриффин. — Тем более что ночью все равно не смогли бы этого сделать. В тот самый момент, когда кто-то приблизился бы в темноте, лампочки включились бы. Значит, все было проделано раньше, еще днем, когда нельзя заметить, активизированы огни или нет.

— Стало быть, налицо преднамеренность. Предварительное планирование.

— Для мальчишки слишком уж умно.

— Черт!..

— Теперь моя очередь. Не для протокола, только между нами. О чем вы подумали прошлой ночью?

— Дьявол, я слишком хотел спать, чтобы думать. — Фитц устало потер лицо, затем запоздало схватился за рулевое колесо, потому что машину едва не занесло.

— И кроме того, все еще остается улика в виде ДНК.

— Да, вот что меня и донимает. Будь дело построено просто на косвенных уликах, только на том факте, что он работал в Центре переливания крови и встречался с жертвами, тогда конечно...

— Быть может, вы поспешили.

— Возможно.

— Но у вас была улика в виде результатов анализа ДНК.

— У нас был стопроцентный результат анализа. После нашей с вами вчерашней дискуссии я вернулся в этому вопросу. Поднял старый отчет. Поскольку это криминальное дело имеет статус особой важности, к нему было приковано пристальное внимание. Поэтому мы, вдобавок к анализам, проводимым министерством здравоохранения, отослали пробы и в независимую лабораторию в Виргинии. Оба результата сходятся. Пробы, полученные от Эдди Комо, соответствуют всем четырнадцати образцам, взятым с простыней на местах преступлений и с тел женщин. Вероятность того, что есть еще носитель ДНК, обнаруженной на местах изнасилований, составляет один к тремстам миллионам из всего населения Земли. Это чертовски убедительно, если вас интересует мое мнение.

— По мне, это тоже звучит весьма неплохо, — согласился Гриффин. — Женщины это знают?

— Д'Амато точно знает. Это он отсылал образцы на независимое исследование. Кроме того, это должно было стать краеугольным камнем обвинения. Вероятнее всего, он обсуждал это с ними.

— Значит, они искренне убеждены, что насильником был именно Комо.

— Эй, послушайте, я тоже убеждена, что он был насильником.

— А это означает, что мы опять получаем превосходный мотив для убийства.

Фитц перевел дух.

— Мне тошно это слышать.

— Еще бы!

— Ну что за долбаное дельце, а? Вы заставляете меня сомневаться в моих же собственных потерпевших, а пресса заставляет меня сомневаться в самом преступлении. Мне все это не нравится. Это совершенно не соответствует характеру полицейской работы. Вы собираете улики, соединяете их в гипотезу, выстраиваете дело, а затем арестовываете подозреваемого. Вот и все, на этом ваша миссия заканчивается. Эдди Комо жив... Черт, да это все равно что оказаться на сеансе черной магии.

— Я тоже не в большом восторге от происходящего.

— Думаю, здесь действует сообщник, — отрывисто заявил Фитц.

— Эдди проболтался?

— Да. Это выглядит наиболее правдоподобно. Может, Таня по-своему и права, возможно, она всегда видела Эдди только с хорошей стороны, этаким пай-мальчиком. Но нам достоверно известно, что существовал также и плохой мальчик Эдди, который, помимо посещения пункта видеопроката «Блокбастер», делал в ту ночь и кое-что другое. И вот мы видим, что нехорошему мальчику Эдди приходилось ходить по лезвию бритвы, ведя двойную жизнь. И возможно, этот нехороший парень Эдди также испытывал потребность обсудить с кем-то свои похождения. С какими-нибудь другими плохими парнями, о которых, держу пари, Таня даже не знает.

— Значит, Эдди Комо вел двойную жизнь.

— Не он первый. И тогда все сходится.

— Верно, — кивнул Гриффин.

— Теперь давайте рассмотрим вот что. Предположим, один из его дурных приятелей провел весь последний год, смакуя те рассказы, что слышал от Эдди. Может, он даже купил пару-тройку журналов по садомазохизму и здорово подсел на грязное порно. Однако по прошествии года все это его уже не прикалывает, не вызывает былого возбуждения. И вдруг, в один прекрасный день, он включает «Новости» и — ба! — узнает, что Эдди Комо убит. И тогда в его голове рождается адский план. Он способен это сделать. Он все знает от Эдди, так почему бы и нет? Он сам станет Насильником из Колледж-Хилла, и никто ничего не заподозрит. Почерк указывает на Эдди, а Эдди не может ничего опровергнуть, потому что он мертв. Эдди не способен даже сказать: «Да, я поделился опытом с таким-то и таким-то», — потому что, опять-таки, Эдди мертв. Это превосходное прикрытие.

Гриффин посмотрел на Фитца в упор, твердым и спокойным взглядом.

— Зачем же вы останавливаетесь на этом, Фитц? Почему не продолжаете дальше? Почему не предположить, что тот парень уже целый год мечтал совершить изнасилование? Возможно, он считал, что тоже может попробовать. Только вместо того чтобы, проснувшись однажды, обнаружить, что Эдди Комо убили, он вполне мог бы сам обеспечить себе идеальное прикрытие, подстроив смерть Эдди.

— Черт! — Фитц с силой ударил по рулю и едва не въехал в светофор. — Конечно! Это же «Одинокая белая женщина», а к ней в придачу еще «эксцентричные неистовые насильники». Как же я раньше не додумался?

— Потому что это до крайности абсурдно, — спокойно ответил Гриффин.

— А мне плевать.

— Знаю. И в этом заключается еще одна проблема.

— Что?

— Скажу не для протокола. Строго между нами, между двумя опытными сыщиками. Вам очень хочется, вам нужно, чтобы Насильником из Колледж-Хилла был Эдди Комо.

— Эй, послушайте...

Гриффин покачал головой:

— Я знаю, каково это для вас. Я сам побывал в подобной ситуации. На вас давят и жмут со всех сторон — давят изнутри, давят снаружи. Пресса не так уж не права. Наступает такая стадия, когда всем нам приходится наконец изловить своего преступника.

— Думаете, я сейчас схожу с ума оттого, что в какой-то момент поддался напору общественного мнения, вопящего о правосудии, и сфальсифицировал улики? Сшил все на живую нитку, испортив тем самым следствие по делу особой важности?

— Нет. Я думаю, вы сходите с ума оттого, что, быть может, излишне поспешно проведя дело, упустили убийцу Сильвии Блэр.

Фитц ничего не ответил, что, конечно, означало «да», и они оба это знали. Если Эдди был ни при чем, значит, настоящий Насильник из Колледж-Хилла все еще на свободе... И тогда Фитц проявил излишнюю поспешность, и, возможно, дамы тоже поспешили, в результате чего не только погибли две молодые женщины, но и Эдди Комо-младший ни за что ни про что остался сиротой, а кто-то — не исключено, что одна из потерпевших или кто-то из ее родственников — был доведен до того, что совершил бессмысленное убийство. Таким образом, цена этой ошибки, вылившейся почти в массовую резню, безмерно возросла.

Именно это является фундаментальной проблемой при любых затянувшихся расследованиях. Да, в какой-то момент расследования получается, что подозреваемый просто обязан оказаться виновным, поскольку все втянутые в следствие и заинтересованные в его окончании люди уже не допускают ничего другого.

Фитц наконец по второму разу объехал квартал и нашел машину Гриффина. Он припарковался рядом, не обращая внимания на гудок автомобиля, раздавшийся за спиной.

— Один к тремстам миллионам из всего населения Земли, — бросил Фитц. — Подумайте над этим.

— Подумаю.

— Послушайте, Гриффин, а сколько денег недостает на счете Джиллиан?

Гриффин помедлил, теребя дверную ручку.

— Двадцать тысяч.

— Вполне достаточно, чтобы нанять убийцу.

— Вероятно. — Гриффин снова помедлил. — Фитц, она не одна такая. Дэн Розен по уши в долгах. Полгода назад он получил вторую закладную на свой дом за сто тысяч долларов. А на прошлой неделе закрыл один из своих брокерских счетов. Наши эксперты по финансовым делам до сих пор ломают голову, на что пошли эти деньги.

Фитц в изнеможении прикрыл глаза.

— А день ведь только начался.

— Пока ничего нет на Песатуро, — продолжал Гриффин, — но, думаю, все мы понимаем: им бы не понадобились деньги, чтобы нанять киллера.

— У них по-прежнему имеется дядюшка Винни.

— Вот именно.

— Вы действительно полагаете, что это сделал кто-то из них?

— Я полагаю, что это самый вразумительный ответ.

— Да. — Кивнув, Фитц тяжело вздохнул и снова полез за своими пилюлями. — Я к ним привязался, знаете ли. Следователю не положено слишком сближаться с потерпевшими, но по прошествии этого года, да еще учитывая все то горе, что они пережили... и то, как стойко они держались — Джиллиан, Кэрол и Мег... Они хорошие люди. Я был... я горжусь... что работал с ними.

— Нам еще придется это постичь.

— Конечно. — Фитц взглянул на него и печально улыбнулся. — Теперь в дело вступила полиция штата. А парни из полиции штата всегда умеют добыть своего преступника, верно, Гриффин? Не то что мы, корпящие в поте лица городские копы. Мы способны разбираться только с гангстерами, палящими из автомобилей, да с прочей тупоумной шпаной — там, где не нужно большого ума. Нет, детективы из полиции штата никогда не делают ошибок в расследовании. Детективы штата никогда не поддаются давлению.

Рука Гриффина судорожно вцепилась в дверную ручку. На щеках заходили желваки. В ушах почти тотчас возникло знакомое гудение. Очень медленно и осторожно он разжал пальцы, заставляя себя выпустить ручку двери. Очень медленно сделал глубокий вдох и сосчитал до десяти.

— У вас была тяжелая ночь, — сказал Гриффин, наконец почувствовав, что может заговорить. — Так что я окажу нам обоим услугу и сделаю вид, что вы ничего не говорили, а я ничего не слышал.

Фитц неотрывно, в упор смотрел на него. Зрачки его казались маленькими и острыми черными точками, осунувшееся лицо было искажено упрямой, хмурой гримасой. Гриффин заподозрил, что Фитц продолжит свое подначивание. Возможно потому, что провел ночь у ложа мертвой девушки, с которой ни в коем случае не должно было произойти такое. А теперь на него с остервенением набросились и полиция штата, и, быть может, в следующие полчаса он получит такую же вздрючку от своего лейтенанта. И все это недовольство и отчаяние накапливается и нарастает в человеке. Нарастает и нарастает, пока ему не становится наплевать на все, и он идет вразнос. Ты начинаешь постоянно думать о бедных жертвах... о том, что, шевелись ты чуть быстрее, соображай чуть проворнее, дерись чуть лучше, все было бы иначе. И так до тех пор, пока наконец твое желание крушить не возобладает над инстинктом самосохранения.

Тогда ты идешь домой и обнимаешь свою умирающую жену, до того ослабевшую от рака, что она уже не может даже говорить, а только открывает и закрывает глаза. Но скоро и этого уже не остается. Ты просто приходишь домой, сидишь в пустом доме, и образы пропавших детей пляшут у тебя перед глазами.

— Идите домой и немного поспите, — сказал Гриффин.

— Пошел ты, Гриффин! Знаешь, может, я и не такой молодой, как ты. Может, я и не способен три раза подряд выжать груз, равный своему весу, или что ты там еще проделываешь в свободное время. Но не думай, что я какой-нибудь слабак, сержант. Я старый, злой, толстый, лысый. И это порождает во мне такую склонность к жестокости, которая тебе не снилась. Так что нечего читать мне лекции по полицейской процедуре и нечего начальственно приглядывать, как я веду дело!.. Да, и еще одно! Я знаю, на что пошли деньги Джиллиан.

— Фитц...

— Спросите преподобного отца Ронделла из крэнстонского прихода. Скажите, что это Джиллиан назвала вам его имя.

— Из крэнстонского прихода? Из Крэнстона? — Гриффин нахмурился, потом растерянно заморгал. — О нет!

— Да! Я знаю этих женщин, сержант. Я знаю их! А теперь убирайтесь из моей машины.

Гриффин пожал плечами и выбрался из машины.

— А знаете, Фитц, такие вот смешанные расследования сыщиками разных юрисдикции все-таки положительно сказываются на взаимоотношениях.

— Да, я тоже так думаю.

Фитц съехал с бордюра и умчался прочь. Гриффин тоже сел в машину и взял путь на Крэнстон.

Глава 23

Джиллиан

Волны плавно накатывались на песчаный пляж; мягко вздымаясь, увенчанные белыми шапочками пены, они опять отбегали, исчезая в темных глубинах океана. Тотчас же вслед отступающей волне устремлялись птицы-перевозчики, деловито выискивая на обнажившемся песке что-нибудь съедобное. Но вот очередная зеленая волна мягко обрушивалась на берег, и маленькие белые птички стремительно взвивались вверх.

Стоял тихий и ясный майский день. Джиллиан задумчиво созерцала эту картину и не повернула головы даже тогда, когда услышала шум подъехавшей машины. Вот мотор затих, дверца отворилась и снова захлопнулась. Послышались приближающиеся шаги по песку. При этом она вспомнила одно стихотворение религиозного содержания, которое читала в детстве. Джиллиан улыбнулась, и тут же острая душевная боль пронзила ее.

Она никогда не была религиозна. И никогда не была тверда в вере. Возможно, причина заключалась в том, что слишком уж много одиноких ночей пришлось ей провести в детстве. Слишком много данных и нарушенных матерью обещаний, пока где-то в глубине души Джиллиан не усвоила, что может рассчитывать только на себя. Тем не менее она заигрывала с религией, говорила о ней с друзьями, время от времени посещала Рождественскую мессу. Ей нравилось слушать, как поет хор. Она находила удовольствие и успокоение, когда посреди бесконечных серых зимних дней приходила в собор, согретый сотнями живых человеческих тел, стоящих бок о бок и сообща воздающих хвалу Господу.

Триш еще в старших классах школы примкнула к церкви конгрегационалистов. Она со рвением восприняла это вероучение. Вера в высшую силу вполне соответствовала ее светлому взгляду на жизнь. Творить добро своими руками — это так гармонировало с ее кипучей натурой. Несколько раз Джиллиан вместе с сестрой посещала службы, и ее поразил жар, каким горело лицо Триш во время молитвы. Вера вдыхала в Триш новые силы. Возвышала и наполняла, делала ее еще больше самой собой, чем обычно.

Пока не настала та ночь, когда она так отчаянно нуждалась в Боге... или в Джиллиан... или просто в большом и сильном полицейском, добросовестно выполняющем свою работу.

Если Бог существует и не счел нужным спасти Триш, стоит ли Джиллиан так остро переживать свою вину? Или, может, Бог как раз и выбрал Джиллиан орудием спасения, и она, не справившись с поручением, подвела и его, и сестру. Сколькими мыслями она терзала себя бессонными ночами! А также ясными весенними майскими днями, стоя под ласковыми лучами солнца и глядя на океанский прибой.

— О Боже, Сильвия Блэр. Та бедная, бедная девушка. Что же мы наделали?

— Джиллиан.

Она не обернулась. Ей незачем было это делать, чтобы узнать, кто ее окликает.

— Что, на сей раз принесли с собой пыточные тиски, чтобы выкручивать пальцы?

— Вообще-то тисками мы вооружены всегда. Я имею в виду управление полиции. Но я старый добрый католик — я бы и помыслить не смел о том, чтобы применить их к священнику.

Она замерла, оцепенев, потом наконец обернулась. По ту сторону перил веранды стоял сержант Гриффин. Щеки его потемнели и ввалились, твердая линия подбородка очень впечатляла, глаза ярко блестели. Даже на расстоянии десяти футов нельзя было не ощущать его присутствия. Широкие плечи, мускулистые руки, грудь колесом. «Тут он ничуть не отличается от любого другого полицейского из ведомства штата», — с негодованием подумала она. Казалось, в их управлении есть некий трафарет, по которому и штампуют одного ладно скроенного офицера за другим. Так или иначе, Джиллиан никогда не прельщала грубая мужская сила. Она считала, что сила мускулов мужчины обратно пропорциональна возможностям его мозга.

— Вам следовало сказать мне, — произнес он тихо, но твердо.

— Зачем? Я уже сказала, что эти деньги не имеют никакого отношения к смерти Эдди. Если вы не были готовы поверить этому, как же мне ожидать, что вы поверите в еще большую сказку?

— Это не сказка.

Она пожала плечами:

— Довольно близко к ней. Я передала деньги отцу Ронделлу наличными, не взяла никакой расписки, позаботилась о том, чтобы рядом не было свидетелей, и первым условием денежного пожертвования поставила анонимность. Если вам нужно документальное подтверждение того, куда ушли деньги, я не могу вам его предоставить.

— Слова священника вполне достаточно.

— Да, но предполагалось, что он ничего не скажет.

Гриффин улыбнулся:

— Каюсь. Оставив в стороне свою добрую католическую веру, я в некотором роде надул его — обманом выманил правду.

— Вы надули священника?

— Ну да, с благой целью. Я стремился доказать невиновность одной женщины.

Джиллиан фыркнула:

— Не увиливайте.

— Строго говоря, я не могу приписать себе одному честь этого поступка. Фитц подсказал мне поговорить с отцом Ронделлом. Так что я подошел к нему и сказал: мне нужно подтверждение того, что вы пожертвовали деньги сыну Эдди Комо. Он был очень тронут и в самых чувствительных выражениях поведал о вашей щедрости, составившей двадцать тысяч фунтов. Похоже, у Эдди-младшего появился ангел-хранитель.

— Он не виноват в том, что сделал его отец. Тогда он еще даже не родился.

— Таня тоже не знает об этом?

— Никто не знает.

— Даже «Клуб непобежденных».

— Даже «Клуб непобежденных».

— Но почему, Джиллиан?

— Не знаю, — призналась она. — Просто... Триш погибла. Кэрол в ужасном состоянии. Мег не может вспомнить свое прошлое. Я... ну, в общем, у меня тоже свои проблемы, не так ли? В прошлом году, когда полиция наконец арестовала Эдди, я надеялась, что почувствую себя лучше. Отомщенной, что ли, удовлетворенной... Но ничего подобного не случилось. Потому что Триш как была, так и осталась мертва, Кэрол по-прежнему издергана, а к Мег не вернулась память. А потом мы видим изображения беременной подруги Эдди, и я думаю: вот еще одна жертва. Ребенок, оставшийся без отца. Еще одна поломанная жизнь. Мне показалось, что это слишком. — Джиллиан покачала головой. — Очень хотелось почувствовать, что после всего этого останется хоть что-то хорошее. Мне необходимо было почувствовать, что хоть кто-то избежит в жизни тяжких ошибок. Потому что, Бог свидетель, мы уже не сможем.

— Итак, вы основали трастовый фонд для сына Эдди.

Она пожала плечами:

— Я просила детектива Фитцпатрика указать мне на кого-нибудь близкого к семье Комо. Он назвал мне отца Ронделла. С тех пор отец Ронделл взял это дело в свои руки.

— Но вы держали его в секрете.

— Я не была уверена, что мисс Клемент приняла бы деньги, узнав, откуда они.

— А почему вы не сказали Мег или Кэрол?

— Едва ли им это понравилось бы. К тому же их это вовсе не касается, не так ли? Это мои деньги. Мое решение.

Гриффин усмехнулся:

— Вам нравится вести себя именно так. Быть командным игроком, пока это вас устраивает, но вновь превратиться в индивидуалиста, как только это начинает вас стеснять.

Она посмотрела на него:

— Как вы узнали, что я здесь?

— Блестящая работа сыщика.

Джиллиан снова фыркнула. Гриффин поднял правую руку:

— Слово скаута. То, что я нашел вас, — мое наивысшее достижение на сегодняшний день. Ну, если не считать, что я выяснил, куда ушли ваши деньги, но это уж заслуга Фитца. Между тем после беседы со священником мне захотелось получить подтверждение произведенной финансовой операции. Находясь при этом в здравом уме, я сообразил, что вы едва ли откликнетесь на мой звонок. Поэтому я решил, что мне нужно повидать вас лично. И тогда я начал думать: будь я Джиллиан Хейз, где бы я был именно сегодня, когда пресса наступает мне на пятки? Я прикинул, что вы не выйдете на работу, потому что не пожелаете превратить свой офис в цирк с участием СМИ. Затем по тем же соображениям я отмел ваш дом — ваше появление там подвергло бы ваших близких нашествию прессы. Наконец, признаюсь, я совершил ошибочный маневр, попытавшись отыскать вас на могиле сестры. Замечу кстати, что трое журналистов уже держат это место под прицелом.

Джиллиан взглянула на него с любопытством.

— Сначала я хотела поехать туда. Однако, заметив репортеров, повернула обратно.

— Именно, — кивнул Гриффин. — Тогда меня осенило. Как всякий добропорядочный житель Род-Айленда, вы должны иметь дом на побережье. Поэтому я провел изыскания в имущественных архивах Наррагансета. На ваше имя — ничего. Тогда я посмотрел на имя вашей матери. Ну а остальное, как говорится, уже достояние истории.

— Понимаю. Действительно блестящая детективная работа. Тогда ответьте: кто убил Сильвию Блэр?

— Не в бровь, а в глаз! — поморщился Гриффин.

— Я вовсе не хочу быть жестокой. Во всяком случае, пока.

— Вы начинаете сомневаться в виновности Эдди, Джиллиан?

— Не знаю.

— Это то же самое, что «да». Можно? — Гриффин указал на три ступеньки, ведущие на деревянный настил крыльца. Джиллиан замешкалась в нерешительности. Кивнуть значило бы пригласить его. Он присядет, станет частью ее тайного убежища, а у нее и без того осталось так мало личного, неприкосновенного. Возможно, он даже сядет рядом с ней. И может, она опять почувствует исходящее от его тела тепло, поймает себя на том, что смотрит на эти мускулистые руки.

Когда сегодня ночью у нее вдруг подкосились ноги... Когда он подхватил ее и обнял, помогая устоять на ногах и заслоняя от любопытных глаз соседей... Джиллиан помнила, как ощутила тогда исходящее от него тепло. Помнила ощущение его рук, так легко удерживающих тяжесть ее тела.

Твердость его взгляда, пока он ждал, когда она вновь соберется с силами.

Джиллиан ненавидела себя за то, что все это пришло ей на ум.

Она отодвинулась от ступенек на противоположный край мостков. На ней был все тот же темно-синий костюм, что и утром, и было трудно идти по дощатому настилу на высоких каблуках. Джиллиан села на деревянную скамью. Потом наконец кивнула.

— Хорошо здесь, — заметил сержант Гриффин, поднявшись по ступенькам. — Великолепный вид.

— Моя мать купила этот домик двадцать лет назад, еще до того, как Наррагансет стал нынешним Наррагансетом. — Она махнула рукой в сторону высоченных домов, окружавших сейчас ее владения. — Теперь уже нет больше пляжных домиков — одни замки.

— Никогда не подумывали возвести нечто подобное?

— Если бы мы строились вширь, то потеряли бы часть пляжа. Если бы надстроились, то загородили бы вид домам по ту сторону улицы. А что бы мы приобрели? Более просторную кухню, более роскошную спальню? Моя мать купила это место не ради кухни или спальни. Она купила его ради пляжа и вида на океан.

— У вас поразительно здравый взгляд на вещи.

— Я дочь эстрадной певицы, вы разве забыли? Ничто так не приучает к здравомыслию, как воспитание в клубной среде.

— Каждая ночь в новой гостинице?

— Примерно так. — Она склонила голову набок. — А вы?

— Коренной родайлендец. Всю жизнь провел здесь. Моя мать готовила лучшую солонину с капустой, а отец может перепить человека втрое больше себя, так что тот свалится под стол. Можно сказать, что вы не видели жизни, если не бывали ни на одном из наших семейных сборищ.

— Выросли в большой семье?

— Три брата. Двое, кстати, стали судебными приставами. Кажется, мы работаем в полиции с тех пор, как существуют копы. Если вдуматься, это самое подходящее занятие для ирландцев. Никто не знает лучше нас, как ввязаться в заварушку. Стало быть, мы лучше всех способны постичь логику преступника. — Гриффин хищно улыбнулся.

Джиллиан ощутила стеснение в груди, сильнее вцепилась в край деревянной скамьи и, отвернувшись, стала смотреть вдаль.

— Джиллиан, по вашим словам, во время голосового опознания вы с Кэрол свели количество подозреваемых к двум. Расскажите, что привлекло ваше внимание в этих двух.

— Я не понимаю.

— Почему вы остановились на тех двух мужчинах? Что заставило заострить внимание именно на них?

— Они... у них голоса были похожи.

Гриффин подался вперед, положив локти на колени. Его голубые глаза потемнели и были сейчас предельно внимательны и серьезны. Предельно остры и пронизывающи. Джиллиан задрожала, сама не понимая почему.

— Вспомните хорошенько, Джиллиан. Сделайте глубокий вдох, освободите голову от посторонних мыслей. Вы в комнате для проведения опознаний. Комната затемнена, и в нее один за другим входят мужчины и говорят в микрофон. Вы вслушиваетесь в голоса. Один из них кажется похожим. Затем — второй. Почему именно эти два голоса?

Джиллиан сосредоточенно склонила голову набок. Кажется, теперь она поняла. Поэтому прикрыла глаза, подняла лицо, подставляя его теплым солнечным лучам, и позволила сознанию унестись назад, в ту темную тесную комнату, где стояла рядом с окружным прокурором и детективом Фитцпатриком, вновь с содроганием предвкушая, что снова услышит тот голос, и зная, что должна услышать его. Два голоса. Два низких голоса, звучащих на редкость ровно и безжизненно и произносящих специально написанную для них фразу: «Я тебя урою, сука».

— Это были глубокие, низкие голоса.

— Отлично.

— Они... у них был акцент. — Глаза ее вдруг расширились. — То, как они произносили «урою». Не «урою», а больше похоже на «орою». Ну, вы знаете этот сиплый род-айлендский выговор.

— Крэнстонский, — уточнил Гриффин.

Она кивнула:

— Да. Пожалуй, именно крэнстонский.

— Комо вырос в Крэнстоне.

— Значит, все правильно, — с облегчением вздохнула она.

— Джиллиан, множество мужчин выросли в Крэнстоне. И большинство из них коверкают английский язык, даже по меркам Род-Айленда. Тем не менее мы все равно не имеем права арестовывать их только за это.

— Но... Хорошо, но ведь остается ДНК.

— Да, — согласился Гриффин. — Остается ДНК. Что сказал вам об этом Д'Амато?

Она пожала плечами:

— Что это имеет решающее значение. Он отослал пробы в Виргинию, и там подтвердили, что образцы, взятые с места преступления, соответствуют образцам, взятым у Эдди Комо с точностью примерно один к количеству жителей всей Земли, помноженному на триста миллионов. Как я понимаю, это большая редкость — получить такую степень совпадения. Он весь сиял от возбуждения.

— И он вам это сказал? Всем троим?

— Да! — вызывающе вскинула подбородок Джиллиан.

— И это убедило всех троих, весь ваш «Клуб непобежденных», в том, что Комо и есть Насильник из Колледж-Хилла?

— Сержант, это убедило Д'Амато и детектива Фитцпатрика в том, что Эдди — Насильник из Колледж-Хилла. И я уверена, что, если бы судебный процесс состоялся, это убедило бы и жюри присяжных.

— А как же парень из «Блокбастера»?

— А что парень? Кэрол сама толком не знала, в какое точно время подверглась нападению. Уж вам придется простить ее за то, что, когда ее зверски насиловали, она не догадалась посмотреть на часы.

— Джиллиан... — Гриффин помедлил в нерешительности. Задумчиво соединил пальцы домиком. У него были длинные тонкие пальцы. Узловатые и мозолистые, вероятно, от поднятия тяжестей. Со стертыми костяшками, иссеченные застарелыми шрамами и свежими царапинами. Сильные. Жесткие. — Джиллиан, с тела вашей сестры тоже брали пробы?

Она опустила глаза. Ей пришлось сделать глотательное движение, чтобы смочить вмиг пересохший рот.

— Да.

— Значит, он... еще до вашего прихода...

— Да.

— Простите.

— Я опоздала, — сказала Джиллиан без особой связи с предметом разговора. — Я должна была прийти на час раньше, но не смогла... Всякая ерунда на работе. Потом еще пробки на дорогах, и никак не могла найти место для парковки. Так что, пока я кружила по городу, мою сестру в это время... Я опоздала.

Гриффин ничего не сказал, но Джиллиан и не рассчитывала ничего услышать. О чем тут говорить? Она не приехала вовремя, и на ее сестру напал насильник. Она не могла найти парковку, и сестра умерла. Опоздание не может служить оправданием. Трудности с парковкой в перенаселенном городе не должны стоить человеку жизни. Но порой, по причинам, которые никто не в состоянии объяснить, так случается.

Какую же роковую ошибку совершила в прошлую ночь Сильвия Блэр? Слишком поздно вернулась домой? Не оглядела внимательно кусты вокруг дома? Или, быть может, ошибка эта произошла раньше и состояла в том, что девушка влюбилась в негодяя или порвала отношения с негодяем? Что-нибудь такое, что в тот момент вовсе не казалось чреватым столь страшными последствиями.

И это, в свой черед, навело Джиллиан на мысль: какие же ошибки, возможно, допустил «Клуб непобежденных», действуя с лучшими намерениями? Действительно ли они оказали слишком сильное давление на следствие? Сейчас она уже не знала ответа на этот вопрос, и подобные сомнения убивали ее. Смерть Триш и без того тяжелым грузом легла на ее совесть, и Джиллиан не знала, выдержит ли совесть новую невинную кровь.

— Вы не рассмотрели того человека?

Джиллиан мучительно прикрыла глаза.

— Нет, — устало проговорила она. — Я уже говорила об этом Фитцу, говорила Д'Амато... Я ничего не разглядела в ту ночь. Моя сестра снимала квартиру в полуподвале, свет был потушен... Он набросился на меня сзади.

— Но вы помните его голос?

— Да.

— Вы боролись с ним?

— Да.

— Что вы чувствовали? Вы хватали его за руки?

— Я старалась оторвать их от своего горла, — безжизненным голосом ответила она.

— На них что-то было?

— Да. Ощущение чего-то резинового, как будто на нем были перчатки из латекса, и тогда я сразу подумала о Триш... испугалась за Триш.

— Что вы можете сказать о его лице? Вы дотрагивались до его лица, пытались его расцарапать? Быть может, у него была борода, усы, щетина?

Джиллиан задумалась.

— Н-не-ет... Я не помню, чтобы дотрагивалась до его лица. Но он смеялся. Он говорил. Не было ощущения, что голос приглушен. Так что, пожалуй, я бы не сказала, что на голову было что-то натянуто.

— Вы его ударяли?

— Я... э... я ударила его между ног. Руками. Я сплела пальцы вместе — знаете, как учат на курсах по самообороне.

— Он был одет?

— Да. На нем была одежда, туфли. Полагаю, он уже собирался уходить.

— Во что он был одет? Вы сказали, что ударили его между ног, какая на нем была ткань? На что похоже?

— Хлопок, — не задумываясь ответила она. — Когда я его ударила, то ощутила мягкую ткань. Именно мягкий хлопок, а не джинсу. Наверное, что-то вроде хаки или спецовки?

— А выше?

— Я била его по ребрам... опять что-то мягкое... Хлопчатобумажное. Пуговица... Да, думаю, рубашка на пуговицах. — Джиллиан снова подняла голову и уверенно закивала. — По-моему, логично, да? Для той городской округи. Ведь, уходя, он должен был прилично выглядеть, как типичный студент, в брюках и рубашке.

— Именно так, как любил одеваться Эдди Комо?

— Да, именно!

Задумчиво кивнув, Гриффин повернулся и посмотрел на воду. Солнце стояло уже высоко, мерный плеск волн успокаивал. Пляж был тих и безлюден. Никого, кроме них да птиц-перевозчиков, все еще фланирующих по мокрому песку в поисках пищи.

— Великолепное место! Как, должно быть, приятно наезжать сюда по выходным, освобождаться от постоянного напряжения, которого требует ведение собственного бизнеса, — промолвил он.

— Я тоже так думаю.

— Ваша мама все еще приезжает сюда?

— Она любит сидеть на крыльце. Такая поездка — настоящее приключение для них с Топпи, когда наступает летняя жара.

Гриффин искоса посмотрел на Джиллиан:

— А Триш?

— Она тоже любила это место.

— Расскажите мне о ней, Джиллиан, здесь, в этом месте.

— Зачем?

— Воспоминания — хорошая вещь. Даже если они болезненны.

Джиллиан молчала, не зная, что сказать, и это смущало ее. Прошел всего год с тех пор, с двенадцатого мая. Не могла же она так быстро забыть Триш. Нет же, нет, Триш не могла так быстро исчезнуть из ее памяти. Джиллиан заставила себя успокоиться, ее дыхание стало ровным. Она посмотрела на медленно набегающие волны и подумала, что это не так уж сложно.

— Триш была озорная, задорная. Она любила шумно и весело плескаться, с плеском бросалась в волны, точно громадная кукла, потом перекатывалась по пляжу, пока все тело не облеплял песок. А после этого подбегала ко мне или к маме и пугала, делая вид, что хочет обнять нас по-медвежьи.

— А вы что?

Джиллиан улыбнулась:

— Кричали и корчили гримасы. Триш рассказала бы вам. Я не любительница купаться и валяться по колючему песку. Мне больше нравится лежать на большом полотенце, под большим зонтиком, с какой-нибудь занимательной книжкой. В этом-то и был весь фокус.

Она повернулась к Гриффину и посмотрела ему в глаза:

— Расскажите мне о своей жене. Если воспоминания так хороши, хоть и болезненны, расскажите мне о ней.

— Ее звали Синди, она была красивая, и я любил ее.

— Как вы познакомились?

— На туристском маршруте в Белых горах. Мы оба были членами Аппалачского альпинистского клуба. Ей было двадцать семь лет. Мне — тридцать. Синди обошла меня при восхождении на гору Вашингтона, но зато я обошел ее на спуске.

— Чем она занималась?

— Она была инженером-электриком.

— В самом деле? — удивилась Джиллиан. Почему-то эта призрачная жена казалась ей не слишком умной... Пожалуй, какой-нибудь недалекой блондинкой, по контрасту со смуглым, мрачноватым, но эффектным Гриффином.

— Она работала в одной фирме в Уэйкфилде, — продолжал Гриффин. — А кроме того, подрабатывала на стороне, брала частные заказы. Как раз перед тем, как заболеть, она придумала новый тип аппарата для ЭКГ. Получила патент и все такое. Патент на имя Синди С. Гриффин, защищенный законом США об авторских правах. У меня до сих пор висит на стене этот сертификат.

— Она была так сведуща в своем деле?

— Синди продала права на свое изобретение за три миллиона долларов. Она была большая умница.

Изумленная Джиллиан уставилась на него:

— Вам же... вам же теперь нет необходимости работать.

— Я бы так не сказал.

— Три миллиона долларов...

— Есть масса причин для того, чтобы работать. Вот у вас есть деньги, Джиллиан. Однако вы работаете.

— Деньги есть у моей матери. Это не одно и то же. Мне нужны... я хочу иметь свои собственные.

Гриффин улыбнулся:

— А те деньги заработала моя жена. Что, если я тоже хочу и считаю нужным иметь свои собственные? К тому же, — прибавил он, — я все их отдал.

— Вы все их отдали?

— Да, вскоре после большой катастрофы. Позвольте заметить: если попытка оторвать башку педофилу не убеждает людей в том, что ты чокнутый, то уж отказ от миллионов свидетельствует об этом.

— Вы все их отдали... — повторила Джиллиан, пытаясь осознать эту мысль. Стараясь поставить себя на место полицейского следователя, который зарабатывает, должно быть, тысяч пятьдесят в год и при этом отдает три миллиона. Ну хорошо, пусть полтора — после уплаты всех налогов.

Гриффин смотрел на нее изучающим взглядом. Она, вероятно, недоумевает, зачем он рассказал ей все это. А с другой стороны, быть может, и нет. Ему, конечно, не следовало самому являться в ее домовладение прошлой ночью. Не стоило с глазу на глаз обсуждать передачу ею денег отцу Ронделлу. И тем не менее он продолжает себя изобличать, а Джиллиан продолжает беседовать с ним. Вероятно, они оба не совсем нормальны.

— Когда Синди впервые подписала эту сделку, то есть договорилась о продаже прав на свое изобретение, это было потрясающе. Она пять лет трудилась над этой штуковиной, а затем — раз, два! — не только довела ее до ума, но и продала за такие деньги, о каких мы никогда не мечтали. Это было поразительно. Будоражило нервы. Напоминало чудо. Но потом она заболела. Только что она была моей жизнерадостной, счастливой, энергичной женой — и вдруг превратилась в медицинский диагноз. Обширный рак поджелудочной железы. Врачи отпустили ей восемь месяцев. Она прожила только шесть.

— Мне очень жаль.

— Когда Синди заработала эти деньги, мне это страшно понравилось. — Гриффин пожал плечами. — Черт, три миллиона долларов, что же тут может не понравиться? Она пристрастилась к покупкам в «Нордстроме», мы начали поговаривать о новом жилье, замахивались даже на яхту. Тогда все это казалось так увлекательно, забавно. Отдавало сюрреализмом. Как маленькие дети, мы не могли поверить, что кто-то дал нам такую кучу денег. Но потом она заболела, и ее не стало. А эти деньги... Они висели как хомут у меня на шее. Будто я заключил какую-то сделку с дьяволом. Выиграл состояние — потерял жену.

— Комплекс вины, — мягко подсказала Джиллиан.

— Да. Ничего уж с нами, католиками, не поделаешь. Возможно, и стыд тоже примешивался. Синди была не такая. Вплоть до скорбного конца она думала обо мне, старалась меня подготовить. — Гриффин печально улыбнулся. — Ведь это именно Синди умирала, но при этом понимала, что мое бремя окажется тяжелее.

— Потому что вам придется жить, когда ее не станет.

— Я бы не задумываясь поменялся с ней местами, — тихо сказал Гриффин. — Я бы с радостью сам забрался в эту больничную койку. Взял на себя всю боль, всю изнурительную предсмертную агонию, безропотно снес смерть. Я бы сделал... все, что угодно. Но нам не дано выбирать, кому умереть, а кому остаться.

Джиллиан кивнула. Она понимала, о чем он говорит. Она бы тоже отдала свою жизнь за Триш.

— Итак, вот к чему мы пришли, — промолвила она. — Чтобы облегчить чувство вины, я отдала свои деньги сыну предполагаемого насильника. А вы отдали свои...

— Американскому обществу рака.

— Ну конечно же!

Он снова улыбнулся.

— Ну конечно.

— Давно ли умерла Синди?

— Два года назад.

— Вы все еще тоскуете по ней?

— Постоянно.

— Я тоже никак не приду в себя после потери Триш.

— Такие раны быстро не заживают.

— Она была мне не просто сестрой. Триш была моим ребенком. Я обязана была ее защитить.

— Взгляните на меня, Джиллиан. Я могу выжать груз, равный собственному весу, пробежать милю за пять минут, умею стрелять из высокомощной винтовки и с легкостью вырубить, пожалуй, любого мерзавца в этом штате. Но я оказался не в состоянии спасти свою жену. Я не смог спасти свою жену.

— Человек не может бороться с раком.

Гриффин пожал плечами:

— А что такое Эдди Комо, как не болезнь?

— Я не смогла его остановить. Я опаздывала, очень сильно опаздывала! Потом, когда спустилась в этот подвал и увидела ее на кровати, в этой полутьме... Я все поняла... Я поняла, что произошло, что он с ней сделал, и тут он набросился на меня. Сбил с ног, повалил на пол, и я старалась! Я так старалась! Я считала, что если мне только удастся вырваться, найти выпавшие ключи от машины и добраться до его глаз... Я умная, образованная, управляю собственным бизнесом. Но что проку во всем этом, если мне не удалось вырваться из его лап? Что во всем этом проку, если я не сумела спасти сестру?

Гриффин придвинулся ближе. Глаза его были такими сумрачными, такими синими. Ей показалось, что она может потонуть в их глубине. Но конечно же, оба знали, что это не так. А потом она подумала: вдруг он прикоснется к ней еще раз, и сама не понимала, будет ли это самым приятным или ужасным.

— Джиллиан, — промолвил он. — Ваша сестра любит вас.

Джиллиан обхватила руками голову. Но сейчас Гриффин не прикоснулся к ней. Потому что по-прежнему оставался детективом из отдела убийств, а она по-прежнему — подозреваемой в убийстве. И одно дело — подхватить ее, когда она падает, и совсем другое — качать ее на своей груди. А потом, где-то на заднем плане, раздался новый звук. Он исходил от еще одного автомобиля, видимо, гораздо более крупного, с низким рокотом. Появился белый микроавтобус теленовостной бригады. Пресса оказалась не менее догадливой, чем сержант Гриффин.

И Джиллиан заплакала. Она плакала о своей сестре. Она плакала о Сильвии Блэр. Она оплакивала свое горе, которое теперь, спустя год, предстало перед ней во всей своей безысходности. Джиллиан плакала о тех страшных минутах в темной квартире, когда она так отчаянно старалась и потерпела такой сокрушительный провал. И еще она сокрушалась о тех днях, еще таких недавних, когда Триш, веселая и счастливая, носилась по пляжу. О тех бесчисленных днях, которым никогда не вернуться.

Потом Джиллиан услышала, как утробный рокот мотора заглох. Как открылась дверца автобуса, как захрустели шаги по посыпанной гравием подъездной дорожке. Вытерев слезы, Джиллиан приготовилась к очередной битве. Но все равно продолжала думать...

О тех днях, которым никогда не вернуться...

Глава 24

Морин

Когда Гриффин обогнул дом, направляясь к парадной подъездной дорожке, глазам его предстала старая добрая Морин: выпрыгнув из фургончика, она настраивала свой микрофон. По блеску в глазах репортерши Гриффин тотчас же понял, что они влипли. Взгляд Морин стремительно перебегал от него к Джиллиан и обратно.

— Эй, Джимми! — окликнула она оператора. — Быстрее выходи. Мне нужно, чтобы ты заснял вот это.

Но Гриффин был слишком опытен, чтобы так легко попасться на удочку. Автоматически сделав еще шаг вперед, он оказался между выросшим как из-под земли оператором и Джиллиан. Не то чтобы Джиллиан нуждалась в защите. Она уже вытерла щеки, чуть тронула лицо гримом, расправила плечи. Секунд десять понадобилось ей, чтобы перейти от полного упадка к полному самообладанию, пусть она была и без кровинки в лице. Не будь сержант свидетелем ее слез, едва ли поверил бы, что Джиллиан плакала. И это его немного обеспокоило.

— Что вы тут делаете, Гриф? — с наигранным удивлением спросила Морин.

— Тайна следствия.

— Не знала, что вы приезжаете прямо на дом.

— Не знал, что вам хочется подвергнуться аресту за вторжение в пределы чужих владений.

— Она не сможет добиться моего ареста. Это не ее частная собственность. Она принадлежит ее матери.

— У меня юридическая доверенность на управление делами моей матери, — вмешалась в разговор Джиллиан. — Да-да, я могу потребовать вашего ареста.

— О! — Наконец-то Морин запнулась. Но вскоре опять вздернула подбородок и одарила их еще одной ослепительной улыбкой. — В таком случае я займу только минуту вашего времени.

— Без комментариев, — отрезала Джиллиан.

— Я еще не задала вопроса.

— Что бы вы ни спросили, ответ будет тот же: «Без комментариев».

— Ох, ну что ж, мистер и миссис Блэр будут очень опечалены, услышав это.

— Мистер и миссис Блэр?

— Да, родители убитой студентки. Сегодня утром они прилетели из Висконсина, чтобы забрать тело. Очень милые люди. Кажется, мистер Блэр владеет молочной фермой, поставляющей молоко для производства восхитительного висконсинского сыра. Сильвия была их единственной дочерью. Что называется, свет их очей. Они так гордились, что она получила стипендию для обучения в одном из университетов «Лиги плюща»[28]. Первый член семьи, собирающийся получить университетский диплом и все такое.

Морин снова улыбнулась, и Гриффин едва подавил желание свернуть ей шею.

— Не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне, — заметила Джиллиан.

— Ну, они, конечно же, хотят с вами встретиться.

— Они хотят со мной встретиться?

— Вы же руководитель «Клуба непобежденных»? Конечно!

— Я не руководитель «Клуба непобежденных». У «Клуба непобежденных» нет руководителя.

Морин небрежно взмахнула рукой:

— Ну, вы знаете, что я имею в виду. Вы женщина, лицо которой показывали в теленовостях. Они действительно хотят поговорить с вами.

— Зачем?

— Спросить, почему вы не уберегли ее дочь, разумеется, — улыбнулась Морин.

Джиллиан окаменела.

— Морин... — пророкотал Гриффин.

— Немедленно уходите, — потребовала Джиллиан.

Но Морин проигнорировала обе реплики.

— Так вы все еще верите, что Эдди Комо был Насильником из Колледж-Хилла? А как насчет латексных жгутов, которыми была связана Сильвия Блэр? Как расценить это новое преступление в свете голословных обвинений Эдди Комо? И более важный вопрос: как расценить его в плане безопасности для женщин этого города?

Морин алчно выставила вперед микрофон. Джимми занял позицию со своей камерой. Гриффин сделал три шага вперед, не поднимая руки, не касаясь даже волоса на головах обоих репортеров, но эффективно заслоняя своей широкой грудью всю перспективу.

— Хозяйка владений попросила вас удалиться, — произнес он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— А может, вы хотели сказать «подозреваемая в убийстве»?

— Морин...

— Ну и что вы намерены сделать, Гриффин, отобрать у меня пленку? — Морин опустила микрофон. Отнюдь не напуганная его угрозами, она шагнула вперед и решительно уткнула палец ему в грудь. — На моей стороне Первая поправка[29], сержант. Так что не надо грозить мне и моему оператору. Мне наплевать, что вы считаете свободу прессы корнем всех зол. А вот я думаю, что маленькая акция со стороны «четвертой власти» — это именно то, что нам сейчас требуется. Ради Бога, очнитесь! Вчера утром человека застрелили прямо перед зданием суда. А сегодня погибла еще одна молодая студентка. А что вы предпринимаете в связи с этим? Что она предпринимает в связи с этим. — Морин дернула головой в сторону Джиллиан. — Что-то в этом деле очень скверно пахнет, и у меня есть не только конституционное право, но и гражданская обязанность действовать в связи с этим.

— Морин Хэверил, защитница свободного мира, — насмешливо протянул Гриффин.

— Чертовски верно!

— Ты, наверное, заново перечитала свои собственные репортажи а?

— Ах ты, сукин сын...

— Мне очень жаль, что Сильвия Блэр погибла, — вдруг тихо промолвила Джиллиан.

Все головы разом повернулись к ней.

— Что? — спросила Морин.

— Мне очень жаль, что Сильвия Блэр погибла, — повторила Джиллиан. — Я глубоко сочувствую ее родным.

Морин отступила на шаг от Гриффина, яростно махнула рукой, подавая знак Джимми, и проворно нацепила на лицо свое самое серьезное репортерское выражение. Эта женщина могла бы и расплакаться по команде. Гриффин однажды видел, как она это проделала, вырвав волосок из носа.

— Верите ли вы, что Эдди Комо и был тем самым Насильником из Колледж-Хилла? — обратилась она к Джиллиан, сунув микрофон ей под нос.

— Я верю, что полиция провела полное, всестороннее и ответственное расследование.

— Мисс Хейз, но погибла еще одна девушка.

— Это трагедия, которую мы ни в коем случае не должны выпускать из нашего поля зрения.

Морин нахмурилась:

— Вы, конечно же, понимаете, что существует связь между нападением на Сильвию Блэр и Насильником из Колледж-Хилла.

— У меня нет сведений, что полиция усматривает такую связь.

— Точнее, вам не хочется, чтобы полиция установила такую связь, не правда ли, мисс Хейз? Ведь если бы полиция установила такую связь, это означало бы, что они ошибались в отношении Эдди Комо и вы с вашими подругами весь последний год занимались гонениями на невиновного человека.

— Я весь последний год занималась тем, что помогала полиции и окружному прокурору в расследовании действий того, кто зверски изнасиловал и убил мою девятнадцатилетнюю сестру. Думаю, что всякий потерявший кого-то из горячо любимых близких в состоянии это понять.

— Даже за счет невиновного человека?

— Речь идет только о человеке, который зверски убил мою сестру. О нем, и ни о ком другом.

— А что вы скажете насчет голословных утверждений, которыми вы с вашей группой, так называемым «Клубом непобежденных», способствовали судебной ошибке? Ведь это вы превратили общественность в обозленную толпу, объявили охоту на ведьм и добились того, что публика начала неистово требовать ареста?

— Полагаю, граждане Провиденса должны возражать против того, что их считают обозленной толпой.

Морин поморщилась. Джимми сделал ошибку, именно в этот неподходящий момент направив объектив камеры на ее лицо. Она свирепо махнула ему рукой.

— Сильвия Блэр погибла, — отчеканила Морин.

Джиллиан безмолвно выжидала.

— Эдди Комо мертв.

Джиллиан продолжала молчать.

— Полиция имеет еще одно неопознанное тело в морге — с парковки перед художественной школой. А это уже три покойника за последние двадцать четыре часа.

Джиллиан по-прежнему хранила молчание. Морин сменила тактику.

— В тот день, когда полиция арестовала Эдди Комо, вы сказали, что рады поимке преступника. Вы стояли рядом с Мег Песатуро и Кэрол Розен на ступенях мэрии и публично заклеймили Эдди Комо, назвав его Насильником из Колледж-Хилла.

— У полиции были неопровержимые доказательства...

— Но погибла еще одна девушка! Изнасилована и убита точь-в-точь как ваша сестра!

— И я скорблю о ней!

— Скорбите? — возмущенно взвилась Морин. — Ваша скорбь не поможет делу. Ваша скорбь не вернет мистеру и миссис Блэр их юную прекрасную дочь.

— Это не наша вина... — Джиллиан покачала головой. Ее самообладание начало давать сбой, в голосе появились гневные нотки. Гриффин попытался поймать ее взгляд, но она не смотрела на него.

— Вы давили на правосудие, — настаивала Морин.

— Мы стали жертвами насильника! Естественно, мы давили на правосудие!

— Вы заявляли жителям города, что они не могут чувствовать себя в безопасности, пока Насильник из Колледж-Хилла не окажется за решеткой.

— Так оно и есть!

— Вы проводили многочисленные пресс-конференции и тем самым оказывали громадное давление на полицию Провиденса, чтобы добиться ареста.

— Четыре женщины подверглись нападению. Полиция и без того находилась под громадным давлением!

— Вы радовались, что Эдди арестован.

— Да, я радовалась, что Эдди арестован!

— Да? Значит, вы это признаете? Что ж, а какие у вас ощущения по поводу его смерти? Не желаете ли выпить еще шампанского, мисс Хейз? Не каждый день кто-то произносит тосты в честь убийцы невиновного человека.

Джиллиан растерялась, захваченная врасплох. Она слишком поздно распознала ловушку. Слишком поздно посмотрела в камеру Джимми расширенными, оцепенелыми глазами. Волосы ее беспорядочно разметались, щеки горели от возмущения.

— Убийство — это не правосудие, — негромко произнесла она, но эти слова уже не имели никакого значения. Морин отсняла нужный ей материал, и все они это знали. Репортерша улыбнулась, на сей раз совершенно искренне, и сделала знак Джимми, чтобы тот выключил камеру.

— Благодарю вас, — произнесла она, опуская микрофон.

— Вы действительно думаете, что помогаете делу? — спросила Джиллиан.

Журналистка пожала плечами:

— Я все равно не напорчу больше, чем напортили вы, не так ли?

— Так это моя вина?

Морин жестко глянула на нее:

— Вы что, полная идиотка? Вы когда-нибудь просматривали свои старые пресс-конференции, мисс Хейз? Вы когда-нибудь видели себя на пленке? Вы умеете преподносить информацию в нужном свете. Вы умеете делать это получше иных политиков. Всегда хладнокровная, уравновешенная, логичная, вы обстоятельно рассказывали публике, что произошло с вами, с Мег и Кэрол. Умело напоминали людям, что в следующий раз это может случиться с их дочерьми.

Вы не просто вставляли себя в эту историю. Вы сами и становились этой историей. Даже я сочувствовала вам и двум другим женщинам. Черт, в день ареста Эдди Комо несколько журналистов даже выпили за ваше здоровье. Но это было до Сильвии Блэр. Бесспорно, вы несете ответственность за то, что произошло вчера. Вполне возможно, если бы вы так не кипятились, полиция провела бы более тщательное расследование. Возможно, если бы полиции не пришлось тратить столько времени и сил на то, чтобы реагировать на ваше появление в теленовостях, они бы уделяли больше внимания делу. Спросите вашего друга Гриффина.

— Я тоже люблю тебя, Морин, — отозвался Гриффин.

Она сверкнула белозубой улыбкой.

— Вот что придает моей работе такую значимость.

— Нет неопровержимых доказательств того, что Эдди Комо невиновен, — настаивала Джиллиан.

— Расскажите это Сильвии Блэр.

— Это мог быть подражатель.

— Вы хотели бы публично заявить об этом?

Джиллиан промолчала.

— Я так и думала, — кивнула Морин. — Да, именно так я и думала!

Они с Джимми залезли в свой микроавтобус. Пришли, увидели, победили. Перед тем как захлопнуть дверь, Морин весело помахала им рукой.

— Не надо вам слушать ее репортаж, — сказал Гриффин, когда фургон телевизионщиков скрылся из виду.

Джиллиан улыбнулась:

— Но я все равно буду слушать. И Мег с Кэрол тоже будут. Посреди ночи мы только и сможем думать о том, что она сказала. Мы же женщины. Мы так устроены. — Она повернулась и пошла к своей машине.

— Джиллиан... — Гриффин схватил ее за руку. От этого прикосновения оба вздрогнули. Оба растерянно уставились на его руку, держащую Джиллиан возле локтя, пока пальцы Гриффина не разжались. — Фитц хорошо вел расследование. Я хорошо веду расследование. Мы непременно докопаемся до подноготной этого дела.

Джиллиан посмотрела на небо:

— Осталось четыре часа до того, как стемнеет, Гриффин. Я спрашиваю себя: какая еще студентка или просто молодая женщина будет возвращаться домой одна сегодня вечером? Или, может, корпеть над книгами, или грезить о своем возлюбленном, или просто отдыхать перед телевизором. Я спрашиваю себя, какую оплошность совершает сейчас эта девушка, которая затем будет стоить ей жизни.

— Вы не должны так думать.

— Да, но я думаю. Если уж однажды подверглась насилию, очень трудно думать о чем-то другом. Этот мир — весьма опасное место, сержант. И я до сих пор еще не сталкивалась ни с чем, что вселяло бы в меня надежду.

Глава 25

Гриффин

— Есть хорошие новости, — докладывал с другого конца телефонной линии детектив Уотерс. — Эдди Комо все-таки мертв.

— Ну а теперь что-нибудь такое, чего я не слышал в последнее время. — Гриффин проезжал под Тауэрсом, по Оушн-роуд, держа путь в Провиденс и прижимая к правому уху сотовый телефон. Еще месяц — и этот кусок Наррагансета превратится в сплошную автостоянку для рехнувшихся туристов. Что поделаешь, прелести летнего сезона.

— Сегодня после обеда судмедэксперт подтвердил принадлежность отпечатков пальцев, — продолжал Уотерс. — Наш убитый — несомненно Эдди Комо. Есть еще одна хорошая новость. Полиция Провиденса только что идентифицировала поджаренный труп со стоянки.

— Да что ты!

— Парень с армейским послужным списком. Гас Дж. Олсон, бывший житель Нью-Йорка. Обрати внимание: восемь лет служил в армии, был там снайпером.

— Ага, так наша интуиция сыщиков опять не подвела. Как ни крути, есть-таки шестое чувство.

— Ладно, можешь поглаживать себя по головке сколько угодно. Все равно это заслуга городских копов. Пока мы тут разговариваем, они сопоставляют полученный в судебном порядке список военных заслуг Олсона с данными его банковских счетов. У него остался отец, считающийся ближайшим родственником и наследником. Он тоже проживает неподалеку от Нью-Йорка, так что можно держать пари — у Боза с Хиггинсом очередной праздник.

— А что, расстояние в один дорожный рейс, — живо откликнулся Гриффин. — Боз и Хиггинс работали в следственном управлении городской полиции Провиденса пятнадцать лет. Поскольку Провиденс был главным промежуточным пунктом на шоссе I-95, своего рода коридором, соединяющим Нью-Йорк и Бостон, то множество здешних преступлений по раскрытии находили свое место в следственных архивах Нью-Йорка или Бостона. Каким-то образом в Нью-Йорк всегда откомандировывались Боз и Хиггинс. Поговаривали, что у них пунктик насчет бродвейских шоу.

— Учитывая военное прошлое Олсона, — развивал свою мысль Уотерс, — наша теория о наемном убийце выглядит вполне уместно. Конечно, Провиденс хочет также проверить, нет ли связей с мафией.

— С такой фамилией, как Олсон?

— Эй, ты что, с луны свалился? Мир теперь — одна большая глобальная деревня. Все стало многонациональным, в том числе и мафия.

— Bay, стоит человеку год не побыть на работе, как на него уже надвигается весь геополитический преступный мир. Кто бы мог подумать? — Гриффин подъехал к съезду на Северное шоссе №1 и двинулся вверх к эстакаде. — Есть уже что-нибудь от начальника пожарной охраны?

— Через два дня-то? Ты оторвался от жизни.

— Я предпочитаю термин «оптимист». Слушай, Майк, не свяжешь ли меня с ребятами из отдела финансовых преступлений? Передай им, что недостающие на счету двадцать тысяч Джиллиан Хейз пожертвовала крэнстонскому приходу. Священник подтвердил пожертвование, но мы не должны распространяться насчет деталей.

— Поскольку ты и не сообщаешь мне никаких деталей, это будет не слишком трудно. А ты сам разве не возвращаешься в штаб-квартиру?

— Нет, я еду повидаться с Дэном Розеном.

— Повидаться с Дэном Розеном? — Голос Уотерса стал напряженным, и вслед за этим в трубке повисла довольно красноречивая тишина. Гриффин понял. Теоретически ведущему следователю по делу не полагалось суетиться самому; его задача — сидеть в штаб-квартире управления, осуществляя общее руководство и координируя работу сыщиков вроде Уотерса, в обязанности которого как раз и входили подобные допросы и беседы. И если Гриффин в ближайшее время не появится в центре управления, то уже очень скоро услышит от лейтенанта пару ласковых слов. И слова эти ему не слишком понравятся.

— Чем ты занимаешься, Гриффин? — спросил наконец Уотерс.

— У меня есть одна гипотеза. Я хочу проверить ее до конца.

— Поделись ею со мной. Я тоже могу проверить ее до конца.

— Верно, но я подумал, что тебе будет приятнее провести послеобеденное время в баре.

— Как?

— Мне нужно, чтобы ты съездил в Крэнстон, — терпеливо объяснил Гриффин. — Мне нужно, чтобы ты обошел все бары, пабы, рюмочные в ближайшем соседстве с домом Эдди Комо. Еще я хочу, чтобы ты показал барменам фотографию Эдди Комо и порасспросил, много ли времени он там проводил, а главное — с кем.

Снова молчание. На этот раз долгое.

— Гриффин...

— Знаю.

— Если Фитц пронюхает это, он разъярится как черт.

— Фитц таким и родился — разъяренным как черт. С этим ничего не поделаешь. Кроме того, именно потому я и хочу, чтобы это сделал ты. Я рассчитываю на твое обаяние.

— Черт подери, Гриффин, тут никакое обаяние не поможет. В таком маленьком штате, как наш, все распространяется молниеносно. Городские решат, что мы вынюхиваем что-то насчет их дела об изнасилованиях, и затем их лейтенант начнет орать по телефону на нашего лейтенанта. А Морелли не любит, когда на нее орут, или ты не замечал?

— Послушай, у нас есть тело. Наша задача — выяснить, кто в это тело стрелял. Разработать портрет убитого, дополнить эту картину именами друзей и знакомых — все это Не выходит за рамки нашего расследования.

— Это ты так говоришь. — Уотерс не покупался на такие байки. Так же как и Фитц.

— Если кто-нибудь спросит, просто говори, что это я тебя послал, — сказал Гриффин. — Я приму удар на себя.

— Ты же знаешь, я не об этом...

— Крэнстонский акцент, Майк. Я ищу кого-то, кто хорошо знал Эдди, кто вырос в Крэнстоне и кого могли бы случайно видеть в брюках хаки и рубашке на пуговицах. Может, я заблуждаюсь. А может, и нет. В общем, мне нужно, чтобы ты сделал это.

— Ну и ну! Вот мура! — Уотерс выдохнул большую порцию воздуха, что означало согласие. — А если я найду этого таинственного типа?

— Тогда, пожалуй, я почувствую еще большую растерянность, чем сейчас, но в более приятном смысле.

— Ну и ну! — опять сказал Уотерс, и Гриффин почти воочию увидел, как худой, сухопарый детектив изумленно вращает глазами, не находя слов.

— Не нравится мне это их дело об изнасиловании, — вдруг резко, напрямик рубанул Гриффин.

— Я слышал об этом.

— Что-то в этом деле... не знаю... Что-то там не лепится.

— Понимаешь, ты ведь отсутствовал некоторое время. Первое дело по возвращении...

— Хочешь сказать, что мне следует играть по правилам?

— Это не повредит.

— Да, но как я тогда получу какое-то удовольствие?

Опять молчание. Еще более странное. Гриффину это молчание не понравилось.

— Гриф, мне звонили из тюрьмы, капрал Шарпантье, — промолвил наконец Уотерс.

Гриффин вначале не ухватил, а затем до него дошло...

— Нет!

— Да. Боюсь, что так. Старый добрый Дэвид Прайс обратился к нему сегодня утром. Он утверждает, что получил информацию относительно Эдди Комо и хочет немедленно поговорить с тобой. Думаю, мы не должны удивляться. Твое лицо было в утренних «Новостях», и, видит Бог, Прайс рад всякому случаю пощекотать тебе нервы.

— Проклятие!.. — Гриффин в досаде ударил по рулевому колесу. Подумал о своем бывшем соседе. Подумал о Синди. Потом снова врезал по баранке; на сей раз так, что почувствовал в руке острую боль. Необходимо сохранять спокойствие. Маленький психопатический заскок.

— Почему я вообще удивляюсь? Ведь этот ублюдок только вчера прислал мне письмо — поздравил с новым делом. Конечно же, он тоже рвется участвовать.

— Он уже знал о расследовании? Но ведь если письмо пришло вчера, он должен был отправить его в субботу, Гриф. Еще до того, как Эдди застрелили.

— Да, да, да, я знаю! Он просто прислал поздравление с новым делом. Не с делом Эдди Комо, не с делом Насильника из Колледж-Хилла — просто с новым делом. Это же Дэвид Прайс, ты забыл, что он за птица? Король головоломок. Ему скучно, он жаждет какого-нибудь развлечения. И теперь, когда я вернулся к работе, пытается обманом втереться на этот праздник. В любом случае какую такую информацию он может иметь об Эдди Комо? Да, они одновременно сидели в одной тюрьме. Но там же сидят еще три тысячи таких придурков. Эдди содержался в предвариловке, верно?

— Да.

— А Прайс портит воздух в «Стил-Сити», верно?

— Да.

— Отсюда следует, что Дэвид Прайс ни черта не знает.

— Сокамерник Эдди, — подсказал Уотерс.

— Сукин сын!

— Да, бывший сокамерник Эдди Комо по следственному изолятору, Джимми Вудс, уже прошел через суд. Получил три месяца отсидки в «Олд Макс» за попытку кражи со взломом. Прайс уверяет, что Джимми Вудс о чем-то проболтался и что за небольшое послабление он, Прайс, готов сообщить нам сенсационную новость.

— Небольшое послабление! — с отвращением бросил Гриффин точно сплюнул. — Прайс замучил десятерых детей. После всего этого нет ничего такого, что помогло бы ему добиться от нас послабления. Он совершил свои преступления в штате, где не существует смертной казни. Ему и так здорово повезло.

— Никто с тобой и не спорит.

— Тогда почему я чувствую, что здесь что-то не так? Почему мне так тошно это слушать?

— Ситуация не из приятных, Грифф. Ты сегодня еще не был в штаб-квартире, так позволь рассказать тебе. Телефон разрывается — постоянно звонят сверху, от полковника. Население напугано. Те, у кого есть молодые дочери, трясутся от страха. Мы с тобой знаем Дэвида Прайса. Капрал Шарпантье знает Дэвида Прайса. Черт возьми, лейтенант, майор, полковник — все они знают Дэвида Прайса. Но с другой стороны, ни мэр, ни правительство...

— Первый же человек, который захочет вступить в серьезный диалог с Дэвидом Прайсом, получит подробные цветные фотографии с места преступления, — ледяным тоном заявил Гриффин. — Мне наплевать, пусть это даже будет чертов губернатор. Мы прояснили этот вопрос?

— Прояснили, — не сразу последовал ответ.

— Майк...

— Когда ты закончишь беседовать с Дэном Розеном?

— Не знаю. Пожалуй, часов в шесть.

— Я приду к этому времени.

— Майк, мне не требуется...

— Нет, требуется. Увидимся в шесть. И не беспокойся. На этот раз я надену маску.

* * *

К тому времени как Гриффин добрался до фешенебельного жилого района Провиденса, где располагался дом Розенов, его настроение изменилось. Он слишком много думал. Это всегда было его проблемой. Он думал о бледных чертах Мег. Думал о горькой улыбке Кэрол. Думал о Джиллиан, которая даже не имеет возможности вволю погоревать о своей сестре, потому что какая-нибудь беспардонная репортерша тут же сваливается на нее как снег на голову.

А потом он стал думать о Тане и пухлощеком Эдди-младшем. Он думал о человеческих жизнях, не имеющих перспективы, и о тех людях, с которыми сталкивался ежедневно и о которых знал, просто нутром чуял, что очень скоро столкнется вновь: в тюрьме, в суде, на заднем сиденье полицейского автомобиля. О людях, чья жизнь представляла собой вечный порочный круг, которому нет конца.

А потом Гриффин опять начал думать о том треклятом подвале и о жизнях, которые мог бы спасти, если бы не думал так много. Он думал о Синди. И о Дэвиде. Думал о такой чертовщине, о какой до сих пор не говорил никому — ни братьям, ни отцу, ни славной маленькой докторше-психотерапевту, задачей которой было привести его голову в порядок.

Мир порой бывает страшен и дьявольски омерзителен. Слишком похож на боксерский ринг. Вновь и вновь получаешь удары и вновь и вновь поднимаешься. Майк прав. Ему сейчас необходимо движение, надо выйти на пробежку. Опять начать истязать боксерскую грушу. Гриффин чувствовал потребность как можно скорее выплеснуть снова накопившуюся неистовую горечь и злость на что-нибудь неодушевленное, а не то вновь услышит то страшное гудение в ушах. И тогда его руки и ноги начнут действовать сами по себе, без его ведома. Вместо того чтобы просто спокойно есть и пить, как нормальный человек, он превратится в какого-то гигантского нескладного зайца на батарейках «Энерджайзер», который как сумасшедший все бежит, бежит, бежит — с тем чтобы через пять бессонных суток, когда кончится заряд, рухнуть замертво.

Некоторые копы, сгорая на этой работе, погружались в апатию. Гриффин впадал в другую крайность. Его нервное расстройство сопровождалось повышенной тревожностью. Это означало, что, испытав стресс, он уже не мог успокоиться. Груз нервного возбуждения нарастал и нарастал, пока уже никакой бег, никакое поднятие тяжестей, никакое боксирование, или что там еще, не давали результата. Тогда он мог бы переломать себе руки и даже не почувствовать. Он мог шагать без остановки три дня и все равно был не в силах успокоиться, даже когда наконец ложился в кровать. Руки дрожали, колени ходили ходуном, и он становился похож на настоящего буй-нопомешанного. Потом, через шесть-семь дней подобного напряжения, запас его сил иссякал, и Гриффин тяжело валился, словно человек, накачавшийся кокаином.

Тогда он попадал в самую опасную зону. Физически и эмоционально у него ничего не оставалось в запасе, он был полностью опустошен, но гнет все равно не покидал его. Жена умерла, сосед и приятель оказался детоубийцей, работа изматывала. Первое время Гриффина поддерживали близкие. Братья по очереди дежурили в его доме, чтобы он не оставался один. Они помогли ему преодолеть самый страшный период. Потом передали эстафету ему самому.

Теперь Гриффин начал учиться тому, как пресекать стресс в зародыше. Хорошо питаться, высыпаться, пять раз в неделю заниматься аэробикой в спортзале. Таким способом он каждый день выпускал пар. Это было не так уж легко, но и не слишком трудно. К тому же в те тяжелые дни ему помогало то, что он думал о Синди. Она так упорно боролась за жизнь. Даже когда рак начал блокировать работу внутренних органов, лишил ее голоса и иссушил ее плоть, выпил из нее все соки. Даже на пороге скорбного конца, когда она могла общаться только с помощью век и когда не было больше сил даже держать его за руку, Синди все равно боролась. Так как же он смеет сдаться?..

«Глубже дыхание, — сказал он себе сейчас. — Сосчитай до двадцати. Ты не в силах изменить мир, но можешь каждый раз делать его чуточку лучше».

Гриффин вышел из машины. Закрыл дверцу. Вдохнул, выдохнул. Испытал искушение снова распахнуть дверцу и с силой захлопнуть, но подавил этот импульс. «Просто дыши глубже». Потом взошел по ступеням парадного крыльца старого викторианского дома и постучал в покрытую темными пятнами дверь. Постучал несколько жестче, чем нужно, но не слишком свирепо. Никто не ответил, хотя Гриффин слышал доносящиеся изнутри голоса.

Он постучал снова, сосчитал до десяти, потом постучал еще и продолжал стучать, пока не дошел до тридцати и наконец не услышал щелчок. Кто-то отодвинул медную панель, закрывавшую дверной глазок. Еще через секунду дверь отворилась, и на пороге появилась Кэрол Розен. На ней была пижама в синюю клетку, застегнутая наглухо, до самого подбородка, несмотря на то что на улице было довольно тепло. Щеки ее подозрительно рдели. Глаза имели стеклянный блеск.

Пьяна, тут же заключил Гриффин, хотя, когда она качнулась вперед, не уловил в ее дыхании запаха спиртного. Значит, водка.

— Я... с вами... не буду говорить, — сказала она, вцепившись рукой в дверной косяк.

— Ваш муж дома?

— Не-а.

— В офисе мне сказали, что его нет на работе.

— Ну и дома тоже.

— Миссис Розен...

— Поищите у его подружки. — Глаза ее заблестели ярче. Она уткнула в Гриффина палец, и он впервые обратил внимание на костяшки пальцев на ее правой руке. Они кровоточили. Он пристально посмотрел на Кэрол, но она, похоже, даже не заметила этого. — Только не здесь. Только не здесь. Должно быть, у девушки.

— У вашего мужа есть девушка?

— Именно это я и сказала.

— Как ее зовут?

— Не знаю. Но держу пари, ее никто никогда не насиловал. А вы как думаете?

Гриффин промолчал.

— Хотите, я попрошу кого-нибудь побыть с вами, миссис Розен? Может, подругу или родственницу, кто посидел бы с вами некоторое время?

Она взмахнула пальцем и сильно качнулась вперед, однако удержалась, крепче вцепившись в дверь.

— Только не репортера! Ненавижу их! Телефон звонит... без умолку! Расскажите нам об Эдди! Как насчет бедной студентки Сильвии Блэр... Красавицы Сильвии Блэр... Эдди мертв, а женщины продолжают гибнуть...

— Может, пригласить к вам мисс Песатуро или мисс Хейз?

— Мег ни черта не знает. Она слишком молоденькая. — Кэрол вздохнула. Потом склонила голову набок, и длинные светлые волосы заструились по плечу. — Юная, нежная и невинная. Как по-вашему, я была когда-нибудь такой же юной, нежной и невинной? Я не помню... Даже еще до Эдди... Я не помню.

— Тогда, может, мисс Хейз? — с надеждой спросил Гриффин. Но все было впустую.

— Она меня терпеть не может, — заявила Кэрол. — Я слишком сильно поломана. Джиллиан любит только тех, кого может починить. Наставить на путь. Совершенствуйся! Шагай в ногу с нашей программой! Бери свою жизнь в свои руки! Джиллиан — настоящая Опра Уинфри[30]. Хотя нет — она не черная.

— Так вы считаете, у вас все образуется? Как вы думаете, миссис Розен?

— Я не могу иметь детей, — угрюмо произнесла она. — Спорим, что подружка Дэна может? Спорим, она может выключить телевизор в любой момент, когда пожелает? Спорим, она никогда не спала в пустой ванне и не страдает навязчивой идеей задвигать засовы на окнах? Вероятно, она также никогда не стреляла в Дэна. С этим трудно тягаться.

— Миссис Розен. — Но она была совершенно пьяна. Гриффин сделал еще один глубокий вдох, потом понял, что это не помогает. Но, так или иначе, у него оставалась работа, которую нужно было выполнить, и ее опьянение упрощало ему жизнь. Он сказал: — Дэн когда-нибудь говорил с вами о деньгах?

— Нет.

— Содержать такой дом, должно быть, недешево.

— Новая водопроводная система — вещь недешевая, ты же понимаешь, — нараспев проговорила Кэрол, подражая кому-то.

— Значит, денежные обстоятельства были стесненными?

— Господи, Кэрол, кто-то же должен платить за все это.

— Очень стесненными.

— Мег с Джиллиан считают, что мы должны продать этот дом. А я почти все в нем выбирала своими руками. Эту дверь, например, я сама выбрала. — Кэрол погладила дверь. — Эту лепную накладку, ее я тоже подбирала. Она нежно дотронулась до дверного косяка. — Здесь очень многого не хватало. Сгнило, пооторвалось. Что-то поснимали, заменили дешевой сосновой отделкой. Я читала книжки. Выдирала старые картинки с изображением викторианских домов, толковала со специалистами по реставрации. Никто не любил этот дом больше, чем я. А сейчас, Господи, хоть бы он сгорел дотла!

— Миссис Розен, мы знаем, что Дэн ликвидировал свой брокерский счет. Вы не знаете, куда пошли деньги?

Она покачала головой.

— Мы намерены в этом разобраться, миссис Розен. Кэрол улыбнулась и прислонилась головой к двери.

— Думаете, он нанял киллера? Думаете, он потратил эти деньги, чтобы убить моего насильника?

— Я бы хотел задать ему этот вопрос.

— Сержант Гриффин, мой муж не настолько любит меня. Расспросите его девушку. Может, ей тоже нравятся дорогие старые дома.

Гриффин вытянул вперед руку. Но было уже поздно. Кэрол Розен закрыла дверь. Он постучал, но она не отзывалась. Подождав еще минуту, Гриффин вернулся к машине, где посидел некоторое время, уставив хмурый взгляд в рулевое колесо.

Ему не хотелось оставлять Кэрол Розен одну в таком состоянии. Прошлой ночью она стреляла в своего мужа, еще не зная о Сильвии Блэр.

Сержант взялся за мобильный телефон и набрал номер Мег Песатуро. Нет ответа. Потом попытался дозвониться в дом Джиллиан на пляже. Также безуспешно. Тогда он набрал номер ее домовладения в Ист-Гринвиче, где наконец кто-то откликнулся на его зов.

— Алло, — подняла трубку Топпи Ниауру.

Джиллиан дома не было, и Гриффин рассказал Топпи о Кэрол Розен. Девушка ответила, что они с Либби сейчас же туда отправятся.

Историко-архитектурный памятник Розенов не имел приспособлений для въезда инвалидного кресла, поэтому Гриффин ждал их на подъездной аллее. Через сорок пять минут подъехала Топпи на темно-синем фургоне. Открыла боковую дверцу и, орудуя специальным подъемником, ловко опустила на землю Оливию Хейз в инвалидном кресле.

Ради такого случая мать Джиллиан наложила на лицо косметику. Ее темные волосы были уложены высокой шапкой. Сержанта она приветствовала поцелуем.

В пять часов пополудни Гриффин внес Либби по ступеням парадного крыльца, следом поднималась Топпи с инвалидным креслом. В пять часов одну минуту все они уже стучали в дверь.

В пять десять они перестали стучать, и Гриффин вышиб дверь плечом. В пять одиннадцать они увидели Кэрол, распростертую на ковре перед ревущим телевизором. Рука ее сжимала пузырек из-под снотворного.

Гриффин кинулся делать искусственное дыхание, Топпи вызвала «скорую», и Дэн Розен, с его отменным чувством времени, наконец вернулся домой.

Глава 26

Кэрол

Джиллиан приехала первой. С усилием протиснувшись сквозь толпу репортеров, запрудивших автостоянку перед больницей, она пулей ринулась к дверям приемного покоя. Однако какой-то ревностный журналист успел все же выкрикнуть ей вслед:

— Мисс Хейз, а вы никогда не подумывали о самоубийстве?

— Проклятые стервятники! — воскликнула она, когда электронные двери задвинулись за ней.

Вскоре после Джиллиан приехала Мег со всем своим семейством. Патрульный полицейский застал их машину возле дома Винни Песатуро и передал им тревожные новости. Подъехав к больничной стоянке, Винни орал на корреспондентов:

— Прочь с дороги, крысы, ублюдки!

И репортеры, безошибочно узнающие вооруженного человека, когда таковой появлялся в их поле зрения, расступились, позволяя семейству пройти.

Оказавшись в приемном покое, Мег бросилась к Джиллиан:

— Где она? Как она? Что ты слышала?

— Не знаю. Надо найти врача. Вон там. Послушайте! — обратилась Джиллиан к человеку в белом халате. — Не можете ли вы сказать что-нибудь о Кэрол Розен?

— Джиллиан! Сюда! Джиллиан!

Джиллиан и Мег обернулись и увидели Топпи, которая махала им с другого конца приемной. Тут же находилась и мать Джиллиан. Рядом с креслом Оливии стоял сержант Гриффин.

— Почему твоя мама здесь? — спросила Мег.

— Неужели это и есть Оливия Хейз? — выдохнул ее отец.

— Я сейчас убью сержанта Гриффина, — сказала Джиллиан.

Они устремились через приемный покой к махавшей им Топпи. Та поднялась им навстречу.

— Как она? Останется жива? — Руки Джиллиан дрожали. Она не осознавала этого, пока Топпи не взяла их в свои.

— Мы пока не знаем.

— О Боже...

— Ее муж сейчас разговаривает с врачом. Возможно, он узнает что-то новое.

— Что случилось?!

— Кажется, передозировка снотворного. Плюс, возможно, алкоголь.

— О нет! — воскликнула уже Мег и заплакала. — Я даже не могла себе представить... То есть... я понимала, что она расстроена, но не думала, не ожидала...

— Никто не ожидал, — сказала Джиллиан, но слова прозвучали автоматически, без истинной убежденности. Они были подругами Кэрол, они видели ее только сегодня утром. Пожалуй, им следовало бы знать. Мать Мег обняла дочь за плечи.

— А где был в это время ее муж? — прогудел Винни.

Топпи пожала плечами и посмотрела на Гриффина. Тот невразумительно ответил:

— Где-то.

— Логично, — негромко хмыкнул дядюшка Винни.

— Я не могу так сидеть. — Джиллиан поднялась. — Пойду искать доктора.

Она направилась к окну приемного покоя и не удивилась, увидев, что Гриффин последовал за ней.

— Как вы могли? — набросилась на него Джиллиан, как только они удалились. Руки у нее все еще дрожали. От тревоги за Кэрол она чувствовала спазмы в желудке и тошноту.

— Что именно?

— Впутать во все это мою маму.

— Ох, не заводитесь, пожалуйста! — горячо вмешалась в разговор подскочившая сзади Топпи. — Лучше взгляните на нее.

Отец Мег и дядюшка Винни в этот момент были буквально у ног Оливии. Мужчины что-то оживленно говорили. Мать улыбалась. Джиллиан возмущенно поджала губы.

— По-моему, она вполне довольна, — заметил Гриффин.

Джиллиан ткнула пальцем в его выпяченную грудь.

— А вам слова никто не давал. — Потом обратилась к Топпи: — Она слишком хрупкая...

— Она прекрасно себя чувствует.

— Вчера «скорая» давала ей кислород!

— Вчера у нее был шок.

— А найти Кэрол лежащей на полу — это не шок?

— Наверное, но, думаю, Кэрол пришлось хуже.

— Ну, знаешь! — Взбешенная Джиллиан начала машинально, но неистово теребить свои волосы, собранные в узел. — Я не хочу, чтобы ее вовлекали в это дело!

— Поздно. Она ваша мать. И она уже вовлечена, так или иначе.

— Она разволнуется еще больше.

Топпи фыркнула:

— Она давно уже взволнована хуже некуда. По крайней мере сейчас она хоть может что-то делать, как-то участвовать.

— Топпи!

— Джиллиан! — передразнила ее Топпи. — Послушайте, я говорю вполне серьезно. Когда позвонил сержант Гриффин, я спросила вашу маму, что она хочет делать. Она не колебалась ни секунды. Кэрол — ваша подруга. Либби горела желанием оказать ей любую посильную помощь. И это просто замечательно. — Голос Топпи понизился. — Я знаю, Джиллиан, она уделяла вам не слишком много времени, когда вы были ребенком. Но вы уже не ребенок, вы выросли. Вам никогда не приходило в голову, что, быть может, и она тоже?

Топпи пошла назад, к остальным. В это время Мег стояла, приникнув головой к плечу матери, а Либби торопливо листала свою книжку с картинками, к явному восторгу Тома и дядюшки Винни. Джиллиан снова обратилась к Гриффину:

— Не смейте ничего говорить!

— Не пророню ни слова.

— Она не права, и вы знаете. Топпи этого не понять. Да, моя мать изменилась. Но у меня никогда не было отца, и недавно я потеряла сестру. Либби... Она все, что у меня осталось.

Медсестра у конторки ничем не могла помочь. Джиллиан не была членом семьи пострадавшей, а с точки зрения больничных правил члены «Клуба» к ним не приравнивались и в счет не принимались. Дежурившая в приемном покое сестра была любезна. Разумеется, они знают, кто такая Джиллиан. Тут впервые Джиллиан сообразила, где они находятся. Больница «Мать и дитя», специализирующаяся на лечении женщин и детей. Одна из лучших больниц Провиденса, где все они хоть раз уже побывали... В те ночи... в ту ночь... в ночь, когда подверглись нападению.

Джиллиан отвернулась, ноги плохо слушались ее. Из всех странных уз, какие ее когда-либо с кем-либо связывали, эти узы... В эту минуту Джиллиан вдруг так ясно почувствовала, что не может потерять Кэрол. Не может. Кэрол должна выжить, и тогда они снова будут все вместе: Джиллиан, Кэрол и Мег. Будут сидеть в задней комнате какого-нибудь ресторана и спорить, или смеяться, или мелочно препираться, или проявлять великодушие, несомненно, помогая друг другу справиться с ситуацией.

Она основала этот «Клуб непобежденных», преследуя так много разных задач. Но быть может, именно недавно, в последнее время, группа сумела сделать даже больше того, на что рассчитывала Джиллиан. Не случайно же, стоя здесь, в этой приемной, она не могла представить себе, что больше не увидит Кэрол. Не могла представить, что проведет хотя бы одну неделю без них обеих, без ощущения того, что они втроем — единая команда, что они все вместе: Джиллиан, Кэрол и Мег.

— Сядьте, — тихо сказал Гриффин. — Переждите.

— Я не могу сидеть. Я не умею пережидать. Вот в чем моя проблема. — Она нервно сжимала пальцами его руку. Джиллиан сама не понимала, как это произошло. — О Господи, мне нужно знать, что с Кэрол все в порядке.

Неожиданно распахнулась дверь слева, и вышел Дэн Розен. Лицо его было мертвенно-бледным, темные волосы всклокочены, левая рука висела на белой перевязи. На нем был желтовато-коричневый костюм с золотым галстуком, словно перед этим он собирался на работу. Теперь же Дэн явно не соображал, где находится.

Джиллиан взглянула на него — и снова пошатнулась.

— О нет...

— Мистер Розен, — тихо обратился к нему Гриффин.

— А? Что?

— Дэн, — более настойчиво прошептала Джиллиан.

Наконец он, кажется, заметил их присутствие.

— О, здравствуйте, Джиллиан.

— Как она? Пожалуйста, Дэн.

— Они делают ей промывание желудка. Вливают суспензию активированного угля... кажется, так сказал доктор. Она выпила все свои снотворные таблетки, весь пузырек амбиена. Еще спиртное. Скверно, очень скверно. Амбиен в сочетании с алкоголем приводит к коме, так сказал доктор. — Дэн неуверенно посмотрел на Гриффина. — Он сказал... он сказал, если бы вы не подоспели так быстро, она, вероятно, была бы уже мертва.

— Она пила в последнее время?

— Видимо, да. А горло у нее... — Дэн сложил вместе кончики пальцев. — Ее пищевод... раздражен, растравлен. По-моему, доктор так выразился. А на задних зубах отчетливые следы эрозии. Он сказал, от желчи. От того, что она постоянно искусственно вызывала рвоту.

Джиллиан внезапно догадалась.

— Булимия?

— Он так считает. Получается, что в свободное время моя жена занималась тем, что заглатывала пищу и, вероятно, много пила, а затем вызывала у себя рвоту. И так день за днем. Клянусь, я ничего этого не знал. — Дэн все так же ошарашенно смотрел на них. — Джиллиан, вы знали?

— Не знала.

— Хотя вы-то уж должны были знать.

Пока они разговаривали, к ним подошла Мег. И теперь, начальственным жестом уперев руки в обтянутые джинсами бедра, возмущенно и обличающе взирала на Дэна.

— Мы были ее подругами, но виделись с ней всего раз или два в неделю. А вы жили с ней под одной крышей. Как могли вы не знать, что с ней происходит?

— Я... я работал.

— Мег, — попыталась остановить девушку Джиллиан, но слишком поздно.

— Работали? — переспросила Мег. — Или забавлялись со своей девушкой?

— Что? — Дэн стремительно вскинул голову. — Как вы сказали?

— Ах, не разыгрывайте перед нами оскорбленную невинность! — Мег уже закусила удила, и все, включая сержанта Гриффина, с большим интересом наблюдали за развитием событий. — Кэрол все нам рассказала. О ваших трогательных извинениях за поздние консультации и сверхурочной работе. Знайте, она звонила вам в офис. Она давно знала, что вас там нет. В ту ночь, когда ее изнасиловали, Кэрол знала, чем вы занимались на самом деле.

— Кэрол думает, что я сплю с другой женщиной? — придушенным голосом переспросил Дэн.

— Ах, не надо...

— Да нет же! Клянусь вам, нет! Я бы не стал так поступать с Кэрол. Бог мой, я люблю свою жену!

— Вас никогда не бывает дома! — воскликнула Мег.

— Знаю.

— Вас никогда нет на работе!

— Знаю.

— Тогда где, черт возьми, вы бываете?

Дэн молчал, стоя как громом пораженный. А потом с другого конца затихшей приемной раздался голос дядюшки Винни.

— "Фоксвуд", — объявил Винни Песатуро. — Малыш Дэнни не бабник. Он игрок. И никудышный вдобавок.

Стоящий рядом с Джиллиан Дэн Розен горестно кивнул головой.

— Я люблю свою жену, — повторил он. Потом отвернулся и здоровой рукой изо всех сил ударил о стену.

— Вы должны сейчас же все мне рассказать, — говорил Дэну Гриффин десять минут спустя. Силой полицейской власти он взял в свое распоряжение пустовавшую комнату для осмотров, чтобы без помех допросить свидетеля. Однако добиться уединения им не удалось. Конечно же, Джиллиан, Мег и остальная компания немедленно последовали за ними и теперь взирали на них с таким видом, точно имели все права находиться здесь. Гриффин уже собрался было выставить всех вон, но потом решил: какого черта, пожалуй, не стоит! Винни Песатуро, судя по всему, располагал важной информацией по делу, а любопытство Джиллиан и Мег не знало границ. Все, чего они хотели, — это смотреть на Дэна, и сержант сдался.

— Я совсем не имел намерения оскорбить Кэрол, — слабым голосом начал Дэн.

— Но ведь она в вас стреляла.

— Это был несчастный случай! Мне следовало откликнуться, оповестить о своем приходе. Я опоздал... Когда темнеет, она начинает нервничать. — Губы его страдальчески изогнулись. — После того, что произошло... с ней в ту ночь, разве можно ее винить?

— Верно. Давайте поговорим о той ночи. — Гриффин вынул карманный диктофон, включил его на запись и стал предельно серьезен. — Вы сказали полиции, что работали допоздна.

Дэн сокрушенно опустил голову.

— Как я понял, жене вы сказали то же самое?

— Да.

— Но на самом деле вы не были на работе?

Дэн не смел поднять глаз, так и сидел, повесив голову. Винни хлопнул его по плечу.

— Ради всего святого! — пробасил букмекер. — Перестань быть таким нюней и постой за свою жену.

Дэн стрельнул в букмекера гневным взглядом, но тут же взял себя в руки.

— Я... я был в казино «Фоксвуд».

— Значит, вы солгали полиции?

— Да.

— Вы делали так много раз?

— Я растерялся, потерял голову! И без того было достаточно скверно, что меня не оказалось дома, когда моя жена так во мне нуждалась. Но к тому же еще признать, что я сидел за игорным столом и играл в «блэкджек» в тот момент, когда ее тут зверски насиловали... — Дэн застонал. — О Господи, подумайте, что это за муж, если он допускает подобные вещи?

Гриффин проигнорировал этот вопрос, поскольку ответ содержался в нем самом.

— Итак, вы лгали полиции и лгали своей жене. И все для того, чтобы скрыть одну ночь, проведенную за игральным столом. Вы много играете, мистер Розен?

— Не знаю. Четыре, пять дней в неделю — это много? Хотите сказать, это разрушает мой бизнес? Заставляет меня во второй раз заложить дом? — Лицо Дэна чуть-чуть порозовело. Он лихорадочно смотрел на Гриффина, словно подзадоривая, бросая ему вызов, абсурдно требуя признать очевидное.

— Это вы мне должны сказать, — негромко и спокойно ответил Гриффин.

И Дэн моментально заткнулся. Плечи его поникли, весь он обмяк. Подбородок уткнулся в грудь.

— Думаю... вероятно, у меня страсть к азартным играм. — И еще через секунду: — О Господи, Кэрол убьет меня!

— Давно ли это началось?

— Не знаю. Года три, наверное. Как-то вечером я оказался в «Фоксвуде» с какими-то друзьями. С партнерами по бизнесу, в сущности. И я... у меня выдался действительно удачный вечер. Я говорю вполне серьезно. — Дэн опять оживился. — Я уходил от игральных столов с десятью тысячами долларов. А в те времена десять тысяч долларов — вау! Я тогда только что открыл собственную адвокатскую контору, и, Бог свидетель, дело еще так нуждалось в подпитке. Десять тысяч долларов здорово помогли. У меня было отличное настроение. Легкие деньги.

— Угу, — понимающе хмыкнул Гриффин.

Дэн слабо улыбнулся:

— Да, именно. Так вот, тогда я открыл свою собственную юридическую практику, но вместо того чтобы увести с собой пятерых постоянных клиентов, увел только троих. Доход оказался меньше, чем я рассчитывал, дела двигались медленнее, чем я полагал, а медицинские расходы выше...

— Вы начали залезать в долги.

— Я не хотел рассказывать Кэрол. Мы столько раз говорили о том, что я открою собственную практику. И она была не слишком уверена в успехе. Этот дом, эти выплаты по закладной, Господи Боже. Но это была моя мечта. Мне необходимо было иметь собственную практику. Поверь мне, говорил я. Только поверь мне. Ну и она согласилась.

— Но вы стали задерживать платежи по счетам. И вот тогда...

— Я вспомнил о «Фоксвуде». Десять тысяч долларов... Легкие деньги. Я человек знающий. Я прочел все книги по «блэк-джеку», запомнил столы, дающие лучшие шансы. Понимаете, это совсем не то, что ставить деньги на скачках. Там — чистое везение. Ну а «блэкджек» предполагает стратегию.

— Отсюда и все миллионеры, разбогатевшие на «блэкджеке», — сухо заметил Гриффин.

— Я же раз выиграл, — отозвался Дэн. На лице его заалел румянец. — Да поймите, ведь я же выиграл большие деньги!

— Насколько плохи ваши дела, мистер Розен?

Адвокат поперхнулся и умолк. Похоже, он не мог заставить себя встретиться с кем-либо глазами. Спустя несколько мгновений, когда молчание слишком затянулось, Винни поднял руку и снова хлопнул беднягу по плечу. Гриффин знаком остановил букмекера.

— Мистер Розен?

— Я был должен восемьдесят тысяч долларов, — признался Дэн, запустив пятерню в волосы и ероша каштановые пряди. — Теперь осталось только двадцать. Я... э... я ликвидировал свой брокерский счет. В противном случае они отказались бы впредь давать мне в долг. Ну а тогда... В этом случае у меня не осталось бы ни единого шанса выбраться, понимаете?

— Кто это они, мистер Розен?

— Почему бы вам не спросить у мистера Песатуро?

Гриффин посмотрел на Винни.

— Только выключите диктофон, — сказал тот.

— Я веду расследование по делу об убийстве...

— Выключите диктофон.

Гриффин вздохнул и выключил.

— Ну, выкладывайте.

— Быть может, я лучше, чем кто-либо, понимаю бедственное положение мистера Розена.

— Вы так считаете?

— Видите ли, человеку нужны деньги, а я — уж так сложилось — знаю людей, которые не против время от времени ссудить несколько тысяч.

— Не без выгоды, конечно?

— Ну, вы же знаете, так и в банке делается. Процентная ставка при ссуде зависит от уровня риска. Вы посмотрите на него. — Винни бросил на Дэна Розена пренебрежительный взгляд. — Просадить восемьдесят кусков в «блэкджек». С таким человеком сильно рискуешь.

— И вы назначили ему ставку в сто процентов?

— Пятьдесят. Мы тоже умеем сочувствовать.

— Погодите. — Джиллиан подняла руку. — Хотите сказать, что вы...

— Мои партнеры, — поправил Винни.

— Хорошо, ваши партнеры ссужают Дэна деньгами, поощряя его пагубную страсть к игре, под грабительские пятьдесят процентов?

Винни кивнул. Она повернулась к Дэну.

— И вы занимаете деньги под такой чудовищный процент?

— Один удачный вечер! — выпалил он. — Это все, что нужно. Один по-настоящему удачный день, и ссуда возвращается, и я могу оживить кредитные карточки, быть может, даже сделать дополнительную выплату по закладной. Один удачный вечер!

— О Боже! — охнула Джиллиан. — Бедная Кэрол!

Дэн снова сник, словно из него выпустили воздух. Гриффин включил диктофон.

— Правильно ли я понял, мистер Розен, что те шестьдесят тысяч, что вы сняли со своего брокерского счета, пошли на выплату акулам-ростовщикам?

Дэн кивнул. Гриффин смотрел на него выжидающе.

— Да, — запоздало подтвердил Дэн в микрофон.

Гриффин обратился к Винни:

— А можете ли вы, Винсент Песатуро, подтвердить — ссылаясь на свои источники, — что такая финансовая операция имела место?

— Да. Мои источники свидетельствуют, что такая вещь имела место.

— Винни Песатуро, вы заказали убийство Эдди Комо? Вы подготавливали причинение ему того или иного вреда?

Вопросы были выпущены неожиданно, без предупреждения, но Винни и глазом не моргнул. Он наклонился — так что его рот оказался прямо над диктофоном.

— Нет, я Винсент Песатуро, не заказывал убийство Эдди Комо. Если бы я, Винсент Песатуро, хотел, чтобы этот кусок дерьма был убит, я бы сделал это собственными руками.

— Или позаботились, чтобы его убили в тюрьме, — пробормотал Гриффин.

Винни улыбнулся, посмотрел на звукозаписывающее устройство и не сказал ни слова.

— Том Песатуро, — снова громко произнес Гриффин, — вы заказали убийство Эдварда Комо, подозреваемого в изнасиловании вашей дочери?

Том имел куда более воинственный вид.

— Н-нет, — медленно проговорил он. — Я размышлял и принял решение отказаться от этого.

— Том! — ахнула его жена.

— Папа! — воскликнула вслед за ней Мег.

Он пожал плечами:

— Послушайте, я ведь отец. После того что этот ублюдок сделал с моей дочерью, мне позволительно думать о таких вещах. Но сделать я ничего не сделал. — Он снова пожал плечами. — Понимаете, все выглядело так, будто полиция провела хорошее расследование. Эта самая ДНК и все такое прочее. И я посчитал... посчитал, что судебный процесс будет для Мег предпочтительнее. Она встретится лицом к лицу со своим насильником и все такое. Я... э... я где-то читал, что иногда это лучше для жертвы, понимаете? Вроде как возвращает ей утраченное ощущение силы, контроля над ситуацией. Такая вот штука.

— Ты читаешь о жертвах изнасилования? — удивленно спросила Мег.

— Ну так, иногда. Я видел ту статью... ну в «Космополитен».

— В «Космополитен»? — воскликнул Винни.

Том Песатуро передернул плечами:

— Послушайте, она же моя дочь. Я хочу ей только самого лучшего. К тому же в магазине самообслуживания в кассу была длинная очередь, а вы же знаете, они держат там все эти женские журналы с полуголыми красотками. Понятно, я начал глазеть. А потом увидел заголовок статьи. Ну и немножко приоткрыл журнал. И понимаете, очередь действительно была очень длинная, и... и... действительно неплохо было скоротать время.

— Ты славный человек, Томми Песатуро. — Мать Мег сжала руку мужа.

— Ну... хм... — откликнулся он. Все теперь смотрели на него, и Том покраснел как рак.

Какое-то постукивание раздалось из задней части комнаты. Головы всех повернулись к Либби, которая выжидающе смотрела на Гриффина.

— Ох да, — запоздало отозвался он. — Э... Оливия Хейз, вы нанимали кого-нибудь, чтобы причинить вред Эдди Комо?

Оливия сделала движение рукой, которое Гриффин истолковал как «нет». Левой рукой она поспешно перекидывала страницы своего альбома. Топпи подошла к ней и, наклонившись, заглянула через плечо. Она увидела, как Либби постучала по одной картинке, пролистала еще несколько страниц, потом постучала еще по двум изображениям.

— Она показывает на Джиллиан, Кэрол и Мег, — доложила Топпи. Потом посмотрела на свою подопечную. — Вы хотите сказать, «Клуб непобежденных»?

Либби стукнула пальцем один раз, пролистала книгу, стукнула еще.

— Номер один, — перевела Топпи. — «Клуб непобежденных» плюс еще один?

Одиночный удар.

— Это означает «да», — интерпретировала Топпи. Она опустилась перед больной на колени. — Не понимаю, что это значит, Либби. Вы имеете в виду еще одну жертву? Сильвию Блэр?

Нет ответа.

— Вы хотите сказать, что в «Клубе» должно быть четверо?

Либби нахмурилась, потом стукнула один раз. Впрочем, этот удар был сделан с явной неохотой. Утверждение по-прежнему оставалось не вполне ясным.

— Почему четверо? — спросила Мег.

— Нельзя так формулировать вопрос, — поправила ее Джиллиан. — Она знает, что хочет сказать, но необходимо помочь ей это выразить с помощью вопросов, имеющих ответы «да»

или «нет».

Теперь Джиллиан тоже внимательно посмотрела на мать. Было нелегко истолковать выражение ее лица. Смесь сочувствия, острой тоски, смирения. Либби тоже взглянула на нее. Выражение ее лица заметно смягчилось. Это был взгляд матери, глядящей на свою дочь. На единственную дочь, которая у нее осталась.

— Вопрос на «да» и «нет», — пробормотал Том Песатуро.

— Четверо людей, четверо, — вторил ему Винни.

— Расширенный «Клуб», — вслух размышляла Мег.

Внезапно глаза Джиллиан расширились.

— Я знаю, что она имеет в виду. О Боже, почему мы не подумали об этом раньше?

Сидящая в инвалидном кресле Либби всем телом подалась вперед, к дочери, выжидая, пока дочь выговорит слова, сложившиеся в голове матери.

— Сержант Гриффин спросил нас всех, не замешаны ли мы в смерти Эдди Комо, потому что все мы — его жертвы. У нас самый очевидный мотив.

Три удара подряд.

— Но что еще говорит статистика в отношении случаев изнасилований, Гриффин? Что изнасилование — это зачастую преступление, о котором умалчивают. На деле примерно один случай из четырех попадает в поле зрения правоохранительных органов.

— О нет! — Гриффин зажмурил глаза. Теперь он тоже понял.

А сидящая в инвалидном кресле Либби все продолжала постукивать.

— Да, да, — мягко возразила Джиллиан. — Мы с Мег и Кэрол заявили в полицию. Но это не означает, что мы были единственными жертвами Насильника из Колледж-Хилла. Вполне возможно, даже весьма вероятно, что существует хотя бы еще одна женщина, ставшая его жертвой. Еще одна женщина, еще одна семья и целое воинство прочих людей, которые могли бы желать смерти Эдди Комо.

Глава 27

Гриффин

К половине седьмого вечера по-прежнему не поступило никаких известий о Кэрол, но Гриффину пора было уходить. Его ждал Уотерс, кроме того, работа. Он покинул подавленную горестными событиями группу людей, сгрудившихся в углу приемной, — подобие некоей причудливой семьи. Дэн держался чуть особняком, но потом от группы отделилась Джиллиан и села рядом с ним. Возможно, Дэн был признателен ей. Впрочем, трудно сказать. «Вероятно, он все же испытывает признательность», — подумал Гриффин. Бросив на Джиллиан последний взгляд, он двинулся к двери.

На автостоянке его сразу атаковала толпа представителей прессы.

— Что вы можете сказать о состоянии Кэрол Розен?

— Вы уже готовы кого-нибудь арестовать?

— Связана ли совершенная Кэрол Розен попытка самоубийства с убийством Эдди Комо?

Гриффин оставил их выкрики без внимания, прошел мимо и сел в машину. Вообще-то репортеров оказалось меньше, чем можно было ожидать. А потом сержант включил радио и понял, в чем дело.

Таня Клемент проводила пресс-конференцию в старой части города. Точнее, в адвокатской конторе. Там ее новый адвокат объявлял о своем намерении предъявить иск от имени семьи Комо городу Провиденсу и его управлению полиции на сумму пятьдесят миллионов долларов за смерть Эдди, последовавшую в результате противоправных действий властей.

— Как показывают последние события, — басом гудел юрист, — полицейские власти Провиденса ни в коем случае не должны были подвергать Эдварда Комо аресту. В самом деле, преждевременно и безответственно вынесенное обвинение Эдварду Комо как серийному насильнику привело к трагическому концу. Молодого человека застрелил снайпер перед самым зданием суда, где в самом скором времени его должны были признать невиновным. Вчерашний день был черным, черным днем в истории правосудия. Город Провиденс обрушился на одного из своих ни в чем не повинных сынов. Теперь город должен восстановить Эдварда Комо в правах и возместить убытки. Город должен исправить свою ошибку.

Тут у Гриффина зазвонил сотовый телефон.

— Вы это слышали? — завизжал ему в ухо Фитц. — Святая Матерь Божья, у меня сердечный приступ! Мое сердце сейчас взорвется ко всем чертям. Я сейчас помру от этой неблагодарной, поганой, безумной чертовщины, а потом пусть моя жена предъявляет городу иск на сумму семьдесят пять миллионов — чтобы обскакать семейку Комо. Иисусе Христе! Мне надо было упечь и Таню, пока была такая возможность.

— У вас разве есть жена? — спросил Гриффин.

— Поцелуйте меня в зад, сержант! — огрызнулся Фитц.

— Как я понимаю, вы провели еще один приятный денек.

— "Блокбастер"! — простонал Фитц. — Чертов парень из видеопроката оказался самым настоящим. Показал нам компьютерные записи операций Эдди, а потом почти расплакался, рассказывая, как он боялся прийти к нам со своими показаниями раньше. Его сестра учится в здешнем колледже, и он был так уверен в виновности Эдди, что не хотел делать ничего, что могло бы выпустить на свободу Насильника из Колледж-Хилла.

— Значит, с одной стороны, парень из «Блокбастера» действительно видел Эдди в тот вечер, а с другой — даже он убежден, что Эдди виновен?

— ДНК, куда денешься? Некоторые люди свято верят в эту штуку. Почему, черт возьми, никто из них никогда не входит в жюри присяжных?

Гриффин свернул на шоссе. Недосып прошлой ночи начинал сказываться. Такое обилие информации мозг его был сейчас не в состоянии переварить.

— И этот парень — стержневой пункт претензий Тани?

— Возможно. Впрочем, я догадываюсь, что ее адвокат главным образом отталкивается от изнасилования и убийства Сильвии Блэр, случившегося прошлой ночью. Сопутствующие обстоятельства этого преступления соответствуют обстоятельствам нападений Насильника из Колледж-Хилла. Но поскольку оно произошло уже после смерти Эдди, это означает, что он не мог совершить и ни одно из них вообще.

— А это, в свою очередь, означает, что самая животрепещущая задача полиции — выяснить, что случилось с Сильвией Блэр.

— Поверите ли, мэр только что дал нам карт-бланш на ведение дела Сильвии Блэр.

— О, вы теперь большой человек!

— Да, видимо, гораздо дешевле грохнуть небольшое состояньице на мобилизацию всех людских ресурсов и срочные судебно-медицинские анализы, чем удовлетворить иск в пятьдесят миллионов долларов.

— Значит, вы ускоренным порядком проводите анализы проб спермы на ДНК?

— О да! Мы делаем все возможное, чтобы уже завтра с утра получить результаты. Господи, пусть убийцей окажется какой-нибудь ее бывший дружок. Единственное, что способно сейчас спасти наши задницы, — это чтобы им оказался ее бывший бойфренд. Ну а когда мы схватим его за жабры, то уж ему ничего не останется, как признать, что это было подражательное преступление, все детали которого он разузнал, читая какой-нибудь интернет-сайт вроде «Ошибка! Закладка не определена» или еще что-нибудь в этом духе. Да, бывший дружок и чистосердечное признание — только это и может спасти сейчас мою карьеру.

— Думаю, вы выстояли перед куда более удобной возможностью заработать сердечный приступ, — сказал Гриффин.

— Вероятно. — Фитц снова вздохнул. Ему так и не удалось соснуть, и это чувствовалось по голосу. — Эй, Гриффин, что, Кэрол Розен правда пыталась свести счеты с жизнью?

— Мы нашли ее без сознания, с пустым пузырьком из-под снотворного. Насколько я понимаю, она еще изрядно выпила вдобавок.

— Ах черт!

— Мне жаль, Фитц.

— Это ведь все из-за дела Блэр, не правда ли? Оно всех поставило на уши. Пресса совсем с катушек съехала, а люди звонят в Службу спасения, едва возле дома зашевелится куст... Это точно подражатель. Интересно, трудно ли людям примириться с этим, а? Иногда действительно сталкиваешься с подражателями. — В голосе Фитца звучала безнадежность. Он и сам это понимал. Детектив опять вздохнул, потом мрачно проворчал: — Тут ведь нет ее вины, знаете ли. Что бы ни происходило, каких бы ошибок мы, возможно, ни наделали... Ей не в чем себя винить. Ни ей, ни Джиллиан, ни Мег. Мы тут в полиции все взрослые люди. Мы провели дело так, как смогли провести.

— Фитц, а вы там у себя никогда не пытались разыскивать каких-нибудь еще жертв изнасилования?

— Что вы хотите сказать?

— Джиллиан и ее мать выдвинули любопытную версию. Изнасилование — это такое преступление, о котором, как правило, не спешат заявлять. Конечно, нам известны три жертвы Насильника из Колледж-Хилла. Но это не значит, что они были единственными.

Фитц помолчал.

— Ну, вообще-то мы прогоняли характерные детали преступления через базу данных VICAP[31], чтобы выяснить, нет ли сведений о каких-то аналогичных случаях. Преступлений, соответствующих описанию, не зафиксировано больше ни в одном штате. Конечно, такое доказательство не является стопроцентным. Какая-то еще жертва могла и не обратиться в полицию и, стало быть, не попасть в полицейский отчет. Или, может, она обращалась, а соответствующее полицейское управление до сих пор не удосужилось внести дело в базу данных. Д'Амато ждал полгода, прежде чем выйти на большое жюри присяжных, просто на тот случай, если мы найдем еще какую-то женщину, желающую откликнуться и внести свой вклад в пакет обвинений. Отчасти поэтому он не возражал против того, чтобы Джиллиан со своей командой все время светились на телеэкране. Он посчитал, что если что и подвигнет какую-то женщину проявиться, то это пример Джиллиан, Мег и Кэрол, гордо стоящих во весь рост.

— Но никто не проявился?

— Во всяком случае, нам об этом ничего не известно.

— Но эго не исключает такой возможности...

— Гриффин, о полном исключении возможности нет и речи. Вы можете допросить каждую женщину в нашем штате — напрямик задать ей вопрос, была ли она когда-либо изнасилована, — и даже при отрицательном ответе вам не удастся исключить такую возможность, поскольку хотя бы одна из них могла солгать. Нам остается только сосредоточиться на вероятном выборе.

— Кстати, я готов дать полный отчет по финансовым делам всех заинтересованных лиц, — внезапно сообщил Гриффин.

— Что, серьезно? — удивился Фитц.

— Да. Я даже спросил Винни Песатуро, не он ли подстроил убийство. Он ответил отрицательно. И можете называть меня сумасшедшим, но все равно я верю ему.

— Другими словами, у вас кончились подозреваемые.

— У меня кончились подозреваемые в соответствии с этой версией, — ответил Гриффин.

— В смысле?

— В смысле того, что эта версия подразумевает убийство из мести. Возможно, дело тут совсем в другом. А вот в чем — это уже вы мне скажите, Фитц. Кому еще и зачем могла понадобиться смерть Комо?

* * *

Не успел Гриффин дать отбой, как его мобильник зазвонил вновь.

— Сержант Гриффин, — ответил он.

— Где вас черти носят?

— Лейтенант Морелли! Мой любимый лейтенант. Я вам говорил, как чудесно вы сегодня выглядите?

— Откуда вам знать, как я выгляжу. Вы даже не удосужились сегодня повидаться со мной. Знаете, как ни странно, но, по моим представлениям, работа ведущего следователя по делу предполагает информирование вышестоящего начальства. Она предполагает также пребывание в штаб-квартире, сбор и анализ информации, выработку версий для расследования и вообще поддержание мяча в игре. А каково ваше представление о своих задачах, сержант?

— Хорошие новости, — поспешил объявить Гриффин. — Мы добились больших успехов.

— О, неужели? Потому что я тоже слушаю новости, сержант, и у меня совсем другое впечатление. Мне-то как раз сдается, что дело катится ко всем чертям.

— Вы имеете в виду этот иск на пятьдесят миллионов долларов, да?

— Это одна из проблем.

— А общественность убеждена, что на воле гуляет серийный маньяк и всех женщин скоро изнасилуют и убьют в собственных постелях?

— Это вторая проблема.

— Люди без конца названивают мэру, оттуда звонят полковнику, а у СМИ настоящий праздник за наш счет, так?

— Отлично, сержант. Для человека, которого никогда нет на месте, вы, во всяком случае, неплохо информированы. Что, детектив Уотерс сжалился над вами?

— Да, мэм, — признался Гриффин.

— Что ж, это говорит в пользу детектива Уотерса. Которого, как я понимаю, вы заставили бегать по всему Крэнстону, выискивая знакомых Эдди Комо. Дело об изнасиловании ведет городская полиция. Своим незаконным вторжением в их сферу юрисдикции вы создаете нам чудовищные проблемы. Вы что, действительно охотитесь на чужой территории?

— Я стараюсь охватить проблему со всех сторон, провести расследование как можно тщательнее, — осторожно ответил Гриффин.

— Сержант, вы хотите, чтобы я вас убила?

Сыщик улыбнулся. Он всегда с симпатией относился к лейтенанту Морелли. Гриффин набрал в грудь побольше воздуху.

— Картина такова. Помните, мы начали с базовой версии, состоявшей в том, что Эдди Комо и есть общепризнанный насильник. А стало быть, наиболее вероятные подозреваемые по делу о его убийстве — жертвы насилия.

— Я помню тот разговор.

— В соответствии с этой версией эксперты по финансовым делам скрупулезно собрали все данные, касающиеся трех пострадавших женщин и членов их семей. В конце концов было выявлено следующее. Джиллиан Хейз пожертвовала снятые со счета деньги церковному приходу в Крэнстоне, что подтверждено приходским священником. Дэн Розен промотал свои деньги в казино «Фоксвуд», и его признание подкреплено свидетельством Винсента Песатуро. Похоже, что у Дэна Розена серьезная проблема — страсть к азартным играм, он по уши втянулся.

— Все это означает, что теперь проблема у вас.

— Да. На данный момент по крайней мере ни одна из известных нам жертв и ни один из членов их семей не представляются вероятными подозреваемыми, даже Винни Песатуро.

— Ну и куда это вас выводит, сержант?

Гриффин рассмеялся. То был глухой, вымученный «смех висельника» — смех сыщика, видящего, как все его расследование катится в тартарары.

— Что ж, у нас осталось еще два аспекта, позволяющих рассматривать это дело. Первый: мы придерживаемся версии сведения счетов и выясняем, нет ли и других жертв Насильника из Колледж-Хилла. Таких, которые никогда не заявляли в полицию.

Лейтенант некоторое время молчала.

— Любопытная версия.

— Вы тоже согласны? Ее предложили Джиллиан Хейз и ее мать. Вспомните, изнасилование — это преступление, о котором крайне не любят докладывать, и по нему у полиции далеко не всегда есть данные. Я справлялся у Фитца и узнал, что они провели кое-какую первоначальную проработку. Просмотрели анналы VICAP на предмет сообщений об изнасилованиях. Никаких подобных случаев они не обнаружили, но это еще ничего не значит. Если существуют другие жертвы, они могли вообще не обращаться в полицию.

— А они не пробовали обращаться в «горячую линию» по изнасилованиям или в кризисный центр, где оказывают помощь таким пострадавшим?

— Что ж, сержант, возможно, вам стоит направить по этому следу нескольких детективов. В кризисном центре вам, конечно, не сообщат имен, но скажут, обращались ли к ним пострадавшие от подобных нападений. Тогда вы по крайней мере будете знать, что находитесь на верном пути.

— Хм, хорошая мысль.

— Вот почему перед моим именем стоит «лт»[32]. Ну а что с вашей второй версией?

— Она вытекает из расследования по делу Сильвии Блэр. Фитц надеется, что там орудовал подражатель. В сущности, он буквально молится, чтобы это оказалось так, но в этой версии есть некоторые изъяны.

— Спринцевание.

Гриффин поморщился:

— Для оставленного без связи лейтенанта вы чертовски хорошо информированы.

— Хочу вам сообщить: я действительно сегодня хорошо выгляжу. Кроме того, так случилось, что лейтенант Кеннеди из полиции Провиденса имеет виды на мою сестру. Вот, между прочим, единственная п