Book: Черная линия



Черная линия

Жан-Кристоф Гранже

Черная линия

Купить книгу "Черная линия" Гранже Жан-Кристоф

Контакт

1

Заросли бамбука.

Благодаря им он нашел тропинку в шелестящем море зелени и добрался сюда. Растения подсказывали ему путь, — нашептывали ему, как следует поступать. Так было всегда. В Камбодже. В Таиланде. И здесь, в Малайзии. Листья касались его лица, звали его, подавали ему сигнал…

Но сейчас эти друзья обернулись врагами.

Сейчас они поймали его в ловушку. Он не знал, как это случилось, но бамбуковые стебли приблизились, сомкнулись, превратились в герметичную камеру.

Он попытался просунуть пальцы в дверную щель. Невозможно. Он стал царапать пол, чтобы раздвинуть доски. Напрасно. Он поднял глаза и не увидел на потолке ничего, кроме тщательно пригнанных пальмовых листьев. Сколько же времени он не дышал? Минуту? Две минуты?

Кругом было жарко, как в парилке. Пот тек по его лицу. Он сосредоточился на стене: каждая щель была заполнена волокнами ротанга. Если ему удастся распутать одну из этих нитей, может быть, сюда проникнет воздух. Он попытался сделать это двумя пальцами — бесполезно. Через несколько секунд он принялся царапать стену, ломая ногти. Он с бешенством ударил по стене и упал на колени. Он здохнет. Он, мастер апноэ, сдохнет в этой хижине из-за нехватки кислорода.

Тогда он вспомнил о настоящей угрозе. Он бросил взгляд через плечо: к нему тянулись темные полосы—медленно, тяжело, как потеки гудрона. Кровь. Она вот-вот настигнет его, поглотит, удушит…

Он со стоном вжался в стену. Чем больше движений он совершал, тем сильнее ощущал, как в нем нарастает желание сделать вдох, — нехватка воздуха терзала его легкие, поднималась к горлу, словно пропитанный ядом комок.

Он опустился на четвереньки и пополз вдоль стены, надеясь найти хоть маленький зазор между ней и полом. Так он прополз немного, словно животное, а потом снова обернулся. Кровь была всего в нескольких сантиметрах. Он взвыл, прижавшись спиной к стене, вдавив пятки в пол, отчаянно пытаясь отодвинуться.

Под нажимом его спины стена поддалась. В камеру белой струей хлынула смесь пыли и соломы. Чьи-то руки оторвали его от пола. Он услышал голоса, крики, приказы на малайском языке. Он увидел перед собой пальмы, серый песок пляжа, ярко-синее море. Он вдохнул полной грудью. В воздухе пахло рыбой. В его мозгу вспыхнули два слова: Папан, Китайское море…

Чьи-то руки уносили его, какие-то люди заглядывали в хижину. Удары кулаков, уколы гарпунов.

Он безразлично сносил все. Он думал только об одном: теперь, когда его освободили, он хочет увидеть ее.

Источник крови.

Обитательницу полумрака.

Он посмотрел в сторону сорванной двери. В глубине хижины к позорному столбу была привязана обнаженная молодая женщина. Десятки ран покрывали ее тело — бедра, руки, торс, лицо. Из ее тела выпустили кровь. Его вспороли, искололи, изрезали, чтобы кровь изливалась на землю медленным и непрерывным потоком.

В этот момент он понял истину: эта мерзость была делом его рук. Ни крики, ни удары, сыпавшиеся на его лицо, не мешали ему сознавать ужасающую реальность.

Это он убийца.

Тот, кто учинил эту резню.

Он отвел глаза. Озлобленная толпа рыбаков спускалась к пляжу, волоча его за собой.

Сквозь слезы он увидел веревку, качавшуюся на ветке дерева.

2

(Специальный репортаж)

СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА В ТРОПИКАХ?

7 февраля 2003 года. Одиннадцать часов утра по местному времени. В Папане, маленькой деревушке на юго-восточном побережье Малайзии, в этот день все идет, как обычно. На дороге, тянущейся вдоль широкого песчаного пляжа, можно увидеть туристов, торговцев, моряков. Внезапно раздаются крики. Под пальмами появляются возбужденные рыбаки. Некоторые из них вооружены: палки, гарпуны, крючья…

Они бегут по кромке пляжа и поднимаются в лес на склоне холма. В их глазах читается ненависть. Их лица пышут яростью, жаждой убийства. Вскоре они достигают еще одного холма, где обычные джунгли переходят в бамбуковую рощу. Тут они сдерживают себя, идут молча. Они только что обнаружили то, что искали: замаскированную крышу хижины. В полной тишине они приближаются. Дверь закрыта. Без малейшего колебания они всаживают свои гарпуны в стену и выламывают дверь.

То, что они видят, похоже на ад. Мужчина, mat salleh (белый), обнаженный до пояса, в состоянии транса скорчился возле порога. В глубине хижины к столбу привязана женщина. Ее тело — одна сплошная рана. У ее ног лежит орудие преступления: нож ныряльщика.

Рыбаки хватают преступника и волокут его к пляжу. Они уже приготовили виселицу. Именно в этот момент ситуация резко меняется: появляются полицейские из Мерсинга, города, расположенного в десяти километрах к северу от Папана, Получив сигнал от свидетелей, они прибыли на место вовремя, чтобы помешать линчеванию. Человека спасают и сажают в камеру в центральном комиссариате Мерсинга.

Эта невероятная история произошла три дня назад недалеко от границы с Сингапуром. Надо заметить, что она не так необычна, как это, может, кажется на первый взгляд. Случаи самосуда до сих пор нередки в Юго-Восточной Азии. Но на сей раз главной неожиданностью стала личность подозреваемого. Это француз. Его зовут Жак Реверди, и человек он не простой. Бывший спортсмен, пользовавшийся всемирной известностью, в 1977-1984 годах он неоднократно устанавливал мировые рекорды по глубоководному погружению без акваланга в категориях «без границ» и «постоянный вес».

С середины восьмидесятых он ушел из большого спорта и уже более пятнадцати лет живет в Юго-Восточной Азии. Сейчас ему сорок девять лет, он работает тренером по дайвингу и разъезжает между Малайзией, Таиландом и Камбоджей. По свидетельствам знакомых с ним людей, это улыбчивый и приветливый, но в то же время одинокий человек, предпочитающий жизнь в стиле Робинзона Крузо в отдаленных бухтах. Что же произошло седьмого февраля 2003 года? Каким образом в хижине, где он жил уже несколько месяцев, оказался труп молодой женщины? И почему малайские рыбаки готовы были немедленно расправиться с ним?

В 1997 году Жака Реверди уже задерживали в Камбодже за убийство молодой немецкой туристки Линды Кройц. За недостаточностью улик его отпустили. Но это дело получило громкую огласку в Юго-Восточной Азии, и когда он обосновался в Папане, местные жители узнали его. И постоянно наблюдали за ним. Когда люди заметили, что он приглашает в свою хижину датчанку по имени Пернилла Мозенсен, их мгновенно охватили беспокойство и страх. В течение нескольких дней молодая европейка не показывалась в деревне. Этого было достаточно, чтобы возникли подозрения и разыгралось воображение…

Согласно первым сообщениям, врачи Клинического госпиталя в Джохор-Бахру насчитали на теле Перниллы Мозенсен двадцать семь ран, нанесенных «холодным режущим и колющим оружием». Раны покрывали ее конечности, лицо, горло — и область половых органов. На пресс-конференции девятого февраля эксперты отмечали «патологическую жестокость».

Журналисты в Малайзии уже говорят об «амоке», убийственном безумии магического происхождения, поражающем людей в этих краях.

Проведя ночь в Мерсинге, Реверди был переведен в психиатрическую клинику в Ипохе, самый известный центр такого рода в Малайзии. С момента задержания он не произнес ни слова: судя по всему, он пребывает в шоке. По словам медиков, такое посттравматическое оцепенение не должно продлиться долго. Сознается ли он в содеянном, когда придет в себя? Или, наоборот, будет пытаться снять с себя вину?

Мы, сотрудники «Сыщика», дали себе слово, что прольем свет на это дело. На следующий день после ареста Жака Реверди мы отправились в Куала-Лумпур, где намереваемся пройти по его следам. Наша команда надеется понять, действительно ли человек превратил этот изумрудно-бирюзовый рай в территорию охоты. Мы хотим проследить его маршрут и выяснить, не было ли на его пути других смертей…

В данный момент мы уже имеем информацию из эксклюзивных источников, дающих понять, что разоблачения только начинаются. Уже в следующем номере вы узнаете гораздо больше о том, что скрывалось за обликом этого зловещего «короля волн».

Марк Дюпейра,

специальный корреспондент «Сыщика» в Куала-Лумпуре

3

Прочитав последние строки своей статьи, Марк Дюпейра улыбнулся.

«Команда», которую он упомянул, состояла из него одного, а «путешествие» не вывело его за пределы Девятого округа. Что касается «эксклюзивных источников», то за них сошли несколько звонков в агентство «Франс Пресс» в Куала-Лумпуре и малайские ежедневные издания. Вот уж действительно, было бы из-за чего перья ломать! Он открыл свою электронную почту, написал несколько строчек главному редактору, Вергенсу, и прикрепил к этому тексту свою статью. Потом подключил ноутбук к первой попавшейся телефонной розетке и отправил письмо.

Глядя на уведомление об отправке сообщения, появившееся на экране, он погрузился в размышления. Все эти мелкие погрешности против истины были самым обычным делом. «Сыщик» никогда не отличался особой щепетильностью. Однако Бергене потребует большего: его журнал, специализирующийся на чрезвычайных происшествиях, обязан намного опережать другие издания. Так что Марк, скорее всего, не успел вскочить в отходящий поезд…

Он потянулся и вгляделся в окружающий его золотистый полумрак: кожаные кресла и начищенная медь. Уже много лет назад Марк облюбовал в качестве своей штаб-квартиры бар роскошного отеля возле площади Сен-Жорж. Он выбрал это место, потому что оно находилось в нескольких сотнях метров от его офиса, он обожал царившую в нем атмосферу английского паба, где запах кофе мешался с дымом сигар, куда приходили звезды, чтобы спокойно ответить на вопросы интервьюеров.

Существовала и более глубокая причина такого выбора: он не мог работать в одиночестве. Еще в студенческие, даже в школьные годы он писал сочинения, устроившись в уголке переполненного кафе, среди шума, под облаками пара, вырывавшегося из кофеварок. Эта атмосфера помогала ему преодолеть страх перед писанием. И перед самим собой. Марк побаивался одиночества. Пустого дома, куда может пробраться незнакомец, замысливший убийство. Внезапно его пробрал холод; словно озноб пробежал по телу. Ему сорок четыре года, а он никак не расстанется с мальчишескими страхами.

— Будете еще что-то заказывать? Официант в белой куртке обратился к нему снисходительно, окинув недовольным взглядом документы, разложенные на двух столах.

— Это бар, мсье, а не библиотека.

Марк порылся в кармане, но нашел там всего несколько монет. Официант добавил с иронией:

— Может быть, кофе? И стакан воды?

— И стакан воды. Обязательно.

Официант отошел. Марк посмотрел на лежащие на ладони монетки евроцентов. Они слабо поблескивали под лампами, красноречиво свидетельствуя о его финансовой ситуации. Он провел в уме ревизию своих личных ресурсов и не выявил ничего. Ни в банке, ни в загашнике. Как он дошел до такого? Он, еще лет десять назад один из самых высокооплачиваемых парижских репортеров?

Он поставил одну монету ребром на стол и щелчком закрутил ее. Верчение навело его на мысль о волшебном фонаре, который мог бы показать его жизнь в виде фильма. Как назвать этот фильм? Подумав несколько секунд, он сделал выбор: «История наваждения».

Преступного наваждения.

А между тем все началось с невинности.

С фортепьяно. Подростком Марк испытывал твердую уверенность: его существование будет расписано как по нотам. Занятия музыкой в лицее. Парижская консерватория. Концерты и записи пластинок. Но, будучи пианистом, Марк в то же время стремился быть и прагматиком. Он отвергал любой пафос, любые романтические отклонения. Играя «Гольдберг-вариации» Иоганна Себастьяна Баха, он никогда не пользовался педалью, подчеркивая механический, математический характер музыки, ее контрапункты. Исполняя Шопена, он старался не преувеличивать «рубато» левой руки, из-за которого отрывок мог начать раскачиваться, словно старая лодка, зачерпнувшая воды. А когда дело доходило до Рахманинова, ему нравилось выделять напряженную, прямолинейную дуольную мелодию на фоне триолей аккомпанемента.

Тогда под его пальцами рождалась уверенность. Он не предвидел ни единой фальшивой ноты в своей судьбе. И тем не менее она прозвучала. С разрушительной жестокостью, весной 1975 года. Смерть д'Амико, ближайшего друга, с которым он делил свои лучшие лицейские годы, превратила его существование в хаос. Впрочем, сознание Марка отказалось воспринимать случившееся. Он впал в кому и пришел в себя только через шесть дней. Очнувшись, он ничего не помнил. Ни как нашли тело, ни часы, предшествовавшие этому.

Очень быстро он осознал, что происшествие не просто потрясло его. Последствия драмы были не явными, но ужасными. Его восприятие музыки изменилось. Теперь он испытывал к роялю болезненную неприязнь, отвращение, мешавшее ему — нет, не играть, а вкладывать душу в исполнение. Внутренний надлом все усиливался. И образовавшаяся расщелина поглощала все надежды. Консерватория, конкурсы, концерты… Он ничего не сказал ни родителям, ни психиатру, наблюдавшему его с момента потери сознания. Кое-как он сдал экзамен на степень бакалавра музыки. Но какой-то механизм в нем сломался. Он больше не мог надеяться, что будет отличаться от других виртуозов, сможет внести что-то новое в великую историю исполнительского искусства. За неимением лучшего, он выбрал литературу и поступил в Сорбонну.

Он учился в магистратуре, когда умерли его родители. Один за другим. Оба от рака. Марк, еще не опомнившийся от собственной травмы, наблюдал за этой трагедией отстраненно. По правде говоря, он никогда не испытывал особенной привязанности к двум фармацевтам из Нантера, не понимавшим его амбиций. Мысль о родителях неизменно вызывала у него ассоциацию с пачкой денег, схваченной двумя пластмассовыми скрепками. Ничего общего с его мечтами музыканта-бессребреника. Кроме того, у Марка имелась сестра, воспитанная в тех же мелкобуржуазных традициях, которая и поспешила взять аптеку в свои руки. Передача эстафеты, передача денег.

Марк дописал свою диссертацию на соискание степени магистра «Апулей или метаморфозы глагола», потом начал искать работу. Он как следует поработал, составляя свое резюме. Он казался самому себе потерпевшим кораблекрушение, рассылающим по морю бутылки — только не с записками, а с броскими этикетками внутри. Кому в современном профессиональном мире мог быть нужен специалист по неоплатонизму? Он перебрал все области, где могло бы пригодиться его перо: журналистику, рекламу, издательское дело… Все они оставляли его глубоко равнодушным: он по-прежнему страдал от своей раны. От разлуки с фортепьяно.

Случилось чудо. Ему пришел положительный ответ из провинции. Скромная газетенка в Ниме, но главное заключалось в другом: ему собирались платить за написанное! Он целиком отдался новой работе. Он полюбил юг Франции и обнаружил, что все яркие клише, относившиеся к этому региону, соответствуют действительности. Солнце, золото равнин, пастельные тона цветущей лаванды или розмарина. Подобно тому, как белье пропитывается ароматом от маленького саше из сухих трав, положенного в ящик, он проникался новыми ощущениями от окружающего. Он вдыхал запахи; приглушенная, потаенная мягкость достигала самых глубин его существа.

Шли годы. Он добился успеха, стал больше зарабатывать. Он продал сестре принадлежавшую ему долю родительской аптеки и купил дом в окрестностях Соммьера. Там у него сложился круг друзей, круг привычек, круг «невест». В тридцать лет он уже ощущал себя стопроцентно «местным». Драма с д'Амико казалась такой далекой, литературная работа занимала всю его жизнь, и теперь, разумеется, он вынашивал проект романа. Каждое утро он просыпался пораньше, чтобы поработать над «шедевром». Но самое главное, терзания почти оставили его. Он по-прежнему посещал психотерапевта в Ниме, и кошмары отступали. Красное, то красное, что временами заполняло все уголки его мозга, размылось настолько, что казалось, вот-вот растворится в сиянии утреннего света.

Незаметно для него самого новый яд начал отравлять его жизнь: рутина. Обыденность, сужая свои концентрические кольца, грозила задушить его. С каждым днем он увязал в ней все глубже. Он стал просыпаться позже — только-только к утренней «летучке». По вечерам он включал телевизор, оправдывая себя тем, что весь день «вкалывал как проклятый». Мало-помалу мелкие, но вполне насущные заботы профессиональной жизни возобладали над мечтами о писательской славе. Он привык больше есть, располнел, полюбил бездельничать. Он даже начал снова играть на рояле, но исключительно забавы ради.

И тогда он встретил ее.

Вначале он ее попросту не заметил. Так бывает при психологических тестах, когда испытуемому дают «неправильные» игральные карты — красный пиковый туз, черную бубновую десятку, а он не замечает этого и принимает их за обычные карты. Марк воспринял Софи как часть окружающего мира и не сумел заметить ее «особость».



Она была «неправильной» картой, вот и все.

Он познакомился с ней в Сеньоне, в природном парке Люберона, на открытии археологического заповедника. Там в меловом гроте нашли окаменевшие останки доисторических животных. В тот день Софи заговорила с ним: она отвечала за связи с общественностью в фонде, финансировавшем мероприятие. Он ее не заметил. Красная дама треф. Черная дама червей. Ей пришлось проявить настойчивость, пригласить его несколько раз на другие предприятия, финансировавшиеся ее фондом, чтобы он наконец понял.

Софи в точности соответствовала его идеалу женщины.

Именно ее образ всегда витал в его подсознании. Тайная мечта, которую он не осмеливался конкретизировать, опасаясь, как бы она не исчезла при соприкосновении с его мыслями. Даже сегодня он не мог бы описать ее. Высокая, темноволосая, четкая и призрачная одновременно. Он помнил только идеальную уравновешенность. Совершенную грацию. Он всегда думал (а теперь получил подтверждение своим мыслям), что ни цвет волос, ни оттенок и фактура кожи не играют никакой роли. Значение имеет только гармония целого. Чистота линий, четкость рисунка. Подобно чуду мелодии, которую можно сыграть на любом инструменте, не потеряв при этом выраженных в ней чувств.

Невозможно сказать, что покорило его: ее ум или ее личность, потому что все, абсолютно все в ней — ее замечания, ее решения, ее поведение — было пронизано все той же невыразимой грацией. Он не слушал ее: он парил. Он не любил ее: он ей поклонялся. У него осталось лишь одно желание: жить возле нее, следовать за этой красотой до конца, подобно паломнику, идущему к своей святыне. Он хотел видеть, как у нее появятся морщинки, он хотел приручить ее красоту, не пытаясь ни понять ее, ни познать ее тайну. Он просто надеялся приобщиться к ее истории, как священник приобщается к вере через молитвы, не пытаясь проникнуть в промысл Божий.

Он кинулся работать с удвоенной энергией. Уже два года он был корреспондентом крупного парижского фотоагентства. Как только в его регионе назревало «событие», способное приобрести общенациональное значение, он сразу предупреждал центральный офис, и к нему высылали фотографа. Благодаря этой работе он свел знакомство с лучшими фотомастерами. Людьми, которые постоянно путешествовали, которые жили в ином масштабе реальности. Теперь Марк предложил им сотрудничество — пресловутый тандем журналиста и фотографа — на международной арене.

Ему оказали доверие. Он стал ездить, писать на самые разные темы. Народы далеких стран, безумные миллиардеры, войны между преступными группировками: ему подходило все. С одним условием: глянцевая бумага должна гарантировать новизну, нечто невероятное, выброс адреналина. Он получал все больше. И все больше рисковал. Он продал дом в Соммьере и вернулся в Париж. Конечно, Софи поехала с ним — впрочем, все это было ему предначертано судьбой. Как ни странно, он нуждался в командировках, чтобы приблизиться к ней, чтобы добавить огня в их повседневную жизнь, чтобы возвысить их близость. Перед ее красотой ему оставалось только стать героем. Равновесие прежде всего.

В конце 1992 года Марк работал над важным репортажем о сицилийской мафии. Ему предстояло побывать в нескольких городах: в Палермо, Мессине, Агридженто. Он уговорил Софи присоединиться к нему в конце поездки в Катании, у подножия Этны.

Именно там, в городе у вулкана, повторилась драма.

Софи пропала четырнадцатого ноября 1992 года. Он никогда не забудет эту дату. Женщину-божество, Пифию поглотил тот же цвет, что и д'Амико. Красный. Во всяком случае, так ему казалось, потому что он ничего не помнил. Когда он нашел ее тело, он потерял сознание и провалился в сон без сновидений. Все произошло точно так же, как в первый раз. Находка. Шок. Кома.

Он очнулся в клинике. Ему очень осторожно объяснили, что случилось. Прошло два месяца. Его перевезли в Париж. Софи похоронили в ее родном городке, недалеко от Авиньона. Марк больше не мог говорить. Старые призраки оживали вокруг него: его сестра, специалисты по амнезии, психиатр, лечивший его в первый раз. Он слушал их, ел, спал. Но ощущал лишь одно: вкус цемента во рту, как после долгого общения с дантистом. Этот вкус преследовал его, заполнял его целиком, парализовал. Он превращался в каменного истукана. Неспособного ни думать, ни реагировать.

Пришлось ждать две недели, прежде чем он смог встать. Он посмотрелся в зеркало, и ему показалось, что он просто похудел. Его кожа приобрела цвет гипса, а изо рта шел все тот же запах известки.

Спустя месяц его мысли наконец упорядочились. Он понял, что потерял все. Не только Софи, но и последние воспоминания о Софи. Именно эта черная дыра преследовала его, когда он бродил в пижаме по больничным коридорам. Этот разрыв во времени, эта пустота, которая всегда будет с ним и которую нельзя будет ничем заполнить.

Позже он оценил степень метаморфозы, произошедшей с ним самим. Со смертью д'Амико он утратил вкус к музыке. На сей раз он утратил вкус к жизни, к будущему, к какой бы то ни было деятельности. Он лег в специальную клинику, заплатив за лечение деньгами от продажи дома в Соммьере. Шли месяцы. Глядя в зеркало, Марк отмечал, что все худеет и худеет. Мертвенно-бледное лицо, выступающие скулы. Он становился нематериальным — он утрачивал вес в мире, ждавшем его за стенами клиники.

Впрочем, ему удалось найти новый путь: цинизм.

Оправиться от смерти Софи — это означало оправиться от самого худшего. Итак, он снова займется своим делом, но уже без малейшей щепетильности, без малейших иллюзий. Он будет работать ради денег. Он достаточно изучил мир средств массовой информации и прекрасно понимал, что по-настоящему прибыльной может быть лишь одна тема: подробности жизни знаменитостей. В то утро он улыбнулся своему отражению в зеркале, своим едва заметным усикам, которые отпустил, чтобы немного оживить свое лицо аскета.

Поскольку надежды у него уже не оставалось, он решил пожинать плоды своего отчаяния.

Он станет папарацци.

Журналист не мог опуститься ниже. Папарацци — это самое дно. Никаких принципов, никаких ценностей; дозволено все, что может принести деньги. В то же время эта работа требовала напряжения, адреналина, хитроумных расследований. Более того: приходилось прятаться, маскироваться, обманывать. Не говоря уже о более реальном риске: в этой профессии уже нельзя было обойтись без «мордобоя», без уничтожения материала. Этого он и хотел. Он не фотограф, но ему не будет равных в проведении расследований.

Он — охотник за скальпами.

Через несколько лет он стал одним из лучших в своей профессии. Иными словами, одним из худших. Разгребатель дерьма, лжец, интриган. Он скатился в некую непонятную среду — в этом болоте он мыл свое золото. Он общался с проститутками высокого полета, с запутавшимися в долгах легавыми, с полусветскими информаторами — со всей швалью, барахтавшейся в сточных канавах высшего общества. Он научился подмазывать консьержей, шоферов, врачей. Он стал специалистом по копанию в помойках, а также по проникновению на вечеринки для избранных.

Вскоре его прозвали «взломщиком». Он мастерски выкрадывал семейные фотографии людей, по той или иной причине оказавшихся на авансцене общественной жизни. Родители ошеломлены популярностью, свалившейся на их ребенка? Он приходит к ним, улыбающийся, приветливый, и украдкой прихватывает фотографии с каминной полки. Отец и мать не могут оправиться от убийства маленькой дочки? Он выражает сочувствие, но, пользуясь общим отчаянием, успевает порыться в обувной коробке, где хранится семейный архив.

Если нужно было сделать «правдивые» снимки, он сотрудничал, в зависимости от темы, с лучшими фотографами, часто зарубежными. Наклевывается по-настоящему горячий сюжет в Монако? Он вызывал альпиниста, способного проникнуть в княжество по прибрежным утесам, минуя таможню. Нужен моментальный снимок обнаженной груди Офелии Уинтер? Он добывал самого ловкого фоторепортера — одного из виртуозов, работавших на Олимпийских играх, сумевшего поймать блестящий кадр на старте стометровки. Снять ночную сцену с высоты в восемь тысяч метров? Это стоило обсудить с фотографом-анималистом, специалистом по ночным съемкам и при этом — гениальным умельцем, придумавшим инфракрасный объектив.

В 1994 году он наконец нашел себе идеального партнера, эффективно работавшего в любом жанре. Венсан Темпани, длинноволосый, вечно возбужденный сквернослов огромного роста, мог сидеть в засаде ночи напролет и делал отличные снимки в любых обстоятельствах. Детина ростом метр девяносто, он мог, в случае необходимости, справиться с любыми телохранителями и нимало не боялся открыто нарушать закон — с ним вдвоем они неоднократно забирались в дома звезд. Рискованно, зато прибыльно.

Одетые в «бомберы» — зеленые куртки английских летчиков, в черные вязаные шапочки, они напоминали солдат элитных подразделений и, по сути дела, проводили настоящие десантные операции. Их повседневная жизнь была бурной, они постоянно находились на взводе. Ветер дул им в паруса. В середине девяностых годов французские журналы ожесточенно конкурировали друг с другом в описаниях светской жизни. «Пари-Матч», «Вуаси», «Гала», «Пуэн де Вю» вели открытую войну за лучшие снимки.

Они заработали целое состояние.

Но Марк вкалывал не ради денег. Он только-только купил себе за наличные однокомнатную квартирку в Девятом округе, но даже не потрудился ее обставить. Он искал другого — забвения. Единственное, чем он гордился, так это тем, что ценой неимоверных усилий заставил отступить свои кошмары и загнал образ Софи в самый далекий уголок сознания. По сути дела, он ничего не уладил. Но все же кое-чего достиг. Он с гордостью носил обличье негодяя.

Марк был из тех, кто выживает.

А те, кто выживает, имеют право на все.

1997-й год. Марк и Венсан метались с острова Мустик в Гштаадт, из поместья Спероне на Корсике во Флориду, в Палм-Бич. Остановиться они не могли: лихорадка погони за знаменитостями достигла своего, апогея. Марк чувствовал, что это не продлится вечно. Ветер изменится, не только для них, но и для всех остальных. Журналы не выдерживали потока нескромных фотографий. А также потока судебных повесток, приходивших следом за каждой публикацией. Знаменитости все чаще устраивали скандалы, выступали с заявлениями в других изданиях. А читатели начинали испытьгеать неловкость от бесконечного подглядывания в скважину. Предел терпимости был уже близок.

Марк представлял себе постепенный отход от дел, затяжное падение. Он не мог предвидеть, что это падение совершится в один миг. Страшный, как нож гильотины.

Таким ножом стала ночь тридцатого августа 1997 года.

Марк никогда не интересовался леди Дианой: слишком большая конкуренция. Он предпочитал работать один, над более сложными, более неожиданными темами. Поэтому он должен был бы узнать о ее смерти, как все остальные, утром тридцать первого, из радио— или телепередачи.

Но нет. Венсан позвонил ему в час ночи.

Марку потребовалось какое-то время, чтобы связать воедино все факты. Группа папарацци преследовала Диану и Доди Аль-Файеда по набережным Сены; авария в туннеле Альма. Венсан был среди фотографов, гнавшихся за «мерседесом». Он говорил по телефону быстро и валил все в одну кучу: тела среди покореженного железа, заблокированный клаксон, гудевший в туннеле, фотографы — одни продолжали снимать, другие пытались помочь пассажирам.

Марк понял, что это немыслимое происшествие знаменует окончание его карьеры — и его благосостояния. Но это в долгосрочной перспективе. А на текущий момент самое главное, что великан снял аварию. К тому же ему удалось удрать, когда остальных задержала полиция. На несколько часов Венсан становился единственным обладателем фотографий на медиарынке. Это целое состояние.

Марк мысленно задал себе вопрос: он мужчина или обыкновенный стервятник? Вместо ответа он услышал собственный ледяной голос:

— Ты снял на цифру?

Они договорились встретиться в редакции одного из крупнейших парижских журналов. Сперва Венсану предстояло срочно напечатать фотографии — он работал с обычной пленкой. Марк приехал в полтретьего. Увидев людей в куртках вокруг просмотрового стола, он понял, что ситуация осложнилась. Диана умирала в клинике «Питье-Сальпетриер». У нее дважды останавливалось сердце: сейчас шла операция.

Марк подошел к столу, на котором поблескивали снимки. Он ожидал увидеть растерзанную плоть, потеки крови на железе, картину чудовищной бойни. А увидел прозрачное, словно светящееся лицо принцессы. У нее немного опухли глаза, капля крови стекала по виску, но ее красота не пострадала. Несмотря на явные следы столкновения, она казалась поразительно юной и свежей. Это был настоящий ангел во плоти, покрытый синяками, ссадинами, кровью, и от этой подлинности сжималось сердце. Самой страшной была другая фотография— без сомнения, последняя фотография Дианы в сознании. Вспышка выхватила ее взгляд, обращенный через заднее окно машины к догонявшим ее фотографам. В этом взгляде Марк прочел истину. Причиной смерти принцессы стала не ошибка водителя, даже не фотографы, гнавшиеся за ней этим вечером. Ей суждено было пасть жертвой долгих лет преследования, когда ее травили, выслеживали, и не только фотографы, но и весь мир. Ее должно было сгубить людское любопытство, та темная сила, что сделала ее средоточием всех взглядов, всех желаний. Погоня, идущая испокон веков. Оборотная сторона желания видеть и знать, вписанного в гены людей.

— Предупреждаю! Это я не продам. Марк узнал фотографа, сказавшего эти слова: у того в глазах стояли слезы. Значит, именно он сделал снимок «через заднее окно», остальные, где Диана лежала среди обломков, принадлежали Венсану. Марк поискал его взглядом: великан казался испуганным, он переступал с ноги на ногу, сжимая в руке шлем.

Марк оглядел остальных — дежурных журналистов, заведующего фоторедакцией, поднятого среди ночи. В свете, шедшем снизу, от стола, их лица казались бледными, прямо-таки мертвенно-белыми. В этот момент никто из них не произнес ни слова, но они пришли к молчаливому соглашению: никто не будет ни продавать, ни публиковать эти снимки.

В четыре часа пришла новость: Диана умерла.

И тут началась настоящая лихорадка. Беспрестанно звонили мобильники. Со всего мира поступали предложения от редакций. Цены росли. Марк краем глаза наблюдал за Венсаном и несколькими другими фотографами, приехавшими к тому времени с новыми снимками. Они так и стояли в куртках и нерешительно отвечали на звонки, понимая, что нашли золотую жилу. Иногда они смотрели на свои отражения в окнах редакции и, наверное, задавали себе тот же вопрос: я мужчина или стервятник? Марк выскользнул из здания в шесть утра, предварительно договорившись с Венсаном: они не будут ничего продавать.

Марк подходил к своей машине, когда у него зазвонил мобильный. Он узнал голос: его информатор из Управления криминальной полиции. «Диана. Мы ждем свидетельство о смерти. Тебя это интересует?» Марк представил себе бледное тело на операционном столе. Тело, которое он сам несколько лет назад осквернил, толкнув кому-то фотографии, на которых можно было разглядеть признаки целлюлита на бедрах принцессы. На снимках, опубликованных в увеличенном формате, «интересная» область была обведена красным. За этот репортаж на потребу широкой публики Марк положил в карман восемьдесят тысяч франков. Вот в каком мире он жил. Он дал отбой, не ответив.

Спустя час полицейский перезвонил. «Только что получили по факсу свидетельство. Есть результаты анализа крови. Не исключено, что она была беременна. Тебе попрежнему не интересно?» Марк еще поколебался для вида, потом, повинуясь темному желанию достичь дна, сказал: «Жду тебя через тридцать минут в „Золотом солнце“. Бумагу привезу». Кафе «Золотое солнце» было ближайшим от дома тридцать шесть на Набережной Орфевр[1]. Что касается «бумаги», то на встречу с информатором всегда следовало приносить лист стандартного формата для ксерокса: в полиции использовалась бумага с характерными знаками, которая, в случае скандала, могла стать уликой.

Через час он держал в руке копию документа. Еще через два часа он предложил ее редакции одной из крупнейших парижских газет. Бесценное предложение. Но руководство колебалось: ничто не гарантировало подлинность свидетельства о смерти, а последствия могли быть очень и очень серьезными. В это самое время на улицах стали раздаваться требования линчевать папарацци и в целом средства массовой информации, «убившие Диану». Не дав твердого согласия на публикацию, редакция оплатила «гарантию» и подготовила макет — Марк, не выходя из здания, самолично настрочил статью. Но тут произошло неожиданное: секретарши-стенографистки отказались ее перепечатывать. Это уже выходило за всяческие рамки. Подобное восстание в корне изменило ситуацию: газета отказалась от публикации. И решилась на полумеры, В статье дадут намек на возможность беременности, но о воспроизведении свидетельства не может быть и речи.



Марк в бешенстве схватил свое вещественное доказательство и ринулся в редакционный туалет. Там, в одной из кабинок, он сжег документ. И в эту секунду его горло сжалось от отвращения. Нет сомнений: он действительно последняя сволочь. Он смотрел на язычки пламени, извивавшиеся между его пальцами, и давал зарок раз и навсегда покончить с этой работой. Прошло пять лет с тех пор, как он заключил пакт с Дьяволом, и теперь символически сжигал свой зловещий контракт.

Он отправился путешествовать. Почти против собственной воли он вернулся на Сицилию и всего через два дня, даже не отдавая себе в этом отчета, добрался до Катании. Своего рода паломничество, вот только он ничего не мог вспомнить. Бродя по улицам, проложенным в черной вулканической породе, он мучительно пытался вспомнить те несколько часов, которые предшествовали исчезновению Софи. О чем они говорили в последний раз? Несмотря на незатухающую любовь, несмотря на то, что не проходило и дня, чтобы он не думал о ней, он так и не смог воскресить в памяти их последние часы.

На Сицилии он принял новое решение. Подобно преследуемому, который после долгой гонки вдруг резко поворачивается и вступает в схватку со своими преследователями, Марк решил развернуться и сразиться наконец с собственными демонами. В течение пяти лет нервного возбуждения, грязных уловок, выискивания нескромных фотографий он добивался лишь одной цели: спутать карты, скрыть терзавшие его мысли. Настало время уступить этому наваждению.

Этой своей зацикленности на убийстве.

На крови и смерти.

Он предложил свои услуги новому журналу «Сыщик», специализировавшемуся на преступлениях и чрезвычайных происшествиях. Марк не имел опыта подобной работы, но вся его карьера свидетельствовала о способности раскапывать интересные материалы. В сорок лет он начал с нуля. В пятый раз. Побывав пианистом, провинциальным журналистом, известным репортером, папарацци, теперь он переключился на происшествия. Ему поручили вести раздел криминальной хроники. Он проводил целые дни на заседаниях судов, следил за расследованием самых мрачных преступлений, наблюдал за убийцами в клетке для подсудимых. Сведение счетов, гнусные кражи, преступления на почве страсти, кровосмешение, детоубийства. ..Недостатка в мерзостях не было. Марк испытывал разочарование. Он надеялся, что, оказавшись лицом к лицу с обвиняемыми, сможет найти истину. Древнюю отметину преступления.

То, что он увидел, оказалось еще более страшным: он не увидел ничего. Банальность зла. Более или менее раскаявшихся людей, более или менее разумные лица, на которых неизменно читалась непричастность к совершенным преступлениям. Казалось, что эти человеческие существа, убившие своих детей, зарезавшие своих сожителей, угробившие соседа за несколько евро, стали жертвой неведомой, чужой силы.

Но иногда у Марка складывалось обратное впечатление. Разрушительная сила по-прежнему пульсировала в глубине их сознания. Она коренилась в генах человека, в его примитивном мозгу. И ждала лишь повода, чтобы вырваться наружу.

Шли годы. Через его руки прошли сотни уголовных дел — доведенных до суда и не доведенных. Он знал всех служащих уголовной полиции, судей, адвокатов. И убийц. Он стал своим человеком в курилке на Набережной Орфевр и в комнате для свиданий тюрьмы Френ. Он обедал с лучшими следователями и брал интервью у самых чудовищных убийц. Он искал, наблюдал, выслеживал. Но каждый раз самое главное от него ускользало. Ему не удавалось увидеть лицо Зла.

Но он не отчаивался: после пяти лет работы в «Сыщике» он по-прежнему выжидал случая, «флажка», признания, которое позволило бы ему наконец различить черный свет. Он жил в его отблесках — рано или поздно он настигнет его.

— Может быть, еще кофе?

Официант снова стоял у столика. Марк посмотрел на часы: пять вечера. Подведение личных итогов заняло больше часа. Он потер глаза, как будто вышел из кинотеатра.

— Нет, спасибо. На сегодня хватит.

Официант удостоил его удовлетворенной улыбки, когда увидел, что он собирает свои бумаги и папки. Перед тем, как уйти, Марк зашел в туалет освежиться. Он казался самому себе таким же помятым, как носовой платок девушки, оплакивающей несчастную любовь.

Марк посмотрел на себя в зеркало. Как обычно, он не мог понять, на кого он похож больше всего: на пианиста, выпускника Сорбонны, репортера, папарацци, журналиста-криминалиста? Скорее на мелкого хулигана. Коренастый, с рыжеватыми волосами и усиками, он мог бы сойти за игрока в мини-регби из английской или ирландской команды.

Чтобы придать завершенность своему облику, он тщательно продумал стиль одежды: носил только приталенные твидовые куртки в коричневых и кремовых тонах и белые рубашки с английским воротничком, выпуская их манжеты из рукавов куртки. Он не был уверен, что это именно то, что требуется. В удачные дни он казался себе очень элегантным, очень «британским». В скверные дни ему, напротив, мерещилось, что эти куртки коричнево-шоколадных цветов с оттенком кофе делают его похожим на витрину кондитерской лавки.

Он опустил лицо в холодную воду. Такое погружение в собственную биографию потрясло его. Кем в действительности он стал к сегодняшнему дню? Его полностью захватили поиски. Страсть преступления. Эта мысль вернула его к основной теме дня: к Жаку Реверди.

«Серийный убийца в тропиках», неужели это правда?

Он закрыл воду и откинул со лба волосы.

Настало время поехать и взглянуть в лицо убийцы.

4

Белые и чистые линии.

Безупречно симметричное дзен-пространство.

Приходя сюда, он каждый раз испытывал одно и то же чувство. Эта профессиональная проявочная лаборатория напоминала помещение для медитаций. Вестибюль с белыми стенами, на которых развешаны снимки в черных рамках. Потом коридор с маленькими подвесными светильниками, ведущий в приемную. Там фотографы сдавали свои пленки и получали проявленные негативы. Опять белизна, чистота… казалось, здесь все направлено на то, чтобы очистить разум, успокоить душу. Даже подсвеченные столы, мерцающие белые тумбы, бросавшие молочно-белые отсветы на лица репортеров, напоминали, в конечном итоге, футуристические молитвенные скамьи.

В половине шестого Марк должен был встретиться с Венсаном Темпани. Шесть часов, а великана все нет. Марк направился в кафетерий и тут вдруг увидел знакомую голову: Милтон Саварио, фотограф из Южной Америки, принадлежавший к высшей касте репортеров-новостников. Изможденное лицо аскета, который, казалось, живет от одной войны до другой.

Саварио сделал ему знак. Они обменялись рукопожатием. Марк кивком показал на диапозитивы, разложенные на просмотровом столе:

— Ты не работаешь с цифрой?

— В такого рода сюжетах — нет.

— А что это?

— Голод в Аргентине.

— Можно?

Марк взял маленькую лупу, висевшую на хромированной подставке, и склонился над слайдами. Ребенок, похожий на скелетик, с иссохшим лицом, весь утыканный катетерами, на больничной койке. Младенец с зеленовато-бледной кожей, с огромной головой, в гробу — к тельцу привязаны маленькие крылышки, как у ангела. Медсестра, несущая по серой лестнице безжизненное тело мальчугана, чьи ножки напоминают длинные костяные палочки. Марк встал:

— Это было не слишком тяжело?

— Что?

— Эти ребятишки, голод…

Саварио улыбнулся. Трехдневная щетина и всклокоченная черная шевелюра придавали ему сходство с шахтером, только что вышедшим из забоя.

— В Аргентине нет голода.

— А фотографии?

Не отвечая, латиноамериканец сложил слайды в конверт. Потом сложил свою лупу, выключил подсветку стола.

— Пойдем, угощу тебя кофе. И расскажу тебе, в чем секрет.

Они устроились в кафетерии. Здесь тоже все было белым: автоматы, столы, стулья. Фотограф взгромоздился на табурет у стойки бара.

— Нет голода, — повторил он, дуя на чашку с обжигающим кофе. — Мы сами это организовали.

Он вытащил из кофра фотографию ребенка с деформированными конечностями, утыканного трубками:

— Это полиомиелит. Ничего общего с голодом.

— Полиомиелит?

— Наверное, снимок по ошибке запустили в агентства. В Интернет. Все как с ума посходили: голод в Аргентине — невероятно! Но там, в Тукумане, не было никаких признаков голода.

— И что же ты сделал?

— То же, что и другие: сфотографировал ребенка с полиомиелитом. Знаешь, сколько стоит билет до Аргентины?

Марк не нуждался в дальнейших объяснениях. Если на Саварио потратили деньги, речи не могло идти о том, чтобы он вернулся с пустыми руками. Несколько снимков изможденного ребенка, еще несколько снимков из больниц, из гетто для бедняков — и дело сделано. Всегда найдется издание, готовое купить эти снимки и порассуждать о недостатке продовольствия. Никто, по сути дела, не лгал, честь не страдала, а главное — не терялись деньги. Латиноамериканец поднял свою чашку:

— За информацию!

Марк чокнулся с ним. Он уже пять лет занимался чрезвычайными происшествиями, он отдалился от суматохи агентств, но с циничной радостью констатировал, что ничего, абсолютно ничего не изменилось.

За их спинами прозвучал низкий голос:

— По-прежнему переделываем мир?

Марк повернулся на стуле и увидел Бенсана Темпани. Метр девяносто, сто килограммов обрюзгшей плоти. Колосс с длинными сальными волосами, в светлом полотняном костюме, придававшем ему вид плантатора из тропиков. Удивительно, но в нем, казалось, всегда жило солнце: он вырос в Ницце и до сих пор не избавился от южного акцента.

Он приветствовал Марка и Саварио взрывом смеха, потом пошел к автомату с газированными напитками. Саварио воспользовался этим, чтобы ускользнуть. Венсан вернулся к Марку с баночкой колы в руке. Он проводил взглядом фотографа:

— Я что, спугнул героя?

— Картинки принес?

Он вынул из кармана куртки три конверта. После трагедии с леди Дианой великан переключился на съемку моды, но, в память о прошлом, иногда соглашался немного пощелкать для расследований Марка. С деланым недовольством он проговорил:

— Сам себя спрашиваю, какого черта я вожусь с этими мерзкими харями? Как подумаю, какие воздушные создания ждут меня в студии…

Марк занялся первым конвертом. Он вынул оттуда портрет Жака Реверди с данными антропометрических измерений и прочел подпись под фотографией.

— Это снято при его аресте в Камбодже, а из Малайзии у тебя нет?

— Нет, мсье. Я звонил ребятам из «Франс Пресс» в Куала-Лумпур. Официального портрета из Малайзии нет. Реверди недолго оставался в руках полиции. Его тут же поместили в психушку и…

— Я в курсе, спасибо.

Марк изучал лицо Реверди. Снимки, которые он видел до сих пор, относились к славному прошлому глубоководного ныряльщика. Блестящие фотографии, на которых чемпион, одетый в комбинезон для погружений, поднимал над головой табличку с указанием рекордной глубины. На портрете, который он держал в руках сейчас, было совсем другое лицо. Узкое, в буграх мышц, без улыбки. Уголки губ изогнуты в мрачную гримасу. В черных глазах нельзя прочесть ничего.

Он открыл следующий конверт и увидел молодую девушку. Почти подростка. Пернилла Мозенсен. Светлые глаза, ангельское выражение лица, обрамленного очень прямыми черными волосами. И светящаяся кожа. Марк подумал о бледной мякоти некоторых экзотических фруктов.

— Из «Франс Пресс» мне прислали только это, — пояснил Венсан. — Это фотография из ее паспорта. Я отретушировал на компьютере…

Судя по лицу молодой датчанки, она хотела казаться серьезной. Однако, несмотря на внешнюю сдержанность, из-под ее ресниц сияло юное озорство. Улыбка дрожала в уголках губ. Он представил себе, как она готовилась к поездке в Юго-Восточную Азию. Без сомнения, к своему первому большому путешествию…

— А тело? — спросил он.

— Глухо! Верховный суд Малайзии не дал никаких сведений. Они не похожи на друзей прессы.

— А другая? Девушка из Камбоджи? Венсан сделал длинный глоток и выложил на

стол третий конверт.

— Я нашел только это. В архивах «Паризьен». И для этого мне пришлось совершить настоящие чудеса. Это перепечатка из желтой прессы Пномпеня. Виден типографский растр.

Линда Кройц была рыжеволосой, с тонкими чертами лица, словно нарисованными легкими мазками кисти. Симпатичное личико под копной вьющихся волос, крупнозернистая газетная печать не позволяла судить о том, насколько они тяжелые. Из-за типографских дефектов невозможно было уловить выражение лица, и поэтому оно казалось каким-то нереальным. Призрак из колонки новостей.

— И тут тоже ничего относительно тела?

— Ничего, что можно напечатать. Мне прислали снимки из «Камбож суар». Девушку нашли в реке, через три дня после смерти. Тело раздулось так, что почти лопалось. Язык как огурец. Публиковать нельзя: поверь мне. Даже в твоей дерьмовой газетенке.

Марк положил три конверта в карман. Венсан перешел на заговорщицкий тон: — Что поделываешь вечером?

Лицо фотографа мало чем отличалось от его тела: такое же огромное, красноватое, одутловатое. Лицо людоеда, наполовину завешенное прядью волос, закрывавшей левый глаз, словно повязка пирата. Рот у него вечно был приоткрыт, как у большой задыхающейся собаки. Широко улыбнувшись, он помахал еще одним конвертом:

— Это тебя интересует?

Марк бросил взгляд: фотографии молодых обнаженных женщин. Помимо официальных фотографий для журналов, Венсан делал портфолио для молоденьких моделей. Он пользовался этим, чтобы раздевать их.

— Неплоха, а?

Его дыхание пахло обжигающей смесью колы и спиртного. Марк полистал фотографии: зрелые тела с идеальными пропорциями, с молочной кожей, без малейших изъянов, лица, полные кошачьей грации.

— Я им позвоню? — спросил Венсан, подмигнув.

— Увы, — ответил Марк, возвращая снимки. — Я не в настроении.

Венсан забрал у него фотографии с презрительной гримасой:

— Ты вечно не в настроении. В этом твоя проблема.

5

Лица были там.

Знакомые и пугающие одновременно.

Они прижимались к ротанговой сетке и от этого казались искаженными, изуродованными, раздавленными. Жак Реверди поборол свой страх и повернулся к ним: он увидел сплющенные щеки, сморщенные лбы, спутанные волосы. Их глаза пытались отыскать его в полумраке. Их руки цеплялись за стены. Он слышал и их приглушенные голоса, их бессвязный шепот, но слов не различал.

Вскоре он начал замечать невероятные детали. На одном лице веки были сшиты. На другом не было рта — просто гладкая кожа между щеками. Еще у одного подбородок торчал вперед, как форштевень, и казалось, что непропорционально большая, вздернутая кверху кость вот-вот прорвет кожу. А одно из лиц покрывали крупные капли, но это был не пот, а жидкая плоть: из-за этого черты размывались, сливались в единую текучую массу.

Жак понял, что еще спит. Эти люди составляли часть его привычного кошмара — того, что никогда не оставлял его. Он заставил себя успокоиться. Он знал, что чудовища не видят его через древесные волокна, он был в безопасности, в сумерках. Им никогда не удастся открыть ротанговый шкаф, вытащить его из тайника.

Однако внезапно он почувствовал, как их чудовищная сущность просачивается через переплетенные волокна, проникает ему под кожу. Его лицо вздулось, мышцы натянулись, кости затрещали… Он становился все более и более похожим на них; он превращался в «них». Он сжал губы, чтобы не закричать. Лицо смещалось, деформировалось, но ему нельзя кричать, он не должен обнаружить свое присутствие в шкафу, он…

Его тело напряглось. Грудная клетка больше не двигалась. Он закрылся от внешнего мира. Он представил себе, как трубки, отходящие от дыхательного аппарата, заканчиваются во мраке его органов. Именно такую остановку дыхания он предпочитал: самую мягкую, самую естественную. Ночное апноэ, настигающее спящих младенцев и иногда убивающее их.

Жак уже не спал, но его глаза оставались закрытыми. Он считал секунды. Ему не требовались ни часы, ни секундомер. Часами стал его кровоток. Замедлившийся. Умиротворенный. Через несколько секунд голоса умолкли. Потом исчезли лица. Ротанговые перегородки отступили, словно давление на них снаружи прекратилось. Он был самым сильным. Сильнее, чем чудовища, чем…

Он открыл глаза, он не думал ни о чем. Сделал глубокий вдох. Но вместо обычного воздуха втянул в себя нечто горькое и вкусное одновременно. Словно глоток зеленого чая. Где он находился? Сознание возвращалось медленными волнами. Он лежал. Сумерки были пронизаны зноем. Пять его чувств заработали, словно зондируя пространство. Он ощутил обжигающий ветер на лице. Потом тяжелый, опьяняющий, почти тошнотворный запах: запах леса. Пышной растительности.

Приглушенные шумы. Голоса. Он решил было, что опять спит, но они совершенно не походили на голоса из его кошмара. Они пытались говорить по-английски с сильным малайским акцентом: «Хел-ло… Хелло…», «Сигареты?»

Он повернул голову направо и через окрашенную в зеленый цвет деревянную решетку различил темные, неясные рожи. Он что, в тюрьме? Он взглянул налево. Над ним простиралось ночное небо, усыпанное звездами. Нет. Он не в помещении.

Он заставил себя упокоиться и проанализировать каждый факт. Сейчас ночь. Сине-зеленая ночь, пахнущая тропиками. Он находится в какой-то галерее. Слева — большой забетонированный двор. Справа решетчатая стена, за которой мечется группа заключенных. За их спинами можно различить большую комнату, заставленную железными кроватями. Значит, он действительно в тюрьме. Но в тюрьме под открытым небом.

Он сделал рефлекторное движение, чтобы подняться. Невозможно: на его запястьях и щиколотках ременные петли. В следующий момент он разглядел хромированную перекладину своей кровати — больничной кровати. В ту же секунду заметил, что одет в зеленую тунику. Заключенные носили ту же одежду. В глаза бросилась еще одна деталь: у них у всех были бритые головы. Их широко раскрытые глаза в темноте напоминали белые раны. Хихиканье, ворчанье. Он прислушался и разобрал их слова — на малайском, китайском, тайском… Бессвязные реплики. Бессмысленные слова. Идиоты.

Он в сумасшедшем доме.

И тут же в его мозгу всплыло слово: Ипох, самая большая психиатрическая клиника в Малайзии. Его охватила тревога. Почему его перевезли сюда? Он не сумасшедший. Несмотря на лица, несмотря на кошмары, он не сумасшедший. Он попытался вспомнить последние дни, но смог воскресить в памяти только листья бамбука и плетеные перегородки. Что случилось? У него был новый приступ?

Сзади него послышался шум. Двигают кресло, шуршат бумагой. Глубокой ночью эти звуки казались еще более неуместными, чем все остальное. Реверди свернул шею, пытаясь разглядеть, что происходит. В конце галереи, в нескольких метрах от него стоял железный стол, заваленный бумагами.

Охранник, дремавший за столом, поднялся в темноте и поправил ремень, на котором висели пистолет, граната со слезоточивым газом и дубинка. Не похож на медбрата. Значит, Жак находится в отделении для преступников. Человек зажег фонарь и направился к нему. Реверди приказал по-малайски:

— Tutup lampu tu (погаси это).

Надзиратель отскочил назад — звук его голоса, к тому же произносящего малайские слова, оказался для него полной неожиданностью. Поколебавшись, он погасил фонарь и осторожно обошел кровать. В темноте Жак увидел, что он протягивает руку к выключателю.

— Не зажигай, — приказал он.

Человек замер. Другой рукой он сжимал оружие. Вокруг них царила полная тишина: остальные узники замолчали. Через несколько секунд надзиратель снял руку с выключателя. Реверди выдохнул:

— Я не должен видеть твое лицо. Ничье лицо. Не сейчас.

— Я позову санитара. Тебе сделают укол.

Реверди вздрогнул. Его тело мгновенно покрылось потом. Он больше не должен спать. Во сне его поджидают «другие», притаившиеся за плетеным ротангом.

— Нет, — тихо выдохнул он. — Не надо. Малаец захихикал. К нему вернулась уверенность. Он направился к настенному телефону.

— Подожди!

Человек повернулся, он разозлился. Его пальцы сомкнулись на рукоятке дубинки. Он больше не допустит, чтобы этот mat salleh докучал ему.

— Посмотри мне в горло, — приказал Реверди. Надзиратель нехотя вернулся к нему. Жак открыл рот и спросил:

—Что оы видишь?

Малаец опасливо наклонился. Жак высунул язык и резко сжал челюсти. Их уголков рта брызнула кровь.

— Бог мой… — пробормотал охранник, бросаясь к телефону.

Прежде чем он снял трубку, Реверди окликнул его:

— Послушай! Если ты позовешь санитара, я перекушу язык еще до его прихода. — Он улыбнулся, на его подбородке собирались горячие пузырьки. — Я скажу, что ты меня избивал, пытал…

Человек стоял неподвижно. Жак воспользовался полученным преимуществом:

— Ты не шелохнешься. Я буду делать вид, что сплю, до самого утра. Все будет хорошо. Только ответь на мои вопросы.

Малаец, казалось, еще поколебался, потом пожал плечами в знак капитуляции. Он взял со столика на колесах рулон туалетной бумаги. Осторожно подошел к Жаку и вытер ему губы. Реверди поблагодарил его кивком головы.

— Я в Ипохе?

Надзиратель кивнул; у него были усики, кожа со следами юношеских угрей. Настоящие рытвины, которые в синеватом ночном свете напоминали лунные кратеры.

— Сколько я здесь?

— Пять дней.

Жак быстро сосчитал в уме.

— Сегодня вторник, среда?

— Среда, двенадцатое февраля. Два часа ночи.

Дни, отделявшие его от прошлой пятницы, совершенно стерлись из его памяти. В каком состоянии он прибыл сюда? Его тело вновь покрылось потом.

— Я был… без сознания?

— Ты бредил.

Пот стал ледяным. От него покалывало грудь, словно через кожу вырывались наружу мелкие частицы взорвавшегося внутри страха.

— Что я говорил?

— Понятия не имею. Ты говорил по-французски.

— Убирайся, — приказал Реверди.

Такой повелительный тон заставил охранника напрячься, он отошел и уселся за свой стол, позвякивая связкой ключей. Реверди расслабился, опустил плечи на кровать.

Прошло довольно много времени, со стороны стола не доносилось ни звука — охранник уснул. Голоса по другую сторону зеленой решетки тоже затихали: все укладывались спать.

Он снова попытался вспомнить хоть что-то, связанное с госпитализацией. Полный провал. Но в памяти стали беспорядочно всплывать другие образы. Слова. «Комната». «Вехи». «Дорога»… Он увидел бамбуковые стены, ручейки крови. Его снова охватил страх. Вспышка: истерзанная женщина, нежные струйки крови…

Почему он впал в панику? Почему он вдруг испугался ее общества? Эта потеря контроля может стоить ему жизни. Он вспомнил, что на самом деле это противоречие таилось в самом действе. Каждый раз в конце ритуала он срывался. Но обычно он был один. Один в Комнате Чистоты — и это секундное забвение не имело никаких последствий.

Он заставил себя еще раз сосредоточиться и восстановил в памяти весь эпизод. Тело женщины, покрытое резаными ранами. Огонь в его собственной руке. Эта мысль прибрела такую чистоту, такую точность, что он снова ощутил себя в Комнате Чистоты… Ему захотелось ласкать это раскрывшееся, истекающее кровью тело, но он знал, что это невозможно. Источник — это табу.

Тем не менее, он подошел к своей возлюбленной и посмотрел на ее раны. Он любовался темными реками, разливающимися по загорелой коже. Он испытывал нежность, безграничную благодарность к этим разрезам, несшим ему умиротворение, безмятежность.

Он наклонился. Так низко, что услышал журчание крови. Так низко, что почувствовал жар тела… Он закрыл глаза и ощутил медный вкус собственной крови в своем израненном рту.

Медленно возвращался сон.

Но на сей раз это был просветленный отдых, без всяких кошмаров.

Он в последний раз увидел темную лужу, растекавшуюся у его ног, вокруг его подруги. Он сам погружался в нее, словно в мягкую, успокаивающую подушку, где прятались его мысли.

На его губах появилась улыбка.

Он больше не боялся: он исцелился.

6

Серийные убийцы занимали особое место в его расследованиях.

На взгляд Марка, это были алмазы чистой воды. Необработанные камни. В их поступках не просматривались сложные побудительные причины, слепая страсть, паника в минуту опасности. Состояние души, которое объяснило, если не извинило бы, совершенное убийство.

Ничего, кроме стремления убивать.

Холодного, ни с чем не связанного, властного.

Он прочел все книги по этой проблеме. Рассказы. Биографии. Автобиографии, подписанные самими убийцами. Труды психиатров. Он сам составил исчерпывающие досье на некоторых, наиболее известных убийц. Никто не знал их лучше него. Джеффри Дамер, просверливавший дрелью черепа жертв, чтобы налить туда кислоту. Ричард Трентон Чейз, пивший кровь своих жертв и размалывавший их внутренние органы в миксере, чтобы извлечь из них как можно больше жизнетворной жидкости. Эд Кампер, двухметровый людоед и некрофил весом в сто сорок килограммов, который ставил голову жертвы на камин и беседовал с ней, а сам в это время совокуплялся с обезглавленным трупом. Эд Гейн, мастеривший себе маски из кожи, содранной с лиц убитых людей.

Начиная с 2000 года он подавал прошения, добиваясь встречи с заключенными в тюрьму французскими серийными убийцами. Он беседовал, порой по многу часов подряд, с Фрэнсисом Ольмом, Патрисом Аллегром, Ги Жоржем, Пьером Шаналем… Он брал интервью у их знакомых, встречался с их родственниками. И с семьями убитых.

И каждый раз он испытывал разочарование.

Эти люди оказывались такими же обыкновенными, как и те, которых он наблюдал в залах суда. Некоторые были настоящими богатырями, других сотрясал тик, у третьих были действительно мерзкие ролей, но их внешность не свидетельствовала ни о чем особенном. Их секрет, их бездна находилась — и крылась — в глубине их душ.

В подобные моменты он начинал сомневаться в своих способностях вести расследование. Почему ему не удавалось понять их? Заглянуть в их головы? Представить их в момент совершения убийства? Иногда, в приступе злости, он почти жалел, что не мог застигнуть их с поличным, с окровавленными руками, стоящими на коленях перед остывающим телом жертвы.

Занимаясь разными страшными случаями, он нащупал какие-то образы, какие-то лейтмотивы, которые стали тревожить его сон. Он радовался этому. Значит, у него появилось что-то общее с этими изуверами.

Например, его преследовал звук лезвия. Лезвия Франсиса Ольма, которым тот перерезал горло женщины на пляже Мулен Блан возле Бреста. Марк видел фотографии разреза: ровного, глубокого, шедшего от середины шеи за левое ухо. Жертву нашли в купальнике, лежащей на гальке, и он усматривал некую жестокую связь между этой открытой, зияющей раной и серыми камушками, отданными во власть ветра и моря. Вначале в его сне возникал этот мрачный пейзаж, потом внезапно появившийся свист срывал его в кошмар. Звук ножа «опинель», перепиливающего шею.

Ему снилась и загадочная картина, изображающая очень худую женщину с ампутированными кистями рук. Она шествовала с торжественным и мечтательным видом, а из ее открытого живота вываливались спутанные кишки. Каждый раз во сне Марк спрашивал себя: кто она? Где он ее уже видел? Понемногу у него сложился ответ, и этот ответ моментально разбудил его. «Призрак сексуальной привлекательности». Картина Сальвадора Дали.

В 1998 году Марк занимался серией убийств, совершенных в Перпиньяне, причем, как полагали, убийца вдохновлялся именно этой картиной. По меньшей мере в одном случае у молодой жертвы был взрезан живот и ампутированы кисти. Убийцу еще не поймали, и Марк не сомневался, что до тех пор, пока он на свободе, это наваждение, отмеченное знаком Дали, будет витать в воздухе и преследовать его, одинокого журналиста, искавшего разгадку тайны, но находившего только обрывки, только дым.

Сигнал автоответчика прервал размышления Марка — он изучал фотографии Реверди с той минуты, как проснулся. Все пространство квартиры заполнил голос Вергенса: «Это я. Ты три дня назад дал мне свою писанину по поводу малайзийского дела. Надеюсь, что тебе снова удастся заполнить наш номер. Позвони мне утром. Обязательно. (Пауза.) Напоминаю тебе, что через несколько недель начнется война. И тогда всем начхать будет на наши истории. Так что Богом прошу: сделай нам конфетку!»

Марк улыбнулся при упоминании о неизбежном конфликте в Ираке. Как будто ему нужен обратный отсчет, чтобы приняться за дело. Одиннадцать утра. Он проверил свой почтовый ящик. Ни одного послания — ни от «Франс Пресс», ни от «Рейтерс», ни от «Ассошиэйтед Пресс». Ни от знакомых из «Ньюс страйтс таймс» и «Стар», главных газет в Куала-Лумпуре. Никакого ответа на запрос, направленный им ЗГО (заместителю государственного обвинителя), выполняющему в Малайзии те же функции, что следственный судья во Франции. Не подает вестей и французское посольство, которое должно было бы выпускать ежедневные коммюнике. Скорее всего, Реверди по-прежнему находится в тяжелом состоянии в психиатрической клинике. И имя его адвоката по-прежнему неизвестно. Мертвая точка.

Марк отправился в кухню, смежную со студией и оборудованную на американский манер, чтобы сварить себе кофе. Он обожал кофе — это была одна из его холостяцких привычек. Благодаря своим обширным связям он добывал уникальные сорта «арабики», редкие сорта «робусты», лучшие образцы кофе со всего мира, а во времена своего процветания обзавелся очень сложным аппаратом с паровой насадкой для капуччино и встроенным очистителем от накипи, позволявшим получать поистине божественные напитки. Каждый день он выпивал чашек двадцать крепкого напитка, причем в зависимости от времени суток менял сорта и страны-производители. Сейчас он решил выпить чашечку колумбийского кофе, такого крепкого, что он называл его «дьявольским сортом». От такого и мертвец проснется. Вот именно это ему и нужно.

Потягивая маленькими глотками сок, он стоял у стола из белого дерева, осматривая свою берлогу. Большое квадратное помещение, площадью около ста двадцати метров, с впечатляюще высокими потолками. Когда он покупал его, ему показалось, что эта высота позволит воспарить его духу. Спустя восемь лет он все еще ждал этого.

Квартира, расположенная на первом этаже, выходила в маленький мощеный дворик, украшенный двумя карликовыми пальмами — через застекленные двери они казались двумя большими ананасами, стоящими на страже. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, нотами, компакт-дисками. Целые пласты его жизни, поднимавшиеся до скошенных витражей мансарды, были лишь преддверием настоящей библиотеки: маленькой смежной комнатки внизу, заставленной специальными книгами.

Здесь было собрано, свалено, распихано все или почти все, написанное о серийных убийцах, включая кипы старых газет с разделами происшествий.

Эта коллекция ужасов была такой полной, что другие журналисты «Сыщика» частенько приходили сюда, чтобы посмотреть то или иное издание или освежить в памяти историю какого-то кровавого убийцы. Именно этой свалкой и объяснялся запах сырости, царивший в квартире и заставлявший Венсана повторять при каждом визите: «Хватит тебе курить грибы».

Меблировка большой комнаты была предельно проста: вместо письменного стола — доска, положенная на козлы; расположенная в глубине зона «гостиной» была представлена продавленным диваном и беспорядочно разбросанными подушками; в нескольких метрах справа, в углублении, находилась постель. Матрац без изголовья, прямо на полу, перед низким столиком, на котором стоял большой телевизор и пирамида аппаратуры—DVD-проигрыватель, видеомагнитофон, колонки и прочее.

Марк обожал спать на полу. Он чувствовал себя солдатом, устроившимся на земле, чтобы получше прицелиться. Такая позиция соответствовала его образу жизни: всегда быть в засаде, в убежище. Ночью он рассматривал стену из книжных корешков, поблескивавших в свете дворового фонаря, а цепочка маленьких красных лампочек, подвешенных перед книгами, напоминала сигналы на взлетно-посадочний полосе аэродрома. Когда он взлетит? Когда найдет истину, которую ищет?

Он сварил вторую чашку кофе и уселся за стол. Навел порядок в куче документов, заметок, фотографий, кассет, относившихся ко все той же, единственной теме. Материала хватит, чтобы написать потрясающую биографию Жака Реверди. Но это будет биография великого спортсмена, а не убийцы.

В течение двух последних дней Марк шаг за шагом восстанавливал его жизнь. В начале восьмидесятых годов Жак был настоящей звездой. Статьи, интервью, фотографии складывались в героический образ одного из величайших ныряльщиков конца века. Наравне с Жаком Майолем и Умберто Пелиццари. Однако в своих интервью Реверди никогда не злоупотреблял штампами, обычными при описаниях этого спорта: поиск абсолюта, возвращение к морю-кормильцу, единение с морскими млекопитающими… Напротив, он подчеркивал противоестественность задержки дыхания и связанных с нею опасностей; риск потери сознания, нарастающее давление, глубинное головокружение. Марк был знаком с этим видом спорта — он немного занимался им на Корсике и помнил, как чуть было не потерял сознание в подводном гроте. Он тут же прекратил погружения; этот случай напомнил ему о двух провалах в сознании, случившихся в его жизни.

Чемпион действительно говорил о задержке дыхания как о поединке человека с морем. Поединке, который следовало выигрывать с помощью собственного тела, чтобы преодолеть своего рода барьер глубины. В своих интервью он постоянно говорил об этой таинственной границе, известной только самому ныряльщику. Безусловно, границе рекорда, но также и границе разума. О самой высокой планке, установленной, как ни парадоксально, на глубине. Когда он говорил о ней, становилось ясно, что в сумеречных глубинах, где царило немыслимое давление, где легкие превращались в два жалких камушка, а свет— в воспоминание, ныряльщик получал нечто большее, чем медаль или кубок…

Марк нашел более свежую статью, опубликованную в «Экспресс» в августе 1987-го, в самый разгар успеха «Голубой бездны», когда тысячи французских подростков, вдохновленных фильмом Бессона, внезапно прониклись страстью к глубоководным погружениям, Репортеры отыскали Реверди, ставшего простым тренером по дайвингу в Таиланде. Тогда он производил впечатление более спокойного человека, гораздо более соответствующего представлению о мудрости и духовности ныряльщиков.

Марк докопался и до более раннего периода жизни Реверди. Ему удалось узнать кое-что интересное, что позволяло предположить наличие неких травмирующих обстоятельств, способных пролить свет на теперешние события.

Жак родился в 1954 году в Эпине-сюр-Сен, в департаменте Валь-д'Уаз. Он был единственным ребенком в семье, рано лишился отца и жил с матерью, сотрудницей социальной службы. Детство его протекало без особых происшествий вплоть до 1968 года, когда Моник Реверди покончила с собой. Четырнадцатилетний Жак нашел тело матери в их квартире в луже крови: она вскрыла себе вены.

С этого момента подросток совершенно изменился. Застенчивый и сдержанный ребенок превратился в агрессивное существо, в неуправляемого бродягу; он скитался из одного приюта в другой, постоянно воровал, хулиганил, крушил все вокруг себя. В семнадцать лет его отправили в Марсель, в «колонию», в центр для трудных подростков. Так произошло второе решающее событие в его жизни. Он познакомился с руководителем центра Жан-Пьером Женовом, очень прогрессивным психиатром, который и приобщил его к дайвингу. Это стало для мальчика своего рода откровением. Жак полюбил этот вид спорта и проявил удивительные способности.

Уже в 1977 году, после военной службы и нескольких лет тренировок, Жак впервые побил мировой рекорд по погружению с постоянным весом. Эта дисциплина особенно сложна — речь идет не о том, чтобы погрузиться на большую глубину благодаря балласту, а потом всплыть с помощью парашюта, как в категории «без ограничений», а о спуске и подъеме исключительно на ластах. Тогда Жак погрузился на глубину в шестьдесят пять метров. Спустя три года он опустился на семьдесят пять метров. Параллельно он занялся погружениями без ограничений и преодолел барьер в сто метров, — рекорд, уже установленный в 1976 году Жаком Майолем. Но в 1982 году чемпион, которому в то время было двадцать восемь лет, сделал решительный шаг. Он ушел из большого спорта и поселился в Юго-Восточной Азии, где совершенно пропал из вида, пока успех «Голубой бездны» снова не вывел его на короткое время под вспышки фотокамер.

Марк провел большую работу по поиску фотографий. Естественно, ему попалось множество снимков чемпиона, относящихся к периоду его славы. Но ему удалось найти и портрет Моник Реверди. Он увидел высокую худую женщину в наглухо застегнутом платье в цветочек от Лоры Эшли. Болезненная, тревожащая красота. Ее удлиненное лицо казалось еще более вытянутым из-за прически — длинные темные волосы, расчесанные на прямой пробор. В ней поражали две черты — пристальный взгляд черных глаз и похожие на два лепестка чувственные губы, резко выделявшиеся на лице. Глядя на эту фотографию, Марк, как ни странно, подумал о двух рок-звездах разного пола: о Шер и о Мэрилине Мэнсоне. В этой женщине чувствовались стоическая твердость и гордость мученицы. В облике Моник Реверди сочетались набожность и пошлость.

Марку удалось поговорить по телефону с бывшими сослуживцами работницы социальной службы: по общему мнению, Моник Реверди была самоотверженной и великодушной женщиной. «Святая». Почему она вскрыла себе вены?

Из своего опыта криминальных расследований Марк вынес твердую убежденность: единственной общей чертой всех серийных убийц было неблагополучное детство. Насилие в семье, алкоголизм, пренебрежение, инцест… Случай с Жаком, обожаемым единственным сыном, явно выпадал из общего ряда, Может быть, шок, испытанный при виде бездыханного тела матери, оказался достаточным, чтобы спровоцировать роковое нарушение психики?

Он отпил глоток кофе — холодный. Надо найти новый путь. Не для того, чтобы написать статью, а чтобы лучше представить себе портрет хищника. Он разложил свои бумаги, фотографии, заметки в соответствии с хронологией. Дойдя до папки с надписью «КАМБОДЖА», он отметил, что она совсем тоненькая. Портрет Линды Кройц, несколько вырезок из французских ежедневных газет… Добраться до архивных материалов, связанных с процессом, происходившим в разгар государственного переворота, оказалось невозможно. Не удалось ему и выйти на след камбоджийского адвоката Реверди. Насколько он понимал, в камбоджийской судебной системе царила порядочная путаница…

И тут Марка осенило. Он где-то читал, что жертва происходила из обеспеченной семьи. Кройцы наверняка наняли немецкого адвоката, чтобы он составил исковое заявление и представлял их в суде. А может быть, даже частного следователя, который смог бы пролить свет на это дело. Марк понимал, что семья наверняка не сомневалась в виновности Реверди и была возмущена его освобождением.

Его задержание на месте нового преступления могло подтолкнуть их к действиям. Они попытаются вновь открыть камбоджийское дело. Да, тут, пожалуй, можно кое-что накопать. Марку следовало найти адвоката, занимавшегося делом Линды Кройц.

7

Марк пользовался разными способами получения информации, и нельзя сказать, что он отдавал предпочтение Интернету. Слишком обширно, слишком запутанно. Вообще, ничто не могло сравниться с телефонным звонком и непосредственными человеческими контактами. Он позвонил в посольство Германии — там работал знакомый пресс-атташе. Последний, даже не отключаясь, соединился по другой линии с приятелем, репортером журнала «Штерн», специализировавшимся на чрезвычайных происшествиях, который сам освещал дело Кройц. У того сохранились координаты Эрика Шрекера, адвоката семьи.

Спустя несколько минут Марк разговаривал с адвокатом. На своем самом лучшем английском он постарался объяснить, что его интересовало: ему хотелось бы выявить возможные связи между обвинением, выдвинутым в Джохор-Бахру, и подозрениями, возникшими в отношении дайвера в Камбодже. Шрекер сухо оборвал его:

— Сожалею, но я ничего не могу вам сообщить.

— Может быть, вы мне хотя бы скажете, собираетесь ли вы снова возбудить дело. Дает ли арест Реверди в Малайзии основания, чтобы подать на апелляцию в Камбодже?

— Суд уже состоялся. Дело было прекращено. Тем не менее по его тону Марк понял, что у Шрекера и семейства Кройц имелись определенные планы.

— Вы связывались с представителями потерпевшей стороны в Малайзии?

— Пока что слишком рано говорить о чем бы то ни было.

— Но ведь в этих двух делах прослеживается определенное сходство, не правда ли?

— Послушайте! Мы с вами теряем время. Я ничего вам не скажу. Вы знаете, что адвокаты не разговаривают с журналистами, если только это не. может помочь им в ведении дела. Это дело требует лишь одного: максимальной деликатности. Я не возьму на себя никакого риска.

Марк откашлялся.

— Вы можете навести обо мне справки. Я — серьезный журналист.

— Дело не в этом.

— Обещаю, что дам вам прочитать статью до опубликования. Я…

Адвокат расхохотался, на несколько секунд его голос зазвучал совсем молодо.

— Если б вы знали, сколько статей мне обещали показать до публикации, а я их и близко не увидел!

Марк не стал настаивать: он не мог припомнить, чтобы хоть раз сдержал обещание такого рода. Он предпочел сделать упор на практическую сторону дела:

— У меня за плечами двадцать лет судебной хроники. Я не из тех, кто готов написать что угодно. Просто введите меня в курс дела. Вы видите связь с папанским делом или нет?

Адвокат промолчал.

— Будут ли сотрудничать правовые системы двух стран?

— Послушайте, я…

— Заместитель гособвинителя Малайзии поедет в Камбоджу?

Молчание Шрекера вдруг стало каким-то другим. Он устало вздохнул:

— Я связывался с ним, когда он был в Джохор-Бахру. Я не получил никакого ответа. И мы по-прежнему не знаем, готовы ли камбоджийцы передать ему материалы по делу Кройц.

— А почему вы сами не дадите ему их? Адвокат снова расхохотался, на сей раз саркастически:

— Потому что у нас их нет. В 1997 году мы выступали всего лишь в качестве иностранных консультантов. Кхмеры очень чувствительны в отношении всего, что могло бы поставить под сомнение их компетентность. Речи быть не может, чтобы люди с Запада поучали их.

Адвокат начал горячиться; Марк почувствовал, что это дело его волнует.

— Вам следует понять одну вещь, — продолжал Шрекер, — Красные кхмеры убили восемьдесят процентов юридического персонала Камбоджи. В настоящее время уровень подготовки тамошних адвокатов и судей не выше, чем у учителя начальных классов. Да еще коррупция и политическое давление. Полный бардак! Добавьте к этому достаточно сложные отношения между Камбоджей и Малайзией. Кроме того, когда мы попытались действовать через Таиланд, мы…

— Почему через Таиланд?

Адвокат не ответил, но Марк догадался:

— В Таиланде возбуждено дело против Реверди? Шрекер по-прежнему молчал. Марк продолжал настаивать:

— Там у Реверди тоже были проблемы?

— Нет, никаких проблем. Его ни в чем не обвиняли.

Марк судорожно соображал, открывая одну за другой свои картонные папки. Он нашел свои заметки — надо показать Шрекеру, что он действительно разбирается в материале. Он принялся перечислять:

— С 1991-го по 1996 год, а потом с 1998-го по 2000 год Реверди жил в Таиланде. Он возвращался туда в 2001-м и в 2002 годах. В эти периоды были другие убийства?

Немец не отвечал. Марк слышал его затрудненное дыхание. Адвокат не хотел говорить, но что-то не позволяло ему повесить трубку.

— Вы нашли тела?

У Шрекера вырвался вопль:

— Да нет тел, нет! Иначе все было бы просто.

— Что лее тогда? — Исчезновения.

— Исчезновения в Таиланде? С их восемью миллионами туристов в год? Как там можно говорить об «исчезновениях»?

— Есть совпадения.

— Мест?

— Вот именно. Мест и дат.

Марк опустил взгляд на свои записи — среди мест пребывания Реверди одно повторялось.

— В Пукете?

— Да, в Пукете. Два зарегистрированных случая исчезновения. Если быть более точным, в Кох-Сурине, на севере Пукета. Там, где жил Реверди.

— Географическая близость ничего не доказывает.

— Есть кое-что еще. — Адвокат снова разгорячился; без сомнения, он потратил месяцы, чтобы раскопать эти сведения. — Одна из женщин посещала его занятия по дайвингу. Вторая приезжала к нему в бунгало. Есть свидетели. Она казалась влюбленной в него. Больше ее не видели.

Марк вздрогнул: перед ним вырисовывался облик настоящего хищника.

— Жертвы. Назовите мне их фамилии.

— Нет, это уж слишком! Мы годы потратили на составление досье! Не для того, чтобы какой-то журналист все разбазарил!

— «Мы» — это кто?

— Семьи. Мы нашли в Европе родственников пострадавших. Мы объединились. И мы движемся в направлении Малайзии. — Резкий смешок. — Мы его обложили, как крысу.

Теперь голос Шрекера звучал крайне возбужденно, и Марку передавалось его состояние. Сколько же ударов нанес Реверди? Он представил себе, как сам отмечает фломастером на карте Юго-Восточной Азии места, где ныряльщик совершал свои преступления. И внезапно у него в памяти всплыло определение «серийного убийцы-маньяка»: «Как и большинство сексуальных садистов, такой человек очень мобилен, он много передвигается, в социальном плане не выделяется, по крайней мере внешне, так как способен надевать маску нормальности и не пугать своих жертв; кроме того, он полностью держит под контролем место совершения преступления…»

Марк сделал еще одну попытку:

— Вы можете сообщить мне хотя бы, откуда были эти девушки?

— До свидания! Я и так сказал слишком много.

— Подождите! — Он почти кричал. Потом заговорил тише: — Я хотел бы увидеть их лица. Только это. Пришлите мне фотографии.

— Чтобы вы напечатали их в своей газете?

— Клянусь, что ничего не опубликую. Я просто хочу сравнить их с другими жертвами.

— Сходства нет. Это первое, что мы проверили.

— Только фотографии. Меня не интересуют ни имена, ни страны.

— Ни в коем случае. Пока у нас есть только предположения. Мы пытаемся наладить сотрудничество между странами, которые никак не могут объединить свои усилия. Учитывая различия правовых систем, это настоящая головоломка. Я и не подумаю рисковать ради какого-то журналиста, который…

— Забудьте о журналисте. Забудьте о публикациях. Я просто хочу разобраться в этой истории.

Я хочу сам расследовать это дело, понимаете?

Снова молчание. Теперь и Марк зашел слишком далеко; но его откровенность, похоже, сработала. Два охотника поняли друг друга.

— Какие гарантии вы можете мне дать, что эти фотографии не будут опубликованы?

— Пришлите мне их по электронной почте, с низким разрешением. Я не смогу их воспроизвести. Просто просмотрю на своем компьютере.

Записав электронный адрес Марка, адвокат заключил:

— Я сообщу вам сроки их пребывания в стране и предполагаемые даты исчезновения. Чтобы вы сориентировались.

— Спасибо.

— Минуточку, услуга за услугу! Мне кажется, вы человек заинтересованный. Если что-то удастся обнаружить, вы должны держать меня в курсе.

— Можете на меня положиться.

Еще одна ложь: Марк привык действовать в одиночку. Он никогда не поделится своей информацией. Он уже собирался положить трубку, но вдруг передумал. Он захотел вытащить из этого человека его собственное мнение:

— Вы уверены, что Реверди — серийный убийца? Адвокат ответил не сразу. Он обдумывал свой ответ. Он хотел, чтобы его слова прозвучали приговором.

— Жестокое животное, — произнес он наконец. — В двух известных случаях он нанес более двадцати ударов. Он изрезал им лица, половые органы, груди. Он действует в умоисступлении, под влиянием внезапного импульса, заставляющего его убивать без какого-то обдуманного плана, не принимая мер предосторожности. Жестокое животное. Ему просто хочется выпускать кровь из несчастных девушек.

Шрекер ошибался. На основании своего опыта Марк мог предположить, что Реверди действовал по заранее намеченному плану. Иначе его задержали бы уже после первого убийства. Напротив, он готовил свою ловушку. Ему удавалось завлечь молодую женщину в свое логово, а потом избавиться от тела. Но в одном адвокат был прав: он действовал в умоисступлении. Хаотичные, беспорядочные действия. Что-то приказывало ему убивать. Что именно?

По его телу пробежала леденящая дрожь. Вот какой ключ ему хотелось бы найти. Понять, где тлеет очаг зла в мозгу убийцы. Поэтому он задал еще один вопрос:

— Каковы шансы взять у него интервью?

— Ни малейших. Пока что он в прострации, но когда придет в себя, он не скажет ни слова. После Камбоджи он не согласился ни на одно интервью.

Марк затрепетал:

— После Камбоджи?

— Одной журналистке удалось встретиться с ним, когда он сидел в пномпеньской тюрьме «Т-5». Но она не добилась никаких признаний. Он, как обычно, играл в «короля приливов», воспаряющего в высшие сферы. Всякая чушь такого рода. Он ни слова не сказал по моему делу.

— У вас есть координаты этой журналистки?

— Какая-то Пизаи, по-моему… Она работает в «Пномпень пост».

Марк попрощался с адвокатом, рассыпаясь в обещаниях и благодарностях, потом посмотрел на часы: одиннадцать утра. В Пномпене пять часов вечера. Он подключился к Интернету, чтобы найти координаты камбоджийской газеты. Шрекер уже прислал ему портреты пукетских жертв.

Марк открыл оба приложения с помощью программы Picture Viewer. Адвокат был прав: пропавшие девушки были хороши собой, но совершенно не похожи друг на друга. И не имели ничего общего ни с Перниллой Мозенсен, ни с Линдой Кройц. У одной было квадратное лицо, и стянутые на затылке волосы подчеркивали его решительное выражение. Вторая смотрела искоса, из-под длинных вьющихся прядей. Объединяли их лишь возраст да загар: девушки, любящие путешествия и солнце.

Шрекер сообщил предполагаемые даты их исчезновения: март 1998 года в первом случае, январь 2000 года — во втором. Марк распечатал портреты в том же формате, что и фотографии Перниллы и Линды, после выложил их рядом на письменном столе, словно игральные карты. Странная игра, в которой возможен только один победитель.

Если эти четыре женщины действительно стали жертвами Реверди, то почему он выбрал именно их? Обладали ли они чем-то, что ускользало от Марка, каким-то признаком, какой-то особенностью, подстегивавшей его убийственное безумие?

Он прикрепил фотографии кнопками к стене и снова занялся поисками координат «Пномпень пост». Говорившая по-английски журналистка в редакции дала ему номер мобильного телефона Пизаи Ван Тхам. Новый номер.

— Алло?

Марк начал объяснять причину звонка по-английски, но женщина перебила его по-французски. С явной радостью. У нее был странный голос, нежный и в то же время гнусавый. Чашка чаю с кислым привкусом лимона. Казалось, журналистку не удивил его звонок; судя по всему, он был не первым.

— Вы хотите, чтобы я присылать вам мое интервью с Реверди по электронной почте? Текст по-английски.

Марк дал ей адрес, потом продолжил:

— Вы — единственная журналистка, которой удалось взять интервью у Жака Реверди. С тех пор он больше не говорил…

В трубке прозвучал самодовольный смешок.

—Как вам это удалось? Чем объяснить эту честь?

Послышался новый смешок — этакое сдержанное мяуканье. Марк представил себе кошку редкой породы. Золотистая шерстка, зеленые глаза; и нарочитая томность.

— Все очень просто. Я была женщина.

— Женщина?

— Жак Реверди — соблазнитель. Охотник на женщин.

— Каким он показался вам при встрече?

— Очаровательный. — Она снова мяукнула. — Охотник на женщин!

Он вдруг вспомнил. Все ныряльщики были мастерами соблазнять дам. Жак Майоль, Умберто Пелиццари: настоящие сердцееды. Но для Реверди любовь служила лишь маской. Пизаи продолжала:

— Особенно улыбка. Очень медленная, очень сладкая. Такой фрукт, вы понимаете? И голос. Очень горячо. Знаете, женщины это обожают… И он любит женщины.

Ее неправильный французский и это мяуканье начинали действовать ему на нервы.

— Вы думаете, он виновен?

— Нет сомнений. Он убивает женщины.

— Его оправдали в Пномпене, так ведь?

— Такая юстиция в Камбодже. Но виновен, нет сомнений. Я почувствовала за улыбкой… Хочет кожу женщины.

— Вы только что сказали, что он любил этих женщин.

— Именно. Убийство: последняя степень соблазнения. Я учила французский в Сорбонне. «Дон Жуан» Мольера. Я поняла глубокая правда. Соблазнение — это разрушение. Дон Жуан убийца. Он убивает Эльвиру. Он ворует ее сердце, ее душу, ее жизнь. Реверди так же. Убийца женщин.

Она снова рассмеялась, в ее смехе слышался деланый страх. Марк смутно понимал, что она хотела сказать. Убийство как высшая стадия обладания. Кошечка заключила:

— Бабник. Если хотите интервью, пришлите своя подружка.

— С ним можно связаться в Мпохе?

— Он уже не в Мпохе.

— Что?

— Реверди ушел из больница.

Марк забыл об учтивости.

— Мать честная! Где же он?

— Национальная тюрьма в Канаре, возле Куала-Лумпура. Уехал вечером вчера, четверг, тринадцатое февраля. Психиатры сказали: выздоровел. Во всяком случае, в уме. Отвечает за свои действия.

Марк не знал, хорошая это новость или плохая. У него не было никакой возможности установить контакт с Реверди. И он по-прежнему не знал имени адвоката.

— Кто принял решение о переводе?

— Он. Он попросил вернуться в тюрьму… нормальную.

— Он попросил?

— Если он чего-то не хочет, это чтобы его считали сумасшедшим!

8

Еда была разложена по отделениям в коробке под пластиковой крышкой.

В самом большом отделении в жирном соусе — явно из баранины, — плавали коричневые волокна. Рядом — пригоршня слипшегося риса. Еще в двух углублениях—порция сыра в полиэтиленовой упаковке и маленький вяленый банан.

Сидя на земле, Жак Реверди, обнаженный по пояс, мысленно подсчитал имеющиеся в его распоряжении калории. Если прибавить эту трапезу к завтраку и к обеду, получится около тысячи шестисот. То есть примерно на тысячу калорий в день меньше по сравнению с его обычным рационом. Следовало бы найти способ компенсировать эту нехватку.

Он поднял глаза, приложив руку козырьком ко лбу, чтобы защититься от солнца. В одиннадцать часов утра двор слепил белизной. Заключенные, выстроившись в очередь, ждали еды. Все они были одеты в белые футболки и пытались держаться в тени, падавшей от стены столовой. Их растянувшиеся на земле черные силуэты напоминали подвижную бахрому щупалец морского полипа. Некоторые уже ели, скорчившись над своей порцией у стен разбросанных по двору зданий.

Основные постройки — столовая, помещение для свиданий, административный корпус — располагались в центре площадки и, казалось, вырастали прямо из асфальта. Заключенные могли передвигаться тут совершенно свободно, но, пройдя несколько шагов, неизбежно оказывались перед стеной или запертой дверью. Здесь царила всего лишь видимость свободы — мираж.

Реверди поднял глаза выше и посмотрел на наблюдательные вышки, в четырех углах двора. Длинные сплошные стены между этими башнями были увенчаны колючей проволокой, на которой острые шипы заменили бритвенными лезвиями.

Он улыбнулся: эта враждебная картина ему нравилась.

Все лучше, чем оставаться в Ипохе.

Впрочем, для человека, пойманного с поличным на месте убийства, он устроился неплохо. Отправляя еду в рот пальцами, он подвел итог своим удачам. Вначале ему еле-еле удалось избежать линчевания в Папане. Потом, даже в состоянии транса, он не выдал ни одной детали Тайны. Теперь он был в этом уверен. Последняя встреча с психиатром в Мпохе, накануне перевода, подтвердила: никто ничего не знал.

И вот ему удалось попасть в Канару и раствориться в общей массе. Две тысячи заключенных, в том числе самые страшные преступники страны: убийцы, насильники, наркоторговцы. Добавить блок, отведенный женщинам, и здание, где содержались несовершеннолетние. Настоящий город из белых или бежевых бараков, отражавших солнце в течение всего дня и сверкавших так, что перед глазами начинали роиться черные мушки.

После приезда сюда Реверди опасался худшего. Во время обыска он заметил, что на стенах приемного отделения развешаны вырезки из газет, относящиеся к его аресту. Тюремщики не откажут себе в удовольствии обломать западного «хищника». Пусть теперь его называют «243—554», он все равно остается западной звездой. Знаменитым убийцей, сама известность которого воспринималась как издевка над тюремными властями.

Но он ошибся: здесь больше всего ценили спокойствие. Его даже не поместили в зону усиленной охраны. Каким-то необъяснимым чудом ему предоставили полную свободу перемещений — то есть свободу жариться по десять часов в этом дворе.

Он начинал верить, что здесь за ним стоит ангел-хранитель. Особенно когда увидел свою камеру. Почти что однокомнатная квартира, квадрат пять на пять метров. Голые стены кремового цвета, цементный пол со скатанной циновкой. Все, что он так любил: чистота и пустота. Справа даже санузел, с душем и унитазом, отделенный низенькой перегородкой, выложенной серой плиткой. Никаких уродливых граффити, никаких дырок в цементе, покрытом картоном во избежание запахов, никаких грязных следов, оставленных прежними узниками, на полу. Все как новенькое.

И главное, он один. Никаких человеческих отбросов, никаких вонючих товарищей по несчастью, никаких онанистов по соседству, как в «Т-5». Не было даже сокамерника, чтобы разделить с ним этот дворец. Такая изоляция воспринималась не как мера безопасности, а как настоящая привилегия.

Когда надзиратель принес мыло и полотенце, Реверди спросил, кому он обязан всем этим, но тот лишь пожал плечами, давая понять, что не знает,

— Это меню для европейцев.

Где-то рядом прозвучала французская речь. Реверди повернул голову: рядом с ним возник невысокий мужчина в свободно болтающейся футболке.

— Сыр, — добавил он. — Это небольшой «бонус» для людей с Запада.

Он уселся по-азиатски, на пятки. Жак открыл было рот, чтобы рявкнуть ему «заткнись», но одумался. Другие заключенные во дворе наблюдали за ним. Лица тамильцев, словно вырезанные из обожженной коры, шафрановая кожа малайцев, медная — китайцев. Он много лет жил бок о бок с этими народностями. При одной мысли о том, чтобы заговорить с ними, снова иметь дело с их языком, их маниями, их предрассудками, его охватывала тоска. Француз — это другое дело.

Он улыбнулся, не отвечая. Человек был совсем маленького роста. Он напомнил Реверди крошечную серую обезьянку, из тех, что живут в лесу группами, чтобы лучше защищаться. Его лицо, словно из дубленой кожи, было ужасным. Разбитое, изломанное, все в каких-то провалах. Создавалось впечатление, будто над ним поработали бритвой или он стал жертвой американского рестлинга. Эта голова с вмятинами вызывала ассоциации с Четом Бейкером. Лицо этого «крутого» певца и трубача, в молодости отличавшегося томной красотой, с годами постепенно скукоживалось и сморщивалось и в конце концов, стало каким-то искривленным, как будто вдавленным внутрь, с глубоко провалившимися глазами. Безобразие заключенного на этом не заканчивалось: из-за шва на заячьей губе левая сторона его лица казалась парализованной.

— Меня зовут Зрик, — сказал он, протягивая руку.

Реверди пожал ее:

— Жак.

— Не надо представляться. Ты здесь уже звезда.

— Еще французы есть?

— С тобой нас двое. Есть еще два англичанина, один немец, несколько итальянцев. Больше европейцев нет. Мы тут все за наркотики. Большинство пожизненно. Меня приговорили к вышке. За тридцать граммов героина. Но потом мне изменили меру на двадцать лет. Если буду умницей, выйду лет через десять—пятнадцать. Никто не жалуется. Все лучше, чем в петле.

Эрик замолчал, явно жалея, что заговорил с Жаком о виселице. Он уселся на землю поудобнее и начал ковырять ногти на ногах.

— Повезло, что мы французы. Из посольства каждый месяц присылают врача, чтобы проверить, как наше здровье. Нас не лупят. Надзиратели отыгрываются на индонезийцах или на тех, у кого нет посольства в Малайзии. — Он захихикал, не отрывая глаз от своих пальцев. — Им достается о-го-го!

Жак наблюдал за сгрудившейся под галереей группой охранников в темно-зеленой форме, с дубинками в руках. Выглядели они куда подозрительнее, чем сами заключенные.

— Расскажи про надзирателей.

— До прошлого года все шло нормально. Даже было скорее тихо. Канара считается образцовой современной тюрьмой. Но в прошлом декабре сменился шеф службы безопасности. Пришел тип по имени Раман со своими ребятами. Ад!

Жак прислонился головой к стене.

— Я имел дело со всеми кругами ада.

— Раман — чокнутый. Продажный до трусов, но это нормально. Главное, что он — правоверный мусульманин, почти ваххабит, и в то же время — педик. В его безумной башке все это как-то совмещается. Иногда на него находит настоящее бешенство. И нам достается. Но, в общем-то, такие взбучки — не самое страшное. Самое страшное — это когда он становится ласковым, если ты понимаешь, о чем я. Пока что я не попадался, и лучше не думать о том, что происходит в душевых.

Реверди улыбнулся, подумав: «При твоем-то уродстве…» Он не спускал глаз с людей в форме, а те, в свою очередь, наблюдали за ним. Казалось, их бьет лихорадка, — в этой нервозности было что-то ненормальное.

— Они что, все подсевшие?

— Только ребята Рамана. Кокс, ЛСД, амфетамины. Если они после яа-баа, лучше им не попадаться.

Уже лет пятнадцать в Юго-Восточной Азии царили амфетамины. Самым страшным среди них оставалась яа-баа. Маленькая таблетка в форме сердечка, пахнущая клубникой или шоколадом, разрушала нервную систему и вызывала приступы немотивированного насилия. На первых страницах таиландских газет регулярно появлялись сообщения об убийствах, совершенных под влиянием яа-баа.

— Но мы все-таки не в средневековье, — продолжал Эрик, стараясь быть убедительным. — Директор тюряги с них глаз не спускает. Были жалобы. При первом же сигнале сукина сына вызовут на дисциплинарный совет вместе с его «охреневшим воякой». А пока что приходится считать дни.

Теперь Жак изучал заключенных, разбившихся со своими мисками на кучки по этнической принадлежности. Все они были босые и сидели сгорбившись на корточках — казалось, они одновременно и ели, и испражнялись.

— Разные национальности сидят по разным баракам?

— Изначально нет. Но с помощью взяток заключенным удается соединиться. Это естественное желание. Власти закрывают глаза. А как только найдут, к чему прицепиться, так их снова разделяют. — Он расхохотался. — Ворошат муравейник…

— А белые?

— Растворились в общей массе. Англичанам удалось найти общую камеру. У китайцев. Итальянцам тоже, у индийцев.

Реверди подумал о своей маленькой квартирке с ванной. Он еще не понял, в какую общину попал. Если только его не поместили в особую жилую зону, отведенную для малайцев и богатых китайцев.

— Каждый клан занимается своим делом?

— А то! Китайцы и малайцы живут, как привыкли: первые все продают, вторые ни хрена не делают. Индийцы пытаются руководить, играют в адвокатов, готовы разрешить любую свару за несколько ринг-гитов. Индонезийцы — это рабы. За кусок сыра можешь каждый день покупать себе нового. С филиппинцами дело серьезнее.

— Служба порядка?

— Убийцы. Самые худшие: им терять нечего.

Реверди продолжал знакомиться с территорией, теперь его внимание привлекли большие помещения под толевой крышей, стоявшие за центральными бараками. Эрик проследил за его взглядом:

— Мастерские. При каждом бараке своя. Ты же знаешь принцип: нам занимают руки, чтобы ничего не оставалось в голове. А платят банками сардин. Но к тебе это не относится: те, кто в предварительном, не имеют права работать.

Эрик вытянул узловатую руку:

— За этими бараками — футбольная площадка. Дальше, вдоль болота, хижины на сваях; некоторые из ребят умудрились сварганить себе жилье, купили материал у надзирателей. Своего рода второй дом…

— А эти?

Жак указал вправо на три приземистых строения со следами сырости на стенах.

— Первое — это дигап. «Ломка». Туда отправляют тех, кто не может купить себе дозу. Если они слишком вопят, Раман сажает их во второй блок — в карцер.

— А третий?

— Третий —это… это…

Эрик колебался, но Жак уже понял.

— Барак для смертников, — проговорил наконец Эрик, — Виселица там, внутри… Вроде бы…

Он снова замолчал. Начал изучать пыль под ногами. Реверди сглотнул. Коридор смерти. Он поклялся себе, что не будет о нем думать, и знал, что его силы воли на это хватит. Новый вызов: жить до последней секунды, не думая о смерти.

Он поднял лицо к солнцу и почувствовал, как обжигающие лучи скользят по коже. Он улыбнулся. Ощущение. Жизнь. Он снова открыл глаза и спросил:

— А шансы на побег есть?

— Ноль процентов. Из Канары не убегают.

Он вспомнил о фразе, которой приветствовали заключенных надзиратели в Освенциме: «Отсюда выход один — труба». Для него выходом будет веревка.

Эрик уточнил:

— Высота стен — семь метров. Два года назад ребятам удалось влезть на стену через крышу столовой. Один распорол живот о проволоку. Второй упал с той стороны, так у него обе коленки под ребра вошли. Последнего поймали в болоте, он захлебнулся грязью. У них тут особые собаки, чующие запах даже в воде. Их выписывают из Штатов. Какие-то специально выведенные породы, приученные нести караульную службу. Но они обычно не успевают: находят только трупы.

Внезапно взгляду Реверди предстала странная сцена. Метрах в ста слева, в глухом углу между строениями, вдоль стены, отбрасывая на землю короткую тень, шел мужчина с выбритой головой, направляясь к другому заключенному. Этот другой был совсем юный мальчик с длинными черными волосами, блестевшими от кокосового масла, шорты и футболка обтягивали его тело, подчеркивая каждую складочку. Это женоподобное создание взяло мужчину за руку, и они исчезли под серой тканью.

— Тайцы, — пояснил Эрик. — Я про них забыл. Сто ринггитов за визит. Они собирают целое состояние, чтобы потом сделать операцию. Я могу тебе и шлюху найти. Один надзиратель приводит по пятницам, во время службы. Если хочешь, ты…

— Нет. Никаких женщин.

Эрик, похоже, только сейчас заметил, что тело Реверди гладко выбрито.

— Тайцы, — прошептал он с кривой ухмылкой, — вот что тебе может подойти.

— Это для погружений.

— Что?

— Бритая кожа: это для погружений. Лучше прилегает комбинезон.

Эрик облегченно вздохнул:

— Если хочешь покурить или уколоться, у меня есть план, как…

— И никаких наркотиков.

— Мобильник?

— Нет.

Эрик озадаченно молчал. Реверди кинул ему кость:

— Когда мне что-то понадобится, я обращусь к тебе.

Эрик одарил его самой прекрасной из своих улыбок: его рот напоминал клавиатуру фортепиано: белые и черные клавиши. Он поднялся с явно довольным видом торговца, только что подписавшего контракт.

В этот момент новый голос окликнул Реверди:

— Jumpa!

Перед ним стоял охранник. Жак с удивлением встал. Jumpa — он не ожидал услышать это слово так скоро.

Оно означало просто «посещение».

9

Едва зайдя в помещение для свиданий, он понял, что стоит перед своим ангелом-хранителем.

Китаец лет тридцати, затянутый в дорогой костюм. Маленький, очень толстый, обильный блестящий пот покрывал его, как тонкая пленка лака. В правой руке он держал портфель из красной кожи. В согнутой левой — коробку сигарет, плитки шоколада, журналы. Никаких сомнений: это его ангел-хранитель.

Надзиратель вел Жака через помещение, подталкивая в спину. По такому случаю на запястья и на щиколотки ему нацепили стальные цепи. Ему казалось, что он играет роль — роль кровавого убийцы, — в которую сам не верил. Цепи, помповое ружье охранника, военный шаг — все эти детали казались ему фальшивыми; этакий спектакль, имитирующий реальность. Если бы Реверди вдруг решил перейти к реальным действиям — например, удавил охранника своими кандалами, — тот отдал бы Богу душу, даже не успев зарядить свое ружье.

Помещение для свиданий представляло собой длинную узкую комнату со множеством вентиляторов. Там стояли несколько столов, по обе стороны от них — стулья. Солнце проникало в комнату через слуховые окна под потолком. Его тонкие лучи, преломляясь на всех углах, сверкали, словно лучи лазера.

Китаец положил предметы, занимавшие ему руки, и сразу перешел к делу:

— Меня зовут Вонг-Фат, — сказал он по-английски, опуская протянутую было руку при виде кандалов. — Я ваш адвокат. Называйте меня Джимми. Я на этом настаиваю. Это мое английское имя.

— Я не просил никакого адвоката. Адвокат развел руками в знак понимания:

— Такая работа.

В это мгновение Реверди почувствовал, как на него наваливается уныние. При мысли о предстоящей комедии — допросы, очные ставки, следственные эксперименты, потом фарс процесса с участием малайских судей в белых париках — он почти пожалел, что избежал линчевания в Папане.

Вонг-Фат, не переставая улыбаться, указал охраннику на стол. Тот силой усадил Реверди и пристегнул цепи, идущие от его рук и ног, к вделанному в пол кольцу. В это время китаец устроился по другую сторону стола, передвинув при этом свой портфель, плитки шоколада и пачки сигарет.

Реверди рассматривал своего собеседника: папенькин сынок, подумал он про себя, выросший на американских кексах и обжаренной лапше. Рубашка от Ральфа Лорена обтягивала его, как колбасная шкурка. Он него пахло дорогими мужскими духами — наверное, он вылили на себя полфлакона.

Желтый цвет кожи придавал ему сходство с ароматизированной восковой фигуркой. В конце концов Жак улыбнулся: его адвокат напоминал рождественскую свечку.

Охранник отошел к двери, не выпуская из рук ружья. Вонг-Фат дождался, пока он оказался достаточно далеко, и потом придвинул принесенные предметы к Реверди:

— Подарки.

Реверди не ответил. Даже не посмотрел вниз. Китаец добавил все с той же улыбкой:

— Надеюсь, вам нравится ваша камера. Эти кретины хотели поместить вас в зону особого режима.

Реверди никак не отреагировал. Вонг-Фат весело хлопнул в ладоши, как бы обозначая начало разговора. Он осторожно положил перед собой свой портфель, погладил кожаный клапан. Потом двумя ударами пальца открыл золоченые пряжки.

По тому, как он это проделал, можно было догадаться, что китаец испытывает привязанность к своему портфелю — предмету, без сомнения, сопровождавшему его на протяжении всего обучения. Частные школы в Куала-Лумпуре. Факультеты в английских университетах. Возвращение в «КЛ», где папа наверняка оплатил ему богатую международную клиентуру. Что же заставило его согласиться на работу по этому делу?

— Буду с вами откровенен, — заговорил он, брызгая слюной. — Ваше дело оборачивается неблагоприятным образом. Совсем не благоприятным. Тут у меня протокол, составленный полицейскими в Мерсинге. Они утверждают, что вас задержали на месте совершения преступления. Вот копия отчета о вскрытии — документа, составленного лучшими патологоанатомами Малайзии. Они насчитали на теле двадцать семь ножевых ран…

Жак по-прежнему хранил молчание. С того момента, как он сел, он не шевельнулся.

— Они подробно описывают раны и подчеркивают «дикий» характер преступления, «патологическую жестокость»…

Адвокат замолчал, ожидая реакции собеседника. Реакции не последовало. Вытащив из портфеля новую пачку листков, он продолжил:

— Я также получил результаты анализов Правительственного департамента химии в Петалинг-Джайя. Эти результаты удручают. Отпечатки пальцев на ноже — ваши. Кровь, обнаруженная на ваших ногах и коже, принадлежит жертве…

Он потряс другими документами:

— Разумеется, есть и свидетельства рыбаков из Папана. Но их я отведу без труда: этих людей самих задержали за попытку линчевания. Остается полицейский протокол… — Он положил пухлую руку на документы. — Это дело содержит тяжкие обвинения, Жак. Я ведь могу называть вас «Жак»?

Не получив ответа, он повторил, уже без улыбки:

— Очень тяжкие… С этой точки зрения нет никакой возможности снять с вас вину.

В голосе юриста, в его поведении ощущалось какое-то возбуждение. Преступник, которого ему предстояло защищать, не пугал молодого человека и не вызывал у него отвращения. Напротив, дело его как будто интересовало. Жак внезапно понял: Вонг-Фат добровольно предложил свои услуги, чтобы пообщаться с «чудовищем».

— Есть только один путь: настаивать на невменяемости. Это единственный способ избежать высшей меры. Вы получите пожизненный срок. Но, если налицо будут признаки выздоровления, лет через десять можете рассчитывать на освобождение по заключению экспертной комиссии.

Реверди молчал. Китаец откашлялся:

— В этом смысле ваш небольшой срыв в Папане сыграл весьма положительную роль. Так же, как ваше пребывание в Ипохе. Жаль, что вы не остались в клинике. — Он сжал кулак. — Если бы мне удалось найти дурака, который вас оттуда выпустил, я…

— Это я сам.

При звуке его голоса Джимми подскочил.

— Я попросил, чтобы меня перевели в Канару.

— Я не знал… Это очень неприятно… С точки зрения такой линии защиты.

— Я не стану добиваться признания невменяемости. Я не сумасшедший.

Вонг-Фат расхохотался так, что буквально повалился на стол. Он вдруг стал похож на расшалившегося плохого ученика.

— Но это единственный способ избежать виселицы!

— Послушайте, — отрезал Реверди (он по-прежнему сидел неподвижно, так что ни одно звено цепи даже не звякнуло). — Я никогда не вернусь в Ипох. Я не нуждаюсь в лечении.

Китаец нахмурился:

— Так что же вы собираетесь сделать? Признать свою вину?

— Нет.

— Но не станете лее вы утверждать, что невиновны?

— Я ничего не буду утверждать. Я ничего не скажу. Пусть правосудие делает свою работу. Меня это не касается. Кстати, я не стану отвечать ни на один вопрос.

Джимми барабанил пальцами по своему старому портфелю — к такому он был не готов. Его кадык вибрировал, как шарик бильбоке. Он искоса посмотрел на Реверди, потом решился на новую попытку:

— Пока что надо, чтобы вы пообещали одну вещь. — Он заговорил доверительным тоном. — Не позволяйте никому входить с вами в контакт. Особенно людям из французского посольства! Они захотят назначить консультанта. Французского адвоката, который начнет вмешиваться в это дело. Это произведет очень скверное впечатление на суд. Малайские судьи чувствительны к вещам подобного рода.

Жак молчал, но теперь его молчание могло быть истолковано, как согласие.

— И разумеется, — продолжал адвокат, — никаких журналистов. Никаких заявлений, никаких интервью. Пока что надо затаиться. Вы понимаете.

— Я тебе только что сказал. Я не буду разговаривать. Ни с судьей. Ни с журналистами. Ни с тобой.

Вонг-Фат напрягся. Реверди изменил тон:

— Если только ты сам мне кое-что не расскажешь.

— Простите?

— Если хочешь от меня откровений, сначала докажи мне, что ты сам со мной откровенен.

— Я не понимаю, что вы…

— Тс-с, — прошептал Реверди, прикладывая палец к губам. Его цепи звякнули в первый раз.

Китаец рассмеялся. Очень громко, преувеличенно громко: явный признак смущения.

— Ты родился в Малайзии? Джимми утвердительно кивнул.

— В какой провинции?

— Перак. Камерон-Хайлэндс.

Реверди знал некоего Вонг-Фата в Камерон-Хайлэндс. Возможно ли, чтобы случай…

— Чем там занимается твой отец?

— У него ферма по выращиванию…

— Бабочек? .

— Да. Вы… Откуда вы знаете? Реверди в первый раз улыбнулся:

— Я знаю твоего отца. Я у него когда-то покупал продукцию.

Китаец казался совершенно растерянным.

— Ка… Какую продукцию?

— Вопросы задаю я. Ты рос там, в лесу?

— До пятнадцати лет, — неохотно ответил Джимми. — Потом я продолжил учебу в Англии.

— И ты вернулся в страну?

— В двадцать лет. Чтобы закончить юридический в Куала-Лумпуре.

— Потом?

— Вернулся домой. В Камерон-Хайлэндс.

Подобное возвращение в глушь выглядело странно. «Навороченное» общество Куала-Лумпура очень ценило холмы Камерон-Хайлэндс, но только как место отдыха. Жак не мог себе представить адвоката, заживо похоронившего себя в лесу.

— Я там родился, — добавил Джимми, словно почувствовав скепсис своего собеседника.

Реверди задумался. Порядочность этого толстого отсталого подростка вызывала у него все больше сомнений.

— Ты там шляешься по округе?

— По округе?

— Вокруг Камерон-Хайлэндс, гуляешь там?

— Ну, когда как. В выходные…

Жак уловил странный запах. Что-то кисловатое, перебивавшее духи китайца. Запах страха. Он продолжал:

— Куда ты ездишь?

— На север.

— На границу с Таиландом?

Джимми корчился на своем стуле. Запах усиливался. Молекулы тревоги парили в воздухе. Реверди настаивал:

— Почему именно туда?

— Чтобы… чтобы ловить бабочек.

— Что за бабочки? Джимми не ответил.

— Такие маленькие киски, хорошенькие, тепленькие? — предположил Реверди.

— Что? Я… я не понимаю, что вы хотите сказать… это абсурд.

Китаец, дрожа, закрыл свой портфель. Жак уставился на его толстые ручки, и вдруг перед ним встала картина: тот же толстяк, только помоложе, мастурбирует в папашиных вольерах, среди бабочек, скарабеев, скорпионов, тихонько получает удовольствие под жужжание насекомых. Представив себе это зрелище, он понял, что китаец у него в руках — отныне он стал заложником его интеллекта. Он отчеканил:

— С девяностых годов, когда появился СПИД, малайцы привозят к тайской границе девственниц. Насколько я знаю, девочку можно лишить невинности за пятьсот долларов. Немного для такого богатенького, как ты…

— Вы ненормальный.

Вонг-Фат встал, но Реверди поймал его за запястье и заставил сесть. Жест был настолько быстрым, что охранник не успел даже дернуться. Жак прошептал:

— Скажи мне, что это неправда! Что ты каждый уикенд не ездишь искать себе девчушек. В Керох, Танах-Хитам, Кампонг-Калай. За это стоит заплатить. Еще бы: какое удовольствие потрахать этих малышек, без презерватива!

Китаец молчал. Его глаза бегали, как будто он искал убежища на полу. Реверди медленно взял его за руку и мягко сказал:

— Ты не должен ни о чем сожалеть, Джимми. Китаец поднял глаза. По его щекам катились крупные слезы.

— Знаешь эту фразу из «Риндзай Року»? «Если встретишь Будду, убей его; если встретишь своих родителей, убей их; если встретишь своего предка, убей предка! И только тогда ты получишь избавление!» Ты должен все принимать. Никогда не стыдись, понимаешь?

Он увидел, как в зрачках Джимми блеснул огонек надежды. Вот за чем он пришел сюда: он хотел приобщиться к злу.

Жак выждал минуту в полной тишине, чтобы дать ему перевести дух, потом заговорил опять:

— Теперь моя очередь.

Китаец заерзал на стуле. Он выглядел, как человек, которому наконец разрешили сойти с раскаленных углей.

— Встань и зайди мне за спину.

После длительных колебаний Вонг-Фат повиновался. Охранник выпрямился; он внимательно наблюдал за сценой. Джимми сделал в его сторону успокаивающий жест.

— Посмотри на мой затылок.

Он чувствовал прерывистое, сдавленное дыхание человека, стоящего за его спиной. Он чувствовал едкий, вязкий запах его пота. И в то же время он наслаждался сухостью собственной кожи. Она не выделяла влагу. Его стриженные ежиком волосы не склеивались. Он принадлежал к минеральному миру.

— Что ты там видишь?

— Я… след.

— Какой след?

— Полоску. Вроде шрама, где не растут волосы.

— Какой формы этот шрам?

Молчание. Он догадывался, что китаец, склонившись над его затылком, тщательно подбирает слова.

— Я бы сказал… как петля, спираль.

— Садись обратно.

Джимми вернулся на свое место, он выглядел спокойным. Реверди заговорил своим самым внушительным тоном — так он говорил на своих курсах дайвинга:

—Это не шрам. Не в том смысле, который ты имел в виду. Наружной раны не было. Это облысение.

— Облысение?

— После психологического потрясения в каком-то месте черепа волосы больше не растут. Кожа сохраняет следы травмы.

— Какой… какой травмы? Реверди улыбнулся:

— Этого я тебе сегодня не скажу. Ты просто должен понять, что, когда я был ребенком, со мной кое-что случилось. После этого потрясения я и храню этот рисунок, запечатленный на моей коже. Петлю, напоминающую хвост скорпиона.

Китаец сидел разинув рот от изумления. Его кадык больше не двигался, он забывал сглатывать слюну.

— Любой другой отрастил бы волосы, чтобы закрыть эту метку. Но не я. Ослабляет только та рана, которую ты скрываешь.

Китаец не сводил с него глаз. Он часто моргал, словно его слепила лампа.

— Моя рана — это не признак слабости. И не увечье. Это знак силы, и весь мир должен увидеть и принять его. Никогда ничего не прячь, Джимми. Ни своих желаний, ни своих грехов. Твой порок, твоя страсть к девственницам — вот след, который ты оставишь в мире.

Реверди снова сделал паузу — Джимми был в восторге. Потом, звякнув своими цепями, он произнес уже менее торжественным тоном:

— Если хочешь быть моим другом, изгони стыд из своего сердца. И прекрати говорить со мной этим снисходительным тоном. Не объясняй мне законов твоей страны. Ты еще ходить не умел, а я уже погружался с рыбаками-контрабандистами у Пенанга. И главное, никогда больше не говори со мной о невменяемости.

Жак крикнул:

— Warden! (Охранник!) — и закончил мягко, словно протягивал собеседнику вскрытый плод манго: — Можешь унести сигареты. Я не курю.

10

Он не нашел в своей библиотеке того, что искал.

Теперь он решил попытать счастья в архивах «Сыщика».

Это гигантское помещение напоминало лабиринт. Издательская группа, владевшая журналом, выкупила архивы старых изданий, относящихся еще к началу двадцатого века. Глядя на коридоры, заставленные металлическими шкафами, можно было подумать, что здесь хранятся страховые контракты или досье управления социального страхования. На самом деле створки этих шкафов скрывали значительную часть человеческих преступлений — убийств, изнасилований, инцестов. Здесь хранились все мыслимые и немыслимые гнусности, тщательно рассортированные по годам, номерам и категориям.

Марк часто приходил сюда поработать, особенно когда вел рубрику «Черные досье истории», посвященную преступлениям прошлого. Помимо архивов как таковых, там имелась рабочая комната, где стояли несколько столов и автомат, продающий кофе. Настоящая библиотека.

Однако ключевым элементом любого поиска считался «домашний» архивариус Жером — создавалось впечатление, что его купили вместе с архивами. Никто не знал его фамилии. Этот человек разговаривал так, словно сам пережил все процессы и расследования, сведения о которых хранились тут. Он не забывал ни одного имени, ни одной даты. Внешность его была карикатурной. Без возраста, без каких-либо особых примет, он в любое время года натягивал на себя несколько свитеров, один на другой. Этакий слоеный пирог из шерсти и нейлона. Услышав вопрос Марка, Жером без колебаний направил его по нужному пути.

Марк хотел перечитать досье, составленное четырьмя годами раньше одним из коллег. С утра в понедельник, бродя вдоль железных шкафов, он размышлял о прошедших выходных. Ему ни на минуту не удалось отвлечься от мыслей о Жаке Реверди. Человек с навязчивой идеей убийства. Жестокий зверь. Соблазнитель. Бабник. Слова, произнесенные Эриком Шрекером и маленькой камбоджийкой, вертелись у него в голове. Не сомневаясь в их правоте, он все же был уверен, что в настоящий момент никто не знал правды ни об этом человеке, ни о его поступках.

В пятницу он кое-как слепил новую статью, скорее развивавшую тему камбоджийского дела 1997 года. Но сейчас ему уже казалось, что написать интересный материал или откопать сенсацию для Вергенса будет не так-то просто. В нем нарастало непреодолимое убеждение: Жак Реверди был Воплощением Зла, преследующим тайную цель. Одним из тех редких алмазов, которые Марк так давно разыскивал. Убийцей, поднявшимся, благодаря своему духовному развитию, до понимания сути собственного невроза и способным помочь ему ясно увидеть лик Преступления.

В течение двух дней он сидел взаперти в своей квартире, снова закопавшись в документы. Вырезки из газет, фотографии, биографии, интернет-сайты — он просмотрел все. Он мог наизусть пересказывать целые куски из прочитанного. Но все факты, исследования, комментарии, славословия неизменно относились к «положительному» этапу в жизни Реверди. Что же касается интервью Пизаи, оно было спокойным, как море в штиль.

Вечером в воскресенье, измученный сорока восемью часами бесплодных поисков, он понял, что ему требуется: войти в контакт с убийцей. Любыми средствами вырвать у него интервью.

Только так он мог узнать больше.

В голову ему пришла одна идея, еще не вполне оформившаяся, но явно заслуживавшая внимания. Марк остановился в одном из коридоров: он наконец увидел шкаф, который искал. Отодвинув створку, он вытащил старый номер «Сыщика», Стоя перелистал его и нашел нужную статью.

Речь в ней шла о переписке между заключенными и людьми «с воли». Марк не очень разбирался в этой теме, он знал только, что серийные убийцы получали весьма разнообразную почту: оскорбления, призывы к раскаянию, письма с выражением сострадания, но также и стихи, признания в любви, слова восхищения…

Пробегая глазами статью, он восстанавливал в памяти цифры и факты. Убийца типа Ги Жоржа получал во время суда до ста писем в день. Американские убийцы переплюнули его — они создавали собственные сайты в интернете, где рассказывали о себе (весьма красочный сайт был у Чарльза Мэнсона), или продавали фотографии с автографами, картины, эскизы, стихи и прозу собственного сочинения.

Однако в репортаже говорилось не только о знаменитостях. Все заключенные стремились к контактам с внешним миром. Тюремная переписка представляла собой особую вселенную. Сфера обменов, чаще всего организованных специальными благотворительными организациями. Во Франции действовали «Почта Бове», «Полынный ликер», «Безликая дружба»… Через них пересылались тысячи писем. Проявляя осторожность, организации всегда советовали добровольным корреспондентам пользоваться псевдонимами и давать свой рабочий адрес. Публиковались также бесчисленные мелкие объявления. Например, рубрика «Чувства в тени» еженедельника «Бродяга» размещала просьбы заключенных, желавших найти корреспондента, подружку или родственную душу.

Родственная душа.

Именно эта тема интересовала Марка. Количество романов, завязавшихся подобным образом, не поддавалось исчислению. Чтобы описать ситуацию, достаточно привести две цифры: девяносто процентов писем из мест заключения писали мужчины, а восемьдесят процентов писем с воли — женщины.

Очень скоро переписка принимала любовный характер, а иногда получала счастливый финал: бракосочетание по выходе на свободу или прямо в тюрьме.

Порой речь шла о любви.

Порой — просто о сексе.

Писавшим в тюрьму приходилось сталкиваться с порой нескрываемыми, порой лишь угадываемыми между строк фантазиями заключенных. Эпистолярные отношения становились для них эрзацем отношений физических.

Читая это, Марк чувствовал, что его мозг раскаляется добела. Он помнил, что журналист писал о некоторых отклонениях от нормы, связанных с подобной перепиской. Заключенные — легкая добыча; эти закоренелые преступники никому не доверяют, но в то нее время они — мужчины, изнывающие от скуки и одиночества.

Он обнаружил забавные случаи. Во Франции одна женщина «распаляла» заключенного своими чувственными письмами, поощряя его к описанию собственных эротических фантазий. Администрация тюрьмы, встревоженная этой порнографической игрой, выяснила, что женщина была замужем. Она писала письма вместе с мужем: эти извращенцы возбуждались, читая ответные послания.

В Соединенных Штатах из такого рода розыгрышей умели извлекать прибыль. Многие заключенные тюрем Калифорнии и Флориды поддерживали любовную переписку, температура которой накалялась от раза к разу. Вскоре они получили письма с предложением прислать им за определенную сумму фотографии, запечатлевшие их корреспонденток «в натуре». Истекая потом и спермой, те платили, рассчитывая получить снимки женщин, с которыми якобы состояли в переписке. На самом деле никаких корреспонденток не существовало: тут действовала банальная порнографическая сеть, управляемая некими хитрецами, которые решили таким образом придать большую пикантность своим стандартным фотографиям — и повысить цену.

Закоренелые преступники.

И одновременно — мужчины, изнывающие от скуки и одиночества.

Марк закрыл журнал и пошел к ксероксу. В ушах у него звучал голосок Пизаи: «Бабник. Если хотите интервью, пришлите своя подружка». Он дошел до аппарата и начал копировать все подряд, страницу за страницей, даже не опуская крышку.

С каждой вспышкой, освещавшей его лицо, его план становился все яснее. И вдруг в голове у него словно прозвучали четыре слога.

Э-ли-за-бет.

Именно это имя он и выберет.

11

На кастингах Хадиджу поддерживало одно: философия.

В часы ожидания, в комнатах, пропахших смесью табака и духов, когда остальные болтали или молились, она мысленно повторяла свои задания. Когда ее вместе с остальными запихивали в комнату без окон и мебели, если не считать нескольких рядов поломанных стульев, она вспоминала три ступени познания Спинозы. Когда ей предстояло просто продемонстрировать свое сложение, она вызывала в памяти диалектику «хозяина и раба» Гегеля. А если ее просили сделать несколько па в кабинете директора кастинга, она думала о воле к могуществу Ницше. В такие моменты способность сосредоточиваться помогала ей забыть, что она представляет собой всего лишь бездушную плоть — и не более того. Даже если эта плоть претендовала на то, чтобы стать самой дорогой в Париже.

Сегодня она размышляла над главой своей диссертации, посвященной запрету инцеста. В книге «Элементарные структуры родства» Клод Леви-Стросс утверждал, что единственной общей чертой между человеческим и животным сообществами, единственной точкой соприкосновения между природой и культурой является именно запрет инцеста. Социальный, но в то же время универсальный закон.

Этот тезис особенно занимал Хадиджу. Дело в том, что этнолог ошибался: казалось, он не принимал во внимание, что древние общества, даже самые просвещенные, поощряли кровосмесительные связи. Например, в египетских династиях браки заключались между братом и сестрой, сыном и матерью. Способ сохранить священную кровь царей. Ей приходили в голову и другие соображения на сей счет, но пока писать было не о чем. Она вздохнула, закрыла книгу и посмотрела на окружавших ее девушек.

Тут собралась привычная компания: «Ассоциация анорексии», «Богемные красотки», «Восточные ласточки»… И как обычно, ее молнией пронзила мысль: какого черта она тут делает? Ответ был простым: деньги. Если тебе двадцать два года, ты происходишь из семьи алжирских арабов, живущей в квартале «Банан» в Женневилье, и, несмотря на рацион, в котором преобладает вермишель, твой рост сто семьдесят девять сантиметров, а вес — пятьдесят семь килограммов, тебе следует, не раздумывая, попытать счастья. При одной мысли о том, что ее бедра или темные глаза могут принести десятки тысяч евро, Хадиджа чувствовала прилив гордости. Такие шансы грех не использовать.

Она машинально листала свой портфолио, оплаченный агентством «Алис», которое финансировало ее предприятие. Совсем не плохие фотографии… Если не думать о той, кто на них изображен. Об этой девушке с матовой кожей и темными кудрями, старавшейся выглядеть естественно на глянцевой бумаге. Впрочем, Хадиджа любила свою внешность. Ее смуглая кожа была подобна шелковистой муаровой ткани, в которую она могла бы задрапироваться, живи она в пустыне. Ей нравилось собственное лицо, необычное, какое-то угловатое; в детстве ее считали дурнушкой, но в ранней юности красота расцвела внезапно, подобно вулканическому острову, вдруг поднявшемуся над однообразной поверхностью моря. Но больше всего ей нравился собственный взгляд, слегка асимметричные глаза с черными зрачками в золотистом ободке, прятавшиеся под необычайно густыми ресницами. Иногда по утрам, глядя на себя в зеркало, она вдруг задумывалась: и как это Париж прежде мог существовать без нее?

Сегодня она испытывала какой-то дискомфорт. Страх перед кастингом? Нет. Она прошла их не меньше тридцати раз и уже давно закалилась. Стеснение перед другими девушками? Тоже нет. Она привыкла к обществу этих великолепных стерв, оценивавших друг друга с первого же взгляда. Тут было что-то другое. Ее будоражило что-то глубинное, что-то подсознательное. Оглядев собравшихся девушек, она остановила взгляд на блондинке с прямыми волосами, в своей неживой красоте напоминавшей анемичного ангела.

Хадиджа подумала о персонажах научно-фантастических книг, искавших другую планету, потому что на их собственной иссякли запасы энергии. Под ангельскими дугами бровей мерцали голубые звезды. Зрачки. Мазок кобальта, наводивший на мысль о царапине, небесной метке.

Он почувствовала, как к горлу все сильнее подступает тошнота. И все из-за этой блондинки. Она разглядела под макияжем тревожные признаки. Синеватые круги под глазами, капли пота на носу, припухшие веки. «Наколотая», — подумала Хадиджа. В двух шагах от нее наркоманка с подергивавшимися губами, смотрящая на нее невидящим взглядом.

Хадиджа отвернулась и попыталась снова сосредоточиться на своей книге, но было уже слишком поздно. На нее нахлынули воспоминания.

Квартал «Банан» в Женневилье.

Крики, заполнившие трехкомнатную квартиру.

Перепуганные призывы о помощи к врачам.

И ее родители.

Их долгая история, отравленная героином.

Наркотики были ее колыбелью.

Постелью, в которой ее зачали.

Она не смогла бы сказать точно, когда и как она все поняла. Это была истина, это была болезнь, мало-помалу открывшаяся ей. В пять лет ей пришлось привыкнуть к нерегулярному питанию, к бесконечному ожиданию в школьном дворе. Ей пришлось приспосабливаться к загадочным часам, регулировавшим жизнь их семьи. Часам с мягкими стрелками, отмерявшим время, движение жизни без всякой логики. Ее родители ужинали в два часа ночи.

Они исчезали на много дней и возвращались, чтобы спать двадцать четыре часа подряд.

Но самое главное, ей пришлось приучить себя к страху. К постоянной угрозе скандалов, злобы, побоев. К непредсказуемой и беспричинной жестокости. И к постоянному смутному убеждению, что источник зла находится где-то в другом месте. Взрослея, Хадиджа поняла: причина всех ее бед крылась в «болезни» папы и мамы. Эта болезнь заставляла их делать себе уколы, внезапно выходить из дома по ночам — и иногда неделями оставаться в больнице.

Хадидже было около девяти лет. Ее взгляд на родителей изменился. Она забыла о своих страхах, обидах, молчаливой злобе и ощутила потребность заботиться обо всех вокруг. Побои, оскорбления — это было ужасно несправедливо, особенно в отношении ее младшего, четырехлетнего брата и двух сестер, шести и семи лет, но обвинять в них кого-то она не могла. Ее родители были пленниками, больными людьми и, по сути дела, не настоящими «взрослыми».

Хадиджа взяла дело в свои руки. Будучи старшей дочерью, она смогла упорядочить жизнь семьи, хотя сама никогда никакого порядка не знала. Отныне именно она забирала братика и сестренок из школы, помогала им делать уроки и читала сказки перед сном. Она подписывала их дневники, заполняла анкеты социальных служб, следила за всем, что следовало прочесть или написать дома. И скоро именно она, десятилетняя, стала бегать на другой конец Женневилье за очередной дозой для родителей, подобно тому, как другие дети бегали в булочную за хлебом.

Она стала настоящим экспертом. Особенно в деле приготовления инъекций. Растворить героин в воде. Подогреть смесь, чтобы очистить. Добавить каплю лимонного сока или уксуса, чтобы наркотик лучше растворился. Залить все это в шприц через фильтр, сделанный из куска ваты, чтобы ни одна пылинка не попала. Другие дети учатся печь кексы — она занималась героином. Или иногда крэком.

Она считала себя медсестрой. У нее развилась мания чистоты. Она постоянно драила ванную, кухню, туалет — все места, где текла вода. Она дезинфицировала все спиртом, ухитрялась заранее получать в аптеке запас шприцев. Она знала, куда надо делать уколы родителям. Вены на их руках уже давно затвердели настолько, что не поддавались игле. Шрамы, корки, нарывы — нужно было искать новые места для инъекций. В ноги, под язык, внутримышечно.

Лучшее время начиналось для Хадиджи после одиннадцати вечера, когда все домашние заботы оставались позади. Только тогда она садилась за собственные уроки. И именно это приносило ей настоящее удовольствие. До сих пор она вспоминала свои разноцветные тетрадки, скрип ручки по страницам с голубыми клеточками. Единственная услада ее жизни. Оазис в пустыне кошмара.

Шли годы. Ситуация ухудшалась. В двенадцать лет Хадиджа поняла, что значение слова «наркотик» прямо противоположно значению слова «надежда ». С героином можно было только дрейфовать, опускаться, скатываться все ниже и ниже — до самой смерти. Родители все чаще попадали в больницу, оставались там все дольше. К счастью, отца и мать никогда не госпитализировали одновременно. Иначе всех четверых распределили бы по приютам. Когда кто-то из родителей возвращался после очередного курса лечения, наступала короткая передышка. Но болезнь возвращалась, и безумие усиливалось.

С четырнадцати лет Хадиджа вела бой со временем. Еще четыре года, и она станет совершеннолетней. Каждое утро она молилась, чтобы до этого момента предки не окочурились или не спятили окончательно. Она уже навела справки о том, как следует действовать, чтобы получить опеку над братом и сестрами. Она была наготове. Она ни единого дня не сомневалась в том, что все закончится катастрофой. Но она представляла себе постепенное ухудшение, медленное умирание.

Ей довелось пережить светопреставление.

Ей было шестнадцать: через год ей предстояло окончить школу. Все случилось осенью, но и сегодня она не желала вспоминать точную дату. В ту ночь ее кошмарные сны стали явью. Внезапно она почувствовала сильный запах. Запах пожара, преследовавший ее, теперь действительно был тут, совсем рядом. Она открыла глаза и ничего не увидела. Комнату заполнила черная мгла. Не понимая, что происходит, она пробормотала: «Пепельницы», — и в этот момент поняла, что родителей больше нет.

Хадиджа вскочила с постели и, нащупав брата и сестер, спавших рядом с ней, начала трясти их. Их тела казались безжизненными, словно сон перешел в смерть. Хадиджа кричала, била их, поднимала, и ей удалось вырвать их из удушья. Она распахнула окно, приказала им оставаться на месте и дышать, но не двигаться.

Она выбралась из комнаты и оказалась в темном коридоре. Едва касаясь обжигающе горячих стен, она на ощупь шла к «их» комнате. Ее шатало, ее била дрожь, несмотря на жару, но голова оставалась ясной. Она уже не существовала в настоящем времени, она оказалась в будущем. В глубине души она давала себе клятвы никогда не оставлять своих «маленьких».

Действительно ли дверь раскалилась докрасна, как ей вспоминалось? Нет. В ее памяти произошла какая-то деформация. Ведь она открыла дверь ударом плеча и даже не обожглась. Зато внутри, в комнате, пламя плясало бешеными всполохами. Ее отец, сидя в кровати, горел заживо, явно безразличный к огню, пожиравшему его лицо. Его рука, лежавшая на спинке кровати, оставалась неподвижной. Передозировка. Зажженная сигарета сделала все остальное.

Хадиджа поискала глазами мать. И увидела ее, прижавшуюся к мужу, ее волосы трещали в огне. Она подумала про себя; «Они ничего не почувствовали, они не страдали», — и как раз в этот момент их тела рухнули, провалились внутрь кровати, утратили всякую материальность. Может быть, это была всего лишь галлюцинация, сквозь слезы и огонь… И последняя картина, терзавшая ее память: рука отца, отделяющаяся от туловища и падающая на пол, словно горящее полено в глубине очага.

Она пришла в себя на больничной койке, дыша через прозрачную маску. Врач ласково заговорил с ней. Ее сестер и брата спасли, но предстояло еще опознать тела родителей. Она ведь старшая, не так ли? Через два дня перед ней открыли ящик в морге. Они лежали в обнимку: их не удалось разделить. Две черные массы, спаянные расплавившимися волокнами. Пожалуй, даже романтично.

Глядя на эту обугленную кучу, Хадиджа разрыдалась. С ней случился настоящий нервный припадок. Ее увели, стали успокаивать, ей говорили бесконечные слова утешения. Но ее душила ненависть. Копившиеся так долго бешенство и горечь наконец прорвались наружу. При виде неузнаваемых останков злость удвоилась. Они снова ушли от осуждения, от обвинения. Они оставили их одних в целом мире и опять увернулись от ответственности. Подлые сволочи! Она успокоилась в коридоре морга. Она до сих пор помнила голос врача. Только голос, не лицо. Мягкий голос, призывавший ее к спокойствию. Вечно этот поганый тон! И пустые слова.

Она думала, что с двумя чудовищами покончено. Она ошибалась. Психолог предупредил ее: подобный шок — он говорил о «гематоме сознания» — проходит нелегко. Он оказался прав. Она даже не заметила, что сама пострадала от огня. Во-первых, ожоги. На левом предплечье кожа еще долго оставалась грубой и складчатой, как у черепахи. Но, главное, ее словно выжгло изнутри. Каждую ночь пламя возвращалось. Отец смотрел на нее горящими глазами. И его рука падала снова и снова, разбивая ее сны, разрывая ей душу. Никто не замечал, что она горела заживо. Долгие годы Хадиджа была убеждена, что, подобно облученным в Хиросиме, принадлежит к поколению, пережившему атомную бомбардировку; у этих людей произошли изменения в генах, и они могли воспроизводить только раковые опухоли и рожать детей-монстров.

Огонь принес с собой и другие беды. Ей было всего шестнадцать лет: она не могла стать опекуншей над братом и сестрами. Она подала заявление о досрочном признании совершеннолетия: ей отказали. Детей распределили по разным приютам. Хадиджа старалась изо всех сил: каждые выходные она бежала в Трапп, где жил брат, потом в Мелен, где ее ждали сестры. Это не помогло. Через два года, когда ей наконец исполнилось восемнадцать, они стали чужими людьми. Они не признавались в этом друг другу, но каждый понимал, что встречи пробуждают в них лишь тяжелые воспоминания. О побоях. О наркотиках. О пожаре. И о двух палачах, изуродовавших их детство.

Хадиджа предоставила сестер и брата их новой судьбе. Для их же блага. Даже если это могло обернуться злом. Последний раз она видела Самира, своего маленького братика, в зале для свиданий тюрьмы Френ, куда его посадили за взлом в больнице. Во время посещения он рассказывал ей только, что будет участвовать в конкурсе рэпа в тюрьме. Хадиджа не слушала: она смотрела на него и тщетно пыталась найти в этом грубом лице черты маленького Самира, которого так любила, ласкала, защищала — того, у которого вечно не хватало зубов и которого она называла своим «любимым щербатиком». Она ушла, понимая, что больше сюда не придет.

Стена пламени сомкнулась за ее спиной.

Кто-то окликнул ее. Хадиджа заморгала: комната наполовину опустела. Она шла за ассистенткой неуверенно, еще во власти воспоминаний. Кабинет, где проходил отбор, оказался немногим лучше комнаты ожидания: куча картонок, старая мебель, застарелый запах табака.

За железным столом, развалившись на стульях, два парня в бейсболках беседовали вполголоса, рассматривая сваленные перед ними снимки. Они были похожи на двух подростков, изнуренных мастурбацией, перед кучей старых «Плейбоев». Хадиджа молча протянула свой портфолио — она уже давно не тратила слов зря.

Мужчины рассматривали ее фотографии. Она видела только козырьки их бейсболок. На одном красовался символ Нью-Йорка в виде переплетенных «N» и «Y», на втором — логотип пивной марки «Будвайзер». В мире моды, на определенном его уровне, символом надежности считается проявление мещанства. Эквивалент иронии в мире, где отсутствует юмор.

Закончив просмотр, парни захихикали. Хадиджа подскочила:

— В чем дело?

Один из двоих поднял голову: загорелая кожа, трехдневная щетина. Он вытащил один из снимков, вложенных в альбом, и прочел написанное на нем имя:

— Твои фотографии вовсе не так плохи, Ка-диджа.

— Ха-ди-джа, — поправила она, подчеркивая первый слог. — Мое имя произносится «Ха-ди-джа».

— Да-да, — пробормотал он, потирая затылок. — Но твой портфолио похож на каталог готового платья…

— Что вам не нравится?

— Постановка кадров, макияж, ты. Все! Хадиджа почувствовала, что огонь возвращается, потрескивает под кожей.

— Что я должна сделать?

— Сменить фотографа.

— Но это мое агентство…

— Ну, так поменяй и агентство. С бровями ты собираешься что-то делать?

— С бровями?

— Объясняю: есть специальные машинки. Есть воск. Или пинцет для эпиляции. Нельзя же оставлять эти заросли над глазами.

Мужчина не смеялся. В его голосе чувствовалась усталость. Наверное, с утра он унижал уже пятидесятую девушку. Второй по-прежнему листал фотографии, шелестел страницами.

В ее мозгу словно сверкнула молния: она увидела своего отца, лежащего на диване в гостиной, по вечерам он так же шелестел страницами журналов, уставившись в одну точку, ожидая, когда наступит время для очередной дозы…

Эта галлюцинация помогла ей вернуться в обычное состояние—состояние постоянного бунта, поддерживавшее ее, словно титановый каркас. Она улыбнулась и забрала свой портфолио. Теперь, более чем когда-либо, она хотела понравиться им, соблазнить их.

Она одержит над ними победу на их же территории.

Скоро настанет их очередь сгорать от желания.

Их тела превратятся в горящий факел.

12

Проходили дни, а распорядок не менялся.

Пять утра, подъем.

Темно-синяя ночь в слуховом окне. Поднявшись на цыпочки, Жак мог видеть другие строения. В окнах мелькали огоньки. Раздавались первые звуки — люди кашляли, мочились, умывались. Начинался шум, пока приглушенный, пронизанный звяканьем, воркотней, криками. Огромный зверь просыпался.

Шесть часов, свет.

Анемичная вспышка шестидесятиваттных лампочек. Тупая боль под веками. Контрапунктом — шаги надзирателей по коридорам, стук в каждую дверь, беготня по двору. Время, когда подступала тошнота. Жак понемногу осознавал каждый раздражитель, и все они были непереносимы.

Стены, давящие на психику. Удушающая жара. Беготня тараканов вдоль его матраца. И запахи. Несмотря на все попытки поддержания чистоты, Канара загнивала. Каждый камень, каждая плитка, каждая трещина источали влагу. Даже в разгар сухого сезона все предметы хранили память о муссоне.

Добавлялись и другие запахи: моча, дерьмо, пот… Казалось, в этих стенах органические испарения, слившись воедино, усиливались, сгущались. Потом появлялся запах жратвы. Тяжелый, жирный, вялый. Везли завтрак. Но до него предстояло еще несколько испытаний.

Семь часов.

Перекличка.

Тюремная болезнь. Ритуал переклички — по-малайски muster — повторялся пять раз в день. Это была уже не собственно проверка, а заклинание, призванное помешать чьему-то отсутствию или малейшей попытке побега.

Сухие щелчки задвижек. Хлопанье дверей. Глухой звук шагов. Со временем эти звуки становились такими же знакомыми, такими же личными, как биение собственного сердца. Сбор под большой галереей. При виде всех этих людей Жака все сильнее одолевала тошнота. Все в белых футболках, сидящие на земле, напоминающие мятые куски бумаги. Две тысячи заключенных, по группам, по кучкам. Низведенные до номеров.

Семь тридцать.

Национальный гимн под лучами солнца.

Потом наконец завтрак. Заключенные поднимались, разбредались, чтобы снова выстроиться в очередь вдоль здания столовой. Потом муравейник рассыпался по двору — маленькие точки, сосредоточившиеся на утренней похлебке.

Жак пользовался этим моментом, чтобы забежать в душевую. Прихватив свою gayong (пластмассовую коробку с мылом, зубной пастой и всем необходимым для бритья), с полотенцем и сменной футболкой на плече он входил в это помещение, расположенное в трехстах метрах от столовой. В камере у Реверди был свой душ и к этому времени он уже успевал помыться. Но ему нравились это здание без крыши, это мгновение одиночества среди больших цистерн с водой. Здесь он мог удовлетворить свою тягу. Тягу к воде…

Восемь часов.

Распределение нарядов.

Каждую неделю задания менялись. Сейчас, в конце февраля, требовалось очищать решетки и ограду тюрьмы, чтобы потом специально вызванные рабочие могли наложить на них новый слой антикоррозийной краски. «Добровольцы», завязав лица тряпками, скребли, обдирали, шкурили и постепенно покрывались ошметками железа, так что к концу работы почти сливались с металлическими решетками.

Девять часов, конец нарядов.

Открытие мастерских.

Эрик предупреждал: находясь в предварительном заключении, Реверди не имеет права работать там. Он оставался со стариками, больными, калеками. Жара набирала силу. Шли часы, и она становилась неконтролируемой, беспредельной частью существования. Жак устраивался под галереей, оберегая свое одиночество, стараясь не слушать треп других, тараторивших каждый на своем языке. Сплетни, слухи, истории об амоке и криссе — малайском кинжале с изогнутым лезвием, о котором говорили, что он жаждет крови.

В десять часов он приступал к физическим упражнениям.

Разминка. Упражнения для брюшного пресса. Отжимания. Потом гантели: здесь мастерили гири из камней. Как правило, заключенные качают мышцы, чтобы выйти на волю более сильными, более опасными. А зачем это нужно ему? Философский вопрос: он хотел умереть в самой лучшей форме. Кроме того, это позволяло ему наслаждаться настоящим, поддерживать тело в тонусе. Чувствовать силу, затаившуюся под кожей, словно свет, словно священное масло, пропитавшее каждый мускул, каждую частичку его кожи…

Тренировки у всех на виду были полезны еще в одном отношении. Они показывали его физическую силу. Занимаясь, он ощущал взгляды, устремленные на него из окон мастерских. Даже надзиратели уголком глаза наблюдали за этой демонстрацией силы.

Одиннадцать тридцать.

Новая перекличка.

Полдень.

Обед.

Он ел нехотя, без аппетита, но неизменно и очень тщательно подсчитывал калории. Еда здесь превращалась в акт выживания. С помощью Джимми он сумел улучшить свой рацион: каждый день дополнительно то фрукты, то сахар, то молоко.

Два часа дня.

Возвращение в мастерские.

Для него — время сиесты. Самое тяжелое время. Огромные нервные мухи бились о его лицо, нарушая тишину, искали его глаза. Жак, сонный, низведенный, как и остальные, до положения инертной личинки, ложился на землю, уже не отличая мух от людей на белом фоне двора.

Три тридцать.

Новая перекличка.

Номера, поднимающиеся руки, бормотанье… Это действовало гипнотически на всех, кроме Жака. Он пробуждался. Он сердился на себя за то, что позволил себе расслабиться. Теперь он ощущал собственное тело, еще функционировавшее, еще жившее среди всех этих зомби. Не видимая никому машина, работавшая тайно, несмотря на жару, на надзор, на присутствие остальных. Он не умер. И до самой последней секунды его будет переполнять размеренная — и неистребимая — жизненная сила.

Четыре часа.

Ужин.

Начиная с четырех пятнадцати — свободное время. Свободное от чего? По мере того, как жара ослабляла свои тиски, двор оживал. Начиналась тюремная торговля. Кто-то занимался обменом; кто-то выторговывал поблажки у надзирателей; кто-то набирал всякие безделушки в лавчонке, устроенной под навесом. И главное, заключенные торговали наркотиками. Здесь проявлялась внутренняя логика тюрьмы, основанная на полной коррупции. Ты можешь получить все, лишь бы имелись деньги или что-то на обмен. По договоренности с Джимми Реверди получал деньги, но не злоупотреблял ими. Ни транзистор, ни плитки шоколада не могли удовлетворить его желаний. А уж менее всего доза.

Шесть часов вечера.

Возвращение в камеры.

Когда за Жаком закрывалась дверь, он застывал, как будто не верил в происходящее. Неужели он действительно прожил еще один день? Впереди было худшее. Двенадцатичасовая ночь. Взаперти в четырех стенах, ничего не делая. В эти моменты он ненавидел свою камеру. Сейчас она воняла смертью и плесенью сильнее обычного. Его подстерегал подземный мир, невидимый, населенный всякой нечистью, насекомыми и крысами.

В этот вечер он, сам того не желая, бросил взгляд на слуховое окно. Ослепительный свет дня еще проникал через него. Он вспомнил хижину в бамбуковых зарослях. Свою последнюю Комнату. Он вспомнил, как оплошал в своих поисках, поддавшись панике, поддавшись…

В ту секунду, когда в его мозгу всплыло слово «безумие», он упал на пол, словно у него подломились ноги. Он подкатился к стене, пытаясь подавить рыдания. Он отдал бы что угодно, чтобы найти какой-то смысл существования, жизни — хотя бы на несколько оставшихся ему месяцев.

Щелчок замка заставил его поднять голову. Дверь камеры открылась:

— Jumpa!

13

Джимми Вонг-Фат выглядел как обычно. Некоторая небрежность в дорогом костюме, красный портфель и чашка кофе. Жак не мог не признать, что этот толстяк стал его единственным развлечением.

— У меня скверные новости, — начал он. — Я получил первый отчет психиатров из Куала-Лумпура, опрашивавших вас в ходе первой экспертизы. Я возлагал большие надежды на этот отчет, но он для нас неутешителен. По их мнению, психически вы здоровы. Полностью отвечаете за свои поступки.

— Я тебя предупреждал.

Джимми ходил вокруг стола — сегодня он потел меньше, чем прежде. Жак снова был прикован к полу.

— По-моему, вы не понимаете, — прошипел Джимми. — Если я не найду какую-то зацепку, все равно какую, все пропало. Это высшая мера!

Реверди хранил молчание: ему не хотелось повторять то, что он уже говорил. Он предпочел сменить тему:

— Ты принес мои книги?

Вопрос застал адвоката врасплох. После недолгих колебаний он начал рыться в большой сумке, стоявшей возле стола. Реверди решил положиться на китайца: он дал ему доверенность на пользование одним из своих банковских счетов.

Вонг-Фат выложил на стол стопку книг. Жак пробежал взглядом по корешкам: Канджур, Йога-Сутра, «Рубайят» суфиста Маулана…

— Тут не все.

Адвокат вынул лист бумаги и развернул его:

— Иерусалимская Библия. Проповеди Майстера Экхарта. «Эннеады» Плотина. И где, по-вашему, я должен искать подобные книги?

— Они переведены на английский. Джимми сунул список в карман.

— Представьте себе, я это знаю. Я их уже заказал. — Он снова полез в сумку. — По крайней мере, мне удалось найти штаны вашего размера.

Он с довольным видом выложил на стол аккуратно сложенные брюки и, усевшись, прикрыл их руками.

— Вернемся к серьезным делам. Вы продолжаете лечение?

— Лечение?

— Предписания доктора Норман. Вы должны каждый день принимать анксиолитические препараты. Я хочу знать, следуете ли вы этим указаниям. И встречаетесь ли вы каждую среду, как это предполагалось, с психиатром из Ипоха. В этом плане все в порядке?

Жак подумал об Эрике, торговавшем его пилюлями: он так и не принял ни одной. Что касается тюремного психиатра, он видел его всего раз и путал с экспертами, которых присылал Джимми, — это были тамильцы, и они задавали ему одни и те же неконкретные вопросы.

— Все идет помаленьку.

— Очень хорошо. Тот факт, что вы проходите лечение, говорит в вашу пользу.

Реверди кивнул. Вонг-Фат поднял указательный палец:

—Но есть и хорошая новость. Родители Перниллы Мозенсен прислали в ДжохорБахру датского адвоката для подачи гражданского иска. И есть еще какая-то ассоциация, по-моему немецкая, которая идет с ним ноздря в ноздрю. Они пытаются снова открыть камбоджийское дело. Уверяю вас, зампрокурора не в восторге. Он начинает испытывать неприязнь к обвинению. Для нас это очень хорошо.

Реверди слушал эти нудные рассуждения вполуха. Он решил немного поддеть этого клоуна:

— Когда ты онанировал там, у папаши, ты пользовался насекомыми?

— Я пришел сюда по долгу службы. Вам не удастся втянуть меня в…

— А когда ты трахаешь маленьких девочек, смотришь, какого цвета у них кровь?

Адвокат прошипел «Ну, хватит» и поджал губы. Потом закрыл свой портфель. Обиженный школьник. Реверди спросил:

— Мои откровения тебя больше не интересуют?

Китаец широко раскрыл глаза. Сумятица, царившая в его мыслях, выразилась в нервных подергиваниях лица. Жак улыбнулся ему:

— А если я скажу тебе, что это не я убил Перниллу Мозенсен?

— Что?

— Ребенок.

— Что вы такое говорите?

Реверди обхватил плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Цепи, позвякивая, обвились вокруг его тела.

—Ребенок-стена, — прошептал он. — Ребенок, сидящий во мне… ребенок, задерживающий дыхание…

Вонг-Фат нагнулся, как нагибается священник к окошку исповедальни:

— Повторите, пожалуйста.

— Помнишь мою проплешину? — Он говорил, обхватив голову скрещенными руками, его затылок был обращен к Джимми. — Помнишь, я говорил тебе о пережитом шоке? — Из-за того, что он опустил голову к груди, голос звучал приглушенно. — Именно в то время родился ребенок-стена…

Он сжал руками голову:

— Благодаря ему я смог убежать от них.

— Убежать? От кого?

— От лиц… за ротанговой перегородкой. От лиц, проникавших мне под кожу. Без этого ребенка я стал бы…

— Кем? Кем бы вы стали?

Реверди поднял голову и широко улыбнулся:

— Забудь. Я пошутил.

Китаец побледнел как полотно. На его лице снова выступил пот.

— Это невыносимо. Вы смеетесь надо мной. Я не понимаю вашего поведения. — Он схватил свой портфель и дорожную сумку. — Лучше поговорим в другой раз.

Он встал. Жак испытывал разочарование: исполненный им номер нисколько не позабавил его. Нет, эта гора жира ему совершенно неинтересна.

— Я чуть не забыл! Ваша почта.

Джимми покачал над столом большим пакетом из толстой коричневой бумаги:

— Просьбы об интервью. Предложения от адвокатов. Любовные письма. — Он захихикал. — Прямо звезда.

Реверди раздвинул края пакета двумя пальцами. Все письма, лежавшие в нем, были вскрыты.

— Ты их читал?

— Их все читали. Вы в Канаре, а не в «Шератоне». Вонг-Фат обтер рукавом лицо. К нему вернулось самообладание.

— Директор тюрьмы запросил у вашего посольства переводчика, чтобы точно знать, о чем идет речь. Помимо оплаты перевода, мне пришлось выкупить все эти письма у надзирателей. Таковы правила.

Жак вытащил несколько писем:

— Возьми компенсацию с моего счета.

— Уже взял.

Адреса были написаны от руки. Его взгляд задержался на некоторых конвертах: аккуратные, округлые буквы. Явно написанные женщинами. Он прижал своими цепями пакет, не глядя на адвоката:

— Спасибо. До следующего раза.

14

В камере Реверди разложил конверты на полу. Навскидку — штук сто. Его захлестнула волна гордости. Он сидел в Канаре около трех недель, а почта уже приходила изо всех уголков Европы, главным образом — из Франции. Он аккуратно разделил письма на три категории, после чего погрузился в чтение.

Вначале — средства массовой информации. Он быстро просмотрел просьбы об интервью. Эту группу завершали четыре послания от издателей: «Почему бы вам не написать воспоминания?» Еще быстрее он пробежал глазами следующую кучку — письма из официальных инстанций. Французское посольство направило ему несколько запросов, выясняя, почему он молчит. Кроме того, ему пересылали письма от французских адвокатов: «специалистов» по международному праву, уже ведших более или менее похожие дела — дела европейцев, арестованных в Юго-Восточной Азии за контрабанду наркотиков и предлагавших ему свои услуги. Некоторые из них даже уточняли, что готовы отказаться от гонорара. Их намерения были совершенно ясны: защищая Реверди, они гарантированно оказались бы в центре внимания на время процесса. Несколько писем из гуманитарных ассоциаций, желавших убедиться, что условия его заключения соответствуют норме. Со смеху умрешь!

Он швырнул всю эту дребедень в угол.

Затем перешел к письмам от частных лиц. Они возбуждали куда больше, независимо от настроя: ненависти, заботы, восхищения, любви… Чтение этих писем заняло более часа. И снова разочарование. Одно глупее другого. Оскорбительные или доброжелательные слова, все одинаково ничтожные.

Но его интересовала форма. То, что можно прочесть между строк, за словесными вывертами. За каждой запятой он чувствовал страх, возбуждение, влечение. Кроме того, ему нравилось изучать почерки — след руки на бумаге, намек на дрожь в конце каждого слова. Словно бы эти женщины — а практически все письма были от женщин — что-то шептали ему на ухо. Или касались его кожи. Как листья бамбука. Он закрыл глаза, позволил воспоминаниям растечься по телу. Листва. Шепот. Дорога, по которой надо пройти…

Потом он вернулся к началу, подробно изучая каждое письмо при слабом свете лампочки. Он считал орфографические ошибки, синтаксические погрешности. Банальность текстов его удивляла. А фамильярность тона раздражала. Они позволяли себе его ненавидеть, жалеть или — еще того хуже — понимать и любить, но неизменно переходили на очень интимный тон. Чересчур интимный.

Одно из писем этого рода оказалось уж совсем из ряда вон выходящим. Оно просто поражало своей наивностью. Он прочел его несколько раз, испытывая при этом двойственную радость: презрение мешалось со злостью.

Париж, 19 февраля 2002 г.

Дорогой месье,

Меня зовут Элизабет Бремен. Мне двадцать четыре года, я работаю над диссертацией на степень магистра на факультете в Нантерре (Парижский университет—10). Моя тема — это построение профиля, метод, который во Франции называют «психологическое содействие анкетированию». Суть его состоит в определении психологического профиля убийцы на основании анализа обстоятельств совершения преступления и других данных, имеющихся в распоряжении следствия.

В ходе моих изысканий, в частности, во время встреч с многочисленными заключенными, я поняла, что на самом деле предмет моей диссертации—это всего лишь подступ к теме, которая действительно интересует меня: побуждение к совершению преступления.

Итак, в последние месяцы я пришла к решению изменить тему своей работы. Сосредоточить внимание на самих заключенных и попытаться установить их психологический профиль, независимо от каких-либо соображений морали или уголовного права. Я даже надеялась составить своего рода «метапрофиль», отследив, на основании их историй, их личных особенностей, характера совершаемых ими преступлений, общие для всех них характеристики…

Десятого февраля, в разгар моих исследований, я прочла первые статьи о вашем аресте и связанных с ним невероятных обстоятельствах. В тот же момент я приняла решение: посвятить диссертацию исключительно… вам.

Конечно, такая направленность будет невозможной без вашего согласия, иными словами, без вашей помощи. Я не могу браться за такую работу, не будучи уверенной, что вы согласитесь ответить на мои вопросы…

Жак прервал чтение. Мало того, что она хладнокровно причисляла его к серийным убийцам, так она еще делала это в письме, доступном для посторонних глаз, еще до начала процесса! Большая часть авторов писем, разбросанных по полу, делала то же самое, но это письмо превосходило все остальные своим простодушием, граничившим с идиотизмом.

И далее в том же роде на нескольких страницах:

К сожалению, я не располагаю большими средствами и не могу позволить себе поехать к вам, но всяком случае, прямо сейчас. Но я уже представляю себе вопросник, который мог бы нам позволить установить первый контакт. Я хотела бы прислать его вам как можно скорее.

Час от часу не легче: она без обиняков требовала от него исповеди! Почему бы не чистосердечного признания? Он продолжал читать, захваченный ее дуростью:

Поймите, почему я обращаюсь к вам: мне кажется, что я, благодаря своим познаниям в психологии, сумела уловить то, чего другие не только не почувствовали, но даже не заподозрили.

Кроме того, с помощью вопросов и комментариев, которые я вам тут же вышлю, я могла бы помочь вам лучше разобраться в самом себе. Я еще не дипломированный психолог, но я могу помочь вам легче перенести некоторые откровения…

Реверди скомкал листок в руке: злость поднималась в нем жгучими волнами, почти душила его. Попав в эту тюрьму, он оказался открыт для всех взглядов, для всеобщего любопытства. Узник зоопарка, выставленный на обозрение любого кретина. Он закрыл глаза и попытался найти в себе хоть каплю спокойствия, чтобы умиротворить свое тело и свой разум.

Когда к нему вернулось самообладание, он расправил листок и продолжил чтение: ему хотелось понять, до каких пределов простирается человеческая глупость.

Но его ждал сюрприз: последняя страница оказалась намного интереснее. Внезапно он почувствовал в ней верный тон, резко контрастировавший с претенциозностью начала письма. Студентка осмелилась провести сравнение между глубоководными погружениями и убийствами:

Может быть, я захожу слишком далеко и слишком спешу, но я улавливаю… как бы это сказать? — некую аналогию между подводными глубинами и темными побуждениями, которым вы подвержены. В обоих случаях речь идет о мраке, о давлении, о противодействии. Но, кроме того, в определенном смысле, о барьере чистоты, о неизведанном курсе…

Как написать вам об этом? Я чувствую, что эти поступки и эти погружения объединяет одна страсть к исследованию, к преодолению самого себя. И главное, то же головокружение, то же непреодолимое искушение.

Я хотела бы уловить это головокружение, ощутить его рядом с вами, чтобы встать на вашу точку зрения. Я хочу не судить, а разделять.

Если мне повезет и вы согласитесь повести меня, взять меня за руку, чтобы вместе опуститься на глубину, я буду готова услышать все. Дойти вместе с вами до самого конца.

Эти сбивчивые слова не означали ничего особенного, но Жак различал в них некую искренность. Эта девушка душой и телом была готова отправиться вместе с ним в путешествие к сумеркам. Своим инстинктом хищника он даже улавливал определенную двойственность между этими строчками. Может быть, эта «белая гусыня» на самом деле не так чиста, как кажется…

Он понюхал исписанный от руки листок: надушен. Аромат женщины. Вернее, девушки, играющей в женщину. Он был готов держать пари — это «Шанель». Номер пять. Да, Элизабет не просто хотела испытать страх, она хотела зажечь его, соблазнить своей готовностью следовать за ним даже в его логово.

Он кинул письмо на пол и уставился на эту кучу пошлости, нескромности, орфографических ошибок. Тараканы уже прокладывали себе дорожку среди смятых бумажек. В камерах выключали свет.

Девять часов вечера. Жак отпихнул ногой кучу писем и вытянулся возле стены. Злость улеглась, но горечь осталась. Он насмехался над смертью, но впервые ощущал, как он одинок, не понят, понимал, что его «работа» умрет вместе с ним.

Подсознательный импульс прервал его размышления. Его мучила какая-то деталь, которую ему никак не удавалось определить. Он поднялся и нашарил электрический фонарик. Зажав его зубами, чтобы руки оставались свободными, он начал рыться в груде бумаг. Через несколько секунд он нашел письмо Элизабет Бремен. Что-то ускользнуло от него, но что именно?

Он быстро перечитал письмо; ничего нового. Он нашел конверт, заглянул внутрь: пусто. Он осмотрел его со всех сторон. На обороте он увидел адрес отправителя.

Элизабет Бремен указала не свой личный адрес, а адрес почтового отделения в Девятом округе Парижа, куда ей следовало писать «до востребования».

Вот деталь, которую он искал. Несмотря на красивые слова, несмотря на желание сблизиться с ним, студентка приняла эту меру предосторожности. Она боялась, как и все прочие. Она протягивала руку к хищнику через прутья клетки, но делала это с опаской.

Жак погасил фонарик и улыбнулся в темноте.

Ну что же, можно немного позабавиться.

15

Марк выработал определенную стратегию: не может быть и речи, чтобы хитрить с убийцей такого рода, чтобы задавать ему вопросы окольными путями. Жак Реверди отличался острым умом. Хищник с безошибочным инстинктом. Следовательно, удержать его внимание можно было единственным способом — атаковать его в лоб, разыграть невинность и позволить ему думать, что он управляет ситуацией.

Именно поэтому Марк так. старался придать письму наивный характер. Вместе с тем в конце он позволил себе определенную двусмысленность. Может быть, Элизабет не такая уж идиотка, может быть, она не так примитивна…

Закончив сочинять текст, он занялся почерком. Пользуясь собственным архивом — в «Сыщике» он получал множество писем от женщин — он проводил долгие часы, вновь и вновь копируя послания своих корреспонденток, стараясь воспроизвести эти аккуратные буквы, постепенно вырабатывая у себя женский почерк.

После этого он купил бумагу для писем, достаточно дорогую, с тиснением, и выбрал авторучку.

Затем он решил придать письму некую личную нотку и надушил его — совсем чуть-чуть. Сначала он склонялся в пользу духов для молоденьких девушек, типа «Анаис-Анаис» от Кашарель, потом передумал. Элизабет, двадцати четырех лет, не должна пользоваться духами для подростков. Напротив, она выберет женский аромат, свидетельствующий о силе, зрелости и желании соблазнять. Он остановился на «Шанель № 5».

Письмо было готово, оставалось уладить последний, самый важный вопрос: адрес отправительницы. Дать собственный адрес он не мог. Он подумал было об абонентском ящике, но тогда письмо показалось бы слишком обезличенным. Он решил воспользоваться почтой «до востребования».

Настоящие проблемы начались как раз с почты. Этого следовало ожидать. Он всю жизнь ненавидел эту организацию — ее эмблему желтого цвета, бесконечные очереди, систему марок, этикеток, наклеек, больше подходящую для какого-нибудь детского кружка «умелые руки», чем для предприятия двадцать первого века. Почта хранила верность своему девизу: «Зачем делать просто, когда можно сделать сложно?»

«Договор о временном перенаправлении Для частных лиц» — официальное название услуги «до востребования» — нельзя заключить, воспользовавшись первым попавшимся псевдонимом. Вообще-то подобного рода корреспонденцию можно получать только на свое собственное имя. Марк попытал счастья в другом почтовом отделении, сочинив на сей раз целую легенду: ему якобы надо заключить «договор о перенаправлении» от имени подруги, прикованной к постели в результате несчастного случая, и получать письма в этом отделении. Он сам будет приходить за ними.

Служащий скептически объяснил ему суть процедуры: подруга должна написать доверенность на его имя. Но, обратите внимание: в присутствии сотрудника почты, который выступит в роли свидетеля. (Марку казалось, что он видит дурной сон.) Тогда, и только тогда, он сможет заключить договор, но каждый раз Марку придется предъявлять два удостоверения личности: свое и своей подруги.

Марк вышел из почтового отделения ошарашенный, сжимая в руке так и не заполненные бланки. Обдумав все аспекты проблемы, он понял, в чем заключается основная сложность: ему нужно раздобыть паспорт или удостоверение личности какой-то женщины. После этого ему придется пользоваться в письмах только ее именем.

Но где взять такой документ? У него был солидный опыт краж и проникновений со взломом. Наследие эпохи папарацци. Но он не собирался вламываться в первую попавшуюся квартиру. Он решил было пойти в бассейн и взломать шкафчик какой-нибудь купальщицы. Однако о том, чтобы впутывать в эту историю реально существующую женщину, и речи идти не могло. В конце концов, он ведь собирался поставить ловушку на убийцу. Заманить его в западню.

На следующее утро, едва он проснулся, его осенило. Надо украсть паспорт у туристки — женщины, находящейся во Франции проездом. На ум пришел университетский городок, расположенный возле ворот Жантильи: там обитала основная масса иностранных студентов Парижа. Он отправился в кампус: нагромождение разных архитектурных стилей напоминало знаменитые всемирные выставки прошлого века. На его пути встретились итальянский палаццо, английская усадьба, лютеранская церковь, цепочка галерей с латинским орнаментом, кирпичные фасады, террасы с африканскими фигурками. Куда пойти? В спальный корпус? И когда действовать? Среди бела дня?

Идея: раздевалка какого-нибудь спортивного сооружения.

Он нашел гимназию искусств и ремесел, в южной части кампуса. Проскользнул в коридор, через зарешеченные окна увидел внизу помещение, выложенное зеленым линолеумом, испещренным следами. Вот удача: как раз в это время шел волейбольный матч. Между женскими командами! Он нашел раздевалку, она оказалась не заперта.

Напротив рядов вешалок стояли железные шкафы с висячими замками. Он принес с собой все необходимое. Сунул отвертку в первую попавшуюся металлическую петлю и свернул ее. Сначала он не нашел ничего. Но уже в третьем шкафчике обнаружился паспорт — немецкий. Украденные секреты, запахи женщин, попадавшееся на глаза белье — все это так возбуждало Марка, что он продолжал вскрывать один шкаф за другим. Он разглядывал другие паспорта, студенческие билеты… И наверное, в десятом шкафу он нашел клад. Нежданная удача: шведский паспорт, а имя владелицы… Элизабет!

Он схватил документ в бордовой обложке. Порылся в сумке и вытащил студенческий билет на то же имя, с адресом университетского городка. На лицо он и не взглянул. Имя подходило идеально: Элизабет Бремен.

Назавтра он пришел во второе почтовое отделение, на улицу Ипполит-Леба, туда, где служащий объяснил ему, как следует поступать. Маленький азиат, волосы стянуты в «конский хвост». Он скривил рот:

— Вы не сделали то, что полагается. Надо, чтобы наш сотрудник…

Марк не дал ему закончить фразу: он просунул под стекло паспорт и студенческий билет Элизабет.

— Она живет в университетском городке. Это настоящий лабиринт.

— А что с ней случилось? — спросил служащий уже более дружелюбно.

— Бедро. Сломала бедро. В волейбол играла.

Служащий недоверчиво покачал головой, рассматривая документы. За Марком выстраивалась очередь. Азиат посмотрел на него:

— Кое-что в этой истории мне не ясно. Вы хотите получать корреспонденцию, приходящую на имя этой девушки. Ладно. Но почему не по своему адресу?

Марк предвидел такой поворот дела. Он пригнулся к стеклу и красноречивым жестом положил перед собеседником свою левую руку. На безымянном пальце красовалось обручальное кольцо. Этим трюком он уже пользовался раньше, во времена «взломов», чтобы внушить доверие.

Жан-Кристоф Гранже

— На мой адрес — это слишком сложно.

— Сложно?

Марк трижды постучал по стеклу своим кольцом. Собеседник опустил глаза, кажется, он понял.

— Ну, мы договорились?

Служащий заполнил графы бланка, предназначенные для персонала.

— С вас девятнадцать евро.

Марк заплатил, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Отдавая ему кучу квитанций, служащий сказал:

— Когда будете приходить за письмами, обязательно имейте при себе эти документы. Нет паспорта — нет письма. Ясно? И подходите ко мне: я отвечаю за корреспонденцию «до востребования».

Потом он подмигнул ему, как сообщник. Выйдя на улицу, Марк должен был бы испытывать радость. Но в глубине души его терзала тревога. Он в смятении ждал развития событий.

Начиная с первого марта он ежедневно приходил на почту.

Это была полная глупость; письмо из Парижа в Малайзию идет минимум десять дней. Потом администрация исправительного учреждения собирает письма для раздачи заключенным. Потом, в случае, если Жак Реверди решит ответить на письмо, надо отсчитать еще дней десять—пятнадцать, пока ответ доберется до Парижа. Иными словами, на все про все уйдет более трех недель при самом оптимистичном раскладе. А он отправил письмо двадцатого февраля.

И тем не менее каждое утро какая-то магическая сила влекла его на улицу Ипполит-Леба. Почтовый служащий (вьетнамец по имени Ален) уже привык к его посещениям и расслабился. Он даже позволял себе кое-какие шутки. «Здравствуйте, мадемуазель!» — кричал он при виде Марка. Или же произносил из-за своего стекла тоном строгого полицейского: «Ваши документики!»

Его шуточки не смешили.

Дни шли, а ответ все не приходил.

На работе Марк без особого рвения занимался повседневными делами. Он освещал различные происшествия, описывал других ярких злодеев: душителя из Па-де-Кале, насильника на «ситроене»…

Однако дела у журнала шли все хуже. Продажи падали. Оправдывались предсказания Вергенса: неизбежность войны в Ираке стала очевидной, и читателей занимала только эта проблема. В период кризиса люди уже не испытывают особого желания погружаться в мрачные и жестокие истории: им хватает реальной угрозы.

Девятого марта американцы так и не начали бомбардировки Ирака.

А Марк так и не получил письма.

В тот вечер он нанес визит Венсану.

В восемь часов он зашел в студию великана. Фотограф работал: снимал будущую манекенщицу для портфолио. Его деятельность уже превратилась в настоящее коммерческое предприятие. Венсан работал для агентств или напрямую с моделями, и в последнем случае ему платили наличными. С точки зрения налогового законодательства, дело подсудное.

Он довел до совершенства стиль, основанный на слегка размытых изображениях, приводивший в восторг агентства и журналы. Среди моделей даже ходил слух, что его фотографии приносят счастье…

Этот триумф поражал Марка. Дело, начавшееся как шутка, превратилось в золотую жилу. К концу зимы 2003 года великан, который в начале их знакомства ходил одетый, как английский парашютист, с мотоциклетным шлемом в руках, вечно вымазанных машинным маслом, стал одним из наиболее востребованных фотографов в Париже. Он даже купил для своей студии помещение в здании архитектурной школы на улице Бонапарт, в Шестом округе.

Марк незаметно вошел в полутемной помещение. Стоя за аппаратом, перед осветительными приборами, Венсан разглагольствовал о лучшем способе «отхода от очевидного». Ассистенты, парикмахерша, виаажистка, стилисты благоговейно внимали ему, а юная девушка, похожая на мальчишку, стояла словно пригвожденная к месту ослепительными лучами юпитеров.

Венсан сделал знак, ясно говоривший: «На сегодня хватит». Один из ассистентов устремился к аппарату, извлек из него пленку так, словно это была священная реликвия. Другие бросились к генераторам. Вспышки еще мерцали, издавая протяжный свист. Заметив Марка, великан раскрыл объятия с преувеличенной страстью:

— Ты пропал или что?

Марк, не отвечая, провожал взглядом молоденькую манекенщицу, уходившую к раздевалке.

— Плюнь на нее, — сказал Венсан. — Эта из тех, кому все равно, с кем…

Он указал на кипу полароидных снимков на подсвеченном столе:

— У меня в запасе есть куда лучше, хочешь посмотреть?

Марк даже не взглянул в ту сторону. Венсан распахнул маленький холодильник, стоявший в глубине студии, возле проявочной,

— По-прежнему не в настроении, а?

Он подошел, открывая на ходу банку пива. Марк понял, что великан уже пьян. На теперешней работе ему не хватало адреналина, и он компенсировал его большими дозами спиртного. К вечеру Венсан выглядел просто устрашающе. Он пыхтел словно бык, его дыхание обжигало, не скрытый завесой волос глаз, воспаленный и болезненно блестевший, так и буравил собеседника. Однако именно фотограф произнес:

— Ты скверно выглядишь. Пойдем. Угощу тебя ужином.

В конце концов они оказались в ресторанчике на улице Мабийон. Марк любил такие местечки: толкотня, табачный дым, шум. Жар множества человеческих тел или общий гвалт вполне могут заменить беседу. Но Венсана это не останавливало: он вел монологи на тему собственного будущего и при этом глушил пиво — кружку за кружкой.

— Ты отдаешь себе отчет? — ревел он. — Две мои девочки перешли прямиком на сорок процентов! Благодаря моим фоткам. Говорю тебе: размытые фотографии — это манна небесная. Я решил, что теперь могу быть и агентом, Я бесплатно делаю им первые снимки, а потом беру проценты с получаемых контрактов. Я ничем не хуже агентств, которые, в любом случае, ни хрена не делают. Я волшебник. Я провозвестник!

Он говорил это тоном соблазнителя, который собирается стать сутенером. Марк с улыбкой поднял стакан с газированной водой и посмотрел на Венсана:

— За размытость!

В ответ великан поднял свою кружку:

— За сорок процентов!

Они расхохотались. А у Марка в голове в это время вертелся один-единственный вопрос: есть ли у Элизабет шанс получить ответ от Жака Реверди?

16

— Это из Малайзии.

Вьетнамец сиял улыбкой. Он просунул под перегородку из плексигласа конверт. Марк схватил его, кусая губы, чтобы не закричать. Смятый, испачканный конверт, явно вскрытый, а потом снова заклеенный, но именно его он и ждал: это было ответное письмо от Жака Реверди.

Когда под штампами и надписями, сделанными администрацией тюрьмы, он разглядел слова «Элизабет Бремен», написанные ровным наклонным почерком, он почувствовал, как его сердце застучало в другом ритме, словно провалилось в самую глубину грудной клетки. Он поспешно распрощался с Аленом и побежал домой.

Там он запер дверь, затянул шторы на окнах и устроился за письменным столом. Он зажег маленькую галогеновую лампу, надел хлопчатобумажные перчатки, которыми обычно пользуются при работе с фотографиями. Наконец, он вскрыл конверт резаком для бумаг, потом осторожно, словно имея дело с редким и хрупким насекомым, извлек из него письмо. Простой листок бумаги в клеточку, сложенный вчетверо.

Он расправил его на столе и с колотящимся сердцем начал читать.

Канара, 28 февраля 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Пребывание в тюрьме — всегда испытание: разврат преступников, изматывающая тоска, унижения и, конечно, страдания, связанные с лишением свободы. Развлечения здесь редки. Именно поэтому я хочу поблагодарить вас за ваше столь воодушевленное, столь красноречивое письмо.

Я давно уже так не смеялся.

Цитирую вас: «благодаря своим познаниям в психологии, сумела уловить то, чего другие не только не почувствовали, но даже не заподозрили». И еще: «с помощью вопросов и комментариев, которые я вам тут же вышлю, я могла бы помочь вам лучше разобраться в самом себе».

Элизабет, вы понимаете, кому написали? Можете ли вы хоть на мгновение представить себе, что я нуждаюсь в ком-то, чтобы «лучше разобраться в самом себе»?

Но прежде всего, подумали ли вы о последствиях своего письма? Вы обращаетесь ко мне как к убийце, чьи преступления уже доказаны. Вы забываете об одной детали: я еще не осужден. Суд надо мной еще не состоялся, и мою вину, насколько я знаю, еще предстоит доказать.

Напоминаю вам, что все письма, поступающие в тюрьму, вскрывают, прочитывают и фотокопируют. Вы с таким апломбом, с такой уверенностью описываете мои «темные побуждения» и мою «психологию», словно располагаете сведениями, свидетельствующими о моей виновности. Таким образом, ваше письмецо представляет собой дополнительную улику против меня.

Но главное не в этом.

Главное — в вашей наглости. Вы обращаетесь ко мне так, словно само собой разумеется, что я собираюсь вам ответить. Можете проверить: я уже многие годы не соглашаюсь на интервью. Я не давал никому ни малейших объяснений. Откуда у вас такая уверенность? Почему вы вообразили, что я буду отвечать на вопросы студентки, которая якобы собирается анализировать мои поступки?

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Что касается сравнения, проводимого вами между глубоководными погружениями и моими «побуждениями», знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Элизабет, убедительно прошу вас: играйте в психолога с молодыми правонарушителями из Френ или Флери-Мерожи. Специальные организации помогут вам войти в контакт с заключенными вашего масштаба, достойными ваших маленьких «практических работ».

Я больше не желаю получать писем такого рода. Повторяю вам: пребывание в тюрьме — это испытание. Достаточно тягостное само по себе, чтобы еще получать оскорбления от какой-то претенциозной парижанки.

Элизабет, прощайте. Надеюсь в дальнейшем не читать ваших посланий.

ЖакРеверди

Долгое время Марк сидел неподвижно. Он не сводил глаз с листка в клеточку. Теперь он напоминал ему кулак, который только что впечатался ему в нос. Сильно, как кувалда.

Он чувствовал себя совершенно оглушенным. В голове царило смятение. Сбивчивые, противоречивые мысли расползались в разные стороны.

Что означало это письмо? Он что, действительно проиграл? Это первый и последний ответ от Реверди? Или напротив, несмотря на все оскорбительные слова, надежда еще сохранялась?

Он прочел письмо еще раз. Потом еще много раз. Наконец он понял: снаряд достиг цели. Аккуратные, филигранные буквы посылали ему знак ободрения. Да, он ошибся в форме, но убийца не захлопнул перед ним дверь.

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Марк попытался перевести: «Если вы хотите узнать правду, дойдите до самых истоков. Задайте мне правильные вопросы». Он, безусловно, грешил излишним оптимизмом, но не мог заставить себя думать, что Реверди потрудился написать Элизабет только для того, чтобы обидеть ее. К тому же между строк ныряльщик запускал и приманку:

… знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Этот человек не говорил: «Я невиновен». Он говорил: «Вы не понимаете». Разве это не способ возбудить ее любопытство? Марк чувствовал, как по его коже пробегает дрожь. Он был абсолютно уверен, что Жак Реверди — не простой серийный убийца, не просто человек с «навязчивой идеей убийства», каким его описал Эрик Шрекер.

За всеми убийствами крылось нечто общее.

Какой-то поиск.

Улыбка. Да, в конце концов он добился успеха. Лобовая атака вызвала раздражение преступника, но при этом заставила его реагировать. И это письмо представляло собой приглашение покопаться поглубже, задать новые вопросы, не ограничиваться поверхностным наблюдением.

Не снимая перчаток, Марк взял пачку бумаги и ручку, выбранные им для Элизабет. Надо ответить немедленно. Пока свежи эмоции. Надо, чтобы Элизабет объяснила ему, что готова изменить свой метод, что готова просто выслушать, понять, позволить повести себя…

Но вначале — покаяться.

17

Париж, 10 марта 2003 г., понедельник.

Дорогой Жак!

Я только что получила ваше письмо. Я просто убита. Простите ли вы мне мою неловкость? Как я могла быть такой дурой? Я никак не хотела причинить вам вред. И еще меньше — оскорбить вас…

Я не подумала о проблеме перлюстрации. Должна признаться, что совершенно не знакома с правилами и процедурами, принятыми в малайских тюрьмах. Мне очень неприятно, что из-за моей манеры выражаться мои слова могли быть истолкованы как подтверждение еще не доказанных фактов. И тут я должна признаться в своем полном невежестве: я точно не знаю, на каком этапе находится следствие. Мои сведения ограничиваются тем, что я сумела найти во французской прессе.

Простите, простите, простите… Я ни в коем случае не хотела усугубить ваше положение перед лицом правосудия.

Однако позвольте мне объяснить вам глубинные причины моего обращения к вам. Я знала вас задолго до случившегося в Малайзии, а также и в Камбодже.

Я знаю вас со времен ваших спортивных подвигов. Меня очень привлекает дайвинг: уже в восемь лет я смотрела и пересматривала «Голубую бездну». Я могла часами представлять себе, что значит ощущение глубины. Что можно испытать, погружаясь, не дыша, далеко за пределы, доступные обычному человеку. Уже в то время вы стояли на высшей ступени моей маленькой личной иерархической лестницы.

Сегодня вас обвиняют в убийствах. Вы не хотите говорить об этом: я уважаю ваше молчание. Но ваша личность не становится от этого более заурядной. Как ни парадоксально, поступки, в совершении которых вас сегодня подозревают, настолько далеки от ваших спортивных достижений, от вашего образа, проникнутого мудростью и покоем, что эта ситуация лишь усиливает мой интерес к вам. От этой гипотетической связи между синими глубинами и черной бездной, от невероятности перехода от добра ко злу у меня захватывает дух. Какой бы ни была правда, ваш путь, ваша судьба грандиозны.

Вот на что я надеюсь — мне следовало бы написать: вот на что я не смею надеяться. Чтобы вы доверили мне какие-то личные воспоминания, чтобы вы рассказали мне о каких-то событиях, запавших вам в душу. Все равно, о каких. Переживания, испытанные под водой. Воспоминания детства. Истории, связанные с Канарой… Все, что вы захотите, лишь бы эти слова стали началом какого-то обмена.

Ничто не может заставить вас написать мне. И у меня больше не осталось аргументов, чтобы убедить вас. Однако я уверена в одном: я могла бы стать для вас слушателем — другом, понимающим, внимательным. Речь больше не идет о студентке-психологе. Речь идет просто о молодой женщине, которая восхищается вами.

Никогда не забывайте, что я готова выслушать все. Только вы будете устанавливать пределы, границы для нашего общения.

Ведь бездны бывают самые разные.

И все они мне интересны.

В ожидании — трепетном — вашего ответа,

Элизабет

К концу письма Марк совершенно взмок.

Его руки в перчатках буквально плавились. Он несколько раз переписывал текст, лихорадочно, изо всех сил сжимая ручку. Ему никак не удавался почерк. Но теперь перед ним лежало письмо; настоящее письмо от Элизабет, написанное от руки. Перечитывая его, он отметил патетику, чрезмерную сентиментальность. Может быть, следует еще подумать перед тем, как отправлять его? Нет, он решил оставить все как есть. Это первая, непосредственная реакция. И Реверди должен почувствовать ее спонтанность.

Смеркалось. Был уже шестой час. Марк и не заметил, как прошел день. Он не слышал телефона, не думал о внешнем мире. Теперь, по мере того, как в квартире становилось все темнее, у него нарастало чувство, что его тоже захлестывают черные волны. Он отдавал себе отчет, откуда взялось это неприятное ощущение: на несколько последних часов он действительно перевоплотился в Элизабет.

Кофе, не раздумывая, кофе. Он выбрал итальянскую смесь, достаточно крепкую, включил свой хромированный автомат. Горький запах эспрессо успокоил его. Он с наслаждением предвкушал, как горячий напиток проникнет в нутро и поможет ему вырваться из этого транса.

Он выпил одну порцию, сразу же приготовил вторую. С чашкой в руке снова вернулся к столу, уже успокоившись, и еще раз посмотрел на строчки, написанные рукой несуществующей женщины. Пот просочился через перчатки, оставил следы на листке. Тем лучше: Реверди тоже заметит эту деталь. И представит себе, как нервничала Элизабет. Может, даже решит, что она плакала? Тоже неплохо… Марк вдруг подумал: а не стоит ли надушить и это письмо? Нет! Тут речь идет уже не о соблазнении, а об экстренной помощи.

Он запечатал письмо, надел куртку, нашарил ключи и взял конверт: надо поторапливаться, пока не закрылась почта. Он решил отправить письмо с пометкой «срочное». Пускай это выдает нетерпение корреспондента. Пускай конверт привлечет внимание тюремщиков в Канаре. Ему наплевать. Он не может ждать ответа еще месяц, — если этот ответ вообще придет.

Марк не пошел на улицу Ипполит-Леба. Ему не хотелось наткнуться на Алена. Он предпочел почтовое отделение на улице Сен-Лазар, в южной части Девятого округа. Войдя в помещение, он задержал дыхание. Как и в тот раз, когда отправлял первое письмо, он чувствовал себя так, словно погружался в неизвестность. Но сейчас он преодолевал новый рубеж давления, он опускался в темные ледяные воды.

18

— Gosor kuat sikit! (Три сильнее!)

Жак Реверди стоял на коленях под палящим солнцем. Вооружившись железной щеткой и ведерком с жавелевой водой, он пытался стереть нестираемое: следы человеческого пота и жира, оставшиеся на одной из стен, окружавших тюремный двор. Следы, въевшиеся в бетон так же глубоко, как ракушки в камень. Несмотря на все его усилия, они даже не бледнели. Чтобы уничтожить их, следовало бы бурить, дробить, крошить камень отбойным молотком.

Раман смотрел на него сверху вниз. Ноги расставлены, руки сжимают ремень. Он бормотал ругательства сквозь сжатые губы, обещая, что скоро подкрепит свои слова дубинкой.

Реверди оставался безразличным. Его не задевали ни оскорбления, ни физическая боль. Он думал о куске стекла. Слова и удары проходили через него, как свет проходит через стекло. В такие моменты он превращался в призму, разлагавшую спектр собственных реакций, отсекавшую те из них, которые могли бы его ослабить: стыд, боль, страх…

— Celaka punya mat salleh! (Белый ублюдок!)

Удар ноги по ребрам. Кожа горела так, что он едва почувствовал новую боль. Страдание, разлитое в воздухе, смягчило новый удар. Реверди бросил взгляд через плечо. Раман снова принялся отмерять шага вокруг него. Он сжал зубы, снова взял щетку и мысленно представил себе портрет человека, встречи с которым пытался избежать с момента прибытия в Канару.

Абдалла Мадхубан Раман, пятидесяти двух лет, отец пятерых детей, мусульманин-фундаменталист, настоящая квинтэссенция деспотичности и садизма. Еще в Камбодже Реверди сталкивался с жестокими надзирателями. С охранниками, считавшими грубость неотъемлемой составляющей своей работы. Раман не имел ничего общего с этой умеренной разновидностью тюремщиков. Чужие страдания возбуждали малайца. Он жаждал их. Это был самый настоящий психопат, более опасный, чем все убийцы, содержавшиеся в Канаре, вместе взятые.

Кроме малайской, в его жилах текла и тамильская кровь. На его черном лице выделялся нос с крупными, как у быка, ноздрями. Зрачки были еще чернее лица, в целом же его приплюснутое лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало лицо австралийского аборигена.

Негодяй был высок — почти метр восемьдесят пять, редкий рост для Малайзии, и, несмотря на жару, постоянно носил темную куртку с галунами, схваченную в талии ремнем, из-под которого ее полы расходились жесткими складками. С ремня свисал целый набор орудий устрашения — пистолет, электрическая дубинка, граната со слезоточивым газом, ключи… Рассказывали, что он выбил одному заключенному глаз ключом от последней двери — той, что вела на волю.

Религиозный фанатик, член запрещенной секты «аль аркам», Раман был в то же время гомосексуалистом, причем пребывающим в состоянии постоянного возбуждения. Эрик предупреждал об этом Жака, но оказалось, что аппетиты Рамана превосходили самые худшие ожидания. Мерзавец думал только о сексе. Его окружала банда единомышленников — тюремщики той же сексуальной ориентации, любители накачанных мышц и боевых искусств. Жесткие извращенцы, любившие мучить людей и разбивать им лица в кровь, которым Раман «платил» свежей плотью. Крики, доносившиеся по вечерам из душевых, приводили в ужас всех заключенных. Но Эрик ошибался; жертв там не насиловали. Их просто избивали до потери сознания. После этого тюремщики, опьяненные запахом крови, совокуплялись друг с другом.

В такие моменты главный мучитель первым выходил из проклятого строения, покачиваясь, ослепленный солнцем и угрызениями совести. Все в ужасе наблюдали за ним издали, ожидая новых репрессий.

— Стой! — рявкнул Раман за его спиной. — На сегодня хватит.

Жак отлично понимал, что его статус западной звезды обеспечит ему особый режим. Сегодняшний утренний наряд ознаменовал собой начало развлечений.

— Завтра займешься другой стеной, — распорядился охранник, подходя поближе. Взгляд его угольно-черных глаз обежал двор. — Не желаю больше видеть ни одного пятна от пота на этих чертовых стенах!

Реверди встал и посмотрел в глаза тюремщику. Потом прошептал по-малайски:

— Один-ноль не в твою пользу, приятель.

Раман моментально выхватил дубинку и ударил Реверди по обнаженному телу. Тот едва успел согнуть руку, чтобы защитить ребра.

— Здесь счет веду я!

Реверди не опустил глаза. Раман снова поднял дубинку, потом внезапно улыбнулся, показав неестественно-белые зубы, словно придумав какое-то новое жестокое развлечение.

— В тот день, когда тебя повесят, ублюдок, ты уже ни на кого не сможешь так пялиться. Тебе натянут на голову колпак, и это будет последнее, что ты увидишь.

Жак медленно покачал головой:

— А ты знаешь, что у повешенных встает, как у козлов? То-то пососешь тогда, лапочка.

На его тело обрушился новый удар. В последнюю секунду Реверди отпрянул в сторону, и удар пришелся во впадину плеча. Левая ключица хрустнула. Боль пронизала его наискосок, дошла до лопатки. Он отступил, пошатнулся, но не упал. На глаза навернулись слезы, но он небрежным жестом бросил щетку в ведро:

— Обещаю, когда я выйду отсюда, ты уже не будешь обладать такой властью.

Раман нажал было кнопку, посылающую электрический разряд в дубинку, но остановился. К ним приближались другие заключенные. Они не сводили глаз с охранника и француза. Ими владело ощущение смутной надежды. Все замерли в ожидании дуэли на высшем уровне, между двумя мужчинами, двумя гигантами — Белым и Черным.

Но охраннику хватило ума не брать на себя подобный риск. Он повесил дубинку на пояс и молча удалился. Его шаги звучали так хрустко, так механически, что казалось, ноги у него одеревенели. По мере того, как он отходил, его силуэт растворялся в белом мареве.

Одиннадцать часов утра.

Жак поднимал гантели, чувствуя при каждом движении ту же боль. Ключица: сломана или нет? Пытаясь найти ответ, он продолжал поднимать камни. Он хотел заглушить одну боль другой, той, которую он провоцировал сам, истязая собственные мышцы.

Его окликнул чей-то голос. Реверди сразу прекратил тренировку, вытянул руки, лежа на скамье. Интересно, кто это осмелился потревожить его в такой момент? Он напряг мышцы, медленно положил гантели на подставку и сел, истекая потом.

Тепgkи.

Реверди должен был бы догадаться, что это именно он. Только этот мальчишка мог быть настолько глуп, чтобы прервать его в самый разгар физических упражнений. Слово tengku в малайском языке обозначает королевское происхождение — родственную связь, пусть даже дальнюю, с одним из девяти султанов страны. Хаджа Элае Тенгку принадлежал к семье султана Перака. В Канаре он сидел за контрабанду наркотиков. При задержании у него нашли четыреста граммов героина. Вообще-то члена королевской семьи не могли посадить в тюрьму. Один телефонный звонок уладил бы проблему. Но на сей раз отец решил преподать урок сыну, оставив его на несколько месяцев гнить в Канаре. Жестокий способ отучить от дури.

— Я тебе помешал? — спросил он по-английски.

Реверди, не отвечая, взял свою футболку. Когда он стал натягивать ее, его снова пронзила острая боль. Ключица сломана, это точно. Вот черт!

Хаджа уселся перед ним на горячий цементный пол. Это был изящный, длинношеий молодой человек с кожей цвета меди. Он имел дипломы нескольких английских университетов, но из-за наркотиков совсем спятил. Его глаза, выпуклые, как у страуса, неподвижно смотрели в одну точку. Казалось, они изучали какой-то невидимый мир.

— Чего ты хочешь?

— Я хотел бы… Тенгку запнулся.

— Рожай!

Реверди не мог допустить, чтобы какая-то часть его самого оказалась сломанной — испорченной. Он уже представлял себя с рукой на перевязи. Наконец Хаджа решился:

— Сколько ты возьмешь за то, чтобы защищать меня?

— Защищать тебя? От кого?

— От китайцев. От филиппинцев.

— Почему тебя беспокоят китайцы? Ты — их лучший клиент.

Желая наказать сына, отец Хаджи не сумел просчитать всего. В смысле наркотиков, Канара оказалась настоящим раем для юного аристократа. Тем более что мать потихоньку пересылала ему довольно крупные суммы.

— Я… У меня предчувствие. Это долго не протянется.

— Почему?

— Если отец обнаружит, что мать мне присылает деньги, я…

Хаджа замолчал, не докончив фразу. Всегда казалось, что он не произносит последние слова, а глотает их. Реверди почувствовал, как в нем нарастает раздражение: этот наркоман напомнил ему Ипох и заключенных, зомбированных лекарствами.

— А если у тебя больше не будет денег, как ты сможешь со мной расплатиться?

— Я мог бы… Ну… Я мог бы стать твоей… Реверди понял, почему он опустил глаза: застеснялся. Он встал со скамьи:

— Ты не в моем вкусе, лапочка! Если я когда-нибудь и стану тебя защищать, то не ради денег и не ради твоей задницы.

— А ради чего?

— Потому что я, быть может, так решу. Вот и все. Исчезни.

Папенькин сынок, не трогаясь с места, бросил на него презрительный взгляд. Несмотря на свою хрупкость, на свой птичий вес, он по-прежнему вел себя как аристократ. Реверди повысил голос:

— Исчезни, я сказал!

Наркоман ретировался, семеня по асфальту, как мышка на тонких лапках.

Прозвучала сирена, зовущая на перекличку. Одиннадцать тридцать. В этот момент он понял истинную причину своего плохого настроения. Дело не в сумасшедшем малайце. И не в сломанной ключице. И даже не в ощущении постоянно нависшей угрозы, разлитом в тюрьме. Нет, дело в девчонке. В Элизабет. Вот что его занимало.

Против собственной воли он ждал ее письма. Сегодня должен был прийти Джимми, и он уже волновался при мысли о том, что тот ничего не принесет. Его терзала эта зависимость. Как можно цепляться за подобные мелочи?

Джимми выглядел замечательно. Он вкладывал в это дело всю душу и, казалось, постоянно ждал, что «клиент» вознаградит его готовностью к сотрудничеству. Жака даже не успели приковать к полу, а он уже начал:

— Неделя была очень плодотворной. Рыбаки отказались выдвигать обвинения против вас. Вообще-то я предложил им сделку: если они не будут свидетельствовать, вы не подадите жалобу. О том, что они пытались убить вас, все забудут. Торг удался.

Жак не перебивал его, позволяя ему наслаждаться собственной ловкостью.

— Это еще не все. Я обнаружил серьезную ошибку, допущенную в процедуре вашего ареста. В сумятице полицейские не зафиксировали обстоятельства задержания в письменном виде. Кроме того, в центральном комиссариате вы не сделали никаких признаний. Это — определяющий фактор для малайского правосудия. В протоколе вас просто не существует. В настоящее время я изучаю все законы и…

— У тебя есть письма?


Он удалился в свою нору.

Во время обеда душевые были пусты. Он прошел вдоль умывальников и забился в одну из кабинок, как школьник, который прячется, чтобы покурить.

Число писем, пришедших на его имя, почти удвоилось, но он вытащил из пачки только одно. Он сразу же узнал почерк. Округлые гласные, удлиненные петельки «в» и «д». Она торопилась отправить новое письмо. Так что и на другом конце цепочки чувствовалось нетерпение.

Чтение заняло всего несколько секунд, но с его губ не сходила улыбка. Он все понял правильно. С этой девочкой удастся позабавиться. По сути дела, Элизабет просила у него прощения и заверяла его, что готова все выслушать: «Ведь бездны бывают самые разные. И все они мне интересны».

Он едва не расхохотался.

Кое-чего эта дуреха так и не поняла.

Исповедоваться будет не он.

А она.

19

Хадиджа знала, что ей снится сон.

Но сон этот она проживала как воспоминание.

Она стояла перед закрытой дверью. Жалкая перегородка из фанеры, которую можно высадить ударом плеча. Однако эта дверь казалась ей священной преградой, запретным порогом, от которого исходило таинственное тепло. Из-за двери до Хадиджи доносился треск пламени. Сухой, четкий — так трещат ветки акации в очаге.

Она сделала еще шаг вперед. В этот момент дверь распахнулась, словно ее втянуло вовнутрь. Ей в лицо ударил жар раскаленной печи. Красная бомба, хлестнувшая ее по глазам, но не обжегшая их.

Она увидела пылающую комнату. Комнату в кольце пламени. От пола поднимались завитки дыма. Со стен срывались клочья горящих обоев. Казалось, что какие-то колеблющиеся челюсти пожирают, втягивают в себя все предметы: лампу у изголовья, одеяла, одежду… Хадиджа сделала еще шаг и прищурилась, чтобы лучше различить силуэты в глубине постели.

Сидящий человек был ее отцом. Он, казалось, ожидал врача. Или могильщика. Он горел, и от его кожи исходили темные испарения. Казалось, он сосредоточенно думает, хотя от его лица осталась лишь тлеющая черная масса. Глядя на него, Хадиджа испытывала страх, дурноту, но вовсе не тот ужас, который должна была бы чувствовать. Что-то похожее на волнение, которое переживаешь перед выходом на сцену за призом.

Чей-то голос прошептал ей: «Не бойся. Он хочет тебе что-то сказать». Она повернулась и увидела, что тот, кто говорил с ней, тоже горел. Этот человек с бритой головой был одет в тогу. Она узнала его: бонза со знаменитой фотографии, сжегший себя во Вьетнаме, он так и сгорел, сидя в позе лотоса на тротуаре. Сейчас он стоял, но был таким же лысым и так же охвачен пламенем. Его глазницы уже были пустыми, но белоснежные зубы не хотели гореть. Он положил руку на плечо Хадиджи. Это прикосновение ее успокоило. Не чувствуя больше ни малейшего страха, она пошла к кровати и поняла, что идет по красному морю, растекавшемуся у нее под ногами.

Она села лицом к отцу, как сидят у постели выздоравливающего. Но теперь он посмотрел на нее со злобой. Вместо глаз у него были два вулканических кратера:

— У меня песок в мозгу.

Хадиджа отпрянула. Человек зарычал, из его губ вырывались языки пламени.

— У меня песок в мозгу. Это твоя вина!

Он протянул руку, черную и жесткую, как обугленная ветка дерева. Хадиджа увидела, что в сгиб локтя воткнут шприц. Это было самым абсурдным во всей картине: отец уже многие годы не кололся в руку. Он повторял:

— Это твоя вина. — Его голос потрескивал, как огонь, но, как и у бонзы, копоть не покрывала эмали зубов. — Ты не почистила вату!

Хадиджа в ужасе поднялась. Голос срывался.

— Там был песок. Песок в вате. Это твоя вина!

Хадиджа хотела оправдаться, но рот ей залепила горящая вата. Через треск пламени доносился свистящий голос: «Это твоя вина!» Она опять попыталась ответить, но ватный кляп обжигал и душил ее. Слова застряли в горле. «Это неправда… Я все сделала, как обычно… Я все почистила…»

Хадиджа вздрогнула и проснулась.

Ее подушка промокла от пота и слез.

В горле еще стоял запах гари, сознание было затуманенным. Она опустила руку и ощутила под пальцами прохладу плитки на полу. Это прикосновение вернуло ее в реальность. Она осторожно встала, чтобы не удариться головой о скошенный потолок своей мансарды. Комнатка была совсем крошечной — не более пяти квадратных метров. И слишком низкая для ее роста.

Она протерла глаза, пытаясь обрести ясность мысли. Дым рассеялся. Горящее жерло печи пропало. Сколько же лет ей еще предстоит переживать этот кошар? Сколько нее еще времени ей предстоит жить с этими абсурдными угрызениями совести?

Она бросила взгляд на будильник: три часа утра. Уснуть уже не удастся. Она легла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

По мере того как прояснялось сознание, у нее крепла убежденность: она должна стать манекенщицей. Оторваться от своих дерьмовых корней. Уйти из этой комнаты для прислуги. Достичь настоящего успокоения. Если у нее будут деньги, если она займет другое положение в обществе, она сможет распрощаться со своим прошлым, вырваться из своих кошмаров.

Она улыбнулась в темноте.

Как это типично для бедняков: думать, будто деньги способны все стереть.

Она вернулась мыслями к своим последним кастингам. Одна неудача за другой. И тем не менее агентство убеждало ее, что она должна проявлять упорство. В ее внешности есть изюминка. Но почему же ее никогда не выбирали? Она снова услышала голос говнюка в нью-йоркской бейсболке, сказавшего ей: «Твой портфолио похож на каталог готового платья».

Надо сделать другие фотографии, более современные, в правильном стиле. Она говорила об этом с хозяином агентства, но тот отказывался оплачивать дополнительные снимки. Так что же?

Тошнота не отпускала, проникала в каждую клеточку тела, путала мысли.

Она приподнялась на локте и приняла решение. Она сама оплатит эти фотографии. Она вернется на работу в кафетерий казино в Кашане. И плевать, что там пахнет горелым жиром. И плевать на шефа, старого пердуна. И плевать, что всякая сволочь пялится на нее через витрину прилавка самообслуживания, словно она — одно из выставленных там блюд.

Она встала с кровати, сгибаясь под сводом потолка.

Прежде всего, очистить желудок.

А потом дождаться дня и вернуться на работу.

20

Марк не испытывал ни малейшего интереса к войне в Ираке.

С двадцатого марта американцы возобновили ракетный обстрел Багдада, но ему от этого не было ни жарко ни холодно. Укус комара в спину носорога. Единственное, что его занимало, — может ли конфликт каким-то образом сказаться на работе международной почты. Уже две недели он терпеливо ждал, теряясь в догадках, пытаясь представить маршрут письма Реверди, постоянно задаваясь вопросом о том, не грешит ли он излишним оптимизмом. Может быть, убийце вовсе не хочется отвечать Элизабет…

В ожидании Марк снова и снова изучал свое досье. И продолжал следить за развитием дела в Папане. Но дело, казалось, закрыли. Судя по всему, с начала военных действий уже никто в Малайзии не занимался проблемой Реверди. Каждое утро он заходил на сайты газет Куала-Лумпура, проверял сообщения агентств, звонил во французское посольство. С ним неизменно разговаривали как с сумасшедшим, перепутавшим место и время для обращения.

Он что, ничего не слышал о войне? Единственное, что ему наконец удалось узнать, это имя адвоката Жака Реверди: Джимми Вонг-Фат. Но он не получил ответа ни на один из посланных запросов.

Тем временем дела в «Сыщике» шли неважно. Продажи упали до невиданно низкого уровня, журналисты впали в спячку. На фоне этого оцепенения ритм жизни Марка определялся утренними прогулками на улицу Ипполит-Леба. Ален встречал его с улыбкой и каждый раз с новым анекдотом. Судя по всему, он догадался, что в этой истории крылось что-то неладное, что тут были замешаны какие-то личные интересы. Каждое утро Марк уходил с почты понурый, и вьетнамец уже начинал посматривать на него с сочувствием. Даже его шуточки стали более мягкими, более ободряющими.

До субботы, двадцать девятого марта.

В тот день он просунул под перегородку новое письмо.

Канара, 19 марта 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Никто не может назвать меня мягкосердечным. Однако ваше новое письмо меня тронуло. Честное слово. Я почувствовал в нем искренний порыв, непосредственность, и это меня взволновало. Я отметил, что вы отказались от жалкого жаргона психологов и от всякой претенциозной высокопарности.

Этот новый тон мне понравился, поскольку в нем нет фальши.

Элизабет, если вы хотите установить со мной честные отношения, вы должны доказать мне, что вы действительно искренни. Только тогда я, может быть, смогу, в свою очередь, довериться вам. И писать вам как другу.

Если вы хотите что-то получить от меня, в первую очередь вы сами должны сообщить мне кое-что о себе. Сделать какие-то признания.

Я — глубоководный ныряльщик, апноист. Я не могу рассматривать отношения — даже по переписке, даже здесь, в этой тюрьме,—кроме как через призму глубины. В глубинах вашего существа я смогу прочесть правду о наших отношениях. Только проникнув под вашу плоть, я пойму, смогу ли я выслушать вас, приблизиться к вам.

Согласны ли вы исповедаться передо мной? Я жду вашего ответа. Наше будущее в ваших руках. Только вы определите природу нашего погружения.

До скорого.

Жак Реверди

Как и в первый раз, Марк словно оцепенел.

Но на сей раз природа его потрясения была иной. Он не мог поверить, что одержал такую победу. Он и не представлял себе, что возможен такой крутой поворот за такое короткое время. Уж не ловушка ли это? Но о какой ловушке может идти речь? И ради чего?

Нет. Перемена тона принесла свои плоды, вот и все. Хищник почуял искренность во втором письме. К этому добавились скука, одиночество, жестокость тюрьмы. В подобных условиях любой Реверди оказался бы восприимчивым к внешним искушениям.

Не снимая перчаток, Марк схватил фломастер и блокнот, которыми пользовался для черновиков. Суть его ответа состояла в двух словах: «Да, разумеется!» Он согласится на все откровения, которых потребует убийца.

Сочиняя письмо, Марк дрожал от возбуждения. Если он будет и дальше продолжать в том же роде, если не допустит ошибок, он получит настоящую исповедь — в этом он был уверен. На пороге смерти убийца расскажет ему все. Тогда, может быть, он поймет природу преступного импульса. Он увидит черную вспышку.

Он составил текст за полчаса. Редактура и запись рукой Элизабет заняли еще столько же. Теперь все шло легче — и сочинение послания, и рукописный текст… Как и в предыдущих случаях, он снял копию на своем факсимильном аппарате. Для личного архива. Потом он посмотрел на часы — одиннадцать тридцать.

Марк снова побежал к почтовому отделению на улице Сен-Лазар. По субботам почта закрывалась в полдень. По дороге он вспомнил встревожившие его строчки письма, несколько испортившие его радость: «Только проникнув под вашу плоть, я пойму, смогу ли я выслушать вас, приблизиться к вам…» Если такие вещи пишет обычный человек, это просто странно. Но когда речь идет об убийце, способном двадцать семь раз вонзить нож в тело женщины, есть все основания понимать формулировку буквально.

К счастью, чудовище находится за решеткой. Через несколько месяцев его казнят. Так что Mapку предстоит вести жесткую игру, чтобы вырвать у него все его секреты.

Переступив порог почтового отделения, он вздохнул с облегчением. Когда он отдал свое письмо служащей и попросил отправить его экспресс-почтой, то ощутил даже нечто вроде опьянения. Он преодолел новый рубеж. Новое давление, новый риск…

Служащая спросила:

— Вы что-то сказали?

Марк отрицательно помотал головой, но его выдали губы. При мысли о предстоящем погружении в бездну он прошептал: «Берегись обморока».

21

Среда, второе апреля 2003 года, столовая тюрьмы в Канаре. Уже две недели они имели право смотреть выпуски теленовостей о войне в Заливе — какие-то нереальные ночные кадры. Лепестки света. Букеты пороховых вспышек. Огненные борозды на фоне зеленоватого неба. С проиракскими комментариями, ограничивавшимися выражением естественной солидарности между мусульманами. Находившиеся в тюрьме воспринимали эти события как нечто далекое и неясное. Никому не было до них дела.

Но в этот вечер все было по-другому.

На экране вдруг появились пугающе близкие картины.

Человек с лицом, скрытым врачебной маской, в хирургических перчатках, одетый в мешок для мусора в качестве защитного комбинезона, тщательно мыл вестибюль какого-то здания. Комментатор уточнил, что речь идет о жилом комплексе в Кулуне, в континентальной части Гонконга, где более двухсот пятидесяти семей были помещены в карантин.

Заключенные, собравшиеся в столовой, смотрели на экран молча, словно им показывали начало конца света. Жак Реверди, стоявший в глубине помещения, также наблюдал за этой сценой, в тысячный раз задаваясь вопросом, нельзя ли извлечь какую-то выгоду из атипичной пневмонии. Его инстинкт бойца подсказывал, что эта ситуация могла сыграть ему на руку. Но каким образом?

Разговоры об этой болезни шли уже около двух месяцев. Все началось с рассказов китайцев о том, что в Гонконге и в южнокитайской провинции Гуандун вспыхнула эпидемия смертельного гриппа. Постепенно выяснилось, что этот грипп на самом деле представлял собой необычную пневмонию, «атипичную», как писали газеты. В марте появились официальные сообщения: в Гонконге и Кантоне распространяется пневмония неизвестного происхождения, очень заразная, унесшая жизни сотен человек. Зараза распространялась также в Юго-Восточной Азии. Сообщалось о смертельных случаях во Вьетнаме (в Ханое), а также в Сингапуре, стране, граничащей с Малайзией.

Тюрьму быстро охватила паника. Для начала сами заключенные подвергли «карантину» китайцев. Никто не подходил к ним, словно вирус уже поразил их всех. Потом у заключенных стали проявляться признаки заболевания. Температура, потливость, кашель… Природа этих симптомов была чисто психологической, но медицинские маски уже ценились на вес золота. Так же как и традиционные китайские снадобья, амулеты, уксус…

А поступавшая информация становилась все более тревожной: весь мир бил тревогу. Судя по описаниям, болезнь развивалась стремительно. Она убивала за несколько дней, не оставляя возможности для лечения. А чтобы подхватить ее, достаточно было крохотной капельки зараженной слюны или пота.

Реверди не желал волноваться по этому поводу. В своих путешествиях он повидал достаточно болезней. Он сталкивался с проказой, с чумой и со множеством других заразных заболеваний. К тому же он все равно был приговорен. И, тем не менее, он признавал, что новости не внушали оптимизма. Его поражало, что тюремные власти допускали распространение подобной информации. Каждый был уверен: если атипичная пневмония проникнет в тюрьму, за несколько недель все ее обитатели перемрут. Канара превратится в чудовищный могильник.

По телевизору начался сюжет о войне в Ираке, но его никто не смотрел. В столовой поднялся шум. Раздавались вопросы: почему заключенные, занимающиеся уборкой помещений, не носят никакой защитной одежды? Кто-то предлагал выступить с петицией о помещении всех китайцев в отдельный блок. Сами китайцы, оттесненные в угол, подняли крик. Судя по всему, дело шло к тому, что их начнут избивать.

Реверди предпочел исчезнуть.

Снаружи, как обычно в семь вечера, царила суматоха. Заключенные торопились выйти во двор до того, как их снова запрут в камерах на всю ночь.

Кто-то менялся, кто-то торговал, кто-то предлагал наркотики. Некоторые орали, бегали, нервничали. Другие, напротив, разговаривали вполголоса, зажав в руке мобильники. Муравьи, вырывающие друг у друга крохи пространства и надежды…

Пройдя вдоль стены столовой, Реверди добрался до кухонного двора, откуда доносились такие отвратительные запахи, что войти туда не решался почти никто. В этот час розовый квадрат двора напоминал тлеющие уголья. Посередине тек ручеек: по жирной воде плыли отбросы. Жак ходил взад и вперед, ему казалось, что он шлепает по липкой грязи.

Он больше не думал о пневмонии, переключившись на излюбленную тему: Элизабет. Он ждал ее письма. И эта слабость все больше раздражала его. Он чувствовал, как в нем нарастает нетерпение, неприятная нервозность. Маленькая игра, задуманная им в отношении этой студентки, стала занимать чересчур много места в его мыслях. Чтобы добиться желаемого, охотник должен оставаться спокойным и холодным.

А он ломал руки, считая дни.

Четверг, десятое апреля, помещение для свиданий.

— У меня хорошие новости. Реверди вздохнул:

— У тебя всегда хорошие новости.

Вонг-Фат не дал сбить себя с толку:

— Мы прошли новый этап. Мы…

— Ты знаешь, что меня интересует.

Джимми прикусил губу. Жак прочел в его глазах разочарование, и это его позабавило. Китаец ревновал.

— Вы о письмах? Я их принес. Я…

Жак сделал красноречивый жест. Адвокат вывалил на стол конверты. Их стало меньше. Следствие войны. И атипичной пневмонии. Или даже привычки: в Европе его уже стали забывать.

Он быстро перебирал письма. Прикрыл одно из них рукой. Он узнал почерк. В этот момент от вида вскрытого конверта ему стало не по себе. Он понял сигнал: он больше не в силах выносить это нарушение интимности — «их» интимности.

Он взял письмо от Элизабет и отодвинул остальные:

— Перенесем встречу на завтра.

— Жак, ваш процесс начнется через несколько недель и…

Реверди резко встряхнул свою цепь, чтобы охранник пришел и освободил его.

— Завтра, — повторил он. — Я попрошу тебя об одной услуге.

— Какой услуге?

— Завтра.

Снова сумерки.

Невозможно спрятаться в привычном убежище.

В эти часы душевые были заняты. В «мирные вечера» голубые уходили туда и предавались любовным играм. В «вечера Рамана» на такое никто не отваживался.

Он не мог укрыться и на кухне: как можно читать письмо, вдыхая ароматы прокисшей жратвы! Он решил вернуться в камеру; лучше уж закрыться там и остаться без ужина.

Реверди обогнул центральные строения, прошел вдоль блока «С» и задержал дыхание, приближаясь к блоку «D». Там находилось то, что он называл «стеной плача». Своего рода терраса, выходившая на пустырь, где ловили клиентов тайские трансвеститы. Большая часть заключенных не имела средств, чтобы заплатить за настоящее свидание, поэтому они оставались за стеной и, с напряженными лицами, с согнутыми коленями, онанируя и раскачиваясь, как эпилептики, не сводили глаз с выряженных в юбки трансвеститов. Реверди с радостью бы направил на это сборище струю из огнемета, просто чтобы вернуть человечеству хоть немного достоинства.

Дойдя до блока «В», где находилась его камера, он поднялся по лестнице и пошел по боковому балкону. Пролеты были затянуты сеткой, чтобы предупредить попытки самоубийства. В ячейках этой сетки постоянно запутывались и погибали птицы. Он прошел вдоль коридора. Там звучала разнообразная музыка, эхом отдававшаяся от стен — от жесткого рэпа до слащавых романсов. Заключенные сидели группами на порогах открытых камер, играли в карты, продавали наркотики, вели бесконечные разговоры. Испарения их пота реяли в воздухе, как дурно пахнущий туман, клейкой влагой липнувший к босым ногам.

Жак добрался до своей камеры и, не раздумывая, захлопнул дверь, зная, что открыть ее снова он уже не сможет. Он сел по-турецки и запустил пальцы в уже разорванный конверт.

Мысленно он приказал сложенному листку, чтобы тот не разочаровал его.

Париж, 29 марта 2003 г.

Дорогой Жак!

Ваше письмо привело меня в настоящий восторг. Я была так счастлива, что вы поняли мои намерения, уловили мою искренность! Между строк вашего письма я увидела проблеск доверия…

Сегодня вы просите, чтобы я дала вам залог своей искренности. Даже не понимая, что это означает, я отвечаю вам: «Все, чего вы захотите».

Только спросите — у меня не будет от вас никаких тайн. Я отвечу на ваши вопросы без смущения, без утайки. Но предупреждаю вас: я — всего лишь студентка, у меня нет никакой истории. Парижанка, живущая учебой и пытающаяся понять других. В моей личности нет ничего особенно занимательного. Однако, если подобное разоблачение должно послужить наведению мостов между нами, тогда, конечно, ярас-скажу вам все…

В надежде, что затем и вы, в свою очередь, дадите мне какие-то ключи к пониманию вашей личности. Могу ли я надеяться на это? Могу ли я просить, чтобы в один прекрасный день вы заговорили со мной откровенно?

Жак, дорогой Жак, я жду ваших вопросов… Я хочу как можно скорее прочесть их и увидеть, как ваше письмо, пусть и косвенным образом, будет говорить обо мне. О нас.

Жду вашего письма. И, чтобы быть уже до конца искренней, только его я и жду.

Элизабет

Реверди посмотрел в слуховое окно на небо — ярко-красное. От полученного письма по его телу распространялся жар. Поток жизни тек по его венам, разливался по мельчайшим клеточкам его тела. Распространение счастья.

Он в очередной раз порадовался собственной рассудительности. Он по-прежнему оставался хищником, умеющим выбирать добычу. Он получит от этой девушки то, чего хочет. А ее откровения, мало того, что они нарушат все нормы и приличия, так они еще и обещают быть интересными…

Он сумеет проникнуть в ее интимные тайны.

И узнает, какого цвета ее кровь.

22

— Что-то не в порядке? Что с вами?

Жак Реверди не мог ответить. Он скорчился на стуле, пригнулся к столу; боль обжигающим клинком пронизывала его живот. Он подумал о раскаленных докрасна железных прутах, которые охотники на Крайнем Севере суют в задний проход лисицам, чтобы убить их, не попортив мех.

Джимми перегнулся через стол:

— Вы… вы хотите, чтобы я позвал врача? Реверди извивался в своих цепях. Ему удалось продержаться до зала свиданий, но теперь…

— Нет, — выдохнул он. — Дизентерия. Это… не прекращается. Мне даже пришлось зайти в сортир по дороге сюда. Я…

Он не докончил фразу. Его слова утонули в стоне. Джимми встал и обошел стол. Реверди бросил взгляд через плечо на охранника — тот колебался, не зная, должен ли он также подойти к нему. Он понял, что у него есть время. В ту же секунду он прошептал, уже не так жалобно:

— В коридоре. Сортир. Джимми подскочил:

—Ч…Что?

— Третья кабинка слева от двери, — тихо приказал Реверди. — За бачком. Письмо.

— Что это… Что это вы такое говорите? Реверди ухватил его за отворот пиджака — его спина загораживала происходящее от охранника.

— Слушай меня, шлюхин сын. Вчера я нажрался сilipadi (красного перца), чтобы быть сегодня в таком состоянии. Чтобы задержаться в сортире по дороге на свидание.

— Вы прекрасно знаете, что я не могу…

— Заткнись. Выйдешь отсюда, и сделай как я. Пойди пописать. Возьми письмо. Сунь его в карман. Третий толчок от двери.

— И что… что я должен с ним сделать?

— Отправишь его из своего офиса в Куала-Лумпуре. Я объясню тебе как. Адрес на конверте.

Реверди разжал руку. Страшный спазм сковал его внутренности, и вместе с жутким урчанием к нему вернулось ощущение горящих головешек в животе. Он уже не был уверен в том, что сумеет удержаться и не наложит прямо тут, в зале для свиданий. Все же ему удалось выпрямиться.

— Это… Это не по правилам, — снова отважился Джимми.

— А что по правилам? — спросил он, напрягая ягодицы. — Маленькие девочки, которых ты трахаешь?

— Если вы собираетесь меня шантажировать, я…

— Ты будешь делать, что я тебе говорю, и баста. Адвокат провел пальцем за воротником рубашки.

Черная линия

— Представьте себе, что меня застанут. Это повредит моей работе в этой…

— Делай, что я тебе говорю. Пошли это письмо. — Он выдавил улыбку. — Но помни. Я тебе не советую читать его. Это письмо — как мой шрам. Если ты попытаешься вскрыть его, я это кожей почувствую. И в таком случае обещаю тебе достойное наказание.

23

— По крайней мере, это не связано с наркотиками?

Марк не ответил. Он смотрел через стекло на конверт в руках Алена. Удивительно! Он пришел на почту, как приходил каждое утро, но при этом ожидал письма не раньше, чем двадцатого апреля.

А сегодня всего лишь пятнадцатое, а письмо уже пришло.

Конверт, запечатанный в пластик, со штампом «экспресс-авиа».

— Что там внутри? — спросил почтовый служащий.

— Понятия не имею.

— Это опять из Малайзии. — Ален нагнулся, осмотрелся, потом прошептал, приблизив губы к стеклу: — Ваша история попахивает неприятностями…

Марк хранил молчание. Ему безумно хотелось перескочить через перегородку и выхватить письмо.

— С тех пор как вы зарегистрировали этот адрес для корреспонденции «до востребования», вы получили всего три письма. И все из Малайзии. Что это значит?

— Не берите в голову, Я могу взять письмо? Служащий сделал вид, что не хочет отдавать конверт.

— А как поживает ваша подруга?

— Моя подруга?

Ален улыбнулся, глядя на застигнутого врасплох Марка. Потом прочел имя адресата на конверте:

— Элизабет Бремен. Ваша подружка, вроде бы прикованная к постели. Которая получает письма только из Малайзии.

— Она там неплохо провела время, — придумал на ходу Марк, сообразивший наконец, что дело поворачивается нежелательным образом. — Она студентка экономического факультета.

— А ее бедро?

— Ее бедро?

— Несчастный случай. На волейболе.

Марк никак не мог сосредоточиться на вопросах Алена. Мысли его бурлили. Значит, Реверди каким-то образом сумел послать ему письмо экспресс-почтой, минуя тюремный контроль. Что же скрывается в этом конверте?

— Она поправляется, — сказал он наконец, сделав над собой усилие. — Но ей придется еще долго лежать. Вы мне отдадите мое письмо, черт побери?

Ален напрягся. Медленно, словно против своей воли, он положил запечатанный в пластик конверт в крутящийся лоток возле окошечка.

— Это ей нужно для учебы, — улыбнулся Марк. — Не берите в голову.

Он схватил конверт. Ему в глаза сразу бросился адрес отправителя вверху слева:

Джимми Вонг-Тет-Фат

7-й этаж, Висма Хамза-Квонг Хинг

№ 1, Лебох Ампанг

50 100 Куала-Лумпур, Малайзия

Это имя он помнил — адвокат Жака Реверди. Теперь переписка пойдет через него — наверняка, чтобы обеспечить сохранение тайны.

Марк вышел из почтового отделения в состоянии близком к помешательству. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сорвать зубами клейкую ленту с конверта прямо на тротуаре.

Он добежал до дома, прижимая это сокровище к сердцу.

Канара, 10 апреля 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Ты принимаешь правила нашей сделки, и я этому рад. Значит, до того, как я возьму слово, говорить будешь ты.

Ты поняла: мне нужен залог.

И это будет залог алого цвета.

Существует перевод Библии, который принято называть «Иерусалимской Библией», и один кусок иа этого перевода меня всегда поражал. Речь идет о девятой главе книги Бытия, стихи с первого по шестой. Без сомнения, эти цифры ничего не говорят тебе: там просто рассказывается, как закончилась история Ноя и его ковчега.

У всех в памяти остался положительный образ этого персонажа, который вернулся, приведя с собой по паре каждой твари, чтобы снова населить Землю.

Но истина более жестока: Ной вернулся с пропитанием для людей. После потопа гнев Яхве утих. Род человеческий может выжить, но только для этого надо принести в жертву животных. Вот какую милость даровал Господь: отныне люди могли убивать животных и питаться ими.

Но Яхве сделал одно важное уточнение: людям запрещено пить кровь, кровь принадлежит «Ему». Это характерно для всех религий: кровь неизменно льют на алтарь, и никто не имеет права прикасаться к ней. Потому что кровь, и об этом ясно сказано в «Иерусалимской Библии», является душой плоти. А душа принадлежит Богу.

Почему я рассказываю тебе все это? Потому что эта идея соответствует глубинной истине. Покажи мне свою кровь, и я скажу тебе, кто ты…

Достаточно будет нескольких вопросов. Ответь на них точно, и в обмен я открою перед тобой двери своей души.

В первом письме ты писала, что тебе двадцать четыре года. Я не думаю, что ты пережила множество любовных приключений. Но полагаю также, что ты уже не девушка. Ты уже занималась любовью, Элизабет? Сколько тебе было лет? Помнишь ли ты ту, первую ночь?

Мне не нужны сентиментальные подробности. Меня интересует лишь одно: смотрела ли ты после полового акта на следы, оставленные тобой на простыне? Бросила ли ты украдкой, почти что рефлекторно, взгляд на эти частицы тебя самой, навсегда отторгнутые от твоего тела?

Помнишь ли ты цвет этой крови? Опиши мне эти коричневатые пятнышки, Элизабет, опиши подробно и своими словами. Расскажи мне, что ты почувствовала, когда осознала эту потерю. Ведь с этой потерянной кровью ты теряла и часть своей души.

Вернемся еще немного назад.

До того, как потерять девственность, ты перешагнула другой порог. В тебе проснулась женщина. И снова была кровь. И тоже без возможности вернуться назад… Как все случилось в тот, другой «первый раз»? Не спрашиваю тебя об обстоятельствах. Я просто хочу, чтобы ты описала мне эту первую эпоху, теплую и неведомую.

Погрузись в свои воспоминания и найди правильные слова, чтобы я мог увидеть здесь, на листе бумаги, цвет этой сокровенной жидкости… Расскажи мне и о сегодняшнем дне: какая она, твоя менструальная кровь? Как ты переживаешь эти регулярные кровотечения?

Последний вопрос: ты видишь, я не прошу от тебя многого… Помнишь ли ты какую-то рану, результат несчастного случая или чего-то иного, когда у тебя текла кровь? Не испытывала ли ты, кроме боли, другие чувства, другое волнение? Неясное наслаждение, порожденное этим ранением, этим раскрытием перед лицом внешнего мира?

Я заканчиваю: я не хочу влиять на твои ответы. Напиши мне поскорее, Элизабет. Скрепим наш договор твоими откровениями, подобно тому, как дети скрепляют дружбу, надрезав запястья и смешав капли своей крови.

Последнее и самое важное: вложи в следующее письмо свою фотографию. Мне совершенно необходимо видеть твое лицо. И представлять его, когда я буду думать о тебе.

И наконец, уточнение технического порядка: больше не может быть и речи о том, чтобы наши письма проходили через тюрьму. Отныне посылай письма на адрес моего адвоката экспресс-почтой, через DHL. Если нашим узам суждено крепнуть, пусть это произойдет поскорее.

Жду, когда смогу прочесть твое письмо — и увидеть твое лицо.

Жак

Марка словно обдало холодом — и одновременно жаром.

Хищник вышел из леса.

Он показал свою жестокую и порочную натуру. Свою навязчивую жажду крови. Это само по себе уже позволяло составить его портрет. Но подобный поворот событий внушал тревогу. Реверди подходил к Элизабет как к жертве. Он хотел обнюхать ее. Почуять ее кровь. Зачем? Чтобы лучше представить себе ее исполосованную ножом?

Не снимая перчаток, Марк вытянул перед собой руки: они судорожно дрожали. От возбуждения и страха. Вместо того, чтобы предаться многочасовым размышлениям о разверзшейся перед ним бездне, он встал.

Ему оставалось только одно.

Найти требуемые ответы.

24

— Вы пришли по поводу вашей жены?

— Я не женат.

— По поводу вашей подруги?

— Нет… В общем, я…

— В общем — что?

Врач-гинеколог улыбалась, но в ее голосе чувствовалось нетерпение.

У нее было морщинистое лицо, коричневатое и круглое, как гречишная лепешка. От него исходило то же тепло, тот же знакомый вкус. Короткие, совсем седые волосы резко контрастировали с темной кожей и подчеркивали ее возраст; это успокаивало.

В кабинете атмосфера доброжелательности усиливалась: здесь пахло старинной мебелью, лаковыми безделушками, на которых оставили свой след годы и руки. Наверное, беременным женщинам нравилось приходить в это убежище, в самом центре Шестого округа.

— Я очень редко принимаю тут мужчин, — снова заговорила врач, поскольку Марк по-прежнему молчал.

Он был готов к подобному замечанию. Он заранее заготовил легенду:

— Я писатель. Сейчас я работаю над романом, центральный персонаж в котором — женщина. Но я ничего не знаю о женщинах. Я хочу сказать — о том, что составляет интимный мир женщины…

— Что вы подразумеваете под «интимным миром»?

— Ну… Я хочу, чтобы у читателя создалось впечатление, будто я действительно поставил себя на ее место, понимаете? В частности, я хочу описать некоторые воспоминания женщины… отмеченные кровью. Кровью месячных. Кровью потери девственности. Кровью ран.

— Почему именно кровью?

Ее темные глаза пристально смотрели на него. Цветом они напоминали черный жемчуг. Чувствуя себя неловко, Марк поправил пиджак.

— Назовем это «ноу-хау» автора. Думаю, что это будет сильный ход.

Похоже, это не убедило пожилую даму. Беседа грозила стать более сложной, чем он предполагал. Он добился этого визита в последний момент, после целого дня бесполезных поисков.

Вначале он перелопатил гору книг по гинекологии во всех специализированных библиотеках и ничего не понял. К тому же этим трудам не хватало главного — отпечатка личности, живого голоса свидетеля. На следующий день он решился попросить консультацию у специалиста. Эта женщина стала единственной, кто предложил ему время для посещения в тот же вечер, в семь часов.

— Так что именно вы хотите узнать? Он вытащил блокнот и карандаш:

— Вам не помешает, если я буду записывать? Она махнула рукой.

— Для начала я хотел бы узнать, одинаков ли состав крови у мужчин и женщин.

— Конечно, нет.

— А в чем разница?

— В гормонах. В крови женщин содержатся эстрогены и прогестерон.

Марк записал термины, как услышал — он не решился попросить ее повторить.

—Эти гормоны влияют на цвет крови?

— Нет. Скорее, на настроение. На них реагируют рецепторы в мозгу. Резкие изменения концентрации гормонов в течение менструального цикла приводят к скачкам настроения, к периодическим депрессиям. Иногда мне приходится прописывать женщинам прогестерон. Во избежание приступов паники.

— Можете рассказать мне о менструальной крови?

— С какой точки зрения?

— Ее вид. Ее цвет. Прежде всего, это обильное кровотечение?

Врач ненадолго задумалась. В сумерках кирпичный цвет ее лица был не так заметен.

— У разных женщин по-разному. Иногда очень обильное. Иногда — буквально несколько капель. И в течение жизни это меняется. У молодых девушек иногда льет потоком. У них еще не отлажена механика.

— А цвет? Всегда одинаковый?

Черная линия

— Вообще-то да. Темная кровь. Венозная, с незначительным содержанием кислорода…

— Простите меня. Я не понимаю, как одно с другим связано.

— Ну, тут нам надо начать с самого начала… В теле человека существуют два кровотока. Один — артериальный, он идет от сердца и разносит по телу кровь, обогащенную кислородом. Второй — это венозная сеть, по которой кровь возвращается, и к этому моменту гемоглобин уже не содержит такого количества кислорода. Поэтому венозная кровь гораздо темнее.

— Чем конкретно это объясняется?

— Артериальную кровь осветляет кислород.

— А почему менструальная кровь относится ко второму кровотоку?

— Ну, знаете, это уже целая лекция по анатомии. .. Внутренняя стенка матки выстлана слизистой оболочкой, которая к концу цикла набухает кровью. Это запасы для будущего эмбриона. Мать питает плод, как она питает собственные мышцы и волокна: своим гемоглобином. В конце овуляции, если не появляется эмбрион, матка автоматически реагирует и позволяет этим ненужным запасам вытечь. Это и есть менструация. Но даже если кровь не послужила плоду, она отдала свой кислород. Значит, она более темная. И к тому же засорена частицами слизистой.

Не прекращая писать, Марк пытался представить себе эту жидкость, которой никогда в жизни не видел.

— Если она содержит частицы, значит, она не совсем жидкая?

— Да. Скорее густая, немного вязкая. Склонившись над блокнотом, он записывал

каждое прилагательное, каждую характеристику. Пожилая дама не зажигала свет, и в кабинете становилось все темнее.

— Перейдем к крови, так сказать, девственности, вы не против?

Гинеколог бросила быстрый взгляд на часы, — эта беседа, наверное, казалась ей смешной.

— Можете ли вы объяснить мне этот феномен? — Он смущенно хихикнул. — Тут тоже надо начать с нуля.

— Это еще проще. В глубине влагалища находится мембрана: девственная плева. Когда пенис первый раз входит во влагалище, он рвет эту мембрану.

— И кровоточит именно мембрана?

— Да. Но обратите внимание: как правило, она уже в той или иной степени повреждена. Достаточно задеть мочалкой, или если девушка занимается самоудовлетворением…

Марк отметил последнюю деталь. Может быть, имеет смысл описать какую-то интимную подробность юности Элизабет… Он спросил:

— А какого цвета эта кровь?

Женщина не ответила. Теперь видны были только ее белые волосы, выделявшиеся ярким пятном над тонувшим в полумраке лицом цвета обожженной глины. Казалось, она снова задумалась. Своими неловкими вопросами Марк заставил ее вернуться к элементарным понятиям.

— В этом случае, — сказала она наконец, — кровь имеет малиновый оттенок. В ней содержатся частицы девственной плевы. И конечно, вагинальный секрет. Предполагается, что этому сопутствует сексуальное удовольствие.

— Предполагается?

Марк отмечал любые отступления, любые замечания личного порядка.

— На деле это удовольствие редко имеет место, — продолжала гинеколог. — Происходит разрыв, приобщение к новым сексуальным отношениям. Все это, хотите вы того или нет, достаточно жестоко. И эта кровь — кровь из раны. Внутренней раны. Она отмечает начало новой эры…

В ее голосе послышались мечтательные нотки. Понемногу Марк начинал проникаться особенной атмосферой кабинета. Стены, мебель — все темнело, как своды пещеры. Слова женщины приобретали древний магический смысл. Ему казалось, что он слушает Пифию. Женщина, кажется, поняла это. Она нарушила очарование, прокашлявшись:

— Ну, это вам подойдет? У меня назначены другие посещения.

Она лгала. Она просто не хотела отдаваться во власть колдовства.

— Простите меня, — быстро сказал он, — но я говорил и о третьем виде крови: крови от повреждений, скажем, в результате несчастного случая… Можете ли вы мне что-то сказать и о ней?

Она вздохнула и зажгла лампу. Абажур из ткани, напоминавшей пергамент, с красными прожилками. В золотистом свете ее лицо выглядело еще старше. Морщинистая, иссушенная кожа, словно выкопанная из песка.

— Мне нечего сказать вам на эту тему, — ответила она. — Это… обычная кровь.

— Никакой разницы между мужской и женской кровью?

— Нет, никакой. Состав ничего не меняет. Повторяю вам: если рана затронула артерии, кровь будет ярко-красной. Если вены — более темной. Вот и все.

— У вас есть фотографии?

— Фотографии?

— Да. На которых была бы видна кровь разных типов, о которых мы говорили.

— Не представляю, зачем бы они мне понадобились. Единственное, что у меня есть, это снимки медицинского характера, сделанные под микроскопом.

— А цвет там виден?

— Нет. Извините. — Она положила руки на стол. — Теперь…

Он вспомнил строки из письма Реверди: «… найди правильные слова, чтобы я мог увидеть здесь, на листе бумаги, цвет этой сокровенной жидкости…»

— Подождите, — настаивал он. — Если бы вы решили использовать метафоры, чтобы придать какое-то символическое значение каждому виду крови, что бы вы сказали?

— Послушайте…

— Буквально несколько слов.

Женщина заколебалась, потом вжалась в свое деревянное кресло. Опустила веки. Коротко улыбнулась, отчего морщинки вокруг глаз стали заметнее.

— Я бы сказала, что кровь девственности насыщенная. Наполненная смыслом. Это одновременно и жизнь, и смерть. Конец невинности, свободы. Сексуальность существует и у детей, но для них она еще не стала тюрьмой. Желания — это простые видения, мимолетно пронизывающие тело. Когда приходит созревание, когда происходит дефлорация, эти блуждающие огоньки обретают плоть, окрашиваются в красный цвет, превращаются в органическую силу, которая уже не оставит подростка…

Она открыла глаза. Настоящий серый перламутр.

— Повторяю вам: это кровь из раны. Раны, которая никогда не заживает. В ней воплощено призвание желания. Вечный зов. Ненасытный зов.

— А если бы вам надо было охарактеризовать ее цвет, пользуясь палитрой художника, что бы вы сказали?

— Пурпурный. Что-то между илом и малиной. Грязь и плод. Какая-то смесь глины с мякотью фрукта. Краплак— вот точное определение этого цвета.

Марк лихорадочно записывал: Пифия обрела голос.

— Не знаю, разбираетесь ли вы в живописи. У Боннара есть известная картина, которую всегда упоминают, когда хотят привести пример, «Женщина с кошкой». Там фон такого оттенка. Четкий, насыщенный, но в то же время полный новой жизни, богатый, сладкий.

Лучшего Марк и желать не мог: в гинекологе проснулась поэтесса. Он продолжал:

— А менструальная кровь? Тут вы можете назвать цвет?

— Красная охра. Там тоже есть нечто от грязи. Коричневая грязь, помои. Менструация — это несостоявшееся свидание. В этом кровотечении всегда присутствует разочарование, неудача. Это пища, не нашедшая применения. — Она остановилась и повторила, более твердо: — Да, красная охра. Коричневый траур. Земля-кормилица, брошенная на дно могилы.

— Вы можете привести в пример картину?

— Нет. Скорее, пейзаж. Мрачные деревни в Бельгии или в Голландии, с кирпичными домами, вросшими в землю, промокшими от дождя.

Марк писал все быстрее, — у Элизабет будет чем заполнить страницы.

— И хоть словечко о ранах, — ввернул он, — и я от вас отстану. — Он принялся фантазировать. — В моей книге героиня попадает в автомобильную аварию. Я хочу противопоставить эту «обычную» кровь другой, истинно женской, о которой мы с вами говорили.

Она скривила лицо в гримасу, похожую на посмертную маску. На долю секунды перед мысленным взором Марка промелькнули обожженные лица погибших жителей Помпеи.

— Когда я была в интернатуре, я видела немало жертв автокатастроф. Помню мое удивление при виде всей этой крови. Меня поразило, насколько она живая, блестящая… подвижная. Как будто украденная жизнь, застигнутая в момент движения. Карминово-красный.

— Картина?

— Очень живая картина, да, такая, где цвет звучит, как голос фанфар. «Парад-алле на красном фоне» Фернана Леже. Видели?

— Нет.

— Постарайтесь увидеть ее. Вы поймете. Фон картины покрыт лаком пронзительно красного цвета. На переднем плане — совершенно белые артисты цирка. — Она улыбнулась при воспоминании о картине. — Красные кровяные тельца, белые кровяные тельца: да, в этом хоре звучит истина о крови.

Произнося эти слова, она снова положила руки на стол:

— Ну, мы неплохо поработали, верно? В самом деле неплохо.

За одно посещение он получил все ответы, которые искал. Теперь оставалось уладить последнюю проблему: с фотографией Элизабет.

Он думал о ней, не прекращая, со вчерашнего дня. Не может быть и речи о том, чтобы послать портрет настоящей Элизабет Бремен, с паспорта, еще хранившегося у Марка. Прежде всего, ему не хотелось еще больше впутывать в историю эту шведку, которая, как он надеялся, уже вернулась домой. К тому же ее лицо, квадратное, как булыжник, вряд ли соответствовало вкусам Реверди.

Надо было придумать что-то другое, и у Марка уже появилась идея.

Тем более что он находился в двух шагах от нужного места.

25

— Размытость — единственный способ запечатлеть красоту.

Великан достал пленку и прикусил ее кончик, чтобы пометить. Потом вставил в аппарат новую кассету.

— Красота не имеет ничего общего с точной, сверхчеткой картинкой. Хадиджа, я толкую тебе не о внешнем виде, а о духе. По-английски это spirit , сечешь? Повернись. Нет. На три четверти. Вот так.

Ее ослепила вспышка, за которой последовал длинный свист. Хадиджа не решалась сообщить этому гиганту, что сейчас пишет диссертацию и его разглагольствования о размытости, духе и красоте так и просятся в сборник благоглупостей, посвященных эстетике. В мирке манекенщиц только и говорили, что о нем и о его размытых фотографиях, за которыми охотились все журналы и все кутюрье. Он заговорил снова, как будто отвечая на ее мысли:

— Вот поэтому мои снимки имеют успех. Даже идиоты бухгалтеры и кретинки редакторши и те видят разницу. Только нечеткая фотография может передать суть предмета. Зафиксировать нематериальное. Повернись-ка еще. Очень хорошо. Когда я подниму руку, сделаешь шаг вперед, потом вернешься на место…

В других обстоятельствах она сочла бы все это смешным. Но сейчас она находилась в гротескном мире: значит, приходилось к нему приспосабливаться. И потом, она сама захотела провести эту съемку. Она вкалывала, откладывала деньги и решила даже отложить экзамен на получение водительских прав, чтобы оплатить эти новые фотографии из своего кармана. Последние ступени к славе.

— Теперь так. Ты смотришь на меня. Когда я скажу, подвинься вправо… Давай… Хорошо… — Снова щелчок вспышки. — Как говорят буддистские философы…

Хадиджа больше не слушала. Вообще-то этот бегемот в мятой одежде ей нравился. В мире моды его, наверное, считали зверем, вырвавшимся из клетки и сумевшим избавиться от намордника. Он был толстый, грубый, совершенно неотесанный и одновременно искренний, веселый. Казалось, до этой жизни он прожил какую-то еще. К тому же за долгие месяцы он стал первым человеком, который не задал ей проникновенным голосом вопрос по поводу Ирака: «Ну а ты, как мусульманка, что об этом думаешь?»

— Теперь садись по-турецки. Вот… Супер. Внимание: голову держи прямо. По моему знаку нагибаешься вперед и… дерьмо!

Вспышка не сработала. Обращаясь к кому-то за зонтами, Венсан закричал:

— Что происходит со светом?

В ответ — тяжелая тишина. Хадиджа машинально обхватила плечи руками, словно сидела голой. На самом деле на ней было узкое платье в клетку пастельных тонов, напомнившее ей бусы из леденцов, которые она сосала в детстве.

Теперь фотограф орал, яростно нажимая кнопки на пульте дистанционного управления, выдернутом из ящика:

— Так что с этим чертовым светом? Арно! АРНО!! Какая-то тень пришла в движение, останавливаясь у генераторов, стоявших возле юпитеров. Венсан вздохнул:

— Ладно, Хадиджа. Сделаем перерыв. Я в таких условиях работать не могу.

— Я тоже.

Это была шутка, но никто ее не услышал. Хадиджа скользнула в тень, словно в расслабляющую ванну. Глаза наконец-то смогли отдохнуть в темноте. Она обожала эту студию: большое квадратное помещение с бетонными стенами, выкрашенными в зеленоватый цвет, в глубине которого стояли только световые зонтики и высокие матерчатые экраны.

Она подошла к выключенному просмотровому столу, на котором лежали ее первые полароидные снимки. Для приличия сделала вид, будто рассматривает их. Откуда-то доносилась тихая музыка — полуэтническая, полуэлектронная.

— Выпьете чего-нибудь?

Она повернулась на голос и увидела стоявшего перед открытым холодильником коренастого мужчину. Его силуэт контрастно выделялся на фоне холодного света: широкие плечи, короткие руки. Миниатюрный борец в английской куртке и с белыми манжетами.

— Кока-колу, — ответила она.

— Лайт?

— Нет.

Мужчина заглянул в холодильник, потом подошел к ней с банкой кока-колы в одной руке и бутылкой пива в другой.

— А что, разве сахар уже не злейший враг манекенщиц?

— А я еще не манекенщица. Этим и пользуюсь.

Она делано засмеялась, беря у него из рук банку. Ей претил этот игривый тон, эта принятая в Париже ничем не оправданная легкость. Незнакомец улыбнулся, явно желая доставить ей удовольствие, потом склонился над фотографиями: первые пробные снимки, еще без косметики.

Пока он рассматривал снимки, она рассматривала его. Ей редко приходилось видеть настолько необычных людей. Рыжий и — вот ведь кошмар! — усатый. Тонкие волосы зачесаны очень гладко, так что голова напоминала блестящий леденец, и во всем его облике, благодаря клетчатой куртке с английским воротничком, чувствовалось что-то «британское», в стиле Шерлока Холмса.

Он пил пиво маленькими глотками, постоянно приглаживая волосы коротким жестом. В нем было что-то неестественное, что-то жестокое. И в то же время она, настроенная на добро, словно Мать Тереза, ощущала в нем какую-то уязвимость, какую-то рану. Ей виделись также признаки некоей зависимости, и ей это не нравилось. Этот тип сидел на наркотиках — но не на героине и не на кокаине. Тут что-то другое…

— Я не буду ничего говорить о вашей внешности, — сказал он, подняв наконец голову. — Вам уже, наверное, все сказали.

— Все, это точно.

Она изо всех сил старалась быть по-парижски непринужденной и двусмысленной, но ничего не получалось. Ее спас голос Венсана:

— Вы уже познакомились?

Он вышел из проявочной. Приблизившись своей тяжелой походкой, от которой у него в карманах что-то звенело, он выхватил из рук мужчины бутылку с пивом.

— Хадиджа Касем, — сказал он, указывая на нее горлышком. — «Будущая звезда-однодневка» нашего маленького тщеславного мирка. Кстати, она еще не знает, но все это, — он указал на студию, — для нее бесплатно. Да, моя королева: если ты согласна, мы объединяемся. Ты ничего не платишь за снимки, но уговоримся относительно будущих контрактов.

Ошеломленная Хадиджа не понимала, ловушка ли это или, наоборот, неожиданная удача. Она даже не знала, допускают ли условия ее контракта с агентством подобное соглашение, и смогла только выдохнуть:

— О да, спасибо, я…

— Марк Дюпейра, — перебил ее Венсан, по-дружески обнимая за плечи рыжеволосого. — Мой лучший друг. И самый крутой журналист из всех, кого я знаю. Мы с ним пуд соли съели, но это было давно.

Мужчина согнулся в приветственном поклоне.

—А вы в какой газете.работаете? — спросила она.

Ей ответил Венсан:

— В журнале «Сыщик». — Он подмигнул своему другу. — Хроника чрезвычайных происшествий.

— Я… я о таком не слышала, — призналась Хадиджа.

Журналист снова пригладил волосы:

— Немного потеряли.

Хадиджа ненавидела людей, которые охотно занижали себе цену. Как правило, за этим скрывалось исключительное тщеславие. Как будто бы в прошлой жизни они стоили гораздо больше. Или как будто они ставили себя так высоко, что могли не обращать внимания на собственное существование. С ужасом она почувствовала, что уже готова защищать этого типа от него самого.

— Охотник за преступлениями, — продолжал Венсан. — Любитель окровавленных трупов. Господин Дюпейра мог бы возглавить одну из лучших редакций в Париже, но нет: он предпочитает проводить жизнь в залах суда присяжных и кочевать с одного места преступления на другое…

Хадиджа больше не слушала. Она вдруг поняла, что воспринимает все детали более остро, что они вибрируют, буквально поют в ней. Чистота голых зеленоватых стен студии; запах лака для волос; тяжесть серебряных украшений на коже… Каждое ощущение выкристаллизовывалось, набирало силу. Мгновение замирало. Она знала эти симптомы, это тайное бурление во всем своем теле. Вен-сан снова пришел на помощь:

— Мы еще не закончили, надо продолжать. Размытость не любит остановок.

Он хлопнул в ладоши:

— Перерыв окончен! Арно: свет в порядке?

Хадиджа проводила взглядом Венсана, устремившегося к площадке. Несмотря на огромный вес, он оставлял за собой какой-то лихорадочный, люминесцирующий след. Марк прошептал:

— Идите. Он ждать не любит.

Хадиджа улыбнулась и попыталась найти какие-то ответные слова. В голову не пришло ничего. Вот черт! Она вернулась на площадку. Визажист, размахивая своими кисточками, остановил ее возле юпитеров. Она непроизвольно бросила взгляд в темноту. Она готова была поклясться, что журналист наблюдал за ней, но с каким-то озабоченным, почти недовольным видом. «Наркоман», — снова подумала она. Человек во власти наваждения, которое никто не в силах разделить. И она почувствовала, как ее охватывает жар…

Визажист наконец отпустил ее. Она вышла на площадку. Ее не покидало изумительное ощущение, будто она — принцесса, на которую обращены все взоры. Венсан скомандовал:

— В ту же позу, по-турецки. Все очень чисто. Покажи свою сторону «дзен».

Хадиджа улыбнулась этой новой глупости и повиновалась. Она словно парила, захваченная новыми, переполнявшими ее ощущениями. Летучая влага, легче воздуха.

И вдруг, несмотря на ее веселье, несмотря на юпитеры, все померкло. Она вспомнила о своей собственной тайне.

О проклятии, запрещавшем ей любить.

Индейский ожог.

Так маленькие девочки называли «пытку», которой они подвергали друг друга. Запястье жертвы сжимали обеими руками и поворачивали их в разные стороны, что вызывало ощущение болезненного жжения.

Индейский ожог.

Подходящее название для пытки. В детстве Хадиджа всегда представляла себе индейцев, трущих друг о друга кусочки дерева над кучей сухих листьев: сначала появляется тонкий дымок, потом несколько искорок…

Именно это она чувствовала, занимаясь любовью. Страдание, когда мужчина входил в ее тело. Трение тканей, остававшихся сухими, готовыми воспламениться. Она советовалась со многими гинекологами. Диагноз оставался неизменным. Отсутствие вагинального секрета. При этом — никакой патологии. «Все идет от головы», — повторяли ей.

Серьезно? Врачи говорили ей о фригидности, о блокаде, о терапии… Ей прописывали лекарства, мази, «если вдруг понадобится», и при этом подсовывали адрес специалиста — психиатра-сексопатолога.

Хадиджа соглашалась, не уточняя, что уже пять лет ходила к психоаналитикам, что позволило ей «преодолеть» кое-какие последствия перенесенных травм. В частности, воспитания, прошедшего под знаком героина. Но годы копания в самой себе не смогли ничего сделать с огнем. Хадиджа все еще горела. Она высохла навсегда. Настоящая пустыня, усеянная костями мертвых животных, выбеленных солнцем.

И при этом она часто влюблялась. Ей хватало взгляда, улыбки в аудитории. Или даже в супермаркете. В такие моменты она чувствовала себя совсем больной, как при гриппе. Она воспринимала любовь как неясное, успокаивающее излучение, заполнявшее ее грудь, обволакивавшее все ее тело. Красный коралл: таким она представляла открывавшееся в ней желание. И конечно, она пользовалась неизменным успехом. Настоящая царица Савская, берущая в плен мужчин. Но очень скоро они понимали, что что-то не ладится. Их безошибочный инстинкт, позволявший им избегать любых осложнений, подсказывал, что Хадиджа не такая, как другие. Слишком непонятная, слишком сложная…

— Эй, Хадиджа! Что с тобой? В последний раз прошу тебя: встань. Как по-твоему, это возможно?

Она повиновалась. Между двумя вспышками она попыталась еще раз рассмотреть рыжего. Он все еще там? Он смотрит на нее? Она чувствовала, что загадочный журналист притягивает ее. И в то же время словно какие-то датчики сигнализировали ей об опасности: какой-то одержимый, безразличный к окружающим, зацикленный на своих идеях.

— Теперь повернись. Стоп! Вот так, на три четверти… Очень хорошо.

Она напрасно вглядывалась в тень за зонтами: никого.

— Хадиджа? Черт. Можешь мне улыбнуться пошире, а?

Она только что заметила его, он стоял возле просмотрового стола. И в тот самый момент, когда она его увидела, случилось чудо. Любовная сцена, подобной которой не было ни в одном из столь любимых ею египетских мюзиклов.

Думая, что никто его не видит, журналист стащил одну из ее фотографий и сунул себе в карман.

26

Когда Жак Реверди узнал, что в тюрьме будет проводиться массовый медицинский осмотр для выявления возможных случаев атипичной пневмонии, он понял, что ему представляется именно тот шанс, которого он ждал. Впрочем, он не знал, как именно воспользоваться открывшейся возможностью. Он думал об этом четыре дня, но ответа так и не нашел.

Сейчас, в одиннадцать утра двадцать третьего апреля, он дожидался приема в огромной очереди и по-прежнему не представлял себе, что делать.

На самом деле в данный момент ему было на это наплевать.

Потому что уже два дня он находился под сильнейшим впечатлением.

Под впечатлением от лица.

Он никогда не понимал презрения, с которым люди относились к такому критерию, как физические данные, когда речь шла о женщине. Как будто бы в первую очередь она должна быть гением, святой, матерью, воплощением различных добродетелей. Как будто ее могло оскорбить, что ее ценят за лицо, за тело, за внешность. И сами женщины всегда хотели, чтобы их любили за «внутреннюю красоту».

Полная чушь.

Единственное, что Бог подарил человеку, — это физическая красота. И прежде всего, красота лица. В нем сосредоточилось чудо гармонии, чудо равновесия. И единственное, чем можно выразить свое отношение к нему, — это молчание. Ни слова, ни вздоха… Надо просто любоваться, и все. Остальное — это лишь шлак, грязь, отбросы. Все, что принято называть «сочувствием», «сопереживанием», «взаимопониманием», все это ложь. По одной простой причине: стоит женщине заговорить, и она солжет. Иначе она не может. Такова ее исконная природа. Бесформенная, тайная, глубоко спрятанная оболочка, из которой она не может выбраться.

Он всегда выбирал своих Подруг за красоту. Найти лицо в уличной толпе: это одновременно так просто и так сложно. Потом речь шла уже о стратегии, о расчете, о манипулировании. Стоило ему заговорить со своей «избранницей», как он сам начинал лгать. Он проникал в самый мерзкий круг человеческих отношений. И в то время, как эти женщины думали, что открывают его, приближаются к нему, опутывают его своими узами, они на самом деле отдалялись от него, все сильнее запутываясь в поставленной им ловушке.

Ему вспомнилась песенка Жоржа Брассанса:

Я посвящаю эти слова

Женщинам, тем, что увидел едва,

Тем, кого любят лишь пару минут…

«Прохожие». Эти слова постоянно преследовали его. Ему казалось, что в них воплотилась вся суть его Поиска. Эта вечная и потаенная драма, состоящая в том, что ты позволяешь уйти красивому лицу, увиденному в поезде, в толпе, на улице, в то время, как тебя непреодолимо влечет к нему. Главное — это первое ослепление. Первая искра.

Вот почему, в то время, когда он собирался просто развлечься, вытянув какие-нибудь признания из Элизабет, он испытал потрясение при виде ее фотографии.

К этому он был не готов, совершенно не готов.

Не только лицо, все в облике Элизабет стало для него откровением.

Под черными локонами — тонкие, заостренные черты, высокие скулы, густые брови, В то же время от этого лица, особенно в нижней его части, исходила какая-то мягкость, нежность. И самое важное, — рот с четко очерченными светлыми губами свидетельствовал о жизнерадостной, почти веселой чувственности.

Но первым, что притягивало внимание, были глаза. Черные, с четко очерченными радужками, со светлым ободком (может быть, золотистым, но по черно-белой полароидной фотографии понять это не представлялось возможным), слегка асимметричные. Невозможно устоять перед этими зрачками со странно расходящимися осями. Ее взгляд проникал через обычные фильтры восприятия, предрассудков, привычек, разбивал вдребезги любую защиту, любые предосторожности. Перед таким взглядом чувствуешь себя голым и словно таешь, капитулируешь, пораженный в самую глубину своего естества.

«Пораженный» — вот именно, пораженный.

Рана открывалась все шире. Желание, уже болезненное. Призыв, тревога… Если бы Жак столкнулся с этой «прохожей» на пляже Кох-Сурин или среди развалин Ангкора, он сразу выбрал бы ее. Он никогда не позволил бы ей превратиться в одну из «разбившихся надежд ушедшего дня». И она стала бы самой прекрасной его добычей. Она, только она, перечеркнула бы всех, кого он отбирал до сих пор.

Это лицо меняло все.

В этот момент Жак решил разыграть карту признаний.

И пойти еще дальше.

В очереди началась толкотня.

Люди стали метаться, раздались крики. Реверди отвлекся от своих мыслей. Его пронзила уверенность: вот она, удача, которую он ждал. Он растолкал толпу и увидел человека, бившегося в судорогах на асфальте. На губах пузырилась кровавая пена. Глаза закатились. «Эпилепсия», — подумал Жак. Еще немного, и этот тип откусит себе язык.

«Расступитесь!» — закричал он по-малайски. Сорвал с себя футболку, скомкал и подсунул под голову человеку, извивавшемуся на полу. Потом выхватил ложку, которую постоянно носил с собой, и просунул в рот больному. Это удалось не с первой попытки. Раздвинуть челюсти. Нашарить язык. Прижать его, отведя от нёба. Риск удушья миновал.

После этого он отклонился в сторону, чтобы на него не попала блевотина. Все, он вне опасности. Приступ пройдет. Теперь он узнал эпилептика: индонезиец, убийца женщин; его прозвали «Купорос», потому что он плескал своим жертвам в лицо кислоту.

— Что тут происходит?

Жак повернулся на голос. В толпе показалось лицо, наполовину закрытое зеленой медицинской маской. Он посторонился. Врач выслушал индонезийца, который уже успокаивался. При этом он повторил жесты Реверди, пощупал затылок, горло.

Затем врач спустил маску с лица. Видавший виды тюремный врач, индус по фамилии Гупта. Он спросил у собравшихся:

— Кто это сделал?

Реверди выступил вперед и ответил по-малайски:

— Я. Ему надо ввести валиум.

Врач нахмурился. Это был пожилой человек с лицом цвета пчелиного воска, волосы прилипли у него ко лбу, словно он только что снял шлем для игры в поло. Он перешел на английский:

— Ты врач?

— Нет. Я работал спасателем.

Гупта бросил взгляд на индонезийца — того рвало. Во рту у него по-прежнему поблескивала ложка, этакая улика.

— Ты откуда? Европа?

— Франция.

— А здесь за что?

— Ну, вы единственный, кто этого не знает. Убийство.

Доктор покачал головой, как будто только сейчас вспомнил об «особом заключенном». Прибежали два санитара, положили Купороса на носилки. Доктор поднялся, снова надел маску и сказал Жаку:

— Идем со мной.

Реверди хорошо знал медчасть: каждое утро, перед завтраком, он приходил сюда за лекарствами. Щитовой домик со стенами, покрытыми рейками из черного дерева. Внутри было три комнаты: большая палата с железными кроватями, в глубине — кабинет врача, а слева — помещение, где хранился «архив» : килограммы папок, пожелтевших от постоянной смены сухих и дождливых сезонов.

Вообще-то этот блок считался самым тихим в тюрьме. Только несколько калек стонали на койках, ожидая перевода в центральный госпиталь. Но сегодня здесь собралась огромная толпа: люди сгрудились между шатких стен, толкали друг друга локтями, метались, так что казалось, здание вот-вот рухнет в ту или иную сторону. Врачи, одетые как космонавты, оборудовали «смотровые кабинеты» вокруг каждой кровати, и там собирались неуверенные, перепуганные заключенные под охраной вооруженных надзирателей — впрочем, оружие не придавало им особого мужества. Казалось, все опасаются невидимого врага, способного напасть на них в любое мгновение, — атипичной пневмонии.

— Иди за мной, — выдохнул Гупта, не снимая маску.

Они прошли через толпу. Врач шел, как-то странно ссутулившись — полубродяга, полугорбун.

Реверди следовал за ним, возвышаясь над толпой на целую голову. Он слышал, как один из врачей ругался по поводу невидимых вен какого-то наркомана. Другой орал, потому что ему в лицо ударила струя крови.

Судя по всему, медицинский осмотр сводился к групповому сбору крови на анализ. Кровь текла потоками. Во флаконах, в трубках, в венах. Заполненные батареи пробирок, помеченных этикетками, уносили в подставках с дырочками. Реверди почувствовал тошноту. Он не мог вынести вида этой крови — прямой противоположности тому, что он искал. Крови мужчин. Нечистой крови.

Гупта открыл раздвижную дверь. Реверди с облегчением зашел в тихий кабинет. Массивный дубовый письменный стол, куча медицинских карт, деревянный ростомер, весы, офтальмологическая таблица с буквами разной величины. Настоящая сельская больница.

Врач снял груду папок со стула, стоящего перед письменным столом:

— Садись.

Сам он тоже уселся и снова спустил маску. На темном лице читались усталость и плохое настроение. Жаку на ум пришел изношенный малярный валик, на котором оставили свой след самые разные краски.

— Ну, так за что именно ты тут сидишь?

— Ни за что.

Гупта вздохнул:

— Повезло мне — живу в мире невиновных.

— Я не сказал, что невиновен.

Старик внимательно посмотрел на него. Потом спросил:

— А в чем тебя обвиняют?

— В убийстве женщины. Европейки. В Папане. Жак Реверди: вы никогда не слышали этого имени?

— У меня память совсем никуда, — вздохнул врач. — Здесь это скорее преимущество. Впрочем, то, что ты совершил за этими стенами, меня не касается.

Он скрестил руки и несколько секунд хранил молчание. Нервное, наэлектризованное молчание. Он не переставая постукивал каблуками под столом. Шум по ту сторону двери, казалось, усиливался.

— Я хорошо знаю давешнего эпилептика… Купороса. Ему прописано лечение, но он продает свои таблетки. Ты знаешь, что спас ему жизнь?

— Тем лучше.

— Или тем хуже. Он убил более двадцати женщин. Но, опять-таки, речь не об этом. Ты в предварительном?

— Да.

— Значит, в мастерских не работаешь?

— Нет.

— Согласишься помогать нам в случае эпидемии пневмонии?

— Без проблем.

— А заразиться не боишься?

— Я уже мертв. Сто процентов, что меня приговорят.

— Очень хорошо. То есть я хочу сказать… Шум за дверью все нарастал. Какой-то врач ругался, потому что разбили коробку заполненных пробирок. Жак подумал о крови — обо всей этой крови, взятой из вен, о ее темном блеске…

И по ассоциации он подумал о письме Элизабет. Ее откровения стали еще одним приятным сюрпризом. Она выражалась умно, оригинально. Так говорить о собственной крови. Названия цветов. Сравнения с картинами… Он испытал возвышенное возбуждение. Эти картины будоражили все его чувства, и, надо признаться, читая и перечитывая эти восхитительные слова, он неоднократно принимался мастурбировать.

— Эй, я с тобой говорю!

Жак выпрямился на стуле. Гупта встал и снова надел маску.

— Начинаешь завтра, — глухо проговорил он. — Я займусь бумажками. В любом случае, есть пневмония или нет ее, а люди нам тут нужны.

Реверди тоже поднялся. Только сейчас он заметил то, что неосознанно искал с того самого момента, как вошел в кабинет: телефонную розетку.

Сам того не желая, он улыбнулся.

Итак, удача, которую он ждал, нашла его.

— Я буду счастлив принести пользу, — пробормотал он.

27

Прошла неделя, а он так и не отправил ответа Элизабет. До этого нужно было получить некоторые подтверждения. Его проект требовал подготовки — и он выжидал, пока все уладит, перед тем, как дать ей указания.

Два часа дня.

Он отправился в медчасть.

Накануне пришли результаты анализов крови: все отрицательные. Ни одного случая инфекции, связанной с атипичной пневмонией. Он сразу испугался, что его лишат работы в медчасти, но Гупта сумел убедить начальство, что ему необходим номер 243-554. Отныне Реверди пользовался безграничной свободой передвижения. Можно было подумать, что в великой суматохе мнимой эпидемии о нем просто забыли. Даже Раман отпустил вожжи.

Работа в больничке оказалась отвратительной, но он не жаловался. За неделю он освоился с тем, чем ему предстояло заниматься. Основной проблемой были инфекции. Гноящиеся раны, мокнущие язвы, стремительно развивающаяся гангрена. А также экземы, раздражения, аллергии, усугублявшиеся под влиянием зноя. Заключенные расчесывали кожу до костей, пухли на глазах. Встречались и обычные увечья, падения, открытые переломы. Не считая повседневных забот: дизентерия, бери-бери, малярия, туберкулез…

Что касается экстренных ситуаций, он уже участвовал в пяти операциях. Попытка зарезаться лезвием бритвы, избиение, загадочное падение на лестнице, другое, еще более загадочное падение в котел с кипящим супом; наконец, один псих попытался удушить себя, заталкивая в горло собственное дерьмо. Рутина: к этому приходилось привыкать.

На самом деле «крупное дело» заключалось в другом. Несмотря на попытки Гупты наладить честное медицинское обслуживание, медчасть так и оставалась местом безостановочного бизнеса, контролировавшегося Раманом. За вход надо было платить, все услуги имели свою цену. К этому добавлялась постоянная торговля транквилизаторами и другими препаратами. Реверди и сам пользовался этой системой: он не мог и мечтать о лучшем месте, чтобы продавать собственные лекарства и находить новую клиентуру—половина заключенных, проходивших лечение в медчасти, были наркоманами в состоянии абстиненции.

Жаку оставалось пройти несколько метров до барака, когда его окликнули. Он узнал голос и осторожно повернулся. Раман.

— Подойди.

Жак повиновался, но остановился вне пределов досягаемости дубинки.

— Нам есть о чем поговорить, — тихо сказал надзиратель по-малайски, оглядываясь по сторонам.

— О чем,начальник?

— О твоей новой работенке.

Он, не моргая, смотрел в черное лицо Рамана — осколок метеорита, залетевший из дьявольской галактики. Он знал, о чем хочет говорить мерзавец: о дележке доходов от незаконной торговли лекарствами, в частности, его собственными таблетками. Но он притворился непонимающим:

— Так об этом надо говорить с доктором Гуптой, так ведь?

Раман стоял неподвижно, потом внезапно улыбнулся. Его лицо таило в себе загадку. Каждое новое выражение заставало собеседника врасплох.

— Хочешь в идиота играть? Ну, как угодно. Я хотел задать тебе вопрос. Ты знаешь, почему при повешении присутствует хирург?

Его мышцы напряглись.

— Нет, начальник.

— Потому что всегда приходится зашивать. Повешенного. — Он взялся за собственное горло. — Веревка разрывает шею, дошло? Надеюсь, это хотя бы не против твоей религии?

Реверди выдержал паузу. Долгую. Потом, подражая Раману, внезапно улыбнулся:

— Лучше, чтобы тебя шили мертвым, чем живым.

И подмигнул. Раман в растерянности посмотрел на него. Потом сказал:

— Тут твой адвокат пришел. Ждет в зале.

Джимми ждал его, как обычно. Перед ним на столе стола чашка с дымящимся кофе. Жак уставился на белую кружку. После того, как Реверди приковали к полу, адвокат завел привычный разговор. Но Жак резко прервал его:

— У тебя хороший кофе?

Вонг-Фат поколебался, бросил взгляд в сторону охранника:

— Отличный.

— Лучше, чем обычно?

Он кивнул. По восковому лицу тек пот. Жак протянул руку:

— Попробовать можно?

Адвокат опять кивнул. Реверди в свою очередь взглянул на тюремщика, дремавшего на жаре. Схватил кружку и заслонил ее собой. Потом опустил пальцы в обжигающую жидкость и вытащил оттуда маленький электронный приборчик, обернутый в полиэтилен.

Совсем маленький, блестящий, плоский, как калькулятор.

Улыбка.

Теперь он сможет написать Элизабет.

28

Комара, 1 мая 2003 г.

Прости за задержку, но я должен был кое-что приготовить, имея в виду наши новые отношения. Кроме того, теперь я работаю в тюремной медчасти, а это отнимает много времени и сил.

Я внимательно прочел твое последнее письмо. Мне очень понравились твои ответы. Более того: меня привлекает твоя манера изъясняться, описывать подробности, которые так близки тебе и так важны для меня.

Но самое главное, я увидел твое лицо. Должен признаться, что оно ослепило меня. Когда я читал твое первое письмо, мне и в голову не могло прийти, что за твоими настырными требованиями может скрываться такое лицо.

Элизабет, я доверяю лицам, как доверяют географическим картам. Поверхность карты позволяет нам понять, из чего состоит почва, какова атмосфера в том или ином регионе, где находятся джунгли… Лица передают внутреннюю сущность людей. Я увидел в твоих чертах ум и стремление понять, а это позволит нам далеко зайти вместе.

Итак, теперь моя очередь отвечать. Но должен предупредить тебя: мне не нужны твои вопросы. Я знаю, что тебя интересует. Я знаю, на что ты рассчитываешь…

Но я должен тебя разочаровать: такого рода истины не раскрываются. Это слишком сильные, слишком полные переживания, пронизывающие все существо. Не хочу даже пытаться марать бумагу, описывая такие сюжеты. Обеднять их словами, пачкать объяснениями.

Элизабет, если хочешь понять мою историю, у тебя есть лишь один путь: мой. В буквальном смысле этого слова.

Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия.

Черная линия.

Отмеченная телами и страхом.

Если ты согласишься, чтобы я издалека направлял тебя советами, ты сможешь пройти по ней. Это тебе интересно? Конечно. Могу представить себе, как сверкают твои черные глаза, как дрожат твои губы цвета меда, когда ты читаешь мое предложение…

Если ты согласишься проделать это путешествие, ты поймешь, что в действительности произошло там. И что не имеет ничего общего с представлениями других.

Твой путь будет нелегким. Вех будет мало. Не рассчитывай на меня, я буду не слишком многословен. Тебе придется самостоятельно представлять себе события, испытать на собственной шкуре повороты истории, причины и следствия существования этой черной линии.

С каждого этапа пути ты будешь присылать мне свое свидетельство. Ты будешь точно описывать то, что найдешь, что поймешь, что почувствуешь. Если ты пойдешь по верному пути, я окажу тебе помощь в продвижении.

В случае ошибки второго шанса не будет.

Я снова замолчу.

Очень важно, чтобы ты поняла одну вещь. Если сегодня ты скажешь мне «да», возврата назад не будет. Ты будешь привязана ко мне навек. Привязана непроизносимым секретом.

Наконец, последний, важнейший момент. Когда я буду описывать события, случившиеся на этой черной линии, я никогда не скажу «я». Может быть, я — виновник случившегося. Но может быть, речь идет о ком-то другом, кого я хорошо знаю, кто находится рядом со мной или на свободе. Только я знаю ответ, и пока что я не готов поделиться им с тобой.

Довольствуйся тем, что будешь следовать «Его» советам.

Готова ли ты к этим испытаниям, Элизабет? Чувствуешь ли себя достаточно сильной, чтобы взять на себя эту роль? Чтобы подняться к истокам темной реки?

Напиши мне как можно скорее, тем же образом. Потом мы изменим способ общения. Дай мне твой электронный адрес. Мне удалось наладить здесь систему, которая даст мне возможность писать тебе инкогнито, по электронной почте.

Скоро я не смогу чувствовать отпечаток твоей руки на бумаге. Не смогу представлять себе твое прекрасное лицо, склонившееся над столом, пока ты пишешь мне. Но тогда я буду представлять тебя на дорогах Юго-Восточной Азии.

Как-то раз ты написала мне: «Бездны бывают разные. И все они мне интересны». Настало время доказать мне это.

Целую тебя, моя Лиз.

Жак

Марк не сразу поднял голову от письма: он плакал.

От радости. От волнения. А также от страха.

Он так долго ждал этого нового письма. Сегодня было уже шестое мая, а он обивал пороги почты с середины апреля. Он чуть не сошел с ума от ожидания, он не работал, не брился, почти не спал.

Но результат стоил этих страданий.

Наконец-то серийный убийца исповедуется перед ним.

Еще лучше: он собирается руководить им, вести его по собственным следам.

По-прежнему не снимая перчаток, он взял листок бумаги и написал, не колеблясь ни минуты, восторженный ответ, оставив место для электронного адреса. Перечитал текст и не нашел необходимости вносить какие бы то ни было изменения. Это было письмо любви, безумной, слепой любви молодой женщины, готовой на все, лишь бы идти за своим ментором.

Внезапно до него дошло, что он с ходу написал письмо почерком Элизабет. Действительно символично…

Он поднял голову и уставился на стену перед собой. Он развесил на ней все портреты ныряльщика, которые ему удалось достать. Своеобразный способ приблизиться к своему сообщнику-противнику. Теперь на него смотрел целый лес Жаков Реверди. Ликующий победитель в комбинезоне для погружений. Улыбающийся, под тропическим солнцем. Мрачный, крупным планом, подбородок уперт в планку для антропометрических измерений…

«Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия.

Черная линия.

Отмеченная телами и страхом».

Марк улыбнулся, от слез у него щипало в глазах.

— Сколько же ты их убил, негодяй?

29

Первоочередная задача: электронный адрес.

Марк зашел в интернет-кафе неподалеку от авеню Трюден. Речи быть не может о том, чтобы использовать собственный компьютер для того, завести почтовый ящик на имя Элизабет. Он совершенно не разбирался в компьютерных премудростях, но точно знал, что при открытии электронного адреса остаются какие-то следы.

Он уселся перед анонимным компьютером, выбрал французский сервер, «Voila», и заполнил предварительную анкету, чтобы открыть бесплатный почтовый ящик — ведь любой платеж также неизбежно оставил бы след.

Все данные им сведения были ложными и относились исключительно к Элизабет Бремен, парижанке двадцати четырех лет, которой на самом деле не существовало. Он придумал ей домашний адрес в Девятом округе для большего правдоподобия, дату рождения, пароль, а потом выбрал логин «lisbeth@voila.fr».

Он поможет ему в плавании по темной реке.

Потом он поспешил на вокзал Берси сдать письмо в отделение DHL: невозможно вызывать курьера на свой собственный адрес. К полудню все было сделано. Он покинул вокзал в отличном настроении. Все это походило на игру. Тем не менее его не оставляла тревога.

Некоторые места в письме казались особенно пугающими, например, то, где Реверди намекал, что «другой», не он, а истинный убийца, может еще быть на свободе. Марк пожал плечами. Убийца блефовал: в этом он был уверен. Просто мера предосторожности, на случай, если их переписка будет перехвачена и использована против него.

В такси, по дороге домой, он составил список необходимых покупок и дел, которые требовалось уладить до путешествия. Он решил, что закончит все за два ближайших дня. Сегодня шестое мая. Восьмое — праздничный день, значит, выходные удлиняются до бесконечности, а этого Марк всегда боялся. Ждать следующей недели невозможно.

Но прежде всего, убрать помещение.

За несколько часов он снова взял свою жизнь под контроль. Помылся, побрился, привел себя в порядок. Потом побежал в химчистку, куда давным-давно сдал несколько курток, несколько пар брюк и рубашки. «Это химчистка. А не камера хранения», — проворчала хозяйка. Марк заплатил без возражений.

Вернувшись домой, он снял со стен фотографии Реверди и аккуратно сложил их в картонную папку. Потом разобрал свои статьи, заметки и сообщения. Собрал копии своих писем и письма Реверди.

Разбирая бумаги, он наткнулся на фотографию Хадиджи — он снял с нее копию.

Следовало признать, что девушка чрезвычайно красива. За правильными чертами в ней сквозила непокорность, делавшая ее более прекрасной, более сильной, чем большинство других манекенщиц. Может быть, дело в слегка несимметричных зрачках. Или в очень высоких скулах, отбрасывающих вертикальные, угрожающие тени на остальную часть лица. Или в этих тенях под глазами, как будто смотришь на нее через вуаль…

С того момента, как он увидел ее, у него не выходили из головы фортепианные концерты Бартока и Прокофьева, в которых мелодии, подчеркнутые диссонирующими аккордами, словно вырывались из сгустка насилия и становились от этого еще более прекрасными, более яростными. Он положил фотографию на письменный стол и улыбнулся ей.

Он будет виртуально делить эту девушку с убийцей.

Но ни один из них не подойдет к ней вплотную.

Он закрыл папку и отнес ее в свою кладовку, маленькую комнатку, где пахло грибами. В том, что он убирал все документы, над которыми столько размышлял, таился некий символ: он возвращался в реальный мир. Его контакты с Реверди превращались в мираж.

Теперь оставалась еще одна, вполне конкретная проблема — деньги.

Весь вечер Марк подсчитывал предстоящие расходы. Билет в Юго-Восточную Азию и обратно может обойтись в приемлемую сумму, если точно определить даты вылета и прилета. Марк не знал точно ни куда он направляется, ни сколько времени там останется. Он мог только предполагать, что ему предстояло проехать по странам, где жил Реверди: Малайзии, Камбодже, Таиланду… Значит, ему придется купить билет с «открытой» датой возвращения, а это дороже всего. А ведь в Азии ему придется еще неоднократно пользоваться самолетами при переезде из одной страны в другую.

Будучи опытным путешественником, он примерно прикинул, во что могут обойтись все перемещения: с учетом международных и внутренних перелетов и аренды автомобиля получалось около четырех тысяч евро. К этому следовало добавить отели, рестораны и непредвиденные расходы. Он решил положить на все пять тысяч.

К этим расходам добавлялась покупка компьютера и программ — не могло и речи идти о том, чтобы пользоваться собственным «Макинтошем» и своим модемом для общения с Реверди. Проверив уровень цен, он решил, что ему хватит двух тысяч евро. А если добавить ко всему этому разумную маржу, получался общий бюджет примерно в восемь тысяч евро.

Откуда ему взять такую сумму?

В приступе совестливости он проверил свой банковский счет. Остаток не превышал тысячи евро. Только-только, чтобы дотянуть до конца месяца, если и дальше жить по-походному. Он проверил остальные свои счета. Пусто. Никаких вкладов. Никаких сбережений. Уже около шести лет Марк жил именно так, не откладывая деньги, не задумываясь о завтрашнем дне.

Ему уже не верилось, что было в его жизни золотое времечко, когда месяц, в который он зарабатывал сто тысяч франков, казался ему «пустым». Куда он дел все эти деньги? Маленькая квартирка — вот и все, чем он владеет. Готов ли он продать ее, чтобы отправиться в эту поездку? Нет. Он не так уж привязан к ней, но продажа займет много времени. Да и вообще, переезд совершенно не входил в его планы. Это его убежище. Его логово, где хранятся все его книги и записи. Его интеллектуальные ресурсы.

Он лег, не сводя глаз с книжных шкафов, поблескивавших в шедшем со двора свете фонаря. Он пообещал себе, что завтра, как можно раньше, попросит заем в банке.

Он не потрудился выйти из дома. Ответ казался ему настолько очевидным, что он решил обсудить возможность займа по телефону.

— Я не понимаю, — ответил банкир после долгой паузы, — это поездка в профессиональных целях?

— Именно так.

— Почему же вы не попросите деньги в своем журнале?

— Этот материал — настоящая бомба. Я хочу остаться его собственником. Поверьте: это совершенно беспроигрышное дело.

Он чувствовал скепсис собеседника. Он изменил тактику и напомнил ему о том времени, когда на его счет приходили суммы с пятью нулями. Он не всегда был таким трудным клиентом…

— Совершенно верно, — отрезал банкир. — Мы идем навстречу прежде всего тем клиентам, чья ситуация развивается в обратном направлении. Трудным клиентам, которые становятся «легче». Вы понимаете, о чем я?

— Заверяю вас, речь идет об отличном вложении денег. Благодаря этому расследованию ко мне вернется удача.

— Ну что же, пусть вернется. Вот тогда и посмотрим.

Марк с трудом удержался от ругани и положил трубку. Неподходящее время, чтобы менять банк, еще менее подходящее, чтобы влезать в разбирательство по административным делам.

Оставалась еще одна возможность — «Сыщик». Но и в этом случае он заранее знал ответ. Вергенс не выделит ни одного евро, пока не узнает, на что он пойдет, — и пока не оговорит свои права на проект.

— Зачем тебе деньги? — спросил он, не дав Марку закончить фразу.

— На одно потрясающее дело.

— Это я понял. Но все-таки, что это за дело?

— Я тебе не могу сказать. Пока не могу.

— Какой-то забойный материал?

— Точно.

— Нет информации — нет бабла.

— Так я и думал. Позвоню, когда вернусь. После чего встал вопрос о его отпуске. Вергенс пытался спорить, но он задолжал Марку много отгулов. В конце концов, он был вынужден сдаться и отпустил его на три недели.

Оставался последний шанс — Венсан. При мысли о том, чтобы обратиться к бывшему сотруднику, к тому, кого он сам всему обучил, Марк почувствовал себя скверно. Как он дошел до такого? Клянчить денег у собственного ученика… Он утешился, уверив себя, что отправляется в крестовый поход. Он—воин. Миссионер. А миссионеры всегда бедны. Эту бедность надо рассматривать как знак превосходства. К полудню, когда он толкнул дверь фотостудии на улице Бонапарт, он уже утвердился в мысли о том, что должен быть морально выше любого стеснения, любого стыда. Тем не менее горло ему стиснул спазм от унижения, и говорить было трудно. Венсан пришел на помощь.

— Сколько? — сразу спросил он. Движимый смутными предчувствиями, Марк решил удвоить сумму, которую собирался попросить:

— Десять тысяч евро.

Венсан пересек свой огромный бункер. Открыл черную дверь проявочной. Марк знал, что в глубине помещения стоит сейф. Для снимков и пленок, но также и для наличности — именно ею расплачивались начинающие модели.

— Пять тысяч евро, — сказал он, выкладывая пачку на просмотровый стол. — Больше у меня тут нет. На остальное выпишу тебе чек.

Марк кивнул, не отрывая взгляд от денег. Ему следовало бы произнести какие-то слова благодарности, но язык словно присох к нёбу. Беря чек, он только и смог выговорить:

— Я тебе отдам…

— Не горит.

— Спасибо, — выдавил он наконец.

— Это я тебе говорю «спасибо».

Марк вопросительно посмотрел на него.

— Если бы ты не решил завязать с этим чертовым ремеслом папарацци, я так и сидел бы на дереве, подкарауливая актрисулек. И упустил бы свой шанс.

— Тем лучше.

Марк попытался улыбнуться, но улыбка получилась похожей на гримасу. Венсан проводил его до порога. Крашеную стальную дверь с окошечком из толстого стекла скрывала тяжелая портьера.

— В конце концов, — продолжал он, отодвигая портьеру, — вся эта история с Дианой, весь этот бардак — это меня спасло. Жалко, что о тебе нельзя сказать того же.

Эти слова обожгли Марка, словно удар хлыста. Его мысли заработали быстрее. Он представил себе, как выслушает исповедь Реверди, как раскроет тайну, скрытую в глубине азиатских джунглей. Он представил, как сделает уникальный материал, призвав на помощь свой былой опыт, как получит престижные премии по журналистике, как…

— Мое время еще придет, — сказал он сквозь зубы. — Не беспокойся.

— Что ты задумал?

— Профессиональная тайна.

— В один прекрасный день ты свихнешься с этими историями про убийц.

Марк стиснул зубы еще сильнее и прошептал:

— Это расследование. У меня есть веские причины, чтобы заниматься им.

— Знаю я эти твои причины. Они скорее должны были бы заставить тебя бежать куда глаза глядят.

— Побыл бы ты в моей шкуре! Венсан с нежностью сжал его руку:

— Никто не хотел бы побывать в твоей шкуре.

Три часа дня, магазин оргтехники на бульваре Сен-Жермен.

Марк всегда опасался подобных мест. Ожидание. Духота, технический жаргон; мудреные ответы на простые вопросы; неограниченный выбор товаров, хотя подошел бы и первый попавшийся компьютер…

— Это именно то, что вам нужно, — заверил его продавец.

Марк посмотрел на предложенный ему новенький «Макинтош»: чистый, легкий, незнакомый. Он представил себе, как блуждает по файлам с подсказками, представил, как теряет два часа, чтобы задействовать функцию, которую на своем теперешнем компьютере включал одним щелчком. И тут его осенило: чтобы не тратить времени зря, надо купить такую же модель.

— Мне хотелось бы модель предыдущего поколения.

— Вы шутите? Их уже года два не выпускают! Марк настаивал. Продавец с гримасой отвращения ответил:

— Такое старье уже не делают. Вам лучше обратиться в комиссионный.

При этих словах идея оформилась окончательно. Купить подержанный компьютер, зарегистрированный на прежнего владельца. Если немного повезет, установленные в нем программы тоже будут зарегистрированы на прежнего пользователя… Еще одна возможность замести следы.

Получив адрес магазина, торгующего подержанными компьютерами и расположенного на том же бульваре Сен-Жермен, но чуть подальше, он ушел ликуя. Он наслаждался всеми нюансами своей стратегии.

Это игра.

Но игра, таящая в себе угрозу.

Марк нашел именно то, что искал. Ноутбук «Макинтош», со старым модемом и работающий в старой системе Mac OS 9.2. Хорошая старая машина, знакомая и понятная.

Продавец предложил ему оформить счет на его имя; он отказался. Ему предоставляли гарантию на год. Он отказался: тогда пришлось бы сообщить свой адрес.

Включив компьютер в магазине, он заметил, что удача ему не изменила: на жестком диске уже записаны программы текстового редактора и электронной почты, зарегистрированные на имя прежнего владельца. Отлично. Продавец напомнил ему, что по закону он не имеет права пользоваться этими программами. Он предложил купить такие же, в новой версии.

— Я подумаю, — пробормотал Марк, но его намерения были очевидны.

Он заплатил наличными, потом ушел с коробкой под мышкой. В машине, медленно ползшей на правый берег, — скоро шесть часов вечера, начинался час пик, — Марк подвел итог принятым мерам предосторожности.

Компьютер и программы на чужое имя. Электронный почтовый ящик, открытый на имя Элизабет Бремен. Телефонные линии, принадлежащие интернет-кафе. А в ближайшем будущем—азиатским отелям. Никаких путей, ведущих к Марку Дюпейра.

Он не существовал, в буквальном смысле этого слова.

Но чего же он боялся? Что Реверди раскроет его обман? А каким образом он сможет что-то узнать, находясь в тюрьме? Уже то, что ему удается отправлять электронную почту из Канары, достойно удивления. Его адвокат? Нет: не может быть сомнений, что этот «Вонг-Фат» ничего не знает. Простой инструмент, спутник в галактике Реверди.

Он понимал, в чем дело: он приписывает убийце-ныряльщику паранормальные способности. Считает его провидцем. Вездесущим. Да, вот именно: он его опасается, как будто убийца может выйти из тюрьмы или просочиться в электронные сети…

В шесть вечера Марк успел вбежать в уже закрывавшееся туристическое агентство на улице Бланш. Он получил информацию относительно тарифов на интересовавшие его рейсы и о необходимых формальностях. Из трех стран, которые он собирался посетить, только Камбоджа требовала визу, но получить ее можно было на месте, в аэропорту. Он поинтересовался эпидемией атипичной пневмонии, и выяснилось, что с этой стороны бояться нечего. Болезнь, кажется, удалось взять под контроль. Во всяком случае, в Юго-Восточной Азии. Марк поблагодарил девушку в справочной и обещал вернуться, как только определится с датой отъезда.

Вечером Марк составил список всех необходимых вещей и подумал, что ему мог бы очень пригодиться маленький цифровой фотоаппарат. Разъезжая по местам, которые укажет ему Реверди, он делал бы фотографии, а это могло бы пригодиться в расследовании. Как знать? Может быть, убийца поведет его по местам собственных преступлений..

При мысли об этом он снова вздрогнул. Отдает ли он себе отчет в том, что делает? Как он сможет использовать информацию, полученную таким сложным путем? Он даже не был уверен, что станет ее использовать. Он работает на себя. Может быть, его забойный материал никогда не увидит свет, но ему важнее другое: он проникнет в мысли убийцы. Он посмотрит прямо в глаза Злу.

И может быть, наконец поймет.

В одиннадцать часов он внезапно почувствовал, что усталость сковала его, словно гипсовый панцирь. Не поужинав, он почти на ощупь добрался до постели.

Прошло несколько часов, а он все еще не спал. В темноте он смотрел на белое пятно карты Юго-Восточной Азии, разложенной возле его кровати. Хорошее настроение, возбуждение куда-то испарились. Глубоко внутри рос комок тревоги, все более твердый, все более болезненный. «Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия».

Это игра.

Но игра, таящая в себе угрозу.

30

— Его вынули из земли точно таким же — тело оставалось нетронутым.

— Не разложилось?

— Нетронутым, говорю вам. Это называют «нетленные мощи»,

Хадиджа чувствовала себя несколько потерянной. Когда Венсан пригласил ее к себе на ужин, в ее воображении возникло этакое сборище редакторш из журналов мод, стилистов-гомосексуалистов, ведущих шумные и пустые беседы. На самом деле здесь собрались только репортеры и фотографы.

— Невероятно, — настаивал говоривший. — Можно подумать, что его только вчера похоронили. — Он рассмеялся. — Итальянцы уже вопят о чуде!

Насколько смогла понять Хадиджа, этот журналист только что написал репортаж о чудесах, происходящих в Италии. Он случайно присутствовал при эксгумации блаженного Папы Иоанна XXIII ввиду его предстоящей канонизации. Оказалось, что тело будущего святого, умершего в шестидесятых годах, отлично сохранилось.

Репортер, тощий тип в обтягивающем темно-синем свитере, не мог говорить ни о чем другом.

Гладко причесанные волосы и белый воротничок рубашки придавали ему сходство с умненьким школьником, несмотря на избороздившие лицо морщины.

Старый итальянец с мешками под глазами и с голосом, густым, как ликер, наставил на возбужденного репортера палочки (на ужин подавали суши):

— Ты слишком долго сидел в Италии.

Тот с видом непонятого пророка устало отмахнулся от его возражений.

— Это все благодаря бальзамированию.

Все повернулись к женщине, произнесшей эти слова: худенькая блондинка с жесткими волосами и длинным лицом, похожим на бисквитное печенье.

— Какому бальзамированию? — возразил журналист. — Папу не бальзамировали.

— Я говорю о консервирующих веществах, содержащихся в пище. Мы поглощаем их в таких количествах, что в результате сами консервируемся… Наше тело больше не разлагается. Это доказано наукой.

Наступила тишина, потом все вдруг расхохотались. Блондинка яростно настаивала:

— Я не шучу! На эту тему есть исследования и…

Ее прервало появление Венсана, несшего каравеллу из светлого дерева, украшенную суши. Палубу устилали роллы с авокадо, леерами служили ломтики семги, а парусами — водоросли.

— А что, если вы прекратите нести эту чушь? Хадиджа подумает, что вы еще дурнее, чем ребята из модельного бизнеса!

Несколько голов повернулись в ее сторону. Приглашенные сидели на подушках вокруг длинного низкого стола в центре фотостудии. Венсан предупредил: «Стульев всем не хватит, это японская вечеринка!»

Как обычно, Хадиджа с радостью ответила бы какой-то тонкой и забавной шуткой, но ничего не придумывалось. Пришлось ограничиться широкой улыбкой, а потом ждать, краснея, пока разговор не перейдет на другую тему.

Она задавалась вопросом: зачем Венсан пригласил ее? Он решил за ней приударить? Нет, у него были другие планы. Специалист по размытым фотографиям взял ее под крылышко — она участвовала в большом проекте по «завоеванию рынка». Он утверждал, что превратит ее в топ-модель. Так или иначе, следовало признать, что он сделал ей великолепные фотографии. Необычные и туманные.

— Что вы об этом думаете? Хадиджа подскочила:

— Простите?

— О чеченском терроризме: мне интересно ваше мнение.

Она опять что-то пропустила. На нее в упор смотрел сосед по столу — лысый, остатки волос стоят венчиком вокруг головы. Похож на римского императора.

—Ну…

Она пробормотала что-то в ответ, сжимая свои палочки. К разговору об иранском конфликте она была готова, но что касается распространения исламского терроризма… Ей становилось все больше не по себе. От запаха водорослей и сырой рыбы ее мутило. Она ненавидела суши.

Но во всем этом маразме у нее оставался повод для радости.

Он сидел здесь, на другом конце стола. Марк Дюпейра. Одинокий влюбленный, похитивший ее фотографию именно здесь, месяц тому назад. Он выглядел еще более упрямым, чем обычно, с этими приглаженными волосами и жуткими усами. Он даже не взглянул в ее сторону. Застенчивость? Смущение?

После того, как он украл фотографию, она сочинила целый фильм об этом мужчине, в любимом ею стиле. У нее хранились старые видеокассеты с египетскими музыкальными комедиями, оставшиеся от бабушки, которая в шестидесятых годах играла в них эпизодические роли. Романтические истории, где люди по каждому поводу принимались петь, где любовь всегда побеждала, нищета отступала, мужчины были красивыми, добрыми, с напомаженными волосами…

Похищение снимка могло стать отличным началом для фильма такого рода. Хадиджа представляла себе Марка любующимся ее фотографией, напевающим что-то у себя дома. Или бродящим вокруг телефона, не решаясь позвонить. Или пытающимся незаметно с перевести на нее тему разговора во время ужина с Венсанома. Когда она шла сюда, ее преследовала смутная надежда увидеть его. Но теперь она наткнулась на стену.

Ужин подходил к концу. Надо было действовать. Она залпом выпила две рюмки саке, потом сосредоточилась на своих воспоминаниях — тень, похищающая ее фотографию. Она уцепилась за этот эпизод, как за парашют, и, пока все гости пытались выбраться из-за низкого стола, придвинулась к нему:

— Марк, я хотела вам сказать…

Он выпрямился, в его затылке что-то странно щелкнуло.

— Что?

— Я купила «Сыщик». Посмотреть, что это такое.

— У вас, наверное, много свободного времени.

Опять этот саркастический тон! Он вдруг показался ей таким напряженным, таким гадким. Но отступать было уже поздно.

— Наоборот. Мне это показалось… интересным. С точки зрения социологии…

Он неуверенно покачал головой. Разговор ему явно не нравился. Смешная получалась сцена: она стояла на четвереньках, а он по-прежнему сидел на полу.

— Я бы хотела поговорить с вами об этом. Знаете, я не только фотографируюсь, — она улыбнулась, — я пишу диссертацию по философии. Работаю над темой инцеста. Вы ведь занимались…

— Увы! В данный момент я не работаю на «Сыщик». Если хотите, могу вам дать координаты одного коллеги.

Хадиджа почувствовала, как в ней закипает злость. Она села по-турецки и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вы работаете на другой журнал?

— Это что, допрос?

— Простите. Наконец он улыбнулся:

— Нет. Это вы меня простите. Я не умею себя вести. — Он пригладил волосы, — Я должен уехать.

— Расследование?

— Вроде того. Мой личный проект.

— Книга?

— Еще рано об этом говорить.

Чем больше он говорил, тем больше закрывался от нее. Теперь Хадиджа испытывала извращенную радость от того, что сумела докопаться до его секрета.

— Вы надолго уезжаете?

— Не знаю.

— А куда?

— Вы действительно любопытны. Извините, но это и в самом деле… очень личное.

Ей захотелось дать ему пощечину.

— Может быть, у нас будет время повидаться до вашего отъезда.

Он резко поднялся с какой-то странной, кошачьей легкостью.

— Мне было бы очень приятно. Но времени слишком мало.

Он обошел стол и затерялся в дыме и шуме голосов, ни разу не взглянув в ее сторону, не сказав ни слова на прощание. Хадиджа тоже встала. Она словно окаменела. Заполнявшая ее пустота весила тонны, сковывала ее до кончиков пальцев.

Почему он так ведет себя? Ей что, приснилось, будто она видела, как он стащил ее фотографию? Или он взял ее для чего-то другого? Фетишист? Маньяк? Или он почувствовал, что и она отмечена каким-то проклятием, таинственным ожогом?

При этой мысли одиночество вспыхнуло в ней ярким пламенем. Сквозь треск огня донесся крик:

— У меня песок в голове! Это твоя вина!

31

Вот ведь приставучая!

Он быстро шел по улице Сен-Пер. Господи, да чего хотела эта девчонка? Она его просто извела. А эти вопросы о его поездке! Можно подумать, что она в курсе происходящего…

Марк решил вернуться домой пешком, чтобы успокоить нервы. Но он дошел уже до площади Лувра, а его по-прежнему трясло от злости. Он перешел эспланаду, упорно глядя под ноги. Ни одного взгляда в сторону сияющей пирамиды. Ни одного взгляда в сторону галереи, чьи арки вырисовывались в синеватом свете.

Присутствие Хадиджи сразу же выбило его из колеи. Он измучился за ужином, чувствуя на себе ее наблюдательный, пронизывающий взгляд. И в довершение всего ей понадобилось с ним заговорить! Теперь выясняется, что она еще и интеллектуалка! Ничего общего со стандартной кандидаткой в манекенщицы, бесцветной и бесхарактерной. Он не понимал поведения этой женщины. В другом месте и в другое время он решил бы, что она к нему клеится.

На площади Пале-Рояль он немного успокоился, увидев перед собой сверкающее в сумерках здание театра «Комеди Франсез». Два часа утра. Теплый ветер обвевал парижскую ночь, словно хотел выдуть все выхлопные газы, чтобы придать картине чистоту и законченность. Освещенные фонтаны; круги из камней; длинные галереи с серыми колоннами. Подлинные декорации восемнадцатого века, как будто созданные для пьесы Мольера. Не удивишься, если вдруг увидишь, как под фонарями появится Командор, преследующий Дон-Жуана.

Марк присел на бортик одного из фонтанов, почувствовал идущую от воды свежесть — она обволакивала его, словно в какой-то феерии. Он закрыл глаза, потом снова открыл, и так несколько раз подряд. С каждым разом свет, идущий из галереи, все четче отпечатывался в его сознании, проникал в него. Словно иголочки для акупунктуры, воткнутые вдоль его позвоночника.

Вместе со спокойствием к нему возвращалась ясность мысли. Он опустил пальцы в ледяную воду, потом провел рукой по лицу и после этого смог взглянуть правде в глаза.

Злился он на самого себя.

Зачем лгать себе? Его влекло к Хадидже. Как влекло бы любого мужчину, увидевшего такую красоту. Но если любой другой попытал бы счастья, то он украл ее фотографию, чтобы послать серийному убийце. Так уж он устроен…

Вот такова была его правда.

Он не любит любовь: он любит смерть.

Образ Софи сразу прогнал эти мысли. Он проклят, он знает это. И горе тому или той, кто подойдет к нему слишком близко. Он уже получил доказательства этого. Дважды. Вот почему ему следовало держаться подальше от любви. И даже от дружбы. Марк Дюпейра, сорок четыре года, ни жены, ни детей. Простой охотник за преступлениями, неспособный существовать рядом с кем бы то ни было.

Он снова двинулся в путь. Злоба уступила место разочарованию. Авеню Опера ничего не изменила. Длинная, широкая, пустынная улица, еще более пустынная от того, что витрины сувенирных лавок закрыты и кажутся принадлежащими к другой цивилизации.

Подходя к Пале-Гарнье, он решил держаться подальше от вызывающе ярких огней и повернул на улицу Шоссе-д'Антен, совершенно черную, по которой бродили несколько одиноких проституток, словно заблудившихся в жизни. В конце концов он дошел пешком до холма Девятого округа, возвышавшегося над церковью Святой Троицы.

В его мозгу постепенно формировалась грандиозная черная идея…

Спустя четверть часа он вошел в свою квартиру. Он не сразу зажег свет. Он увидел карты Юго-Восточной Азии, свою сумку, которую так и не сложил до конца. И главное, свой ноутбук — его открытая крышка поблескивала в полумраке.

Вот он, момент истины. Он не держит зла на Хадиджу.

Как и на самого себя или на свою опасную стратегию.

Он просто раздражен, раздосадован, сражен неудачей.

Он не получил электронного послания от Жака Реверди.

Он ждал уже неделю и уже утратил всякую надежду. Каждый день он проверял свой почтовый ящик в ближайших интернет-кафе: ни одного письма. Реверди бросил Элизабет. Он отказался от их затеи.

Он словно услышал собственный голос, сказавший Хадидже час назад: «Я должен уехать». Это неправда. Никто его не позвал. Он тысячу раз представлял себе, как уезжает. Но ему не написали. Ни одного знака. Ребенок, которого оставили вместе с чемоданом на перроне вокзала.

По-прежнему стоя на пороге, он почувствовал, как по его нервам пробежал электрический разряд. Непреодолимое желание проверить почтовый ящик Элизабет. Может быть, сегодня вечером…

Глупости: он уже проверял его по дороге к Венсану, в восемь часов, в интернет-кафе на бульваре Сен-Жермен. И с того времени ничего произойти не могло: в Канаре еще только-только наступало утро. Однако нервозность не проходила, все тело словно горело.

Но куда пойти в такое время? Сейчас три часа утра. Он снова посмотрел на свой компьютер. Он дал себе слово никогда не пользоваться ни своим собственным «Макинтошем», ни своей телефонной линией. Нельзя, чтобы между Марком Дюпейра и Жаком Реверди устанавливалась прямая связь, никогда, ни единого раза.

Но в эту ночь искушение было слишком велико.

Он решился на полумеру: воспользоваться своей телефонной линией и новым ноутбуком — ноутбуком Элизабет.

Всего одна минута, и на экране высветилась приветственная надпись.

Марк вошел в электронную почту и ввел пароль Элизабет. Внезапно кислый привкус тревоги во рту усилился. Он шел на ненужный риск И все из-за расшалившихся нервов! Он схватился было за мышку, чтобы прервать операцию, пока не установилось соединение, и в этот момент словно получил удар под дых. Он больше не мог дышать.

Он получил письмо.

Неизвестный отправитель «sng@wanadoo.com». Вполне понятный код: «sng» — это «sang», кровь. А «кровь» — это Реверди.

Его руки дрожали, пока он открывал письмо. А когда прочел, его бросило в жар.

«Сейчас. Куала-Лумпур».

Путешествие

32

Марк миновал зону беспошлинной торговли терминала 2Д аэропорта «Руасси-Шарль де Голль». Сигареты, бутылки со спиртным, сладости: товары высились штабелями, словно тут готовились к осаде. Он увидел другие лавки, преодолел волны ароматов, прошел мимо шикарных нарядов, высокотехнологичного оборудования, никчемных безделушек. Избыток предметов потребления в чересчур ярко освещенном помещении, где загроможденные витрины призывают вас покупать и покупать до безумия, как будто вы делаете это в последний раз.

Он устроился в зале вылета, тихонько барабаня пальцами по сумке с ноутбуком. Чтобы окончательно решиться на отъезд, ему потребовалось два дня. После получения письма от Реверди и вызванного им возбуждения он мгновенно протрезвел и начал всерьез обдумывать все «за» и «против», связанные с путешествием. Он думал все воскресенье. Порой его начинало колотить от страха, и он был готов отказаться от своей затеи. Через мгновение он ощущал благодатное тепло — удовлетворение от того, что ему удалось заманить в ловушку опасного убийцу. По сути дела, чем он рисковал?

Его беспокоил выбор первого направления. Почему Малайзия? Уж не собирается ли Реверди попросить Элизабет, чтобы она навестила его в Канарской тюрьме? Невозможно: это не входит в правила игры. Речь идет скорее о том, чтобы шаг за шагом отследить истину, но в обратном направлении, начиная с конца. С того места, где для Реверди все закончилось.

Постепенно он доберется до истоков.

Во вторник он наконец решился: он записался в лист ожидания на завтрашний рейс компании «Малайские авиалинии». Потом, в десять утра, он отважился послать первое электронное послание Реверди из ближайшего интернет-кафе. Он сообщил, что выезжает, но не указал ни точную дату прилета, ни номера рейса, то есть, даже не отдавая себе отчета, принял очередные меры предосторожности.

В последний день — двадцатого мая — он ждал ответа, но напрасно. Нет сомнения, он получит все указания в Куала-Лумпуре. Теперь он был уверен, что Реверди пошлет его на юго-запад страны, в Папан, туда, где его арестовали. В зале раздался голос стюардессы: объявили посадку.

Он с радостью увидел логотип «Малайские авиалинии», напомнивший ему о годах репортерской работы. Потом появились стюардессы, явно китаянки, их бледная кожа резко контрастировала с бирюзовыми платьями. Цвета, улыбки — во всем этом уже ощущался приятный, сладковатый вкус Азии. Марк забился в свое кресло возле иллюминатора и тут же почувствовал навалившуюся на него усталость. Давление на барабанные перепонки в момент взлета доконало его окончательно.

Самолет еще не набрал высоту, а он уже провалился в сон.

Когда он проснулся, все вокруг было неподвижным, словно подвешенным. В полумраке слышалось только жужжание системы поддержания давления и отдаленный шум двигателей. Марк осмотрелся. Пассажиры, завернувшиеся в одеяла, с повязками на глазах, напоминали чудовищные коконы. Марк провел рукой по лицу: он только что очнулся от ужасающего кошмара.

Извиняясь шепотом, он пробрался мимо соседей и отправился освежиться в туалет. Взглянул на себя в зеркало, а потом пробормотал: «д'Амико», «Прокофьев», «Лафонтен»… Сколько же времени ему не снился этот сон?

Марк знал, что на самом деле это не сон, а воспоминание.

Он вернулся на свое место и приготовился к встрече с собственной памятью.

1976 год — лицей имени Жана Лафонтена.

Марк только что поступил в экспериментальный класс, где ученики, помимо классического образования, получали еще и музыкальное. Подобно отказникам от военной службы по религиозно-этическим соображениям, они сказали «нет» физике и географии в пользу гармонии и контрапункта. Еще одно отличие — в большинстве своем это были мальчики, хотя лицей имени Лафонтена вообще-то считался учебным заведением для девочек. Кроме того, эти мальчики были бедными. Все это выделяло их из девичьей общины, занимавшей красивое здание в Шестнадцатом округе. В шестнадцать лет Марк уже понял, что его дорога к степени бакалавра будет похожа на пребывание в карантине, где придется отказаться от любых попыток заигрывания, — юные наследницы крупных состояний относились к нему и к ему подобным как к нищим, осмелившимся переступить порог их дворца.

Но его это не трогало: его больше интересовали различия между его одноклассниками. Можно сказать, что класс напоминал клавиатуру рояля с ее черными и белыми клавишами. Чистые, мажорные и ясные ноты и ноты со случайными знаками, минорные, вызывавшие беспокойство. Одни музыканты принадлежали свету, простоте, в других ощущалось страдание, как в подстреленных птицах.

Первые выбрали музыку, как выбрали бы служение обществу. По большей части это были сыновья оркестрантов , которые и учились игре на оркестровых инструментах — на фаготе, на альте, на тромбоне… Другие, поэтически настроенные, играли на фортепьяно, на скрипке, на виолончели. Они грезили о карьере солистов, композиторов, революционеров — и самоубийц.

Белые клавиши обладали не меньшим талантом, чем черные. Напротив. Музыка буквально лилась из-под их пальцев. Для них, обладающих абсолютным слухом, чувством гармонии, виртуозность была чем-то естественным, как способность дышать или ходить. Черные клавиши играли со страстью, но им часто не хватало техничности. В каком-то смысле — и в этом крылась самая большая странность — белые клавиши и были музыкой. Она не представляла для них ни малейшей проблемы. И не давала никаких поводов для тревоги.

Черные клавиши были теневой стороной музыки.

Разумеется,.Марк принадлежал к темной части класса. Он общался с самыми беспокойными соучениками. Грегуар Дебанье, экспансивный гомосексуалист, увлекавшийся музыкой Возрождения, который охотно рассказывал о своих сексуальных забавах в туалете, а потом без всякого повода затягивал песню Клемана Жанекена. Эрик Шоссон, великан с низко посаженными глазами, тупица, регбист и в то же время поклонник буддизма и магии. Грубиян, замкнувшийся в молчании, постоянно перебиравший своими толстыми пальцами страницы книжечек «Что я знаю?», посвященных духовным проблемам, и с той же непринужденной легкостью исполнявший арпеджио из «Экспромта» Шуберта. Филипп Мангано, настолько неинтересный внешне, что его можно было бы принять за белую клавишу, при этом самый непокорный. Этот мальчик в очках в черепаховой оправе, в клетчатых рубашках, имевший вполне обеспеченных родителей, переживал свое буржуазное происхождение как наследственную болезнь. Он ласкал свою скрипку, как террорист ласкает бомбу перед покушением. А когда он говорил о том, чтобы со всем «завязать», все понимали, что именно так он и поступит, потому что он имел абсолютно все, что можно было потерять, и заранее радовался этому.

Но самым черным из всех, настоящим принцем сумерек, был д'Амико. Марк уже не помнил его имени, в памяти сохранились только итальянское происхождение и крупная голова с черной шевелюрой, вечно полная идей. Вначале д'Амико учился играть на виолончели. Потом увлекся экзотическими струнными инструментами: перуанской гитарой, балалайкой, монгольской виолой… Ему казалось, что музыка обладает каббалистическими свойствами, что она может раскрыть тайный смысл вселенной. Марк вспомнил, как по утрам, на математике, он задавал себе вопросы: «Как выразить Зло? — шептал он. — Хроматизмом. Полутона выражают скольжение к Танатосу…» Или его страсть к уменьшенной квинте, так называемой «дьявольской квинте». Если д'Амико сочинял, то только «пагубные» серенады, оратории, посвященные «спектрам», или «богохульские» кантаты, изобиловавшие диссонансами и разрывами.

Д'Амико с готовностью соглашался участвовать в любом деле. Он все чаще выступал, всегда охотно готовил разные доклады. У Марка осталась в памяти картина — его друг стоит на сцене и, пока удивленный класс слушает финал Второго фортепьянного концерта Прокофьева, с надутыми щеками и поднятыми кверху руками изображает туманную дымку, покрывающую стаккато рояля. Или вот он, на уроке французского, читает доклад о Говарде Филлипсе Лавкрофте и, подняв указательный палец, повторяет, не сводя черных глаз с учительницы, словно она несет личную ответственность за то, о чем он говорит: «Лавкрофт был мусорщиком! Му-сор-щи-ком! Его никто никогда не понимал!»

Подростку удалось восстановить против себя всех, его ненавидели даже другие черные клавиши, за исключением Марка. Его нервозность, его непредсказуемое поведение, его абсурдные мысли вызывали непонимание и злость. Неприязненное отношение к нему усугублялось разными мелочами: если он смеялся, то всегда слишком громко, и при этом словно наполовину, внезапно обрывая смех. Если он пытался казаться забавным, он падал на бок и дергался, как капризный ребенок. У него было много странных привычек. Он носил ботинки из скверной кожи и никогда не застегивал на них «молнию». Высморкавшись, он всегда подолгу рассматривал свои сопли и только потом аккуратно складывал платок. Еще больше всех волновало, что д'Амико никогда не расставался с опасной бритвой — старой, с костяной ручкой, которую стащил у отца, парикмахера в Баньоле. Иногда его замечали в углу двора, медленно разрезающим страницы своей любимой книги — «Монах» Мэтью Грегори Льюиса. Юные богачки прозвали его «Джек-потрошитель».

В конце концов, бритва оказалась единственным элементом, оправдавшим свое существование. Спустя тридцать лет после случившегося Марк по-прежнему задавался вопросом: могли он предвидеть то, что произошло? Должен ли он был предугадать назначение этого оружия, с которым никогда не расставался виолончелист? А суть вопроса была вот в чем: сколько времени нужно, чтобы из тела человека вытекла вся кровь?

Ему, Марку, потребовался целый урок — сорок пять минут, — чтобы забеспокоиться по поводу отсутствия лучшего друга. Он пошел в медицинский кабинет, а потом, по наитию, остановился возле туалета в конце коридора третьего этажа. Он прошел мимо умывальников, толкнул несколько дверей, потом увидел расстегнутые ботинки в последней кабинке. Д'Амико лежал в луже крови, прислонившись головой к унитазу. Вместо того чтобы сидеть на уроке географии, он предпочел вскрыть себе вены. Ради бравады — но бравады в присущем ему стиле, то есть не поддающейся расшифровке, — он засунул в рот палку от швабры, которой мыли туалет.

Этот жест имел свое объяснение: позже Марк узнал это от Дебанье, специалиста по эпохе Возрождения. Он приобщил итальянца к гомосексуальным утехам, и тому понравилось. Без сомнения, слишком понравилось. При мысли о том, что о происшедшей метаморфозе узнают его родители—мужественный парикмахер и святоша мать, — он предпочел сойти с поезда.

Объяснение звучало неубедительно. Марк знал: д'Амико не испугался бы признаться в своем гомосексуализме родителям. Наоборот, он никогда не упускал возможности позлить их. Кроме того, он был уверен; швабра во рту предназначалась именно и «лично» им. Но тогда в чем причина самоубийства? Единственное объяснение, которое смог найти Марк — и это было очень похоже на д'Амико, — состояло в том, что никакого объяснения не существовало. Очередной нелепый поступок. Последнее бессмысленное действие.

Вскрытие пришло к выводу, что д'Амико, сидевший на унитазе, потерял сознание от кровопотери. Он соскользнул на пол и разбил голову о фаянсовый край. Кровотечение остановилось. Значит, крови было не так много, как в повторявшемся кошмаре Марка. На самом деле он ничего об этом не помнил. Обнаружив тело друга, Марк потерял сознание. Он очнулся спустя неделю, без малейших воспоминаний. Он не помнил ни самой сцены, ни даже несколько предшествовавших ей часов. Так началась преследовавшая его «ретроградная» амнезия. Он был уверен в том, что разговаривал с д'Амико перед уроками. Что они сказали друг другу? Мог ли Марк предвидеть — предотвратить — это самоубийство? Хуже того: не сказал ли он то злополучное слово, которое подтолкнуло музыканта к этому поступку?

В салоне вспыхнул световой сигнал.

Они заходили на посадку.

Он застегнул ремень и почувствовал, как в нем снова нарастает решимость. Он вновь осознал важность своей миссии. Он приближался к убийце. Он приближался к раскрытию истины о смерти. Он смутно надеялся, что это путешествие избавит его от собственных наваждений.

33

Международный аэропорт Куала-Лумпура.

Что-то вроде гигантского торгового центра, на нескольких уровнях, где температура не должна превышать пятнадцати градусов. Когда приземляешься в Юго-Восточной Азии, готовишься к удушающей жаре. Но зачастую ты просто замерзаешь, хотя снаружи — настоящая духовка.

Марк получил багаж, огляделся и нашел внутренний поезд, доставивший его в другой пригород, откуда, после длинного перехода, он смог наконец выйти на тропический зной.

Шок длился недолго. В такси его ждал сибирский холод. Удобно устроившись на сиденье, он смог рассмотреть уже знакомую ему Малайзию. Он приезжал сюда дважды — в первый раз, чтобы написать серию репортажей о семьях султанов, по очереди царствовавших в этой стране. Во второй — в 1997 году, чтобы освещать съемки фильма «Ловушка» с Шоном Коннери и Кэтрин Зета-Джонс, повествующего об ограблении на верхних этажах башен Петронас, самых высоких в Куала-Лумпуре — и во всем мире.

От города на горизонте исходило зеленоватое сияние. Его стеклянные башни возвышались на равнине, окруженной холмами и лесами, подобно гигантским шахматным фигурам. Блестящие языки сланца, стеклянные лезвия, прозрачные стрелы: с этого расстояния они отражали солнце и напоминали флаконы с духами или с лосьоном после бритья.

Сам город встретил его широкими проспектами, засаженными деревьями, неизменно свежим воздухом. Ничего общего с раскаленными, кишащими народом, погрязшими в нищете и грязи азиатскими мегаполисами. Куала-Лумпур был огромным жилым городом, дышащим богатством. Он поражал искусственным лаковым блеском, присущим американским городам, где все новое, чистое, причесанное — но при этом искусственное и бессодержательное. Только мечети с разноцветными куполами и старые английские колониальные здания вносили элемент реальности в эту декорацию, напоминая, что жизнь существовала здесь и до экономического расцвета и современной лихорадки.

Марк назвал водителю центральные проспекты: Джалан-Букит-Бинтанг, Джалан-Раджа-Чулан, Джалан-Пуду, Джалан-Ханг-Туа… Там находились огромные торговые центры и роскошные отели, но на перпендикулярных им улицах можно было найти маленькие «дома для гостей» по разумной цене. В каком-то тупике, между двумя массажными салонами, он нашел гостиницу себе по карману.

Не успев поставить сумку, он подключил свой ноутбук к телефонной розетке, чтобы проверить почту. Его ждало новое письмо от Реверди.


Тема: КУАЛА — Получено 22 мая, 8.23.

От: sng@wanadoo.com

Кому : lisbeth@voila.fr


Моя Элизабет,

Ты, наверное, уже приехала в Куала-Лумпур. Чересчур новый город, но в нем можно легко найти привлекательность, привыкнуть к нему, как привыкают к красивой новой квартире.

Прежде всего хочу приветствовать тебя и пожелать тебе удачи. В глубине души я надеюсь, что тебе удастся достичь «нашей» цели. Но хочу также в последний раз напомнить тебе правила обмена. У тебя не будет права задавать вопросы. Тебе придется довольствоваться четкой информацией, которую я тебе сообщу. У тебя не будет и права на ошибку: в случае даже самого мелкого неправильного вывода ты больше никогда не получишь от.меня известий.

Но я тебе доверяю: ты уже доказала мне свой ум — и свою решимость. Итак, дальше читай очень внимательно. Твой первый указатель касается Дороги Жизни.

В Куала-Лумпуре можно без труда найти фотографии Перниллы Мозенсен, — я имею в виду, конечно, фотографии, сделанные «после» ее преображения. Найди эти фотографии, Элизабет, и вглядись в них.

Ты откроешь Дорогу Жизни.

Дорогу, которую ОН прокладывает на обнаженном теле.

Но будь внимательна! Ты должна изучать фотографии вымытого тела. Полностью очищенного. Это важно. Истина проявится только на чистой коже.

Удачи тебе.


Марку показалось, что кондиционер снизил температуру на несколько градусов. Итак, он вступил в игру. Сколько у него времени? Реверди не дает никаких сроков. Но Марк знал, что ему следует действовать быстро. Продемонстрировать деятельный характер Элизабет. И стимулировать интерес своего «корреспондента».

Он задумался над первым заданием. Найти доступ к судебно-медицинскому досье на Перниллу Мозенсен и к снимкам тела. Реверди утверждал, что это досье находится в Куала-Лумпуре. Однако преступление было совершено в Папане, а следствие проходило в Джохор-Бахру, главном городе провинции Джохор.

Он снял трубку и набрал номер своей знакомой в бюро агентства «Франс Пресс» в Куала-Лумпуре — журналистки по имени Сана. Быстро объяснив ей причины своего пребывания в Малайзии — эксклюзивный репортаж о деле Реверди, — он затронул тему вскрытия. Сана подтвердила его опасения: все происходило в Джохор-Бахру. «Нет никаких шансов найти эти документы в Куала-Лумпуре?» Сана натянуто рассмеялась, ее смех напомнил ему Пизаи, журналистку из «Пномпень пост». Учитывая значение этого случая, был назначен экспертный комитет. В него, помимо прочих, вошел Мустафа ибн-Аланг, судебный медицинский эксперт из Куала-Лумпура, известный человек, ведущий колонки судебной хроники в «Ньюс страйтс тайме». Птица высокого полета, обладавшая, по словам Саны, «хорошо подвешенным языком». Марк понял, что нашел нужного человека. Записав его координаты, он пообещал журналистке пригласить ее позавтракать, пока будет в городе, и повесил трубку.

Он тут же набрал номер и, как и ожидал, попал на автоответчик. Стараясь придать своему голосу как можно большую внушительность, он попросил об интервью и оставил координаты своей гостиницы.

Потом положил трубку. Жребий брошен. Официально он прибыл в Куала-Лумпур для написания репортажа. Его имя появится в каких-то бумагах, связанных с делом. Угрожает ли это его афере? Вовсе нет. В этом и заключается все коварство его замысла: Элизабет Бремен будет получать первые указания, а Марк Дюпейра будет вести расследование…

После теплого душа его возбуждение улеглось. На смену ему пришла дурнота, связанная с разницей во времени. Он рухнул на постель и включил телевизор. Больше смотреть было некуда: в его крохотной комнатке не было окон.

Он начал переключать каналы. Замелькал калейдоскоп малайской действительности. Один канал транслировал Совет султанов: люди с кожей цвета темного золота, в орденах, одетые в муаровые туники и мерцающие тюрбаны, восседали вокруг овального стола. По другому выступал знаменитый китайский шеф-повар, напоминавший, с презрительной улыбкой, что все, употребляющееся в пищу, продающееся или покупающееся в Малайзии, имеет китайское происхождение. По третьему каналу показывали пышный праздник, где роскошные евроазиатки, затянутые в платья от Диора или Гуччи, соседствовали с женщинами в национальном малайском одеянии — тудунге.

Звонок телефона вырвал его из черной пропасти. Он уснул. На экране пираты с бандитскими лицами брали на абордаж английское судно.

— Алло?

— Моркдуперо?

— Что?

— Мистер Дуперо?

Марк узнал наконец свое имя. Будильник у изголовья показывал десять минут шестого. Значит, он спал больше трех часов. Он ответил по-английски:

— Это я.

— Доктор Аланг. Вы оставляли мне сообщение.

Он говорил с тягучим, почти американским акцентом. Марк резко вскочил и выключил жутко шумевший кондиционер, потом подробно представился и закончил просьбой об интервью.

— Вы не первый, man[2].

— Я знаю, но…

— Существует инструкция. Я не могу ничего сказать.

— Конечно, но…

В трубке раздался громовой смех:

— Мы все-таки можем увидеться. Жду вас в поло-клубе в Сенгоре.

— Где?

Он быстро повторил название клуба.

— До скорого, man.

Марк не успел ответить: собеседник положил трубку.

34

Сумерки окрасили Куала-Лумпур в розово-голубые тона. Раскаленные башни светились теплыми огнями, словно мозаики из углей, а другие здания, из прозрачного зеленого стекла, казалось, вот-вот загасят их своей прохладой.

Марк сказал таксисту название поло-клуба, как запомнил его на слух. Он не сводил глаз с видневшихся на горизонте башен Петронас — к ним они и направлялись. На таком расстоянии башни казались двумя гигантскими кукурузными початками, увенчанными колоссальными антеннами. Они стояли возле ипподрома. Ощущение, что это сон, усиливалось. Все вокруг было усеяно золотыми искорками, все тонуло в розовом тумане. Но самым странным оказалось отсутствие контраста между голубоватыми зданиями и зеленеющими холмами. В это время суток они будто обменивались красками, смешивались двумя цветными потоками. Здания приобретали оттенок растительности, а леса наполнялись отсветами стекла, блеском серебра.

Такси остановилось у аллеи, засаженной деревьями. Марк очутился в каких-то зарослях. Деревянная изгородь окружала просторный загон. Название поло-клуба красовалось на доске, в стиле Дикого Запада. Поодаль в серой пыли вырисовывались бревенчатые строения, а между ними можно было разглядеть зеленое беговое поле.

Он зашел за изгородь. Ноги тонули в песке. Запах навоза и конского пота ощущался все сильнее. Несмотря на этот запах и неухоженный вид конюшен, Марк почувствовал, что теперь он очутился в мире богатеев. Он увидел закрытый манеж, где детишки в костюмах для поло от Ральфа Лорена усаживались в седла, боксы, где нетерпеливо топтались породистые скакуны, чьи копыта были заботливо обернуты тканью. Настоящие ложи для аристократов. А где же сцена?

— Это ты Frenchie[3]?

Марк обернулся. Из конюшни вышел худой узкоплечий мужчина в белой блузе. Длинные черные волосы, обвислые усы мексиканского бандита. Он подошел, стягивая окровавленные резиновые перчатки:

— Аланг. — Они обменялись рукопожатием. — Привет, man.

Внешность Мустафы ибн-Аланга соответствовала его голосу. Настоящий современный малаец. Золотистая кожа, невыразительные черты лица, узкие черные глаза под густыми бровями. Заслуживала внимания стрижка: клином на лбу, длинный напомаженный кок на макушке. Аланг напоминал рокера семидесятых годов, в стиле группы «Глиттер». Он сунул перчатки в карман блузы, также перемазанной кровью.

— Я тут сейчас подхалтуриваю, — пояснил он со своим тягучим акцентом. — Сегодня молодым лошадям для поло рвут зубы. Отвлекаюсь от трупов!

Он снова расхохотался. Белозубая улыбка придала его темному лицу сходство с расколотым кокосовым орехом. Его хитрое, скрытное лицо в один миг стало искренним, открытым, ясным. Марк вспомнил слова журналистки: «Птица высокого полета». Да, он явно видел перед собой одну из звезд Куала-Лумпура. Земля у них под ногами задрожала.

— Матч начинается. Что скажешь насчет пивка в клубе?

Здание клуба представляло собой длинную высокую террасу под пальмами. В центре возвышалась барная стойка из черного дерева. Пахло нагретым на солнце пивом.

Вдали, на площадке для поло, всадники неслись с бешеной скоростью в одном направлении, потом спокойно возвращались, словно придя в себя после мимолетного приступа ярости. Марк подошел к трибуне. Отсюда лошади походили на полуобсосанные карамельки, а игроки выглядели подпрыгивающими белыми частицами. Над всем этим царило удивительной красоты небо: длинные голубые, алые, посеребренные облака парили на зеленоватом горизонте, словно томные принцессы, возлежащие на берегу озера с кувшинками.

Аланг вернулся с двумя кружками. Он представил Марку пожилых аристократов, папенькиных сынков в кожаных куртках, изображавших из себя дурных мальчишек, красивых китаянок, невероятно сексуальных в костюмах для поло из натуральной кожи. Мускулистые, взмокшие от пота, они резко отличались от нескольких малаек в тудунгах, неподвижных и толстых, которые со скучающим видом ели сладости, не скрывая своего безразличия к матчу.

Марк посмотрел на часы — прошел целый час. Он был опытным интервьюером. С первого взгляда он мог угадать характер своего собеседника: необузданный болтун, засыпающий тебя ненужными подробностями, молчун, из которого нужно вытягивать каждое слово, или же мастер отступлений, которому требовались часы, чтобы дойти до сути дела. Аланг принадлежал к последней категории. Интервью грозило затянуться на полночи. Словно в подтверждение его опасений, эксперт спросил:

— Ты сегодня ужинал?

Марк, измученный разницей во времени, надеялся, что они отправятся в маленький уютный европейский ресторанчик на какой-нибудь тихой улочке. Аланг привел его в «Хард-рок кафе» в самом центре города. Шумное, плохо освещенное заведение, где звучала оглушительная музыка и в воздухе носился запах соуса барбекю.

Они уселись в кабинете, украшенном рок-трофеями: гитара Эрика Клэптона, очки Элтона Джона, пиджачок Мадонны… Марк с опаской оглядывался по сторонам. Официанты в красных фартуках, с карандашом за ухом, бегали между столиками, удерживая в равновесии целые пирамиды напитков и чизбургеров. Клиентура отличалась пестротой: горластые подростки, одетые в американском стиле, скромные матери семейств, присматривающие за группками перекормленных школьников. Подвыпившие европейцы, бросающие насмешливые взгляды в сторону бара.

Именно там собрались главные действующие лица спектакля: молодые женщины, чересчур дерзкие, чтобы быть порядочными. Китаянки, тайки, бирманки, индуски… Бронзовая, медная, фарфоровая кожа, все варианты азиатского разреза глаз и тела, главное — изысканно гибкие тела, извивавшиеся под старые добрые мелодии.

— Они в меню не входят.

Марк повернулся к Алангу. От музыки на столах дребезжали приборы.

— Что?

— Я говорю: они в меню не входят, но я могу пойти договориться с ними о десерте.

Марк почувствовал, что краснеет, и уткнулся в свое меню.

— Сколько тебе лет? — проорал эксперт.

— Сорок четыре.

— Мне сорок шесть. Рок любишь?

— Что?

Марк не мог расслышать половины слов. Аланг придвинулся ближе. Его глаза хитро поблескивали.

— Знаешь, что мы слушаем?

— «Алабама, любимый дом». Леньярд Скеньярд.

— Неплохо. А знаешь, что с ними случилось?

— Половина группы погибла в авиакатастрофе в 1977 году.

— Вижу, что имею дело со знатоком. Рок — моя страсть. Я пишу энциклопедию на английском для Юго-Восточной Азии.

Марк почувствовал приближение опасности. Аланг облокотился на стол. Он носил золотые перстень с печаткой и цепочку на запястье.

— Что скажешь насчет небольшой викторины? Марк вдруг понял, что пострижен точь-в-точь как Дэвид Боуи периода «Даймонд Догз».

— А что за выигрыш? — спросил он.

— Если выдержишь экзамен, можешь спрашивать, о чем захочешь.

— По делу Реверди?

— Все, что я об этом знаю. Без утайки.

Марк прекрасно разбирался в музыке. Если рояль когда-то изменил ему, сам он никогда не изменял своей первой любви. И хотя его специальностью была классическая музыка, в роке он разбирался не хуже.

Он залпом выпил свое пиво и сказал:

— Давай, спрашивай.

Опрос по всем темам. Почему у Дэвида Боуи разные глаза? В детстве он подрался с приятелем и получил травму, после которой левый зрачок остался парализованным. Имя певца, который, напившись, упал со сцены, а после этого стал священником, так как усмотрел в своем падении «знак Божий»? Эл Грин. Имя музыканта, вошедшего в состав известной группы после того, как в разгар концерта оттолкнул ударника и сам встал на его место? Кит Мун, легендарный ударник группы «Ху»…

Через два часа они вышли в душную ночь. Марка шатало. Он не притронулся к еде. Выпитое пиво, вопросы Аланга, близость проституток — от всего этого у него плавились мозги.

На тротуаре какой-то индонезиец с потухшим взглядом протянул им визитки. Марк решил, что это реклама службы по доставке пиццы, но документ на имя ГОСПОДИНА РЕЙМОНДА гласил: «Любые девушки, каких вы пожелаете!» Достаточно заказать по телефону.

— Пошли, — сказал Аланг, швырнув карточку на землю. — Я знаю гораздо лучших.

Они снова сели в машину Аланга. Миновали кварталы новостроек, какие-то пустыри, повернули в переулок и, наконец, остановились под красной неоновой вывеской «Эль Ниньо». Даже пьяный, Марк мог оценить абсурдность ситуации. Второму раунду викторины предстояло проходить в мексиканском баре. В центре столицы Малайзии.

Марк держал слово: он оказался непотопляемым. Какой сдвинутый певец выставил свою кандидатуру на выборах в мэрию Сан-Франциско под лозунгом «Апокалипсис сегодня»? Джелло Биафра, солист «Дед Кеннедиз». Какой композитор штрафовал своих музыкантов за фальшивые ноты? Джеймс Браун. Какого артиста в детстве чуть было не задушил грабитель, пробравшийся в дом? Мэрилина Мэнсона.

К двум часам утра, выпив огромное количество текилы, Марк попытался вернуться к интересующей его теме. В качестве ответа Аланг взглядом знатока оглядел маленьких филиппинок, переодетых мексиканками, дремавших среди бутылок. Из динамиков звучала мелодия «Хай, Джо!» в стиле марьячос, в исполнении Вилли Девиля.

— Кстати, — спросил он, — а ты знаешь, чем занимается его жена? Я имею в виду Вилли.

— Она колдунья. Колдунья вуду, в Луизиане. Эксперт поднял рюмку:

— Man, ты мне вправду нравишься.

— Поговорим о Жаке Реверди…

— Терпение. У нас вся ночь впереди.

Они перебрались в задымленное джаз-кафе. В глубине зала хищно поблескивал лак контрабаса и рояля. Мелькали красные платья китаяночек. Марк начал задаваться вопросом, кто такой Аланг. Почему он решил посвятить ему всю ночь? Он начал опасаться гомосексуальных выпадов…

— Питера Хэмилла помнишь? — спросил эксперт, наклонившись к его уху.

Марк уже изнемогал, но все-таки кивнул: Хэмилл был солистом культовой группы семидесятых годов «Ван дер Граф Дженерейтор». Уникальный автор и исполнитель, с душераздирающим тембром голоса, которого называли «вокальным Джимми Хендриксом».

— Знаешь его сольники? Те, что он записал после распада группы?

Марк не ответил. Тот продолжал:

— Во всех этих альбомах, man, речь только об одном — о его разводе. — Аланг обнял его за плечи в порыве пьяной солидарности. — Я тебе вот что скажу: от развода оправиться нельзя,..

Наконец-то Марк понял, кому — или чему — он был обязан этой кошмарной ночью. Аланга бросила жена, и открытая рана никак не заживала.

Только в четыре утра, в клубе «техно», в подвале какого-то большого отеля, он наконец спросил:

— Так что конкретно ты хочешь узнать?

Марк подготовил серию вопросов, которые могли постепенно и незаметно подвести его к фотографиям отмытого тела Перниллы Мозенсен. Но после того, что он пережил за последние часы, и под влиянием спиртного, струившегося в его артериях, он прямо сказал:

— Я хочу увидеть тело жертвы.

— Ее давным-давно похоронили в Дании.

— Я говорю о фотографиях. Фотографиях тела. Вымытого.

В темноте, пронизываемой вспышками стробоскопа, Аланг наклонился к нему:

— Кто тебе слил информацию?

Марк мгновенно протрезвел. Его обдало холодом. Вот оно, главное открытие, тут, на расстоянии вытянутой руки!

— Никто, — соврал он. — Это просто… просто, чтобы закончить статью.

Аланг встал и похлопал его по спине:

— Ну, так ты не разочаруешься в том, что приехал.

35

Перед ним лежал рисунок.

Четкая сетка ран.

Марк с первого взгляда понял, что именно Жак Реверди хотел показать Элизабет. Разрезов было множество, но все они располагались в строго определенном порядке. Настоящая анатомическая схема, состоявшая из горизонтальных надрезов, шедших от висков, пересекавших горло над ключицами, потом вдоль рук — бицепсы, сгибы локтя, запястья… На теле разрезы начинались под мышками, шли по контурам легких, потом сходились к бедрам… А потом вниз, к половым органам, и дальше, по ногам.

Что-то в этом рисунке напоминало пунктирные линии на выкройках, которыми закройщики намечают линии, где следует подрезать, отрезать, сшить..,

До сих пор говорилось о двадцати семи ранах и о зверском характере убийства. Марк, как и все остальные, представлял себе беспорядочную, варварскую мешанину жестоких ударов. Но отмытый труп, напротив, свидетельствовал о тщательно продуманном, методично исполненном плане.

Несмотря на смену часовых поясов и тошноту, к Марку вернулась ясность ума. Эти фотографии полностью меняли его представление о ситуации. Он убивал умело, осторожно. Он не пожалел времени, чтобы нарисовать этот чудовищный узор, а значит, пытка длилась долгие часы.

— Путь крови, приятель.

Марк поднял глаза. Они находились в кабинете Аланга, в Клиническом госпитале Куала-Лумпура. Несколько квадратных метров, заваленных папками, ледяной воздух из кондиционера. Снаружи доносилось пение муэдзинов. Пятница, утро: весь город молится.

Врач, развалившись в кресле, грыз шоколадный батончик. Он повторил:

— Путь крови. Реверди шел по ходу вен. Марк вспомнил: «Дорога Жизни».

— Объясни мне, — попросил он.

Аланг встал и обошел письменный стол. Указал своим шоколадным батончиком на снимок, зернышки кунжута падали на глянцевую бумагу.

— Внизу на шее: яремные вены. Под мышками: подмышечные вены. В паху: подвздошные. На бедрах: бедренные… Могу перечислить все названия. Он перерезал все магистральные вены. При этом он аккуратно обошел артерии.

— Почему?

Эксперт вернулся в свое кресло. Его безразличие было сродни холоду в кабинете.

— Потому что он выпустил из нее всю кровь. Еще из живой. И он хотел растянуть удовольствие. Если бы он перерезал артерии, кровь выплеснулась бы несколькими мощными фонтанами, и все. В венах давление ниже. Кровь в них течет медленнее. Поэтому он обошел сердце и легкие. Он хотел, чтобы машина работала до конца.

— А как конкретно он действовал? Врач показал батончиком:

— Он установил свой нож для погружений горизонтально, потом рассек каждую вену, перерезав путь кровотока. Точно так же наши сборщики каучука надрезают кору гевеи, чтобы собрать сок. Повторяю тебе: этот сукин сын растягивал удовольствие. Он хотел видеть, как эта кровь вытекает из тела, течет, иссякает. В хижине санитарам пришлось надеть сапоги, чтобы подойти к девушке.

Марк взял другой снимок. Крупный план раны — почерневшей, немного запекшейся.

— Надо разбираться в медицине, чтобы изобразить такой… рисунок?

— В общем, да. Реверди действовал, как настоящий анатом, не представляю, откуда у него такие познания.

— Он был инструктором по дайвингу. Работал спасателем.

— А, ну тогда все сходится. Вены — это первое, чему учат в «Скорой помощи». В связи с уколами, с переливаниями.

Марк поднес фотографию раны поближе к глазам. То, что он принял за корку, на самом деле было чем-то другим.

— Эти черные следы вокруг раны, похоже на ожог…

— Точно. Реверди обжигал или попросту нагревал раны.

— Зачем?

— Все затем же. Чтобы кровь не сворачивалась. Знаешь, как еду ставят на грелку, чтобы жир не густел. Повторяю тебе, он возбуждается от текущей крови.

Эти слова навели Марка еще на одну мысль.

— А следов спермы в хижине не нашли?

— Ничего. Соуса этот товарищ нам не оставил. В этом состояло одно из отличий Реверди от большинства серийных убийц. Обычно они подменяют смертью любовь. Убийство заменяет им половой акт. Чаще всего они испытывают оргазм на месте преступления, до, во время или после убийства. Но ныряльщик, судя по всему, контролировал себя. Если только он не искал чего-то другого.

— Самая большая загадка, — добавил Аланг, — это число надрезов. Больше половины из них были не нужны.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты представь себе эту сцену. — И Аланг развел руки, словно раздвигал занавес в театре. — Он надрезает вначале виски, потом режет горло. К тому моменту, когда он доходит до бедер, жертва уже обескровлена. Вся кровь вытекла из первых же ран. Зачем тогда резать дальше?

Марк еще раз посмотрел на первый снимок: совершенно симметричное расположение ран до самых кончиков пальцев.

— Для красоты картины, — предположил он. — Он хотел разрезать каждую часть тела, каждый орган совершенно одинаково.

— Может быть. Но из других ран по-прежнему текла кровь. Это была самая настоящая живодерня. Я просто не представляю, как он мог в этом разобраться.

Марка озарило:

— Может быть, он накладывал жгуты?

— Мы об этом думали, но от них остались бы другие следы. Гематомы. Нет, тут кроется какая-то тайна.

Марк попытался собраться с мыслями. Чем больше он узнавал об этом деле, тем более Жак Реверди представлялся ему сложным, рациональным убийцей. Человеком, который преследует тайную цель.

— Вы составили официальный отчет?

— Конечно. Все в Верховном суде Джохор-Бахру.

— Я ничего обо всем этом не слышал. Аланг улыбнулся:

— Слава богу, журналистам всего не сообщают. Особенно иностранцам. Но ты не знаешь еще кое-чего.

Не вставая с кресла, врач небрежно открыл папку и достал оттуда стопку скрепленных вместе листков.

— Что это?

— Токсикологические анализы жертвы. Кровь Перниллы Мозенсен была сладкой.

— Что?

Аланг выпрямился. Быстро перелистав стопку, он указал на строки, подчеркнутые зеленым:

— Нормальный уровень глюкозы в крови — один грамм. А тут — одна целая и три десятых грамма.

— Пернилла Мозенсен была больна?

— Мы сразу же подумали о диабете. Но мы навели справки — она была в отличной форме. Нет, сахар связан с убийством.

Марк почувствовал, как все его мышцы напряглись.

— Каким образом?

— Мы думаем, что он заставил ее есть сладости непосредственно перед тем, как убить. Анализы показали также следы витаминов, микроэлементов. Настоящее пиршество.

В воображении Марка возникла чудовищная картина: Пернилла пытается отказываться от бесконечных лакомств, фруктовых тортов, шоколада. Он представил себе ее искривленный рот, стиснутые зубы и сладкую слюну, капающую с губ.

— От этого кровь становится… жиже?

— Нет. Мы пришли к другому выводу.

Аланг замолчал на несколько секунд. Он наслаждался производимым эффектом. Потом взял со стола скальпель, которым, наверное, пользовался как ножом для бумаг, и наставил его на Марка:

— Реверди изменил вкус этой крови. Он хотел, чтобы она была послаще, повкуснее…

— Ты хочешь сказать?..

— Ага, мы думаем, что он ее пил. Он вампир, man. Ненормальный, которому нравится сладкая кровь. В Папане его прервали, но я уверен, что это был не единственный случай, так что он попил достаточно. Когда рыбаки его поймали, он был в трансе. Казалось, он не врубался в происходящее. У Реверди бывают настоящие кризисы… превращения. Он становится монстром. Вампиром. Чудовищем из фильма ужасов.

Марк сделал вид, что соглашается, но он в это не верил. Слишком грубо, слишком вульгарно. И какая связь с Дорогой Жизни? Он перешел к другому вопросу:

— Вы связывались с камбоджийскими властями, чтобы сравнить эти данные с данными о Линде Кройц?

Аланг положил ноги на стол.

— Разумеется. Я даже говорил с врачом, который делал тогда вскрытие. Он не так категоричен в отношении схемы расположения ран. Тело пострадало после пребывания в воде. Но кхмер согласен с нами по поводу надрезов. Наш заместитель Генерального прокурора, может быть, поедет в Пномпень.

Марк вспомнил о немецком адвокате и о еще двух предполагаемых жертвах в Таиланде. Если бы удалось найти их тела, на них, безусловно, обнаружился бы тот же рисунок. Автограф Реверди. Схема его безумия.

Он встал. В желудке ощущалось кислое жжение: он ничего не ел вот уже более двадцати часов.

— Я могу взять фотографии?

— Нет.

— Спасибо. Аланг рассмеялся:

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку, а? Я уже и так слишком много сказал.

Марк не ответил. Эксперт вздохнул, потом открыл ящик:

— Со стороны может сложиться впечатление, что я к тебе неравнодушен.

Он выложил на стол видеокассету:

— Подарок. Первое интервью Жака Реверди, когда его доставили в психбольницу в Ипохе. Начальница, которая там дежурила, моя подружка. Настоящая сенсация. Этого даже зампрокурора не видел.

Марк почувствовал, как пот на его лице высыхает. Он схватил кассету и спросил дрожащим голосом:

— Реверди… он говорит об убийстве?

— Он в состоянии шока. В трансе.

— Он говорит о нем или нет?

Марк повысил голос. Аланг скорчил небрежную гримасу:

— И да, и нет. Все очень странно.

— Что странно?

— Ты сам увидишь.

Марк перегнулся через стол:

— Я хочу знать твое мнение. Что там странного?

— Он говорит об убийстве, как будто он был его свидетелем, а не автором. Как будто он присутствовал при операции, а сам в ней не участвовал. Это еще страшнее, чем все остальное. Реверди кажется невинным. Невинным, пришедшим из глубины лет.

— Из глубины лет?

Впервые за все время в тоне Аланга не слышалось сарказма.

— Из глубины собственного детства.

36

— Как ваше имя? Ответа нет.

— Как ваше имя? Ответа нет.

— Как ваше имя?

— Жак… — После небольшого колебания: — Реверди.

Марку пришлось потрясти китайца-сотрудника отеля, чтобы получить видеомагнитофон. И теперь он смотрел самые последние кадры, запечатлевшие убийцу Перниллы Мозенсен. В нижней части экрана значилась дата: «11 февраля 2003 г.».

Дайвер, обритый наголо, в зеленой полотняной робе, сидел, прикованный к подлокотникам металлического кресла, у стола. Он говорил тягучим, медленным голосом, словно находился под воздействием медикаментов. Психиатр, невидимый на экране, задавал ему вопросы по-английски.

— Вы знаете, в каком преступлении вас обвиняют?

Ответа нет. Казалось, Реверди не слушает: изможденное лицо, сероватый оттенок кожи проступает даже сквозь загар, чуть отросшие волосы оттенка серого камня. Он сидел напряженный, выгнувшись на своем кресле, весь напрягшись. Оглушенный и в то же время натянутый, как тетива лука.

— В каком преступлении, Жак?

Марк пригнулся к экрану, чтобы лучше рассмотреть глаза Реверди, но съемка велась сверху. Да еще и запись скверного качества. Все, что он увидел — или решил, что увидел, — это расширенные зрачки, зафиксировавшиеся на воображаемой точке.

— Вас обвиняют в убийстве Перниллы Мозенсен.

Ныряльщик вытянул шею, как будто ему мешал воротничок. После долгой паузы он ответил по-английски:

— Это не я.

— Вас застали на месте преступления, возле жертвы.

Молчание.

— Женщину двадцать семь раз ударили ножом.

Голос психиатра звучал ни напряженно, ни сурово, что только усугубляло тягостное ощущение. Реверди, кажется, сглотнул. Или подавил всхлип.

Марк ожидал увидеть чудовище. Маску зла. А увидел просто сумасшедшего. Высокого. Красивого и трагического.

Голос, по-прежнему бесстрастный, продолжал:

— Это был ваш нож, Жак. Молчание.

— Вы были покрыты кровью этой женщины. Молчание, затем:

— Это не я.

Марк несколько раз моргнул, чтобы прогнать зарождавшееся в нем восхищение. Он вгляделся в обстановку, в которой проходил допрос. Пустая, освещенная солнцем комната, которая могла быть и тюремной камерой, и административным помещением в любой южной стране. Только световой экран на стене, предназначенный для просмотра рентгенограмм, напоминал о том, что дело происходит в больнице.

Врач настаивал:

— На ноже были отпечатки ваших пальцев.

Реверди заерзал на стуле. Его прикованные запястья задергались. На тыльной стороне кистей проступили вены. Он прошептал:

— Это не я. Кто-то другой.

— Кто?

Нет ответа.

— Кто еще мог совершить это преступление? Реверди по-прежнему сидел уставившись в одну точку, но его тело, казалось, оживало. Словно реагируя на какое-то раздражение. В углу кадра мелькнули два санитара. Два великана, готовые к броску, — напряжение нарастало.

Ныряльщик повторял тягучим голосом:

— … другой… Кто-то другой…

— Кто-то другой… внутри вас?

— Нет. В комнате.

— В комнате? Вы хотите сказать… в хижине? Врач повысил голос. Наконец Марк понял, чем волновал его этот тембр: голос принадлежал женщине.

Черная линия

— Хижина была заперта изнутри, Жак. С вами никого не было.

— Чистота. Это была чистота.

— Какая чистота? О чем вы говорите?

Он внезапно поднял руки. Лязгнули наручники. Казалось, вены на руках вот-вот прорвут кожу.

— Жак?

Психиатр заговорила еще громче, ее голос дрожал:

— Кто, Жак? Кто с вами был? Ответа нет. Лязганье наручников.

— Когда вас нашли, вы были там один. Никакой реакции.

— Один в хижине. С женщиной, изрезанной ножом.

Никакой реакции.

— Зачем вы это сделали, Жак?

— Прячься.

Он произнес этот приказ шепотом, по-французски. Еле слышно.

— Что? — переспросила психиатр по-английски. — Что вы сказали?

Реверди вытянул шею. Вены на горле набухли и стали похожи на корни, выпирающие из земли. Губы приоткрылись. Из них вырвался детский, перепуганный голос:

— Прячься. Прячься быстрее!

— Жак, о чем вы говорите? Кто должен прятаться?

Женщина поняла французскую фразу. Ныряльщик еще больше выгнулся в кресле. Он выпятил подбородок и уставился на врача, но так, как смотрит пьяный, уже ничего не различающий перед собой.

— Прячься быстрее: папа идет!

Врач склонилась над столом. В кадре появилась ее рука: она что-то записывала в блокнот. Ее лицо было смазано. Другой рукой она сделала специальный знак санитарам: стойте рядом, может понадобиться укол.

Она продолжила по-французски, с сильным акцентом:

— Жак, что вы говорите? Объясните!

Вместо ответа Жак Реверди закрыл глаза. Опустил занавес над сценой, где разыгрывалась его душевная драма.

— Жак?

Никакого ответа. Его лицо вытянулось, исказилось, побледнело. Глаза превратились в черные дыры. Губы вытянулись в ниточку.

Психиатр отбросила блокнот и устремилась к нему. Она положила два пальца на горло Реверди и что-то закричала по-малайски. Боевая тревога в комнате. Один санитар подбежал с дыхательной маской, другой со шприцем. Марк ничего не понимал.

В этот момент женщина, одетая в тудунг, обхватила голову Реверди и закричала по-французски:

— Дышите, Жак! ДЫШИТЕ!

Санитар пробежал перед объективом, толкнул камеру — все исчезло.

Черный экран.

Марк остановил видеомагнитофон, потом нажал кнопку перемотки. Он весь взмок. Чтобы не упустить ни одного слова из записи, он не включал кондиционер. Увиденное ошеломило его. Картина безумия убийцы изменилась.

Особенное впечатление на него произвели последние секунды. Задержка дыхания. Реверди находил убежище в задержке дыхания. Это было убежище, панцирь, защищавший его от внешнего мира.

И более того. Задерживая дыхание, Реверди защищался не только от внешнего мира, но и от самого себя. От своих внутренних голосов. Захлестнутый каким-то воспоминанием или какой-то галлюцинацией, он прекратил дышать. «Прячься быстрее: папа идет!» Что это означало?

Марк сел на кровать и задумался. Отец — зияющая пустота в судьбе Реверди. Он родился от неизвестного отца, ни в одной биографии никогда ни словом не упоминалось ни о каком отце. Однако убийца произнес эту необъяснимую фразу, произнес ее голосом маленького мальчика: «Прячься быстрее: папа идет!» Как будто он внезапно заново пережил какие-то хорошо ему знакомые ощущения…

Марк посмотрел на часы: восемь утра. Значит, в Париже час ночи. Он нашел в своей электронной записной книжке телефон архивиста из «Сыщика». Жером не спал.

— Ты на часы смотрел? — пробормотал он.

— Я в поездке.

— Где?

— Малайзия. Жером захихикал;

— Реверди?

— Если скажешь Вергенсу, я…

— Никому ничего не скажу.

Он не врал. Погрязший в своих архивах, Жером открывал рот, только если к нему обращались. Марк постарался придать своему тону как можно большую мягкость:

— Я тут подумал… Можешь кое-что для меня проверить?

— Говори.

— Я хочу, чтобы ты поискал в досье на Реверди: он действительно родился от неизвестного отца?

— Да. Известно только имя матери. Моник Реверди.

Ни малейшего колебания. Память Жерома стоила любых компьютеров. Марк продолжал:

— Можешь связаться с Управлением по санитарным и социальным вопросам, чтобы выяснить, кто его отец?

— Для нас ни за что не откроют дело.

— Даже с помощью твоих знакомых?

— Попробую.

— А можно узнать, не обращался ли сам Реверди с запросом, чтобы установить имя своего отца?

Жером снова засмеялся:

— Я сам об этом подумал.

— Когда получишь информацию, скинь мне по мейлу.

Марк поблагодарил и положил трубку. В этот момент тошнота снова дала о себе знать. Он существовал вне времени, его организм путешествовал в обратном направлении, от этой бессонной ночи к той, которая сейчас была во Франции. Муки усугублялись голодом. Надо было бы срочно поесть или свалиться в постель, но в его ушах по-прежнему звучал голосок перепуганного ребенка. Он увидел окаменевшее лицо, напряженные вены на горле. Ему захотелось выпить кофе.

Обслуживание в номерах в этом отеле не предусматривалось. Марк спустился на первый этаж, где стоял автомат с кипятком. Но пакетиков с растворимым кофе не оказалось. Он был вынужден довольствоваться чаем, безвкусным «Липтоном», его пришлось долго настаивать. Покачивая пакетиком, как маятником, он пытался привести в порядок мысли, беспорядочно крутившиеся в голове.

Поездка обещала стать плодотворной. Он в Малайзии менее суток, а уже столько открытий. Система кровопускания. Новый аспект личности Реверди, «методичного убийцы». Почти стопроцентная уверенность в том, что Линда Кройц подверглась такой же пытке. Такая деталь, как сахар, заставляющая подозревать вампиризм…

А теперь еще этот детский голос, позволявший предположить травму, нанесенную отцом. В памяти Марка снова возникло изможденное, окаменевшее лицо переставшего дышать Реверди. Маска, скрывавшая истинное лицо убийцы.

И тут, наконец, он подумал про Элизабет. Он чуть было не забыл написать Реверди! Швырнув пакетик в корзину для мусора, он поднялся в номер, включил кондиционер на полную мощность и принялся за работу, время от времени откусывая от кекса, взятого возле автомата.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти нужные слова, обороты, «мелодию» студентки.

После такой ночи, после часов расследования, проведенных в шкуре Марка Дюпейра, это было почти что чудом. Самое интересное, что письмо получилось радостным: ни само дело, ни ужасающие в своей жестокости обстоятельства не могли помешать студентке гордиться своими открытиями.

Элизабет рассказала о «своей» встрече с судебно-медицинским экспертом. Отмытое тело Перниллы. Сеть вен: Дорога Жизни. Впрочем, Марк решил прибегнуть к самоцензуре. Он не позволил себе написать ни слова ни о сахаре, ни о задержке дыхания, ни об отце.

Система должна работать на двух уровнях.

Элизабет прокладывает дорогу. Марк копает глубже.

Он отправил письмо. Он чувствовал себя очень сильным. Сейчас он контролировал ситуацию. Но это не могло заглушить страх, который вызывало у него это странное путешествие. Перевоплотиться в женщину, чтобы влезть в шкуру мужчины. Быть Элизабет, чтобы стать Реверди. Тут есть от чего стать шизофреником.

На этой мысли он заснул, не раздеваясь.

37

Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. Хотя в комнате так и горел свет, отсутствие окон не позволяло определить время суток. Шум кондиционера создавал ощущение, будто находишься внутри самолетного двигателя.

Он посмотрел на часы: четыре часа дня. Он сел на кровати и стиснул руками голову. Страшная мигрень. Язык, казалось, не помещался во рту. Он прошептал: «Кофе». Но при одной мысли о том, что придется спускаться на первый этаж и включать аппарат, его снова затошнило.

Он поднял глаза и увидел свой ноутбук на ночном столике.

На всякий случай он включил модем.


Тема: КУАЛА — Получено 23 мая, 11.02.

Oт : sng@wanadoo.com

Koмy : lisbeth@voila.fr


Моя Лиз,

Ты снова и снова утешаешь меня.

Среди всех, кто пытался сблизиться со мной, написать мне, задать мне вопросы, я выбрал тебя. Сегодня я поздравляю себя с таким выбором. Я был уверен, что ты окажешься достойной возложенной на тебя миссии.

Ты нашла Дорогу Жизни. Ты знаешь, что ОН ищет и на что ОН любит смотреть. Значит, ты поняла, что мы оба, ОН и я, ставим себя выше некоего священного порога.

Порога крови.

Мы продвигаемся по территории, куда мало кто отваживается зайти, Лиз. По опасной территории, где мы играем на равных с Богом. Я уже говорил тебе о том месте в Иерусалимской Библии, где Господь напоминает о единстве крови и души. В той же главе, в шестом стихе, сказано; «Кто проливает кровь человека — человеком будет пролита кровь его». Только Бог имеет право проливать кровь. Тот, кто нарушит этот закон, становится соперником Господа.

Тот, по чьим следам ты идешь, переступил порог. Он бросил вызов Богу — и принимает упрек в этом. Если ты хочешь его понять, тебе придется продолжить поиски. Ритуал включает и другие правила. Очень четкие этапы И ты должна понять, как именно ОН действует. Как он готовит душу к снятию всех покровов…

Теперь ты должна найти Вехи Вечности.

Те, что Парят и Множатся…

Иди на высоту, моя Лиз. Ищи в небе. И помни одну истину: существует лишь один способ увидеть вечность — задержать ее на несколько мгновений.

Мое сердце с тобой.

Жак


Кофе.

Срочно кофе, черт возьми!

Он сбежал по лестнице, хватаясь за стену. «Вехи Вечности. Те, что Парят и Множатся…» Реверди становился все более загадочным. И Марк предчувствовал, что этот никому не понятный словарь будет только расширяться. По мере того, как убийца будет открывать двери своей вселенной, названия будут становиться все более эзотерическими — и непонятными.

Возле автомата появились пакетики с кофе. Он приготовил себе бурую жидкость и, попробовав ее, задался вопросом, не лучше ли было бы выпить сегодня утром чай. Крутя пластиковую рукоятку, он одновременно прокручивал в голове слова Реверди. В обратном порядке. «Ищи в небе». «Иди на высоту». Он подумал, что эти слова, при всей своей кажущейся метафоричности, могли иметь вполне конкретное значение.

Он в несколько прыжков поднялся в комнату. Схватил карту Малайзии и стал искать высоты. В стране, расположенной на уровне моря, высот оказалось немного. Он отметил нагорье Камерон-Хайлэндс, расположенное километрах в двухстах к северу от Куала-Лумпура, на высоте более 1500 метров. Название показалось ему знакомым. Ему уже рассказывали об этом курорте с роскошными отелями и полями для гольфа. Марк полистал путеводитель и нашел в нем подтверждение своим воспоминаниям.

Но имел ли Реверди в виду именно это направление? Тренеру по дайвингу нечего делать в горах.

Он вдруг сообразил, как проверить свою гипотезу. Может быть, в этих горах произошло какое-то убийство или пропал человек?

Он позвонил в архив «Ньюс страйтс тайме». Ответил приветливый женский голос. Вначале Марк думал просто узнать расписание работы архивов и выяснить, возможно ли получить консультацию, но потом решил попытать счастья по телефону. Он представился и изложил свою просьбу, умолчав о том, что это как-то связано с Реверди. Совершались ли в последние годы убийства в районе Камерон-Хайлэндс? Или может быть, там просто исчезали люди?

Сотрудница архива не стала полагаться на свою память. Она попросила его не вешать трубку. Он услышал, как защелкали клавиши компьютера, потом она снова взяла трубку: ничего. Никаких убийств, вообще никаких происшествий в Камерон-Хай-лэндс уже лет восемь. А если его интересует более ранний период, надо поехать и узнавать на месте…

Произнеся приличествующие слова благодарности, Марк повесил трубку. Необъяснимым образом его уверенность в своей правоте только окрепла. Реверди охотился в этих горах. Он оставил следы этих загадочных «вех». На высоте. Марк решил поехать туда завтра же утром.

В этот момент бурчание в животе напомнило ему о том, что пошли уже вторые голодные сутки. Тут было уже не до смеха, желудок бастовал. Он взял ключ и захлопнул дверь комнаты.

При дневном свете ему показалось, что в его голове гремят литавры. Жара тоже давала о себе знать. Марк чувствовал, что его кожа буквально плавится, даже кончики пальцев мгновенно покрылись потом. Такое впечатление, будто он, полностью одетый, очутился в сауне.

На улице, где находился его отель, террасы ресторанов занимали весь тротуар, а иногда выходили прямо на проезжую часть — машинам, двигавшимся с черепашьей скоростью, приходилось объезжать столики, следя за тем, чтобы обедающие не поцарапали кузов вилками.

Марк заказал «жареный рис», классику китайской кухни. Он обожал блюда из риса, в которых таилось столько сюрпризов. Креветки, овощи, миндаль, лук, кусочки омлета… И все это обжарено, расплавлено, перемешано в общую золотистую массу.

Камерон-Хайлэндс.

С каждым глотком он повторял эти слова.

Он верил, что именно там его ждет новый знак.

38

Jalan Ruching.

Кошачья дорога.

Марк наметил выехать из города именно этим путем.

Рано утром он взял напрокат машину — «протон», популярный в Малайзии автомобиль с левым рулем. Он миновал высокие здания центра города и повернул на север, вдоль бесконечных пригородов с их парками и жилыми кварталами. Вдали Марк различал холмы, словно плававшие в свете рождавшегося дня.

Он выехал на автостраду «Экспресс 1» и оказался в новом пространстве, состоящем из темных садов, где на красной земле росли поразительно стройные каучуковые деревья. Он проехал сто пятьдесят километров прямо на север, мимо каменистых холмов, индуистских храмов, украшенных как для сельского праздника, мечетей с зелеными куполами, выложенными плиткой.

Идеальный пейзаж для размышлений.

Рано утром он получил сообщение от Жерома. Тот не нашел ничего: никакой информации о личности родителя Реверди, никаких следов личного запроса Жака в архив Управления по санитарным и социальным вопросам. Тупик.

Он свернул в направлении города Тапах, потом выехал на шоссе с двусторонним движением, где каждый водитель вел себя так, словно движение шло только в его сторону. Холмы на горизонте становились все выше, все величественнее, постепенно превращались в горы.

Марк увидел указатель «Камерон-Хайлэндс». Он уже собирался поворачивать, но вдруг заметил другой указатель, заставивший его изменить намерение. «Ипох, 20 км». В этом городе находилась психиатрическая лечебница, где содержался Реверди. Та самая, в которой сняли видеофильм.

Марк ожидал увидеть учреждение в английском стиле: каменное крыльцо, безупречные газоны, белые строения. А увидел огромный исправительный комплекс, город в городе, окруженный колючей проволокой, где даже был собственный вокзал, к которому вела железнодорожная ветка.

Час дня. Несмотря на субботний день, жизнь здесь, казалось, била ключом. Медицинский персонал возвращался с обеденного перерыва. Марку пришлось ждать довольно долго, пока толпа людей на велосипедах, мотоциклах и автомобилях и просто на своих двоих не втекла в высокие бетонные ворота — возвращение на работу на китайский лад.

Он последовал за толпой и вскоре оказался перед административным центром, занимавшим целый квартал. В ожидании какого-нибудь ответственного лица он изучал через окно все поселение, широкую равнину, на которой серые здания чередовались с возделанными полями. Он понял, что здесь практиковалась своего рода «свободная психиатрия», когда больные живут общиной и занимаются земледелием или ремеслами.

Наконец его принял директор. Индус с бесстрастным лицом и большими, лаково-черными глазами. Марк объяснил цель своего приезда: Франция, расследование, Реверди. После томительной паузы индус вызвал по телефону доктора Рабайю Мод Норман, занимавшуюся Жаком Реверди.

Через несколько минут дверь открылась, и вошла женщина, которую Марк уже видел на пленке. На ней было длинное бежевое платье, на голову накинут тудунг того же цвета. Этот наряд делал ее похожей на глиняную статуэтку, где окончательно законченной была только голова.

Врач оказалась веселой. Она постоянно шутила, подчеркивая свои слова широкой улыбкой, открывавшей ослепительно-белые лошадиные зубы.

— Предлагаю вам экскурсию по территории, — сказала она. — По пути и поговорим.

Усевшись в машину Марка, они двинулись мимо ферм, садов, игровых площадок. Бесконечное свободное пространство под солнцем. Доктор Норман приводила цифры — тут содержатся две тысячи больных, по шестьдесят пять в корпусе, по пятьдесят в каждой сельскохозяйственной бригаде…

— Мы въезжаем в охраняемый квартал.

Они оказались в зоне, находившейся под усиленной охраной: вышки, шлагбаумы, колючая проволока и решетки на всех окнах. Настоящий концлагерь. Только бараки выкрашены в зеленый цвет и украшены разными орнаментами, напоминающими узорную вязь мечетей.

Возле стоянки Марк увидел первых пациентов, бродивших на лужайке: темная, обветренная кожа, бритые головы. Все они были одеты в зеленые робы — как и Реверди на пленке — и под ослепительным солнцем казались еще более смуглыми. Плоские лица, бессмысленные взгляды, словно глаза ослепли от яркого света.

В этом помещении был большой внутренний двор. Его окружала галерея с арками, откуда можно было попасть в коридоры, кабинеты, палаты. Вокруг крашеные бетонные стены, облупленные, изрядно попорченные солнцем, дождями, жарой.

Они прошли по одному из коридоров, где висели таблички «Отделение судебной медицины». Зашли в кабинет; простой деревянный стол возле стены, перед ним, прямо на полу, гора пожелтевших папок.

Врач беседовал с пациентом в присутствии охранника. Они сидели за столом друг напротив друга, и распределение ролей было очевидным: с одной стороны белый халат, с другой — наручники. Доктор Норман, не переставая широко улыбаться, перекинулась несколькими словами по-малайски с врачом, потом повернулась к Марку:

— Недавно поступил. Алжирец. Вроде бы говорит по-французски.

Она нагнулась и сказала заключенному по-английски, указывая на Марка:

— Этот господин приехал из Парижа. Можете поговорить с ним по-французски, если хотите.

— Ни к чему, — ответил алжирец по-английски, набычившись.

У него было костлявое лицо. Глубокие глазницы не позволяли рассмотреть его зрачки. Марк заметил, что ему заковали и ноги. Психиатр направилась к выходу из кабинета:

— Как хотите, вам просто было бы легче.

Марк пошел было за ней, но тут услышал произнесенное по-французски: «Патрон…». Он резко повернулся. Алжирец улыбался ему во весь свой щербатый рот. Теперь его глаза загорелись. Он мотнул головой в сторону врача:

— Когда я ей киску отрежу, полакомимся вместе. — Он подмигнул. — Ты как больше любишь: вареную или жареную?

Марк молча вышел. «Вареную или жареную?» Он догнал врача, повернувшую налево. Они миновали столовую, потом углубились в очередной коридор с запертыми камерами. Ни одной живой души. В конце коридора охранник открыл перед ними еще одну дверь.

Они вошли в большой зал, погруженный в полумрак: занавески были задернуты. Марк несколько раз моргнул, чтобы глаза привыкли. Помещение оказалось огромной спальней, где вдоль стен стояли не менее пятидесяти кроватей, со множеством медленно вращавшихся вентиляторов. Здесь усиливалось ощущение мира, покоя. Где-то тихонько работал телевизор. Люди спали. Некоторые бродили по центральному проходу, шаркая ногами. На них были не зеленые робы, а обычная

одежда.

— Их скоро выпустят? — спросил Марк.

— Напротив, их не выпустят никогда. Их поразил амок.

— Что?

— Амок. Так в Малайзии называют убийственное безумие. Вот этот парень, в белой футболке, выколол глаза своей маленькой дочке, чтобы она не смотрела телевизор. А вон тот убил жену, разрезал тело на кусочки и выкидывал их из окна четвертого этажа. Вон тот, в глубине…

— Я, кажется, понял.

Норман улыбнулась еще шире, всеми зубами наружу:

— Это сильно. Я тут работаю двадцать лет и до сих пор ничего не поняла.

Они прошлись по комнате. Она пожимала руки, улыбалась, кивала головой, она чувствовала себя как рыба в воде. Настоящий посол ЮНЕСКО. В конце зала, за портьерой, обнаружилась еще одна комната. Кабинет информатики, где вместо кроватей стояло множество экранов. В углу — обитый тканью диван; на него они и уселись. Больные смотрели на них издали, не решаясь подойти.

— После защиты диссертации, — продолжала психиатр, — я начала работать над феноменом амока. У вас, на Западе, уже давно заменили понятия одержимости или колдовства такими терминами, как «истерия» или «шизофрения». В Малайзии все не так просто. Все согласны с тем, что, с медицинской точки зрения, амок представляет собой кризис безумия. Но все убеждены и в том, что определенную роль тут играют демоны. Она развела руками:

— Изучая безумие, мы подходим к нему с точки зрения как психиатрии, так и местных суеверий. Впрочем, никто не берется утверждать, что такая позиция менее эффективна, чем чисто клинический подход. До тех пор, пока больной верит, что он одержим дьяволами, эти дьяволы и существуют, не так ли? Разум — всего лишь определенным образом направленное прозрение. Все правда, поскольку все от восприятия…

Марк не вполне улавливал суть ее слов, но этот мягкий голос, эта неизменная улыбка его убаюкивали. Он почти забыл о Реверди. Пристальные взгляды больных вернули его в действительность.

— Его тут… содержали?

— Джека? Да, в последние дни.

Она произносила его имя на английский манер, «Джек».

— Вы полагаете, его поразил… амок?

— Он, безусловно, действовал в момент кризиса. Однако я полагаю, что при этом он ни на минуту не потерял контроля над собой. Разум его не покинул.

— То есть он осознавал свои поступки?

— Скорее, я сказала бы, что он действовал под влиянием одного из своих сознаний.

— Он шизофреник?

Она воздела руки, словно говоря: «Не спешите!»

— В каждом из нас уживается множество личностей. Более или менее выраженных.

— Но можно ли сказать, что Реверди, убивший Перниллу Мозенсен, и человек, ставший чемпионом мира по дайвингу, — один и тот же человек?

Она уселась поглубже, спокойно оглядела по-прежнему неподвижных больных:

— Человеческое сознание нельзя представить себе в виде единого узла. Это скорее колесо. Поле возможного. Лотерейный барабан, который крутится и время от времени останавливается на какой-то цифре. Одна из цифр Джека — это убийство,

Марк решил играть с доктором Норман в открытую. Он заговорил о кассете. Улыбка исчезла с лица психиатра.

— Кто вам ее дал?

Марк не ответил, и она продолжала:

— Аланг, верно? Иногда задаюсь вопросом, как этот придурок мог стать нашим лучшим экспертом-криминалистом… — Она взглянула на него искоса. — Ну и каковы же ваши выводы?

— Мои выводы?

— Да что вы думаете об этой сцене? Идеальный момент, чтобы проверить свои предположения.

— Думаю, что Реверди использует задержку дыхания для защиты.

— Точно. Но защиты от чего?

— От других. А также от себя самого. От своего безумия.

Врач снова улыбнулась:

— Вы правы. Джек использует апноэ как щит. От тех, кто на него нападает. От своей шизофрении.

— Теперь и вы используете этот термин.

— Я только что пыталась объяснить вам, что такие определения относительны. Но совершенно очевидно, что в Джеке борются разные личности. Они хотят занять место того Джека Реверди, которым он пытается быть. «Официального» Реверди. Вы же знаете историю его жизни?

— Наизусть.

— Это история жизни волевого человека. Упрямца, который всегда добивался поставленной цели. И шел к ней напрямую. Эта целенаправленность обратно пропорциональна силе терзающей его угрозы распыления личности.

Такой диагноз показался Марку убедительным. Понемногу то, о чем она говорила, становилось для него очевидным.

— А теперь, — продолжала она, — поговорим об апноэ. Я изучала этот предмет. Я хотела понять, что дает ему основания полагать, будто такое поведение защитит его. Конечно, определенную роль играет физическая изоляция. В этот момент ему больше не нужен внешний мир. Но есть и нечто другое, более глубокое. Вы знаете, что происходит в организме, когда человек не дышит?

Марк чувствовал, как жертвы «амока» буравят их взглядами своих расширенных зрачков. — Ну, кровь не получает кислорода, и…

— Все тело оказывается в опасности. Полнота чувств, безмятежность — это не более чем клише. В действительности апноэ вызывает напряжение, состояние тревоги. Организм сосредоточивается на самом себе. В верхних и нижних конечностях происходит рефлекторное сужение сосудов. Кровь, с теми запасами кислорода, которые в ней еще остались, отливает к жизненно важным органам; сердцу, легким, мозгу. Большую степень концентрации представить себе нельзя. Человек, в буквальном смысле этого слова, превращается в жесткое ядро. В средоточие собственных жизненных сил. Именно этого ощущения ищет Реверди. Он выстраивает блок против своих внутренних демонов… Но я думаю, что этот феномен можно распространить и на убийства.

Марк вздрогнул:

— На убийства?

— Вспомните, что он сделал с молодой датчанкой. Он выпустил из несчастной кровь. Думаю, что в подобные моменты сцена преступления становится для него чем-то вроде продолжения его самого. Он «раскрывает» свое существо в этом пространстве и вызывает туда приток крови, чтобы лучше защититься. Точно так же, как внутри его тела сердце и легкие получают повышенную дозу гемоглобина.

— Что дает вам такую уверенность?

— А вот я вас спрошу, — сказала он вместо ответа. — Вы помните его последние слова на кассете?

Без малейших колебаний Марк произнес по-французски:

— «Прячься быстрее: папа идет!» Она медленно покачала головой:

— Может быть, это воспоминание. Травма. Или может быть, галлюцинация. Я не получила ответа на этот вопрос. Но кое в чем я уверена. Его защитное поведение включается в момент символического появления отца. Вот главная угроза: личность отца.

Он боится, что эта личность проникнет в него. Он боится стать собственным отцом.

Психиатр выстраивала основные детали, словно складывая головоломку, но не так, как это сделал бы Марк. Он возразил:

— Насколько мне известно, Жак Реверди не знал своего отца. Как же он мог бояться его прихода? Или его влияния?

— Именно это я и хочу сказать: главное — это его отсутствие. Потому что в этом случае образ отца может воплотиться в любом обличье, в любой личности. В этом многообразном присутствии и кроются истоки шизофрении Джека. Он боится стать своим отцом. То есть кем-то или чем-то непонятным. В моменты кризисов все его существо превращается в вопросительный знак, в зияющую пустоту.

Внезапно Марк понял, к чему клонит Норман:

— Вы думаете, что в этих потенциальных образах может быть нечто отрицательное?

— Они непременно отрицательны.

— Они могут быть преступными? Психиатр откинулась на спинку дивана, отодвинувшись от Марка, чтобы лучше видеть его:

— Жак Реверди убежден, что его отец был преступником. Он убивает, когда оказывается не в состоянии защититься от этой уверенности. Когда его не может защитить апноэ. Тогда отец проникает в его тело. Он распространяется по его «я», как яд, попавший в кровь.

— Не понимаю. Вы только что говорили, что убийство, напротив, было защитным ритуалом.

В ее тоне послышалась ирония.

— Все вместе, дорогой мой… — Последние слова она сказала по-французски. — Кровь жертвы нужна Джеку, чтобы укрепить свою крепость, он действует, как ребенок, возводящий песчаные стены против морских волн. Но уже поздно. Волна пришла. Он разрушает все. Его преступные действия — это доказательство того, что «папа» пришел… Каждое его убийство — это сочетание паники и смирения. Мятежа и признания.

Марк задумался. Эти выводы согласовывались с его собственными, пока еще неясными гипотезами. Сейчас он понял другую истину, она становилась очевидной, если вспомнить биографию Реверди. До четырнадцати лет от этой угрозы его защищала собственная мать. Когда она покончила с собой, у подростка, оставшегося совершено неприкрытым, незащищенным, появился навязчивый страх перед образом отца… Он высказал эти предположения своей собеседнице. Психиатр подтвердила:

— О смерти матери тоже можно было бы многое сказать… Это — вторая травма, составляющая суть личности Реверди. Это предательство — ибо Джек считает ее самоубийство предательством — стало искоркой, из которой разгорелось пламя его криминальных наклонностей.

Марка передернуло.

— Вы хотите сказать, что он убивал еще, будучи подростком?

— Нет. Чтобы перейти к преступным действиям, нужно созреть. Это занимает какое-то время. Вы специалист. Вам известны цифры: как правило, серийные убийцы совершают свои первые жуткие «подвиги» лет в двадцать пять. Думаю, что и Джек следовал этой схеме. Отсутствие отца и предательство матери «созревали» в нем, словно опухоль, и постепенно превратили его в хищника. Он убивает и для того, чтобы стать похожим на отца, и для того, чтобы отомстить матери. Он ненавидит женщин. Все они — предательницы. Он хочет видеть, как они истекают кровью.

Это слово напомнило Марку еще об одном факте: Моник Реверди вскрыла себе вены. «Джек» воссоздавал то, самое первое предательство. Он спросил:

— Почему вы его выпустили? Я имею в виду: почему отправили его в обычную тюрьму такого… больного человека?

— Потому что он просил меня об этом. Когда у него прекратились галлюцинации, он только и думал о том, чтобы оказаться среди обычных преступников, не оставаться среди сумасшедших. Я не видела причин отказать ему. В конце концов, жить ему остается несколько недель.

— И вы отпустили его просто так, без лечения, без помощи?

— Почему же? В Канаре он проходит курс лечения, раз в неделю туда ездит один из наших психиатров.

Доктор Норман посмотрела на часы и встала. Встреча закончилась. Они пошли к двери. Жертвы «амока» по-прежнему следили за ними горящими глазами. На пороге психиатр спросила:

— Можно я задам вам вопрос… личного свойства?

Он утвердительно кивнул, попытался улыбнуться, но волнение словно парализовало мышцы лица.

— Вы как-то общались с Реверди?

— Нет, — солгал Марк. — Он отказывается от интервью.

Она взяла его руки в свои:

— Если когда-нибудь вам удастся подобраться к нему, поговорить с ним, будьте честным. — Она улыбнулась, как бы желая смягчить свое предупреждение. — Не предавайте его. Это — единственное, чего он не сможет вам простить.

39

Он ненавидел футбол.

Мяч бросают собакам, а не людям. Сидя на самодельной скамейке тюремного стадиона, он наблюдал за матчем между заключенными. Они орали, толкались, бегали за «мячиком». И это в десять утра, когда солнце уже жарит вовсю. Сущие дебилы!

С этого вида спорта он машинально переключился на тот, которому посвятил всю жизнь. Ничего общего с этим кретинизмом. Дайвинг открывает двери во вселенную, причем расположена эта вселенная не на дне моря, как многие думают, а где-то в другом месте.

Обычно он старался не вспоминать о своих погружениях. Прежде всего, прогоняя от себя тоску по ним. Но также и для того, чтобы не осквернять глубину прикосновением отсюда, с поверхности. Однако сегодня настроение у него было радужное, и, закрыв глаза, он позволил себе погрузиться в воспоминания. Невольно он наклонил голову, словно подавая сигнал отпустить балласт.

Через секунду он очутился в воде.

Его окружали булькающие пузырьки. Потом появилась огромная голубая масса, которую рассекали стайки рыб — облачка чешуек и света. Взгляд вниз: под его ногами простиралось бескрайнее пространство. Но балласт своей тяжестью уже увлекал его к другим ощущениям.

Глубина десять метров. Давление стало весьма ощутимым. Дополнительный килограмм на квадратный сантиметр на протяжении всех десяти метров. Во время соревнований «без ограничений» ныряльщик с балластом опускается со скоростью два метра в секунду. Глубина буквально засасывает его. Океан смыкается над его головой.

Глубина двадцать метров. Жак продолжал продувать зажим для носа, в целях декомпрессии. Давление возрастало. Неумолимые объятия, сжимающие кожу, действующие на каждую мышцу, на каждый орган. На глубине двадцати пяти метров легкие уменьшаются до размеров стиснутого кулака, воздух в них сжат до предела.

Глубина тридцать метров. Свет удаляется. Синева становится все интенсивнее. И при этом нет никакого страха. Никаких неприятных ощущений. Напротив: под давлением массы воды последние частицы кислорода распределяются по всему кровотоку. Организм не голодает, его потребности удовлетворены, все системы в равновесии. Артерии и вены сливаются в единую трубу, и море непрерывно играет на ней, продувая кожу. Тело функционирует в системе замкнутой петли. В условиях полной независимости.

Глубина пятьдесят метров. Все ярко-синее. Чтобы достичь этого рубежа, понадобилось всего несколько секунд, и отныне время утратило всякое значение. Все думают, что нырялыцики-апноисты очень напряженно, почти панически следят за временем. Это неправда: они находятся вне времени.

Глубина шестьдесят метров. Теперь сердце сокращается двадцать раз в минуту против нормальных семидесяти. Ограничить движения тела… Снизить потребление кислорода… Жить только самим собой… В полной автаркии, во мраке и в холоде…

Он вслушивался в океан, они полностью слились друг с другом. Еще одно общепринятое мнение: море якобы молчит. На такой глубине безграничная масса воды сдавливала, кристаллизовала каждый звук, превращала его в объект почти что материальный, прозрачный, с хрустальными гранями.

Глубина восемьдесят метров. Чрево моря. На этой глубине он установил рекорд погружения. Там, во мраке, ему предстояло найти планку, обозначающую предел, обозначающую запретную зону. Потом следовало отпустить балласт и открыть парашют для подъема. Но его цель состояла не в том, чтобы просто побить рекорд, перед ним стояла и другая задача.

Глубина сто метров. Наконец-то полная темнота. Огромные области небытия. В этот момент он ощутил себя властелином. Он не растерян, он не боится раствориться в этой мгле. Наоборот, он нашел себя. В этом одиночестве, единственном в своем роде, настало время распахнуть дверь.

Перейти на другую сторону моря.

Нет, тут нельзя ошибиться, не надо шарить в окружающем мраке. Дверь не там. Взгляд должен обратиться внутрь. В тайники собственной души.

В этом кроется секрет ныряльщика: последняя дверь, та, что выводит к свету, находится в самой глубине сознания.

Внезапно он открыл рот, чтобы вдохнуть пронизанный солнцем воздух. Воспоминания захватили его с такой силой, что он чуть не потерял сознание. Он поморгал, с удивлением взглянул на окружающее пространство. Лужайка с вытоптанной и пожелтевшей травой, которую тут называют «стадионом». Колючая проволока, вышки, серые деревянные скамьи, служащие трибунами. И эти убожества, носящиеся за мячом.

Он улыбнулся. Сегодня он смотрел на них с нежностью. Он их любил. Всех. Без исключения. Воспоминания примирили его с настоящим.

И самое главное, его окрыляло существование другого человека.

Элизабет.

С тех пор как он получил ее письмо, он парил в небесах.

Он различал в своей судьбе некую тайную логику. За несколько недель до смерти, в конце пути, он наконец встретил любовь. Эта женщина была не похожа на других. В ней, наряду с невинностью, таилась и темная бездна, и эта бездна позволяла ей понять его. И идти по его следам, отрешившись от страха и от предрассудков.

Он инстинктивно чувствовал, что может любить ее такой, какая она есть. Ее не надо очищать, как Других. Она принимает его собственную черноту. Она загодя чувствует Цвет Лжи. Вот почему она достойна его. Вот почему она поймет его творение.

За несколько часов она смогла увидеть фотографии последнего святилища — тела Перниллы Мозенсен. Она догадалась, что произошло. Она уже подозревала, в чем заключается ритуал. Чего он добивается своим упорным трудом. Он не сомневался, что ей удастся дойти до самого конца, до истины.

Через несколько дней она найдет Вехи Вечности.

А потом и другие этапы.

И дойдет до Него.

Он хвалил себя — но уже с меньшим пылом — за то, что нашел такую эффективную систему связи. Ему не составило ни малейшего труда воспользоваться миникомпьютером. Сначала он думал подключить его к мобильному телефону, но вспомнил, что надзиратели безжалостно отслеживали все звонки. Тогда он вернулся к первоначальному плану: найти провода внутренней телефонной линии медпункта, потом отыскать среди всей этой путаницы внешние провода, к которым можно подсоединить прибор. Таким образом, ему удавалось выходить на связь, оставаясь необнаруженным. Официально эта связь не существовала.

Потом он зарегистрировал бесплатный почтовый ящик на крупном сервере Wanadoo. Этого адреса не знал никто, кроме Элизабет. Он мог отправлять и получать письма совершенно незаметно, они терялись среди миллионов других звонков. Подпольный, виртуальный роман — притом невидимый.

Заключенные по-прежнему орали, пытаясь забить гол судьбе. Они кричали по-малайски, по-китайски, по-английски. Путаница языков сродни той, что царила в их мозгах. А его мысли и желания, наоборот, изысканно ясны.

Он снова предался своим мыслям. И вызвал в памяти другое воспоминание. Черно-белый фильм, который еще подростком смотрел в музее кино в Марселе — «Карманник» Робера Брессона. История человека, решившего быть выше закона. Обычно действия преступника описываются как нечто тайное, подпольное, недостойное. Здесь же путь вора был показан как поиск высшего разума, как дорога к благодати. Глядя на это, Жак сразу же понял, что именно такой путь уготован и для него. И сегодня аналогии продолжались.

В фильме Брессона вор встречает женщину. Он не сразу разглядел в ней свою любовь. Он хочет оставаться в одиночестве. Но в последней сцене, уже находясь в тюрьме, он шепчет своей подруге через решетку в комнате для свиданий: «О, Джейн, какой странный путь мне пришлось пройти, чтобы добраться до тебя…»

Он порылся в кармане, вытащил фотографию Элизабет и повторил: «Какой странный путь мне пришлось пройти, чтобы добраться до тебя…»

Он вдруг осознал, что произнес эти слова вслух. И сразу пожалел о такой слабости. Его губы должны оставаться границей, непреодолимой для мыслей. Его тайный мир подобен пещере с настенными рисунками, которые могут разрушиться при контакте с воздухом.

Скамейка заскрипела. Рядом с ним уселся Эрик. Реверди убрал фотографию в карман.

— Нам надо поговорить.

Жак подумал, что речь пойдет о лекарствах, которыми он приторговывал в медпункте.

— Не прибедняйся. Получишь свою дозу. .

— Славно. Но я пришел поговорить о другом.

— О чем?

— О Рамане.

Жак вздохнул: мерзавец начальник оставался главной темой всех разговоров. Демон, властвующий над умами.

— Ну, что еще?

Рот с заячьей губой искривился в заговорщицкой гримасе, приблизился. Лицо, покрытое вмятинами, наводило на мысль о том, что по нему били молотком.

— Говорят, у него СПИД.

— Месяц назад у всех китайцев была атипичная пневмония.

— Реверди, я не шучу. У него брали кровь, как у всех нас. И результат положительный. Он их заражает.

— Кого?

—Ребятишек из блока «Е». Несовершеннолетних.

Реверди снова вздохнул. Все в Канаре почему-то думали, что только он один, «большой Джек», может восстать против Рамана. Он невольно подумал об Элизабет. Нет, и речи быть не может о том, чтобы рыпаться. Он должен оставаться примерным заключенным и жить, хотя бы в мыслях, рядом со своей возлюбленной.

— Меня это не колышет.

— Это же детишки! Он их заставляет у себя отсасывать. Трахает их без презерватива. Этот псих их всех убьет.

— Я ничего не могу сделать.

Эрик придвинулся к нему еще ближе. Из его рта несло гнилью. Жак представил себе его язык в виде куска протухшего мяса. Коротышка сказал, полусерьезным-полуироничным тоном:

— Ты тут хозяин, Реверди. Ты не можешь допускать такого на своей территории.

Грубая ложь, но при слове «хозяин» в нем что-то дрогнуло. Он рассердился на себя за то, что еще поддается на такую лесть. Особенно тут, в этом царстве дегенератов. Но Эрик был прав: охранник обречен на смерть. С той минуты, как заставил его соскабливать следы пота со стен. С той секунды, как заставил его встать на колени. Ни один человек, так унизивший его, не может остаться в живых.

Так почему же не ускорить события и не спасти нескольких мальчишек? Ему в голову пришла одна идея. Он свяжет свое решение с Элизабет. «Когда она найдет Вехи, — сказал он себе, — я подарю ей шкуру Рамана».

— Подождем несколько дней, — сказал он. — Так, с бухты-барахты, действовать нельзя.

40

В Малайзии все знают Камерон-Хайлэндс.

Невозможно найти путеводитель, в котором не было бы обстоятельного рассказа об этой области. Все малайцы считают эти земли чем-то вроде рая, потому они дарят им чудо: прохладу. На высоте более 1500 метров над уровнем моря можно найти убежище во время влажных муссонов и сезонов жары. Выше туманов всегда холодно.

Англичане первыми освоили эти горы, построили там дома, нарезали площадки для крикета, насадили чайные плантации — и закрыли доступ для малайцев. Потом, после ухода колонизаторов, богатые местные жители заняли их место и в свою очередь стали строить роскошные отели, обустраивать поля для гольфа, неизменно прорубаясь через гигантские первобытные леса.

Потому что путь к этому зеленому раю преграждали джунгли.

Теперь Марк ехал под высокими сводами листвы. Узкая дорога, петлявшая между скалами, покрытыми лианами, справа, и изумрудными пропастями слева, шла круто вверх, и внизу он мог видеть нитку шоссе, по которому уже проехал.

Марк наслаждался этой первой встречей с густым лесом. Он выключил кондиционер в своем «протоне» и ехал с открытыми окнами, чтобы ощутить свежесть, нараставшую с каждым поворотом. Иногда он даже прикрывал глаза и буквально парил в воздухе, пытаясь угадать названия наполнявших воздух ароматов. На самом же деле он импровизировал, повторяя, словно молитву, названия, вычитанные в путеводителе: пальмы, кокосовые пальмы, туаланги, орхидеи, раффлезии…

Порой блаженство прерывалось воспоминаниями о встрече с доктором Норман. «Не предавайте его. Это—единственное, чего он не сможет вам простить». Тогда его пробирала дрожь, куда более сильная, чем от горной прохлады. Он снова спрашивал себя: существует ли на самом деле какая-то опасность? Возможно ли, чтобы Реверди разгадал его комбинацию? Если представить себе наихудшее развитие событий — разоблачение, — чем он рискует? Убийца под замком — и практически уже приговорен к смерти.

Дорога по-прежнему шла в гору. Появились первые признаки былого присутствия британцев. Сначала — чайные плантации. Ровные ступеньки террас, от которых в воздухе распространялся влажный, почти что затхлый запах. Издали казалось, что это развалины древних царств, ярусами выступающие над зелеными пространствами. Поля становились то коричневыми, какими-то плотными, молчаливыми, то блестели, как хлопья пены, легкие и светящиеся.

Потом показались отели. Белые усадьбы с черными балками, цветными стеклами в окнах и двориками, посыпанными серым гравием, в самом что ни на есть «британском» стиле. Девственные джунгли смыкались сразу за ними, и казалось, что все увиденное было лишь миражом. А потом вдруг снова возникало поле для гольфа. Или роскошный отель с бирюзовым бассейном…

Марк забрался на высоту полторы тысячи метров, когда появились первые деревушки. О них также упоминалось в путеводителях: там жили «оранг-асли», или «аборигены». Лесные люди, в набедренных повязках, до сих пор пользующиеся сарбаканами[4], среди строящихся высотных зданий и туристов на внедорожниках.

Он сбросил скорость и понял, что эти люди представляли собой всего лишь очередную приманку для туристов. Вместо набедренных повязок они носили футболки «Рибок», а сарбаканы уступили место плеерам. Сидя на корточках перед хижинами, они продавали дары леса: мед, букеты цветов, скарабеев или скорпионов, пришпиленных к картонкам.

В этот момент на опушке джунглей показалась какая-то группа. Эти люди были вооружены совсем другими инструментами. Догнав их, Марк смог рассмотреть длинные деревянные палки, которые они несли на плечах. Сачки для ловли бабочек. Без сомнения, еще одна достопримечательность здешних мест…

Он резко затормозил. «Ищи в небе».

«Вехи, что Парят и Множатся…» Бабочки?

Взгляда, брошенного на витрины в первом же городе, Ринглете, оказалось достаточно, чтобы найти подтверждение своей гипотезе: бабочки действительно составляли одну из достопримечательностей этого места. Марк зашел в один магазинчик, где ему объяснили: на высоте Камерон-Хайлэндс водятся уникальные виды бабочек, не имеющих себе равных по красоте.

Марк продолжил путь. В Танах-Рата — две тысячи метров над уровнем моря — он нашел китайский ресторанчик и устроился в глубине зала. В три часа дня посетителей не было. Он заказал кофе. Бабочки. Ему никак не удавалось отделаться от этой мысли. «Ищи в небе». «Вехи, что Парят и Множатся». Тут вроде бы что-то складывается.

Потягивая маленькими глотками коричневую пену с едким привкусом, он представлял себе извращенные убийства, каким-то образом связанные с бабочками. Он видел, как Реверди сажает бабочек на окровавленные женские тела, прижимает разноцветные крылышки к ранам, наблюдает за трепещущей лаской насекомых.

Ему вспомнилась одна деталь. Аномальный уровень сахара в крови. Реверди заставил Перниллу Мозенсен есть сладости. Чтобы привлечь бабочек?

Он заказал вторую чашку кофе. В голову пришла мысль, опровергавшая эту гипотезу. Нарисованная им картина перекликалась с романом Томаса Харриса «Молчание ягнят», в котором убийца засовывал куколки бабочек в горло своим жертвам. Однако — и Марк был в этом уверен — Реверди не выносил ничьего влияния. Никогда в жизни его не вдохновило бы он чужое преступление. Особенно преступления, описанные в романе, и, следовательно, вымышленные, неинтересные ему. Тогда что же?

Сидя в тускло освещенном помещении, Марк мог видеть за террасой главную улицу городка. Тут тоже царило смешение стилей: азиатские бакалейные лавки, колониальные постройки и нечто, присущее только горам,—Танах-Рата парадоксальным образом напоминал альпийские деревушки.

Он сосредоточился на прохожих. Школьники, размахивающие ранцами. Беззаботные взрослые самого разного происхождения: малайцы, китайцы, индийцы. Туристы также вносили свою долю экзотики. Его внимание привлекли две молодые женщины, светловолосые и розовые, в грубых башмаках и с огромными рюкзаками. Легкая добыча. Его уверенность окрепла.

Реверди бывал здесь.

Он убивал на этих вершинах.

Марк встал и расплатился.

Бабочки: оставалось только проверить.

Он посетил багетные мастерские, где чешуекрылых помещали под стекло. Он задал несколько безразличных вопросов. Китайцы почти не отрывали глаз от работы. Он отправился в теплицы на окраине городка, где выращивали какие-то редкостные растения — гусеницы самых красивых видов питаются только ими. Новая неудача. Все узнавали на фотографии Жака Реверди, но лишь потому, что видели его лицо на первых страницах газет. Он поднялся в верхнюю часть городка, обратился к крупным оптовикам-китайцам, торговавшим бабочками, насекомыми и рептилиями по всему миру через Гонконг. Везде одно и то же: никто никогда не встречал здесь Реверди.

В шесть часов вечера Марк пустился на поиски отеля. Несмотря на усталость, он еще отказывался признать свое поражение. Но в сумерках мысли начинали путаться. Появлялись сомнения. Реверди говорил о вершинах, и он бросился в горы и сочинил целый сценарий про этих бабочек. Не имея для этого ни малейших оснований…

Отели были переполнены. Марк решился поехать в окрестности Танах-Рата. Там он нашел белую оштукатуренную усадьбу со стенами, увитыми плющом, и высокими трубами, с полосатыми черно-белыми зонтиками на террасе. «Лейк-Хаус».

Служащий, индиец, говоривший с преувеличенным британским акцентом, спросил его:

— Мы принесем ваши материалы?

— Мои материалы?

— А вы разве не охотник? Не охотник за бабочками?

— Вовсе нет.

На темном лице расцвела услужливая улыбка.

— Простите. У нас тут уже есть один француз. Очень известный охотник. Вот я и подумал…

Марк быстро прикинул. Охотник. Француз. Лес. Все это смутно приближало его к Реверди. Он решил попытать удачи. Последний раз на сегодня.

— А этот охотник уже вернулся? Портье лукаво взглянул на него:

— Наоборот, только что ушел.

— В шесть вечера?

— Месье, речь идет о ночных бабочках.

41

Зеленое время.

Этот термин пришел ему в голову, когда он вышел из машины. Он последовал указаниям индийца: ехать по дороге до указателя на лютеранскую миссию, потом свернуть напротив, на дорожку, уходящую в заросли. Примерно через триста метров он понял, что дальше на машине не проехать. Дорога обрывалась у склона холма, перед буйно разросшимися джунглями, смыкавшимися над его головой многими ярусами.

Зеленое время.

Тот момент, когда под деревьями воцаряется мрак. Когда кажется, что лес вот-вот заснет, а он, наоборот, просыпается. Марк замер в восхищении. Звуки вокруг него становились оглушительными. Дробь кастаньет, резкий свист, глухое ворчание: невидимые тучи птиц возились на ветвях. Иногда раздавались другие, мимолетные звуки — шум крыльев летящего ворона, насмешливое щелканье клюва, но они тут же удалялись. И — фоном — постоянный шелест высоких трав, тростника, пальм или папоротников, окаймлявших дорогу и, словно волны, манящих погрузиться в свои глубины.

Он пустился в путь. Портье сказал: «Дождитесь ночи, а там ищите по свету». Ночной охотник использовал прожекторы. Марк спустился по склону холма. Ветер становился свежее. Он поднял воротник куртки и углубился в лес.

Травы и деревья колыхались, перекрещивались, расходились, словно охваченные томным возбуждением от встречи с темнотой. Растения отвечали на призыв, дрожали от нетерпения. Запахи усиливались, становились более резкими. Все чувства леса оживали. Марк был не в состоянии понять причину этого пробуждения. Чего ждали джунгли? Почему они так волновались?

И тут пошел дождь.

Вначале несколько капель. Потом равномерный стук, перекрывающий крики птиц. Исстрадавшиеся от жажды, иссушенные дневным зноем, отдавшие всю свою влагу жаркому солнцу, джунгли просыпались, чтобы напиться.

Он спускался дальше. Среди деревьев показался старый теннисный корт. Все тот же парадокс: стоило ему решить, что вот, он попал в первобытный мир, как он натыкался на вездесущие признаки цивилизации. Но цивилизации, клонящейся к закату: вместо сетки и разметки — увядшие листья, лианы, плющ.

Он как раз обходил площадку, когда начался настоящий ливень. Марк решил не прятаться. Напротив, он шел по краю обрыва, любуясь джунглями, ступеньками спускавшимися у него под ногами. Теперь листва походила на темные свитки, мерцавшие под дождем, готовые развернуться в зеленую пену. Все в джунглях катилось, сверкало, трепетало, пело зеленые гимны.

Он спустился еще ниже и увидел реку. Инстинктивно обернулся: в темноте уже не было видно дороги, по которой он шел. Нет дороги, нет теннисного корта, нет машины… Какие-то неясные декорации, словно ночь повернулась к нему спиной. «Дождитесь ночи, а там ищите по свету»… Но вокруг не было видно никакого света.

Он решил перейти реку по торчащим из воды камням, смутно различимым в темноте, в нескольких метрах слева от него. Когда он добрался до другого берега, промокший до пояса, уже совсем стемнело. Он прошел на ощупь еще немного, проклиная себя за то, что не догадался взять фонарь, когда раздался голос:

— What's going on? Who is there?[5]

Изумленный Марк произнес несколько слов по-французски. Ответом ему была тишина. И вдруг, абсолютно неожиданно, заросли озарились белым светом, ярким, как в операционной.

Марк заслонил глаза рукой. Поморгав, он различил метрах в десяти выше правильный прямоугольник света, ровного и яркого. И практически сразу услышал рокот генератора. На простыне — ибо это была простыня, натянутая на металлическую рамку, — проступил силуэт человека в накидке от дождя.

Человек подошел поближе и сказал по-французски:

— Наденьте это.

Он протянул ему темные очки. У него самого из-под капюшона поблескивали очки с зеркальными стеклами.

— В этом свете много ультрафиолета. Так что надо беречься.

Марк надел очки и взглянул на ловушку, наполнявшуюся насекомыми.

— Никто не знает, почему их притягивает свет. Думают, что они ориентируются по звездам и поэтому бросаются на любой источник света. Вот дурные. У них ведь по нескольку тысяч глаз, знаете? А что вы тут делаете? Бабочками интересуетесь?

Марк посмотрел на него. Лицо с правильными, четкими чертами, словно вымытое дождем, было наполовину скрыто очками и капюшоном.

Марк решил говорить откровенно.

— Я журналист, — сказал он, следуя за собеседником к световому экрану. — Занимаюсь преступлениями. Сейчас собираю материалы о деле Жака Реверди.

Охотник восхищенно присвистнул:

— Вы, должно быть, очень упорны, если добрались до меня.

Под промокшей одеждой Марка обдало жаром. Значит, этот человек знал Реверди! Он спросил совершенно естественным тоном:

— В каких вы были отношениях?

Энтомолог подошел к натянутой простыне. Прямоугольник уже почернел от тел насекомых, они копошились, цеплялись за ткань своими липкими ножками.

— Мы много раз встречались, — сказал он, осторожно беря серую бабочку. Осы, пчелы, комары вились вокруг него гудящим облаком.

— Где?

— Тут. В лесу.

— Ночью?

— Да, ночью. Он бродил. Вроде меня.

Марк вздрогнул. Он живо представил себе Реверди: худого, молчаливого, настороженного. Неизвестно почему, он «видел» его в комбинезоне ныряльщика. Черная кожа, одновременно матовая и блестящая. Пантера.

— Он охотился за бабочками?

— Нет, не думаю. Я никогда не видел его с материалом.

Во влажном воздухе распространился аммиачный запах. Охотник достал пластиковый флакон. Погрузил в него чешуекрылое. Марку показалось, что он сходит с ума: бабочка закричала. Охотник заткнул флакон пробкой и улыбнулся:

— Сфинкс. Один из самых известных видов ночных бабочек. Это — Acherontia atropos. Сфинкс «мертвая голова». Его так назвали за узор на крыльях. Он кричит и отваживается нападать на соты, чтобы воровать мед. Помните «Молчание ягнят»? Именно этих бабочек убийца засовывал в горло своим жертвам.

Опять «Молчание ягнят». Но нет, эта дорожка наверняка ведет не туда. Убийственное безумие Реверди уникально. Марк замахал руками, отгоняя насекомых.

— Аммиак, — пробормотал охотник. — Надо, чтобы они затвердели перед умерщвлением.

Он достал шприц. Марк, сам того не желая, отвернулся. Клубы насекомых на простыне соревновались в скорости с потоками дождя.

— А как, по-вашему, — настаивал он, — что он искал в лесу?

Охотник закрыл футляр с насекомым и спрятал его под накидку:

— Не знаю. Какое-то редкое насекомое, наверное. Что-нибудь особенное.

— Он вам никогда не говорил?

— Нет.

— А у вас нет предположений?

— Какое-то время я думал, что его интересуют какие-то дневные виды, гусеницы которых питаются бамбуком.

— Почему?

— Потому что я неоднократно видел его среди бамбуковых зарослей. Но на самом деле он искал что-то другое. Я так и не понял, что именно.

— А каким он был? Я имею в виду — в целом? Охотник ответил без колебаний:

— Симпатичным. Мы выпивали на рассвете, в отеле. Он говорил, что ему не нужен свет, чтобы «видеть» лес. Что он, подходя к добыче, перестает дышать. Он был необычным… Но, можно сказать, крутым. — Он замолчал, задумавшись. — Это правда, то, что пишут в газетах?

Марк не ответил: летающие твари усилили натиск. Он боролся с непреодолимым желанием удрать отсюда, и побыстрее. Охотник продолжал, как ни в чем не бывало развивая прерванные мысли:

— По-моему, он блефовал: на самом деле охотился не он.

— А кто же?

— Оранг-асли. Это настоящие специалисты. Он, наверное, показывал им, кого он ищет, а они уже разыскивали нужные виды.

— Я могу их расспросить?

— Нет. Они не говорят по-английски. И обычно пьяны с утра до вечера. А уж как найти именно тех, кто вкалывал на Реверди…

— А других вариантов нет?

Охотник снял с простыни очередного сфинкса:

— Сходите к Вонг-Фату. Это один из торговцев, китаец.

Марк по-прежнему размахивал руками. Вокруг его головы кружился черный снег.

— Я их всех сегодня видел. — Он отдувался, отплевывался, боясь проглотить насекомое. — Никто из них не знает Реверди.

— А этот знает. Он всех знает. Он тут главный. Живет в Танах-Рата, наверху. Большая вилла на сваях: вы не ошибетесь.

Марк чувствовал нетерпение собеседника. Он не сводил глаз со своей ловушки. Но у Марка оставался последний вопрос:

— А сахар бабочек привлекает?

— Нет. Скорее соль.

— Соль?

— Я тут знаю соляные источники, где можно увидеть огромное количество бабочек. Это вам интересно?

Картина, которую он представлял себе, — бабочки, сосущие сладкую кровь женщин, — растаяла.

— Нет, спасибо.

Он снял темные очки и отдал их владельцу. Только теперь он осознал, что электрический свет стал менее ярким. Когда его взгляд упал на прожектор за простыней, он увидел, что тот весь покрылся слоем насекомых. Черный движущийся панцирь прилип к обжигающему стеклу. На лице охотника проступили темные подвижные морщины.

Марк пробормотал несколько слов благодарности и стал быстро спускаться с холма.

42

Дом Вонг-Фата напоминал калифорнийскую виллу. Строение из темного дерева на сваях стояло на вершине холма, возвышающегося над городом. Нажимая кнопку звонка, Марк увидел внизу телефонные провода, повисшие над пустотой, ленту дороги, сужавшуюся книзу. Он подумал о Сан-Франциско и о его крутых улочках.

Калитка открылась. Его попросили подождать в небольшом сером дворике. Простые бетонные плиты окружали бирюзовый бассейн, размером не больше колодца. Возле решетки, окружавшей двор, росло всего одно дерево. Его корни, прорвавшиеся через каменное покрытие, доходили до розовой скамьи-качалки. Охотник за бабочками не ошибся: к этому торговцу Мрак еще не заходил.

Вдоль стен стояли металлические коробки. Консервные банки, банки из-под краски, и все они издавали какие-то звуки, вибрировали и даже, как ни странно, пытались сдвинуться с места. Марку не составило ни малейшего труда представить себе, что происходило внутри этих банок. Прошлой ночью ему снились только осы и шмели. Кроме того, в его снах присутствовали бутыли с медом, бокалы, наполненные пчелиным воском.

— Что вам нужно?

Голос звучал враждебно. В стеклянных дверях, возле качалки, показался Вонг-Фат. Ему, вероятно, было около шестидесяти лет, но выглядел он как все китайцы этого возраста: никаких морщин, никакой седины. Лицо рябоватое, как апельсиновая кожура. Ничего, что могло бы выдать его настроение и характер.

Марк извинился за беспокойство — дело происходило в воскресенье — и объяснил, стараясь как можно лучше выговаривать английские слова, причину своего визита. Расследование, «Сыщик», Жак Реверди.

— Я ничего не скажу.

Что же, по крайнеймере, сказано ясно. Несколько секунд прошли в тишине, прерываемой пощелкиванием и жужжанием, доносившимися из банок. У Марка уже не оставалось ни идей, ни убедительных слов. Он неуверенно сказал:

— Послушайте… Я проехал двенадцать тысяч километров и…

— Ни слова об этом человеке. До свидания!

Звуки вокруг них стали громче, словно бы насекомые почувствовали раздражение своего хозяина. Марк устало махнул рукой и пошел было к выходу. Потом внезапно вернулся:

— Прошу вас! Это чрезвычайно важно для меня.

— Мне нечего вам сказать. Если я и буду говорить, то только с полицией моей страны.

В его словах Марк уловил скрытый подтекст. Во время своих интервью он обязательно прислушивался к тембру, к колебаниям голоса. В любой речи всегда ощущается нечто подсознательное. И в данном случае торговец насекомыми хотел сказать прямо противоположное тому, что произнес вслух. Разговор с полицией: уж этого-то ему хотелось в последнюю очередь. Марк решился на блеф:

— Ну что же, пойдем туда вместе. Вы будете говорить в комиссариате Тахан-Рата.

В глазах торговца промелькнула ярость.

— До свиданья.

Он направился к двери и уже взялся за ручку на решетке. Марк догнал его и преградил ему дорогу:

— Очень хорошо. Я пойду туда сам и вернусь с ними.

Пальцы вцепились в прутья решетки.

— Что вам на самом деле нужно? Теперь его голос звучал менее агрессивно.

— Все, что вам известно о Реверди. Что он у вас покупал и зачем. Клянусь вам, это останется между нами.

— Между нами? Вы журналист?

Солнце поднялось уже высоко. Марк отступил в тень, под дерево:

— Я просто упомяну об этом в статье. Не называя источников.

— Какую гарантию вы можете мне дать?

— Гарантию здравого смысла. Мои читатели — французы. Им интересен Жак Реверди, а не Вонг-Фат. Ваше имя ничего никому не скажет.

Торговец по-прежнему не отпускал решетку, но в его позе уже не чувствовалось напряжение. Интуиция подсказывала Марку, что теперь он не уйдет. Через несколько минут наступит развязка. Он тут же перешел в наступление:

— Что вы продавали Реверди?

— Этого я сказать не могу.

— Вы боитесь, что вас обвинят в сообщничестве? Вонг-Фат удивленно посмотрел на него:

— Дело не в этом. Совсем не в этом.

— Тогда чего же вы боитесь?

Мужчина тупо уставился в землю. Листва дерева, под которым они стояли, отбрасывала пляшущую тень на его рябоватое лицо.

— Это касается моего сына.

— Вашего сына?

Марк ничего не понимал.

— Мой сын… — Он обвел жестом дом, бассейн, по-прежнему подрагивающие банки. — Ради него я был готов продать любой экземпляр — любого скорпиона, любую бабочку. Чтобы дать ему все самое лучшее. Частные школы. Юридический факультет в Великобритании…

Он замолчал. Казалось, насекомые в своих темницах тоже успокоились. Вместе с хозяином.

— Мой сын. Он никчемный. Дурной человек.

— Дурной?

При мысли об этом лицо Вонг-Фата окаменело. Легкие тени контрастировали с жесткостью черт, Марк бросил взгляд на ветки: их усеивали длинные зеленые насекомые, напоминающие по форме сучки. Необъяснимым образом в мозгу всплыло их название: палочники. Откуда он это знал?

Вонг-Фат повторил:

— Дурные наклонности.

Во всем этом Марк.не улавливал никакой.связи с Жаком Реверди. Тем не менее ему надо было выслушать исповедь.

— Мы живем в стране, где определенные вещи доступнее, чем в других местах… За несколько ринггитов можно удовлетворить многие желания. В Таиланде дело еще хуже. Пачка батов — и все возможно.

Он замолчал, раздумывая над собственными словами. Марк завороженно наблюдал за тенями палочников на его лице.

— Вернувшись из Англии, мой сын стал все чаще уезжать на север, к границе с Таиландом. Один раз я поехал следом за ним. Я заходил в каждый бордель, который он посещал. Я расспрашивал токе — китайцев, содержащих заведения такого рода. О вкусах, о предпочтениях моего сына. То, что я узнал, повергло меня в ужас.

Опять молчание на фоне тихих барабанчиков, слабого рокота из банок.

— Вначале он просто искал девственниц… — На лице промелькнула легкая улыбка, похожая на нервный тик, — Это отвратительно, но в наших краях это дело обычное. Особенно сейчас, когда свирепствует СПИД. Кроме того, китайцы считают девственниц источником вечной молодости. Но моего сына интересовало не это. Совсем не это.

Тени насекомых по-прежнему создавали устрашающий рисунок на его темном лице.

— Он пил их кровь. — Он уставился прямо в глаза Марку, как бы желая узнать его мнение. — Он лишал их девственности и пил их кровь.

Марк подумал о подозрении Аланга: Реверди был вампиром. Он вспомнил также, о чем Реверди спрашивал у Элизабет: менструальная кровь, кровь дефлорации. Нет. В это невозможно поверить. Вонг-Фат продолжал, захваченный собственными переживаниями:

— Я обнаружил и более омерзительные вещи. Он просил других девушек оставлять для него использованные презервативы. Он требовал, чтобы на него мочились, перевязывали ему член, чтобы он не мог кончить. Он заставлял малышек терпеть такое, о чем у меня язык не повернется рассказать вам. Я обнаружил, что он воровал у меня скорпионов и змей для своих развлечений. Десятилетние девочки! Он терроризировал все приграничные бордели. И я это оплачивал!

Снова молчание. Солнце жгло невыносимо. А живые сучки все так же разгуливали у них над головами. Казалось, торговец ничего не видит и не слышит.

— Когда я вернулся в Танах-Рата, я схватил его. Я не находил слов, я плюнул ему в лицо. Он улыбнулся мне и сказал: «Продолжай, я это обожаю». Тогда я начал его бить. Избивать изо всех сил.

Вонг-Фат с трудом подавил всхлип. Марк понимал, что плачущий китаец — это редкое зрелище.

— Я не мог остановиться. Я бил, бил… Во мне проснулась звериная ненависть. Можно было подумать, что я ненавидел его всю жизнь.

Вдруг он улыбнулся, окинув взглядом прожитую жизнь:

— Когда мне удалось остановиться, он был весь в крови. Я услышал какие-то острые, напряженные звуки… Он плакал. Мой маленький мальчик плакал. Я бросился к нему. Вся ненависть куда-то пропала. Я обнял его и в этот миг чуть не умер: он смеялся. Он смеялся!

Вонг-Фат замолчал, потом пнул ногой валявшуюся на земле банку из-под цикория: крышка упала, выпустив на волю крупных жуков, улетевших с шумом вертолетных моторов.

— Этот мерзавец получал удовлетворение. Я увидел, что он прижимает руки у себя между ног. Он онанировал, пока я его лупил.

Он поднял на Марка свои черные глаза с желтоватым ободком:

— Я простой человек. Я всегда занимался насекомыми. Все, что я заработал, — это благодаря им. Как я могу понять подобные отклонения? Я выгнал его. Это чудовище.

Наступила долгая пауза. Марк все еще не понимал причины этой исповеди. Он заметил, что один палочник прохаживается по его руке, но не пошевелился, боясь прервать поток откровений.

— А Реверди? Какая тут связь с вашим сыном? Они знакомы?

— Сейчас мой сын адвокат в Куала-Лумпуре.

— И что же?

— Мой сын — адвокат Жака Реверди. Его, как говорится, назначили официально. Но я-то знаю, что он заплатил за это назначение. Этот убийца его восхищает.

Словно яркая вспышка озарила мозг Марка. Как же он сразу не догадался? Ведь он сам посылал письма «Джимми Вонг-Фату»! Значит, вампир был защитником Жака Реверди. Внезапно он почувствовал дурноту: Джимми — единственный человек, кроме него и Реверди, кто знает о существовании Элизабет. Теперь он встряхнул рукой, чтобы сбросить насекомое.

— Он отправился к Реверди, как ученик к учителю, — заключил китаец. — Чтобы совершенствоваться в зле. Я не хочу, чтобы люди знали, что я тоже был знаком с этим убийцей. Это могло бы усилить подозрения в отношении моего сына.

Марк почувствовал, что на этом признания торговца закончились. А главного он так и не узнал.

— Но вы можете, по крайней мере, сказать мне, что он у вас покупал?

Торговец отрицательно покачал головой и открыл решетку:

— Нет, Я хочу забыть обо всем. Теперь, когда я знаю, что Реверди убийца, я догадываюсь, что он делает с девушками.

— Что же?

Вонг-Фат сплюнул на землю:

— Довольно! Этого нельзя выговорить. Правда была тут, на расстоянии вытянутой

руки, но он уже знал, что не добьется ее.

— Прошу вас… Что он у вас покупал? Ответьте мне. Если не скажете, то я пойду в полицию и…

— Идите куда хотите. Мне наплевать. В глубине души я жду только одного: чтобы Реверди повесили. Как можно скорее. Пока он не сделал моего сына убийцей.

43

Дорога светилась в сумерках.

Марк ехал на максимальной скорости, не думая о том, чтобы держаться нужной стороны. Его мучило чувство поражения. Реверди точно указал ему направление — Камерон-Хайлэндс. Именно там ему предстояло раскрыть какой-то секрет. Но он не справился. Он не нашел «Вехи Вечности».

Безрезультатная поездка.

И необратимые последствия.

«У тебя нет права на ошибку», — написал Реверди. Горечь поражения сжала горло Марка. Он с досадой стукнул рукой по рулю и сосредоточился на дороге.

Лес становился гуще, линия горизонта казалась объятой пламенем. Весь пейзаж приобретал окраску розового ликера, густого, тяжелого. На этом фоне автомобили, как стрелы из раскаленного металла, мчались, вибрировали, проносились мимо, словно кадры ускоренной киносъемки. Вечер воскресенья: возвращение после выходных, тяжелейший случай.

При выезде с автострады, недалеко от Ипоха, на национальном шоссе, по которому он уже проезжал, отправляясь в это путешествие, хаос достиг кульминации. Пейзаж в сумерках уже утрачивал четкость, а машины неслись, не соблюдая никаких правил. Они обгоняли друг друга справа, слева, по центру, выезжали на обочину, сигналили, чтобы им освободили путь — которого не было, которого просто не могло быть.

Марк, вцепившись в руль, притормаживал, с трудом избегая столкновений. Вскоре пыль цвета охры потемнела настолько, что казалась черной. Движение замедлилось. Теперь все плелись черепашьим шагом. Авария. Лужи масла на шоссе. Из-за клубов черного дыма временами приоткрывалась картина ада.

Машину занесло, и она врезалась в грузовик, двигавшийся по встречной полосе. Теперь она горела, зажатая под решеткой полуприцепа. Невозможно было не думать о судьбе водителя— его, скорее всего, просто разорвало пополам. Увидеть ничего не удавалось, но кровь, огонь, запах давали пищу воображению. Марк, как и все, оказавшиеся на месте аварии, прищурился, вглядываясь и одновременно опасаясь того, что мог увидеть…

Спасатели еще не приехали, но по обочине шоссе суетилось множество автомобилистов с мобильными телефонами у уха. Марк медленно продвигался вперед. Он уже с облегчением подумал, что проехал страшное место, когда увидел что-то темное, лежащее на траве.

Рука.

Оторванная рука, отлетевшая более чем на двадцать метров от места столкновения.

Ее заметили несколько водителей, но ни один не решался к ней прикоснуться. В этой устрашающей детали Марк увидел знамение. Надо прекратить расследование — в том, маловероятном случае, если оно не закончится само собой. Над ним нависла какая-то опасность. Пора кончать с этой аферой. Надо как можно скорее вернуться в Париж.

И в этот момент он понял, на чем основан его страх. На предположении, пока еще смутном, что Жак Реверди был не один. Что своего адвоката, толстого извращенца, он мог использовать как орудие мщения за пределами тюрьмы. Что произойдет, если убийца раскусит интригу? Что, если он пустит свою «ищейку» по следам обманщика?

Не оборачиваясь, он нажал на педаль газа.

В десять вечера Марк вернулся в гостиницу.

Номер без окон и без воздуха. Он включил кондиционер на полную мощность и под его шум стал опустошать свои карманы. В носу до сих пор еще стоял запах горелого мяса. Он чувствовал себя грязным, замаранным, пропитавшимся смертью и пылью.

Он выложил на тумбочку ключи, визитные карточки доктора Норман, торговцев насекомыми, с которыми встречался, потом еще одну, непонятную, покрытую китайскими иероглифами.

Он перевернул ее: на обороте была надпись на английском.

Карточка «Господина Реймонда», которую ему всучили на тротуаре возле «Хард-рок кафе». Под номером телефона Марк прочел строчку: «Любые девушки по вашему желанию».

Почему бы и нет?

Чтобы избавиться от привкуса смерти, ему необходима шоковая терапия.

Она сразу же понравилась Марку.

Маленькая, со спортивной фигуркой, она напоминала девочку-гимнастку. Тонкое платье из черного муслина вздымалось на крутых бедрах и высокой груди. От нее исходила чувственная энергия, сила желания, от которых прерывалось дыхание, пересыхало в горле.

Она неловко опустилась в единственное кресло в комнате; густые волосы скрывали ее лицо. Оно было под стать грубоватому силуэту: жесткие черты, выдающиеся скулы, узкий разрез глаз. «Красота кинжала», — подумал Марк. Но он ошибался: перед ним была простая крестьяночка, прикидывающаяся моделью.

— Ты откуда? — спросил он по-английски

— Мьям-Мьям.

— Прости, я не понял. Откуда?

— Мьям-Мьям.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что она приехала из Мьянмы, как теперь называлась Бирма. Он дал ей деньги вперед, но новые недоразумения не заставили себя ждать. Он хотел сам снять с нее платье или, еще лучше, осторожно поднять его до бедер. Бирманка молниеносно разделась сама, как перед соревнованиями по плаванию.

Она указала ему на душ. Марк улыбнулся, представив себе, как она медленно ласкает его под горячими струями, как ее длинные волосы трутся о его тело. Профессионалка надела шапочку для душа, потом начала тереть его член, словно счищая ржавчину со старого забора.

Когда они добрались до постели, гимнастка села верхом ему на живот, упершись руками о его грудь. Наконец-то массаж… Марк закрыл глаза, ожидая, что по его телу разбегутся мелкие приятные пощипывания, после чего ее язык станет увлажнять его мышцы, пока не доберется до низа живота. Вместо этого ему пришлось довольствоваться несколькими ударами кулака по ребрам, потом, открыв глаза, он увидел, как она роется в сумочке. Оттуда она извлекла презерватив и разорвала пакетик зубами, словно доставала шприц. Все ее жесты были короткими, точными, «профессиональными».

Марк рассчитывал на яростную кама сутру.

А ему предложили сеанс терапии.

Впрочем, через несколько минут он почувствовал удовлетворение. Короткое, как проглоченный одним махом шарик риса. Девушка притворилась спящей, чтобы избежать разговора по-английски, которого она не понимала.

Марк, стараясь не шуметь, поднялся и сел возле тумбочки. Поставил рядом с собой лампу и повернул абажур к стене. Открыл компьютер. Он больше не мог ждать. Он должен был написать Реверди. Признаться в своей неудаче и найти способ умилостивить убийцу.

Его намерение вернуться в Париж уже улетучилось. Как и его страх перед Джимми. Нет никаких причин опасаться, что его тайну раскроют. Или бояться ненормального папенькиного сынка.

Слова приходили легко, без задержки. Они шли от самого сердца: разочарование, горечь, попытки найти верный путь, но — все закончилось тупиком. Отдавшись во власть собственного стиля — то есть стиля Элизабет, — он/она умолял Реверди дать ему новый шанс.

Через полчаса Марку стало легче. Виртуальное перевоплощение в молодую женщину, которая не хочет оказаться покинутой, успокоило его. Хотя с каждым словом он испытывал боль, хотя с каждым слогом он мысленно возвращался к поражению, он наслаждался этими интимными отношениями, этой духовной связью, в которой он мог открытым текстом говорить о том единственном, что его занимало, — о секрете убийцы.

Он услышал, как хлопнула дверь.

Он оглядел комнату, пустые стены, разобранную кровать. Мьям-мьям испарилась. Письмо так поглотило его, что он даже не услышал, как она встает, одевается, берет сумочку…

Он помедлил еще несколько секунд, переваривая зловещую правду.

Сейчас ему больше хотелось писать Жаку Реверди, чем продолжать любовные игры с этой проституткой.

Он предпочитал быть Элизабет Бремен, а не Марком Дюпейра.

44

Ресторан «Ось» считался одним из самых «крутых» в Париже. Хадиджа уже слышала о нем и теперь опасалась самого худшего. Но интерьер помещения понравился ей с первого взгляда. Большое белое пространство, пустое, ряд открытых кабинетов вдоль стены. Напротив входа узкий прилавок, еще больше подчеркивающий размеры зала.

Эти чистые линии напомнили ей об ее давнишней мечте. Как-то раз ей на глаза попались фотографии часовни в японском городе Ибараки, и с тех пор она очень надеялась, что когда-нибудь сможет посетить ее. Архитектор Тадао Андо вырубил в задней стене две оси, вертикальную и горизонтальную, так что лучи солнца, проходя через них, образовывали крест. Хадидже понравилась эта идея: крест из чистого света. Она дала себе слово, что, когда скопит достаточно денег, поедет в Японию, чтобы отдохнуть душой в этой часовне. Это была ее тайная цель. Оазис в пустыне, царящей в ее душе.

Ее грезы прервала отрыжка Венсана.

— Прости. Сигнал SOS от моего организма.

Он приподнялся на цыпочки:

— Ума не приложу, что они там тянут, сколько можно ждать…

Они стояли в слабо освещенном вестибюле. Там царила атмосфера нетерпения, характерная для модных ресторанов, где каждый нервно ждет, за какой столик его посадят, опасаясь, что место достанется не самое лучшее или, что самое страшное, не достанется вовсе. Хадиджа, напротив, ни о чем не тревожилась. Она могла бы поужинать с Венсаном где угодно. Скорее ее мучило любопытство: что такое он решил «отметить» сегодня вечером?

Их усадили за один из лучших столиков. В кабинете с деревянным настилом, приятно пахнущим смолой.

— Предупреждаю, — заявил Венсан, снимая пиджак, — здесь не принято много есть. Своего рода «клуб анонимных анорексиков».

Хадидже он нравился все больше. Толстый, огромный, развязный, он, казалось, получал удовольствие от того, что действовал всем на нервы. Рубашка обтягивала его тело, как вторая кожа. Под мышками расплылись огромные пятна. Исходивший от него запах не имел ничего общего с утонченными ароматами, рекламируемыми в магазинах. Венсан будоражил мир моды, как камень, брошенный в стоячую воду. Но камень удивительно легкий, поднимавший брызги, но не шедший ко дну.

Изучая меню, Хадиджа удивлялась сочетаниям слов, разных кухонь и даже языков. Изысканные пряности соседствовали с простыми крестьянскими салатами. Классические мясные блюда приправлялись сахаром и прочими сладостями. К балтийской рыбе предлагались тропические овощи.

Она и сама принадлежала к смешанной культуре. Она никогда в жизни не бывала в Северной Африке, но любила дополнять свою повседневную одежду — джинсы и куртку — этническими побрякушками в стиле племен Сахары. Тяжелые серебряные украшения, переливчатые туники, резкие запахи, в которых мешались жасмин и мускус… Она даже покрасила пальцы хной.

— Выбрала? — спросил Венсан.

— Я тут ничего не понимаю.

— Хочешь, чтобы я объяснил?

— Нет. Мне все равно. Венсан хихикнул:

— Мы всех снобов за пояс заткнем, а?

— Я просто держу дистанцию. Я родом из Женневилье. Из места, которое называют «Бананом». Понятно? Я решила попытать счастья в этом деле, чтобы заработать на жизнь. А не для того, чтобы сменить кожу.

Венсан поднял бокал, украшенный ободком из кристалликов соли — он уже заказал ледяной коктейль:

— За Банан!

В этот момент Хадиджа обратила внимание на деталь, которой раньше не замечала. На безымянном пальце Венсана виднелся след кольца.

— Ты был женат?

Венсан машинально опустил глаза на свою руку. По его лицу пробежала тень. Он медленно кивнул.

—Плохие воспоминания?

— Можно сказать, я на этом обжегся.

Хадиджа промолчала. Она поняла, что откровения Венсана на этом не кончатся. И в самом деле он добавил:

— Для меня брак — это что-то вроде пожара химического происхождения.

Чтобы разрядить внезапно возникшую напряженность, она иронически заметила:

— Оригинальная метафора.

— Да не метафора, а опыт… практический. — Его голос звучал по-прежнему серьезно. — С течением времени между мужчиной и женщиной все сгорает, все уничтожается. Я имею в виду: все лучшее, что в них есть. В один прекрасный день они просыпаются в пепле.

— А почему «пожар химического происхождения»?

— Потому что между ними остаются только самые прочные материалы, те, что не горят. Ненависть. Горечь. Озлобленность. И страх. Когда я был репортером, то часто писал о катастрофах. Об авариях. О взрывах на заводах. Всегда остаются почерневшие остовы, несгораемые механизмы, которые отказываются рушиться. Подобного рода картины напоминают мне мой брак.

Подошел официант. Они сделали заказ. Когда он отошел, Венсан посмотрел на донышко своего бокала. Он вертел его в пальцах, следя за отбрасываемыми им отблесками.

— По крайней мере, я понял одну штуку, — пробормотал он. — Женщины носят любовь в себе.

— Но ведь и мужчины тоже, разве не так?

Черная линия

— Нет. В женщинах горит священный огонь. Они верят в любовь, как фундаменталисты верят в Бога. Какую бы девушку ты ни встретил, как бы она себя ни вела, при всей внешней беззаботности и независимости в ней, иногда очень глубоко, горит этот священный огонь.

От постоянных упоминаний об огне ее передернуло. Можно подумать, Венсан нарочно использует этот образ. Но она чувствовала, что согласна с ним. Он продолжал:

— Как те древние женщины, которые следили за огнем, который не должен был погаснуть.

— Весталки.

— Вот-вот. — Он подмигнул ей. — Побольше бы таких моделей, как ты.

Медленно подошел сомелье. Венсан взял у него из рук бутылку и знаком отослал его прочь.

— Каждая женщина — это храм, — повторил он, наполняя их бокалы. — И в храме этом горит огонь. Который никогда не гаснет.

Такой поворот беседы удивил Хадиджу. Разговаривать о персонажах античной истории с «королем размытости». Да, в Париже сюрпризы на каждом шагу. Неожиданно для себя самой она спросила:

— И как ты тогда выпутался?

Он одним глотком опустошил бокал.

— С помощью спиртного. — Он засмеялся. — Нет, я шучу. С помощью одного приятеля, с которым мы много лет вместе работали. Мы были папарацци. Дьявольский дуэт.

Хадиджа поняла, кого он имеет в виду. Сердце забилось сильнее.

— Твой рыжий приятель?

— Он самый. Марк Дюпейра. На которого ты запала.

— Он мне показался каким-то… странным.

— Ну, это еще мягко сказано. Он тоже пережил кое-что необычное.

— Тоже связанное со «священным огнем»?

— Но куда более страшное, чем я.

Венсан стал еще серьезнее. Ужин явно приобретал траурную окраску. Хадиджа скрестила руки на столе и посмотрела прямо в глаза собеседнику:

— Либо ты сказал слишком много, либо недостаточно, папуля…

Он попытался рассмеяться и помотал головой, тряся длинными волосами:

— Забудь ты все это: мы сюда пришли праздновать.

— Потом отпразднуем.

— Не думаю, что у нас хватит сил.

— А мы все же рискнем.

Венсан громко засопел, оглянулся, не идет ли к ним официант с заказом, но рядом никого не оказалось. И он решился:

— Это случилось до нашего знакомства. В девяносто втором. Он работал над горячим сюжетом, что-то про сицилийскую мафию. Ему надо было поехать туда на несколько недель. Он взял с собой в поездку свою невесту.

У Хадиджи сжалось горло.

— Как ее звали?

— Софи. Он считал эту поездку на Сицилию чем-то вроде предсвадебного путешествия. Он собирался жениться на ней после возвращения.

Она опустила голову, чтобы скрыть смятение: каждое его слово больно задевало ее.

— И что случилось?

— Девушку убили.

Хадиджа подняла глаза. Венсан грустно улыбнулся и снова наполнил свой бокал. Отпил большой глоток и прищелкнул языком:

— Они остановились в Катании, это большой сицилийский город. Однажды вечером, вернувшись из тюрьмы для несовершеннолетних преступников в Бикокке, Марк нашел ее тело в пансионе, где они жили.

Теперь она поняла, почему Марк такой странный. Психологическая травма. Это могло бы сроднить их. Но выходило наоборот: случившееся с Марком полностью изолировало его от других. Вдовец, полностью закрывшийся, замкнувшийся в своем горе.

— Дело рук мафии?

— Никто так и не узнал, но почерк был не их. Скорее работал какой-то псих. Типа «серийного убийцы».

— И что он с ней сделал?

— По-моему, мы выбрали скверную тему для разговора. Совершенно не подходящую для ужина при свечах.

— Расскажи мне.

— Ты уверена, что хочешь знать подробности?

— У меня нервы крепкие, можешь поверить.

Венсан сгорбился на стуле и уставился на бутылку с вином: она отбрасывала темные тени, подобно волшебному фонарю. Он продолжил глухим голосом:

— Марк не хотел рассказывать мне детали. Но я был вроде тебя: мне хотелось узнать побольше. Тогда я позвонил коллегам — итальянским папарацци, а у них были свои люди на Сицилии, среди карабинеров. Не прошло и недели, как я получил всю информацию. Мне даже удалось достать полное досье следствия. Знаешь, в Италии папарацци…

— И что ты выяснил?

— Нечто ужасное. Бедняжка напоролась на психопата.

Он замолчал, видно было, что он все еще колеблется. Схватил бутылку и еще раз наполнил бокал. Отпив, заговорил снова:

— Сначала он ее здорово избил. Потом заткнул ей рот и привязал к кровати шнурами от занавесок. Потом пошел в кухню и принес резиновые перчатки. Порылся в шкафу, нашел там кроссовки Марка, тоже на резиновой подошве. Потом он взял электроудлинитель и оголил провод на одном конце. Включил его в сеть и пытал ее током. Совал ей во влагалище провод под напряжением 220 вольт. Насиловал ее этим проводом. Потом вытащил кляп изо рта и заставил ее сосать провод под напряжением. В отчете о вскрытии говорилось, что у нее были сожжены все десны. И половые органы тоже.

Венсан отпил еще вина. Помимо своей воли, он разговорился:

— Но это еще не все. Мерзавец продолжил свое грязное дело. К этому времени она уже умерла. Во всяком случае, я надеюсь. После пытки электричеством убийца нашел в кухне рыбацкий нож с коротким кривым лезвием, которым срезают филе. Он вскрыл ей живот, от лобка до горла. Вытащил кишки и разбросал их по комнате.

Принесли заказ. Слишком поздно. Венсан продолжал хриплым голосом:

— Когда Марк вернулся домой, он увидел это жуткое зрелище. Внутренности на полу. Черный, вспухший рот, искривленный в чудовищной гримасе. И его кроссовки, его собственные кроссовки в луже свернувшейся крови.

Хадиджа онемела. Ей казалось, что она двигается в пространстве небытия. Она не падала: она летела, легкая, невесомая, над зияющими безднами. Прошла вечность, прежде чем она услышала собственный голос:

— И как он реагировал?

— Он не реагировал. Он впал в кому. И не приходил в себя три недели. А когда очнулся, ничего не помнил. Он продолжал говорить о Софи в настоящем времени. Прошли месяцы, прежде чем он осознал произошедшее. Его лечили в специальной клинике тут, в Париже. Целое дело. Но память так и не вернулась. Обо всей этой истории он знает только то, что ему рассказали.

— Ему сообщили все детали?

— Он постарался их узнать. Он вернулся на Сицилию. Он нанял итальянских сыщиков. Он вел собственное расследование. Безрезультатно. В Катании, столице мафии, шансов у него не было. И тогда он начал изучать преступные импульсы, это стало для него настоящим наваждением. Сначала он пытался заглушить его, копаясь в сплетнях, как я, но потом, через несколько лет, стал заниматься криминальной хроникой. Другого пути для него не было.

— Но почему?

— Потому что он хотел понять. Как человек мог сделать такое с его женой.

Хадиджа уже ничего не понимала. Как ужасно: она ревновала к мертвой. Венсан натужно рассмеялся — от выпитого вина его голос звучал ниже.

— Не бери в голову. Так или иначе, Марк обрел равновесие. — Он снова засмеялся. — Хрупкое, конечно, но все-таки он выпутался сам, без таблеток и психотерапевтов. Уже не так плохо. Хотя, по-моему, этот метод лечения довольно рискованный.

В этот момент Хадиджу осенило.

— А где он сейчас? Он говорил мне о какой-то поездке…

— Мне кажется, он что-то копает в связи с Жаком Реверди.

— Реверди?

— Ты газеты читаешь? Тип, который зарезал туристку б Малайзии. Бывший чемпион по дайвингу. Он ждет суда. Я почти что уверен: Марк вбил себе в голову, что должен получить его признание. Это его мечта: проникнуть, хотя бы на мгновение, в мозг убийцы.

Больше вопросов у Хадиджи не оставалось. Она чувствовала себя опустошенной. Машинально подняв свою салфетку, она увидела, что под ней лежит конверт, явно подсунутый Венсаном.

— Что это такое?

— Сюрприз. Твой первый контракт. Жалко, что мы сегодня уже не повеселимся.

Хадиджа взглянула на контракт, потом улыбнулась:

— Если это шутка, то не смешная. Тут написано: сорок тысяч.

Венсан снова поднял бокал:

— Именно это и предполагалось отпраздновать сегодня вечером, лапонька. Теперь для тебя вся жизнь станет одной большой шуткой.

45

— Иди сюда. Это срочно.

Эрик схватил его за плечо. Это само по себе свидетельствовало о серьезности ситуации: в обычных обстоятельствах он никогда не осмелился бы дотронуться до Реверди. Жак отложил свои гантели и пошел за французом. Час дня. Жара всей своей тяжестью навалилась на тюрьму.

Они перебежали через двор мелкими шажками — горячий асфальт обжигал босые подошвы. Их тени были густыми и такими короткими, что казалось, они впечатываются в землю. Присев на корточки возле столовой, они смогли наконец перевести дыхание.

— Куда ты меня ведешь, сюда, что ли?

Эрик не ответил. Опершись локтями на колени, он мотнул головой в сторону блока «С». Еще пятьдесят метров под палящим солнцем.

Уродец снова пустился в путь. Реверди нехотя последовал за ним. Они двигались, высоко вскидывая ноги, стараясь касаться асфальта лишь на мгновение. Еще несколько секунд, и они снова оказались в тени. Эрик по-прежнему смотрел вперед — в сторону футбольной площадки, в направлении кромки болота. Шутка затягивалась.

— Куда мы идем, черт побери? — взревел Реверди,

Эрик, не отвечая, снова побежал вперед. Жак, с трудом сдерживая злость, следовал за ним. Они прошли через ворота, окруженные колючей проволокой, достигли стадиона. На двухсотметровом пространстве больше не оставалось никакого укрытия, только пустые ворота, форма которых вызывала ассоциации с виселицей.

Бежать дальше не было сил — жара иссушила их настолько, что тела, казалось, вот-вот превратятся в тонкий песок. Тем не менее они продолжали идти вперед, высоко вскидывая ноги, словно на соревнованиях по спортивной ходьбе. Коротышка и великан, в одинаковых белых футболках, в одинаковых бесформенных полотняных штанах. «Парочка клоунов», — стиснув зубы, подумал Жак.

Впрочем, эта беготня его отвлекала. Он уже два дня переживал неудачу Элизабет и никак не мог успокоиться. В гневе он чуть было не разорвал ее фотографию. Как у нее могло не получиться? Как она могла добраться до Камерон-Хайлэндс и не найти там знака? Он обманулся: эта девушка ничем не лучше всех прочих.

Они дошли до конца площадки, а потом пробежали по цементному, добела раскаленному спуску, Эрик предупредил:

— Пришли.

— Куда?

Он показал пальцем. Реверди увидел на самом краю площадки толстые канализационные трубы. Вдоль бетонной стенки были натянуты переплетенные куски ткани. Сзади тянулись ряды колючей проволоки. Еще дальше — болота…

— ВИЧ-квартал.

Реверди почувствовал, как по спине пробежал холодок. Об этом месте ему уже говорили. Однажды надзиратели в резиновых перчатках и масках приволокли отсюда в больничку труп. В Канаре СПИД по-прежнему считали чем-то вроде проказы. Тюремщики даже не осмеливались бить ВИЧ-инфицированных. Начальство поселило «больных» в отдельном бараке. Но рано или поздно они оказывались здесь. На краю. Отверженные среди отверженных.

Они подошли. Помимо собственной воли Реверди испытывал странную смесь любопытства и страха. Больные в конечной стадии не заходили в медпункт. Их отправляли прямиком в Центральный госпиталь. А в каком состоянии эти? Он представлял себе рахитичные тела людей, лишенных иммунитета, пораженных самыми разными болезнями…

Он ошибался. Здешние обитатели ничем не отличались от остальных заключенных: загорелые до черноты, обросшие, в лохмотьях. И в отличной форме. Кто-то играл в карты, группки собирались возле жаровен, стоявших под трубами. Здесь царило нескрываемое, беззаботное оживление.

В отдалении что-то варилось на большом костре, поднимался черный дым, человек десять заключенных, с лицами, обвязанными футболками, толпились вокруг огня. Запах стоял невыносимый.

— Дурь варят.

Реверди знал, как готовят такого рода дрянь. Это нетрудно — растворители, таблетки для похудания, сточные воды… Настоящий нектар. Подобное производство сопряжено только с одной проблемой: смесь взрывоопасна. Охотников связываться с ней, как правило, находится немного. Но здесь умельцы нашлись. Уже приговоренные, которых не пугала перспектива разлететься клочьями по стенам.

Эрик направился ко входу в подвал. Реверди — за ним. После солнечного света темнота оглушила его будто молотом. Ему пришлось остановиться: он больше ничего не видел. Понемногу глаза привыкли к мраку. Тут был настоящий проспект цилиндрической формы, забитый людьми, как станция метро в часы пик. Они сидели группами, прислонившись к вогнутым стенам, вдоль которых стояли палатки из тряпья. Эрик шел вперед, обходя эти лохмотья. От колеблющихся огоньков шел сильный запах нефти. Люди сидели скорчившись в звериных позах. Некоторые лежали, трясясь под тряпками. Реверди не знал, был ли у них СПИД, но у всех у них шла ломка.

Он узнал призраки, появлявшиеся в медпункте в надежде выпросить какие-то лекарства, чтобы облегчить свои мучения. Потом они возвращались сюда, в царство заброшенных труб. Чтобы торговать своими таблетками. Вкалывать себе зелье, растворенное в сточной воде. Заражать друг друга старыми шприцами. Он уже не задавался вопросом о том, зачем Эрик привел его сюда. Наверное, в этой мертвецкой кто-то кончался.

Они перешагивали через неподвижные тела. Жак отмечал знакомые признаки. Вздутые затвердевшие вены; конечности, покрытые синяками; лица, обтянутые кожей. Он видел также руки и ноги без пальцев. Типично для тюрем: героинщики в состоянии транса теряют чувствительность. Пока они парят в облаках, крысы отгрызают им конечности. Потом они просыпаются, обглоданные, как косточка от окорока.

Вдруг Реверди понял, что они оказались в своего рода «зале совещаний». Вокруг горевшего в центре костра сидели по-турецки какие-то люди: неподвижные, с остановившимся взглядом. Двигались только их челюсти. Они беспрестанно жевали. Казалось, их челюстями движет некая дьявольская сила, тогда как тело уже умерло.

— Окурок, — прошептал Эрик. — То, что остается в трубке после курения опиума. Так спекается, что курить уже невозможно. Тогда они его жуют. Жуют, пока не смогут проглотить и хоть что-то ощутить…

Реверди почувствовал, как в нем снова закипает злость.

— Мне эта экскурсия до лампочки! Можешь объяснить, какого черта мы тут делаем?

Улыбка на мокром от пота лице с заячьей губой. Как будто голова жирной рыбы.

— Не нервничай. Мы уже пришли.

— Куда, мать твою?

Эрик показал влево, под трубы. Там дрожала какая-то тень, скорчившаяся, с коленками, подтянутыми к животу. Реверди нагнулся. Хаджа, папенькин сынок, который выманивал деньги у матери, в то время как отец полагал, что заставил его «хлебнуть настоящей жизни». Узнать его было невозможно. Кожа да кости. Провалившиеся глаза. Он непрерывно шмыгал носом. Эрик прошептал:

— Он захотел сыграть в тонкую игру: выйти на прямую торговлю с китайцами. В наказание Раман связался с его отцом и все ему рассказал. О тайной передаче денег. О наркотиках. Обо всем. Папаша сжег все мосты. Хаджа уже пять дней ничего не принимал. И он по уши в долгах.

Реверди вспомнил, как паренек, движимый предчувствиями, уже приходил к нему просить о помощи.

— Ну и при чем тут я, можешь сказать?

— Если он не заплатит, китайцы напустят на него филиппинцев…

Жак молча повернулся к выходу. Эрик схватил его за футболку. На сей раз Реверди припечатал его к выгнутой стенке.

— Не приставай, — прошипел он, — или…

— Только ты можешь что-то сделать, — взмолился карлик. — Переговори с китайцами. Пусть дадут ему время… Его отец в конце концов уступит…

Жак уже занес кулак, чтобы раз и навсегда припечатать его заячью губу, но в друг остановился, словно пораженный молнией. Сквозь уродливые черты Эрика проступило дивное лицо Элизабет. Черные, слегка асимметричные зрачки. Бледная улыбка, еле заметная на темной коже. Зачем лгать самому себе? Он любит ее. Он без ума от нее; он не может о ней забыть.

Он опустил руку и выпустил Эрика. Тот сполз по кривой стенке. И тут его осенило. Он не собирается давать шанс Хадже, но он даст его своей возлюбленной. Он пошлет ей новый знак. Если ей удастся на этот раз, тогда он спасет мальчишку…

— Приму решение через два дня, — сказал он, бросив взгляд на неподвижное тело.

46

Цвет Куала-Лумпура — зеленый.

Цвет Пномпеня — серый.

Широкие проспекты окаймлены плоскими одноэтажными строениями цементного цвета. Деревья, с такими развесистыми кронами, что ветви смыкаются над проезжей частью, тоже серые. Тысячи велосипедов, мопедов, велорикш на улицах не вносят ни малейшего разнообразия в эту палитру. И все люди, оседлавшие эти средства транспорта, носили саронги, развевавшиеся за ними как пепельные знамена.

Выйдя из самолета в пномпеньском аэропорту в пять часов вечера, Марк перевел часы: здешнее время отставало от Куала-Лумпура на час. А на самом деле — на век или два. Никаких стеклянных небоскребов, торговых центров, потребительской лихорадки. Азиатская мечта принимала здесь куда более скромный вид и покоилась на весьма хрупком основании — кхмерах. Хлипкая экономика. Исконная, темная, плодящаяся Азия, Азия предков.

В такси Марк дрожал от возбуждения. Еще сегодня утром он думал, что все закончилось. Реверди больше не давал о себе знать. Контакт с ним прервался. Весь понедельник он размышлял над своими дальнейшими действиями: вернуться в Каме-рон-Хайлэндс? Продолжать расследование в одиночку? Уехать в Париж и признать себя побежденным? Смириться с поражением ему никак не удавалось.

Во вторник вечером он наконец сдался. Раздавленный, он позвонил в малайскую авиакомпанию, чтобы узнать расписание обратных рейсов, и забронировал билет.

На следующий день, просматривая электронную почту в поисках подтверждения своей брони, он обнаружил послание от Реверди.

Более чем загадочное послание, но оно означало, что контакт восстановлен. Убийца написал просто: «Камбоджа».

Марк сложил сумку и бросился в аэропорт за билетом на Пномпень. Ему удалось сесть на четырехчасовой рейс — настоящий рекорд расторопности. Менее чем через час он приземлился в кхмерской столице. В полете он размышлял над этим простым словом, ставшим для него дороже золота. Реверди давал ему новый шанс. Новый путь, чтобы найти Вехи Вечности.

«Камбоджа».

Он вывел его на след своего другого преступления.

Линда Кройц.

Февраль 1997 года.

Ангкор.

Теперь Марк, сжимая в руках сумку, ехал по мертвому городу. Он уже приезжал сюда в 1994 году, чтобы сделать репортаж о королевской семье. Он прекрасно помнил этот однообразный город. Все серое. Не только стены, но и души. Спустя двадцать лет Камбоджа все еще не оправилась от шока, не очнулась после геноцида, учиненного красными кхмерами. Эту страну населяли призраки, здесь говорили шепотом, каждый носил в себе свои раны и своих мертвых.

Впрочем, через окно такси Марк замечал и определенное оживление. Здания оставались такими же безликими, но появились лавчонки, удивлявшие своими красками, разнообразием ассортимента и изяществом вывесок. Ткани, блестки, аудиоаппаратура, выложенные прямо на тротуарах… Пусть приглушенная, пусть затаившаяся, но жизнь все-таки шла своим чередом. Она выплескивалась наружу и, как ни странно, казалась более реальной, чем в Куала-Лумпуре. В отличие от малайской столицы, где все было гладким, упорядоченным, кондиционированным, тут люди и предметы обретали подлинную фактуру, рельеф, чувствительность.

К вечеру улицы понемногу окрашивались в кремовые, бежевые, розоватые тона, становились более заметными кирпично-красные тротуары, тропинки, утоптанные босыми ногами. Здания, казалось, растворяются в облаках красной пыли, обнажающей их кирпичное нутро. Воздух пропитывался красками, рассыпался на мириады частиц. А в конце проспектов солнце словно притягивало к себе эти пурпурные отсветы, оставляя мраку безжизненные силуэты, мертвые тени… В этом раскаленном докрасна тигеле даже мопеды, эти черные тени, привязанные к земле, словно улетали, возносились к небу, поднимались к облакам.

А потом взгляду открылся Королевский дворец.

Сверкающая кровля, резные орнаменты, зеркальные стрелы, окруженные высокими глухими шафранно-желтыми стенами. Эти строения напоминали золотые корабли с высокими мачтами и надутыми парусами, медленно входящие в укрепленный порт.

Марк достиг цели своего путешествия. Нет, он вовсе не собирался остановиться во дворце, его интересовал отель напротив. «Ренаксе», излюбленное пристанище европейцев, настолько же запущенное, насколько великолепен был сияющий по соседству дворец. Марк жил тут в свой первый приезд.

В этом здании был какой-то особый шарм. Оно располагалось в глубине парка, среди высоких сухих деревьев, путь в номера лежал через одну из двух ажурных галерей, выложенных кремовой и шоколадной плиткой. Большие плетеные кресла на центральной террасе располагали к тропическим мечтаниям.

Заполняя гостевую карточку, Марк заметил нескольких европейцев, сидящих в этих самых креслах, они отлично вписывались в обстановку. Не простые туристы. Скорее искатели приключений, усталые журналисты или же служащие неправительственных организаций. Их часто можно было встретить в этой возрождающейся стране, и они всегда казались измотанными и ненужными.

Марк углубился в галерею, не желая ни встретиться с каким-нибудь старым знакомым, ни втягиваться в разговоры. Номер оказался довольно мрачным. Большая пустая темная комната, в которой стояла только кровать из черного дерева под неработающим вентилятором. Окна, судя по всему, выходившие на кухню, закрыты завинченными ставнями. Температура здесь, наверное, могла подниматься до тридцати пяти градусов.

Он пожал плечами: оставаться в Пномпене не входило в его планы. Расследование обязательно поведет его по следам Линды Кройц, в Сием-Реап, к храмам Ангкора…

Расследование…

Но с чего же начать?

Он больше не ждал писем. Он знал, что Элизабет предстояло испытание: ей надо будет действовать в одиночку. Тем не менее он включил свой компьютер и подключился к телефонной линии.

Он получил новый знак. Реверди написал просто:

«Ищи фреску».

47

Марк открыл глаза. В девять утра он уже просыпался. Проклятье: проспал рейс на Сием-Реап. Придется задержаться на день в Пномпене. И чем же заняться? Ночью он размышлял над приказом Реверди: «Ищи фреску». Игра продолжалась. И у него не оставалось сомнений в том, где он должен искать: храмы Ангкора с тысячами разных барельефов и орнаментов. Это сулило успех.

После легкого завтрака он решил провести время в столице с толком и прибегнуть к старым испытанным методам. Тем, которыми воспользуется любой французский журналист, чтобы продвинуться в предпринятом им расследовании. Сделав несколько телефонных звонков, он взял «такси-мопед» и отправился в редакцию главной франкоязычной городской газеты «Камбож суар».

Редакция помещалась на неасфальтированной улице в самом центре города. Серое здание с отсыревшими стенами, с сине-белой вывеской, какие встречались в старину на парижских улицах.

В ожидании встречи с главным редактором, которому он передал свою визитную карточку, он мерил шагами холл: темную комнату с голыми бетонными стенами, в которой стояли остро пахнущие бензином мопеды. В глубине, под лестницей, находился вход в еще более темное помещение, единственное окно которого загораживали пачки газет. Заинтересовавшись этим нагромождением, Марк подошел поближе.

Архив.

За свою карьеру он повидал немало архивов, но этот бил все рекорды беспорядка и заброшенности. Вдоль стен стояли ящики, переполненные связками грязной бумаги. При взгляде на эти старые, потрепанные газеты напрашивалось сравнение с мертвыми лианами, а не с печатным словом, хранящим память. В центре комнаты были свалены испорченные компьютеры вперемешку со сломанными, лежащими кверху ножками креслами и книгами в масляных пятнах.

Необъяснимым образом это мрачное помещение напомнило ему другой архив, куда более упорядоченный, который он видел на Сицилии. После смерти Софи он вернулся туда в поисках фотографий ее тела — такого, каким он его нашел, но которое не запомнил. Эти фотографии и сейчас стояли перед его глазами: обугленный рот, вспоротый живот, внутренности на полу. Но вся эта картина представала перед ним только в виде четких глянцевых отпечатков. Он так и не сумел вспомнить ни одной Детали… реальной детали.

— Вы здесь по поводу Реверди?

Марк обернулся. В открытой двери показался силуэт человека. Вопрос удивил Марка: он и не представлял себе, что можно так быстро установить связь между его приездом и событиями в Рапане.

— Я что, не первый? — осведомился он.

— И, боюсь, не последний, — ответил человек, подходя к нему. — Его арест вызвал большой интерес.

Он протянул Марку руку над разбитыми компьютерами:

— Рувер. Главный редактор.

На ощупь рука напоминала окружавшие их связки бумаг. Марк никогда не видел настолько карикатурной личности. Рувер представлял собой превосходный образчик бывшего колониалиста, какими их изображали в приключенческих романах двадцатого века. Он мог бы быть разорившимся плантатором, контрабандистом предметами искусства, бывшим офицером колониальных войск…

Впрочем, лет ему было не так уж много, просто годы, проведенные с бутылкой, сделали его вдвое, если не втрое, старше. Пятидесятилетний старик, с серой кожей, почти лысый, жалкие волоски, оставшиеся на черепе, образовали вокруг него какое-то облачко. Марк отметил, что брюки у него не застегнуты, а пуговицы на рубашке пришиты кое-как. Великолепный представитель Франции в экспортном варианте.

Марк представился и перешел к делу, стараясь быть как можно менее конкретным:

— Что вы можете мне сказать об этом деле?

— Много чего, — ответил Рувер с тщеславной улыбкой. — Я, без сомнения, лучший специалист по этому делу в Пномпене. К сожалению, я не могу тратить свою жизнь на то, чтобы отвечать на вопросы посетителей

— Так что же?

Лицо Рувера приобрело еще более довольное выражение.

— Я исполню три пожелания. Выбирайте сами. Как в детских сказках. — Он произнес эти слова по слогам, покачивая головой. — Я буду «добрым джинном» из лампы.

Под глазами у доброго джинна были такие мешки, что Марку внезапно захотелось проткнуть их шприцем, просто чтобы увидеть, каким эликсиром они наполнены. Впрочем, ответ был очевидным: виски или коньяком…

Он сосредоточился, пытаясь сформулировать самую существенную просьбу:

— Я хотел бы увидеть фотографию.

— Фотографию?

— Портрет Линды Кройц. Еще живой.

Дурацкая просьба — он уже видел лицо жертвы, и это ему ничего не даст. Но ему хотелось получше понять ее.

— Никаких проблем.

Рувер перешагивал через старые компьютеры и распотрошенные кресла, как рыбак, идущий в высоких сапогах через болото. Ему удалось добраться до противоположной стены, где стоял металлический шкаф. Когда он открыл его, Марк увидел полки с конвертами.

Он порылся в груде бумаг и вытащил снимок. Марк, не садясь, рассмотрел его. Он вспомнил первую фотографию, раскопанную Венсаном, полустертую и испорченную крупнозернистой печатью. На сей раз он держал в руках оригинальный отпечаток, четкий, цветной, форматом 21 х 29,7 см.

Линда Кройц позировала рядом с молодым монахом в ярко-оранжевой рясе. Оба улыбались, и эта улыбка связывала их, как лента связывает цветы в букете. На ней были широкие шаровары, кожаные сандалии, белая блузка без рукавов. Трогательный образ молодой девушки-хиппи.

Ее лицо вызывало настоящую неясность.

Бледная, молочно-белая кожа, усыпанная веснушками. Пышные рыжие волосы падают на лицо, придавая девушке вид маленького притаившегося зверька, хитрого и пугливого одновременно. И в то же время на этом лице читались уверенность и счастье. Марк попытался представить себе, о чем могла мечтать эта девушка, в двадцать два года покинувшая родительский дом в Гамбурге. Конечно, она поехала в Азию в поисках мистических откровений, а также и настоящей любви…

Густой голос Рувера пояснил:

— Этот снимок нашли в ее личных вещах, в отеле в Сием-Реапе.

Внезапно Марк понял, что эти сияющие глаза смотрят в объектив. На того, кто ее фотографировал. С содроганием он подумал, что, может быть, сам Реверди и снимал ее в руинах Ангкора.

— Жду вашего второго вопроса, — предупредил Рувер.

На этот раз Марку надо было задавать полезный вопрос. Ему хотелось продвинуться в разгадке Вех Вечности. Но он вовремя одумался: в этих словах заключалось его собственное преимущество, его личный шанс, пусть даже расшифровать их он пока еще не мог. Нет, об этом нельзя разговаривать с незнакомцем.

Он вспомнил последний наказ Реверди: «Ищи фреску». Может быть, под этими словами подразумевался не обычный орнамент, нарисованный или вырезанный в камне, а рисунок ран? Убийца подсказывал ему: изучай раны на теле Линды Кройц, тогда скорее поймешь, что значат «вехи»… Даже не обдумав как следует эту гипотезу, он потребовал:

— Расскажите мне о ранах.

— Сформулируйте поточнее.

— Ранах Линды Кройц. Они были симметричны? Можно ли говорить о своего рода… рисунке на теле?

По-прежнему стоя среди сломанных компьютеров и развороченных кресел, Рувер, казалось, размышлял,

— Тело много дней пролежало в реке, — сказал он наконец. — Оно было в очень плохом состоянии.

— Вода не могла стереть раны.

— Вода — нет. Но вот угри…

— Угри?

— Тело Линды было просто нашпиговано пресноводными угрями. Они проникли в живот через рот, гениталии, а также через раны. Тело, коль скоро вы хотите знать все детали, оказалось… выпотрошенным изнутри. Последний вопрос?

Опять тупик. Оставалась единственная возможность вытянуть какое-то откровение из этого пьяницы. Похоже, Рувер почувствовал замешательство Марка. Он порылся в газетах и вытащил несколько номеров «Камбож суар».

— Держите, — сказал он, протягивая ему газеты. — Это серия статей, которую я написал по этой теме. Обнаружение тела. Арест Реверди. Факты, установленные следствием. Тут все. Прежде чем потратить последний шанс, прочтите все это. А завтра вернитесь, согласны?

У Марка уже не оставалось времени. Он схватил газеты и начал напряженно просматривать их, как будто с одного взгляда мог впитать все их содержание. И вдруг его осенило.

— Ответьте мне, — требовательно произнес он.

— Что вы имеете в виду?

— Ответ на ваш выбор. Тот, который действительно поможет мне продвинуться.

Рувер широко улыбнулся. Мешки под глазами покрылись морщинками.

— Жульничаете, старина!

— Сделайте так, как будто я задал вам вопрос. Редактор немного запрокинул голову назад, словно обдумывая его предложение. После долгой паузы он наконец пробормотал:

— Вот главная тайна этого дела: почему Реверди отпустили? Все детали дела указывали на его виновность. Так почему нее вину сочли недоказанной?

Марк не ожидал, что Рувер переведет проблему в юридическую плоскость. Он помнил объяснения немецкого адвоката. Некомпетентные судьи. Неграмотное следствие. Политическая ситуация. Он рискнул:

— Из-за ситуации в Камбодже, не так ли?

— Да. Но не только. Реверди признали невиновным благодаря одному свидетельству.

— Вы хотите сказать, алиби?

— Нет. Моральному поручительству. В его пользу свидетельствовала важная персона.

Об этом он слышал впервые.

— Кто же?

— Принцесса. Член королевской семьи.

— Принцесса Ванази?

Имя само сорвалось с его губ. Из всех особ королевской крови, с которыми ему доводилось встречаться, именно она произвела на него наибольшее впечатление. Живая легенда. Рувер восхищенно улыбнулся. Марк пояснил:

— Я делал репортаж о королевской семье несколько лет назад.

Рувер встряхнул своими жиденькими волосенками:

— Она познакомилась, с Реверди в Ангкоре, когда там шли восстановительные работы. Она выступила в суде со свидетельством и описала его как человека преданного, образованного и благородного. Этот портрет в корне изменил настроение судей. Это была своего рода королевская амнистия. Поговорите с ней: ее точка зрения довольно… неожиданна.

48

Четыре часа дня.

Как только открылись двери Королевского замка, Марк купил входной билет. Лучшее прикрытие: маска обычного туриста. Он даже приобрел сумку, что-то вроде рюкзачка, чтобы еще больше походить на рядового посетителя.

Выбора у него не оставалось. Разговаривая с Рувером, он умолчал об одной детали: королевская семья считала его persona non grata. Как обычно, публикуя свой репортаж, он не сдержал собственное обещание соблюдать корректность. Не исключено, что его имя занесено в черные списки службы протокола. Поэтому ему пришлось придумать дерзкий план, чтобы встретиться с принцессой, чьи личные апартаменты были недоступны для туристов.

Марк проследовал с группой по узкой аллее под открытым небом к парадному входу во дворец—огромной эспланаде, окруженной лужайками, с разбросанными на ней храмами и павильонами, крыши которых под солнцем казались усыпанными золотой пыльцой.

Обогнав туристов, останавливавшихся перед каждой пагодой, он добрался до ажурной галереи.

Прячась от солнца, он приблизился к башням павильона Шаншайя, где надеялся встретить принцессу. Эта часть дворца была окружена стеной. Не выходя из галереи, он начал искать какой-нибудь проход, калитку.

Вскоре он заметил приоткрытую деревянную двустворчатую дверь, перегороженную цепью, которую охраняли два солдата. Марк притаился в тени колонны и вооружился терпением. Он был уверен, что рано или поздно их бдительность ослабеет.

Усевшись возле колонны, он сделал вид, что читает путеводитель. Мысли его блуждали далеко. Ему надоело ломать голову над делом Реверди: слишком много вопросов, слишком мало ответов. Он даже не знал толком, зачем пытается увидеть принцессу Ванази. Может быть, просто для удовольствия.

Он закрыл глаза и стал вспоминать ее.

Их первая встреча стала незабываемой.

Ванази воспитывалась у своей двоюродной бабушки, королевы Сизоват Коссомак, покровительствовавшей труппе «небесного танца». Девочка, чье детство прошло возле павильона Шаншайя, где репетировали танцовщицы, полюбила это искусство и обнаружила уникальное дарование. В шестнадцать лет она, в свою очередь, стала ведущей артисткой Королевского балета. Это ангельское создание не просто радовало людей своим искусством: принцессу считали посредницей между королевской семьей и богами. В то время ее называли Апсара — в честь главной богини кхмерской космогонии.

Затем, в 1970 году, после первого государственного переворота, ей пришлось покинуть страну. Она жила вначале в Китае, а потом в Северной Корее, а в это время красные кхмеры захватили власть и истребили половину населения ее страны. Спустя много лет она вернулась на границу с Таиландом, в лагеря беженцев, чтобы давать своим соотечественникам уроки танца. В девяностых годах семья смогла вернуться в Пномпень. Именно тогда она и познакомилась с Реверди.

Имя убийцы нарушило ход воспоминаний. Он машинально посмотрел в сторону двери. Прошел час. Стражники удалились. Марк вскочил, схватил сумку и проник в закрытый для посещений сад.

Пространство перед новым крыльцом было покрыто цветущими кустарниками. Вместо бормотания туристов слышалось легкое жужжание опрыскивателей. Павильон Шаншайя находился в каких-нибудь пятидесяти метрах.

Он направился к огромному каменному порталу, увенчанному золотыми стрелами и рогами. Поднимаясь по ступеням, он испытывал то же потрясение, что и в первый раз. Пространство, открытое ветру и солнцу, было совершенно пустым: простая мраморная поверхность, исполосованная тенями тонких колонн, под расписным потолком, на котором изображены танцующие кхмерские боги и демоны. Вдали за террасой слышался шум транспорта, двигавшегося по бульвару Шарля де Голля.

Марк прошел вперед. В глубине на алтаре возвышался Будда, плохо различимый за дымом благовонных палочек. Запах меди смешивался с едким запахом сандалового дерева, заполнял это разноцветное пространство. Он подошел ближе: у подножия статуи на треножниках лежали металлические головные уборы танцовщиц. Все, казалось, тонет в золотом милосердии Будды.

Справа от него послышалось шуршание ткани.

Она стояла там, облокотившись на балюстраду, глядя на далекие автомобили.

Хрупкая, миниатюрная, закутанная в длинную голубую ткань. Марк вспомнил, что голубой был цветом королевской семьи. В самом дворце только принцесса имела право носить одежду этого цвета. Но самым поразительным в ее наряде была фактура ткани — жесткий, вытканный золотом шелк, каждая складка которого переламывалась, отбрасывая неуверенный, почти незаметный отблеск.

Марк прокашлялся. Она оглянулась через плечо и не выразила ни малейшего удивления.

— Ваше высочество, — сказал он по-французски, изогнувшись в смешном поклоне. — Я позволил себе… — Он кашлянул. — В общем, не знаю, помните ли вы меня… Я журналист. Меня зовут…

— Я вас помню.

Она повернулась к нему и прислонилась к парапету, держа руки за спиной.

— Вы обещали нам большую статью в «Фигаро магазин». А мы оказались в «Вуаля», к тому же со списком ежедневных расходов королевской семьи. Статья называлась «Дворцовая жизнь в Камбодже».

Она говорила по-французски превосходно, без малейшего акцента. Марк снова поклонился;

— Не надо на меня сердиться. Я…

— А что, разве похоже, что я на вас сержусь? Зачем вы вернулись? Еще одна статья о моей частной жизни?

Марк не ответил. Ванази была такой же, как в его воспоминаниях. Бесстрастные черты лица. Очень черные, чуть раскосые глаза. Серьезное, отстраненное выражение лица. Но в темных зрачках словно сверкают молнии — огненными всполохами между тучами. Пылкость, проявляющаяся в том, как она вздымает брови.

— Я занимаюсь расследованием по делу Жака Реверди, — сказал он, догадавшись, что следует идти к своей цели напрямик. — Вы свидетельствовали в его пользу на суде.

Она утвердительно кивнула. Ее лицо выражало все меньшее удивление. Марк продолжал:

— Я приехал из Малайзии, где его арестовали за убийство молодой женщины. Его виновность не вызывает ни малейших сомнений. И, как мне кажется, она не вызывала никаких сомнений и здесь, в Камбодже.

Она хранила молчание, рассеянно созерцая сад за спиной Марка. Он попытался ее спровоцировать:

— Если бы его не отпустили в 1997 году, та женщина, в Малайзии, осталась бы в живых.

Наконец она сделала несколько шагов вдоль балкона. Платье полностью закрывало ее ноги. Казалось, она плывет по мраморному полу.

— Вы ведь помните мою историю? Вопрос не предполагал никакого ответа.

— Я все имела и все потеряла… — Она попыталась улыбнуться, ее рука легонько поглаживала балюстраду. — В каком-то смысле это сыграло хорошую роль. Я была принцессой, небесной танцовщицей, божественным созданием. Я знала, что такое королевские празднества, жизнь звезды. Потом я пережила изгнание. Грусть Пекина. Немыслимый режим Северной Кореи, где мой дядюшка снимал кино.

Марк припомнил эту поразительную деталь. Помимо политической власти, у принца Сианука была только одна страсть; кино. Он снимал фильмы, романтические мелодрамы, к участию в которых в приказном порядке привлекал своих министров, генералов, а также послов западных стран, чтобы те играли «иностранцев». Ванази продолжала:

— Я узнала, что такое убийственное безумие. Геноцид красных кхмеров. Меня тут не было, я не видела его, но я знала, что тут происходит. Исход. Голод. Каторжные работы. Младенцы, которых убивали штыками, мужчины и женщины, забитые палками, брошенные в болота. В 1979 году я вернулась в лагеря на тайской границе. Я хотела быть рядом с моим народом.

Говорили, будто я вернулась, чтобы преподавать танцы, пробуждать умы, спасать нашу культуру. Это неправда: я вернулась просто для того, чтобы умереть среди своих. Нас было около миллиона, затерянных в джунглях, без помощи и без еды. Кого в то время интересовали кхмерские танцы?

Только позже, уже в девяностые годы, я вернулась в Камбоджу и занялась спасением нашей культуры, в частности, в Ангкоре. Жак работал с саперами.

Она сделала паузу, а потом заговорила мечтательным тоном:

— Он целыми вечерами рассказывал мне о дайвинге. О своих погружениях в морские глубины, о памяти кораллов, об уме морских млекопитающих. Его безумно интересовала архитектура храмов. Это был… редкий человек.

Марк вспомнил симметричные раны Перниллы Мозенсен. Угрей, заползавших в раны Линды Кройц. Как эта женщина могла быть настолько слепой?

Она сухо добавила:

— Мне оказалось достаточно прийти на процесс и рассказать все это, чтобы с него сняли все обвинения. Добавить мне нечего.

— Думаю, что чашу весов перетянуло главным образом ваше присутствие. Тот факт, что вы лично приехали, чтобы встать на его защиту,

— Не в этом дело. Обвинения рассыпалось на глазах. Не было прямых доказательств. Пока существуют хоть какие-то сомнения, человека осудить нельзя.

— А теперь что вы об этом думаете?

Она взглянула в сторону бульвара. Доносившийся оттуда шум города усиливался:

— Я не могу представить, чтобы это сделал он.

— Ваше высочество, его поймали с поличным. Его задержали в Папане возле тела.

— Значит, он был не один. Марк вздрогнул:

— Что?

— Есть другой человек.

Марк прислонился к колонне. Она подошла и заговорила громче:

— Некто, кто диктует ему его поступки. Или совершает их вместо него. Проклятая душа, обладающая полной властью над ним. И никто не разубедит меня в этом. Жак Реверди не может быть единственным виновным.

Марк словно онемел. Белый свет солнца внезапно померк, и синеватая молния высветила перед его мысленным взором доселе погруженные во мрак бездны. Он вспомнил, что Реверди всегда предпочитал говорить об убийце в третьем лице. А что, если «Он» действительно существовал?

Он снова подумал о великом отсутствующем во всей этой истории — об отце Реверди. А вдруг он еще жив? Вдруг он и был убийцей, как предполагала доктор Норман, но не убийцей, существующим только в воображении Жака, а самым что ни на есть настоящим?

Нет, к черту все гипотезы. Надо идти по намеченной дороге и следовать указаниям самого Реверди.

Ванази направилась в сад. Марк бросился за ней:

— Ваше высочество… последний вопрос

— Да?

— Вы знаете, почему Реверди интересуется бабочками?

Она резко остановилась:

— Бабочками? Кто вам сказал такое?

— Ну, я… Мне казалось, что в лесу он…

— Бабочками? Никогда в жизни. Жака интересовали пчелы.

— Пчелы?..

— Пчелы и мед. Особенно какой-то редкий мед. Я не помню, как он называется.

Картинки заплясали перед глазами Марка, ослепляя его. Аборигены, сидящие у обочины, продающие мед в баночках из-под кока-колы. Терраса Вонг-Фата, где в других банках стояла золотистая жидкость. Правда была у него перед глазами, а он не сумел ее увидеть.

«Вехи, что Парят и Множатся».

«Ищи в небе».

Пчелы.

Мед.

С трудом ворочая языком, он спросил:

— Где он покупал мед? Я имею в виду — тут, в Камбодже?

— Я не уверена… По-моему, в Ангкоре. Там живет знаменитый пчеловод. Его называют «владыкой золота».

Точки связывались между собой, образуя правильную геометрическую фигуру. . Мед.

Ангкор.

Линда Кройц.

Марк поспешно распрощался с принцессой и убежал, прижимая к себе свой рюкзак. На какое-то мгновение он испытал желание перескочить через балюстраду и приземлиться прямо на бульваре.

49

Местный рейс на Сием-Реап.

Нервы накалены до предела.

Сорок минут в воздухе, не отрываясь от блокнота, записывая выводы. Или, скорее, гипотезы.

Убийцу притягивает мед. А в крови Перниллы Мозенсен обнаружено аномально высокое содержание сахара. Есть все основания полагать, что Реверди заставлял свои жертвы есть мед в больших количествах. Зачем? Этого Марк сказать не мог, но у него появилось предположение, что мед мог играть очистительную роль в церемониале убийцы.

Где-то на периферии сознания крутились слова Ванази о «редкости» таких людей, как Реверди. Его пантеистические речи. Мед занимал определенное место в этой вселенной. Он записал: «Не пьет кровь своих жертв. Дает им мед, чтобы очистить их, приблизить к природе. Сладкая кровь обволакивает жертву подобно околоплодной жидкости, защищающей зародыш». Ныряльщик постепенно приобретал черты «экологического убийцы».

Экологического.

И мистического.

В самой природе меда Марку виделась близость к древней религиозной поэзии, которую он хорошо изучил, когда писал свою диссертацию. Эта поэзия могла приобретать и второй, эротический смысл. Одним из величайших ее примеров была «Песнь песней». В уголке страницы Марк нацарапал цитату из этого произведения:

Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим…

Он знал наизусть этот библейский текст, изобилующий метафорами, относящимися к жидкостям: крови, вину, молоку, меду… А также к ароматам природного происхождения: мирре, лилиям, ладану… Вот и Реверди отмечал свое воссоединение с жертвой с помощью исходных, первородных элементов.

Это был акт любви.

Космическая и в то же время эротическая церемония.

Марк записал дрожащей рукой: «Узнать о физиологических процессах, связанных с медом». Сколько меда надо съесть, чтобы в крови появилось такое количество глюкозы, как у Перниллы Мозенсен? Сколько времени уйдет, чтобы съесть такое количество? Что, Реверди держал свои жертвы в плену в течение нескольких дней? Или лишь нескольких часов?

Главное, оставалось понять, почему Реверди объединял эти два понятия: «вехи» и «вечность»? Что связывало пчел с бесконечностью времени?

Говоря более определенно, у Марка появилась твердая уверенность: за этими словами скрывалась очередная жестокость. Мед использовался для какой-то изощренной пытки. Вонг-Фат, торговец насекомыми, сказал ему: «Теперь, когда я знаю, что Реверди — убийца, я догадываюсь, что он делал с девушками». Но ведь китаец не мог ничего знать о сладкой крови: в прессе об этом не сообщалось. Тем не менее он понял, какую роль играл мед в жертвоприношении. Каким же образом?

Толчок от приземления на бетонную полосу пронзил его до костей, словно смертельный луч.

Сием-Реап был логическим продолжением Пномпеня.

Во всяком случае, так показалось Марку, когда он увидел его глубокой ночью. Большие деревья с поникшими кронами; серая пыль, приобретавшая серебристый оттенок в свете фар; плоские, компактные, однообразные строения.

Доехав до центра города, он остановился в первой попавшейся гостинице. «Голден Ангкор отель». Пятнадцать долларов за ночь, включая завтрак. Кондиционер. И безупречная чистота.

Войдя в номер, Марк сразу же отметил светлые стены, новенький линолеум, запах дезинфекции. На ум пришла галерея современного искусства. С огромным вентилятором под потолком в качестве одного из экспонатов.

Чистое пространство.

Пространство для размышлений.

Все, в чем он нуждался.

Вытянувшись на постели, он снова погрузился в свои рассуждения. В голове постоянно крутились одни и те же вопросы. Но прежде всего, следует ли написать Реверди? Нет. Лучше дождаться посещения Ангкора и встречи с пчеловодом. После этого у Элизабет будет повод показать, что она сумела использовать свой второй шанс.

Он погасил свет. Его терзали разнообразные гипотезы. Например, теория о втором человеке. Ванази удалось заронить семя сомнения в его мозг. Марк не мог исключить существования сообщника.

И вновь возникала загадка, связанная с отцом. Возможно ли, что где-то существует этот преступный отец, способный оказывать решающее влияние на Реверди, сформировавший его характер или даже помогающий ему? Танцовщица королевских кровей утверждала: «Он не единственный виновник». И доктор Аланг заметил ему, в связи с видеокассетой: «Он говорит об убийстве так, словно бы был его свидетелем, а не автором». И наконец, Марк слышал, как Реверди, внезапно превратившийся в ребенка, произносит тоненьким голоском: «Прячься скорее: папа идет…»

Марк энергично потряс головой. Нет. Невозможно. Он дал себе клятву, что больше не будет возвращаться к этой абсурдной теории. Он и так уже достаточно понервничал, когда представил себе, что правой рукой Жака стал полоумный адвокат, так называемый Джимми. Нечего теперь придумывать демонического отца, идущего по его следам…

Он загнал все бредовые идеи в самый дальний уголок сознания и, закрыв глаза, принялся подбадривать сам себя следующими рассуждениями:

Жак Реверди один.

А их двое — он и Элизабет.

50

На следующее утро Марк взял напрокат скутер: развалины Ангкора находились в пяти километрах от города. Он пересек Сием-Реап, большой провинциальный город без каких-либо достопримечательностей, потом выбрался на платную магистраль, ведущую к древнему городу.

Перед тем как отправиться в путь, Марк позавтракал по-азиатски большой миской теплой лапши с кусочками говядины и ломтиками холодной моркови. Подкрепившись, он заплатил за проезд сонным охранникам. У них же он навел справки о пчеловоде. Они закивали головами, поднимая вверх большие пальцы: «Honey very good…»[6]

Марк отправился дальше. Через заросли серого кустарника шла совершенно прямая дорога. Без ответвлений, без поворотов: простая асфальтовая лента вела через лес прямо «туда».

Он обогнал нескольких крестьян на велосипедах, нагруженных связками пальмовых листьев; проехал мимо хижин, где продавали бензин в бутылках из-под виски; увидел слонов, готовившихся к утомительному катанию туристов. Его взгляд притягивали большие серебристые деревья, названия которых он вычитал в своем путеводителе: баньяны, бавольники, банановые деревья…

Он удивился, увидев перед собой поворот. Дорога изгибалась под прямым углом, упираясь в неподвижную реку, покрытую кувшинками. Марк остановился и уставился на стоячую воду. Никакого указателя. Ни одного прохожего. Чисто интуитивно он почувствовал, что слева, за линией деревьев, за первым поворотом реки, что-то находится.

Он медленно двинулся в этом направлении. Дорога становилась суше, пыль на ней гуще. Под колеса падали мелкие листочки. Их шуршание сливалось с шумом мотора. Марк то и дело посматривал на противоположный берег, предчувствуя какое-то неожиданное открытие.

И внезапно, скользнув в очередной раз взглядом по кувшинкам и зеленой кромке листвы, он увидел легендарные башни Ангкор-Вата. Пять кукурузных початков с ажурными контурами, расположенные веером, ставшие символом храмов, родившихся среди джунглей.

В первый момент Марк не поверил своим глазам. Как это нередко бывает, он не сразу осознал, что видит знаменитое на весь мир место, запечатленное на стольких фотографиях. Он не узнавал образа, сложившегося у него в голове. Все это казалось ненастоящим. Неправдоподобным. Но через пару минут им овладело противоположное чувство: его сознание полностью приняло этот знакомый вид.

Как будто он всю жизнь провел рядом с этими зданиями.

Он не остановился. Судя по карте, ему предстояло проехать еще довольно много, чтобы добраться до Байона, другого крупного храма, возле которого пчеловод и разбил свою пасеку. И он продолжил свой путь вдоль берега реки по неизменно прямой и пустынной дороге.

Через десять минут впереди показался каменный мост, въезд на который был украшен монументальным порталом, окруженным воинами и драконами. Тяжелая арка из серо-зеленых камней увенчанная огромным приветливым лицом, словно излучавшим мудрость и доброту.

Вдоль противоположного берега по-прежнему тянулся лес, никаких признаков города пока не было видно. Марк ехал дальше. Размеры древнего комплекса поражали воображение. Джунглям, высоким, наполненным воздухом, казалось, не было конца. Марк, подставив лицо ветру, вдыхая ароматный теплый воздух, наслаждался пейзажем. Его восхищали высокие пепельно-серые стволы, огромные кроны, раскрывавшиеся перед ним, слови приветливо раскинутые руки.

Вскоре он обратил внимание, что деревья к краям дороги как бы замерли в неподвижности. Марк решил было, что это явление связано с какой-то игрой света. Но нет: по мере его лриближения верхушки переставали удаляться, листья больше не шевелились. Теперь они образовывали причудливые узоры. Из камня. Он увидел из храмов в сердце леса. Башни, фасады, террасы терялись в гуще крон. Марк остановился, чтобы еще раз проверить свое впечатление. Лица. Лица среди джунглей… Каждая черточка, вырезанная в камне, каждый блок песчаника складывались в лоб, взгляд, улыбку. Храм открывался перед ним как процессия богов, медленная и спокойная.

Он был у цели. Это Байон, его еще называют «лесом лиц». Марк объехал его и на третьей стороне, над ступенями, обнаружил резную стену. Он остановил скутер и подошел поближе, перешагивая через бесчисленные камни, разбросанные на земле.

Этот фасад поражал сложностью архитектуры и декора: многочисленные террасы шли этажами, и каждая была украшена десятками лиц с разными выражениями, взглядами, коронами. В нишах стояли танцовщицы, сражались друг с другом воины. Тонкая, изящная резьба по камню.

Прижимая к себе рюкзачок, Марк думал о скульпторах, создававших эти чудеса. Ему казалось, что он проникает в их мысли. Казалось, каждая деталь, каждый угол приоткрывали какую-то сторону их сознания, их существования, их наваждений. Эти мысли заставили его вспомнить о Реверди и о его ночной империи.

«Ищи фреску».

Вот место, которое он имел в виду! Речь шла о шагающих воинах с этих барельефов, чьи лица были обращены в сторону владений пчеловода.

Да, можно не сомневаться; мед где-то рядом.

51

Марк нашел пасеку метрах в пятидесяти от барельефа, за группой высоких бавольников. Два грязных домика, стоящих в форме буквы «Г», с крышами, покрытыми сухими листьями. Вывеска гордо гласила: «Лесная лаборатория». Слева десятки деревянных ящиков на подставках — ульи. Вокруг жужжали тучи пчел.

Мальчуганы, ловкие, как дикие кошки, плясали, крутились, бегали между рядами ульев, состязаясь в скорости с насекомыми. В центре этой толпы Марк заметил фигуру человека, ростом не выше ребятишек, но явно принадлежащую взрослому человеку. «Владыка золота». На первый взгляд это высокопарное прозвище ему совершенно не подходило. Согбенный, худой как скелет, голова замотана старым саронгом, покрасневшим от латеритной пыли. Поверх этой тряпки красовалась соломенная шляпа, с которой свисал обрывок зеленой сетки для пинг-понга, закрывавший лицо.

Человек приблизился к Марку и откинул сетку с обветренного морщинистого лица. Дети шли за ним. Один в башмаках без шнурков, другой в пиджаке из ткани «под твид», подвязанном веревочкой, третий в плаще на голое тело. Лица у всех занавешены такой же зеленой сеткой. Азиатская версия «Генералов песчаных карьеров». Подойдя к Марку, они, как по команде, подняли свои сетки. У всех были одинаково хитрые глазенки.

Марк представился по-английски. Пчеловод, видимо, заметил акцент и ответил на французском. На таком французском, который учили в школах давным-давно.

— Я счастлив, месье… Меня зовут Сом.

Его лицо, похожее на сосновую шишку, лучилось лукавой улыбкой. Мальчишки вокруг него беспрестанно визжали, толкали его. Он расхохотался, обнажив зубы, половина из которых оказалась из золота.

— А это сыновья и внуки. После определенного возраста жизнь без детей становится скучной. Жить только для себя — это так грустно. Вы не находите?

Марк неуверенно кивнул. Дети, с которыми он имел дело в последние годы, как правило, лежали в ящиках из нержавеющей стали в морге. Убийства. Педофилия. Инцест. И так далее.

Чтобы избежать каких бы то ни было вопросов о собственной семье, он сразу заговорил о смерти Линды Кройц, беспрестанно размахивая руками, чтобы отогнать пчел. Сцена напомнила ему Камерон-Хайлэндс: он шел все по тому же кругу.

— Эта молодая женщина… — скривился пчеловод. — Да, это очень печально. Но сколько же вокруг этого шума! Вы знаете, сколько убийц еще разгуливают на свободе в Камбодже?

Марк придал лицу соответствующее выражение. Он ожидал, что сейчас последуют бесконечные ламентации по поводу кхмерского геноцида, но ошибся: Сом был не из нытиков. Он снял перчатки и спросил:

— Вы пришли, чтобы задать мне вопросы о Жаке Реверди?

Его французский оставлял желать лучшего, но с головой все было в порядке. Марк утвердительно кивнул, отметив, что на руках старика, тоже вымазанных латеритной пылью, играли все оттенки красного и коричневого цветов — от охры до оранжевого, включая всевозможные варианты карминового. Птицы над ними заливались вовсю.

— Я не могу рассказать вам ничего сенсационного, — продолжал Сом, похлопывая перчатками по руке. — Я очень любил Жака. Он приезжал ко мне, когда работал на стройке в Ба-Пхуоне.

Марк не был готов выслушивать новые восхваления Жака Реверди:

— Может быть, вам известно, что его поймали с поличным на месте убийства в Малайзии?

Старик энергично затряс головой в соломенной шляпе. При каждом движении от него исходил чересчур сладкий, тошнотворный запах.

— Это правда. Но мне нелегко было в это поверить. Особенно в способ убийства. Так дико. Жак человек очень разумный, очень… — он ткнул себя в грудь красными пальцами, — в себе.

Марку вовсе не хотелось в очередной раз пускаться в рассуждения о разных ипостасях убийцы. Он постарался придать твердость своему голосу:

— Послушайте…

— Нет. Вы. Послушайте. Жак. Великий человек, для медитации. Апноэ принесло покой в его разум. Знаете, как занимаются медитацией?

— Нет.

Старик поднял вверх указательный палец:

— Сегодня вечером, когда будете у себя в комнате, посмотрите на вентилятор. Лопасти крутятся так быстро, что их нельзя разглядеть. Так же и человеческий мозг. Наши мысли мчатся слишком быстро. Их невозможно распутать.

Его жесты стали медленнее.

— Но остановите вентилятор. Посмотрите на каждую лопасть, как она останавливается, обретает форму… Сделайте то же самое с разумом. Выделите каждую мысль. Рассмотрите ее под всеми углами. Вот в чем задача медитации. Превратить мысль в неподвижный объект…

Марк вздохнул:

— Какое отношение это имеет к Реверди?

— Он был чемпионом. Мастером. Мог выделить одну мысль, рассмотреть ее со всех точек зрения. Апноэ дало ему эту власть.

Марка отвлек странный шум, звучавший постоянным фоном для птичьих криков. Слабый шелест, который, как он теперь сообразил, преследовал его с первой минуты.

Он повернул голову и увидел сзади, справа от ульев, плотную стену из мелких листочков, очень зеленых, очень легких, переплетавшихся между собой и колебавшихся, словно волны. Бамбук. В этой «лесной лаборатории» была и бамбуковая плантация.

Чтобы отделаться от этого назойливого шелеста, он подошел к столу, на котором стояли бутылки и банки, покрытые пылью, с чем-то золотистым внутри. Он должен был вернуться к цели своего приезда.

— Реверди покупал у вас этот мед? Пчеловод подскочил к нему:

— Нет. Это мед для еды. Жак покупал мед для лечения.

— Для лечения?

Красная стариковская рука схватила маленькую баночку.

— Очень редкий мед, он затягивает раны. — Он прижал указательный палец к большому. — Останавливает кровь. Как это по-французски? Ге-мо-ста-ти-ческий.

Марк взял банку у него из рук. Она была липкой на ощупь. Вокруг летали пчелы.

— Этот мед позволяет склеивать раны?

— Заживляет их. Реверди покупал его на случай порезов об кораллы. Обычно они очень долго не заживают. А с этим — никаких проблем… Нанесите на рану. Мед засыхает, сосуды и кожа стягиваются. За несколько секунд. Ничего нет лучше!

Марку показалось, что внутри у него что-то оборвалось.

Он рассматривал отблески, отбрасываемые стеклянной банкой, как алхимик рассматривает содержимое своей колбы. В мозгу стучали слова Вонг-Фата: «Теперь, когда я узнал, что Реверди убийца, я догадываюсь, что он делает с девушками». А потом он добавил: «Это не укладывается в голове».

Марк еле сдержал рвущийся наружу смех. Смех ужаса.

Да, это не укладывалось в голове. Наконец-то до него дошло, в чем заключался жестокий ритуал.

Modus operandi.

Мчась во весь опор на своем скутере, Марк подводил итог сделанным открытиям.

Отправной точкой послужили размышления доктора Аланга: почему убийца, чтобы выпустить кровь, нанес жертве двадцать семь ран, хотя хватило бы и десяти?

Ответ: потому что тело еще не было обескровлено.

Нанеся рану, Реверди тут же замазывал ее гемостатическим медом. Так он поступал с каждой раной, обмазывая ее мгновенно подсыхавшей жидкостью. Закончив свое дело, он выпускал кровь из всех разрезов одновременно.

Как?

С помощью огня.

Поднеся к ране свечу или зажигалку, он расплавлял мед, склеивавший ткани. Раны быстро открывались, и вся кровь вытекала разом.

У Марка имелись доказательства этого последнего действия. Следы ожогов, замеченные им на фотографиях. Аланг думал, что огонь использовался, чтобы помешать свертыванию крови. Он ошибался: тепло служило для расплавления меда.

Таким образом, разрешалась и другая загадка: наличие сахара в крови. С самого начала Аланг считал, что кровь обогащалась сахаром изнутри, через пищу. Но на самом деле все происходило наоборот: кровь смешивалась с сахаром вне тела, когда расплавленный мед попадал в кровь, вытекавшую из ран!

Марк крепче сжал руль. Дорога расплывалась у него перед глазами. Теперь он располагал ответами на все вопросы Реверди. Он понимал каждое слово, каждую запятую его эзотерического языка.

Вехи, что «Парят и Множатся»?

Раны, покрытые медом, символически «населенные» пчелами.

«Вехи Вечности»?

Разрезы, открывавшие путь к смерти в момент, назначенный убийцей.

Разве не написал Реверди, в качестве указателя: «Есть только один способ увидеть вечность: задержать ее на несколько мгновений»?

Да, с помощью меда Реверди задерживал смерть.

Он удерживал животворную жидкость, чтобы потом выпустить ее всю сразу.

И превратить свою жертву в фонтан крови.

52

Нестерпимо яркий полуденный свет заливал белые стены номера. Он одним движением задернул двойные шторы. Полумрак успокоил его. Коричневая ткань отбрасывала тень оттенка красноватого чая. Марк потянулся было к сумке с компьютером, но не успел еще открыть ее, как его поразила галлюцинация.

На стене напротив кровати, словно на киноэкране, он увидел сцену убийства Линды Кройц. Он рухнул на постель, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища.

От ритуала Жака Реверди.

Дело происходило в хижине.

В хижине с крышей из пальмовых листьев, с плетеными стенами. В глубине к стулу была привязана обнаженная молодая женщина. Она шевелилась, но не могла сдвинуться ни на сантиметр, не могла сдвинуть стул, прикрепленный к полу. Она пыталась закричать, но ее рот был заткнут кляпом. Только пышные волосы бесшумным облаком колебались над ее головой как символ обреченности.

Марк не мог объяснить почему, но он ясно «видел» свечи, полукругом расставленные перед ней на полу. Потом угол зрения сместился, и он увидел Реверди, также обнаженного, сидящего по-турецки по другую сторону от колышущихся огоньков. Казалось, он погружен в размышления — или в молитву.

Потом он резко встал. В его правой руке блеснул нож для глубоководной охоты, при свете свечей он казался золотым. Он приставил острие ножа к телу Линды, под правой ключицей. Кожа, перетянутая веревками, вспухла и словно призывала к себе лезвие. Нож вошел в тело без сопротивления.

Марк подавил стон.

Не вынимая ножа из раны, Реверди другой рукой поднес к ней кисточку, блестевшую от меда. Обвел ею контуры разреза. Только после этого он начал вытягивать нож, очень медленно, постоянно смазывая края раны сладкой жидкостью. Почувствовав, что мед подсыхает и склеивает края, он полностью вытащил нож.

Оставаясь безразличным к немым крикам жертвы, к ее бесполезным содроганиям, он приступил к следующему надрезу. Новая Веха Вечности у края Дороги Жизни. Потом еще одна…

На стене Марк видел всю картину. Золотистый свет внутри хижины. Подрагивающая тень убийцы на плетеных стенках. Два обнаженных тела, истекающие потом в духоте, друг напротив друга. Два лица, жертвы и ее палача, блестящие в свете свечей, почти соприкасаются в утонченном сочетании чувственности и религиозного экстаза.

Теперь Марк уже не понимал, спит он или бодрствует. Ощущение времени исчезло. Внезапно он понял, что тело уже подготовлено. Изрезанное, блестящее от меда, но без единой капельки, крови на коже, оно вот-вот исторгнет из себя жизнь, во всех смыслах этого слова.

Реверди медленно отложил ноле и кисть, потом взял одну свечку. Точно и ловко он провел горящим фитилем вокруг каждой раны, расплавляя мед. Каждый раз на поверхности надреза появлялись несколько золотых капелек, а потом, через несколько секунд, края ран расходились, открывая путь крови. Все это происходило так быстро, что казалось, убийца держит в руке молнию, зигзаг света.

А потом тело Линды Кройц открылось, как открываются шлюзы плотины под напором паводка. Молодая немка, исходя немым криком ужаса, расширенными глазами смотрела на собственную кровь. Ее загорелое тело превратилось в источник невероятного наводнения. Ручейки, речки, реки… Сок жизни вытекал из тела, оно темнело, расплывалось по доскам пола, превращая хижину в чудовищный ящик Пандоры.

Марк бросился в туалет. Он изрыгал свой страх, свое отвращение, силу своего видения. Он изрыгал свою близость к убийце. Он изрыгал самого убийцу, поселившегося отныне в его мозгу. Спазмы сотрясали его тело. Он задыхался, захлебывался, испускал дух…

Он упал на колени, прижался щекой к унитазу. Прохлада фаянса принесла некоторое облегчение. Но лицо горело по-прежнему. Кровеносные сосуды на висках готовы были лопнуть, и ему казалось, что они шевелятся на поверхности кожи. Не меняя позы, он протянул руку к умывальнику, нашарил кран. Пустил воду и подставил руку под струю.

Так проходили минуты, и холод мало-помалу заполнял его тело. Наконец, ему удалось встать. Он ополоснул лицо и вернулся в комнату. Там было невыносимо жарко. Марк включил кондиционер и механический вентилятор и только тогда заметил, через шторы, что уже наступила ночь.

Этот бред продолжался весь вечер.

Он решил принять душ.

Чтобы окончательно привести в порядок мысли.

Через полчаса Марк лежал на кровати, вымытый, причесанный и с ясной головой. Или с почти ясной. Восемь вечера. Будь он разумным человеком, он пошел бы и что-нибудь съел, например, хорошую порцию риса. Но от самой мысли о еде желудок болезненно сжался. Нет, есть занятие получше. Теперь надо написать.

Этому чудовищу.

Этому палачу.

Он включил компьютер, подключил модем и поудобнее уселся на кровати. Нужно было описать выводы Элизабет, описать как можно подробнее. Ей все удалось, она поняла истину. За это ее «возлюбленный» должен дать ей новые указания.

Теперь Марк не может отпустить убийцу.

Поэтому он решился идти до конца.


Тема: АНГКОР. — Отправлено: четверг,

29 мая, 20.00

Отправитель: lisbeth@voila.fr

Получатель: sng@wanadoo.com


Любовь моя,

Я чуть было не потеряла тебя и думала, что сойду с ума. Ты вернулся ко мне, и теперь мне кажется, что свет снова наполняет меня, заливает меня счастьем.

Однако твое отсутствие сыграло положительную роль. Пустота, возникшая внутри меня, помогла мне избавиться от всего наносного в душе и позволила мне заглянуть в самую глубину собственной души. Когда я думала, что ты покинул меня, я чувствовала себя голой, потерянной, словно вырванной из собственного тела. В тот момент я поняла, что смысл моей жизни состоит в том, чтобы следовать за тобой… до конца.

Теперь я знаю, что поиски, на которые ты отправил меня, — это неожиданное путешествие, придающее смысл моей жизни. Эти поиски обогащают, восхищают и очищают меня, создают неповторимую связь между нами.

Любовь моя, ты дал мне новый шанс, и я уцепилась за него обеими руками. Я последовала твоим приказам. Я руководствовалась твоими словами.

Я нашла фреску в Ангкоре. Я говорила с «владыкой золота», пасечником, выращивающим пчел и собирающим мед, который ты используешь.

Наконец-то я нашла путь. Я поняла значение «Вех Вечности»…


В этом патетическом стиле Марк писал больше часа. Он описывал свои поиски до мельчайших деталей, упомянул даже посещение редакции «Камбож суар», встречу с принцессой Ванази. Он не хотел скрывать свои достижения. Он знал, что Реверди будет представлять себе, как красавица Элизабет, в облике Хадиджи, идет по улицам Пномпеня, поднимается на крыльцо Королевского дворца, бродит по развалинам Ангкор-Тома…

Потом он описал то, что ему привиделось: разрезы вдоль линий вен, раны, мгновенно затягивающиеся от меда и открывающиеся под воздействием огня.

Закончив свое длинное послание, он отправил его, не перечитывая. Он не хотел ничего исправлять: пусть сохранится непосредственность. Сейчас, больше чем когда бы то ни было, он поражался своей способности влезать в шкуру Элизабет. Этот восторженный тон, это восхищение влюбленной женщины удавались ему сами собой. И ему не хотелось копаться в самом себе, чтобы понять, откуда он выискивает эти волнующие слова…

Гораздо больше его занимало другое. Он вновь и вновь возвращался мыслями к приступу галлюцинаций, пережитому этим вечером. На несколько часов он превратился в Реверди.

Его личность постепенно размывалась. На пятьдесят процентов Элизабет. На пятьдесят процентов Реверди. А где же настоящий Марк?

Три часа утра.

Марк все еще не спал. Лежа в темноте, подложив руки под голову, он смотрел на неустанно вращавшиеся лопасти вентилятора. Ему вспоминались слова пчеловода: «Лопасти крутятся так быстро, что их нельзя разглядеть. Так же и человеческий мозг. Наши мысли мчатся слишком быстро. Их невозможно распутать».

Чтобы отвлечься, он мысленно попытался разделить части вентилятора. Если ему это удастся, у него, быть может, появятся новые идеи. Старик сказал: «Превратить мысль в неподвижный объект…»

Внезапно он сел: его осенило. Надо поделиться результатами поисков со всем миром. Такое открытие, такая тайна не могут оставаться его личной собственностью.

Книга.

Он должен написать книгу.

Документальную книгу, в которой опишет свои приключения. Уникальное свидетельство сошествия в ад. Он должен поделиться своим опытом, раскрыть другим секрет, который только что разгадал. Как исследователь, которому удалось выделить болезнетворный вирус. Это станет важной датой в истории познания человечества!

Но по здравом размышлении кровь застыла у него в жилах: не может он ничего опубликовать. Даже после казни Реверди. По одной простой причине: его тут же обвинятв «сокрытии доказательств» и в «оскорблении правосудия». Станет ясно, что он вел тайное расследование, что ему удалось получить важную информацию, и при этом он наблюдал за процессом, не оказывая никакого содействия.

Его осудят за использованные методы — незаконное присвоение имени, ложь. За безразличие к семьям жертв. Ему ни разу не пришло в голову поделиться с родителями сведениями об их пропавших детях…

Подлый журналюга, циничный негодяй, заслуживающий наказания: вот на что он имеет право. Такой будет его Пулицеровская премия.

Не считая того, что его уже дважды, в 1996 и в 1997 годах, судили за «преследование», «вторжение в частную жизнь» и за «кражу со взломом». Он чудом избежал тюрьмы. На сей раз ему точно угрожает срок.

Он попытался расслабиться, смириться с этим разочарованием. Он снова сосредоточился на вентиляторе и еще раз попытался мысленно остановить его и разглядеть одну из лопастей. По мере того как его внимание концентрировалось, у него складывалась новая идея. Еще неясная, но сулившая вывести его из темного туннеля…

И потом, внезапно, он понял.

Роман.

Надо написать художественное произведение и рассказать правду, но так, чтобы никто этого не понял. Достаточно будет отмежеваться от официально известных фактов, описанных в средствах массовой информации, и все поверят в вымысел. Да. Он напишет роман, и роман до невероятности «правдивый», ведь все или почти все в нем будет правдой.

Словно какая-то волна захлестнула его. Что-то спрятанное глубоко в душе, похороненное уже много лет назад. Несостоявшиеся мечты стать писателем. Погубленные надежды на литературную славу. Сколько лет назад он отказался от желания писать романы? Сколько лет это желание оставалось погребенным под рухнувшими иллюзиями?

Но сегодня он решился.

Эта история ляжет в основу самого настоящего романа ужасов.

Триллера, написанного изнутри.

Под диктовку убийцы.

53

Жак Реверди смотрел на тело Хаджи Элае Тенгку Нумана, члена королевской семьи султаната Джохор. Паренька только что нашли мертвым в камере.

В три часа ночи, во время обхода.

Вызвали двух «добровольцев» для переноски трупа. Одним из них стал Реверди. Они положили тело в кабинете врача, откуда его должны были увезти в морг Центрального госпиталя. Полусонный доктор Гупта попросил Жака покараулить труп, а сам ушел спать.

Вначале решили, что это самоубийство. Молодого аристократа нашли в его камере висящим на телевизионном проводе. Висящим, да, с этим Реверди соглашался. Но явно не по собственной воле. Паренька обнаружили стоящим на коленях на полу, со сломанными шейными позвонками, провод был привязан к трубам под умывальником.

Кто может повеситься, стоя на коленях, движимый только силой воли?

Такой мужчина, как Жак, вполне вероятно, и смог бы, но мальчишка вроде Хаджи — никогда.

Избалованный папенькин сынок, чьи малейшие усилия сразу же увязали в желатине наркотика. Оставшись наедине с телом, Реверди сразу ощупал его ноги. Суставы мягкие — сломаны. Теперь он без труда мог представить себе, как все произошло. Филиппинцы, действуя по приказу китайцев, застали Хаджу врасплох в его камере. Они заткнули ему рот и накинули на шею петлю из телевизионного провода, привязав его конец к трубам. Потом началась коллективная работа: они тянули мальчишку за ноги изо всех сил, пока не сломали ему позвонки.

Под ногтями жертвы Реверди заметил обрывки кожи. Мальчик пытался сопротивляться набросившимся на него негодяям. Но разве у него оставались хоть какие-то шансы против убийц, готовых убить кого угодно за пачку сигарет?

Однажды Хаджа попросил у него защиты.

Он ответил: «Посмотрим».

Потом Эрик молил его о помощи.

Он ответил: «Посмотрим».

Вот и просмотрели.

Он и мизинцем не шевельнул, чтобы защитить парнишку.

И не испытывал ни малейших угрызений совести. Тюрьма не признает систему взаимной помощи или солидарности. Личные интересы здесь превыше всего. Иногда заключенным случается объединиться для достижения общей цели, но существующие правила запрещают выход из круга собственного существования. Крысиная логика — твой ум должен служить только для твоего выживания.

Однако теперь все изменилось.

Пользуясь своей траурной вахтой, сидя среди банок с формалином и дезинфицирующими растворами, Жак включил свой мини-компьютер и проверил почтовый ящик.

Его ждал чудесный сюрприз: Элизабет нашла путь. Она поняла значение Вех Вечности. И теперь она изъяснялась на языке чистой любви.

Сочиняя ответ с новыми инструкциями, Жак тоже дал волю словам. Каждый раз он испытывал смутные опасения. Прав ли он, доверяя ей до такой степени? Эти слова, эти поступки до сегодняшнего дня не выходили за пределы его мыслей…

Но выбора у него не оставалось.

Это — единственный способ соединиться с Элизабет.

Часом позже, перед первой перекличкой, его отвели в камеру.

Он пошел в умывальную и взял зубную щетку.

На самом ее конце, среди щетины, он спрятал лезвие бритвы. Совершенно невидимое смертельное оружие. Он осторожно провел по нему пальцем.

Настало время отомстить за Хаджу.

И принести Элизабет дар крови.

54

Воскресенье, 1 июня. Таиланд.

Час дня.

Остров Пукет умело скрывал свое настоящее лицо.

Скромный аэропорт, сувенирные лавки, разноцветные вывески туристических агентств: пряная атмосфера тропического острова. Этакая квинтэссенция экзотики.

На самом деле Пукет был одной из самых горячих точек Таиланда. Центром изысканного сексуального туризма. Марк знал, что ему предстоит проникнуть в новый круг ада. Что откроется ему в Таиланде после четкого пунктира надрезов в Малайзии, после заклеенных медом ран в Камбодже?

Утром в субботу, через несколько часов после того, как ушло его письмо, он получил ответ.


Тема: ТАКУА-ПА. — Получено: 31 мая, 08.30

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr


Любовь моя,

Я с нетерпением ждал, когда же ты вновь отыщешь путь. «Наш» путь. Линию, соединяющую нас, протянувшуюся под видимым миром и под ничтожной людской вселенной.

Лиз, любовь моя, тебе удалось снова связать нас… Ты сама выбрала новый язык нашего общения, и я благодарен тебе за это. Я тоже ощущал это молчание как рану…

Твои новые открытия позволяют нам стать еще ближе друг к другу. Скоро ничто не сможет препятствовать нашему союзу…

Теперь тебе предстоит преодолеть новый этап. Ты должна отправиться в Таиланд. Точнее, на один из юго-восточных островов…


Марк не успел на утренний самолет в Сием-Реапе, и ему пришлось дожидаться вечера, чтобы вернуться в Пномпень. Там он переночевал в том же «Ренаксе», а на следующее утро снова улетел, на сей раз в Бангкок. Едва приземлившись, даже не выходя из аэропорта, он успел около одиннадцати утра пересесть на самолет, летевший в Пукет.

Еще одна охотничья территория убийцы: здесь он много лет занимался дайвингом. Указания становились все точнее:


В Пукете возьми напрокат машину и отправляйся на северу, вдоль побережья. Когда ты пересечешь мост и окажешься на континенте, направляйся к бирманской границе. Доехав до Такуа-Па, ты получишь новые инструкции.

Очень важный момент: теперь тебе следует обзавестись мобильным телефоном, к которому ты будешь подключать компьютер, чтобы получать мои письма в любой точке пути.

В конце Реверди указывал, что именно предстоит найти:

Метод — это еще не все, любовь моя. Для совершения ритуала всегда требуется особое пространство. Священное место, где каждый жест приобретает высший смысл, где каждое движение становится символом.

Сейчас ты направляешься в одно из таких мест. В Комнату Чистоты. Не сбивайся с курса. Скоро ты проникнешь в пространство Тайны.

Дорога Жизни.

Вехи Вечности.

А теперь — Комната Чистоты.


Реверди вел его к месту совершения преступления. Марка лихорадило: он физически ощущал, что приближается к убийце, проникает в его владения.

В пятидесяти метрах от аэропорта, под пальмами, Марк нашел несколько агентств по прокату автомобилей. Простые деревянные киоски, выкрашенные белой краской. Он выбрал «сузуки кариббиен», небольшой джип с откидным верхом из синей ткани и с кондиционером. Там же взял напрокат мобильный телефон и получил номер.

Хозяин агентства проводил его до машины и предупредил, что следует остерегаться надвигающегося с севера муссона. Марк чуть было не ответил, что бури его не пугают.

Ведь он собирался попасть в самый «глаз циклона».

В дороге он обдумал свой будущий роман. За два последних дня он уже успел набросать на основе своих записей детективный сюжет. Тут не было ничего сложного: его путешествие само по себе уже походило на детектив. С того момента, как у него сложился этот план, все сомнения исчезли. Он служил ему опорой, не давал падать духом при неудачах. Работая над романом, он сможет, благодаря раскрепощенному воображению, полностью проникнуть в мысли преступника. Излагая в своих заметках точку зрения убийцы, он уже писал от первого лица.

Постепенно у Марка появлялись и менее бескорыстные мысли. А что, если он напишет бестселлер? Он уже мечтал об успехе, о славе, о деньгах…

В пять вечера он добрался до Такуа-Па. Провинциальный городок, плоский, пыльный, единственной достопримечательностью которого служили несколько резервуаров с водой. Эта бывшая португальская фактория, расположенная вдали от побережья, не имела ничего общего с модными курортами, мимо которых он проезжал днем. Здесь не было ни одного иностранца, и ему пришлось долго кружить по городу в поисках гостиницы.

В конце концов он обнаружил старое грязно-белое здание, похожее на перестроенную больницу, расположенное за единственной станцией техобслуживания. Других «палаццо» в Такуа-Па, похоже, не было. Внутри сходство с больницей только усиливалось: длинные серые коридоры, узкие двери, решетки на окнах. Заплатив вперед за несколько дней, Марк поднялся на четвертый этаж.

Темнело. Он зажег лампочку без абажура — все освещение комнаты. Настоящая камера, без мебели, без украшений. Временное пристанище, где нечего украсть. Даже на память.

Марк включил компьютер. Почтовый ящик был пуст. Он решил пойти куда-нибудь поужинать. Возле бензоколонки он нашел ресторанчик на открытом воздухе и заказал порцию риса, как обычно. Когда он вернулся в номер, было всего семь часов. Писем по-прежнему не было. Он лег и принялся изучать карту тайского побережья. До бирманской границы оставалось еще двести километров. Куда заведет его Реверди?

Марк снова включил компьютер и занялся своими черновиками. План романа нуждался в доработке. Главное отличие от реальных событий состояло в том, что в романе убийцу еще не поймали. Следователь, более хитроумный, чем сам Марк, добывал сведения собственными силами, не пользуясь помощью и подсказками преступника, не переставая следить за его «подвигами».

В десять часов он еще раз проверил почту, после чего закрыл и выключил компьютер. Последнее, что он увидел перед сном, была цепочка муравьев, ползущих по ножке ночного столика.

Затем он почувствовал, как чья-то рука трясет его, чтобы разбудить. В голове промелькнула смутная мысль о парне, которого он видел внизу, за стойкой, но ведь он не просил, чтобы его будили. Он повернул голову и увидел мужскую руку, державшую свечу. Воск, стекавший по пальцам этой руки, превращался в мед. Он резко перевернулся. Над ним склонился Реверди. Изможденное лицо, бритая голова, обнаженный торс. Он улыбнулся ему и прошептал: «Прячься быстрее; папа идет!»

Марк скатился с кровати.

Кошмар.

Это всего лишь кошмар.

Он посмотрел на часы. Без четверти пять.

Он включил компьютер. Ему пришло письмо.


Тема: КУАЛА. — Получено; 2 июня, 04.10

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr


Любовь моя,

Ты сейчас в Такуа-Па. Я воспользовался дежурством в медчасти (меня тут повысили в должности), чтобы передать тебе новые инструкции.

Как только прочтешь это письмо, отправляйся в путь. Все время на север, до Хурабури. Там, на выезде из города, по правую руку от тебя окажется туристическое агентство «Джинда турс». Это единственное агентство, которое организует экскурсии на корабле на остров Кох-Сурин, в открытом море.

Возьми билет туда и обратно, на целый день. Никаких ночевок на острове. Никаких подводных экскурсий. Одна деталь: не надо называться чужим именем. Не старайся остаться незамеченной. Помни главное правило; чем меньше ты прячешься, тем меньше тебя замечают.

Добравшись до острова, оторвись от группы и дальше иди сама. Комната Чистоты недалеко. Тебе предстоит найти ее. Проникни внутрь и изучи все до мельчайших деталей. Тогда ты лучше поймешь, что на самом деле произошло в этом пространстве, изолированном от внешнего мира. Мое сердце с тобой.

Жак


Марк закрыл компьютер и сумку, потом спустился на первый этаж. Стояла ночь. В холле никого не было. Охранник спал в уголке. Он тихо вышел и сел в машину.

Он уезжал, как вор.

Похититель секретов.

55

Спустя два часа, в свете утренней зари его взору предстал Хурабури. К городу вплотную подступал мангровый лес. Низенькие домики под деревьями словно соскальзывали к воде. В конце главной улицы Марк увидел нужное ему агентство. Было всего семь часов утра, но солнце, казалось, уже прожигало город насквозь.

Марк записался на экскурсию, отправлявшуюся в восемь. Его тут же усадили в автобус вместе с другими иностранцами, они подходили маленькими группками, невыспавшиеся, растерянные.

Среди них были шведы, немцы, американцы и тайцы. К счастью, ни одного француза: Марк боялся, что ему придется распространяться о цели своей поездки. В то же время он не мог отделаться от странного ощущения, что его секрет всем заметен, словно родимое пятно на лице.

Причал находился в нескольких километрах. Их ожидал большой катер, белый и гладкий. На борт они поднимались под грозовыми тучами. Марк вспомнил, что хозяин конторы по прокату автомобилей предупреждал его о буре. Однако, пока кораблик скользил по заболоченному заливу, тучи рассеялись. Когда они вышли в море, солнце сияло с прежней силой. Муссон откладывался.

Устроившись на корме, Марк размышлял над постскриптумом послания Реверди. Своего рода дополнительное указание:

Лиз, любовь моя, когда будешь искать Комнату Чистоты, когда пойдешь через лес, не забывай наблюдать, замечать вокруг каждую деталь. Ближе к Комнате тебя будет ждать еще один знак. Нечто, без которого ничего не получится…

Вспомни о «Вехах, что Парят и Множатся». В джунглях ты должна будешь заметить еще одно движение. Дыхание, трепет, которое возвестит тебе о приближении к Комнате…

Ритуал живет, любовь моя. Он никогда не умирает. Ищи движение среди растений, и ты найдешь Комнату…

Марку не понравился намек на Вехи, которые чуть было не погубили все его расследование. Он не был готов еще раз столкнуться с загадкой из растительного или животного мира. Что имел в виду Реверди? Скопление насекомых? Полет птиц? Реку?

Он предполагал, что убийца связывает свой ритуал с лесом и рассматривает его как один из элементов природы. Живое, органичное действие, вписывающееся в биоритм джунглей. Может быть, он считал свой ритуал условием, необходимым для сохранения равновесия между флорой и фауной?

Марк вспомнил об одном серийном убийце в США, Герберте Маллине, который думал, что убийствами можно предотвратить землетрясения, и изучал степень загрязнения воздуха по внутренностям своих жертв.

Через два часа они добрались до Кох-Сурина. Изумрудный остров на фоне ослепительной синевы. Все выглядело совершенно первозданным. Никаких следов человека.

Однако, ступив на землю, Марк ужаснулся. Пляж наводняли сотни туристов — в палатках, под деревьями. Они копошились, как тараканы, множились, оскверняя красоту, которой вроде бы восхищались,

Марк успел заранее навести справки и знал, что Кох-Сурин считается национальным парком. Любое строительство там запрещалось. Стало быть, тайские предприниматели, открывшие там гигантский кемпинг, обошли закон. В нескольких деревянных домишках предоставлялся минимальный набор услуг. На одном из них красовались написанные от руки вывески: «ДАЙВИНГ», «ВСЕ ДЛЯ ПОДВОДНОГО ПЛАВАНИЯ». Нет никаких сомнений, Реверди работал здесь инструктором по дайвингу…

Он взял с какого-то прилавка карту острова и предоставил своим спутникам выполнять программу экскурсии без него; они уже примеряли маски и ласты, предвкушая «дайвинг-тур».

Остров Кох-Сурин представляет собой кусок земли, по форме напоминающий земляной орех, длиной не более двух километров. Марк вполне успевал обойти его до вечера и присоединиться к группе перед отъездом. Он пошел по пляжу на восток, перешагивая через огромные корни мангровых деревьев, потом углубился под пальмы. Тут же, у края холма, он обнаружил тропинку, по которой можно было идти вдоль берега под покровом леса.

Одиннадцать часов утра. Лес дрожал переливами света и тени. Листья и лианы выбалтывали свои секреты солнечным лучам. Иногда далеко внизу можно было увидеть море. Цвет волн менялся в каждой бухточке. Прозрачные настои бирюзы или нефрита. На глубине пятна мятного или лавандового цвета приобретали густоту гуаши.

Иногда Марку попадались группы тайцев, купавшихся довольно оригинальным образом: полностью одетые, в спасательных жилетах, но при этом экипированные масками и трубками, хотя вода едва доходила им до колен.

Несмотря на то что весь остров представлял собой огромный туристический муравейник, Марка не оставляло чувство полного одиночества. Он понимал, что сейчас совпадает в этом с Жаком Ревёрди. С его противоречивым образом жизни. Одинокий и таинственный в местах, кишащих людьми, там, где наступает цивилизация.

В какой-то момент Марк заметил, что вокруг него все изменилось. Звуки стали тоньше и тише. Появилось ощущение, что на него обращен внимательный, доброжелательный взгляд. Джунгли склонялись к нему, окружали его, ласкали… Прошло несколько секунд, и он понял: бамбук. Он находился среди густых зарослей этой травы, медленно качавшейся на ветру. Повинуясь чистой интуиции, Марк углубился в эти заросли: тропинка вела влево, до края скалы, нависшей над морем.

Он прошел каких-то двадцать шагов и вдруг заметил под листьями черную крышу. И внезапно он проникся абсолютной уверенностью, что нашел «Комнату Чистоты». Хижину, в которой Жак Реверди жил и, без сомнения, убил одну из своих жертв.

56

Квадрат из досок и пальмовых ветвей, установленный на крохотной полянке. При малейшем дуновении ветра листья бамбука гладили его стены, прикрывали крышу. Марк прислушался: внутри никто не шевелился. Он осторожно обошел хижину: дверь и окна были плотно закрыты.

Он решился и толкнул дверь.

Первым делом он почувствовал запах плесени. И в то же время отметил, что воздух внутри совершенно чистый. Так или иначе, хижина не пострадала от сезонов дождей.

Он зашел внутрь и осмотрел помещение. Голые стены, деревянный пол, в дальнем правом углу — стол и стул. Слева ссохшаяся циновка из рафии. Никаких следов крови. Никаких признаков насилия. В полумраке Марк разглядел разложенное вдоль стены снаряжение для погружения: свинцовый пояс, баллон со сжатым воздухом, детандер, куртку из неопрена, налобную лампу…

Он действительно находился в убежище Жака Реверди, инструктора по глубоководным погружениям.

Но почему «Комната Чистоты»?

Он прошелся по хижине. Что-то здесь его не устраивало. Какая-то деталь выпадала из общей картины. Он закрыл дверь. В хижине стало совершенно темно. Как странно! В хибарках такого типа всегда много щелей, через которые пробиваются лучи солнца.

Он снова открыл дверь и стал внимательно разглядывать стены: щели между досками были тщательно заткнуты растительными волокнами. Из ротанга или рафии. Он поднял голову и изучил стык между крышей и стенами — обычно в этом месте всегда оставляют щель для притока свежего воздуха. Здесь же по всему периметру хижины были проложены скрученные листья пальм, прикрепленные опять-таки веревками из ротанга. Марк опустил глаза. Невероятно: все промежутки между досками пола были практически наглухо заделаны силиконом. Он обследовал дверь и получил еще одно подтверждение: она тоже оказалась обложена растительными волокнами, так что, будучи закрытой, совершенно не пропускала воздух.

Комната Чистоты.

Реверди тщательно подготовил свою камеру, чтобы ни одна соринка, ни одна пылинка не могла попасть туда.

Ему на память пришли строки из последнего письма: «Для совершения ритуала всегда требуется особое пространство. Священное место, где каждый жест приобретает высший смысл, где каждое движение становится символом».

Марк подумал о том, что Реверди отгораживался от внешнего мира благодаря своему дару останавливать дыхание. Здесь, судя по всему, происходило то же самое, только в другом масштабе. Законопаченная хижина становилась пространством его «я» — его безумия. Продолжением его личности. Доктор Норман сказала: «Сцена преступления становится своего рода продолжением его самого. Он разворачивает свое существо в этом пространстве и вызывает туда приток крови, чтобы выжить…»

И тут психиатр угадала. Несмотря на жару, Марка стала бить дрожь. Он мысленно переместился в тело ныряльщика, переставшего дышать. Он представил себе, как кровь приливает к жизненно важным органам. Красные, трепещущие органы, угли в глубине очага… В этой комнате происходил аналогичный процесс: кровь сосредоточивалась в середине, в квадрате чистоты.

Марк задыхался. Сам того не желая, он задержал дыхание.

Он направился к двери.

Дошел до порога и оглянулся.

Жак Реверди сидел в позе лотоса, с закрытыми глазами, окруженный свечками, благовонными палочками, флаконами с медом. Тишина и чистота, казалось, заполняли все пространство хижины. Ни одна пылинка, ни один грамм воздуха не проникали в него.

Снаружи доносился только шелест бамбука. Словно верующие негромко распевали молитвы.

Жак открыл глаза и посмотрел на женщину, бившуюся в путах. Погруженная в полумрак, она напоминала куколку боли, извивающуюся в муках, чтобы выпустить из себя кровавую бабочку. Он встал… Марк прислонился к стене. Он хотел убежать, но не мог. Он чувствовал жар, заполнивший хижину. Он вдыхал запах курений. Запах, пришедший очень издалека, из выжженных земель и влажных джунглей. В памяти возникли строки из «Песни песней»:

Кто эта, восходящая от пустыни,

какбы столбы дыма,

окуриваемая миррою и фимиамом,

всякими порошками мироварника?

Реверди первый раз погрузил нож в ее тело, в горло. Марк вскрикнул: кончиками пальцев он почувствовал сопротивление лезвия, наткнувшегося на позвонок. Он выскочил из хижины и побежал, давя ногами ростки бамбука. Ему казалось, что он слышит стоны, вырывающиеся из заткнутого рта жертвы.

57

В семь вечера Марк, готовый к отъезду, стоял на причале в Кох-Сурине. Обычный турист, один из многих. Он не дрожал. На его лице нельзя было ничего прочесть. Он сам удивлялся своей игре. Никто не смог бы угадать, что ему только что пришлось вынести. Он сел на корме, как и по пути на остров, и стал смотреть на удаляющийся берег.

Катер медленно огибал восточное побережье острова. Перед Марком пробегали места, по которым он прошел. До него долетал даже шелест бамбука на ветру. Он снова ощутил на своем лице листья, зеленые волны, по которым «проплыл».

Ему открылась еще одна истина.

Обнаружив эти заросли, он подумал, что выбрал направление чисто инстинктивно. На самом деле у него в подсознании всплыли последние слова Реверди: «Ищи движение среди растений, и ты найдешь Комнату…»

Бамбук.

Вот на что указывал ему убийца.

На память ему пришли другие факты. Хижина в Папане, где была убита Пернилла Мозенсен, стояла в самой гуще бамбуковых зарослей. Охотник за бабочками в Камерон-Хайлэндс часто встречал Реверди среди бамбуковых лесов. Марк еще слышал шелест, сопровождавший его беседу с пчеловодом в Ангкоре.

Реверди убивал под сенью бамбука.

Марк был просто убежден, что бамбук играл определенную роль в ритуале. Может быть, он обладал очищающим действием? Может быть, чтобы «отмыться» от низменного мира, следовало пройти через эти заросли? Или, наоборот, бамбук играл отягчающую роль? Своего рода спусковой крючок, провоцировавший жажду убийства? Марк снова почувствовал прикосновение листьев к своему лицу — странную ласку, похожую на небрежное прикосновение руки…

Теперь они вышли в открытое море. Марк закрыл глаза и унесся мыслями куда-то далеко. Он попытался представить себя Жаком. Когда вокруг него волновался лес, когда перед ним дрожали тени, когда листья касались его висков, его обуревало безумие. Желание убийства просыпалось в нем, расцветало словно ядовитый цветок.

Марк открыл глаза и посмотрел на других пассажиров. Ни одного знакомого лица. Ему не терпелось оказаться в машине, в безопасности, не терпелось доехать до Пукета. Там он соберет все воедино в своем компьютере и поймет, как вставить это в роман.

Вдруг ему пришло в голову, что он еще не придумал названия для своего триллера.

58

«Французский поцелуй», «Пиноккио», «Ковбой Сой»… Названия ночных заведений, написанные светящимися буквами, плясали, отражаясь в лужах. Каждый фасад демонстрировал что-то оригинальное, какую-то находку. В одном месте дверь обрамляла гигантская подкова. В другом — вывеска имела вид колец Сатурна. В третьем вход был оформлен в виде люка подводной лодки. Но на всех порогах неизменно стояли женщины.

Вернее, юные девушки в костюмах, более или менее связанных с тематикой, заявленной на вывеске «предприятия». Куртки с бахромой, узкие мундиры или, без особых ухищрений, стринги и куски ткани, скорее открывавшие, чем закрывавшие тело. Все девушки танцевали под оглушительную музыку «техно». Иногда они выстраивались в шеренгу, спиной к улице, широко расставляли ноги, выпячивая зады, стараясь увернуться от кусочков льда, которыми в них швыряли из бара. Время от времени они подходили к потенциальному клиенту, засовывали ему руку между ног. Некоторые прохаживались, потряхивая обеими руками свои голые груди с сосками, украшенными фосфоресцирующими сердечками.

Марк шел, нагруженный своими вещами, прекрасно сознавая, как смешно он выглядит. Он не вылезал из-за руля весь вечер. Несмотря на дождь, несмотря на темноту, наступившую в шесть часов, он не снижал скорости. В десять вечера, когда он наугад ехал через остров по плохо освещенной дороге, перед ним словно вспыхнуло солнце: Патанг, самый горячий квартал Пукета. Он не мог устоять. Поставив свою «сузуки» на охраняемую стоянку, он погрузился в эту лихорадочную атмосферу. В поисках отеля. И новых ощущений.

Он смутно догадывался, что и Реверди бродил по этим улицам.

Его преследовали запахи еды. Чеснок, лук, перец, кориандр… Возбуждение, голод—в его организме мешались все желания. Сами девушки, изящные, с золотистой кожей, напоминали маленькие карамельки. Несмотря на тяжелые сумки, несмотря на усталость, он чувствовал эрекцию: молоденькие таиландки обладали настоящим магнетизмом, колдовской властью. И дело было не в их откровенных костюмах или зажигательных манерах — наоборот, что бы они ни делали, в них сохранялся оттенок невинности, элементы неопошленной чистоты. Никакая косметика, никакие вызывающие наряды не могли изменить этих диких крестьянок с маленькими кошачьими мордочками и высокими скулами. Именно эта деревенская примитивность возбуждала его. Порождала желание осквернять эти маленькие храмы.

Он наблюдал за поведением западных туристов. Те, что помоложе, сбившись стайками, с банками пива в руках, скрывали свое смущение за хихиканьем; пожилые холостяки плавали тут, как акулы в спокойной воде; усталые путешественники бросали на всю эту свистопляску скептические взгляды. Но в глубине всех глаз таилось одно и то же: неприкрытое желание. Тот же аппетит, грубый и дикий, если разобраться…

Марка особенно занимала еще одна категория туристов: женщины-иностранки. Изумленные жены, вцепившиеся в руки мужей, явно чувствовали себя неловко; молодые девушки с рюкзаками за спиной, искавшие дешевое пристанище, гневными гримасами пытались выразить свое негодование при виде этого «невольничьего рынка». Все они казались растерянными. Жалкими. Им приходилось мириться с неприкрытым желанием самцов, объектом которого были не они, и с ненавистью таиландских шлюх, которых они раздражали тем, что разглядывали их наравне с мужчинами.

Марк подумал о Линде Кройц, о Пернилле Мозенсен. О двух предполагаемых жертвах Реверди в Таиланде. Никаких сомнений: хищник охотился тут. На этих улицах. Такими же ночами. Этот квартал тоже был лесом, куда более диким, более непроходимым, чем леса Камерон-Хайлэндс или Ангкора.

Марк представил себе, как убийца подбадривал своих молодых подружек, уводил их подальше от этого ада, объяснял им уверенным тоном, что «это Азия, тут всегда так». И одновременно соблазнял, гипнотизировал их своим низким, успокаивающим голосом… Он ускорил шаг в поисках отеля.

Теперь — отчет.

У себя в номере он не стал ложиться, опасаясь сразу заснуть, и заставил себя написать Реверди. Элизабет разговорилась. Она описывала свое путешествие на Кох-Сурин, свои открытия. И все это — на одном дыхании, без малейших запинок. У Марка еще хватило сил, чтобы подключить модем к телефонной розетке и отправить письмо. Его голова едва коснулась подушки, а он уже спал.

Когда его нож снова наткнулся на кость, он открыл глаза. Он увидел свою комнату, в которой плясали отблески розовых и голубых огней. От музыки дрожали стены и пол. Он опустил глаза: кулак сжат на рукоятке воображаемого оружия. Два часа утра. Он спал меньше трех часов. И конечно, ему снилось убийство. Сладкая корка на ранах. Плоть, искромсанная хромированным лезвием. Преступление не отпускало его. Разве не на это он надеялся?

Марк поплелся в ванную и встал под душ. Вода в раскаленных трубах не остывала. Он посмотрелся в зеркало над раковиной. Загорелый, худой, заросший: путешественник, слишком долго остававшийся на солнце, утративший всякую связь с действительностью. Кем был он на самом деле? Он вспомнил свою ритуальную формулу: на пятьдесят процентов Элизабет, на пятьдесят процентов Реверди; на сто процентов — обманщик.

Его сон, как и галлюцинация в хижине, был совершенно необычным. Его пронизьгеали реальные физические ощущения. Он больше не представлял себе преступления, он переживал их. Что с ним происходило? Марк не мог найти объяснения. Он решил воспользоваться моментом, пока сон еще не прошел окончательно, пока он еще бродит в его теле, чтобы набросать кусок своего романа. Записать точные, жестокие, патологические ощущения убийцы.

Автоматическое письмо.

Его руки порхали по клавиатуре компьютера, не получая команды ни от мыслей, ни от сознания. Кто-то другой, не он, описывал свое желание убивать, удовольствие, испытываемое при виде текущей крови, восторг от зрелища страданий. Где-то в уголке сознания Марк оставался собой. И он старался сохранить дистанцию между собой и этим воображаемым существом, сидевшим сейчас на его месте перед компьютером. Нет, это его не пугало. Разве не в этом состоит ремесло писателя? Разве, сочиняя свои книги, он не должен перевоплощаться в своих персонажей?

Но внезапно сделанное открытие заставило его похолодеть: описание сцены убийства вызвало у него эрекцию. Марк растерянно посмотрел в окно: уже занималась заря.

Он натянул рубашку, схватил ключ и помчался на улицу, застегивая на ходу ширинку. Надо вскрыть нарыв, успокоить тело, так или иначе.

59

На улице уже не было видно ни одной девичьей фигурки, ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Только несколько шлюх брели к дому. Не старухи, нет, женщины без возраста, усталые, измотанные, с вызывающим макияжем на рябоватых щеках. Завидев припозднившихся мужчин, они поднимали юбки, демонстрируя жирные ляжки, или окликали их сорванными голосами. В свете зари их бледные, какого-то гнойного цвета телеса выглядели отвратительно.

Марк пошел к барам, которые заметил вечером. Закрыты. Или пусты. Он прошел дальше. Уборочные машины поливали дорогу. Парочки, шатаясь, брели к своим отелям. Появились нищие. Женщины с детьми за спиной шли к рынку, безразличные к разукрашенным фасадам, к погасшим вывескам. Занимающийся день демонстрировал все уродство, всю фальшь декораций. Облупившаяся краска. Пятна сырости на стенах.

Марк, не осознававший ничего, кроме собственного желания, видел в этом беспорядке только препятствие, только помеху своему удовлетворению.

Теперь на его пути попадались настоящие монстры — истощенные или, наоборот, жирные шлюхи, едва не лопающиеся под лучами встающего солнца, — но на эту омерзительную действительность накладывались лихорадочные видения. Затененная ложбинка между пышными грудями, низ девичьего живота, впадина между ягодицами, такими аккуратными, мягкими… Он шел вперед, ускоряя шаг. Где они? Где девушки? Может быть, надо зайти во дворы, за лавки…

Справа от себя он услышал низкий смех. Таиландские полицейские, в отутюженной форме, при оружии, болтали, облокотившись на барную стойку. Чуть дальше, за углом, их коллеги избивали дубинками какого-то человека. Да, время убирать декорации. Теперь взору открывались грубые механизмы. Те, благодаря которым сияет витрина, благодаря которым толпы иностранцев каждый вечер приезжают сюда напиваться и трахаться до самозабвения. Марк почти бежал. Он чувствовал, что болен. Он должен был найти лекарство…

Он увидел еще несколько бесформенных силуэтов неопределенного пола на другой стороне перекрестка. Трансвеститы. Не раздумывая, он двинулся в их сторону. И в этот момент его остановило зрелище, которое он не ожидал увидеть.

Море.

За поворотом показалась его громада, сверкающая, умиротворенная. Эта картина приковала его к месту. Ничего более подавляющего, более чуждого его пороку, чем это бесконечное пространство, свободное, безразличное. И тут новое видение решительно положило конец его безвольным метаниям.

По светлой улице, еще усеянной обрывками жирной бумаги и пустыми бутылками, медленно и безмолвно шли девушки, вышедшие из борделей. Ничего общего со вчерашними разнузданными соблазнительницами. С влажными волосами, без косметики, в простых саронгах. Каждая несла в руках чашку риса, которую оставляла на дороге. Марк ничего не мог понять в этом обряде, и вдруг он увидел их.

Фигуры, задрапированные в оранжевую ткань, выбритые до блеска головы, двигались под утренним ветром легко, как бумажные фонарики. Монахи. Одни несли зонтики, другие шли по двое, под руку. На этом, еще дымящемся поле битвы они выглядели совершенно нереально. Они поднимали дары, кланялись в знак благодарности, а девушки тем временем стояли на коленях, прижав сложенные руки ко лбу. Час молитвы и прощения…

Марк стоял под восходящим солнцем, оглушенный.

Полностью протрезвевший.

Однако змея еще извивалась в глубине его тела.

В номере он снова ощутил нестерпимое жжение между ног. Не колеблясь, он бросился в ванную, опустил пластиковое сиденье унитаза и начал мастурбировать. В мозгу проносились беспорядочные видения. Сорванная одежда, открытые груди, голые лобки, зовущие, влекущие к себе… Плоть, мелькающая у него в голове, как фотографии, подвешенные для просушки на крючьях. Он насиловал юных девушек. Он входил в них, наслаждался их слезами, их унижением. Это было отвратительно, но где-то очень далеко, за кулисами своего театра, он с облегчением отмечал: никаких сцен убийства, никаких видений ран.

По крайней мере, кровь его больше не возбуждала.

Наконец, длинными лихорадочными спазмами пришло освобождение. В этом извержении было что-то болезненное. Очищение гнойной раны. Он успокоился. Больше чем успокоился: все стало ему безразлично. У него не осталось ничего общего с тем сумасшедшим, которым он был еще несколько секунд назад.

Как и все мужчины, он уже давно знал это ощущение. Этот полный разрыв, радикальную границу между жаром желания и резким возвратом к реальности. Но в это утро перелом оказался неожиданно жестоким. Он стал другим человеком в буквальном смысле этого слова. Он тупо смотрел на свои пальцы, перемазанные спермой, и не понимал, что произошло.

Случившееся позволило ему еще глубже проникнуть в душу убийцы. С Реверди все должно было происходить именно так: пока он не удовлетворял свою жажду разрушения, все остальное не имело значения. Вся вселенная должна была подчиняться его бредовым фантазиям. Потом, исполнив свой танец смерти, он, наверное, погружался в состояние отупения, непонимания. В Папане рыбаки наши его совершенно оцепеневшим. Он обнаружил труп Перниллы Мозенсен одновременно с ними. Марк припомнил серого человека, прикованного к стулу в камере в Ипохе, повторявшего: «Это не я…» В этот момент Жак еще не вышел из состояния шока. Наверное, он ощущал смутную панику при мысли о совершенном преступлении. И гнал от себя мысль, что это он его совершил…

В конце концов, может быть, все обстояло гораздо проще, чем Марк себе представлял. Жак был один, как в прямом, так и в переносном смысле. У него не было сообщников. Он не страдал шизофренией. Временами он испытывал импульсивную тягу к убийству, а когда эти импульсы проходили, они оставляли после себя ощущение удовлетворенности.

Напротив, когда он выбирал свою жертву, когда покупал мед, когда готовил свою «Комнату Чистоты», заталкивая волокна ротанга в мельчайшие трещинки, его голова оставалась холодной. Он тщательно и детально готовил церемонию, зная, что вот-вот наступит кризис, что вот-вот прозвучит призыв. Похоже на то, как первобытные племена готовят алтари для жертвоприношения, ожидая, что какой-нибудь «тигр-бог» или «Кинг-Конг» придет требовать свою долю свежего мяса.

Вот кем был Реверди: простым верующим.

Верящим в собственных демонов.

Марк встал с унитаза и снова залез в душ. Он долго стоял с закрытыми глазами под теплыми струями, чтобы отмыться от последних миазмов своего кризиса целиком, телом и душой. Он не забывал, что задолго до этой смехотворной прогулки он впервые испытал эрекцию при виде сцены убийства. Но это не вызвало у него стремления убивать: нет, только заниматься любовью. И все это было частью того же безумия, той же потери контроля… Как далеко находится он сейчас от «Черной линии» ? Сколько еще шагов отделяют его от нее?

Он вышел из душа и принял решение. Ему следует как можно скорее покинуть Азию, иначе он сойдет с ума. Надо покончить с Реверди. Раскрыть его последний секрет и оставить это дело, пока не стало слишком поздно. Вернуться в Париж. Закончить книгу. Забыть о кошмаре и встретить успех.

Повинуясь какому-то внезапному порыву, он схватил свой мобильный телефон и набрал номер Венсана. Ему захотелось услышать дружеский голос. Реальный, «нормальный» голос. Ответа не было. В Париже два часа ночи. Великан спал или еще не вернулся домой.

Тогда, движимый другим — необъяснимым — порывом, Марк бросился искать в сумке фотографию Хадиджи. Он захватил ее с собой, чтобы в случае, если его покинет вдохновение, она помогала ему настроиться. Со слезами на глазах он любовался этим прекрасным лицом, этим странным взглядом, всегда вызывавшим у него ассоциацию с музыкальным диссонансом, а потом внезапно уснул, прижимая фотографию к груди.

60

Десять часов утра, палящий зной.

Устроившись на верху стенки, разделявшей душевые кабины, вытянув руки вдоль тела, Жак Реверди ждал. Раман не устоит. Несмотря на жару, несмотря на риск…

В данное время его благосклонностью пользовался один из малолеток, индонезиец лет шестнадцати— семнадцати по имени Коде. Он отбывал пожизненный срок за то, что перерезал горло собственной матери обломком выхлопной трубы. Ежедневно, примерно в шесть вечера, когда все заключенные расходились по камерам, начальник службы безопасности уединялся с ним в душевой.

Реверди улыбнулся.

Сегодня все пойдет по-другому.

Ослепительный белый свет разливался по кабинкам без крыш, отражаясь острыми бликами от кафеля. Каждая стена, каждый угол вибрировали наподобие отражающих экранов, которыми пользуются фотографы. Жак старался не смотреть вниз, чтобы не потерять равновесие.

15 Черная линия

449

Жан-Кристоф Гранже

Он лежал неподвижно, вытянувшись вдоль стены, прижавшись животом и лицом, вдыхая запах мастики, скреплявшей плитки. На нем были только трусы, он уже не чувствовал жара солнца. В этот момент он сам превратился в раскаленную печь, где горит каждая частица, выбрасывая при малейшем движении фонтан искр.

Когда тело невыносимо затекало, он перебирал в уме детали своего плана, и весь его организм растворялся в этой логике. Сведенные члены расправлялись, находили свое место, словно патроны, вставленные в затвор ружья.

Раман не устоит.

Реверди поговорил с Коде. Он приказал ему после завтрака распалить тюремщика и завлечь его в душевую — причем именно в эту кабинку. Конечно, Раман может что-то заподозрить, но Реверди рассчитывал на очарование маленького педика. За несколько недель он затмил всех трансвеститов из блока «D».

Жак знал пристрастия Рамана. Он раздевался догола, оставаясь только в башмаках на каучуковой подошве и со своей электрической дубинкой. Перед тем, как трахать мальчишек, он устраивал им сеансы электрошока, чтобы ягодицы максимально сжались. Тогда, входя в них, он воображал, будто лишает их невинности. Он разрывал им анусы, наслаждался кровью, текшей у него по ногам и облегчавшей проникновение, ласкал кожу, еще трепетавшую от электрических разрядов…

Реверди сжал обеими руками свою щетку-бритву. Он принес с собой перчатки из грубого волокна, потому что Раман занимался любовью по-индийски, смазьшая все тело кунжутным маслом. Под языком он чувствовал хирургическую иглу с нитью, позаимствованную в медчасти. Внизу, возле душевого поддона он приметил ведро с потрохами. Словно аккомпанементом его мыслям издалека доносились голоса китайцев, суетившихся возле кухни: главарь их банды отмечал сегодня свой день рождения. Уже неделю он со своими приближенными готовился к банкету, рассчитанному на всю китайскую общину.

Реверди снова улыбнулся при мысли о пире.

Он внесет свой вклад в меню.

Внезапный шум привлек его внимание

Белый свет как будто ожил, заметался вдоль душевых. Жак напряг мышцы. Рефлекторным движением он потянулся к своей проплешине, словно желая прикоснуться к амулету, потом натянул перчатки. Он услышал хихиканье — это мальчишка. И тут же — крик боли. Раман успокоил его ударом дубинки.

Дверь кабинки распахнулась от удара.

Коде, совершенно голый, влетел первым, распластался на цементном полу. Реверди видел его волосы, блестевшие от кокосового масла, его мышцы, перекатывавшиеся под кожей, как маленькие жемчужинки. Раман вошел следом за ним и закрыл дверь. Тоже голый, с дубинкой, в башмаках на резине. Всего несколько сантиметров отделяли Жака от его головы.

Индонезиец скорчился у стенки, задом кверху. Раман осыпал его ударами по спине, по ягодицам, по ляжкам. От каждого разряда тот вжимался в стену, еще выше поднимая свой зад — напряженный, трепещущий, возбуждающий. Мальчишка кричал.

Реверди не вмешивался. В конце концов эта «жертва» перерезала горло матери от уха до уха.

Удар.

Тело содрогается от тока.

Он с восхищением смотрел на черную спину Рамана. Позвонки играли под лоснящейся кожей, словно фаланги пальцев в перчатке из черного шелка. Все его тело состояло из мышц. Машина для насилия, от которой исходил сладкий аромат кунжута.

Еще удар.

Убийца умолял о пощаде, всхлипывал.

Сжатые, дрожащие ягодицы.

Даже Реверди испытывал потрясение, наблюдая за этим сексуальным унижением.

Когда он почувствовал, что и сам возбуждается, он понял, что настало время действовать.

Он вытянул руку влево и сумел достать до противоположной стены. Опираясь на два угла, он всем телом навис над кабинкой, внезапно покрыв ее гигантской тенью. Раман с поднятой дубинкой повернулся, не понимая, что происходит.

Реверди спрыгнул вниз. Он толкнул тюремщика к стене, приставил лезвие бритвы к низу его живота и зажал рукой рот. Раман извивался, его глаза вылезали из орбит. Жак по-английски приказал мальчишке;

— Пошел вон.

Тот не двигался, его тело сотрясали спазмы.

— Я кому сказал? Пошел вон!

Парень улетучился. Дверь со стуком захлопнулась. Реверди прижал ее пяткой, не ослабляя хватку. Он тоже остался в ботинках: электродубинка искрила на мокром полу. Он порадовался, что догадался взять перчатки: извращенец просто истекал маслом.

Раман не шевелился, дышал через нос. Реверди подумал, что вдвоем они представляли прекрасное зрелище: бронзовое тело против тела медного. Два атлета, поглощенные борьбой — или любовью. Пока что ситуация оставалась неясной.

Он слегка надавил на щетку-лезвие. Вдавил в тело чуть-чуть, чтобы только показалась кровь. Под своим сжатым кулаком он ощущал мышцы брюшного пресса охранника: тверже стали. На какую-то секунду он испугался, что лезвие не сможет проникнуть через такой панцирь, но ощущение тепла его успокоило: кровь уже текла.

Ноздри Рамана затрепетали. Его налитые кровью глаза говорили: «Ты не осмелишься». Но его поднятые брови, от которых лоб собирался в складки, вопили о другом. О сомнении. О неуверенности. О панике. Он только что увидел потроха в ведре.

Жак улыбнулся в нескольких сантиметрах от его лица.

Он ощущал иглу и нить под языком. Он спросил по-малайски:

— Помнишь, что я сказал тебе как-то раз? Раман дрожал, хлопая глазами. Реверди добавил:

— Лучше, чтобы тебя зашивали мертвым, чем живым.

И одним движением он всадил лезвие в низ живота малайца и протянул его вверх, до самых легких.

61

Марк проснулся в два часа дня.

Свет заливал комнату. Простыни промокли от пота. Он совершенно не помнил, что ему снилось, и это его радовало. В руке он по-прежнему сжимал смятую фотографию Хадиджи. Выпустив ее, словно священный предмет, он заметил на стуле перед кроватью свой ноутбук.

Свой буек, свой дорожный указатель, свой единственный ориентир.

Он протянул руку и взял его.


Тема: РАНОНГ. — Получено: 3 июня, 08.10

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr


Любовь моя,

Ты проникла в Комнату Чистоты, и, сама того не зная, ты проникла в «Его» сердце. Трепещущее сердце Высшего Мастера. Ты снова поняла знак. Ты снова вошла в тайные сношения с Его Творением.

Лиз, я люблю твои слова, твои умозаключения, твои выводы. Твое понимание и манеру описывать Непроизносимое. Мне нравится, как ты идешь по Его Следу, словно плывешь по чистой воде.

Теперь осталось разгадать лишь одну тайну. Другие знаки, другие этапы служили лишь ступеньками, подводившими к этой цели.

Цвет Истины.

Вот замысел Творения: заметить, за несколько долей секунды, Цвет Истины, являющийся также и Цветом Лжи.

Если ты будешь в точности следовать моим указаниям, ты сможешь сама если не увидеть, то, по крайней мере, представить себе этот цвет.

Отныне способ нашего общения должен измениться. По причинам, которые я объясню тебе позже, здесь, в Канаре, будет большой скандал. Есть вероятность того, что в течение нескольких дней я не смогу ни писать тебе, ни читать твои письма.

Поэтому я прикрепляю к этому письму несколько «вложений», и тебе придется читать их в хронологическом порядке. Внимание: ты сможешь прочесть каждое следующее послание, только исполнив указания предыдущего. Это обязательное условие. Впрочем, только соблюдая это правило, ты сможешь понять смысл каждого действия…

Поиск идет к концу, любовь моя. Я уверен, что ты не будешь разочарована. Когда ты овладеешь Высшими Знаниями, я в каком-то смысле выйду на свободу. Я предстану перед тобой обнаженным. А ты будешь одета в свет.

И тогда мы сможем воссоединиться.

Я люблю тебя.

Жак


Марк не стал долго задерживаться на этих объяснениях в любви. Что он имел в виду, обещая Элизабет «воссоединение»? Не хотелось ему и размышлять над новыми терминами-подсказками: «Цвет Истины», «Цвет Лжи». Привычный эзотерический соус.

Надо просто придерживаться указаний. Он открыл первый из вложенных документов, составленный в формате «Word»:

Независимо от того, в каком месте Пукета ты находишься, возвращайся в центр острова и езжай по шоссе № 402. Ориентируйся на аэропорт. На этой дороге ты увидишь «Госпиталь Бангкока — Пукета».

В отделении скорой помощи действует кабинет, открытый для обслуживания проституток и наркоманов. Там им оказывают бесплатные услуги и выдают средства для предохранения — презервативы, а также и одноразовые шприцы.

Отправляйся туда и возьми шприц в герметичной упаковке. Только после этого открой второй вложенный документ.

По его жилам пробежал холодок. Шприц предполагал инъекцию — или взятие какой-то пробы. Где? У кого? Вариантов ответа было немного: теперь Жак Реверди отправлял его к одной из своих жертв. Ему придется взять какую-то пробу у трупа.

В глубине души он не чувствовал удивления от такой развязки. Он уже давно предчувствовал нечто подобное. Эта Инициация должна была завершиться в одном из святилищ убийцы. Реверди убивал много раз. Где находились тела? Где он их прятал? Ответ таился в последних «вложениях», сохраненных в памяти его компьютера. Их было семь, и он с трудом поборол искушение открыть их немедленно. Надо соблюдать правила. Стратегию учителя.

Он отправился в госпиталь. На голодный желудок, с горящей головой. Взять шприц оказалось нетрудно. Ни единого вопроса, ни единой анкеты. Там привыкли к пьяным клиентам. А Марк производил впечатление похмельного. Впрочем, один врач захотел его послушать. Марк отказался, но попросил «чего-нибудь от головы». Череп раскалывался от мигрени.

Он проглотил таблетку аспирина и взял с собой коробочку, вроде как про запас. На стоянке перед госпиталем он прочел второе вложение:

Снова езжай по дороге на континент, в направлении Такуа-Па. Теперь никуда не сворачивай. Тебе надо добраться до Ранонга, это возле бирманской границы. Придется проехать километров четыреста. То есть провести десять часов за рулем.

Не бойся остановиться на ночлег, потому что тебе нужно приехать в окрестности Ранонга днем. Чтобы найти знак на обочине. Ищи круг, милая. Глаз в земле. Как только найдешь его, открывай следующий документ.

Будь терпелива: ты все ближе ко мне…

Он двинулся прямо на север.

Обалдевший, дрожащий, со шприцем в пластиковой упаковке, катавшимся по пассажирскому сиденью.

Уже спускалась ночь, а он еще не доехал до Та-куа-Па. Пришлось остановиться на «курорте», состоявшем из нескольких бунгало, прилепившихся к холму у моря. В восемь часов вечера он уснул, даже не включив компьютер.

В пять утра он снова был за рулем.

В полной темноте дорога пересекала черные джунгли. Понемногу растительность становилась серой, потом, по мере того, как горизонт освещался, ее стена заиграла оттенками голубого. Лианы, деревья, листья приняли очертания хвойного леса. От зарослей медленно поднимался пар — лес просыпался. Наконец, тень взорвалась голубизной — в ней чувствовались свежесть, плодовитость, роскошь. Потом на смену голубому пришла зелень. Пиротехника листвы и горных вершин…

Марк не отрывал глаз от полотна дороги, держа в поле зрения и часы на приборном щитке. В десять утра он проехал Такуа-Па. В полдень — Хара-бури. Все чаще на указателях появлялось название Ранонг. Если не сбавлять газ, он доберется до бирманской границы еще до четырех.

За пятьдесят километров от Ранонга машин на шоссе стало меньше. Потом не осталось ни машин, ни туристов. Эта область поражала своим первобытным величием. Лес, раскаленный добела, казалось, вот-вот вспыхнет. Соки, нектары, смолы испарялись ароматами, эфирными маслами, горючими газами… А он тем временем дрожал в своей машине с ее прекрасно отлаженным кондиционером. Когда он вытирал пот, застилавший глаза, ему казалось, что он трогает какое-то желе. «Ищи круг, — повторял он про себя. — Глаз в земле». Он смотрел на долины, простиравшиеся по обе стороны шоссе. Что он ищет? Вывеску? Строение? Дорогу?

В двадцати километрах от Ранонга он увидел зияющее отверстие канализационной трубы на склоне холма. Он притормозил. Бетонный цилиндр напоминал вскрытый орган, торчащий из вскрытого живота. Марк заметил, что ошибся, оценивая ее размер: предмет находился дальше, чем ему показалось, — на дне котлована. Какая-то заброшенная стройка.

Первая, огромная сфера нависала над трубами и арматурой, увязшими в грязи. Вдруг в тени, отбрасываемой ее стенками, появились люди — они казались меньше муравьев. У всех еще горели налобные лампы. Шахтеры. Марк понял, что добрался до места. Глаз в земле — шахта.

Остановившись на обочине, он открыл третий документ.

После круга поедешь по первой дороге налево. Примерно через пять километров ты увидишь причал. Вывеску не ищи — это даже не порт. Просто понтон, откуда отплывают искатели жемчуга, иногда отваживающиеся нарушать бирманскую границу.

Найди там какого-нибудь моряка и попроси его довезти тебя до Кох-Рава-Та. Он поймет, несмотря на твой акцент: это один из островов вдоль побережья. Будь мужественной: добраться до Кох-Рава-Та нелегко, там коралловые рифы.

Когда будешь подплывать к острову, еще на лодке открой следующий документ. Там ты найдешь последние инструкции.

Я дрожу, набирая эти строки, любовь моя, потому что представляю себе, как ты их читаешь. Это значит, что ты уже в нескольких километрах от Истины.

Моя Лиз, я протягиваю тебе руку. Над всеми людьми. Над приличиями и ложью.

Я нашел тебя над ничтожеством и над разумом.

Теперь ты должна найти меня.

Марк медленно закрыл крышку ноутбука. Он отметил, что в порыве страсти Реверди уже не использовал третьего лица. Маска упала. Время обиняков и предосторожностей прошло.

Он повернул ключ зажигания и поехал к причалу.

62

К тому времени, когда он до него добрался, грозовые тучи сгустились. Против своей воли Марк улыбнулся. Все шло отлично. Вчера в Кох-Сурине он избежал встречи с муссоном, но теперь, на решающем этапе, эта встреча состоится.

К тому времени, когда он припарковал машину, упали первые капли. Не ожидаемый потоп, а лишь его предвестники. То, что в Азии называют «карманным дождем». Или «дождем-в кармане» — Марк никогда не мог понять.

Причал являл собой жалкое зрелище. Что-то вроде кладбища кораблей вдоль узкого морского залива. Вытащенные на берег лодки, ржавые посудины, наполовину увязшие в темной грязи, изъеденные солью и водорослями. По другую сторону залива на краю мангрового леса стояли несколько подслеповатых хижин на сваях, высоких, как заводские трубы. И ни души вокруг.

Ему все-таки удалось найти рыбака, сидевшего в лодке и чинившего сети. Он был пятнистый, как ягуар, и совершенно черный. Марк несколько раз произнес название «Кох-Рава-Та». Старик затребовал три тысячи батов. Марк поторговался для вида. Больше всего его интересовало время. Он показал рыбаку свои часы; половина шестого. Тот указал на циферблате время приезда на остров: шесть часов. То есть практически ночью. У него останется всего полчаса на поиски.

Но больше ждать он не мог. Терпеть еще одну ночь было совершенно немыслимо. Он побежал в машину за дождевиком, электрическим фонариком, компьютером — и шприцем. Рыбак помог ему залезть в лодку и сунул в карман две тысячи батов. Марк уселся на носу. Лодка была типичной для этих мест — очень узкая, с единственным мотором, установленным на длинном шесте, к концу которого крепился винт.

Выбираясь к лиману, рыбак маневрировал среди лабиринта болот. Вода была черной, как обычно перед грозой. Каждая волна, каждый бурун казались густыми, как мазут. Когда из лимана они вышли в море, поднялись волны. Вода стала желто-коричневой, как будто насыщенной железом. Марку казалось, что они плывут во мраке времен. Бронзовый век, железный век…

Горизонт напоминал свинцовый занавес, туго натянутый, черный. Словно вся сила муссона сосредоточилась над ними в виде жесткой компактной ленты. Сгущавшиеся тучи приобрели цвет запекшейся крови, тут и там их пронизывали молнии. Завеса дождя еще больше затемнила все вокруг, как будто внезапно наступила ночь.

Под дождевиком Марк прижимал к себе свои вещи. Теперь море вокруг лодки стало ярко-синим.

Он взглянул на рыбака. Стоя на корме, как гондольер, тот мотнул головой вправо, указывая направление. Во взбаламученном воздухе только что показались очертания одиноких островов.

Покрытые джунглями, эти острова напоминали пригоршню изумрудов, брошенных в воду. Рыбак показал пальцем. Кох-Рава-Та находился посередине. Словно подчеркивая его жест, на небе вспыхнули молнии, осветившие именно купол леса над островом.

Они плыли около двадцати минут. Теперь Марк подмечал детали: склоны серых утесов, деревья, сгибавшиеся под тяжестью лиан, полоску белой пены, отмечавшую границу между морем и землей. Рыбак заглушил мотор в двухстах метрах от берега. Дальше плыть нельзя: слишком мелко. Реверди предупреждал об этом. Но ведь должен существовать проход, какой-то способ причалить. Надо открыть четвертое послание. Натянув дождевик над ноутбуком, он щелкнул по иконке:

Любовь моя,

Итак, ты уже возле острова. Теперь надо направить тебя внутрь сокровища. Вспомни: на Кох-Сури-не ты нашла дыхание, окружающее каждую Комнату Чистоты. Ищи то же дыхание и здесь, и ты найдешь место…

Бамбук. Надо отыскать бамбуковый лес на Кох-Рава-Та. Но это не поможет ему причалить. Он продолжал читать.

Когда Найдешь Комнату, тебе придется погрузиться в ее тень. Там тебя ждет нечто. Храм.

Ты должна найти этот храм, милая моя, и пройти ее. Пройти по нефу, по трансепту, по апсиде… Пока не найдешь балки, возле которых ощущается аромат ладана.

Тогда ты наберешь в свой шприц чистоту, парящую в этих высотах. Там и находится Тайна.

Цвет Истины.

И одновременно Цвет Лжи.

Я представляю себе, как ты стоишь перед Тайной.

Когда тебя ослепит этот темный свет, мы сможем воссоединиться. Тайна скрепит наши души и наши тела в единую Благодать.

Я люблю тебя.

Укрывшись под своим дождевиком, Марк пробормотал ругательство. Он ничего не понял из этого послания. Ни намека на указание, как причалить к острову. Что касается рассуждений о «храме» и «балках», они били все рекорды таинственности.

Они немного приблизились к берегу: метров на сто. Марк прищурился, но не увидел никаких светлых пятен в листве. Бамбука на горизонте не было. Он знаком показал рыбаку, что хотел бы проплыть вокруг острова. В ответ тот скорчил гримасу. Жестами он по-прежнему давал понять Марку, что здесь слишком мелко. Марк вытащил еще сто батов. Рыбак положил их в карман, но выражение его лица от этого не изменилось. Ворча что-то под нос, он завел мотор.

Лодка подалась назад, развернулась, чтобы пойти в обход острова справа. Рыбак следовал точному маршруту среди коралловых рифов, торчавших из волн. Марку по-прежнему не удавалось разглядеть узкие листочки. Только густой лес, темный, непроходимый, иногда прорезанный ущельями. Ему вспомнился «Остров мертвых», знаменитая картина Бёклина. То же мрачное ощущение, та же загадочная отрешенность, затаившаяся в гуще растительности.

Сумерки сгущались. Марк понял, что у него остается не более пятнадцати минут. Теперь они плыли вдоль скалы, выходившей прямо в море. Показался пляж под пальмами, наклонившимися так низко, что их стволы почти лежали. По-прежнему никакого бамбука. Спускалась ночь. Дождь усиливался. Рыбак недвусмысленно показывал жестами: пора возвращаться. Марк ответил другим жестом: плывем дальше! Тот мотнул головой и, не ожидая ответа, начал разворачиваться.

В этот момент до слуха Марка донесся характерный шелест. Легкое перешептывание, трепещущее, томное. Ветер то приближал, то уносил этот звук, словно слуховой мираж. Но он уже не сомневался: бамбук рос где-то здесь, рядом, возле скалы. В тот момент, когда лодка развернулась между двумя высокими волнами, Марк заметил светло-зеленую полоску прямо над пляжем, справа. Листья образовали между жесткими пальмами нечто вроде бесплотного облака. Марк завопил, указывая пальцем в том направлении. Рыбак снова отрицательно мотнул головой и продолжил разворот.

Не колеблясь, Марк сжал в кармане шприц в вакуумной упаковке, потом скинул плащ и бросился в море. От холодной воды у него перехватило дыхание. Ему показалось, что он погрузился в самую плоть бури. Течение сразу же подхватило его. Втянуло в коридор, образованный кораллами. Он бил руками, отталкиваясь от них, царапал живот, обдирал локти о рифы. Но течение влекло его к берегу… Он заставил себя не двигаться. Сделался легким, чувствуя, как задевает животом о гребни кораллов.

Наконец ему удалось встать на ноги и выйти на берег. В лунном свете пляж казался белым как мел. Удалясь от кромки прибоя, он все четче слышал шелест листьев. Он оглушал его. Словно смех ведьм. Марк повернулся и посмотрел на море — рыбак все еще не отплыл. И явно взбешен. Все же Марк не сомневался, что он дождется его возвращения.

Он направился к бамбуковым зарослям, окружавшим пляж. Пройдя несколько шагов, он яснее разглядел контуры, которые, как ему показалось, он увидел с лодки.

Хижина на сваях, примостившаяся у скалы.

Простое закрытое бунгало с небольшой терраской. Шириной около четырех метров. Глубиной около пяти. Хижина Робинзона Крузо. Или просто место для хранения снаряжения ныряльщика. Внезапно его охватила необъяснимая тревога. А вдруг там его кто-то ждет? Вдруг Реверди устроил ему встречу с каким-то человеком? За одну секунду в мозгу пронеслись самые нелепые гипотезы: отец, адвокат… Он успокоился, но решил вначале обойти хижину.

Он зажег фонарь и протиснулся в щель между хижиной и скалой. Никого, как и следовало ожидать. Он изучил поверхность стен. Достаточно было одного взгляда, чтобы подтвердить то, что он и так знал: хижину «обработали». Законопатили каждую трещинку силиконом и волокнами ротанга.

Выйдя с другой стороны хижины, он заметил, что ночь стала светлее. Он поднял глаза. Облака рассеялись. Полная луна сияла, как холодное солнце. Песок, испещренный следами дождя, отражал этот свет и казался перламутровым. Он погасил фонарь и, оказавшись в чистом ночном свете, почувствовал облегчение.

Он поднялся на террасу. Здесь тоже все законопачено. Заделана щель под дверью. Трещины вдоль окон. Стыки между стенами и полом. Все закупорено. На краткий момент он подумал, что труп может находиться внутри, но тут же отогнал эту мысль. Реверди уехал из Таиланда минимум полгода назад — он никогда не оставил бы тело гнить, даже в защищенном месте.

Марк встал перед дверью и ударил ее ногой. Мокрая одежда стесняла его движения. Дверь поддалась. Он полностью сорвал ее с петель, чтобы луна светила внутрь хижины. Там не было ничего. Или почти ничего. Баллон со сжатым воздухом. Побелевший от соли шланг с клапаном. Балласт. Налобный фонарь. Никаких следов борьбы или насилия. Никаких следов крови или свечного воска. Никаких подозрительных предметов. Безобидное жилище дикого человека.

Что он должен найти здесь? «Когда ты найдешь Комнату, тебе предстоит погрузиться в ее тень. Там тебя ждет нечто. Храм». Проследить за рассуждениями убийцы было несложно. Убивая своих жертв, он, как ему казалось, очищал их. Они превращались в освященные пространства. В «храмы».

Он постучал ногой по полу. Никакого подпола. Он подумал о сваях, на которых стояла хижина. Вот самое простое решение: Реверди похоронил труп в песке, под хижиной.

Он вышел наружу и забрался под основание домика. Там, ползая на четвереньках, он обследовал поверхность — сухие листья, сваи, заросшие кустарником, — ничего особенного. Не колеблясь, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, он начал голыми руками копать землю.

Очень быстро он нашел самый лучший способ вести раскопки — погрузить обе руки в песок, свести их и выбросить песок назад, как это делает экскаватор. Время от времени он менял положение, садился в яме и ногами отодвигал кучи песка.

Он копал, пока вокруг него не образовалась большая яма, пока не начал задыхаться. Он продолжал копать, чувствуя, как крабы проползают возле его лба, карабкаются по его рукам. Углубившись на метр, он выпрямился и подумал, что бредит. Тела тут не было.

И вдруг он окаменел. Почва под его ногами пошевелилась. В свете ночи он различил какое-то движение. Раздался какой-то свистящий звук, потом еще один, приглушенный песком. Змеи. Марк отпрыгнул назад и попытался выбраться из ямы. Тщетно. Твари копошились под его ногами. Белесые. Извивающиеся. Отвратительные. Он замер. Точнее, его просто парализовало с ног до головы. Змеи исчезли, не ужалив его, — настоящее чудо. Он прошептал:

— Храмовая стража.

Никаких сомнений: Реверди сам поместил здесь это гнездо. В качестве крайней меры предосторожности, на случай возможных посещений. Но как же он осмелился рисковать жизнью Элизабет? Марк попытался проследить логику безумца: он приносил ее в жертву судьбе. Если она — Избранная, змеи пощадят ее. А если нет, то и жалеть будет не о чем…

«Вот мразь», — подумал Марк.

Эта ловушка его подстегнула. Она доказывала, что там, внизу, действительно было что-то спрятано. Обследовав яму, чтобы убедиться, что путь свободен, он снова начал копать, сжав зубы, бешенство придавало ему сил. Сгорбившись, задыхаясь, он все глубже погружался в яму. Песок сыпался ему в рот, в глаза, в уши. По-прежнему ничего. Обессилев, он выпрямился, пошатнулся и завалился назад.

Его словно ударило током.

Звук от его падения не был глухим, как следовало ожидать. Скорее какое-то шуршание. Одним прыжком он повернулся и снова начал лихорадочно разрывать песок. Несколько движений — и его руки наткнулись на нечто, завернутое в пластиковую пленку. Он был настолько возбужден, что уже не боялся дотронуться до трупа. Напротив, этот бледный, серебристый предмет, мало-помалу освобождаемый им из-под песка, завораживал его. Ему удалось раскопать тело до бедер.

Под пластиковой пленкой труп отлично сохранился. Голова, плечи, бедра: все вырисовывалось абсолютно четко. Белоснежная кожа казалась нетронутой, за исключением черных ран, обозначавших Дорогу Жизни под прозрачными складками. Все в целом производило впечатление стерильности.

Как давно умерла эта женщина? Ее должны были уже давно сожрать черви и крабы. Вне всяких сомнений, Реверди использовал какой-то метод бальзамирования. Или другой, совершенный метод защиты. Марк вспомнил свой давний репортаж о немецком «анатоме-художнике», изобретшем способ консервации тел — «пластификацию».

Он полностью откопал ноги. Не раздумывая, он раскидал в стороны кучи песка, открыв доступ воздуху, Потом спустился обратно, лег на живот, взял труп за плечи. Его руки скользили по пластику, который казался покрытым маслом, каким-то защитным бальзамом. Наконец ему удалось крепко ухватить тело и вытянуть его наружу. В этот момент он ощутил отвращение, которого надеялся избежать.

Конечно, тело принадлежало женщине.

Ее лицо было синевато-бледным, изможденным. Глаза, поблескивавшие в глубине орбит, походили на два стеклянных шарика. Слишком тонкие губы, искаженные страшной гримасой, обнажали белые десны, в которых сидели мелкие хищные зубки. Марк подумал: «Труп-альбинос». Даже волосы под пластиком казались бесцветными.

Он еще подтянул тело, положил его на сухие листья, окружавшие сваи. Женщина была совсем маленькой. Ее светящаяся кожа, казалось, отражала свет луны. Марк уселся на мокром песке и стал срывать пленку, туго обернутую вокруг тела, скрепленную большими булавками. Внезапно в голову ему пришла безумная мысль.

Это тело не бальзамировали, оно сублимировалось.

Реверди высушил его. Он извлек из него всю влагу и тем самым уберег от возможного разложения. Потом ему удалось поместить его в вакуум, как это делают с продуктами, предназначенными для длительного хранения. Марк не знал, как именно он это сделал, но он был убежден, что тут не обошлось без глубоководного снаряжения. В частности, без компрессора, которым он не нагнетал воздух, а, наоборот, отсасывал его из-под пластика.

Настало время приступить к взятию пробы. Марк вынул из кармана шприц. Встал на колени перед телом, словно молясь, и снова прокрутил в голове слова убийцы:

Ты должна пройти вдоль нефа, трансепта, апсиды… Пока не дойдешь до балок, где вдыхают запах ладана.

Марк представил себе план храма и сопоставил его с телом. Неф, это, без сомнения, грудь. Но апсида? Насколько он помнил, так называлась верхняя часть церкви — полукруг, где располагается алтарь. Значит, голова. Что касается трансепта, это какая-то промежуточная часть, между нефом и апсидой: грудная клетка, где находятся жизненно важные органы. Все это как-то невразумительно. Но где же балки? Они расположены по обе стороны нефа. И вдруг его озарило: легкие!

Продолжение письма подтверждало эту догадку:

…где вдыхают запах ладана…

Надо уколоть где-то в области легких. Чтобы втянуть в шприц образец атмосферы, которой жертва дышала в момент смерти. Физические следы летучей материи, частицы пигмента, вдыхавшегося во время агонии.

Вот он, апофеоз!

Он нагнулся и стал изучать грудную клетку. Он не имел ни малейшего представления о физиологии. Где именно находятся легкие? Достаточно ли длинная у него иголка, чтобы достать до альвеол? Он подумал про ребра. Надо воткнуть иглу между верхними ребрами, под грудью.

Марк начал ощупывать тело через пластик. Во время этой процедуры он понял еще один аспект ритуала: Реверди заделывал все щели в Комнате не для того, чтобы защитить ее от внешних воздействий. Напротив: он не хотел выпускать запах, заполнявший ее изнутри. Он хотел «обернуть» тело ароматом, запахом, тем самым сделать его бессмертным.

Наконец Марк решился уколоть между первым и вторым ребрами, считая с верха грудной клетки. Но он все еще колебался: надо ли снять с трупа пленку или колоть через нее? Надо ли снять обертку со шприца или просто проколоть ее той же иглой? Он решил, что вгонит иглу прямо через все оболочки, ничего не трогая. Чтобы максимально сохранить стерильность.

Он закрыл глаза и вонзил шприц в грудь трупа. Плоть не оказала ни малейшего сопротивления. Хрупкая пыль. Он вытянул поршень. Потом открыл глаза и посмотрел на шприц. Он ничего не увидел — цилиндр оставался бесцветным.

Когда поршень дошел до конца, он нагнулся еще ниже, чтобы вытащить иглу как можно более осторожно. При этом он случайно оперся на левое плечо трупа. Рука полностью отделилась от туловища. Марк вскрикнул. Пленка порвалась. Он увидел лежащую отдельно конечность, кожу, превратившуюся в пыль, и кости, рассыпавшиеся среди прозрачных складок. Тело было таким сухим, что ломалось, как стеклянное.

Марк понял, что он нарушил вакуумную упаковку: теперь труп разложится за несколько дней. Подавив стон, он положил шприц в карман. Подтолкнул труп к могиле, потом, отвернувшись, быстро закидал его песком. Мысленно он попросил прощения у неизвестной женщины, чье лицо теперь сожрут крабы.

63

— У нас проблема.

Джимми Вонг-Фат стоял на пороге камеры. Жак удивился: каким чудом ему удалось сюда добраться? С момента обнаружения тела Рамана все блоки заперли. Никому из заключенных не разрешали выходить. Визиты отменили до новых распоряжений.

— У нас проблема.

Реверди сел на своей циновке, жестом пригласил адвоката расположиться рядом с ним. Китаец остался стоять.

— Вскрытие тела Рамана закончилось. Некоторые «технические» детали дают основания подозревать вас.

— Какие именно?

— Нить, которую использовали для того, чтобы зашить рот, глаза и живот, — это хирургическая нить. Ее можно найти только в медчасти.

— Там не один я работаю. И не у одного меня были проблемы с этой тварью. Даже здесь нужны доказательства, чтобы обвинить человека.

Адвокат оставил это соображение без ответа:

— Остается еще загадка с внутренностями.

— Внутренностями?

— С кишками, найденными в животе Рамана. Это не его кишки.

— Нет?

— Это свиные кишки.

Брови Жака удивленно поднялись. Джимми наблюдал за ним своими раскосыми глазами.

— Свиные! Вы отдаете себе отчет в том, что это значит для мусульманина? Убийца вынул его внутренности и засунул ему в живот кишки молочного поросенка. А потом зашил рану!

Он представил себе рожу судебно-медицинского эксперта, производившего вскрытие. Без сомнения, этому мусульманину еще ни разу не приходилось видеть свинину так близко. Он спросил беззаботным тоном:

— И откуда же взялся этот… материал? Вонг-Фат стоял перед ним, расставив ноги. Он по-прежнему прижимал к груди свой красный портфель, словно это был маленький домашний зверек.

— Из кухни. Все говорит о том, что это были кишки молочного поросенка, которого сумела протащить в тюрьму китайская община. Они собирались праздновать уж не знаю что. Боже ты мой, из-за этой скотины поднялся такой шум!

Реверди считал, что, когда все вскроется, это его позабавит. Но на самом деле он не чувствовал ничего: он думал только об Элизабет. Ему не терпелось возобновить контакт с ней. Для формы он спросил:

— Ну а… внутренности Рамана нашли?

— Нет. И никто не заметил, что исчезли свиные кишки. Вы ведь знаете почему, не так ли?

— Да, я догадываюсь.

— Убийца подменил поросячьи кишки кишками Рамана. И позавчера вечером китайцы их сожрали. Господи: человеческие кишки!

Жак прислонился затылком к стене. Он по-прежнему ничего не чувствовал, но это не мешало ему оценить удачный выбор времени для проведения операции. Китайцы, «заказавшие» Хаджу, сожрали того, чьими руками убрали мальчишку. Он прошептал:

— Одним словом, сюрприз от шеф-повара. Джимми наставил на него палец. От злости под его кожей вздулись вены.

— Зря вы смеетесь. Все знают, что это сделали вы, Жак. Только вы могли отважиться на подобное!

Он не ответил. Адвокат продолжал:

— И это после того, как я переворошил такое дело! Все пропало. Что на вас нашло? — Он склонился над ним, весь лоснящийся от пота, не в состоянии поверить. — Вам что, наплевать, что вы умрете?

Реверди одним прыжком вскочил на ноги и схватил одну из свечей, горевших на другом конце камеры среди благовонных палочек, расставленных на перевернутом ящике. Все вместе это напоминало алтарь.

— Ты веришь в реинкарнацию? — спросил он у Джимми.

— Нет.

Жак схватил другую свечку, уже погасшую, и подошел к адвокату.

— Существует классическая метафора, чтобы