Book: Легкие шаги безумия



Легкие шаги безумия

Полина Дашкова

Легкие шаги безумия

Купить книгу "Легкие шаги безумия" Дашкова Полина

Глава 1

Москва, март 1996 года

Лена Полянская волокла коляску по глубокой мартовской слякоти и чувствовала себя волжским бурлаком. Колеса утопали в комкастом талом снегу, тротуар узкого переулка был покрыт высокими затвердевшими сугробами, а по мостовой неслись машины, обдавая прохожих густой коричневой грязью.

Двухлетняя Лиза то и дело пыталась встать на сиденье коляски, ей хотелось идти ножками, она считала, что уже большая для коляски, к тому же вокруг было много интересного: воробьи и вороны шумно дрались из-за мокрой хлебной корки, лохматый рыжий щенок гонялся за собственным хвостом, большой мальчик шел навстречу и грыз огромное ярко-красное яблоко.

– Мама, Лизе тоже надо яблоко, – важно сообщила девочка, вставая на ноги в очередной раз.

На ручке коляски висела большая сумка с продуктами, и, стоило Лене приподнять Лизу, чтобы как следует усадить на место, коляска тут же потеряла равновесие и опрокинулась.

– Все упало, – со вздохом констатировала Лиза, глядя с маминых рук, как сыплются в грязь продукты из порванной сумки.

– Да, Лизонька, все упало. Сейчас будем собирать. – Лена осторожно поставила дочь на тротуар, стала поднимать из слякоти и отряхивать перчаткой пакеты с продуктами и тут заметила, что из окна припаркованного на другой стороне переулка темно-синего «Вольво» за ней кто-то внимательно наблюдает. Стекла машины были затемненными, в них отчетливо отражались сугробы и прохожие, и Лена не видела, кто именно за ней наблюдает, но взгляд чувствовала.

– Конечно, забавное зрелище, – усмехнулась она, кое-как привязывая сумку к ручке коляски, усаживая Лизу и отряхивая испачканные кожаные перчатки.

Сворачивая во двор, она опять увидела темно-синий «Вольво». Он проехал совсем близко на минимальной скорости, словно сидевшие в нем люди хотели зафиксировать, в какой именно подъезд вошла молодая мама с коляской.

Людей этих было двое – женщина за рулем и мужчина рядом, на переднем сиденье. Лена их, конечно, не видела, зато они ее видели отлично.

– Ты уверен? – тихо спросила женщина, когда за Леной закрылась дверь подъезда.

– Абсолютно, – кивнул мужчина, – она почти не изменилась за эти годы.

– Ей сейчас должно быть тридцать шесть, – заметила женщина, – а этой молодой мамаше не больше двадцати пяти. И ребенок такой маленький… Ты не перепутал? Все-таки столько лет прошло.

– Нет, – твердо ответил мужчина, – я не перепутал.


В пустой квартире заливался телефон.

– Ты можешь сейчас со мной поговорить? – Лена с трудом узнала голос своей близкой подруги, бывшей сокурсницы, Ольги Синицыной – голос в трубке был каким-то чужим, хрипловатым и очень тихим.

– Здравствуй, Олюша, что случилось? – Лена прижала трубку ухом к плечу и стала развязывать ленточки на Лизиной шапке.

– Митя умер, – проговорила Ольга совсем тихо.

Лене показалось, что она ослышалась.

– Прости, что ты сказала? – переспросила она, стягивая с Лизиных ног сапоги.

– Мама, Лизе надо а-а, – торжественно сообщила дочь.

– Олюша, ты дома сейчас? Я перезвоню тебе через пятнадцать минут. Я только что вошла, раздену Лизу, посажу на горшок и сразу перезвоню.

– Можно, я к тебе приеду прямо сейчас? – быстро спросила Ольга.

– Разумеется, можно!

Ольга и Лена были ровесницами – обеим по тридцать шесть. Митя Синицын, родной брат Ольги, был младше на два года. Отчего мог внезапно умереть совершенно здоровый, полный сил и планов на будущее тридцатичетырехлетний человек, не пьющий, не употребляющий наркотики, не связанный с криминальным миром?

До прихода Ольги Лена успела накормить обедом и уложить спать Лизу, вымыть посуду, сварить щи и запустить стиральную машину. Сегодня она планировала перевести хотя бы пять страниц из огромной статьи новомодного американского психолога Дэвида Кроуэла «Жестокость жертвы», опубликованной в журнале «Нью-Йоркер» и посвященной новейшим исследованиям в психологии серийных убийц.

Несмотря на то что Лизе едва исполнилось два года, Лена работала очень много, продолжала заведовать отделом литературы и искусства все в том же журнале «Смарт». Главный редактор пошел ей навстречу, разрешил оставить только два присутственных дня в неделю. Львиную долю работы она просто брала домой и сидела за компьютером ночами. А в свои два присутственных дня оставляла ребенка на одинокую старушку соседку – ни у самой Лены, ни у ее мужа, Сергея Кротова, не было родителей. Лиза росла без бабушек и дедушек, а для интеллигентной пенсионерки Веры Федоровны провести день со спокойным, ласковым ребенком было только в радость. Да и деньги, которые ей за это платили Лена и Сергей, оказались нелишними при ее мизерной пенсии.

– И в ясли Лизоньку не вздумайте отдавать! – говорила Вера Федоровна. – Пока я на ногах, пока голова варит, буду с ней сидеть столько, сколько нужно.

Вера Федоровна из квартиры напротив была для Лены настоящей палочкой-выручалочкой. Дело не только в том, что зарплаты Сергея, полковника МВД, заместителя начальника криминального отдела в Управлении внутренней контрразведки, едва хватило бы на жизнь. Главное, сама Лена не могла существовать без работы. Она понимала – стоит немного расслабиться, и на ее место тут же возьмут другого человека.

Время у Лены было расписано по минутам, выматывалась она страшно, спала не больше пяти часов в сутки. Сейчас от драгоценных двух часов Лизиного дневного сна остался всего час, то есть полноценные две страницы перевода. Но сесть за компьютер Лена даже не пыталась.

После Ольгиного звонка она могла думать только о Мите, представляла, что сейчас творится с родителями, с восьмидесятилетней бабушкой Зинаидой Лукиничной, которая, несмотря на свой солидный возраст, сохранила светлый ум и острое восприятие жизни… и смерти, разумеется, тоже.

Что же могло случиться с Митей? Несчастный случай? Машина сбила на улице? Кирпич на голову упал? Но кирпич, как известно, ни с того ни с сего на голову никому не падает.

Лена включила электрический чайник, насыпала кофейных зерен в кофемолку, и тут раздался звонок в дверь.

Ольга стояла на пороге в каком-то черном платке, вероятно бабушкином. Из-под платка беспорядочно выбивались лохматые ярко-золотистые пряди. С первого взгляда было заметно, что она не причесывалась, не умывалась, напялила на себя что под руку попало. Известие о Митиной смерти застало ее врасплох. Значит, несчастный случай?

– Он повесился, – тусклым голосом произнесла Ольга, снимая пальто, – он повесился сегодня ночью, у себя в квартире. Привязал брючный ремень к газовой трубе, которая проходит над кухонной дверью.

– А где в это время находилась его жена? – быстро спросила Лена.

– Спала. Спокойно спала в соседней комнате и ничего не слышала.

– Кто первый обнаружил? – Лена хотела сказать «труп», но запнулась – трудно было произнести это слово по отношению к Мите, который совсем недавно забегал к ней в гости, сидел вот здесь, на кухонном диване, весь искрился энергией, здоровьем и радужными планами на будущее.

– Жена обнаружила. Проснулась, вышла на кухню и увидела.

Лена вдруг обратила внимание, что в последнее время Ольга перестала называть жену своего брата по имени. А раньше величала Катюшей, Катенькой.

– И что было дальше? Ты хоть чаю глотни горячего. А хочешь, я тебе щей налью? Только что сварила.

– Нет, – Ольга отрицательно замотала головой, – нет, не могу я ничего есть. И пить не могу. Окошко приоткрой, покурим, пока Лизавета спит. Как было на самом деле, никто не видел, – Ольга нервно передернула плечами и глубоко затянулась, – все известно только с ее слов, а она ничего не помнит. Так вот, она сама вытащила Митю из петли…

– Подожди, – перебила Лена, – но ведь у Мити рост сто девяносто, и весит он порядочно, не худенький. А Катя, насколько я помню, девочка-дюймовочка, она его в два раза легче и ниже на три головы.

– Да, она говорит, это было очень трудно. Но она не могла оставить его так, надеялась, вдруг еще жив… Нет, ты не думай, я сейчас нормально соображаю. Я понимаю, в жизни бывает всякое, но вот так, ни с того ни с сего, даже записки никакой… А главное, Митя всегда считал, что самоубийство – страшный грех, искренне считал. Это, конечно, для милиции не довод, но Митюша крещеный, православный, к исповеди ходил, причащался. Редко, правда, но все-таки… А теперь я даже заочно отпеть его не могу, самоубийц не отпевают. Любой грех можно замолить – только не этот.

У Ольги были темные круги под глазами, рука с потухшей сигаретой мелко дрожала.

– Он забегал ко мне около месяца назад, – тихо сказала Лена, – у него было столько планов, рассказывал, что написал пять новых песен, вышел на какого-то известного продюсера, теперь, мол, у него пойдет один клип за другим… Я не очень хорошо помню, о чем мы говорили, но у меня осталось ощущение, что все у Мити отлично. Он был немного возбужден, но радостно возбужден. Может, рухнули какие-нибудь его надежды, связанные с этим продюсером?

– Эти надежды рождались и рушились у него по десять раз в месяц, – грустно усмехнулась Ольга, – он привык, относился к этому вполне спокойно. И всякие продюсеры, мелкие и крупные, без конца мелькали в его жизни. Нет, если уж говорить о том, что его действительно волновало, так это собственное творчество, не в смысле популярности и денег, а в смысле пишется – не пишется. В последний месяц ему писалось как никогда, и это для него было главным.

– То есть ты не исключаешь, что Митя не сам?.. – осторожно спросила Лена.

– Милиция уверяет, что сам. – Ольга закурила еще одну сигарету.

– Ты вообще ела сегодня что-нибудь? Ты куришь, как паровоз, на голодный желудок. Хочешь, я кофе сварю?

– Свари, – равнодушно кивнула Ольга, – и, если можно, я приму душ у тебя. Я ведь даже не умывалась сегодня и в морге успела побывать… Ты прости, что я с этим кошмаром к тебе заявилась, но дома сейчас очень тяжко, мне надо немного опомниться, а потом уж родителей и бабушку приводить в чувство.

– Оставь эти расшаркивания для своих японцев. Пойдем, я дам тебе чистое полотенце.

– Лен, я не верю, что он сам, – тихо сказала Ольга, стоя на пороге ванной комнаты, – очень уж все это странно. Телефон у них весь день не работал. Я выяснила на станции – с линией там все в порядке. Что-то случилось с аппаратом, сосед сегодня утром починил за минуту. А «скорую» и милицию жена от соседей вызывала в пять утра. Эти соседи мне и позвонили. Я приехала, а Митю уже увезли. Видишь ли, его жена этой ночью находилась в состоянии… в общем, наркотиками накачалась. Мне сказали, Митя тоже. Сказали, чистый суицид на почве наркотического психоза. Ампулы и шприцы нашли в квартире, и на руке у него следы уколов… Так что милиция особо и не старалась, мол, наркоман был ваш братец, уважаемая Ольга Михайловна. И жена у него наркоманка. Все же ясно!

– Митя не был наркоманом, – медленно произнесла Лена, – он даже не пил. И Катя…

– Она кололась уже полтора года. А Митя – нет. Никогда.

– Ты видела его в морге?

– Нет. Я не смогла, испугалась, что не выдержу, хлопнусь в обморок, чего доброго. Он был уже в холодильнике. Там очередь на вскрытие, сказали, трупов очень много. Если я напишу заявление в прокуратуру, он так и будет там лежать – ждать своей очереди.

– И что ты решила?

– Не знаю. Но, если он там будет лежать, в холодильнике, у мамы с папой и у бабушки по инфаркту на брата случится. А от заявления, как мне успели объяснить, толку будет мало. Дадут это дело какой-нибудь девочке, которая московскую прописку отрабатывает в райпрокуратуре, у них ведь следователей не хватает. А она и копать ничего не станет, ясно ведь, суицид. Сейчас столько нераскрытых убийств висит годами, а тут – какой-то наркоман…

Ольга безнадежно махнула рукой и закрыла дверь ванной.

Пока она принимала душ и приводила себя в порядок, Лена стояла у окна с гудящей электрической кофемолкой в руках и думала о Мите Синицыне. О чем они говорили тогда? Он ведь просидел здесь часа два. Рассказывал, что написал пять новых песен, кажется, даже кассету оставил. Надо будет найти, послушать. Лена так и не удосужилась до сих пор…

Да, появился на его горизонте какой-то очередной суперпродюсер… Но фамилии Митя не назвал, сказал: «Жутко известный, ты не поверишь! И вообще, я боюсь сглазить!»

Потом он пообедал с аппетитом и о чем-то еще они долго говорили. Кажется, просто вспоминали что-то из юности, из студенческих лет.

Сам Митя закончил Институт культуры, учился на режиссера народных театров. Странная специальность, особенно в наше время. Впрочем, он никогда по специальности не работал, писал свои песни, пел их в узком кругу, в конце восьмидесятых даже какие-то концерты у него проходили по клубам, и вечно велись переговоры о пластинке, потом о компакт-диске, о клипе на телевидении.

Никогда эти переговоры ничем не кончались, но Митя не унывал. Он верил, что песни у него талантливые, просто не «попсовые». Но ведь спрос есть не только на «попсу». Митя не собирался лезть в звезды, но хотел пробиться к своему слушателю, причем не через концерты в подземных переходах, а более респектабельным и достойным путем – через радио, телевидение. Но для этого надо было не только хорошо сочинять и исполнять песни, но еще и обрастать нужными знакомствами, связями, общаться с продюсерами, предлагать себя как выгодный товар. А этого Митя делать не умел.

Работал он в последнее время преподавателем игры на гитаре в детской театральной студии. Деньги были крошечные, зато дети его любили. Это было важно для Мити – своих детей они с Катей завести не могли. Но очень хотели.

Если предположить, что Митю все-таки убили таким изощренным способом, то сразу возникает вопрос: кому это понадобилось? Кому мог помешать человек, обучавший детей классической гитаре и писавший песни?..

Надо обязательно найти и послушать кассету, только не сейчас, не при Ольге. Ей это может быть больно, она и так держится из последних сил, она очень любила своего младшего брата.

За окном сыпал мокрый снег. Глядя во двор, Лена машинально отметила, что Ольга не совсем удачно припарковала свой маленький серый «Фольксваген» – трудно будет выезжать, завязнет в сугробе. И также машинально взгляд ее скользнул по темно-синему «Вольво», стоявшему в нескольких метрах от Ольгиной машины и уже слегка припорошенному снегом…

* * *

– Вот видишь, – тихо сказала женщина, сидевшая за рулем «Вольво», своему спутнику, – я не сомневалась, они продолжают общаться, и довольно тесно. Настолько тесно, что после случившегося она помчалась не куда-нибудь, а сюда.

– Мне страшно, – прошелестел мужчина пересохшими губами.

– Ничего, – женщина ласково погладила его по щеке короткими холеными пальцами, – ты у меня молодец. Ты успокоишься и поймешь, что это – последний рывок, последнее усилие. А потом – все. Я знаю, как тебе сейчас страшно. Страх идет из самой глубины, поднимается от живота к груди. Но ты не дашь ему подняться выше, ты не пустишь его в голову, в подсознание. У тебя много раз получалось останавливать этот густой, горячий, невыносимый страх. Ты очень сильный сейчас и станешь еще сильней, когда мы сделаем это усилие – тяжелое, необходимое, но последнее. Я с тобой, и мы справимся.

Короткие крепкие пальцы медленно и нежно скользили по гладко выбритой щеке. Длинные ногти были покрыты матово-алым лаком. На фоне очень бледной щеки этот цвет казался неприятно ярким. Продолжая говорить тихие, баюкающие слова, женщина думала о том, что надо не забыть сегодня вечером стереть этот лак и покрыть ногти чем-то более приглушенным и изысканным.

Мужчина закрыл глаза, ноздри его медленно и ритмично раздувались. Он дышал глубоко и спокойно. Когда женщина почувствовала, что мышцы его лица совсем расслабились, она завела мотор, и темно-синий «Вольво» не спеша покинул магистраль и затерялся в толпе разноцветных машин, несущихся под медленным мокрым снегом.

* * *

В университете, на журфаке, Ольга Синицына была лучшей подругой Лены Полянской, с первого по пятый курс. Потом на какое-то время они потеряли друг друга и встретились только через восемь лет после окончания университета, совершенно случайно, в самолете.

Лена летела в Нью-Йорк. Колумбийский университет пригласил ее прочитать курс лекций о современной русской литературе и журналистике. В отсеке для курящих к ней подсела элегантная, холеная бизнес-леди в строгом дорогом костюме.

Шел всего лишь 1990 год, такие деловые дамы в России были еще редкостью. Мельком взглянув на нее, Лена удивилась, почему богатая американка летит Аэрофлотом, а не «Панамой» или «Дельтой». Но тут дама грустно покачала ярко-белокурой головой и произнесла по-русски:

– Ну ты даешь, Полянская! Я все жду, узнаешь или нет.

– Господи, Ольга! Олюша Синицына! – обрадовалась Лена.

Казалось невероятным, что преуспевающая деловая дама вылупилась из эфемерного, возвышенного создания в джинсах и свитере; из типичной интеллигентной московской девочки конца семидесятых, которая могла ночь напролет вести жаркие кухонные споры о судьбе и жертвенной миссии России, о превратностях экзистенциального сознания, могла выстаивать многочасовые очереди, но не в ГУМе за сапогами, а в подвальный выставочный зал на Малой Грузинской или за билетами в консерваторию на концерт Рихтера.



Ольга Синицына, известная на весь факультет журналистики своей рассеянностью, непрактичностью, бестолковыми роковыми романами, и эта холодноватая надменная дама, сверкающая американской вежливой улыбкой, уверенная в себе и в своем благополучии, казались существами с разных планет.

– Получилось так, – рассказала Ольга, – что я осталась одна с двумя мальчишками-погодками. Я ведь вышла замуж за Гиви Киладзе. Помнишь его?

Гиви Киладзе учился с ними на журфаке и был беззаветно влюблен в Ольгу с первого по пятый курс. Московский грузин во втором поколении, он вспоминал родной язык только тогда, когда хотел кого-нибудь зарезать. А зарезать он хотел, как правило, либо Ольгу, либо того, кто смел подойти к ней ближе, чем на три метра.

– Понимаешь, страсть-то кончилась быстро. Начался тухлый, полуголодный быт. Гиви не мог устроиться на работу, стал пить, притаскивал в дом толпы каких-то бродяг, после которых исчезали полотенца и чайные ложки. Всех надо было кормить, укладывать спать. У него душа широкая, а я – с пузом, с токсикозом… Когда Глебушка родился, он выписал свою двоюродную бабушку с гор, как бы помогать мне с ребенком. За бабушкой из горного села приехал дедушка, потом дядя, тетя. В конце концов я взяла Глеба и сбежала к родителям. Тут начался театр, вернее, драмкружок: «Себя убью, тебя убью!..» В общем, помирились. Я тогда твердо верила, что ребенку нужен отец, пусть даже сумасшедший, но родной.

Глеб у меня черноволосый, черноглазый, а младший, Гошенька, родился белокурый, глазки голубые… Этот идиот чего-то там подсчитал и стал вопить, мол, Гоша – не его сын. Знаешь, чем я занялась, чтобы не свихнуться? Стала учить японский язык! Вот и представь картинку: кормящая мамаша с младенцем у груди громко читает иероглифы, папаша бегает с выпученными глазами, с фамильным кинжалом, кричит: «Зарежу!», а Глеб двух с половиной лет сидит на горшке и говорит по-грузински: «Папа, не убивай маму, она хорошая!» – это его бабушки-дедушки с гор успели научить немного.

А в доме между тем ни копейки. Жили на то, что давали родители, много они дать не могли, от себя последнее отрывали. Да еще посылки приходили с гор, домашнее вино, инжир, орехи. В общем, я опять ушла к родителям, взяла детей – и ушла. Окончательно. Так Гиви заявился среди ночи, пьяный в дым. Хорошо, у нас тогда Митя ночевал, успел вмешаться. А то убил бы, глазом не моргнул. Ревновал ведь, придурок, даже к родному брату.

– Ты бы хоть позвонила, – вздохнула Лена, – что же ты исчезла совсем?

– А ты? – Ольга усмехнулась. – Ты чего исчезла?

– Да так как-то, – пожала плечами Лена, – у меня свой скелет в шкафу… А ты японский все-таки выучила?

– Выучила, еще как! Знаешь, я даже благодарна Гиви. Если бы он меня до иероглифов не довел, не была бы я сейчас менеджером российского филиала замечательной компании «Кокусай-Коеки». Я туда сначала пришла переводчиком, о компьютерах и всякой оргтехнике, которой они торгуют, ни малейшего представления не имела. Но надо было детей кормить, и маму с папой, и бабушку, и Митьку. Братик у меня – тот еще обалдуй – все песни свои сочиняет и поет под гитару, и, кроме этого, ну ничего делать не желает, все ждет мировой славы. Но кушать и ему хочется.

И пришлось мне зарабатывать деньги. Оказалось, у меня неплохо получается. Я так втянулась, что довольно скоро стала зарабатывать очень много. С детьми сидели мама с бабушкой, а я карьеру делала. Скоро буду старшим менеджером, потом заместителем коммерческого директора, потом – суп с котом… Сейчас лечу на переговоры, американцев уламывать. Знаешь, все отлично, денег кучу зарабатываю, а иногда смотрю в зеркало – чужая какая-то тетка. Ты помнишь, какие я стихи писала? А курсовую мою по Кафке помнишь? Вот тогда я головой работала, а теперь… Нет, теперь, конечно, тоже головой, но бывает ощущение, что в черепушке у меня вместо мозгов сидит такой умный дурак-компьютер и выдает решения.

– Ладно тебе, Синицына, – засмеялась Лена. – Все у тебя отлично, и не вроде, а на самом деле. И Кафка, и стихи – все осталось, никуда не делось, просто юность прошла. Всему свое время.

– А у тебя вот не прошла юность, – заметила Ольга, вглядываясь в Ленины большие дымчато-серые глаза, в худенькое личико без всякой косметики, – ты, Полянская, какой была на первом курсе, такой и осталась.

– Ну уж! – покачала темно-русой головой Лена. – Я просто худая, поэтому кажусь моложе. К тому же при моей работе деловые костюмы и строгий макияж вовсе не обязательны. Я ведь так и занимаюсь журналистикой, могу себе позволить все те же джинсы и свитера. А тебя положение обязывает, ты у нас бизнес-леди.

После той встречи в самолете прошло шесть лет. Ольга успела стать заместителем коммерческого директора российского филиала фирмы «Кокусай-Коеки». Лена работала заведующей отделом литературы и искусства в совместном российско-американском журнале «Смарт», два года назад она вышла замуж и родила дочь Лизу. А Ольга Синицына замуж больше не вышла, первого опыта семейной жизни ей хватило по горло. Те крохи свободного времени, которые оставались от работы, она отдавала сыновьям и младшему брату.

В течение этих шести лет Лена и Ольга больше не терялись, перезванивались и встречались довольно часто. Каждая понимала: чем старше становишься – тем труднее заводить новых друзей. Надо дорожить старыми. Обязательно должен быть человек, которому можно позвонить в любое время дня и ночи – и он будет рад твоему звонку, он помнит тебя юной, легкомысленной, беззащитной. Общаясь с ним, ты можешь опять себя такой почувствовать – хотя бы на несколько минут.

Глава 2

Тобольск, сентябрь 1981 года

Он любил вспоминать свое детство. Каждый раз он извлекал со дна памяти какой-нибудь особенно тяжелый, болезненный эпизод и начинал воспроизводить его мысленно во всех подробностях. Чем мучительней были подробности, тем больше он застревал на них.

Он рос тихим, послушным мальчиком. Мать следила за каждым его шагом, за каждым вздохом.

– Ты – внук легендарного красного командира, – повторяла она, – ты должен быть достоин своего великого деда.

Маленький мальчик плохо понимал, что значит – быть достойным деда. Суровый широколицый мужчина со светлыми усами, в кожанке, перетянутой портупеей, глядел на него с бесчисленных портретов, больших и маленьких, развешанных по всей квартире. В доме на стенах больше ничего не висело – ни картин, ни календарей, только портреты легендарного деда. Да еще на письменном столе матери стояли небольшие бронзовые бюстики двух великих вождей – Ленина и Сталина. Вытирая пыль с холодных маленьких лиц, надраивая зубным порошком бронзовые глаза и усы, Веня Волков всегда очень старался. Уборка в квартире была его обязанностью с семилетнего возраста, и мать очень тщательно проверяла качество работы.

Однажды, заметив под глазом Иосифа Виссарионовича белое пятно – остатки нестертого зубного порошка, она отхлестала сына по щекам. Ему тогда было десять.

Наказанию он не удивился, счел его вполне заслуженным. Но его впервые поразило совершенно спокойное, безразличное лицо матери. Методично отвешивая сыну звонкие оплеухи, она пристально смотрела ему в глаза и повторяла:

– Нет ничего случайного в жизни. За небрежностью стоит умысел. Небрежность всегда преступна.

Многие его одноклассники бывали биты своими родителями, но в основном били отцы – по пьяни, с похмелья или просто попадался пацан под горячую руку. Отцы били по заднице ладонью либо ремнем. А матери, как правило, заступались.

Веню Волкова била мать, причем всегда – по щекам, ладонью, совсем не больно. Только щеки потом горели. Никогда она не делала этого спьяну или сгоряча. Она вообще не пила, была всегда трезвой, ровной и спокойной. Отец не заступался. Он был такой тихий и незаметный, словно и вовсе его не было. Он работал инженером на хлебозаводе, пропадал там целыми днями, а иногда и ночами. Мать никогда не била при нем, не потому, что боялась, просто так получалось, отец редко бывал дома. А сын отцу ничего не рассказывал.

Он вообще никогда ничего никому не рассказывал.

Все отцовское воспитание сводилось к тому, что, общаясь с сыном, он без конца повторял:

– Твоя мама – самый чистый, самый принципиальный человек на свете. Она – святая. Все, что она делает – это для твоей пользы. Ты должен гордиться своей матерью и слушаться ее во всем.

Мать была освобожденным секретарем партийной организации на том же хлебозаводе. Ее постоянно избирали депутатом горсовета, фотография ее красовалась на центральной площади, на Доске почета «Лучшие люди города».

Он слушался, но не гордился. Человек, которого не реже двух раз в неделю хлещут по щекам, вряд ли может чем-либо или кем-либо гордиться.

Сейчас, сидя в своем маленьком прокуренном кабинете, заведующий отделом культуры Тобольского горкома ВЛКСМ Вениамин Волков, двадцатишестилетний, светловолосый, высокий и худой мужчина, глядел в разложенные перед ним на столе бумаги и в который раз прокручивал в голове одну из самых болезненных сцен своего детства.

…Стоял ледяной сибирский февраль, с пронзительными, колючими ветрами. Восьмиклассник Веня забыл дома физкультурную форму и помчался на большой перемене домой.

Веня летел сквозь пургу. Он боялся опоздать на физкультуру, учитель непременно написал бы замечание в дневник.

Отец был дома, болел гриппом, лежал с высокой температурой, с компрессом на лбу. Думая, что он спит, Веня тихонько открыл дверь своим ключом и тут же застыл на пороге.

Из комнаты родителей доносились странные звуки – ритмичный скрип панцирного матраца сопровождался тихими, сдавленными стонами, мужскими и женскими.

Веня подошел на цыпочках и заглянул в приоткрытую дверь. На смятой родительской постели извивались два обнаженных тела. Одно принадлежало его отцу, другое – молоденькой соседке Ларочке, двадцатилетней студентке библиотечного техникума. Веня слышал, она тоже болела гриппом, сидела дома…

Эта Ларочка из квартиры напротив, маленькая пухленькая брюнеточка, со вздернутым носиком и веселыми ямочками на щеках, давно вызывала в Вениной душе странное, острое чувство, понять и определить которое он никак не мог. Он встречал девушку каждый день. Они в одно время выходили из дома, он в школу, она в техникум. Легко сбегая по скрипучей деревянной лестнице, она мимоходом ласково трепала мальчика по щеке.

От нее пахло сладкими дешевыми духами, ее круглый, крашенный яркой помадой ротик был всегда чуть приоткрыт, будто готов к радостной, праздничной улыбке. Влажно поблескивали крупные белоснежные зубы, два передних были чуть длинней остальных, и это делало круглое личико забавным и трогательным.

Веня стоял и смотрел на два тела, ритмично подпрыгивающих на кровати. Он видел их лица, на которых написано было мучительное блаженство, видел закрытые глаза, чуть оскаленные рты.

Он не сразу понял, чем они занимаются. Сначала эти ритмичные подпрыгивания вызвали в памяти другую картинку – двух совокупляющихся дворняжек у помойки за школой. И только потом он понял, что его отец и хорошенькая соседка заняты тем же самым.

Все матерные слова, все таинственные, жгуче-запретные разговоры в школьном туалете, все анатомические рисунки на заборах и стенах были об этом. Ради этого ярко красила губы и душилась сладкими духами пухленькая соседка, и то же самое делали миллионы женщин на земле, об этом – фильмы, книги, даже музыка. Герои из-за своей любви страдают, интригуют, стреляются, сходят с ума. И ради чего? Ради таких вот безобразных ритмичных подергиваний, ради этой вот мерзости?

И дети рождаются – тоже от этого, только от этого…

Но самым мерзким было внезапное напряжение в паху. Жаркая, чуть покалывающая боль заполнила низ живота, Веня напрягся как струна. А через минуту он почувствовал на своих трусах и брюках влажное, липкое пятно.

Он опомнился от отвращения к самому себе. Двое на кровати были заняты своим делом и его не замечали. Все это продолжалось не больше пяти минут, но Вене показалось – прошла вечность.

Стараясь не дышать, он ринулся к своей комнате, быстро и бесшумно переоделся, аккуратно свернул свои замаранные брюки и трусы, запихнул их под подушку.

Через пятнадцать минут он уже был в раздевалке школьного физкультурного зала. Форму он не забыл и опоздал совсем немного – звонок уже прозвенел, но одноклассники еще переодевались к уроку физкультуры.

…Заведующий отделом культуры Тобольского горкома ВЛКСМ оторвал свои светлые, прозрачные глаза от бумаг, разложенных на столе, и взглянул в окно. День был ясный, солнечный. Тронутые яркой желтизной листья березы слегка касались оконного стекла, чуть подрагивали на теплом ветру. Береза росла прямо под окном, она была очень старой. Толстый шершавый ствол почернел, словно обуглился.

В городе Тобольске было много деревьев, и большинство домов были деревянными, и заборы строили из толстых нетесаных бревен. Леса не жалели – тайга кругом. Городской парк был густым, почти как тайга. Он начинался на берегу Тобола, уходя вдаль, становился почти дремучим. Днем – ни души, вечером – ни одного фонаря.

– Вениамин, ты обедать пойдешь? – заглянув в кабинет, спросила инструктор соседнего отдела Галя Малышева, молодая, но очень полная, с тяжелой одышкой.

Он вздрогнул, будто застигнутый врасплох.

– А?.. Обедать?.. Нет, я попозже.

– Все работаешь, деловой ты наш, – усмехнулась Галя, – смотри, отощаешь, никто замуж не возьмет. – Звонко рассмеявшись собственной шутке, она прикрыла дверь кабинета снаружи, и он услышал, как ее тяжелые шаги в туфлях на «платформе» удаляются по коридору.

«Действительно, надо пойти пообедать», – подумал он и попытался вспомнить, когда он ел в последний раз. Вероятно, вчера утром. Кусок уже тогда не лез в горло, он ел через силу. Он знал, что в ближайшие дни если и заставит себя проглотить какую-нибудь пищу, то это будет стоить ему колоссальных усилий. Но иначе он упадет в обморок от голода. И от бессонницы.

В последнее время приступы участились. Раньше они случались раз в году и длились не больше двух дней. Теперь это повторялось каждые три месяца и длилось почти неделю. Он знал – дальше будет хуже.

Сначала накатывала тупая, безысходная тоска. Он старался бороться, придумывал себе разные дела и развлечения, читал, ходил в кино. Все было бесполезно. Тоска переходила в отчаяние, к горлу подступала острая жалость к себе, маленькому послушному мальчику, которого никто не любит…

Раньше он приглушал отчаяние несколькими яркими картинками прошлого. Он знал – корень его болезни там, в темном, ледяном отрочестве. Там же и лекарство.


Пятнадцатилетний Веня никому не рассказал о том, что увидел у себя дома, на родительской кровати. Но после того метельного февральского дня он стал иначе смотреть на своих родителей и на себя самого. Теперь он точно знал, что все врут.

Ему и прежде до отца дела не было, он привык воспринимать его как бесплатное и бессмысленное приложение к сильной, властной и всеми уважаемой матери. Но теперь растаяло как дым оправдание материнской жестокости.

Оно часто звучало из уст отца: «Мама знает, как лучше. Мама тебя очень любит и делает все для твоей пользы». И сам Веня повторял как заклинание: «Это для моей пользы, чтобы я вырос сильным…»

Мать ни разу не пожалела сына, даже когда он болел, когда разбивал локти и коленки. «Жалость унижает человека!» Она ни разу в жизни не поцеловала его и не погладила по голове. Она хотела, чтобы ее сын, внук легендарного красного командира, рос сильным, без всяких там сантиментов и телячьих нежностей. Но теперь Веня знал – на самом деле она просто его не любит.

Он понял: мать отвешивает ему пощечины, устраивает недельные бойкоты, говорит своим спокойным ледяным голосом невыносимые для ребенка слова только потому, что ей нравится быть главной, нравится унижать и мучить того, кто слаб и беззащитен перед ней.

Но теперь он знал важную взрослую тайну, которая касалась матери, причем не как партийного руководителя, не как кристальной коммунистки, а как обычной женщины, не очень молодой, не очень привлекательной. Не поможет никакой партком, никакая общественность. Здесь она беззащитна.

Теперь он мог в любой момент сделать ей больно. А в том, что ей будет больно узнать о своем муже и молоденькой соседке, Веня не сомневался.

Но он молчал. Он бережно, трепетно нес в себе эту стыдную взрослую тайну. С особым, мстительным удовольствием наблюдал он, как молоденькая соседка почтительно здоровается с его уважаемой мамой, как та по своей партийной привычке пожимает мягкую ручку пухленькой соперницы, даже не подозревая, что это соперница, причем счастливая.

Тайна распирала его изнутри, но он понимал – это оружие одноразового действия. Скажи он один раз матери, и тайны уже не будет. Но сказать так хотелось – пусть не матери, но хотя бы кому-то одному из троих, связанных этой тайной накрепко. Хотелось потешиться чужим взрослым испугом.



Однажды он не выдержал. Встретив соседку на лестнице, он тихо и внятно произнес ей в лицо:

– Я все знаю. Я видел отца и тебя.

– Что ты знаешь, Венечка? – вскинула тонкие бровки соседка.

– Я видел вас в постели, как вы… – Он хотел произнести известное матерное слово, но не решился.

Нежное личико немного вытянулось. Но того эффекта, которого Веня ожидал, не получилось. Она, конечно, испугалась, но не слишком.

– Я все скажу матери, – добавил он.

– Не надо, Венечка, – тихо попросила девушка, – никому от этого не станет легче.

В ее круглых карих глазах он вдруг с удивлением обнаружил жалость. Она глядела на него с состраданием. Это было так неожиданно, что Веня растерялся. Она его жалеет, а не боится.

– Знаешь что, – предложила девушка, – давай с тобой спокойно все обсудим. Я попробую тебе объяснить. Это трудно, но я попробую.

– Хорошо, – кивнул он, – попробуй.

– Но только не здесь, не на лестнице, – спохватилась она, – хочешь, погуляем немного, дойдем до парка. Смотри, какая погода хорошая.

Погода действительно была замечательная. Стояли теплые майские сумерки.

– Понимаешь, Венечка, – говорила она, пока они шли к парку, – твой отец – очень хороший человек. И мать хорошая. Но она для него слишком сильная, слишком жесткая. А каждый мужчина сам хочет быть сильным, поэтому ты отца не суди. Ты ведь умный, Венечка. Всякое в жизни бывает. Если ты боишься, что я разрушу вашу семью, то я не претендую на это. Я просто очень люблю твоего отца.

Она говорила, Веня молча слушал. Он пока не мог разобраться, что творится сейчас в его душе. От сладкого запаха духов кружилась голова. На сливочно-белой Ларочкиной шее быстро пульсировала голубоватая жилка.

– Если ты скажешь матери, она не простит. Ни его, ни меня. Она просто не умеет прощать, поэтому тебе и отцу так тяжело с ней. А ты, Венечка, должен учиться прощать. Без этого жить нельзя. Я понимаю, в твоем возрасте очень трудно…

Вокруг не было ни души. Ларочка говорила так горячо и вдохновенно, что не глядела под ноги. Из земли торчали толстые корни старых деревьев. Споткнувшись, девушка упала, растянулась на траве. Клетчатая шерстяная юбка задралась, обнажив края капроновых чулок, розовые резинки подвязок, нежную сливочно-белую кожу.

Не дав ей подняться, Веня обрушился на нее всей своей сильной, жадной пятнадцатилетней плотью. Он стал делать с ней то, о чем смачно и подробно рассказывали одноклассники, что видел он сам дома, метельным февральским днем, на родительской койке.

Ларочка закричала, но он успел зажать ей ладонью рот и нос. Она брыкалась, извивалась под ним, она начала задыхаться. Не давая ей не только кричать, но и дышать, он умудрился перевернуть ее на спину, разжать коленом ее бедра, стиснутые до дрожи.

Она сопротивлялась изо всех сил, но Веня был крупным подростком, он был на голову выше своей пухленькой, маленькой жертвы. Недаром он имел пятерку по физкультуре, недаром был чемпионом школы по акробатике, мог отжаться на турнике пятьдесят раз без передышки и досрочно сдал нормативы ГТО.

Он даже удивился, как легко и быстро все у него получилось. Поднявшись и застегнув пуговицы ширинки, он взглянул на распластанное, словно растоптанное на траве тело. В густеющих сумерках он разглядел красные следы своих пальцев на нежном круглом личике. На долю секунды мелькнула трусливая мысль – а вдруг она умерла? Но тут же, словно в ответ, он услышал слабый, жалобный стон.

– Не надо никому говорить, – спокойно произнес Веня, – никому от этого легче не будет. Ты должна учиться прощать, Ларочка. Без этого нельзя жить.

Развернувшись, он быстро зашагал прочь, домой.

Перед тем как лечь спать, он выстирал все, что было на нем надето, – брюки, фланелевую ковбойку, теплую трикотажную фуфайку и даже трусы. Ему казалось, что вещи пропитались запахом сладких дешевых духов.

Через несколько дней он услышал, что Ларочка бросила свой техникум, завербовалась на целину. Ее пожилые родители, соседи из квартиры напротив, тоже вскоре исчезли. Говорили, будто они переехали в другой город, чуть ли не в Целиноград. Но Веня к разговорам не прислушивался. Ему было все равно.

Глава 3

Москва, март 1996 года

Катя Синицына проснулась от долгого настырного звонка в дверь. Она обнаружила, что лежит на ковре в большой комнате, в старом драном халате, накинутом на голое тело.

– Митька! – громко позвала она. – Ты оглох, что ли? Дверь не можешь открыть?

Она встала, пошатываясь, побрела в прихожую. Звонок продолжал надрываться. Не зажигая света, не спрашивая, кто там, Катя распахнула входную дверь, которая оказалась незапертой.

– Чего трезвоните? Не видите, открыто? – недовольно спросила Катя мужчину, стоявшего на пороге.

Войдя в прихожую, заперев за собой дверь, мужчина щелкнул выключателем, взял в ладони Катино лицо и внимательно посмотрел в глаза.

– Катюша, деточка, тебе нельзя сейчас быть одной, – ласково сказал он, – умойся, оденься, поехали к нам.

Только тут Катя окончательно проснулась, уставилась на неожиданного гостя, узнала в нем своего свекра, Митькиного отца, Михаила Филипповича Синицына, и горько заплакала.

– Да. Деточка, ты поплачь, – он погладил ее по стриженым рыжеватым волосам, – ты поплачь, станет легче. Оля совсем не может плакать, мама с бабушкой тоже, и я пока не могу. Все внутри горит огнем, жжет, но поплакать не получается.

– Я сейчас, – Катя высвободилась из-под его руки, шмыгнула носом и растерла кулаком слезы, – вы подождите, я сейчас оденусь. Вы здесь подождите. – Она указала на низкую скамеечку в прихожей, скользнула в комнату и захлопнула за собой дверь, прямо перед носом у Михаила Филипповича.

Он не обиделся. В прихожей так в прихожей. Разве можно требовать от бедной девочки вежливости после того, что ей пришлось пережить? Видно ведь – она в ужасном состоянии. Все в ужасном состоянии, разве можно обращать внимание на такие мелочи?

Михаил Филиппович изо всех сил старался не думать о сыне. Случившееся казалось каким-то нелепым, невозможным кошмаром. Он еще не видел сына мертвым, он гнал от себя мысль об этом, короткая фраза «Митя повесился» казалась ему диким розыгрышем, чьей-то злой и неумной шуткой.

Он поехал за Катей потому, что не мог найти себе места, не знал, как быть теперь, чем занять пустой кусок времени до похорон. К тому же девочку было действительно очень жалко. Она ведь почти сирота, хрупкое, беззащитное существо. Некому о ней подумать – Ольга взяла на себя всю суету с кремацией, с оформлением документов, жена и теща бродят по дому как тени, занимаются генеральной уборкой, поминки ведь решили устраивать не здесь, в Выхине, а у них. Внуки в гимназии с утра до вечера.

Кремация, поминки – о ком это все? Неужели о Митюше, о сыне, о красивом, талантливом, добром мальчике? И ведь как получилось – даже в храме отпеть нельзя, ни один священник не станет отпевать самоубийцу.

Нет больше Митюши, убил он сам себя – зачем? За что он сделал это с собой и с ними со всеми? Чем они провинились перед ним – родители, сестра, жена Катя?

Михаил Филиппович считал, что сына своего знает и чувствует достаточно хорошо. Митя с раннего детства был открытым, чистым, искренним мальчиком. Не было в нем тех тайных подтекстов, душевных черных дыр, которые могли бы хоть как-то объяснить этот дикий поступок.


Натягивая джинсы и свитер, Катя размышляла о том, стоит ли уколоться сейчас, заранее, или лучше взять с собой несколько «колес» и принять потом, спрятавшись в ванной. В последнее время «колеса» почти не действовали. Кайфа не было, но отходняк становился мягче. На «колесах» можно было перетерпеть, перебиться до следующего укола. По большому счету, ей сейчас все равно, она могла бы и там, у них, кольнуться, даже не прячась в ванной. Какая теперь разница? Рано или поздно они все равно узнают. Менты скажут или еще кто-нибудь. Ольга, конечно, будет молчать… Но какой теперь смысл скрывать? Если Мити больше нет, разве так важно, что жена его была наркоманкой? Катя даже не заметила, что теперь думает о самой себе в прошедшем времени, будто ее тоже больше нет.

Она вспомнила, как полгода назад сестра мужа нагрянула нежданно-негаданно, без предупреждения. Митя уехал на несколько дней куда-то, Кате тогда уже не важно было – куда. Он сказал, конечно, но она тут же забыла. Уехал – и ладно.

В квартире, разумеется, творилось черт знает что: грязища, бутылки по полу валяются, в раковине окурки плавают, музыка орет. А сама Катя ходит все в том же драном засаленном халате, накинутом на голое тело, под сильным кайфом.

Бутылки-то всего две было, «Привет» и «Абсолют», но обе пустые, и обе попались Ольге прямо под ноги. Катя как раз решила устроить себе одинокий праздник – три дня не вылезала из дома, кололась и пила, пила и кололась. При Митьке она не позволяла себе в то время так расслабляться, это потом ей уже стало совсем безразлично, а тогда она еще держалась при нем, старалась, чтобы он тешил себя надеждой, будто не совсем она на игле, а как бы частично (будто это возможно – частично). Но стоило ему уехать, она уж загудела в одиночестве…

И тут – здравствуйте! Ольга во всей красе, бизнес-леди, фурия в деловом костюме…

Она поволокла Катю в ванную, поставила под душ, воду включила ледяную, садистка. Потом заставила выпить две чашки крепкого кофе и только после этого начала разговаривать.

– Сколько это продолжается?

– Год, – честно призналась Катя.

– Чем ты колешься?

– Чем придется.

– Покажи ампулы.

Катя показала, но только пустые, надколотые. На них ничего написано не было, но Ольга аккуратно завернула их в полиэтиленовый пакет, а сверху еще в носовой платок и спрятала в сумку.

– Покупаешь, разумеется, у кого придется, на Арбате и в «трубе» на Пушкинской. Долги есть?

– Нет. Пока хватает, – заявила Катя почти с гордостью.

– Конечно, – кивнула Ольга, – я даю деньги Мите, ты берешь у него. Я работаю, оказывается, на твои наркотики. Ладно, об этом пока не будем. Таблетки?

Катя ушла в спальню и вернулась с пустой пачкой от галоперидола. Ольга тут же убрала ее в сумку.

– Завтра я повезу тебя к врачу. Ты ляжешь в больницу. Не бойся, в хорошую больницу, не в «дурку». Лечиться будешь столько, сколько нужно, пока не вылечишься окончательно.

– Окончательно нельзя, – осторожно заметила Катя, – так не бывает.

– Бывает. Пока ты все-таки занимаешься этим в одиночестве, под забором не валяешься, СПИД не подцепила. Или уже?

– Оль, ну ладно тебе! У меня все-таки еще не совсем крыша поехала.

– Ну, положим, крыша твоя уже давно в пути. Ладно, речь вообще не о тебе, а о Мите.

– Оль, я его правда очень люблю, я старалась завязать, пока могла.

– Да, любишь… Господи, если бы я застала у тебя мужика, мне было бы легче, честное слово!

– Нет, я ему не изменяю! – обиделась Катя. – Мне, кроме него, никто не нужен. Я все время только о Митюше и думаю, последней дрянью себя чувствую, и перед тобой мне жутко стыдно. Ты прости меня, Оль, ладно?

– О твоих чувствах и мыслях, а также о прощении мы с тобой как-нибудь после поговорим. А пока запомни: ни родители, ни тем паче бабушка и мои сыновья знать ничего не должны. В больницу ты ложишься по своим женским делам, – Ольга горько усмехнулась, – последняя надежда вылечить твое бесплодие. В общем, это вранье я беру на себя. А сейчас ты приводишь в порядок свой свинарник, и чтобы к завтрашнему дню была готова. Я приеду за тобой. Ты поняла?

Катя все поняла, и в больнице честно пролежала почти два месяца. Больница действительно была классная, палата отдельная, телевизор, кормежка на убой, врачи и сестры вежливые, внимательные. Но лечили там все теми же методами, о которых Катя уже давно знала – мучительными и малоэффективными. Она и не сомневалась – ничего нового пока не придумали.

Катя опять сорвалась, буквально через две недели после выписки из больницы. Так получилось. Отыскала дома, в тайничке, старые запасы и тут же поняла, что Ольгины денежки, выложенные за гуманное лечение, пропали зря.

Почему-то сейчас разговор с Ольгой, после которого уже прошло полгода, помнился куда отчетливей, чем то, что произошло сегодня ночью и ранним темным утром.

Сегодняшние события распадались на какие-то мутные, зыбкие куски, мелькали перед глазами, словно обрывки старой испорченной кинопленки: босые Митькины ноги над кухонным полом, еще теплое, огромное, такое тяжелое и одновременно податливое его тело, тупые ножницы, которые никак не хотят резать толстую кожу брючного ремня. И еще – холод. Она проснулась именно от холода. Одеяло упало, окно оказалось распахнутым. А ночь была очень холодная.

Катя вовсе не удивилась, что сорвался шпингалет оконной рамы в спальне. Он давно висел на одном винте, Митя все собирался починить – нехорошо, когда живешь на первом этаже, а окно плохо закрывается. Впрочем, Кате это было по фигу, воровать у них все равно нечего.

Ранним утром окно хлопнуло и распахнулось от резкого порыва ледяного ветра. Катя проснулась, сначала прикрыла окно, потом обнаружила, что Мити нет рядом, позвала его, но никто не откликнулся. Стуча зубами от холода, она вышла в прихожую и увидела в дверном проеме кухни… Нет, лучше не вспоминать.

Телефон почему-то не работал, сонная испуганная соседка в бигуди и ночной рубашке не могла сразу сообразить, в чем дело и почему Катя просит разрешения позвонить по их телефону в пять часов утра.

Потом были врачи, милиция, вопросы, на которые так трудно отвечать, стыдно, страшно, мысли путаются, язык заплетается… А ментам тоже неохота возиться, суицид он и есть суицид. Врач «Скорой» задрал рукав Катиного драного халата, хмыкнул и ничего не сказал. Она пыталась объяснить, что Митя никогда не кололся, но ее не слышали и не понимали.

А Михаил Филиппович все ждал в прихожей. И что это она в комнату его не пустила? Инстинкт сработал, страх перед Ольгой – «родители ничего не должны знать…»

Из комнаты Катя вышла в более или менее приличном состоянии. Колоться она не стала, взяла с собой и «колеса», и пару ампул со шприцем бросила в сумку.

Конечно, надо было бы и умыться, и причесаться, и зубы почистить. Да ладно, и так сойдет. Теперь уж все равно.

* * *

Бежевый «жигуленок» полковника МВД Сергея Кротова уже минут сорок стоял в безнадежной пробке на Садовом кольце. Мокрый снег, лениво сыпавший с раннего вечера, к ночи превратился в настоящую метель. Машин в этот час было совсем немного, но где-то впереди, у Маяковки, случилась авария, никаких поворотов поблизости не было, и теперь целое стадо автомобилей нетерпеливо гудело, ожидая, пока гаишники разберутся с ДТП.

Тепло салона и ритмичное движение «дворников» по лобовому стеклу убаюкивали. Глаза слипались. В последние несколько суток Сергею приходилось спать совсем мало. Через два дня ему предстояло отправиться в Англию. Скотланд-Ярд пригласил группу сотрудников МВД на три недели для обмена опытом. До отъезда надо было переделать такую гору дел, что голова шла кругом.

Позавчера утром он передал в прокуратуру материалы по предварительному расследованию дела о перестрелке в подмосковном ресторане «Витязь». Речь шла об обычной бандитской разборке, но из семи убитых двое оказались сотрудниками МВД. Именно поэтому дело сразу свалили на внутреннюю контрразведку и непосредственно на отдел, которым руководил Кротов.

Десять дней назад в «Витязе» проходил роскошный банкет. Знаменитый вор в законе по кличке Дрозд, в миру Дроздов Павел Анатольевич, праздновал свое сорокапятилетие. В честь знаменательного события ресторан был закрыт еще за два дня до банкета, люди Дроздова проверяли каждую щель обеденного и банкетного залов, бара, кухни, подсобок, сортиров, директорского кабинета. Был вызван специалист по организации охраны, который составил схему размещения людей вокруг и внутри здания, помпезной избы в деревянных кружевах.

Гости собрались, но успели съесть лишь холодные закуски и произнести не более трех тостов за здоровье драгоценного именинника, когда в банкетный зал ворвались вооруженные автоматами молодчики-отморозки. Не помогла тщательно и профессионально расставленная охрана. Не все гости юбиляра успели вовремя повытаскивать свои пушки, пятеро легли тут же, и первым был убит сам Дрозд, а вслед за ним – два сотрудника МВД.

Пикантность состояла в том, что сотрудники эти, майор и старший лейтенант, были на юбилее в качестве дорогих званых гостей, и факт их нежной дружбы с вором в законе Дроздом открылся лишь после их безвременной кончины.

Была и еще одна пикантность: свидетелем побоища оказался известный эстрадный певец, автор и исполнитель лирических, ностальгических и блатных песен Юрий Азаров. В ресторан он был приглашен для развлечения уважаемой публики. Друзья увидели однажды, как Дрозд рыдал, слушая запись одного из азаровских шлягеров – «Прощай, моя неверная любовь!», и решили сделать юбиляру такой трогательный подарок.

В тот момент, когда молодые отморозки ворвались в зал со своими автоматами и стали крошить солидных добропорядочных уголовников старой формации, Юрий как раз стоял на небольшой эстраде с гитарой и пел второй куплет любимого дроздовского шлягера:

Печаль моя последняя, молчи!

Прощай, зеленоглазая Светлана.

А мне в СИЗО, в лефортовской ночи,

Уже мигают звезды Магадана.

Он успел спрыгнуть с эстрады на пол, прикрывшись гитарой, закатиться под стол и пролежал там не дыша, пока шла пальба.

Хотя поп-звезде уже не раз приходилось выступать перед богатой уголовной публикой, такая бойня у него на глазах случилась впервые. Он считал чудом, что остался жив, трясся от ужаса, и выбивать из него свидетельские показания оказалось делом мучительно трудным. Любимец публики требовал приставить к нему охрану, посадить в бункер и срочно провести через парламент закон о защите свидетелей, который существует во всех нормальных странах.

Дело раскрыли быстро, по горячим следам, и позавчера Кротов с чистой душой передал все материалы в прокуратуру. Трое из пятерых оставшихся в живых отморозков сидели в СИЗО. История нравственного падения убитых сотрудников милиции была распутана. Она оказалась банальной и простой. Их держал Дрозд не в качестве цепных псов, но лишь как ласковых услужливых болонок – не шантажом, не страхом, только денежными подачками и сытными объедками с барского стола.

А сегодня утром выяснилось, что страхи певца были не напрасны: Азарова нашли мертвым в квартире его любовницы, двадцатилетней фотомодели Вероники Роговец.

В девять часов утра Вероника отправилась гулять со своей собакой, ирландским сеттером Вилли. Азаров в это время сладко спал в Вероникиной постели. Утреннюю прогулку с собакой фотомодель обычно сочетала с обязательной получасовой пробежкой по парку Победы.

Вернувшись домой в девять тридцать пять, она обнаружила, что дверь квартиры не заперта. Юрий лежал на полу поперек прихожей, в махровом халате, накинутом на голое тело. Череп певца был аккуратно прострелен, пистолет системы «вальтер», из коего был произведен этот единственный смертельный выстрел, валялся тут же, рядом с трупом. Никаких отпечатков, кроме тех, что принадлежали хозяйке квартиры и самому убитому, обнаружено не было. Соседи слышали слабый хлопок, но не придали ему никакого значения, не могли даже точно назвать время, когда этот хлопок раздался.

Пока было ясно только одно: убийца имел возможность проникнуть в квартиру гражданки Роговец тихо и незаметно, то есть у него были ключи от подъезда, а возможно, и от входной двери. Замок на двери стоял итальянский, новейшей системы, открыть его отмычкой практически невозможно. Да и не прикасалась отмычка к замку.

То есть либо Азаров сам открыл дверь убийце, либо тот имел еще и ключ от квартиры. Первое было вероятней, ибо Азаров в это время суток обычно спал крепко, и если бы убийца открыл дверь своим ключом, то Азаров был бы пристрелен в койке. А он между тем лежал поперек прихожей в халате, то есть, видимо, был разбужен звонком, накинул халат, пошел открывать.

Не исключалось, что убийца был знакомым Азарова и Роговец. Но у этой парочки оказалось такое количество знакомых, в том числе и в уголовной среде, что проверка всех возможных и невозможных версий обещала затянуться на многие месяцы.

Конечно, сама собой напрашивалась разумная и простая мысль, что Азарова добили друзья-соратники тех отморозков, против которых он давал свидетельские показания. И начиналась вторая серия благополучно законченного предварительного расследования перестрелки в «Витязе». Начальство утверждало, что концы надо искать там, в банкетной бойне.

Впрочем, старший следователь опергруппы Миша Сичкин придерживался иного мнения. Они с Кротовым знали по опыту, что слишком часто такие вот очевидные, лежащие на поверхности версии ведут в никуда. Вполне возможно, что убийство эстрадной звезды к побоищу в «Витязе» никакого отношения не имеет…

Кротова мучила совесть, что он будет гулять по Лондону, а Мишане Сичкину в это время придется вести сложное и неприятное расследование. Впрочем, простых и приятных дел в их работе бывает крайне мало.

…Пробка на Садовом кольце стала потихоньку рассасываться, а метель все мела. Сворачивая наконец на улицу Красина, Сергей подумал, что в Лондоне сейчас, наверное, настоящая весна. Ему предстояло лететь за границу впервые в жизни и не куда-нибудь, а в Англию.

Подъезжая к дому и паркуя машину, он поймал себя на том, что уже скучает по своей семье, хотя никуда еще не улетел.

Он был женат чуть больше двух лет. Иногда эти двадцать пять месяцев семейной жизни казались ему одним долгим счастливым днем, а иногда он думал, что жену свою Лену знает очень давно – ближе и дороже ее не было никого на свете.

Сейчас Сергею было сорок два, Лене – тридцать шесть. В этом возрасте трудно чувствовать себя молодоженами, но они чувствовали – уже третий год.

До встречи друг с другом оба успели хлебнуть и семейной жизни, и одиночества. Лена дважды побывала замужем, Сергей был женат один раз, с первой женой Ларисой прожил двенадцать лет.

Детей в первом браке не было, и, наверное, это к лучшему. Их с Ларисой совместный быт был таким сложным и муторным, что даже редкие семейные праздники стали для Сергея чем-то вроде тягостной, унылой необходимости. Все эти годы его не покидало ощущение, что, переступив порог своего дома и увидев Ларисино лицо, услышав ее голос, он сразу тупеет – нарочно заранее тупеет, чтобы не реагировать на постоянные мелкие и крупные претензии жены, на частые и долгие истерики.

Многие годы Сергей ломал голову – почему ему так тяжело с Ларисой? Ведь у нее, кроме недостатков, была еще масса достоинств: квартира сверкала стерильной чистотой, Лариса была отличной хозяйкой. Сама она сидела на строжайшей диете, так как была профессиональной балериной, но, если в дом приходили гости, выкладывалась по полной программе, делала стол с кулебяками, жюльенами, запеченными в сметане поросятами и сладкими дрожжевыми пирогами. К тому же она была практична, неглупа и весьма хороша собой.

Сергей убедил себя, что дело не в нем и не в Ларисе, а в семейной жизни как таковой. Совместный быт не может быть счастливым по определению. Он искренне верил, что с любой другой женщиной все будет так же, поэтому и не разводился с Ларисой, терпел до последнего. Развелся только тогда, когда стало совсем невмоготу. Взаимная тяжелая враждебность не давала дышать обоим. И Сергей решился на развод. Лариса поскандалила, но согласилась.

Но только потом, оглянувшись назад, он с удивлением понял, что дело было вовсе не в семейной жизни как таковой, а в том, что Ларису он не любил. И она его не любила. Каждый выражал это по-своему. Лариса закатывала скандалы и истерики, Сергей мрачно молчал, задерживался на работе даже тогда, когда в этом не было необходимости.

Через год после развода он встретил Лену Полянскую. Ему казалось, что он уже никогда не женится, проживет остаток жизни холостяком, перебиваясь легкими, ни к чему не обязывающими романчиками. И Лена замуж не собиралась – ей хватало горького опыта двух замужеств. Она ждала ребенка от своего второго мужа, с которым развелась. Растить ребенка она была намерена одна…

Однако, когда Сергей и Лена встретили друг друга, весь их горький опыт и планы на будущее гордое одиночество развеялись как дым. Два зрелых, разумных, достаточно потрепанных жизнью человека влюбились друг в друга по уши и до сих пор сами себе удивлялись. Они встретились и почти сразу поженились, не размышляя и не сомневаясь, будто старались наверстать потерянное друг без друга время.

И теперь никто, кроме них двоих, не знал, что двухлетняя Елизавета Сергеевна Кротова на самом деле не родная дочь Сергея. Но для них двоих это не имело значения. Кто же виноват, что им не удалось встретиться раньше, хотя бы на полгода раньше?

Ни Лену, ни Сергея не удивляло, что ребенок куда больше похож на отца, чем на мать. Нет, не на того человека, от которого он был зачат, а на настоящего отца – Сергея Кротова.

Сами они не сразу заметили это сходство, просто не обратили внимания. Да и определить, на кого похож новорожденный младенец, очень сложно.

Уже в роддоме, когда Кротов приехал забирать Лену с дочкой, сестра, вручившая ему ребенка, сказала: «Вылитый папа!» Потом ту же фразу повторяли и друзья, и соседки во дворе, и мамаши, гулявшие с детьми на Патриарших, и врачи в детской поликлинике. Иногда какая-нибудь доброхотка, заигрывая с Лизой, могла сказать: «А почему у тебя, девочка, волосики беленькие, а у мамы твоей – темные? Почему ты совсем не похожа на маму?»

У Лены были темно-русые, почти каштановые волосы и темные, дымчато-серые глаза под черными бровями и ресницами. А Лиза получилась белокурая и голубоглазая, как Кротов, только усов не хватало.

Сейчас, к двум годам, стало ясно, что и характер у нее формируется кротовский, и даже мимика его.

– Когда я с тобой познакомилась, то не сразу поняла, что к чему, – призналась как-то Лена, – я еще размышляла, сомневалась. А Лиза сидела у меня в животе, и ей все уже было ясно про нас с тобой. Я переживала, почему не встретила тебя раньше, а Лиза просто взяла и родилась похожей на тебя. Получился такой маленький Кротов.

– Интересно, – пожал плечами Сергей, – а на кого же еще должен быть похож наш ребенок?

– Ну хоть немного – на меня, – вздохнула Лена.

– Ничего, следующий наш ребенок будет похож на тебя, – утешил ее Сергей.

* * *

Как только выяснилось, что Сергей летит в Лондон, Лена заставила его каждый день заниматься английским, хотя бы по полчаса, утром или вечером. Когда-то Сергей знал английский на уровне средней школы, но к сорока двум годам успел забыть напрочь. А Лена владела языком в совершенстве.

Она писала ему слова на карточках, рассовывала эти карточки по всем карманам и требовала, чтобы каждую свободную минуту он занимался повторением. Но свободных минут оказывалось слишком мало, голова была забита совсем другим.

Только сейчас, войдя в подъезд, Сергей вспомнил, что за целый день так и не заглянул ни в одну карточку и положенный десяток слов не выучил. Он уже приготовился к тому, что придется лечь спать на час позже. Лена выматывалась за день не меньше его, но дневную норму – десять новых слов – заставляла выучивать хоть в двенадцать ночи, хоть в час.

– Ты не представляешь, как противно оказаться в чужой стране без языка, – говорила она. – Переводчик не станет водить тебя за ручку с утра до вечера. Он ведь один у вас на всю группу. Вот захочется тебе просто погулять по городу, в кафе зайти, в магазин, а ты, кроме «хау ду ю ду», ни слова сказать не можешь. Никто не требует от тебя оксфордского произношения, и вовсе не обязательно знать, что такое герундий и модальные глаголы. Но элементарным разговорным минимумом ты должен владеть.


В почтовом ящике, кроме пары рекламных листочков, в которых уговаривали купить супертренажеры и суперкосметику, Сергей обнаружил еще и плотный продолговатый конверт. «Миссис Елена Полянская, Россия, Москва…» – было написано на нем по-английски. Обратный адрес – нью-йоркский.

Письма из Америки Лена получала довольно часто. За последние шесть лет она успела побывать там четыре раза, ее приглашали для чтения лекций то в Колумбийский университет, то Бруклинский колледж, то Кенан-институт. У нее были друзья и деловые знакомые в Нью-Йорке, Вашингтоне и Бостоне.

Когда Сергей отдал Лене письмо, она даже не стала распечатывать конверт, рассеянно бросила его на холодильник. И про английский не вспомнила. Она была бледной, очень усталой и молчаливой. Сергей сразу почувствовал – что-то случилось.

Больше всего он испугался, что заболела Лиза. Собственно, это было единственное, чего он реально боялся. Остальное – пустяки.

– Ленуся, что-нибудь случилось? – спросил он, обнимая жену.

– У нас – ничего, – тихо ответила она, – Лиза здорова, я тоже. Ты не беспокойся, сейчас поешь, отдохнешь, и я расскажу.

Пока Лена разогревала ужин, Сергей на цыпочках зашел в детскую. Лиза спала, уютно свернувшись калачиком. Он тихонько поцеловал теплый лобик под белокурой челкой, поправил сбившееся одеяло.

– Папочка пришел… – громко произнесла Лиза во сне, вздохнула и перевернулась на другой бок.

Поздний ужин превращался для Сергея в очень поздний обед. Целый день на работе он перебивался бутербродами, чаем и кофе, зато дома, поздним вечером или даже ночью, наверстывал упущенное, съедал полный обед, с первым и вторым.

На кухонном столе стояла тарелка дымящихся щей, квашеная капуста, соленые огурчики – все, что он любил.

Лена читала, примостившись на кухонном диванчике. Сергей с удивлением обнаружил, что перед ней на столе лежит раскрытый учебник судебной медицины. Он знал, что сейчас она переводит для «Смарта» какую-то статью о серийных убийцах, но все равно удивился.

– Ленуся, зачем такие страсти на ночь?

– Скажи, пожалуйста, – задумчиво спросила она, – можно по странгуляционной полосе точно определить, прижизненная она или человека сначала убили, а потом повесили? Здесь перечисляется куча признаков, но не сказано, насколько они точные.

– С первого взгляда, конечно, нельзя, – ответил Сергей, принимаясь за щи (уж кому, а полковнику милиции такие разговоры за столом аппетита не портили). – Но если задаться такой целью, то можно. Нужен определенный анализ тканей, кожного покрова в области полосы.

– Сейчас суицид расследуется на инсценировку? – был следующий Ленин вопрос.

– Ты, может, все по порядку расскажешь?

– Ладно, – Лена захлопнула учебник, – помнишь, как-то, около месяца назад, к нам заходил брат Ольги Синицыной, Митя? Ты рано пришел с работы, он сидел здесь, на кухне.

– Помню, – кивнул Сергей, – здоровый такой обалдуй, он тебя заболтал до потери пульса, еще кассету какую-то оставил с песенками.

– Он повесился сегодня ночью, – тихо сказала Лена. – Понимаешь, милиция, врач «Скорой» говорят – чистый суицид. А Ольга не верит. Там действительно очень все странно.

– Ну, видишь ли, суицид – вообще странная вещь. А родственникам всегда хочется думать, что человек не сам это сделал. Раньше на каждый труп выезжал прокурор, а теперь людей не хватает. Но если бы там что-то было…

– Сереженька, я не покушаюсь на честь мундира и не утверждаю, будто твои доблестные коллеги – халтурщики. Но ты послушай все по порядку.

– Хорошо, я готов послушать. – Сергей доел щи, закурил.

– Во-первых, там почему-то целые сутки не работал телефон. Ольга звонила им со вчерашнего утра, поставила свой аппарат на автодозвон. Потом выяснила, что с линией все в порядке, что-то случилось с аппаратом. Сосед починил его за пять минут, сказал, там какой-то контакт отошел. Три года не отходил, а именно в эти сутки отошел…

Лена во всех подробностях пересказала все, что узнала сегодня от Ольги.

– Леночка, я понимаю, – мягко произнес Сергей, дослушав ее до конца, – Синицына – твоя близкая подруга, ей сейчас очень тяжко, и ты за нее переживаешь. Но поверь мне, самоубийство примерно в пяти случаях из десяти бывает полнейшей неожиданностью, особенно для родственников. Он ведь и сам мог колоться, как его жена, только об этом никто не знал, а мог и просто напиться с горя.

– С какого? – грустно усмехнулась Лена. – Что жена наркоманка? Так этому горю уже полтора года. И не вешаются из-за этого. А сам он не кололся, это точно. Катю он очень любил, души в ней не чаял. Они были чудесной парой, прожили пять лет, детей, правда, завести не могли, у Кати что-то не то со здоровьем. А потом начались наркотики… Он боролся за нее как мог. Родители ничего не знали, только Ольга. Она положила Катю в больницу, но все оказалось без толку. А Митя не сдавался, без конца находил каких-то наркологов, гипнотизеров, психотерапевтов. Понимаешь, он был очень активным человеком, он просто не собирался сдаваться. А покончить с собой – это признать свое полное поражение, то есть сдаться. Нет, из-за того, что Катя наркоманка, он не мог повеситься. А больше не из-за чего было.

– Господи, Ленуся, откуда ты знаешь, из-за чего люди вешаются? Бывает, человек все в жизни потерял, себя потерял. Какой-нибудь «опущенный» в зоне, который не имеет права даже к дверной ручке прикоснуться, бьют его ногами каждый день, трахают во все дырки, плевки заставляют слизывать, а он живет, цепляется за жизнь всеми своими поджилками. А у другого все в порядке, отличная семья, работа, друзья, уважение, достаток. А он бац – и руки на себя наложил. Ты ведь сама знаешь, по официальной статистике самый большой процент самоубийств приходится на страны с самым высоким уровнем жизни: на Швецию, Данию, Голландию. А там, где голод, войны и реальные трудности, с собой кончают редко. Сытые римские патриции с удовольствием резали себе вены, а у нас в России в конце прошлого – начале нынешнего века просто мода была на суицид. Это считалось красиво, возвышенно – пустить себе пулю в лоб. Ты что думаешь, все были идиоты, сумасшедшие? У каждого в жизни трагедии случались?

Лена покачала головой.

– Нет, я так не думаю. Хотя… Есть в этом некая внутренняя патология. А в Мите никакой патологии не было. Здоровый, молодой парень. К тому же талантливый и всеми любимый.

– Ну, хорошо, – вздохнул Сергей, – предположим, он не сам это сделал. Допустим даже, был некто, имевший мотив. Но ты подумай сама, если сейчас крупных банкиров, лидеров политических партий и прочих сильных мира сего пристреливают в открытую, не размышляя, палят на улице или в подъезде – и все дела. А кто такой Митя Синицын? Кому приспичило устраивать инсценировку? К чему эти изыски? Ты знаешь, сколько стоит киллер? Да и потом, жену тоже бы убрали. Зачем им свидетель?

– А может, ее как раз поэтому и не убрали? Может, убийца так и рассуждал? Ведь он должен быть очень умным, чтобы все так тонко подстроить. Если она была под наркотиком, то и не видела, не слышала ничего… Нет, я понимаю, ты прав. Получается тупик. Головой понимаю, но поверить до конца не могу. Что-то здесь не так…

– Ленуся, когда молодой здоровый парень кончает с собой, это всегда не так. Это в принципе ненормально. Я охотно верю, что он не пил и не кололся, на учете в психдиспансере не состоял и вообще был добрым, замечательным человеком. Мне очень жалко твою Ольгу. Но пойми ты, суицид – не повод для детективных фантазий. Пусть, если она хочет, напишет заявление в прокуратуру.

– Она напишет, – кивнула Лена, – но что толку? Ей все уже популярно объяснили. Ужас еще и в том, что они даже отпеть его в церкви не могут. Там ведь и родители, и бабушка старенькая, и каждый думает про эту смерть: «За что?», каждый пытается найти причину, себя винит. У них в семье Митя всегда был младшенький, маленький, его и любили больше, чем Ольгу, и баловали. Представляешь, что с ними со всеми сейчас творится? Ольга, конечно, убийцу искать не собирается, но ей все-таки надо знать точно – сам он это сделал или нет.

– Пусть наймет частного детектива. Ей ведь средства позволяют.

– Возможно, она так и сделает, – задумчиво произнесла Лена.

Глава 4

– Вениамин Борисович, там еще дуэт «Баттерфляй» ждет, – сообщила пожилая секретарша в розовом шерстяном костюме.

– Нет, – покачал он головой, – скажите, чтобы пришли послезавтра. А лучше в понедельник к одиннадцати.

– Вениамин Борисович, вы уже второй месяц их переносите. Они сюда ездят как на работу. Хотя бы взгляните на них, хорошие девочки, честное слово.

Дуэт «Баттерфляй», две восемнадцатилетние певички Ира и Лера, действительно уже второй месяц приезжали на прослушивание, но на них никогда не оставалось времени и сил.

За сорок дней они успели одарить секретаршу Инну Евгеньевну всем – от больших коробок конфет «Моцарт» до духов «Шанель» нового поколения. Подношения секретарша принимала с небрежной благосклонностью, будто делая честь дарителю. Все быстро исчезало в ящиках ее стола и тут же забывалось – результат подношений оказывался нулевым.

И только сегодня блондинке Ире, которая была более бойкой и практичной, пришло в голову просто сунуть в карман элегантного розового пиджака Инны Евгеньевны три стодолларовые купюры в белом конвертике.

– Вениамин Борисович, вы ведь знаете, у меня глаз наметанный, – настаивала секретарша, – необычные девочки, вы только посмотрите на них. На такие типажи сейчас есть спрос.

– Ладно, – вздохнул он, – кофе мне принесите. Пусть заходят. Только сразу на сцену, и предупредите их, чтобы никакой «фанеры».

– Ну что вы, Вениамин Борисович! Какая «фанера»? – обиделась секретарша. – Они вообще только живьем пока работают.

Она хотела было выпорхнуть в коридор, но он остановил ее:

– Возраст?

– По восемнадцать каждой.

– Откуда?

– Москвички.

– Ладно, зовите, – махнул он рукой, – только кофе давайте скорее, и покрепче.

Прослушивание начинающих исполнителей было самой тяжелой и неблагодарной частью его работы. Каждый раз, сидя в маленьком зрительном зале бывшего районного Дома пионеров, он чувствовал себя усталым грязным старателем, упрямо просеивающим пустую породу в поисках мельчайших крупинок золота. Но уж если попадались эти редкие крупинки, они с лихвой окупали усталость и звон в ушах от дурных голосов и назойливых мелодий.

Этот двухэтажный особнячок конца восемнадцатого века, расположенный в самом центре Москвы, он купил три года назад. Он не пожалел денег на ремонт и оборудование деревянного, почти прогнившего купеческого домика, который чудом уцелел когда-то после пожара 1812 года. Теперь здесь компактно и удобно разместился офис, студия звукозаписи, монтажная. Здесь же иногда работали клипмейкеры.

Хилый заборчик был заменен высокой чугунной оградой, у ворот построили теплый домик с санузлом для круглосуточной охраны. Никакой вывески на воротах не было, но половина Москвы знала: здесь находится одна из пяти студий знаменитого шоу-концерна «Вениамин».

Начинка особняка была совершенно новой, да и стены практически переложили заново. Внутри все сверкало, как должно сверкать в студии-офисе концерна-миллиардера. Но одно помещение Вениамин Волков трогать не разрешил.

В прошлом и позапрошлом веках самая большая комната в доме служила гостиной для прежних хозяев, торговавших сукнами и ситцами. С тридцатых годов нашего века особнячок стал районным Домом пионеров, и бывшая гостиная служила зрительным залом. Вплоть до начала девяностых здесь занимались драматический и танцевальный кружки.

Вдоль стен, размалеванных горнами, флагами и прочей пионерской символикой, тянулся лакированный, потемневший от времени брус балетного станка. К маленькой дощатой сцене вели две гладкие от тысяч детских ног ступеньки. За сценой помещалась крошечная каморка без окон, где все еще хранились обломки фанерных декораций.

Он не позволил ничего трогать в этом зале. Именно здесь он выполнял самую трудную, изматывающую работу. И обшарпанный зал, и каторжная работа были его придурью. Но теперь он мог это себе позволить…

Когда-то, очень давно, в другой жизни, ученик пятого класса, пионер Веня Волков поднялся на такую же дощатую сцену и спел под звуки старенького расстроенного пианино песню времен гражданской войны «Там вдали, за рекой». Это было не в московском, а в тобольском Доме пионеров, в таком же старом купеческом особнячке, в зале с горнами и флагами, намалеванными на стенах масляной краской.

Семь минут, пока длилась песня, тридцать мальчиков и девочек в маленьком зале слушали только его, смотрели на него, невзрачного, тощенького, белобрысого Веньку.

Пел он для одной-единственной девочки, пятиклассницы Тани Костылевой. Он вложил в песню все, что чувствовал, глядя на нежное, чуть удлиненное Танино лицо, на тонкую, беззащитную шейку, обвитую алым шелковым галстуком. Тогда он еще не мог понять, что это были за чувства, к чему потом приведет его густой, нестерпимый жар, властно наполняющий все тело, сжигающий сердце и покалывающий кончики пальцев.

Напряженно-печальную мелодию он выводил очень точно, не переврал ни единой ноты. Тогда, тридцать лет назад, он еще ничего не понимал в себе самом, а теперь вдруг подумал, что было бы лучше, если бы он тогда же, прямо на скрипучей дощатой сцене, умер внезапной смертью, моментальной и безболезненной, не допев красивой песенки. Да, так было бы лучше и для него, и для той тонкошеей пятиклассницы в шелковом галстуке, и для многих других…


– Вениамин Борисович! – сладко позвал голос секретарши.

Она ловко вкатила в зал высокий сервировочный столик красного дерева с большой толстостенной керамической кружкой. Веня терпеть не мог маленьких тонких чашечек, кофе пил крепкий, сладкий, с большим количеством жирных сливок. Он любил, когда кофе много, а кружка тяжелая, толстостенная.

На сцене уже стояли две красотки в узких голубых джинсах, дуэт «Баттерфляй». Он даже не заметил, как они вошли в зал. Несколько секунд он молча разглядывал их. Действительно, не больше восемнадцати. Одна – яркая стриженая блондинка, чуть полноватая, с тяжелой мягкой грудью под тонким свитером. Вторая – худенькая шатенка с прямыми волосами до плеч. Первая, безусловно, сексуальней, но стандартна. Вторая, пожалуй, интересней. Есть в ней что-то необычное: высокий лоб, надменный разрез глаз, тонкие руки. Да, в ней чувствуется порода. Пожалуй, Инна права, это сочетание может быть интересным – наглая, стандартная сексуальность и некий неожиданный изыск, породистая дворяночка.

В голове автоматически замелькали кадры возможных клипов. «Неужели повезет?» – с осторожным волнением подумал он и сказал, ласково кивнув:

– Начинайте, девочки. Ни аккомпанемента, ни микрофона не будет. Пока. Первую песню вы споете, стоя спокойно и не двигаясь. Просто споете. Ясно?

Они молча ждали. Он всегда начинал прослушивание именно с этого. Ему прежде всего нужны были их лица и голоса. Пластику всегда можно потом поставить. Без движения, без музыки и микрофона страшно трудно исполнять ту попсовую фигню, с которой обычно приходят к нему эти девочки-мальчики. Он знал: один на один с пустыми, бессмысленными словами, с этой фигней на устах, исполнитель становится как бы голым, незащищенным. И сразу он виден весь, без прикрас.

Уже никто из его коллег, бывших конкурентов, не занимался подобной тягомотиной. Деньги делали не на тех, кто мог петь, а на тех, кто жаждал увидеть себя либо своих жен, детей, любовниц, любовников и так далее в классно сделанном клипе. Таких желающих было более чем достаточно. Раскрутка шла не от самого исполнителя, а от денег, которые за ним стояли. Эстрадного шептуна и топтуна можно сотворить хоть из телеграфного столба – были бы деньги.

Вениамин Волков никогда не поддавался соблазну быстрых, сиюминутных денег. Все вокруг делали свой бизнес с расчетом только на сейчас, не думая о будущем. Для других все решалось просто: лучше тысяча, но сию минуту, чем миллион через неделю. Когда в основу положен криминальный капитал, то нет никакой гарантии, что доживешь до конца недели и грядущий миллион не застанет тебя там, где он уже не нужен.

В итоге в шоу-бизнесе концерн «Вениамин» остался единственным, где делались настоящие, редкие звезды. Для звезды необходимо качественное живое сырье, крупинки золотой пыли. Другие делали из дерьма конфетки, приторные леденцы, от которых даже у всеядного российского потребителя крошились зубы и болел желудок. А Вениамин Волков не жалел времени и сил, не боялся риска. Он делал звезд и ставил на звезд. Он отдавал себе отчет в том, что, если на телеэкране постоянно мелькают только задницы, публика поневоле захочет увидеть иногда лица.

Девочки, стоя на сцене, вытянув руки по швам, пели слабенькими, но приятными голосами какую-то стандартную лабуду, скорее всего собственного сочинения. Он не слушал. Он вглядывался в лица и пытался угадать, почувствовать тонкую ауру, неуловимый запах успеха.

Эстрадный успех в чистом, изначальном виде – вещь непредсказуемая. Вкус публики нельзя вычислить логически, но угадать можно. Для этого надо иметь особый талант. Вениамин Волков тешил себя надеждой, что имеет его. Сейчас он мог позволить себе такие отвлеченные материи, как «талант» и «надежда». Он шел к этому долго и трудно, через кровь, грязь, бандитские разборки, он столько раз переступал через других и через себя самого, что сейчас мог расслабиться, поиграть в интеллектуала, в человека, причастного к чему-то таинственному и высокому.

Покуривая, допивая густой, приторно-сладкий кофе со сливками, он с досадой почувствовал, что девочки эти – очередные пустышки. Нет в них ничего, не пахнет от них удачей. Может получиться один неплохой клип, если сыграть на контрасте типажей, но ради этого их долго придется дрессировать. Не стоят они таких усилий.

– Спасибо, достаточно, – перебил он песню, мягко хлопнув в ладоши.

Они моментально замолчали на полутакте.

– Вениамин Борисович, можно мы еще одну песню споем? – вдруг громко предложила блондинка.

– Еще? Нет, хватит. Мне все ясно. Вы свободны, девочки.

– Одну! – настаивала блондинка. – Только куплет, пожалуйста! Это две минуты.

– Ладно, валяйте, – махнул он рукой – было лень их выгонять, а сами они не уйдут, не спев своего куплета.

Не покидай меня, весна…

У худенькой шатенки голос был ниже и глубже. Она начала, блондинка подхватила. Романс Кима из какого-то фильма семидесятых звучал красиво и печально. Но это уже было не важно.

Продлитесь вы, златые дни…

Он чуть прикрыл глаза. Слушать было приятно. Что-то стало наплывать издалека… Костерок на крутом берегу, короткая июньская ночь, тонкий, повисший рваным кружевом рассветный туман над рекой, густой городской парк и мелодия романса:

Не оставляй меня, надежда!

Сердце прыгнуло и застучало. Ладони стали горячими, прямо раскаленными. Кровь жарко запульсировала в висках.

Две девушки, яркая полноватая блондинка и худенькая породистая шатенка. Сексуальная кошечка и дворяночка…

Когда так радостно и нежно

Поют ручьи, соловьи…

Сейчас они заметят, как сильно он дрожит. Сейчас он встанет и подойдет к сцене, поднимется по ступенькам. Правая рука инстинктивно сжала паркеровскую ручку с острым золотым пером. Колпачок уже снят, ручка лежит на открытом блокноте-ежедневнике. Перо очень острое.

Девочки пели самозабвенно, они не замечали, как побагровело его лицо, как трясется правая рука с зажатой в ней паркеровской ручкой. Четырнадцать лет назад под звуки этой же песни он встал и, сделав почти смертельное усилие, быстро ушел в зыбкую темноту городского парка, плавно переходящего в тайгу…

Он резко надавил подушечкой большого пальца на острие золотого пера. Оно глубоко вонзилось в кожу, но боли он не почувствовал. Кровь смешалась с черными чернилами.

– Достаточно, – глухо произнес он, стараясь унять дробь, которую отбивали зубы. – Вы свободны. Уйдите, я устал.

Когда они ушли, он быстро прошагал в крошечную каморку за сценой, где стояли обломки пыльных декораций, оставшиеся от спектаклей пионерского драмкружка. Не зажигая света, он запер дверь изнутри и пробыл в пыльной темноте, пахнущей старой масляной краской, почти полчаса.

Секретарша осторожно заглянула в пустой зал, увидела закрытую дверь каморки и удалилась на цыпочках. За ее шефом водилось много всяких странностей.

* * *

В ритуальном зале Николо-Архангельского крематория раздавались громкие, надрывные всхлипы. Катя Синицына, бросившись к открытому гробу, целовала ледяные руки мужа.

– Митя! Митенька! Прости меня! – захлебываясь, кричала она.

– Пожалуйста, побыстрей, у нас следующая церемония на очереди, – досадливо поморщившись, обратилась к стоявшей рядом Ольге служащая крематория, эффектная рыжеволосая дама в идеальном черном костюме и белой блузке.

Из невидимых динамиков звучала органная фуга Баха. Ольга шагнула к Кате, взяла ее за плечи, что-то зашептала на ухо и попыталась отвести от гроба. Двое молодых людей, друзей Мити, подошли к ней на помощь, но Катя не отпускала мертвых пальцев мужа и продолжала громко рыдать.

Лена Полянская стояла рядом с восьмидесятилетней бабушкой покойного Зинаидой Лукиничной. До этой минуты старушка держалась на удивление мужественно. Но Катины рыдания ее доконали, она стала медленно, тяжело оседать. Лена едва успела подхватить ее и тихо спросила:

– Зинаида Лукинична, что – сердце?

– Нет, деточка, – прошептала старушка в ответ, – просто голова кружится.

Ольга попросила Лену приехать на похороны именно ради бабушки.

– Я буду с родителями, – объяснила она, – и жена наверняка истерику закатит. К тому же вся организационная сторона на мне. Ты уж прости, я знаю, твой Серега в Англию улетает, но, кроме тебя, я бабулю никому поручить не могу. Мне страшно за нее, все-таки возраст. А ты на нее всегда действовала успокаивающе.

– Дорогие родственники, – бросив взгляд на часы, произнесла ритуальная дама своим хорошо поставленным голосом, – кто еще хочет попрощаться с покойным, подходите. Только, пожалуйста, побыстрей.

В приоткрытую дверь зала уже нетерпеливо заглядывали родственники следующего покойного. А за ними будут еще и еще, и так с утра до вечера. Конвейер.

Эффектная рыжеволосая дама в черном пиджаке по десять раз в день произносит свой заученный текст, динамики врубаются, звучат Бах или Шопен. Автобусы ритуальной службы подъезжают, отъезжают, шоферы нетерпеливо топчутся у кабин, покуривают, сплевывают на землю сквозь зубы…

Лена вдруг подумала, что надо обладать каким-то особым душевным устройством, чтобы работать со смертью, с ежедневным, ежечасным горем. Она представила, как эта рыжеволосая ритуальная дама пьет утром свой чай или кофе, накладывает макияж, отправляется на работу, а вечером возвращается домой. Интересно, обсуждает ли она со своей семьей, с мужем и детьми, свой рабочий день? Делится ли впечатлениями, и остаются ли у нее вообще какие-либо впечатления от похоронного конвейера?

«Да что это я? – раздраженно одернула себя Лена. – Работа как работа. Кто-то должен и этим заниматься, есть еще масса профессий, в которых человек вынужден постоянно сталкиваться со смертью и горем. Мой собственный муж то и дело выезжает на трупы. А есть еще судебные медики, врачи „Скорой“, могильщики на кладбищах и те, кто работает здесь, за черными шторами крематория. Чем же эта элегантная дама с хорошо поставленными скорбными интонациями отличается от обычного человека? Возможно, тем, что постоянно должна играть, изображать скорбь лицом и голосом, произносить казенные сострадательные фразы.

Сыщик и судебный медик расследуют убийства, врач «Скорой» пытается спасти, могильщик роет могилу, те, за шторами, следят за печью. А ритуальная дама просто стоит вот так с утра до вечера и изображает скорбь, торопит одних, приглашает других…»

– Леночка, детка, помоги мне к нему подойти, – попросила Зинаида Лукинична.

Поддерживая старушку под локоть, Лена осторожно подвела ее к гробу. Зинаида Лукинична погладила сморщенной рукой вьющиеся светлые волосы мертвого внука, поцеловала ледяной лоб, перекрестила.

– Граждане, время! – послышался за спиной голос ритуальной дамы.

– Еще немного, пожалуйста. – Ольга быстрым движением сунула ей в руку очередную купюру.

– Мне что? – сказала дама уже мягче и тише. – Но там ведь люди ждут.

Лена никогда прежде не видела лиц самоубийц. Ее удивило, что Митино лицо было спокойным и безмятежным, будто он просто уснул.

– Господи, прости его, Господи! – шептала Зинаида Лукинична. – Он не ведал, что творил… Внучек мой, Митенька, маленький мой, я попробую отмолить твой грех, деточка моя, внучек мой… Митюша…

Лена обняла вздрагивающие плечи старушки.

«Господи, ну ведь я тоже не железная…» – подумала она.

И тут ее взгляд упад на Митины руки, большие, сильные, с гибкими пальцами профессионального гитариста. На правой руке она заметила несколько тонких царапин. Было похоже, что Митя поранился перед самой смертью. Чем можно так пораниться? Чем-то тонким и острым… Иглой!

Вглядевшись внимательней, Лена заметила несколько точечных ранок, в углублении между пальцами и на самой кисти. Да. Это были следы иглы. Их заметили милиционеры и врачи, они сразу сказали Ольге: «Наркоман был ваш братец…» Но почему следы иглы на правой руке? На левой ничего нет. Левшой Митя не был, это Лена знала точно.

– Леночка, ты заедешь сейчас к нам, хотя бы на час? – спросила Зинаида Лукинична, когда гроб уплыл за черные шторы.

«Нет! – хотела ответить Лена. – Я не могу, мой муж улетает сегодня ночью, и дочку я не видела с раннего утра, и работы у меня навалом, и вообще, мне тяжело все это, я хочу домой как можно скорее».

– Конечно, Зинаида Лукинична, – сказала она вслух, – я заеду к вам помянуть Митюшу.

В доме Синицыных было много народу. Поминальным столом занимались какие-то родственницы. Стояла приглушенная суета. Рассаживаясь у стола, старались потише двигать стулья, разговаривали вполголоса.

У Кати опять началась громкая истерика.

– Лен, отведи ее на лестницу, очень тебя прошу, – шепнула Ольга, – выйди с ней покурить, пусть она там тихо уколется, а то нет сил слушать.

Лену покоробило это «пусть уколется». В конце концов, Катя мужа потеряла, с которым прожила восемь лет, именно Кате пришлось вытаскивать его из петли. Нельзя все ее эмоции приписывать только наркотикам.

– Вот ее сумка, – Ольга протянула Лене потертый кожаный мешочек на шнурке, – там все есть. Давай скорее! У Глеба уже ушки на макушке.

Действительно, тринадцатилетний Глеб, старший сын Ольги, уже стоял в дверях и внимательно прислушивался к разговору.

– Мам, там Кате плохо совсем, может, врача вызвать?

– Обойдемся без врача! – отрезала Ольга. – Иди в комнату, не маячь!

Через две минуты Лена уже выводила рыдающую Катю под локотки на лестницу. Когда входная дверь за ними закрылась, Лена достала пачку сигарет. Совсем непросто сказать почти незнакомой женщине: «Не мучайся, родная, уколись, не стесняйся меня, я все знаю».

Катя с жадностью затянулась и тут только заметила висевшую у Лены на локте собственную сумку. Глаза у нее высохли и заблестели.

– Катюша, – мягко сказала Лена, – а ты не можешь еще немного потерпеть?

Вопрос прозвучал глупо: не время и не место отучать Катю от наркотиков, но все-таки язык не поворачивался предложить человеку уколоться.

– Если тебе неприятно смотреть, можешь отвернуться, – произнесла Катя и нервно облизнула губы. – Ты не волнуйся, я быстро.

– Ладно, валяй! – вздохнула Лена. – Только давай уж поднимемся, встанем между этажами, к подоконнику, а то, мало ли, лифт подъедет, увидит кто-нибудь.

– Ты, если хочешь, можешь здесь постоять, а я поднимусь, – предложила Катя.

– Да, пожалуй, так лучше.

Действительно, у Лены не было ни малейшего желания наблюдать, как она будет колоться.

Катя умудрилась сделать это за считанные минуты, просто взлетела по ступенькам вверх и тут же вернулась – со спокойным, умиротворенным лицом. Даже румянец заиграл на щеках.

– Еще сигаретку дашь? – спросила она.

Лена протянула пачку и заметила на маленькой, худенькой, похожей на птичью лапку Катиной кисти несколько тонких легких царапин. И точки были на выпуклых синеватых венах… Только это левая рука.

– Катюша, скажи, пожалуйста, когда Митя успел руку поцарапать?

– Руку? – Катя непонимающе замигала. – Какую руку?

– Какую именно, не помню, – соврала Лена, – просто заметила у него царапины на кисти.

– Ты думаешь, он кололся, как я, куда попало? – спросила Катя совершенно спокойным голосом и выпустила струйку дыма в сторону лифта.

– Я ничего не думаю, просто спрашиваю, – пожала плечами Лена, – в общем-то, теперь это уже не важно.

– Нет, – помотала стриженой головой Катя, – это важно. Митя не кололся. Никогда, ни разу в жизни. Он ненавидел наркотики. Это я во всем виновата, но я ничего не могла поделать. Я довела его до этого, я не могла ребенка ему родить, я требовала денег, а он терпел, он любил меня.

Лена испугалась: сейчас опять, несмотря на укол, начнется истерика. «Пора мне домой, – грустно подумала она, – Сережа скоро с работы придет, заберет Лизоньку у Веры Федоровны, они меня будут ждать…»

– Катюша, а почему ты колешься не в вены локтевого сгиба, а в кисть? – спросила она вслух и тут же подумала: «Зачем я об этом спрашиваю? Какое это для меня имеет значение? Просто любопытствую?»

Катя молча задрала вверх рукав свитерка и показала Лене локтевой сгиб – огромный, припухший, черный синяк в мелких крапинках подсохших коричневых корочек. Лену вдруг словно кипятком окатила жалость к этой маленькой, худющей, теперь совершенно одинокой, никому на свете не нужной девочке.

Родители Кати живут где-то то ли в Магадане, то ли в Хабаровске, они давно развелись, отец спился, у матери новая семья, до Кати ей дела нет. Лена вспомнила, как все это рассказывал ей Митя однажды, в каком-то давнем разговоре… Она тогда радовалась за него, он прямо светился весь, рассказывая о своей жене Катюше. Он и правда очень ее любил.

Теперь эта несчастная наркоманка никому не нужна. Ольга, уж конечно, больше с ней возиться не станет. Она делала это только ради Мити.

– С чего у тебя началось? – тихо спросила Лена.

– После третьего выкидыша, – спокойно сообщила Катя, – до этого я не то что не кололась, но вообще – не пила и не курила. Мы с Митей очень хотели ребенка, ужасно хотели. Но не получалось. После третьего выкидыша мне сказали: все, никогда не будет. Даже из пробирки, даже искусственно – не будет. Вот тогда я и подсела на иглу. Знакомый помог, пожалел меня, предложил попробовать – чтоб сразу отрубиться и все забыть. Я думала, один раз сделаю – и все, только чтобы забыть…

– Забыла? – тихо спросила Лена.

– Ладно. Поговорили, хватит. – Катя махнула рукой. – Тебе все это по фигу, я тебе никто, и ты мне никто. С какой стати ты мне в душу лезешь? Я дрянь, наркоманка, а ты чистая, порядочная женщина, у тебя муж, ребенок. Пожалеть меня решила, посочувствовать? Лучше денег дай. Ольга теперь не даст. После поминок – коленкой под зад. Спасибо, если из квартиры не вышибет. Я бы на ее месте точно вышибла. Это ведь она нам квартиру купила.

«Елки-палки! Хватит с меня! – подумала Лена. – Прямо достоевщина какая-то, в худшем смысле этого слова. То же мне, Смердяков со шприцом!»

– Ладно, пошли в квартиру, – сказала она и нажала кнопку звонка.

Дверь открыл младший сын Ольги, белокурый голубоглазый Гоша одиннадцати с половиной лет.

* * *

Поздно вечером в пустой и тихой квартире в Выхине Катя Синицына стояла под горячим душем в трусиках и футболке. Из глаз ее лились слезы и смешивались с горячей водой. Она очень устала плакать, но остановиться не могла. Только теперь, вернувшись с поминок, она осознала, что произошло.

Мити больше нет, и жить ей незачем. Кому она теперь нужна? Запас наркотиков кончится очень скоро, а денег, чтобы купить еще, она не достанет. Если Ольга не выгонит ее из квартиры, то можно попытаться сдать одну комнату или продать эту квартиру и купить поменьше. А на разницу жить… Нет, не получится! Квартира записана на Митю, Ольга наверняка как-нибудь подстраховалась, не сможет Катя без ее согласия продать. Она теперь вообще никто, даже позвонить некому, все друзья – Митькины, своих у нее не было никогда.

Почему-то ужасно захотелось позвонить хоть кому-нибудь, услышать собственное имя из телефонной трубки, иначе сейчас только в петлю, как Митька. Но это очень уж страшно, страшнее одиночества. Так хоть душа остается. Здесь помучаешься, а душа потом отдохнет.

С кем она недавно говорила про бессмертную душу? С кем-то хорошим, милым, добрым… Ну конечно! С Региной Валентиновной! Как же ей сразу в голову не пришло?

Выключив воду, Катя стянула с себя мокрые трусики и майку, завернулась в большое махровое полотенце, прошлепала босыми влажными ногами на кухню, села за стол, закурила, сняла телефонную трубку.

На секунду взгляд ее остановился на толстой газовой трубе, проходившей над проемом кухонной двери, перед глазами опять возник Митя, уже мертвый. Сердце больно и гулко вздрогнуло. Мотнув головой и зажмурив глаза, Катя отогнала от себя это видение и набрала номер, который знала наизусть.

Послышался гудок, потом щелкнул определитель номера. Трубку тут же взяли.

– Регина Валентиновна, простите, что я так поздно.

– Ничего, Катюша, я не спала. У тебя сегодня был очень тяжелый день, я ждала твоего звонка.

– Правда? – обрадовалась Катя. – Можно, мы сейчас немножко позанимаемся?

– Конечно, деточка. Нужно!

Закрыв глаза, Катя начала говорить в трубку каким-то странным, монотонным голосом:

– Мити больше нет. Я поняла это только сейчас, когда приехала с поминок и осталась совсем одна. Мне страшно, потому что я одна. Ольга может меня выгнать из квартиры, нет денег, нет ничего, я даже попросила сегодня денег у Ольгиной подруги. Мы вышли на лестницу покурить. Ольга специально так сделала, она поняла, что мне надо уколоться, и послала эту Лену со мной на лестницу.

Лена стала меня жалеть, спрашивать… Она даже спросила, не кололся ли Митя. Как она могла такое подумать о нем? Она какие-то там царапины углядела у него на руке. Он лежал в гробу, а она царапины разглядывала.

– Лена Полянская? – осторожно спросил голос в трубке.

– Кажется, Полянская. Точно не помню.

– Тебе неприятно было с ней разговаривать?

– Неприятно. Я сказала, что, если она такая добрая и хочет меня пожалеть, пусть лучше денег даст. А теперь стыдно. Я чувствую, скоро начну у всех просить. Пока ампулы остались, но надолго не хватит. Я боюсь. Я не выдержу.

– Ты выдержишь, деточка, – голос в трубке был спокойным и ласковым, – продолжай, пожалуйста.

– Потом было застолье, все в тумане, даже не помню, кто отвез меня домой. Только осадок остался, что я попросила денег у чужого, малознакомого человека. Я больше всего боюсь, что начну просить. И еще – мне больно, когда думают плохо о Мите. Я ведь знаю, точно знаю, он не кололся. А эта женщина углядела царапины у него на руке.

Она на похоронах все время с их бабкой была, за плечи ее держала, успокаивала. Бабка – камень, ни слезинки не уронила, и вообще, все они каменные. Никто по Митеньке не плакал, только я. Ольга думала, я истерю потому, что мне надо уколоться. Она даже не понимает, как можно плакать по человеку, только и забот у нее – чтобы драгоценные детки не заметили ничего, чтобы никто не знал о том, что я колюсь.

У них всегда так, лишь бы внешне все было спокойно и прилично, а как на самом деле, им наплевать. Я ведь тоже человек, я живая, а меня никто не пожалел. Полянскую специально Ольга позвала, ее старуха любит… А меня никто теперь не любит. У Полянской муж ночью в Англию улетает, я слышала разговор, и дочь у нее есть маленькая. Лизой зовут.

У всех все есть, а у меня – ничего. Отцу с матерью я давно не нужна, Митька бросил меня. Он ведь меня бросил, таким вот жутким способом. Надоело ему со мной возиться, все его нервы и силы сожрали мои наркотики. А уйти, развестись он не мог, характера не хватало. Господи, что я такое говорю? – Будто спохватившись, Катя открыла глаза и потянулась за следующей сигаретой.

– Не волнуйся, деточка. Что говорится, то и говорится. Ты же помнишь наше условие: все плохое надо заворачивать в слова, как мусор в газету, и выбрасывать вон. Тогда душа очищается. – Голос в трубке звучал мягко, баюкал, утешал. – Катенька, надо тщательно проговаривать все, ничего не забывать.

– Может, мне в церковь пойти? – неожиданно спросила Катя. – Может, вообще в монастырь? Это ведь лучше, чем в петлю.

– Ты сейчас не отвлекайся, деточка, если будешь отвлекаться, не сможешь уснуть всю ночь. А поспать тебе надо. Прежде всего надо как следует выспаться. Продолжай, не отвлекайся. Ты обиделась на Полянскую, она заметила царапины на Митиной руке. О чем вы еще с ней говорили?

– Ни о чем. Она поняла сразу, что разговор мне неприятен. Она спешила домой, муж у нее ночью в Англию улетает, и дочка маленькая… Она даже за стол потом не села, только к бабке в комнату зашла попрощаться… Бабка уже к себе ушла, легла… А потом вообще ничего не было, я не помню.

– Ольга видела царапины на Митиной руке?

– Не знаю. Ольга со мной вообще не говорила. Она еле терпит мое присутствие. Мне кажется, она только и думает, почему это случилось с Митей, а не со мной. Она хотела, чтобы это я в петле болталась. Конечно, так было бы всем лучше, и мне тоже… И еще – Ольга не верит, что Митя это сам сделал. Полянская, по-моему, тоже не верит. Им кажется: помогли ему.

– Они говорили тебе это? Спрашивали о чем-нибудь?

– Ольга спрашивала подробно, как мы день провели и вечер, что делали – по минутам. Но давно, не сегодня. Я не помню, когда именно. Просто осталось ощущение, что она меня мучает, жилы из меня тянет.

– А Полянская?

– Полянская только про царапины спросила.

– Так почему ты решила, будто она не верит, что Митя покончил с собой?

– Мне так кажется… Я не знаю… у меня такое чувство, будто они все меня считают виноватой.

– Ты слышала какой-нибудь разговор? С чего ты взяла…

– Господи, ну разве это важно, кто что думает? – выкрикнула Катя в трубку. – Пусть они думают что угодно и обо мне, и о Мите. Какая теперь разница?

– Ладно, деточка. Не заводись. Я вижу, тебе уже лучше. Сейчас ты положишь трубку и пойдешь спать. Ты будешь спать крепко и сладко. Ты заснешь сразу, уколешься на ночь и проспишь очень долго. Ты будешь спать долго и крепко, ты уже сейчас очень хочешь спать. Ноги у тебя тяжелые, теплые, тебе хорошо и спокойно. Положишь трубку, сделаешь себе укол и уснешь. Все. Спать. Укол и спать.

На вялых, заплетающихся ногах Катя дошла до прихожей, где валялась на полу ее сумка-мешок. Сейчас она помнила только одно – там, в мешке, есть шприц и ампула. Там осталась одна ампула, еще две штуки лежат в ящике письменного стола и еще три – в старом футляре от Митиной электробритвы, на книжной полке. Футляр стоит на книжной полке, там есть еще три ампулы. Это Катя помнила точно, а больше – ничего.

Ей очень хотелось спать, глаза упрямо закрывались, как у куклы, которую положили на спину. Игла никак не хотела попадать куда надо, царапала кожу, но совсем не больно.

Глава 5

Тобольск, октябрь 1981 года

На пыльной сцене городского Дворца пионеров хореографический ансамбль отплясывал «Русскую кадриль». Мальчики в желтых косоворотках, девочки в сапожках и голубых сарафанах весело носились по сцене, подбоченясь, громко топали под заводную музыку.

Толстуха Галя Малышева, инструктор отдела пропаганды, не выдержала и стала притопывать ногой в такт, шепотом подпевать залихватской песенке:

Фабричная, колхозная,

Смешная и серьезная…

– Галька, перестань! – ткнул ее локтем в бок сидевший рядом Володя Точилин, инструктор по работе с творческой молодежью. – Мы же все-таки комиссия горкомовская, веди себя солидно. Вон с Вениамина бери пример.

Вениамин Волков сидел и смотрел на сцену с совершенно каменным лицом, как и подобает члену горкомовской комиссии, явившейся поглядеть на репетицию праздничного концерта, посвященного очередной годовщине Октябрьской революции.

– Классный у нас ансамбль! – хлопнув себя по широкой коленке, громко прошептала Галя. – Хоть в Москву посылай! Да и за границу можно, в Карловы Вары. Эй, товарищ завотделом культуры, ты бы посодействовал развитию молодых талантов, – весело подмигнула она Волкову.

Он ничего не ответил, даже головы не повернул в ее сторону. Он не мог оторвать своих чистых, прозрачных глаз от сцены.

По сцене летали легкие ножки солистки. Узенькие ступни, обутые в мягкие танцевальные сапожки, почти не касались пола. У многих девочек ансамбля косы были искусственные, приколотые, и даже по цвету немного отличались от живых волос. А у солистки коса была своя, толстая, блестящая, пепельно-русая. Лиф голубого сарафана туго перетягивал тонкую талию, широкая юбка развевалась над стройными длинными ногами.

Веня видел перед собой раскрасневшееся, чуть удлиненное личико, веселые ярко-голубые глаза. Девочке было лет шестнадцать. Малышева не выдержала и восторженно зааплодировала солистке.

– Нет, ну точно их надо в Москву отправить, на какой-нибудь конкурс! Такие таланты в нашей глуши пропадают! – громко сказала она.

– Да, Таня Костылева у нас самородок, – гордо кивнул директор Дворца пионеров, сидевший рядом и внимательно следивший за реакцией членов комиссии.

Следующая репетиция будет генеральной, на нее придут из горкома партии. А на концерт обязательно заявится какое-нибудь идеологическое начальство из области.

Музыка кончилась. Дети на сцене на секунду застыли в финальных торжественных позах. В зрительном зале сидело не больше десяти человек. Все зааплодировали. Все, кроме заведующего отделом культуры Вениамина Волкова. Он сидел не шевелясь и смотрел на голубоглазую солистку. В ушах его гремело: «Таня Костылева. Таня Костылева…»

– Дикий ты какой-то, Волков, – пожала пухлыми плечами Галина, – хоть бы сдвинул ладошки-то разок!

«Русская кадриль» была последним номером концерта. Теперь членам комиссии горкома ВЛКСМ предстояло пройти в кабинет директора Дворца пионеров для чаепития и обсуждения программы концерта.

– Ну, что скажете, комсомол? – спросил директор, усаживаясь во главе щедро накрытого к чаю стола. – Угощайтесь, товарищи, самоварчик горячий. Вам как, Вениамин Борисович, покрепче чайку?

«Мертвые не воскресают, – думал Веня, машинально кивая директору, – я не сошел с ума. Все просто. У Тани Костылевой был родной брат, кажется, его звали Сергей. У этого Сергея вполне может быть дочь такого возраста. И он вполне мог ее назвать в честь своей погибшей сестры Татьяной. Ничего удивительного, что девочка так похожа на ту Таню. Вовсе ничего удивительного. Это ведь достаточно близкое родство».

– Вениамин, вам нехорошо? – тихо спросила его пожилая руководительница танцевального ансамбля. – Вы очень бледный.

– А? Что? – спохватился он. – Нет, со мной все нормально.

«Так нельзя, надо держать себя в руках, – подумал он, улыбаясь через силу, – это может плохо кончиться».

– Концерт замечательный, – громко сказал он вслух, – особенно хорош танцевальный ансамбль. Галя права, ребят надо вывозить на областные конкурсы, и даже в Москву можно. Хор совсем неплох, но, мне думается, кроме революционных и пионерских песен, можно ввести одну какую-нибудь веселую, детскую, особенно когда выступает младшая группа. Что касается чтецов, то их лучше одеть нарядней. Слишком уж они у вас строгие. Все-таки концерт праздничный. Пожалуй, замечаний больше нет.

Он одарил присутствующих своей обаятельной белозубой улыбкой.

После чаепития комиссия в сопровождении директора прошла по всем пяти этажам дворца. Директор демонстрировал оформление к празднику и наглядную агитацию.

Дверь в актовый зал была приоткрыта, оттуда в проходивших ударила оглушительная волна рок-н-ролла. Заглянув, они увидели на сцене Таню Костылеву. В коричневом школьном платье, без черного фартука, она отплясывала бешеный танец под знаменитую композицию Элвиса Пресли. Ее партнер, высокий стройный мальчик в синих школьных брюках и клетчатой ковбойке, крутил и перекидывал ее легко, как пушинку. Распущенные пепельные волосы взлетали и рассыпались по грубому коричневому платью, падали на тонкое раскрасневшееся лицо. Чуть выпятив яркие губы, девочка машинально сдувала волосы со лба.

– Я надеюсь, это вы не собираетесь включать в концертную программу? – усмехнувшись, спросил Волков директора Дворца пионеров.


Та, другая Таня, родная тетя солистки, тоже здорово танцевала. У нее тоже были ярко-голубые глаза и длинные густые пепельно-русые волосы. В классе она считалась самой красивой девочкой. А Веня Волков был гадким утенком, и только в девятом что-то с ним произошло.

Он вырос за одно лето на семь сантиметров. Плечи стали широкими, голос сделался низким, по-настоящему мужским. Он начал бриться. Он с удивлением обнаружил, что на него заглядываются девочки.

Успехом у одноклассниц пользовались двоечники, приблатненные хулиганы. Они были яркими, мужественными, отчаянно храбрыми. Они курили, пили портвейн, сплевывали смачно сквозь зубы, матерились через слово, никого и ничего не боялись.

Отличников и тихонь презирали. А Веня Волков был отличником и тихоней. Но он был очень сильным физически, он мог дать отпор любому приблатненному лбу. В девятом классе уже никто не смел презирать Веню. Слишком хорошо он дрался.

Таню проиграл в карты настоящий блатарь, не школьник, а только что вернувшийся из колонии Вова Сизый. Он подстерег девочку вечером в темном переулке. Веня Волков оказался рядом совсем случайно.

Еще ничего не произошло, Таня и Сизый стояли и разговаривали. Веня сразу узнал тонкий силуэт с длинной косой.

Всегда, когда он смотрел на Таню, у него пересыхало во рту, а руки инстинктивно сжимались в кулаки. В двенадцать лет он не находил этому объяснения, а сейчас, в шестнадцать, был уверен, что прекрасно разбирается в собственных чувствах.

Если бы кто-нибудь сказал ему: «Волков, она тебе нравится, ты в нее влюблен!», он рассмеялся бы идиоту в лицо. Нет таких чувств, не существует их в природе. Есть инстинкт, влечение полов, как во всем остальном животном мире. Это похоже на голод, только сильней и острей.

Вполне естественно, что каждый самец стремится спариться с красивой и здоровой самкой. Если такой нет рядом, то подойдет любая. Но когда можно выбирать, почему бы не предпочесть лучшую?

Однако просто так, задаром, ничего не бывает. В животном мире лучшая самка достается самому сильному.

– Веня! Веня Волков! – Танин голос звучал испуганно и умоляюще.

Он сделал шаг в их сторону. Огромная лапа Сизого легла на Танино плечо. Прежде чем что-либо сообразить, Веня уже скидывал эту лапу с худенького плеча, а через минуту завязалась жестокая молчаливая драка.

Сизый дрался отчаянно, но физически был слабее Волкова, менее ловок и увертлив. Веня довольно быстро уложил блатаря на обе лопатки, отделавшись рассеченной губой и разбитыми костяшками пальцев.

Теперь они с Таней Костылевой «дружили». В десятом классе было несколько таких парочек. Ритуал этой школьной «дружбы» состоял в том, что мальчик и девочка гуляли по улицам, ходили в единственное в городе кафе-мороженое, сидя в последнем ряду кинотеатра, тискали друг друга и целовались, пыхтя и не смея зайти дальше запретной черты, которая была определена вполне конкретно: ниже пояса.

Веня понимал, что жгучие подробности о «телках-метелках», которые смакуются одноклассниками на пустыре за школой под портвешок и сигаретку, всего лишь плоды болезненных юношеских фантазий. Когда какой-нибудь прыщеватый сердцеед таинственным шепотом вещал о своей очередной победе, Веня еле сдерживал презрительный смех.

«На самом деле, – думал он о восторженном рассказчике, – ты невинен, как новорожденный ягненок. Во-первых, тебе негде этим заниматься. Ты живешь в коммуналке с фанерными стенами, вас там пятеро в одной комнате, и твоя вредная бабка постоянно дома. Во-вторых, у тебя лицо в прыщах и изо рта воняет. И в-третьих, ты все рассказываешь неправильно. Уж я-то знаю».

Вене казалось, что после истории с пухленькой Ларочкой он знает все…

Хотя сам он жил не в коммуналке, вредной бабки не имел и родители его целыми днями пропадали на работе, у него с Таней Костылевой возникла масса проблем. Она никак не хотела приходить к нему домой и к себе не приглашала.

– Понимаешь, Венечка, – говорила она, – ты мне очень нравишься. Но всему свое время. Сначала надо как следует узнать друг друга, пойдем лучше просто погуляем, поговорим. И потом, вдруг твоя мама случайно придет с работы, ты не обижайся, но я ее боюсь немножко. Она такая строгая у тебя, такая правильная.

Зимой по сибирскому городу особенно не погуляешь. Иногда грелись в кинотеатре, иногда в подъездах. Каждый раз, оставаясь с ней наедине, Веня жадно впивался ртом в ее мягкие солоноватые губы, пытался проникнуть горячими, даже на лютом морозе, ладонями под кроликовую шубку, под толстый вязаный свитер. Она сопротивлялась, но лишь слегка, для приличия.

– Не надо, Венечка, ну не надо, – говорила она, прильнув к нему всем телом и подставляя губы для поцелуя.

Ему иногда становилось противно: она тоже врала, как все, прикидывалась недотрогой. Она нарочно возбуждала его, томила, заставляла пыхтеть и тяжело дышать. Он начинал ненавидеть ее в такие минуты, ему хотелось сделать ей больно, очень больно, чтобы она стала брыкаться и извиваться в его руках, как когда-то пухленькая Ларочка. Ему часто снилось, как он наваливается на Таню, придавливает к земле, сдирает одежду.

Ему бывало страшно даже во сне. Его сжигал изнутри тяжелый, звериный голод, он чувствовал, что если не утолит его, если не сделает очень больно самой красивой девочке в классе Таней Костылевой, то умрет, сгорит изнутри.

Все вокруг думали, что у них с Таней любовь. И она так думала. Только один Веня знал, что на самом деле люто ненавидит свою нежную подружку.

Он ждал весны, тепла, когда можно будет гулять вечерами в диком парке над Тоболом. Чем доверчивей и нежней была с ним Таня, тем сильней он ее ненавидел… Если бы кто-нибудь спросил его: «За что?», он не сумел бы ответить. И самому себе он не собирался отвечать на этот разумный вопрос. Его лютый голод был важнее любых вопросов.

Он ждал, затаившись, как зверь перед прыжком, терпеливо сносил Танину страсть к общепринятым ритуалам и сопливым сказкам про любовь до гроба. Он интуитивно боялся спугнуть глупенькую романтическую девочку.

– Венечка, ты меня любишь? – спрашивала она таинственным шепотом.

– Да, Танечка, я тебя очень люблю, – нежно выдыхал он в ее маленькое розовое ушко.

– Венечка, ты самый лучший, самый сильный, я ужасно тебя люблю. – Светловолосая головка утыкалась ему в плечо, легкая ладошка нежно сжимала его горячие пальцы…

Весна в Тобольск приходила поздно, но всегда бывала бурной и быстрой. Ледоход на Тоболе и Иртыше шел величественно, празднично. В ясные дни крупные медленные льдины причудливо преломляли солнечный свет, дробились в черной тяжелой воде, и на месте разломов иногда сверкала яркая радуга.

Потом начиналось половодье, две царственные сибирские реки, сливаясь в старом городе, выходили из берегов, вместе с первыми настоящими майскими дождями смывали остатки снега. Но в тайге, в низинах, снег мог лежать и до июня.

До конца июня, до выпускного вечера, Таня Костылева играла в свои романтические игры. Она никак не соглашалась пойти гулять далеко, в дикий парк над Тоболом.

– Ты такой горячий, Венечка, – говорила она, опуская свои ярко-синие глаза, – вот не сдержимся мы с тобой, вдруг я забеременею… А это рано пока, мы еще сами дети. Нам надо дальше учиться.

На выпускной вечер принесли много водки. Прячась от бдительных учителей, пили по очереди, запираясь в кабинете химии. Девочки пили меньше, пригубив из стакана, проходившего по кругу, морщились и спешили закусить «черняшкой».

– Разве так пьют? – засмеялся Волков, возвращая Тане полный стакан, к которому она даже не притронулась. – Отхлебни нормально, выпускной бывает раз в жизни. Ну, давай, за мое здоровье. Ты ведь не маленькая уже, к тому же сибирячка.

Таня поддалась на уговоры. Она никогда раньше не пила водки, ей было весело, экзамены позади, она сдала их на пятерки. Сегодня праздник, значит, надо выпить.

Зажмурившись, она залпом выпила полстакана. Горло сдавил колючий спазм, водка не хотела проходить дальше. Таня закашлялась, Веня тут же сунул ей в рот кусок хлеба с соленым огурцом. Она зажевала, сразу стало легче.

– Ну, хорошо пошла? – улыбнулся Веня, взял из ее рук стакан и допил оставшуюся половину.

Потанцевав еще немного в актовом зале, они потихоньку убежали в парк. Ночь была теплая и ясная. В таинственной тишине позванивали комары, поскрипывали толстые стволы старых кедров. Опершись на Венину руку, Таня сняла нарядные лаковые туфли и пошла босиком по ночной росе.

Они шли все дальше вдоль берега Тобола. Было полнолуние. Широкий слоистый столб лунного света мягко покачивался на спокойной речной воде. Вокруг не было ни души.

– Венечка, а ведь я пьяная, – весело сказала Таня, – у меня голова кружится. Зачем ты заставил меня эту проклятую водку пить? Никогда больше не буду…

– Хочешь, искупаемся? – предложил он. – Мигом хмель пройдет.

– Но у меня же нет купальника…

– Зачем тебе купальник? Кого ты здесь стесняешься? Это же кайф – купаться голышом.

– Как это – кого стесняюсь? Тебя, конечно. – Она засмеялась. – И вода холодная…

Он притянул ее к себе и нащупал руками «молнию» нарядного выпускного платья.

– С ума сошел? Пусти! – Она попыталась выскользнуть из его рук.

«Молния» заела, в ней застряла прядка, выбившаяся из длинной косы. Он дернул изо всех сил.

– Что ты делаешь? Больно же! – Таня все-таки вырвалась, но всего на секунду.

Он сразу же обхватил ее руками и повалил на мокрую траву.

– Веня, Венечка, не надо…

Он быстро и ловко стянул с нее платье и так же, как когда-то Ларочке, зажал ей рукой рот и нос. Она замычала, дернула головой, он почувствовал под своей ладонью теплое дыхание из ее ноздрей.

Он крепче прижал руку к ее лицу. Она поцеловала его ладонь и тут же с силой оторвала ее от своего лица.

– Венечка, не надо, я так не могу дышать. Поцелуй меня, – прошептала она.

Он стал жадно целовать ее длинную упругую шею, тонкие, чуть выступающие ключицы. От ее кожи пахло не дешевыми духами, а ландышем и горьковатой хвоей. У Вени сильно стучало сердце, он чувствовал, что так же быстро и сильно стучит ее сердце.

«Сейчас все будет как у всех, все будет нормально, голод пройдет, – неслось у него в голове, – она очень красивая, она меня любит… Я нормальный парень, все будет как у всех…»

Но глаза заволокло черной пеленой, словно кто-то накрыл его сверху глухим, непроницаемым колпаком. Тело больше не подчиняется воле и разуму. Своей, отдельной жизнью жили его руки, и он не понимал, что они делают.

– Перестань, мне больно! – неожиданно выкрикнула девочка.

Его руки не могли остановиться. Они сжимали маленькую твердую грудь, ногти впивались в тонкую кожу.

– Веня, перестань! Мне очень больно!

Она кричала слишком громко, ее крик неприятно резал слух.

– Тихо, тихо… Это должно быть больно, я знаю, – быстро заговорил он, – это всегда больно.

– Нет, я так не хочу, так нельзя. Ты сумасшедший!

Она попыталась вырваться. Он сам не заметил, как сдавил ладонями ее тонкую шею. Она пробовала оторвать его руки, пыталась ударить его коленом. Это было похоже на схватку двух разъяренных животных, бьющихся не на жизнь, а на смерть.

Краешком уходящего человеческого сознания Веня понял, что именно этого он хотел, именно этого ждал – не любовной страсти, а смертельной…

Таня Костылева была сильней Ларочки. Ему пришлось закутать ее голову валявшимся рядом выпускным платьем. Платье было из плотного белого кримплена, оно не пропускало воздуха.

Гибкое крепкое тело под ним дергалось и билось, но он уже ничего не соображал. На него нахлынула волна острого, дикого наслаждения. Ему казалось, что в него вливается какая-то новая, ослепительная, непобедимая сила.

По телу девочки пробежала крупная дрожь, пронзив его насквозь вспышкой молнии. Он почувствовал, что сейчас с каждым движением, с каждым вздохом он становится сильней. Он делается почти бессмертным, утоляя свой лютый, звериный голод…

Он не знал, сколько прошло времени. Насытившись, опомнившись, он размотал кримпленовое белое платье, и в лунном свете прямо на него глянули неподвижные ярко-голубые глаза.

Он испугался. Неужели он хотел именно этого? Неужели только так можно накормить жадного зверя, живущего в его душе? Таня больше не дышит, зато сытый зверь может теперь дышать полной грудью.

Ослепительная непобедимая сила, влившаяся в него сейчас, была жизнью Тани Костылевой. Так, и только так, он мог утолить свой лютый голод. Иного способа не дано. Она сама виновата, она томила и мучила его столько времени, она разжигала в нем ненависть, играла с ним в свои мерзкие, лживые, романтические игры…

Зачем она без конца говорила, будто любит его? Нет никакой любви, все ложь и лицемерие. Никто никого не любит. Если он не нужен даже родной матери, то какое дело до него этой чужой девочке? Зачем она играла с ним в эти игры?

Он почувствовал, что по щекам текут горячие, горькие слезы. Он плакал от жалости, но не к убитой девочке, а к самому себе, маленькому послушному мальчику, которого никто не любит и которому все врут. От слез стало легко и хорошо. В голове прояснилось.

Быстро оглядевшись, он натянул на теплое еще тело трусы, поправил лифчик, машинально отметив, что белье не порвано. И ссадин на теле нет – во всяком случае, при лунном свете незаметно.

Потом он аккуратно повесил белое платье на ствол поваленной березы, нашел и поставил рядом нарядные лаковые туфли. Раздевшись, оставив свои вещи тут же, на стволе, он потащил тело к реке, столкнул в воду, прыгнул сам и не спеша поплыл к середине реки, на глубину, подныривая под тело, таща его за собой.

В памяти возник ряд картинок с большого фанерного стенда на городском пляже, наглядно показывавших, как лучше вытаскивать утопающего из воды, как его удобней поддерживать. Он старался делать все, как на тех картинках, только тащил тело не к берегу, а от него.

Вода действительно была холодной. Он подумал, что надо быть осторожней в середине, на глубине. Там сильное течение, если сведет ногу, можно утонуть.

Многие тонут в Тоболе, особенно те, кто хорошо плавает. Обычно утопленников ищут очень долго, течение уносит их к широкому Иртышу, вдоль берегов тянется глухая тайга. Иногда вообще не находят…

Только хороший пловец сумеет доплыть до середины и вернуться обратно. Веня Волков плавал отлично. И Таня Костылева тоже неплохо. Это знали все.

Когда он вылез наконец на берег, у него стучали зубы от холода. Не одеваясь, в одних трусах, он пошел к выходу из парка. Пошел очень быстро, потом побежал…

Мокрый, продрогший выпускник школы номер пять, отличник, самый тихий и послушный мальчик в классе, Вениамин Волков вбежал в отделение милиции. Он был в одних трусах, по щекам его катились слезы, глаза были полны отчаяния.

– Помогите! – выкрикнул он. – Пожалуйста, помогите! Танечка утонула! Мы плыли вместе, было темно, мы разговаривали, потом она замолчала. Я посмотрел, а ее нет рядом. Я нырял, искал…

Он больше не мог говорить. Его душили рыдания.

Тело Тани Костылевой нашли через две недели далеко от города, в Иртыше…


Завотделом культуры горкома комсомола вспомнил, что оставил свои сигареты в кабинете директора Дворца пионеров. Возвращаясь, он услышал музыку из актового зала. Звучала песенка из какого-то старого, довоенного американского фильма. Солистка хореографического ансамбля Таня Костылева не спеша отбивала классическую чечетку на сцене. Ее стройный партнер в ковбойке старательно повторял за ней каждое па.

– Нет, еще раз давай! Опять не так! – говорила она.

Легкие ножки в черных чешках летали над дощатым полом как бы сами по себе, безо всяких усилий, легко и весело.

«Мертвые не воскресают…» – подумал Волков, тихонько прикрыл дверь актового зала и зашагал по коридору к кабинету директора Дворца пионеров за своими забытыми сигаретами.

Глава 6

Москва, март 1996 года

Лена складывала вещи мужа в большую спортивную сумку. «Микрик» с Петровки должен был подъехать через два часа. В соседней комнате Сережа укладывал Лизу и в пятый раз читал ей первую главу «Винни-Пуха». Лиза почему-то не хотела слушать дальше, как только глава подходила к концу, требовала читать сначала. Спать она вовсе не собиралась, хотя было уже одиннадцать.

– Папочка жж-ж! – сказала она, печально вздохнув.

Ей никто не сообщал, что папа улетает, она догадалась сама.

– Я очень скоро вернусь, – успокаивал ее Сергей, – что тебе привезти, Лизонька?

– Пух! Лизе надо Пух!

– Ты хочешь Винни-Пуха? Плюшевого медвежонка?

– Да, – серьезно кивнула Лиза.

– Большого или маленького?

– Большого, – сообщила Лиза басом и выразительно развела руками, показывая размер медвежонка. – И маленького, – подумав, добавила она тоненьким голоском.

– А спать ты сегодня собираешься? – осторожно поинтересовался Сергей.

– Папочка жж-ж! – Лиза сделала нижнюю губу подковкой, уголками вниз. Это означало, что сейчас раздастся торжественный рев. Предотвратить его можно было только одним способом – взять ребенка на руки и походить по комнате. В тот момент, когда Сергей подошел с Лизой на руках к окну и стал показывать ей, как красиво сияют огоньки в темноте, в комнату заглянула Лена.

– Вот так, значит, мы засыпаем, – покачала она головой.

– А мы вообще не собираемся спать, – безнадежно сообщил Сергей, – у нас родители неправильные, никакой строгости.

– Ладно, тогда пошли смотреть, как у папы сумка уложена, – вздохнула Лена. – Вдруг неправильная мама забыла положить неправильному папе что-нибудь важное?

Сумку проверили и чаю попили, а Лиза все не собиралась спать: разве можно уснуть, когда папа улетает?

– Скажи, пожалуйста, – задумчиво спросила Лена, – если человек – правша, станет он сам себе колоть наркотик в правую руку, да еще в кисть?

– Ну, если на обоих локтевых сгибах нет живого места, если все вены на запястье и кисти левой руки тоже исколоты, тогда он может попробовать. А что?

– На левой кисти никаких следов нет, только на правой. Локтевые сгибы я не видела, но сомневаюсь, что там нет живого места.

– Ты опять об этом Мите? – вздохнул Сергей.

– Да, Сереженька, я опять о нем. Я почему-то не могу не думать об этом. Я заметила царапины на его правой руке, и эти точки, следы от иглы, а потом его жена уверяла, будто он вообще никогда не кололся, наркотики терпеть не мог. Теперь все. Кремировали Митю. Но есть результаты вскрытия. Ольга умудрилась как-то, чтобы вскрытие сделали без очереди. Взятку, что ли, дала.

– И что?

– То самое. Высокая концентрация в крови. Чего именно, не помню, но какого-то мощного наркотика. И ампулы со шприцами по всей комнате валялись.

– Ты знаешь, сколько сейчас нераскрытых убийств по Москве? – Сергей поудобней уложил Лизу у себя на коленях, она уже дремала.

– Ну, примерно представляю, – кивнула Лена.

– Мы же все с тобой обсудили, не стоит идти по второму кругу, да еще за сорок минут до моего отъезда.

– Не стоит, – согласилась Лена, – и все-таки эти царапины на правой руке не дают мне покоя.

Сергей отнес уснувшую наконец Лизу в кроватку. Вернулся на кухню, обнял Лену и, припав губами к ее виску, прошептал:

– У нас с вами еще полчаса, уважаемая миссис Марпл.


Оперуполномоченный Миша Сичкин решил вызвать фотомодель Веронику Роговец, проходившую главной свидетельницей по делу об убийстве певца Юрия Азарова, в кабинет на Петровку для очередного допроса.

Первые два допроса велись у Вероники дома, где она почему-то постоянно разгуливала в сомнительном неглиже – прозрачном кружевном пеньюарчике огненно-алого цвета, под которым не было ничего, даже трусиков. Вероятно, нашумевший фильм «Основной инстинкт» произвел на свидетельницу сильнейшее впечатление, она вела себя на допросах точно так же, как главная героиня эротического триллера в исполнении Шарон Стоун, то бишь томно прикрывала глаза, небрежно закидывала ногу на ногу, произносила неуклюжие двусмысленности. Например, на вопрос Сичкина «Как вы провели вечер накануне убийства?» она красиво повела плечами и, выпятив пухлую нижнюю губку, сообщила:

– Вы хотите знать, чем мы занимались? Любовью! Я могу рассказать подробности, если это поможет следствию.

Даже голосом она пыталась подражать секс-символу Америки, и все ее мысли были заняты исключительно этим: похоже у нее получится или нет?

Миша, повидавший многое на своем оперском веку и отвыкший удивляться, все-таки слегка недоумевал, почему девушка ну ни капельки не реагирует на столь внезапную и трагическую смерть своего любовника в своей квартире, почему ей совсем даже неинтересно, кто застрелил Азарова, и вообще, все по фигу, кроме того впечатления, которое ее ослепительная красота производит на окружающих. Но, наверное, и это ей по фигу, она даже не замечает, что на мрачного опера Мишу Сичкина ее щедрые прелести не производят должного впечатления.

– У кого, кроме вас и Азарова, были ключи от вашей квартиры? – устало спрашивал Миша.

– Ключи от квартиры фотомодели – это серьезней, чем ключи от квартиры, где деньги лежат, – низким грудным голосом произнесла Вероника и зелеными глазами с поволокой уставилась на опера, ожидая, какое впечатление произведет ее тонкая шутка.

– Вероника Ивановна, давайте попробуем припомнить, у кого могли быть ключи. Вполне вероятно, что они оказались у убийцы. – Миша тяжело вздохнул и закурил.

– Но ведь он же убил Юрку, какая теперь разница? – Свидетельница медленно помахала ресницами.

После беседы с фотомоделью Миша Сичкин взмок, будто вагоны разгружал на сорокаградусной жаре. Вызывая свидетельницу на Петровку, он надеялся, что казенная обстановка и невозможность явиться в неглиже подействуют на томное создание хоть немного отрезвляюще.

Она явилась с получасовым опозданием. На ней были алые кожаные плавки, черные ажурные колготки и черная газовая, совершенно прозрачная блузка, надетая на голое тело, к тому же расстегнутая до пупка. Предупредив ее официально об ответственности за дачу ложных показаний и дав подписать соответствующий документ, Миша начал все сначала:

– Как вы провели день и вечер накануне убийства?

– Ну, я же говорила, мы трахались, – недоуменно подняла тонкие брови Вероника, – я же вам все рассказала.

– Хорошо, вечером вы занимались любовью с убитым, это мы выяснили.

– Подождите! – Красотка протестующе подняла руку с длиннющими алыми коготками. – Как можно заниматься любовью с убитым? Это ведь некрофилия! Вы что-то путаете, господин следователь.

– Вероника Ивановна, у меня складывается впечатление, что вы отказываетесь давать свидетельские показания.

– Разве? – ослепительно улыбнулась она. – Я ведь отвечаю на все ваши вопросы.

– Пока вы не ответили ни на один из моих вопросов, – мягко напомнил Миша.

– Да что вы! – испуганно всплеснула ручками фотомодель. – Так чем же мы с вами занимаемся столько времени?

– Чем? Я пытаюсь допросить вас как свидетельницу убийства, а вы устраиваете балаган. Не думаю, что убийство вашего любовника в вашей квартире – подходящий повод для веселья и демонстрации ваших женских прелестей. В общем, так, Вероника Ивановна, либо вы ведете себя прилично и отвечаете на все мои вопросы как положено, либо пишете официальное заявление об отказе от дачи показаний.

– Если я вас правильно поняла, вы мне угрожаете? – В красивых зеленых глазах фотомодели Сичкин заметил такую лютую, ледяную ненависть, что ему даже не по себе стало. Он вдруг понял, что эта кукла ведет с ним себя так потому, что он никоим образом не реагирует на ее неземную красоту. Это происходит помимо ее воли, просто все люди на свете делятся для нее на тех, «кто клюет», и тех, кто остается равнодушен. Последние для нее – враги, в любой ситуации, вопреки всякому здравому смыслу. Так уж устроена она, томная хищная кошечка, и винить ее в этом нельзя. А вот он, опер Миша Сичкин, дурак, ибо сразу мог бы сообразить, в чем дело. Неужели и правда все так просто? Или нет? Впрочем, это можно сейчас же проверить.

– Вероника Ивановна, – Миша вздохнул и покачал головой, – вы не хотите понять одну простую вещь. Чем скорее мы найдем и возьмем убийцу Азарова, тем спокойней будет вам в первую очередь. Вы молоды, очень хороши собой, у вас вся жизнь впереди. А где-то бродит убийца, побывавший у вас дома. Откуда мы знаем, не явится ли он еще раз – уже к вам лично…

– А зачем? – Зеленые глаза смотрели уже чуть спокойней и приветливей.

– Зачем – это совсем другой вопрос… – загадочно улыбнулся Миша. – Мне страшно за вас, Вероника Ивановна. Вот я смотрю на вас и думаю: бывают на свете такие чудеса, такие ослепительные, потрясающие женщины. Очень обидно и тревожно, когда рядом, где-то совсем близко, бродит мразь, убийца, способный в любую минуту одним движением стереть и уничтожить эту красоту.

«А ты поэт, Мишаня! – поздравил себя Сичкин. – Сейчас поглядим, действительно она такая идиотка, или только прикидывается? Разумеется, для нее было бы лучше оказаться идиоткой, в ином случае ее поведение объясняется только тем, что она либо знает убийцу и с самого начала делает все возможное, чтобы он не был найден, либо… впрочем, у нее серьезное алиби, ее в парке Победы видело несколько человек, постоянных бегунов и собачников. И мотива нет никакого. Пока, во всяком случае, мотив не маячит на горизонте».

– Но я правда не помню, у кого могли быть ключи! Я такая рассеянная, забывчивая. Я вообще теряла их сто раз. – Вероника обезоруживающе улыбнулась.

Да, лед, безусловно, подтаял. Она купилась на грубую лесть, но на вопросы все равно отвечать не собиралась.

«Ладно, – решил Миша, – попробуем в последний раз раскрутить ее, если не выйдет, надо ставить к ней наружников. Из свидетеля она так и лезет в фигуранты. Интересно, соображает она, что делает, или нет?»

– Я понимаю, что тема ключей нам обоим до смерти надоела, – ласково сказал Миша, – но давайте уж покончим с ней. Попробуйте все-таки вспомнить, когда вы теряли ключи и меняли ли после этого замок.

– Кажется, меняла. А может, и нет. – Вероника нахмурила низкий лобик под пышной челкой, старательно вспоминая. – Понимаете, я с детства не могу фиксироваться на всех этих бытовых мелочах. Они от меня отскакивают, как мячики. Я еще в школе всегда все забывала, то тетрадь, то учебник. У меня даже комплекс созрел, чуть крыша не поехала – все время боялась, что забыла какую-нибудь фигню. Но потом я стала заниматься с хорошим психотерапевтом, и меня научили, как бороться с этим комплексом. Память не улучшилась, я все равно все забываю, но теперь мне это по фигу.

– А с каким психотерапевтом вы занимаетесь? – Миша улыбнулся и расслабленно откинулся на спинку стула.

– О, это замечательный доктор, она лечит всякие сложные психологические комплексы, у нее даже шизики становятся нормальными, без лекарств. Знаете, все эти психотропные препараты, они такие вредные, вредней наркотиков. А в шоу-бизнесе столько психов! Но, боюсь, для вас это будет дорого, – она лукаво улыбнулась, – вы ведь для себя спросили?

– Умная вы женщина, – развел руками Сичкин, – вас не проведешь. Я действительно спросил для себя. При моей сволочной работе хороший психотерапевт необходим. А то, не ровен час, шарики за ролики заедут. Телефончик не дадите?

– Не дам, – покачала головой Вероника, – дорого это для вас, да и вряд ли она возьмет новых пациентов, у нее и так работы полно.

– Ну что ж, – вздохнул Мишаня, – обойдемся по нашей бедности и убогости и без психотерапевта.

«Проговорилась ты, матушка, – весело заметил он про себя, – а теперь, как Лиса Патрикеевна, хвостом следы заметаешь. Ладно, психотерапевт – это неплохая зацепка. Спасибо тебе, солнышко!»

– А Юрия Азарова она тоже лечила, эта добрая фея-доктор? – небрежно поинтересовался Миша.

– Юрий был нормальный, как пень, – вздохнула Вероника, – многие считали, ему даже не хватало этакой сумасшедшинки, душевного порыва, гусарских безумств.

«Обана! Вот мы и колемся потихоньку! – подумал Сичкин. – Точно, психотерапевта надо хорошо проверить, прежде чем допрашивать. Что-то нечисто с феей-доктором, и не она ли так ловко подготовила эту куклу к разговорам со мной? Очень интересно может получиться…»

– А вам, значит, нравятся гусарские безумства? – спросил он, послушно уходя в сторону от темы психотерапевта.

– Конечно! Без этого скучно. Я люблю размах, чтоб искры летели. А Юрка был жмот, пардон, конечно.

– Так, может, его за долги и убили? – предположил Сичкин и подумал, если сейчас она ухватится за это, то уж точно прыгнет из свидетелей в фигуранты.

– А за что же еще? – усмехнулась Вероника. – Я лично в этом не сомневаюсь.

– Так зачем же он вам был нужен, Вероника Ивановна, если вместо гусарского размаха у него были только долги? С вашей красотой вы могли бы найти кого-нибудь получше.

– Зачем нужен? – Она задумалась и приставила острый ноготок к губам. Лак на ноготке и помада на губах были одного цвета – ярко-красного. – Наверное, для разнообразия, – произнесла она мечтательно и чуть прикусила ноготок.

Выходя из здания Петровки и усаживаясь за руль своей новенькой красной «девятки», Вероника Роговец прокрутила в голове с начала до конца весь разговор с лохом-следователем и осталась собой довольна. Правильно сказала Регина Валентиновна, все они лохи по большому счету, к тому же перед Вероникиными чарами не устоял еще ни один мужик. Даже этот черствый мент, как ни старался, все равно потек в конце концов и съел всю туфту, которую она ему плела, за милую душу.

Один только был промах – ляпнула про Регину. Но спохватилась вовремя, перевела разговор на другую тему, имени не назвала, телефона не дала. Регина, правда, просила вообще о ней не заикаться, мол, психотерапевт сейчас – на вес золота, а уж мент наверняка ухватится, захочет на халяву пару сеансов получить. Прямо как в воду глядела Регина, ухватился этот Сичкин, губа не дура у него. Ладно, проскочили… Можно считать, и не ляпала ничего про Регину, мент наверняка не заметил даже.

А все-таки интересно, кто же Юрика-то замочил? Эти лохи-менты не найдут. За такую зарплату вообще ничего делать нельзя. Они и не делают, только взятки берут и ждут, когда какой-нибудь серьезный человек их купит. Видно, этого Сичкина еще никто не купил – кому он нужен?

Милицию Вероника Роговец не любила с детства. Лично ей не приходилось до последнего времени сталкиваться со стражами порядка, но она твердо знала: все они – суки и твари продажные. В ментуру идет одна лимита и дебилы, и разговаривать с ними – много чести. Может, сами они замочили Юрика, он ведь пел у Дрозда на дне рождения, а там были два дроздовских мента. Вот чтобы Юрик об этом не свистел, его и замочили.

Говорят, большинство киллеров – те же менты, либо по совместительству, либо вообще меняют свои жалкие погоны на это доходное, престижное и непыльное дело.

Хорошо она про долги ввинтила, в самую точку попала. Этот Сичкин с удовольствием наживочку сглотнул. Будет теперь упорно искать Юркиных кредиторов. Вот пусть и поищет!

На самом-то деле долгов у Азарова не было, он никогда ни у кого не брал и сам не давал. Он и правда был жмот. Вероника догадалась об этом не сразу, только после седьмой их встречи, когда ей до дрожи в коленках захотелось колечко с бриллиантиком, как у Ирки Москвиной. Разумеется, она могла бы и сама себе подарить такое колечко, стоило оно всего полторы тысячи «зеленых». Но покупать себе бриллианты – плохая примета. Это коварные камешки, их надо получать в подарок или по наследству, иначе они приносят несчастье.

Про камни Вероника знала все, так как любила их без памяти. У нее дома была целая полка книжек о мистических и целебных свойствах камней. То, что бриллиант должен быть подарен любовником, – это азбука, так сказать, азы мистической грамотности. Об этом Вероника и сообщила Азарову, приостанавливая машину у ювелирного магазина «Принцесса Греза» на Тверской. Там можно было купить по кредитке, а у Азарова в бумажнике их было три штуки. Однако колечко он Веронике не купил, даже в магазин с ней не вошел, остался в машине, жмот паршивый, и не стыдно ему было ни капельки. Пришлось Веронике самой покупать, очень уж хотелось, а в магазине нашлось именно такое, как у Москвиной, даже лучше.

Наплевала Вероника на мистику и купила колечко. А Азарову этот случай запомнила, обиделась на него ужасно. Чуть не послала его подальше, но тогда нельзя было – она снималась уже в третьем его клипе, это были хорошие бабки, а впереди маячила видеокассета с его песнями и Вероникиными глазами, губами и сиськами, поэтому ссориться с Азаровым пока не стоило.

Эту проблему она даже с Региной обсуждала.

– Гусара раскрутить немудрено, – сказала Регина, – и неинтересно. А ты учись раскручивать Азарова. Отличный тренинг, тебе потом очень пригодится. Если Азаров начнет на тебя деньги тратить, то с другими ты справишься мизинцем. Так что рвать с ним не спеши.

Вероника была хорошей ученицей. С Азаровым она не порвала. А бриллиант принес-таки несчастье, но только не Веронике, которая его себе купила, а Азарову, который пожадничал. Убили Юрика. Карма у него оказалась плохая, некачественная карма. Но ведь не объяснишь же это долдону с Петровки, он и слов-то таких не знает.

Вот у нее, у Вероники, карма очень качественная, даже не высший сорт, а экстра. К тому же Регина Валентиновна, если что не так, сразу поправит. Она сама эти вещи чувствует, даже по телефону умеет вывести в астрал, когда нужно…

Глава 7

Синий «Вольво» с затемненными стеклами плавно подкатил к воротам старинного купеческого особнячка в центре Москвы. Ворота бесшумно разъехались, впустили машину и тут же замкнулись за ней.

– Добрый вечер, Регина Валентиновна! – Вооруженный охранник распахнул переднюю дверцу машины и подал руку высокой худощавой женщине, сидевшей за рулем. Женщина осторожно поставила ногу в замшевом высоком сапоге на землю и, опираясь на руку охранника, вылезла из машины.

– Привет, Гена. В гараж пока не загоняй, я ненадолго.

Войдя в особняк, Регина Валентиновна скинула легкую норковую шубку на руки подоспевшей горничной и осталась в строгом шелковом костюме. Из огромного зеркала в старинной, черного дерева, раме смотрела на Регину Валентиновну элегантная сорокалетняя дама с точеной длинноногой фигурой и идеально правильным лицом. Густые прямые волосы цвета спелой пшеницы были подстрижены простым строгим каре без челки и едва прикрывали стройную холеную шею.

В зеркале за ее спиной появилось очень бледное, немного отечное мужское лицо. Мужчина был белокур и встрепан, на впалых щеках поблескивала светлая вчерашняя щетина. Бледно-голубые ясные глаза глядели в спокойные карие глаза Регины Валентиновны как-то тупо и бессмысленно. Резко оглянувшись, она заметила, что руки мужчины крупно дрожат, на большом пальце правой руки был безобразный черный порез с только что запекшейся кровавой коркой.

– Тебе надо побриться, Веня, – тихо сказала она и, подойдя к мужчине, провела рукой по его щеке. На ногтях был бледно-телесный матовый лак.

– Регина, я погибаю, я не могу, – громким шепотом прокричал Вениамин Волков, – сделай что-нибудь, я не могу…

Быстро оглядевшись, убедившись, что ни горничной, ни секретарши, никого из охранников поблизости нет, Регина вмазала Вене крепкую пощечину и тихо произнесла:

– Молчать, скотина!

Вздрогнув, Веня сразу обмяк, руки перестали трястись, глаза приняли осмысленное, но испуганное и усталое выражение.

– Ты видишь, надо что-то делать! – сказал он вполне спокойным, будничным голосом. – Еще немного, и я сорвусь.

– Ну, до срыва, положим, далеко, – возразила Регина таким же спокойным, будничным голосом. Даже интонации у нее и у Волкова были одинаковыми.

– Нет, – безнадежно покачал он головой, – сегодня это чуть не произошло.

– Но ведь не произошло, ты сумел с собой справиться. Ты уже четырнадцать лет здоров. Это срок, Веня, серьезный срок.

Волков молча показал ей пораненный большой палец правой руки. Внимательно взглянув на испачканную черными чернилами и кровью подушечку пальца, Регина только пожала плечами.

– Ты мог бы обойтись и без боли, ты просто устал. Чем ты это? Ручкой?

– «Паркером», – кивнул он.

– Жалко, хороший был «Паркер», – вздохнула Регина, – ладно, поехали.

– Только в твоей машине! – слабо улыбнулся он. – Там в салоне воздух лучше.

– В «Вольво» лучше воздух, чем в «Линкольне»? – весело рассмеялась Регина. – Да, Веня, ты определенно устал.

Через час с небольшим синий «Вольво» Регины Валентиновны Градской остановился у старой двухэтажной дачи в подмосковном Переделкине. Дом был огорожен высоким металлическим забором, внутри у ворот находилась теплая будка охранника.

– Опять дрыхнет, подлец, – добродушно заметила Регина, доставая из «бардачка» маленький пульт дистанционного управления и открывая высокие ворота нажатием кнопки.

Из будки показалась сонная физиономия охранника, потом он весь целиком выскочил на свет Божий, как ошпаренный, и по старой ментовской привычке почтительно козырнул хозяевам.

– Доброе утро, отставной капитан! – саркастически приветствовала его хозяйка. – Как спалось в девять вечера?

– Виноват, Регина Валентиновна! – отрапортовал охранник. – Ей-богу, сам не заметил, как уснул!

– Спасибо, что не в гостиной на диване, – добродушно хмыкнула Регина. – Ладно, можешь пойти на кухню, пусть Людмилка покормит тебя, и кофе выпей, негоже спать на боевом посту, товарищ отставной капитан, гляди, уволю. Вот ведь, – обернулась Регина к молчавшему Вене, – боится место потерять, а дрыхнет, поганец, без задних ног.

Веня ничего не ответил и прошел вслед за ней в дом.

Дача эта когда-то принадлежала известному советскому писателю, сталинскому лауреату. Потомки орденоносца продали ее Волкову задорого, но ни он, ни Регина не жалели потраченных денег. Регина давно приглядела именно этот участок в тихом элитарном писательском поселке. Ей нравилось, что он стоит на углу, в глубине улицы, и упирается одной стороной в живописную березовую рощицу, а другой – в небольшой лужок, на котором летом невинно и радостно расцветают ярко-лимонные лютики.

– Сообрази-ка нам, Людмилка, что-нибудь на ужин, – бросила Регина полной розовощекой девушке, встретившей их на пороге, – только сделай легкое что-нибудь, рыбки там, салатику.

– Поняла, Регина Валентиновна, севрюжку запечь или в гриле?

– Веня, ты спишь, что ли, – Регина прикоснулась к его плечу, – ты какую хочешь севрюгу – запеченную с грибами или в гриле?

– Я не голоден.

– Ладно, Людмилка, пока их светлость ломаться будут, ты сделай в гриле, как я люблю, без соли и без соусов, только лимончиком спрысни. Ему еще картошечки молоденькой, немного, штучки четыре, отвари и сверху укропчиком посыпь. А мне, как всегда, только спаржу. И не вздумай класть сметану, а то я тебя знаю, тебе бы только пожирней меня накормить, бедную!

Когда кухарка удалилась, Регина окинула Волкова холодным оценивающим взглядом и тихо спросила:

– Ну что, горе мое, потерпишь, дашь хотя бы перекурить, или полчаса до ужина работать будем?

– Ты же сама видишь…

Она видела, губы его обметало белым тонким налетом, руки опять тряслись.

– Ладно, пошли, – кивнула она.

В бывшем писательском кабинете теперь вместо дубового письменного стола стоял маленький дамский секретер восемнадцатого века, а книжные полки были уставлены не сочинениями великих вождей, а томами Большой медицинской энциклопедии, книгами по психиатрии на четырех языках – русском, английском, немецком и французском, а также сочинениями Ницше, Фрейда, Рерихов. Три стены, покрытые книжными полками от пола до потолка, пестрели исключительно философской, психологической и мистической литературой.

Взглянув на корешки книг внимательно, можно было заметить, что это – не коллекция нувориша-библиофила, а книги, в которые постоянно заглядывает хозяйка библиотеки.

Стянув замшевые сапожки, Регина уселась на низкую широкую кушетку, поджала под себя стройные ноги в тонких телесных колготках. Волков сел прямо на пол, напротив нее, и застыл, неотрывно глядя в ее карие глаза, странно мерцающие при свете настольной лампы.

– Сегодня они пришли ко мне, – начал он, – они пришли оттуда, из прошлого, даже песню пели такую же, как тогда, на берегу Тобола…

– Подожди, не напрягайся, мы еще не начали, – перебила его Регина. – Кто пришел?

– Две девушки, на прослушивание. Дуэт «Баттерфляй». Блондинка и шатенка, по восемнадцать лет каждой. Сначала я ничего не заметил, но когда они запели романс, я вдруг увидел тех, из прошлого.

– Ты понимаешь, что это были не они? – быстро спросила Регина.

– Понимаю. Но мне страшно, что так все совпало: сначала тот парень, которого пришлось убрать, потом они… Я еле сдержался, ты ведь знаешь, как я держался все эти годы. Но когда появился тот парень…

– Его больше нет, – напомнила Регина.

– Как ты это сделала? Почему не хочешь говорить?

– Это сделала не я, он сам.

– Но ты была там? – Веня сильно сжал кулаки, острые костяшки пальцев посинели.

– Ты же знаешь, я была с тобой.

– Кого ты послала к нему?

– Я сказала, он сам. Если не веришь мне, поверь хотя бы официальному заключению, – она хохотнула, – там опергруппа, кажется, была, и вскрытие делали. Хватит об этом.

– А певец?

– Певца добили те отморозки, которые приходили к Дрозду на торжество. Все, Веня, хватит лирики. Ты и правда не в лучшей форме.

– Дай мне код! – осторожно попросил он.

– А сам? – Она лукаво улыбнулась. – Лень-матушка? Смотри, скоро будешь спать на посту, как отставной мусорок-капитанчик. Ладно, так и быть, поехали…

Волков закрыл глаза и стал медленно раскачиваться, сидя на ковре по-турецки. Регина заговорила низким монотонным голосом, исходившим откуда-то из живота:

– Ноги мягкие, тяжелые, теплые; мышцы расслабляются медленно, постепенно; руки остывают и тяжелеют; они теплые, но не горячие; кожа разглаживается, как поверхность моря; она мягкая и прохладная. Нет ни одной волны, ветер не дует, ты ничего не слышишь и не чувствуешь, тебе тепло и хорошо. Есть только мой голос, остальное – тишина, покой, небытие. Мой голос – это путь из небытия, ты идешь по нему, как по лунной дорожке, к свету…

Регина говорила все тише, Волков качался в ритме ее речи, потом стал дышать глубоко, медленно и редко.

– Веня, ты слышишь меня? – спросила она наконец.

– Да… – эхом отозвался он.

– Теперь вспоминай, осторожно, на ощупь. Не спеши и не бойся. Это был не ты, тебя там вообще не было, и бояться тебе нечего. Давай!

– Трое на берегу Тобола, в городском парке, – стал еле слышно бормотать Волков, – и я четвертый. Две девушки, блондинка и шатенка. Блондинка очень яркая, с голубыми глазами, немного полная. Такие выходили в кокошниках, с хлебом-солью, приветствовали крупных партийных руководителей. Шатенка тоже очень красивая, но по-другому. В ней чувствуется порода, таких расстреливали в восемнадцатом за одно только лицо, за излом бровей, за выражение глаз. Мой дед сразу узнавал буржуйскую, дворянскую кость, по рукам и по выражению глаз. Дворянская кость тонкая, но прочная, дед рубал шашкой… Очень быстро и резко, мог разрубить надвое с размаху.

– Веня, не отвлекайся, красный командир ни при чем. Деда оставь в покое, – осторожно вмешалась Регина.

– Надменные глаза, – Веня слегка дернул головой, – насмешливые, темно-серые… Тонкие руки, длинная шея. Если бы она… Я не мог ничего поделать. Я встал и пошел в глубь парка. Подвыпившая девочка в блестящей кофте отбилась от компании. В кофте были золотые нити, колючие и блестящие. Грубое прыщавое лицо, запах водки и пота… Я хотел потом прыгнуть в Тобол, прямо в одежде, на мне была кровь, я вонял чужим потом. Берег оказался слишком крутым, я стал искать пологое место. Но услышал их голоса совсем близко. Первым вышел ко мне тот парень, Митя. Он увидел кровь, но главное, он увидел мое лицо. Прошло ведь всего пятнадцать минут. Душа моя все еще была там, в глубине парка, и по лицу это было видно. Уже совсем рассвело, стояли короткие июньские ночи, рассвет был таким ярким, комары звенели.

Я не успел смыть кровь с одежды, я хотел, чтобы они подумали, будто я спьяну упал в воду. Мы все четверо были немного пьяны. Когда подошли девушки, я уже сумел взять себя в руки, они ничего не заметили. Я сказал, что кровь пошла из носа, они переполошились, стали суетиться вокруг меня, подошли совсем близко…


Первую часть воспоминаний Регина знала наизусть. Ее муж был постоянен в своих подсознательных откровениях. Уже много лет к этому тексту, произносимому в состоянии глубокого гипнотического сна, не прибавлялось ни одной детали. И только совсем недавно появились некоторые существенные подробности.

– Он видел мое лицо, он все понял. Не сразу, после… – Голос Волкова звучал хрипло и монотонно. – И он догадался. Пусть даже через четырнадцать лет, но он пришел ко мне, он пришел за мной оттуда, а за ним – еще двое, и это значит, что мне никогда не дадут забыть…

– Его больше нет, – ласково напомнила Регина, – а девушки ничего не заметили тогда и не смогут вспомнить сейчас. Прошло четырнадцать лет, они стали зрелыми женщинами, они совсем другие, их, по сути, тоже нет больше.

– Их больше нет…

«Конечно, было бы лучше, чтобы их действительно не было, и не в переносном, а в самом прямом смысле, – подумала Регина, – но это хлопотно и рискованно, сначала надо понять, стоит ли игра свеч…»

– Вокруг тебя светится чистая, прозрачная вода, она легкая, теплая, приятно щекочет кожу, – произнесла она вслух хорошо поставленным, глубоким грудным голосом.

– Она красная от крови, – мучительно сглотнув, прошептал Веня, – она темно-красная, густая. Она кипит и пузырится, я захлебываюсь, покрываюсь волдырями. – Он стал дышать тяжело и быстро, хватал открытым ртом воздух, запрокинул голову, колотил вокруг себя руками.

– Регина Валентиновна! – послышался снизу голос кухарки. – Ужин готов!

Регина ничего не ответила, она знала – второй раз Людмила не позовет, так заведено в доме: если хозяйка сразу не спускается и не откликается, значит, она очень занята и мешать ей не следует.

Лицо Волкова побагровело, на лбу вздулись толстые синие жилы в форме ижицы. Он дышал хрипло, с присвистом, бил по воздуху руками и бормотал очень быстро нечто невнятное. Если бы кто-то мог видеть эту сцену со стороны, то подумал бы, что продюсер-миллиардер бьется то ли в эпилептическом припадке, то ли в предсмертной агонии, а его жена спокойно за этим наблюдает, смотрит оценивающе и серьезно. Он сейчас умрет здесь, на полу, а она и глазом не моргнет.

Но никто не наблюдал со стороны. Никому – ни кухарке, ни охраннику, ни садовнику – не пришло бы в голову хоть одним глазком заглянуть в таинственный полумрак хозяйкиного кабинета. Каждый чувствовал почему-то, что за это можно поплатиться головой, и страх был куда сильнее любопытства. Когда уже казалось, что Волков вот-вот испустит дух, Регина легко хлопнула в ладоши и произнесла одно короткое слово по-английски:

– Инаф! (Достаточно!)

Волков замер, сначала напряженно, в неестественной позе, с задранной головой, широко открытым ртом и вздернутыми кверху руками, потом стал оседать, медленно, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Дыхание его сделалось спокойней, медленней, лицо сначала резко побелело, потом приобрело нормальный, здоровый цвет.

Он открыл глаза, спокойно уселся на ковре. Даже при неярком свете настольной лампы было видно, что он выглядит не просто хорошо, а отлично, будто побывал на дорогом курорте – разве что загара не привез.

– Спасибо, Региша, – сказал он низким, бархатным голосом, галантно поцеловал прохладную руку жены, легко, пружинисто поднялся с ковра и, потирая чуть влажные ладони, спросил:

– Как там у нас насчет ужина?

Глава 8

Катя Синицына с раннего детства считала себя глубоко несчастным и невезучим человеком. Еще в детском саду ей попадало за чужие провинности, а уж в школе, с первого по десятый класс, неприятностям не было конца.

Училась Катя хорошо, особенно любила математику и физику. Одноклассники списывали у нее и домашние задания, и контрольные. Катя искренне верила, что делает хорошее дело, давая скатать пару-тройку задач по физике или математике. Она услужливо клала свою тетрадь с домашней работой на подоконник в школьном туалете, и за большую перемену успевало попользоваться ее добротой человек пять-шесть, то есть столько девочек, сколько помещалось со своими тетрадями на широком подоконнике женского сортира.

На контрольных, особенно четвертных и годовых, Катя успевала написать решения обоих вариантов под копирку и передать страждущим соседям. Впервые поймали ее на этом в восьмом классе. Маленький лысый физик в синем халате выставил ее вон из класса, стер оба варианта контрольных задач с доски, быстро написал новые.

Катю отвели к директору, вызвали родителей, в общем, наказали на полную катушку. Спасибо, из школы не выгнали. Кате казалось, что одноклассники должны оценить ее героизм и воздать должное за самопожертвование, но реакция была нулевая. Как не дружил с ней никто раньше, так и не собирался дружить.

Школа, в которой училась Катя, была лучшей в городе Хабаровске. Это была английская спецшкола, да еще с математическим уклоном. В нее могли попасть только дети из семей партийной и военной элиты. Катина мама была зубным врачом в ведомственной поликлинике, то есть к элите семья имела не совсем прямое отношение. В школу Катю приняли потому, что ее мама лечила зубы директору и завучу.

Элитарные дети с самого нежного возраста жили по особым законам. Люди делились для них на две части. Первая, и главная, включала в себя небольшую горстку избранных. Всех прочих они определяли презрительным словом «население». И слово это, и само понятие было, разумеется, заимствовано от родителей.

У населения, то есть большей и худшей части человечества, было все другое – и образ жизни, и мораль, и даже колбаса другая – бумажная, несъедобная и вредная. С колбасой в городе Хабаровске всегда было плохо, и население стояло за ней в длинных очередях. Элитарный ребенок, глядя на такую очередь из окошка папиной «Волги», только укреплялся в своем презрении к тем, кто не имел счастья принадлежать к тесному, уютному и сытому мирку избранных.

С первого класса Катя чувствовала, что для своих однокашников навсегда останется чужаком. Ее мама, стоматолог, была, так сказать, из обслуги. Дети первых и вторых секретарей обкома, горкома, отпрыски крупных профсоюзных чиновников и военачальников областного масштаба никогда не смогут считать равной себе какую-то «зубоврачебную дочь».

Она упрямо верила, что если будешь хорошей и доброй, то тебя будут любить, с тобой станут дружить. Какая разница, кто твои родители? Зубной врач – тоже не последний человек в городе. Вот ведь дружат же все с сыном директора главного городского гастронома! А он – двоечник и драчун.

В младших классах Катя приносила и раздаривала свои любимые игрушки. Ей нравилось делать подарки, но главное, ей хотелось, чтобы все поняли, какая она хорошая, добрая, щедрая девочка, и стали с ней дружить.

Некоторые ее дары снисходительно принимались, но большинство этих жалких пластмассовых пупсов и облезлых плюшевых зверей было отвергнуто с презрением. Зачем номенклатурным детям аляповатые неинтересные игрушки, которые выпускает местная игрушечная фабрика исключительно для населения? У номенклатурных детей были немецкие куклы с настоящими моющимися волосами, чешские плюшевые звери, пушистые, с выразительными мордочками.

Мама всегда учила Катю, что важен не сам подарок, а внимание. Но оказалось, Катино внимание не важно и не нужно никому из ее ровесников, и сама она никому не интересна, хоть лезь из кожи вон. Твоей услугой воспользуются, как будто ты просто выполнила свою прямую обязанность, и спасибо никто не скажет.

Кате очень хотелось, чтобы ее все любили. Ну, не все, так хотя бы некоторые. Ей казалось, что любовь одноклассников она сумеет заслужить, объясняя то, что они не понимают по физике, математике, давая списывать, угождая во всех прочих мелочах школьного быта. Она ждала, что они поймут наконец, какая она отзывчивая. Но никто не хотел понимать. Все ее услуги расценивались как должное, как нечто само собой разумеющееся. Катина мама лечит зубы, а Катя решает задачки и дает скатать.

Возможно, другой ребенок на Катином месте плюнул бы на своих надменных одноклассников, перестал бы таскать из дома игрушки в младших классах, не давал бы списывать в старших. А кто-то мог и озлобиться, люто возненавидеть не только элитарных детей, но и все человечество за такую упрямую нелюбовь к себе. Но Катя, чем старше становилась, тем глубже убеждалась в своей, и только в своей, неполноценности.

Когда она пыталась поделиться с мамой накопившейся обидой, мама строго обрывала:

– Ищи причину в себе! Подумай, почему никто с тобой не хочет дружить? Ведь ты не считаешь, я надеюсь, будто все плохие, а ты – хорошая?

Катя так не считала. Она все глубже верила, будто плохая именно она.

Перед выпускным вечером шел проливной дождь. Было очень грязно. Катя вышла из дома в белом невесомом платье, которое сама себе сшила к своему первому настоящему балу. Когда она бежала через школьный двор босиком, с зонтиком в одной руке и пакетом с белыми лакированными босоножками – в другой, мимо нее промчалась на полном ходу черная горкомовская «Волга».

Фонтан грязи из-под колес окатил Катю с ног до головы. В грязи было не только белое выпускное платье, но и тщательно накрашенное лицо, и даже короткие рыжеватые волосы. А в «Волге» сидели два Катиных одноклассника.

Сын второго секретаря горкома выклянчил у отца разрешение подкатить к школе, к выпускному вечеру, на казенной машине, самому сесть за руль, а рядом посадить лучшего друга. Именно ради мальчика, сидевшего за рулем, ради мужественного широкоплечего секретарского сына и старалась Катя, шила ночами белое платье, вертелась три часа перед зеркалом.

Грязью ее облили не нарочно – просто лужи были глубокими, а она пробегала совсем близко. На выпускной вечер она не пошла, платье даже стирать не стала, просто выкинула, чтобы навсегда забыть об элитарной школе, о мальчиках и девочках, которые с ней не дружили.

С пятерочным аттестатом Катя отправилась в Москву и неожиданно легко поступила в МАИ. Теперь ее окружали вовсе не избранные, а вполне обычные ровесники. Однако опыт элитарной хабаровской спецшколы не прошел даром. Катя не умела нормально общаться с людьми, в каждом заранее подозревала презрение и неприязнь к себе. Даже с соседками по комнате в общежитии она не могла слова сказать в простоте, извинялась по сорок раз на дню, не смотрела в глаза собеседнику и заслужила репутацию «странненькой». Опять с ней никто не дружил – но уже не из-за того, что она была зубоврачебная дочка, а из-за ее непробиваемой замкнутости и зажатости.

С мальчиками у нее тоже не ладилось. На вечеринки она не ходила, а в институте ее попросту никто не замечал. Бродит тенью маленькое худенькое существо, прячет в плечи стриженую рыжеватую голову, ни с кем не разговаривает, а обратишься к ней – краснеет и отводит взгляд, будто в чем-то виновата. Если Кате и нравился какой-нибудь мальчик, то она скрывала это изо всех сил, старалась как можно меньше попадаться ему на глаза, а попадаясь, сжималась в комок, становилась похожа на продрогшего облезлого воробьишку.

Митя Синицын появился в ее жизни как гром среди ясного неба. Катя училась на третьем курсе. Перед Новым годом в клубе МАИ проходил концерт авторской песни. После концерта несколько выступавших воспользовались приглашением веселой компании студентов и отправились в общагу.

Катя лежала на своей койке, одна в пустой комнате, и читала Достоевского, «Дневники писателя». Она слышала, как поют и веселятся за стенкой, но ей это было все равно. Внезапно дверь открылась и на пороге возник высокий парень в черном свитере и в черных джинсах. Светлые вьющиеся волосы были коротко подстрижены, ярко-голубые глаза глядели весело и ласково.

– Добрый вечер, – произнес он низким, бархатным голосом, – у вас хлебушка случайно нет? Вы уж простите за вторжение, меня послали как единственного трезвого.

Не дождавшись ответа, он пересек комнату и уселся прямо на Катину койку.

– Да, кажется, есть. – Катя попыталась спрыгнуть с койки, но он удержал ее за руку.

– «Дневники писателя» читаете? Все пьют, а вы здесь потихонечку с Федором Михайловичем общаетесь? А почему на концерте я вас не видел?

– Я не ходила… – Катя все-таки спрыгнула с койки, сунула ноги в тапочки. – Вам какого хлеба, белого или черного?

– Почему же вы на концерт не ходили? Не нравится вам авторская песня? – Он, казалось, уже забыл про хлеб.

– Почему? Нравится. Просто… Я хотела побыть одна, почитать.

Катя стояла посреди комнаты в разношенных огромных шлепанцах, в тонких колготках и длинном широком свитере.

– У вас всегда такие испуганные глаза? – спросил он, встал с койки, подошел к ней и взял за руку. – И руки такие холодные всегда? Меня зовут Дмитрий.

– Катя. – Она почувствовала, что краснеет.

– Очень приятно! А можно, я отнесу им хлеб и вернусь, посижу немного с вами?

Предложение было настолько неожиданным, что Катя ничего не ответила, просто еще глубже вжала голову в плечи, высвободила руку из его теплой большой ладони, скользнула к общему холодильнику и вытащила со своей полки пакет с половиной белого батона.

– Простите, черного, оказывается, нет, – пробормотала она, протягивая ему пакет.

Он вернулся через пять минут, неся в руках гитару.

– Вы не были на концерте, я хочу спеть для вас. Там, – он кивнул на стенку, за которой звучали хохот и веселые вопли, – там все пьяные и безумные. Возможно, мы с вами остались в гордом трезвом одиночестве во всем этом здании.

Он сел на стул, слегка подстроил гитару и стал петь для нее вполголоса свои песни. Катя слушала как зачарованная. Она не могла понять, хороши ли песни, она вообще ни слова не понимала, только смотрела в ярко-голубые ласковые глаза и боялась дышать.

Заглянула в комнату одна из Катиных соседок, многозначительно хмыкнула и тихонько прикрыла дверь снаружи.

За стеной продолжали веселиться, Митя пересел на скрипучую пружинную койку, отложил гитару, взял в ладони Катино лицо и прижался ртом к ее напряженным, стиснутым губам.

В свои двадцать лет Катя целовалась впервые в жизни. Разумеется, то, что произошло дальше, тоже было впервые. Раньше она только читала об этом и видела в кино. Раньше она вообще как бы не жила, а все время смотрела кино про чужую жизнь. И книги читала. У других все было ярко и значительно. А с ней, невзрачной, забитой хабаровской девочкой, ничего подобного произойти не могло. Она давно смирилась с мыслью, что так и состарится, незаметной и никем не любимой, умрет старой девой, в тоскливом одиночестве.

Незнакомый мужчина, сильный, красивый, настоящий романтический принц, целовал ее медленно и нежно, со знанием дела. У Мити Синицына был солидный опыт общения с женщинами. Правда, такие, как Катя, ему никогда прежде не нравились. Он любил роковых женщин, зрелых, раскованных, искушенных. Его влекли стандартные красотки, про которых он сам говорил: «Женщина существует по формуле: ноги – грудь – губы. Если ноги длинные, грудь тяжелая и упругая, а губы полные, остальное не важно. Глаза, нос, волосы могут быть любыми. А уж мозги и вовсе необязательны».

К своим двадцати восьми годам Митя достаточно хорошо изучил женщин, созданных природой по этой грубой формуле. Про себя он знал, что на такой никогда не женится. «Нельзя жениться на куске севрюги! – объяснял он сестре Ольге, делясь с ней подробностями своей личной жизни. – Ну что делать, если мне нравятся только такие женщины, на которых нельзя жениться?»

То, что он почувствовал, увидев тощенького рыжего воробьишку на общежитской койке, можно было назвать жалостью. Сидит такая маленькая, трогательная девочка, читает Достоевского под пьяный хохот за стенкой. Глазищи большие, испуганные и при этом умные.

Ему хотелось остаться с ней, посидеть в тишине, спеть для нее – просто так, без всякой задней мысли. Она слушала его не дыша, и в глазах ее было столько восхищения, благодарности и любви… Митя почувствовал себя большим, сильным, добрым и очень понравился самому себе в роли сказочного принца.

Сначала ему захотелось просто обнять эти острые плечики, погладить взъерошенные короткие волосы, утешить и согреть беззащитное тощенькое существо. И только прикоснувшись к ее сжатым губам, он вдруг с удивлением обнаружил, что чувствует небывало острое желание…

Голова у Кати закружилась, она забыла обо всем на свете – о надменных одноклассниках в хабаровской школе, о суровой и холодной матери, о физике и математике. Оказалось, что она – живая, нежная, чувственная, что ее тоже могут любить, восхищаться ею, шептать в ее ухо горячими губами такие слова, от которых мурашки бегут по коже.

– Ты, оказывается, еще девочка? – услышала она жаркий шепот, который прозвучал для нее волшебной, неземной музыкой…

* * *

Это открытие сначала напугало, но через миг еще больше возбудило Митю. Женщин в его жизни было много, но до этой минуты ни для одной еще он не был первым и единственным.

В общаге Авиационного института не было проблем с ночевкой. Тактичные Катины соседки так и не появились в комнате до утра. А утром это была совершенно другая Катя. Только теперь стало видно, что она очень хорошенькая, женственная. Она перестала вжимать голову в плечи, ходила прямо, не боялась смотреть людям в глаза, улыбаться и вообще – жить.

Митя Синицын предложил ей выйти за него замуж всего лишь через два дня, тридцать первого декабря, когда часы пробили полночь и наступил 1991 год. Катя и не сомневалась, что они теперь уже не расстанутся. Они были как будто созданы друг для друга.

Семья Синицыных приняла Катю доброжелательно и приветливо. Сразу было видно, что эта тихая интеллигентная девочка из Хабаровска, студентка МАИ, вовсе не хищная провинциалка, охотница за московской пропиской. Она смотрела на Митю с таким обожанием, была такой скромной и воспитанной, что ни у Митиной матери, ни у сестры не возникло неприятных подозрений на ее счет.

Все было у них хорошо. Сначала снимали комнату в коммуналке, но очень скоро Митина сестра помогла с квартирой. Квартира, правда, была на окраине, в Выхине, и на первом этаже, но зато двухкомнатная и отдельная.

Катя закончила институт с красным дипломом, устроилась на работу в НИИ легкого машиностроения, младшим научным сотрудником, но очень скоро поняла, что это – не работа, а бесплатное времяпрепровождение на рабочем месте. Впрочем, карьера ее совершенно не заботила. Главным в ее жизни была семья, то есть Митя. Больше всего на свете ей хотелось родить для него ребенка. На ребенке сосредоточилось все ее существо, она не могла ни о чем другом ни думать, ни говорить. Но три беременности кончились ранними выкидышами, и врачи поставили жуткий, безнадежный, как смерть, диагноз: бесплодие.

Митя утешал, говорил, что живут семьи и без детей, можно, в конце концов, взять ребеночка из Дома малютки, сейчас столько брошенных. Но все утешения были бесполезны. Катин комплекс неполноценности, ненужности, взращенный в ней с детства, вспыхнул с новой силой. Она стала чувствовать, что испортила Мите жизнь, ей казалось, что он не бросает ее, бесплодную и никчемную, только из жалости.

Она была противна себе самой до такой степени, что не хотела больше жить. И вот тут подоспел мальчишка-лаборант из ее НИИ, который застал ее в горьких слезах в укромном уголке пустой курилки, и предложил уколоться.

– Кольнись, полегчает, – сказал он так мягко и сочувственно, что Катя, не вдумываясь в смысл его слов, подставила руку для укола.

– Ну как, приход есть? – спросил лаборант, заглядывая ей в глаза.

– Что? – не поняла Катя.

– Ну, кайф…

– Кайф? Не знаю… Полегчало вроде, – ответила Катя неуверенно.

Она внимательно прислушалась к самой себе. И с радостным удивлением обнаружила, что безысходная тоска, давившая душу в последнее время, улетучилась. Стало легко и весело.

– А что это было? – спросила она парнишку-лаборанта.

– Морфий, – ответил он просто и буднично.

Катя не испугалась. Наркотик подействовал очень быстро. Что же страшного, если ей впервые за многие месяцы стало хорошо и спокойно? То, из-за чего она плакала всего десять минут назад, теперь казалось смешным пустяком. Никогда в жизни она еще не чувствовала такой легкости и уверенности.

– Еще захочешь, я всегда продам, сколько нужно, – заговорщицки подмигнув, сообщил парнишка…

Катя очень скоро захотела еще. Когда действие укола кончилось, ей опять стало плохо, хуже, чем раньше. Денег сначала хватало, но скоро пришлось хитростью и враньем добывать их у Мити.

Она уже стала наркоманкой, но еще не считала себя таковой. Их с Митей жизнь превратилась в вечную борьбу, он таскал ее по разным врачам, наркологам, гипнотизерам, а ей все казалось, что он хочет отнять у нее единственную и главную радость в жизни.

Катя понимала, как важно в ее ситуации не обрастать знакомыми в сложном и опасном наркотическом мире. Она верила, что ее увлечение временно, что в любой момент она сумеет завязать. Завтра, через неделю, через месяц, вот кончится запас – она завяжет. Но только не сейчас, не сию минуту. Разве можно отказать себе в уколе, когда все под рукой и стоит только аккуратно ввести тонкую иголочку в вену?

Потом, завтра или через месяц, она обязательно завяжет. Главное, быть разумной и осторожной, оставить себе путь для отступления, не забывать, что чем больше вокруг тебя знакомых наркоманов, тем труднее завязать. И вообще, наркотический кайф – такое тонкое и интимное дело, что лучше быть одной.

С работы Катя ушла. В последнее время перестала общаться с людьми. Наркотики покупала в известных местах: на Старом Арбате, у нескольких аптек, разбросанных по Москве, иногда у гостиниц и баров. Каждый раз старалась покупать в другом месте, чтобы не встречаться с одними и теми же продавцами. Продавцы всегда норовили познакомиться, завязать прочный контакт: они угадывали в Кате человека, крепко севшего на иглу, и были заинтересованы в постоянной покупательнице. Но Катя твердо придерживалась своего принципа – знакомств не заводила.

Последнюю попытку вытащить жену Митя предпринял всего за полтора месяца до смерти. Он познакомил Катю с замечательным психотерапевтом, с доброй и внимательной женщиной Региной Валентиновной Градской…

– У тебя высокая степень привыкания, тебе будет очень тяжело завязать сразу. Надо действовать осторожно и постепенно, уменьшать дозу потихоньку, – сказала Кате Регина Валентиновна.

Другие говорили, что главное – принять твердое решение, что бросать лучше резко, сразу. Сначала будет очень худо, зато потом организм окончательно придет в себя.

И только Градская не требовала резких решений. Она была тоньше и внимательней других. Она, знаменитый, гениальный психотерапевт, возилась с Катей – да еще совершенно бесплатно. Остальные не понимали Катю, не щадили, хотели обречь на дикие мучения, на пытку абстиненции. Кому же было верить, как не Регине Валентиновне?

Глава 9

«Джон Кодни обычно вел свою будущую жертву несколько дней. Он как бы сживался с человеком, постигал его суть. По его словам, он превращался в губку, впитывающую энергию другого живого существа. В одиночной камере Гоулдвордской тюрьмы (штат Индиана) Кодни долго и с удовольствием рассказывал о каждом оттенке своих ощущений – до убийства, во время и после. Именно ему принадлежит известная фраза, мелькающая на страницах специальной литературы по судебной психиатрии: „Убивая, я побеждал смерть…“

Перед нами убийца-философ, убийца, умеющий не только мыслить абстрактно, но и формулировать свои мысли. В каждом конкретном случае Джоном Кодни руководил не порыв страсти, ненависти, не сексуальная жажда.

«Меня с раннего детства угнетало ощущение неизбежности смерти. Обычно дети не задумываются над этим, но я был несчастным исключением. Я видел перед собой не людей, а кукол. Некто жестокий и насмешливый лепил их из светящейся глины, наполнял страстями, кого-то наделял талантом, кого-то – богатством, а иных делал несчастными и уродливыми. Но каждому заранее отмерял свой срок. Каждый должен был стать тленом и грязью. Этот холодный и всесильный всего лишь забавлялся, а люди поклонялись ему, называли Богом. Моя мать была добропорядочной протестанткой, таскала меня в костел, но я с раннего детства чувствовал там только холод и смерть.

Смерть как самое неотвратимое, могучее и конкретное во Вселенной, как единственная реальность притягивала меня, влекла неудержимо. Я хотел прикасаться к ней еще и еще раз, для меня убийство было актом любви к смерти и ужаса перед ней. Корыстный убийца – это неинтересно. Это как любовь за деньги, проститутки. Смерть сама по себе столь значительна, что убивать можно только ради нее самой…»

Лена Полянская переводила последнюю часть статьи психолога Дэвида Кроуэла «Жестокость жертвы» и думала о том, что стоит, наверное, немного сократить текст за счет кровавых подробностей. Она прекрасно знала, что читатель очень любит такие подробности и многие будут читать эту статью не ради психологии, а ради патологии, то есть ждать от текста именно кровушки и душераздирающих сцен. Но Лену от этих подробностей уже слегка подташнивало. Автор ими явно увлекался, сознавая, что именно они делают из научной статьи беллетристику. Он не мог положиться лишь на интеллект и здоровое любопытство читателя, ему хотелось подстраховаться беспроигрышными «ужастиками».

Лена понимала, что это правильно. Даже элитарный журнал «Нью-Йоркер» вряд ли опубликовал бы статью, состоящую из одних только психологических наблюдений и обобщений, пусть интересных, свежих, живо и ярко изложенных, но достаточно абстрактных. И уж совсем глупо ожидать, что такая вот чистая психология увлечет читателей журнала «Смарт». Вот сократишь хотя бы половину «ужастиков», а главный редактор спросит: «Подробности-то кровавые куда дела? Обижаешь читателя, Елена Николаевна». И будет прав. Скучно читателю без кровушки, неинтересно.

В соседней комнате проснулась Лиза и громко позвала:

– Мамочка!

Лена обрадовалась, что можно отвлечься от работы и отдохнуть от откровений всех этих философствующих джеков потрошителей.

Когда она кормила Лизу куриной котлетой с картофельным пюре и читала ей наизусть стихотворение о королевском бутерброде, раздался звонок в дверь.

– «Придворная корова сказала: в чем же дело?» – успела произнести Лена, отправляя ложку пюре Лизе в рот.

Подойдя к двери, она взглянула в глазок и увидела пожилую незнакомую женщину, расстегнутое пальто было накинуто поверх белого халата, на шее висел фонендоскоп.

– Здравствуйте, я из Филатовской больницы, – послышался голос за дверью, – мы проводим неделю профилактического осмотра детишек до трех лет перед очередной прививочной кампанией.

Поликлиника при Филатовской больнице была их районной, всякие анкетирования и профилактические осмотры маленьких детей действительно проводились там довольно часто, поэтому Лена спокойно открыла дверь.

У женщины было усталое милое лицо – типичное лицо детского участкового доктора, очки в дешевой пластмассовой оправе, на голове, под лиловой мохеровой шапочкой, – стандартный рыжий перманент, сделанный в дешевой парикмахерской. На лице ее был небрежный макияж, какой накладывают в спешке каждый день перед уходом на работу такие вот немолодые, небогатые женщины, и движет ими вовсе не желание стать красивее, а просто многолетняя привычка подкрашивать губы и пудрить нос, выходя из дома на люди.

– У нас вообще-то все прививки сделаны, – сообщила Лена, помогая женщине снять пальто.

– Мы собираемся вводить сейчас дополнительную, противогриппозную, – улыбнулась женщина, – не для грудничков, конечно, но после года. Карта у вас дома или в регистратуре?

– В регистратуре. Вы простите, мы сейчас обедаем.

– Ничего, вы доедайте спокойно, я подожду.

Женщина прошла вслед за Леной в кухню.

– Здравствуй, Лизонька, – сказала она, – что ты кушаешь?

– Картошку и котлетку, – серьезно сообщила Лиза, сидевшая за столом в своем высоком стульчике.

– Надо же, как она у вас хорошо говорит. Просто блеск для ее возраста. Ей ведь еще не исполнилось двух лет?

– Как раз пять дней назад исполнилось. Вы присаживайтесь. Может, чайку?

– Спасибо, не откажусь. Только попозже. Вы сейчас доедайте, потом я Лизоньку посмотрю, а потом с удовольствием выпью чаю.

Лиза доела очень быстро, даже «Королевский бутерброд» не пришлось дочитывать. Проходя по коридору в детскую, доктор заметила сквозь дверной проем спальни светящийся экран компьютера и спросила:

– Неужели вы умудряетесь работать при таком крошечном ребенке?

– Приходится, – пожала плечами Лена.

– Что, материальные проблемы?

– Скорее профессиональные.

– Понимаю, вы работаете в частной фирме, декретов там нет, отпуска без содержания тоже. – Доктор покачала головой. – Да, ничего не поделаешь, как говорится: за что боролись, на то и напоролись. Не высыпаетесь, наверное?

– Бывает, – улыбнулась Лена.

Осматривая Лизу, слушая ее, заглядывая в горлышко, доктор то и дело бросала какой-нибудь вопрос о Лениной работе и личной жизни. Это выходило у нее тактично и ненавязчиво.

– А в какой фирме вы работаете, если не секрет?

– Я заведую отделом в журнале «Смарт».

– О, я знаю этот журнал… Так, сколько у нас зубиков?

Она посчитала Лизины зубки, записала что-то в свой блокнот, потом опять вернулась к Лениной работе:

– А каким отделом вы заведуете?

– Литературы и искусства… Вы знаете, доктор, у нас иногда бывают запоры, я не могу понять отчего?

– Размочите несколько черносливин, подержите сутки в холодной кипяченой водичке и давайте по чайной ложке вместе с мякотью три раза в день, перед едой. Но если вас это сильно беспокоит, сдайте анализ на дисбактериоз. Кстати, вам в любом случае надо это сделать, есть небольшой диатезик. В общем, ничего страшного, но запускать не стоит.

– Спасибо вам большое.

Лена обратила внимание, что у педиатра длинные острые ногти, покрытые бледно-телесным лаком. Это показалось немного странным – обычно врачи и медсестры, имеющие дело с маленькими детьми, коротко стригут ногти, чтобы случайно не поцарапать ребенка.

Осмотрев Лизу, доктор с вежливой и виноватой улыбкой сама напомнила про обещанный чай.

– А кофе хотите? – предложила Лена.

Она обрадовалась возможности спокойно, без спешки побеседовать с толковым детским врачом. В поликлинику они с Лизой ходили редко, домой вызывали врача еще реже.

Участковый терапевт Светлана Игоревна была милейшим человеком и грамотным доктором, но всегда спешила. От чая-кофе вежливо отказывалась, задерживать ее лишними вопросами и разговорами было неловко, у нее и так голова шла кругом от десяти – пятнадцати вызовов в день. А в поликлинике к ней всегда была очередь.

– Простите, я забыла спросить, как ваше имя-отчество? – Лена налила крепкий кофе доктору и себе.

– Валентина Юрьевна, – представилась доктор. – У вас отличный кофе. Скажите, а с кем вы оставляете Лизу, когда уходите в редакцию?

– С соседкой. Нам очень повезло, она одинокая пожилая женщина, сидит с ребенком за скромную плату.

– Да, – согласилась Валентина Юрьевна, – это большая удача. Сейчас сложно найти надежную недорогую няню. Про ясли, конечно, и говорить нечего. Они там болеют без конца. Дома вы сидите со здоровым ребенком, а стоит отдать в ясли – придется сидеть с больным. Если есть хоть малейшая возможность, лучше держать ребенка дома до школы. Мудрые родители это понимают, но, к сожалению, не у всех есть такая возможность. – Доктор грустно улыбнулась и отхлебнула кофе. – А как часто вам приходится бывать на службе?

– У меня два присутственных дня в неделю, в основном работаю дома, в редакции мне идут навстречу. Скажите, Валентина Юрьевна, как быть, когда ребенок долго не может уснуть?

– Ваша Лиза – очень спокойная девочка, неужели у нее с этим проблемы?

– Иногда бывают. Мне кажется, мы ее слишком балуем, позволяем сидеть с нами допоздна.

– Не переживайте, ребенок всегда возьмет свое. Недоел и недоспал сейчас – наверстает завтра. У них, в отличие от нас, мудрый организм. А что касается баловства – когда же их баловать, как не в этом возрасте? Потом начнется школа, уроки, обязанности… Скажите, Леночка, а сами что-нибудь пишете для журнала?

– Иногда. Но в основном я работаю с авторами, перевожу.

Лену слегка удивляло, но не настораживало такое любопытство со стороны незнакомого человека, детского врача. Журнал «Смарт» был известным и популярным. Если эта дама среднего возраста заглядывала в пару-тройку номеров, ей, разумеется, интересно поболтать с заведующей отделом за чашкой кофе, в домашней обстановке.

Немного странно было то, что она, в отличие от своих коллег, вовсе не спешила, а ведь всякие анкетирования и профилактические осмотры предполагают спешку, беготню по разным адресам, маленьких детей много, а врачей и сестер всегда не хватает, даже в престижной Филатовской поликлинике.

Впрочем, человек мог устать от этой беготни, и далеко не в каждом доме предложат чашку кофе.

– А сейчас над чем вы работаете, если не секрет? – спросила доктор.

– Сейчас перевожу статью одного модного американского психолога.

– Надо же, интересно, я, честно говоря, очень увлекаюсь психологией, особенно современной американской школой. Кого именно вы переводите?

– Есть такой Дэвид Кроуэл, он в основном занимается криминальными проблемами. В частности, психологией серийных убийц.

– Да что вы говорите! Как интересно! – Докторша почему-то засмеялась, но тут же ее лицо стало серьезным. – А я, признаться, совсем недавно увлеклась психологией самоубийц. Знаете, меня подтолкнул к этому один ужасный случай. Молодая женщина, мать двоих детей, взяла и наложила на себя руки, просто так, ни с того ни с сего. Все у нее в жизни было отлично, муж в ней души не чаял, дети здоровые, достаток в семье, а она взяла и повесилась.

Лене стало не по себе. У нее все это время не выходил из головы Митя Синицын, который тоже ни с того ни с сего взял и повесился…

– Да, в жизни всякое бывает, – быстро произнесла она. – Еще кофе?

На кухню с плачем прибежала Лиза.

– Мамочка, у куклы голова сломалась, а синий мячик спрятался, – трагически сообщила она.

Лена отправилась в детскую.

Она ожидала, что докторша откажется от новой порции кофе и скажет: «Нет, спасибо, мне пора», но вместо этого она пошла вслед за Леной, поучаствовала в починке обезглавленного резинового пупса и в поисках мячика, закатившегося глубоко под диван. Потом вернулась на кухню, от кофе отказываться не собиралась, выпила еще две чашки и никак не хотела менять тему разговора, все время возвращалась к психологии самоубийц.

Лена давно была не рада своему гостеприимству, но ведь не выставишь теперь человека за дверь. В итоге докторша просидела часа полтора, наконец сама как бы спохватилась:

– Ох, простите, я вас заболтала, но с вами так интересно разговаривать…

После ее ухода у Лены остался странный, неприятный осадок. Она не могла понять, в чем дело, просто на душе стало как-то тоскливо и муторно, все валилось из рук, даже голова разболелась.

Лиза спокойно играла, что-то рассказывала самой себе и своим игрушкам. Вполне можно было вернуться к переводу и поработать еще минут сорок. Но, усевшись за компьютер, Лена обнаружила, что мысли путаются и расползаются в разные стороны, самые простые слова вылетают из головы, от мелких букв на экране рябит в глазах и работать нет сил. Она выключила компьютер, вымыла посуду, умудрившись разбить свою любимую кофейную чашку.

«Да что со мной? – подумала она раздраженно. – Может, надо просто выспаться. Наверное, я переоцениваю свои возможности. Нельзя так мало спать. Это сказывается рано или поздно – голова болит, чашки бьются, милые докторши вызывают незаслуженное отвращение… Так нельзя. Надо сейчас погулять с Лизонькой и лечь сегодня пораньше, плюнуть на работу и выспаться наконец».

Она одела Лизу и решила дойти до Патриарших, там хоть какая-то иллюзия свежего воздуха и дорожки более или менее чистые. Идти было недалеко, правда, придется тащить коляску вниз и вверх по ступенькам подземного перехода через Садовое кольцо. Но Лена привыкла, иногда кто-нибудь помогал.

– Это была злая тетя, – неожиданно сообщила Лиза, когда Лена мужественно приподняла и понесла вниз по ступенькам прогулочную коляску.

К вечеру подморозило, и ступеньки стали скользкими. Но Лена имела солидный опыт в перетаскивании коляски. Она ступала медленно и осторожно.

– Почему злая, Лизонька? – поинтересовалась она, благополучно пройдя скользкую лестницу и с облегчением ставя колеса коляски на гладкий пол подземного перехода.

– Плохая, – мрачно сказала Лиза, – злая тетя.

Навстречу шел мальчик лет двенадцати и вел на поводке огромного черного дога в наморднике. Лиза тотчас вскочила в коляске и радостно закричала:

– Какая собака! Ой, какая большая собака! Зачем у нее ботинок на лице?

– Это намордник, – стала объяснять Лена, – надевают большим собакам на всякий случай. Вдруг собаке что-то не понравится, она захочет укусить…

– А ей не больно? – озабоченно поинтересовалась Лиза.

Она очень любила собак. Старенькая такса Пиня умерла всего два месяца назад, Лиза помнила старика до сих пор, хотя у таких маленьких детей короткая память. Она, конечно, не понимала, что такое «умер», ей сказали, будто Пиня уехал в сказочную собачью страну, в общем, наплели что-то…

Теперь все шоколадные таксы, встречавшиеся на улице, были для нее Пинями, но и на больших собак она реагировала очень бурно. Дог в наморднике оказался, разумеется, интересней «злой тети». Он был здесь и сейчас, а тетя ушла, исчезла, и Лиза быстро забыла о ней. А Лена была рада не возвращаться больше к этой теме.

Подниматься вверх с коляской было не так опасно, как спускаться, меньше шансов поскользнуться на замерзших ступенях, зато значительно тяжелей. Но Лене повезло, ей помог какой-то пожилой мужчина. Он держал коляску с одной стороны, Лена с другой.

– Ой, да ведь это Лизонька Кротова! – услышала Лена голос за спиной.

Коляска была уже наверху, а рядом с мужчиной возникла пожилая женщина. Лена узнала участкового врача Светлану Игоревну. Мужчина, который помог нести коляску, был ее мужем.

Они жили неподалеку от Патриарших, и Лена проводила их до дома.

– К нам сегодня приходили из поликлиники, у вас сейчас какой-то профилактический осмотр, – сообщила Лена.

– У нас? Осмотр? – удивилась Светлана Игоревна. – Да что вы! Сейчас ничего такого нет… А кто именно к вам приходил? Вы фамилию спросили?

Лена почувствовала неприятный холод в животе. Она вкратце рассказала о сегодняшнем визите, надеясь, что он все-таки мог иметь отношение к поликлинике.

– Как, вы сказали, зовут эту женщину? Валентина Юрьевна? – тревожно спросила Светлана Игоревна.

Лена кивнула.

– И она просидела у вас почти два часа? А вы проверили, в доме ничего не пропало?

– Честно говоря, мне это в голову не пришло… – растерянно призналась Лена. – Она была в белом халате, с фонендоскопом, ребенка осматривала вполне профессионально…

– Нельзя быть такой доверчивой в наше время, – покачал головой муж Светланы Игоревны, – сейчас столько квартирных краж, это могла быть наводчица, да мало ли? Ведь вы не вызывали врача и пустили в дом постороннего человека!

Холод в животе не проходил, к нему прибавилась отвратительная слабость – до дрожи в коленках. Возвращаясь домой, Лена вспоминала все подробности разговора со «злой тетей», и в голове быстро выстроилась странная цепочка, которая шла от неизвестной женщины, выдававшей себя зачем-то за детского врача, к суициду, а от суицида – к Мите Синицыну.

Если бы Сережа был дома, было бы не так страшно, но он вернется не скоро. Лена пыталась уговорить себя, что никакой связи между фальшивой докторшей и самоубийством Мити нет и быть не может. Все это – чистая фантазия, и докторша действительно наводчица. Надо обязательно проверить, не пропало ли что-нибудь в доме, и позвонить Мишане Сичкину, посоветоваться, как обезопасить себя в такой ситуации…

Но странные, однако, пошли наводчики – не жалеют времени, профессионально осматривают ребенка, дают разумные и дельные советы, а потом рассуждают о психологии суицидентов. «Впрочем, откуда мне знать, как ведут себя наводчики? К счастью, у меня пока что не было опыта общения с ними», – усмехнулась про себя Лена.

Оттого, что она позволила неизвестно кому не только войти в дом, но и прикоснуться к ребенку, было особенно противно.

Глава 10

– Надо уметь радоваться жизни, солнышку, первому снегу, весенней травке, – говорила Регине мама.

Мама была тихой, интеллигентной, некрасивой. Одинокая библиотекарша, старая дева, на сорок первом году жизни отдалась подвыпившему электрику Кирилке, разбитному тридцатилетнему мужичонке, который только что вернулся с фронта.

Он пришел в библиотеку морозным январским вечером чинить проводку. На улице было минус сорок. Известно, какие лютые зимы бывают в Сибири… От жарко натопленной русской печки по читальному залу разливалось сонное, томное тепло. Все ушли домой, к своим семьям. А Вале Градской спешить было некуда. Ее попросили дождаться припозднившегося электрика.

Этот жалкий демобилизованный солдатик с картофельно-толстым носом, скошенным подбородком, пошлой ухмылочкой на губах стал случайным отцом Регины Валентиновны Градской.

Все случилось быстро и грубо, на истертом дореволюционном диване, в читальном зале, под большими портретами классиков русской литературы.

– Зачем ты мне это рассказала? – спрашивала маму Регина в свои восемнадцать лет. – Неужели ты не могла придумать какую-нибудь красивую романтическую историю про погибшего во льдах героя-полярника, про широкоплечего фронтовика с орденами на груди? Зачем мне знать, что мой отец – спившийся ублюдок Кирилка.

– Он воевал… – отвечала мама с виноватой улыбкой.

– Он жалкий ублюдок! – кричала Регина. – Он урод! От таких нельзя рожать!

– Шел январь сорок шестого, Регишенька. Какие уж там герои-полярники? На десять женщин – один мужчина. Мне было сорок. Я была одна на свете, очень хотелось ребенка. Это был мой последний шанс.

– Лучше бы ты мне соврала.

– Я не могу обманывать, ты же знаешь.

Регина знала. И тихо ненавидела эту беспомощную, виноватую улыбку и патологическую честность.

Мама никогда не врала другим. Только себе. Она постоянно тешила себя приторно-сладкими иллюзиями, существовала в каком-то идеальном, выдуманном мире.

– Наташа Ростова вовсе не была красавицей, – умильно твердила она дочери, – вот смотри, как описывает свою любимую героиню Лев Николаевич. – И она, прикрыв глаза, зачитывала наизусть большие куски из «Войны и мира». – А княжна Марья? Этот образ – настоящий гимн духовной красоте. Вот послушай! – Опять следовал кусок из классического романа. – И пушкинская Татьяна не блистала красотой. – Длинные цитаты из «Евгения Онегина», тоже наизусть, с прикрытыми глазами. – Пойми, Регишенька, переживать из-за того, что у тебя не совсем правильные черты лица, – глупо и скучно. От внешности ничего не зависит в жизни. Главное – духовная красота, доброта, ум…

Регина уже в двенадцатилетнем возрасте знала, что это бредни. Красотке, даже если она глупа до тошноты, все равно будет уютней в этом мире, чем умнице дурнушке. Никакая духовная красота и доброта, никакой ум не помогут дурнушке. Чем старше Регина становилась, тем глубже верила в это.

Она всю жизнь зависела от собственной внешности. Все в ее душе вертелось вокруг этого главного стержня. Регина Градская была убеждена, что некрасивая женщина не может быть успешна и счастлива. Достаточно лишь одного взгляда в случайное зеркало, чтобы стать несчастной, чтобы любая победа испарилась как дым. Да и не бывает побед у некрасивых.

Ей было четырнадцать, когда мама, испуганная грохотом и звоном, вбежала в комнату из кухни и застала дочь, которая топтала осколки большого разбитого зеркала, сосредоточенно и тихо повторяя:

– Ненавижу! Ненавижу!

Сжатые кулаки были в крови.

– Регишенька, доченька, что с тобой?

– Уйди! Ненавижу! Этот нос, эти глаза, эти зубы… Ненавижу!

На следующий день мама поволокла ее за руку к невропатологу.

– Переходный возраст, – сказала невропатолог и прописала валериановые капли. – Поверь мне, деточка, внешность – не главное в жизни. В четырнадцать лет все кажутся себе гадкими утятами. К шестнадцати ты расцветешь, вот увидишь.

«К шестнадцати я сойду с ума», – подумала Регина.

В платяном шкафу на месте разбитого зеркала так и осталась голая шершавая фанера.

Регина всегда хорошо училась, ей все давалось легко. Еще в школе выучила три языка: английский, немецкий, французский – сама, без учителей и репетиторов, по старым гимназическим учебникам, хранившимся в запасниках городской библиотеки. С первой попытки, без всякого блата, поступила в Московский мединститут.

Многие ее сокурсники бледнели и даже падали в обморок на первых занятиях по анатомии, у цинковых столов, на которых лежали трупы. Регина Градская спокойно бралась за скальпель, не испытывая при этом ни ужаса, ни брезгливости – ничего, кроме холодного любопытства.

Нельзя учить медицину, не препарируя трупы. Но сначала это трудно, страшно. Живому человеку свойственно бояться смерти. А что может напоминать о смерти красноречивей и грубей, чем распластанное, распоротое тело на цинковом столе институтского морга?

Все студенты-медики привыкают к анатомке, но потом, не сразу. Регине Градской не надо было привыкать.

Хладнокровию молчаливой, безнадежно-некрасивой первокурсницы из Тобольска поражались даже видавшие всякое на своем веку преподаватели. А уж об однокашниках и говорить нечего. Соседки по комнате в институтском общежитии сторонились ее, как будто даже побаивались. Никто ни разу не одолжил у нее ни сахару, ни соли, ни куска хлеба.

В комнате жило пять девочек, и почти все у них было общим. Если одна из соседок отправлялась на важное свидание, то ее экипировала вся комната – кто-то давал туфли, кто-то юбку. Регина никогда не давала своего и не брала чужого. На свидания она не бегала, в быту была аккуратна и экономна, умудрялась укладываться в скудную стипендию. Правда, с первого по шестой курс она получала повышенную стипендию, но все равно это были копейки.

Все ее вещи были скрупулезно разложены по местам, всему она вела строжайший учет – даже тетрадным страницам и чернилам в самописке.

Соседки по комнате любили «со стипушки» купить себе в Елисеевском гастрономе чего-нибудь вкусненького. Тогда, в конце шестидесятых, еще свободно продавалась икра, севрюга, сырокопченая колбаса. Регина никогда не позволяла себе таких излишеств, но не потому, что ей не хотелось побаловать себя. Просто на такое баловство уходила половина стипендии. Если другая девочка оставалась без денег, ее подкармливали соседки. А Регина с самого начала поставила себя так, что ни у кого не возникало желания ее подкормить.

Все сессии она сдавала на «отлично». За шесть лет учебы ни разу не заболела, не пропустила ни одного занятия. Спала по четыре часа в сутки, прочитала практически все, что имелось в богатой библиотеке института. Особенно зачитывалась книгами по психиатрии.

Больше всего на свете Регина Градская боялась сойти с ума. Она понимала, что ее зацикленность на собственной внешности граничит с патологией. Граница эта настолько зыбкая, что в любой момент глубокий комплекс неполноценности может перейти в заболевание.

Трудно не сойти с ума, когда ненавидишь себя, когда твое лицо в зеркале кажется кошмарным, омерзительным. И этот кошмар всегда с тобой. Собственное безобразие становится сверхценной идеей, потом перерастает в бред.

Чем глубже изучала Регина психиатрию, тем ясней понимала: четкой грани между нормой и патологией нет. При всей строгости и конкретности догматов официальной медицины лечить душевные недуги никто не умеет. Ничего нового, кроме аминазина и галоперидола, не придумали. А эти препараты действуют на человеческий организм значительно страшнее, чем любые смирительные рубашки, решетки, электрошок.

Суть психиатрии осталась такой же, как и сто, и двести лет назад. Врач видел свою задачу не в том, чтобы вылечить, а в том, чтобы сделать душевнобольного безопасным и беспомощным.

Регина была убеждена: человеческую душу надо лечить не химией, а чем-то совсем другим. Она стала изучать экстрасенсорику и гипноз, прочитала об этом все, что возможно было прочитать в те годы. Она училась лечить голосом, руками, взглядом. Иногда у нее возникало ощущение, что она проникает в мозг и в душу человека, видит суть душевного недуга…

Контингент больных в Институте судебной психиатрии имени Сербского, куда она попала молодым ординатором, был особый. Перед Региной проходили один за другим убийцы, насильники, садисты. Работая с этими людьми, осторожно пробуя на них свои экстрасенсорные и гипнотические возможности, Регина обнаружила, что кроме примитивных олигофренов, сластолюбивых озлобленных импотентов, взбесившихся алкоголиков, попадаются среди этой публики такие яркие, сильные и одаренные личности, каких нет среди прочих, нормальных, людей.

Больше всего ее интересовали серийные убийцы, те из них, кто был абсолютно вменяем, имел высшее образование и весьма высокий интеллектуальный уровень. Такие отдавали себе полный отчет в своих действиях, убивали бескорыстно, не ради материальной выгоды, а ради решения своих глубоких внутренних проблем. Их было очень мало среди обычных убийц-ублюдков. Их было сложно вычислить и поймать. Они казались Регине гениями злодейства – живым опровержением известной пушкинской формулы: «Гений и злодейство – несовместимы».

Эти люди не вызывали у нее ни страха, ни отвращения. Они были ей интересней всех других. Она копалась в черных глубинах их подсознания так же спокойно, как на первом курсе института препарировала трупы. Она как будто искала ответы на сжигавшие ее душу вопросы…

Потом, когда коллеги заметили ее опыты, пришлось уволиться из института. Регина отнеслась к этому вполне спокойно. Она знала, что не пропадет.

К тридцати годам у кандидата медицинских наук Регины Валентиновны Градской имелась двухкомнатная квартира в центре Москвы, добротный «жигуленок», куча дорогих шмоток, драгоценности.

Среди ее пациентов были известнейшие актеры, писатели, эстрадные певцы, чиновники партийного аппарата, их дети и жены. Она лечила эту изысканную, капризную публику от алкоголизма, наркомании, импотенции, от депрессий и психозов. Пациентам гарантировалась полная анонимность, но главное, лечение было мягким, эффективным и безвредным. Никаких «торпед» и абстиненций, никаких разрушительных психотропных препаратов. Только голос и руки.


Вениамин Волков появился в ее квартире холодным ноябрьским вечером 1982-го. Один знакомый чиновник из ЦК ВЛКСМ позвонил и попросил ее принять «хорошего парня, вашего земляка, тобольчанина».

Широкоплечий, голубоглазый, он робко присел на краешек кресла и стал тихо рассказывать о том, что у него было тяжелое детство и теперь он испытывает сложности в интимных отношениях с женщинами.

Регина раскрутила его очень быстро. Под гипнозом он рассказал ей во всех подробностях, как изнасиловал и убил семерых.

– Мне страшно, – говорил он, – я боюсь, что рано или поздно меня поймают. Я не хочу убивать, но это сильней меня. Я чувствую неодолимый, чудовищный голод. Этот голод стал моей сутью, душой. Душа моя выше моей психики, выше моего разума. Только высота эта опрокинута вниз.

Регине часто приходилось иметь дело с мужскими и женскими сексуальными проблемами. Ее пациенты в состоянии гипнотического сна выдавали самые интимные подробности. Для Регины не было ничего тайного и неясного в этой сложной области человеческой психики. Самые тонкие сексуальные переживания своих пациентов она выслушивала с холодным любопытством исследователя.

Сама она к тридцати шести годам осталась девственницей, давно поняла про себя, что абсолютно и безнадежно фригидна. Но, в отличие от своих пациенток, вовсе не страдала от этого. При ее внешности фригидность была только благом. Она не могла себе представить мужчину, который способен увлечься ею не из жалости, не из корысти, а просто так.

Слушая откровения серийного сексуального убийцы, глядя на его широкие плечи, красивые сильные руки, Регина вдруг с удивлением обнаружила, что именно такого мужчину ждала всю жизнь. Это открытие ничуть не напугало ее. Она уже знала, что сумеет обуздать лютый голод Вени Волкова, сумеет направить его мощную энергию совсем в иное русло…

Не выводя его из гипнотического сна, она подошла к нему, провела ладонью по колючей щеке, осторожно сняла пиджак, стала медленно расстегивать рубашку на его мускулистой безволосой груди.

– Ты больше не будешь убивать, – говорила она, прикасаясь губами к его горячей коже.

Впервые в жизни Регина чувствовала острое, звериное желание, но холодное любопытство не изменяло ей даже в эту минуту.

Веня был полностью подконтролен ей. Он делал все, что она хотела и как она хотела. Она сливалась с ним в единое целое, проникала в глубины его подсознания, и от этого наслаждение становилось особенно острым и жгучим.

В какой-то момент его руки чуть не сомкнулись на ее горле. Но она была готова к этому. Она справилась, мощным волевым усилием приказала ему убрать руки с шеи. Он послушался…

Из гипнотического сна она вывела его только через пятнадцать минут после того, как все кончилось. Он, совершенно голый, сидел на пушистом ковре посреди комнаты и испуганно озирался по сторонам. Она накинула на него свой халат. Казалось, он ничего не помнит и не понимает, но она знала – все, что произошло сейчас, глубоко врезалось в его душу, он никогда не забудет этого.

Она присела на ковер рядом с ним.

– Вот видишь, все обошлось, я жива. Мне было с тобой очень хорошо. Ты сейчас все вспомнишь, осторожно и спокойно.

Он смотрел на чужую некрасивую женщину, которая сидела рядом с ним в его рубашке, накинутой на голое тело.

– Ты рисковала жизнью, – произнес он еле слышно.

– Ты тоже, – улыбнулась она в ответ.

Потом они пили чай в большой, уютной Регининой кухне. Веня остался ночевать. Ночью все повторилось – но уже без гипноза. Опять в самый ответственный момент его руки сомкнулись у нее на горле. Но тут же он почувствовал острую боль под левой лопаткой и услышал спокойный голос:

– Ты не успеешь, Веня…

Боль отрезвила его. Он разжал руки.

Регина так и не выпустила из ладони рукоятку небольшого, острого, как бритва, кухонного ножа. Только потом, когда все кончилось, нож с мягким стуком упал на ковер возле кровати.

– Прости меня, – говорил Веня, пока она промывала перекисью водорода и смазывала йодом порез на его спине, – ты ведь понимаешь, я не виноват в этом. Это получается рефлекторно.

– Это скоро пройдет. – Она нежно поцеловала его в плечо. – Надо же, я не ожидала, что порез будет таким глубоким. Щиплет?

– Немного.

Она подула на рану. Ни мать, ни отец – никто не утешал его, когда он ранился, никто вот так ласково и осторожно не дул, чтобы не щипало от йода.

Он почувствовал себя маленьким мальчиком, которого любят и жалеют. Как будто он признался в скверном, отвратительном поступке, но его не стали ругать, не поставили в угол, не отхлестали по щекам, а приласкали и утешили.

Ему захотелось, чтобы эта женщина взяла его за руку и вела по жизни – куда ей вздумается. Он пошел бы за ней с закрытыми глазами, доверяя слепо и безгранично. Она знает о нем все – и не отворачивается с ужасом. Она вытягивает его из ледяной бездны одиночества, гладит по голове, согревает, утешает. Он не замечал ее некрасивости, ему было не важно, как она выглядит.

У Регины были большие планы. Но она знала, что одна не справится. Ей нужен был именно такой человек, как Веня Волков, – сильный, беспощадный, напрочь лишенный сострадания к другим, но при этом безгранично преданный и покорный ей. То, что она еще и воспылала к нему страстью, было лишь приятным дополнением, не более. Во всяком случае, она старалась убедить себя в этом…


С тех пор прошло четырнадцать лет. Регина оказалась права в своих расчетах. Лютый голод, когда-то сжигавший душу Вени Волкова, стал жить отдельной самостоятельной жизнью, воплотился в могучую, беспощадную машину, в концерн «Вениамин».

Волков не убил больше ни одного человека. Много раз ему приходилось нанимать убийц, подставлять противников и конкурентов, обрекая их на верную смерть. Но это уже выглядело не как уголовное преступление, а как очередной ход в сложной и жестокой игре, которая называется «шоу-бизнес».

Теперь от той, прошлой, Регины, которая ненавидела свое лицо, остались лишь голос и руки. Да еще волосы и фигура. Все остальное – форма носа, скул, губ, разрез глаз, крупные белые зубы – было результатом кропотливого труда хирургов-пластиков. И возраст не имеет значения, если выглядишь на десять лет моложе, чем написано в паспорте.

Сегодня уже не важно, что настоящей Регине Градской пятьдесят, что ее природное, Богом данное лицо было безобразно. После пластических операций не осталось ни одной ее прежней фотографии. Даже из раннего детства, даже из младенчества – все снимки были уничтожены, сожжены. Та Регина, с картофельно-толстым носом, маленькими, близко посаженными глазками, скошенным подбородком и торчавшими вперед как у кролика, верхними зубами, умерла. Смерть старой и рождение новой Регины, холодной идеальной красавицы с классическим тонким носом, строгим правильным овалом лица и ровными жемчужными зубами, стоили нескольких десятков тысяч долларов.

Операции делались поэтапно, один день в швейцарской косметической клинике, расположенной в Альпах и считающейся лучшей в мире, стоил полторы тысячи – только день пребывания, без операций и процедур. В клинике Регина провела сорок дней.

Когда врачи разрешили ей выходить на прогулки, она отправилась в небольшую деревню, расположенную поблизости от клиники. На чистеньких, вымытых специальным шампунем улочках приветливые альпийские швейцарцы здоровались с высокой худощавой дамой: по-немецки, по-французски и по-английски – кто как. Она отвечала, перебрасываясь с прохожими несколькими вежливыми словами – о погоде, о чудесном альпийском воздухе и живописном горном пейзаже. Она свободно владела тремя этими языками – немецким, французским и английским.

На то, что лицо дамы закрыто плотной вуалью, ни прохожие, ни хозяева милых магазинчиков и кафе не обращали внимания: такие дамы, богатые пациентки известной клиники, для местных жителей были привычными и желанными гостьями. Они давали маленькой деревне дополнительный доход.

В уютных чистеньких кофейнях и кондитерских были отведены для пациенток клиники специальные уголки, где столики прятались за плотными кружевными или бархатными шторами, царил тактичный полумрак, и хозяева вежливо отводили взгляды, принимая заказы. Конечно, ведь для того, чтобы сделать глоток кофе и надкусить воздушное пирожное, необходимо приподнять вуаль.

На первой своей прогулке Регина набрела на хорошенькую, словно игрушечную, лютеранскую кирху и заказала поминальную службу по себе самой, по прежней несчастной и безобразной женщине, которая умерла здесь, в Альпах, под тонкими волшебными скальпелями хирургов-пластиков.

Хор красивых альпийских детей пел поминальный реквием так нежно и печально, что Регина, стоя в полупустой кирхе, чуть не заплакала под своей густой вуалью, но сдержалась – пока не зажили операционные швы, этого нельзя было себе позволить…

Но теперь она могла и плакать, и смеяться от души. Ей было на вид не больше сорока, и этот возраст ее вполне устраивал, ей будет столько же еще лет десять – пятнадцать, а потом опять можно съездить в Швейцарские Альпы.

Каждый раз, останавливаясь у зеркала, чтобы поправить прическу и освежить легкий макияж, Регина видела полумрак маленькой альпийской кирхи, чистые личики швейцарских детей, слышала сладкое многоголосье поминального реквиема и строгие, свежие, холодноватые звуки органа. Иногда ей опять хотелось заплакать – и она плакала, не стесняясь, если, конечно, обстановка была достаточно интимной для таких странных, неожиданных слез.

Глава 11

Катя плохо переносила холод, а в последнее время мерзла постоянно. Она не выходила из дома после того, как вернулась с Митиных похорон. И к ней никто не приходил, не звонил. О ней забыли, словно для всех она умерла вместе с Митей. Катя старалась не думать о том, что денег в доме нет ни копейки, ампулы кончаются, а новых она купить не сможет. Скоро ее начнет ломать.

Еще день она попытается протянуть на таблетках. А не лучше ли сразу всколоть все ампулы, выпить все оставшиеся в доме таблетки, сдобрить их двумястами граммами чистого медицинского спирта? Там, в буфете, должна стоять бутылка. Это будет легкая и приятная смерть, куда приятней, чем то, что сделал с собой Митя.

«А правда, почему он не поступил так, если уж решил покончить с собой? В доме достаточно лекарств. Куда проще и приятней запить горсть „колес“ чистым спиртом, уснуть и не проснуться».

И вдруг ей пришла в голову мысль, что Митя так сильно ненавидел наркотики, что предпочел им петлю. А вслед за этой пришла следующая мысль: почему же все-таки менты и врачи уверяли, будто он был под кайфом? И царапины на руке… Они и правда были, царапины и точечные следы иглы. Просто до этой минуты Кате не хотелось думать. Каждая мысль о Мите причиняла физическую боль, это было похоже на ломку. В голове все путалось, подкатывала тошнота, в ушах нарастал гул, хотелось быстро уколоться и все забыть. Но надо было тянуть ампулы, их осталось совсем мало. И никто не даст денег.

Взглянув на часы, она обнаружила, что уже вечер, и вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня. Надо было встать и хотя бы выпить горячего чаю. Вылезать из-под одеяла не хотелось, но от голода сильно тошнило, желудок сжимала тупая боль. Накинув поверх халата Митину джинсовую куртку, она отправилась на кухню.

В холодильнике остались только засохший кусок сыра и располовиненная банка консервированной кукурузы. Был еще черствый хлеб, чай и сахар. Катя почти не ела в эти дни, иногда только согревала себе чай и жевала кусок хлеба, не чувствуя вкуса.

Пока грелся чайник, она сидела неподвижно на табуретке и смотрела в дверной проем. Опять перед глазами возникли Митины босые ноги, длинное большое тело, странно-спокойное, какое-то отрешенное лицо.

Скользнув рукой в карман джинсовой куртки, Катя нащупала там пачку сигарет, вытащила. Это был «Кент». Митька успел выкурить полпачки. Из кармана выпала какая-то смятая бумажка. Катя подняла ее и развернула.

Это оказался блокнотный листок. Он был скомкан и надорван в двух местах. Несколько строчек, написанных летящим Митиным почерком, были перечеркнуты крест-накрест. Так он набрасывал и перечеркивал черновики своих стихов. Но это были вовсе не стихи.

Катя разгладила листок ладонью на кухонном столе, закурила, принялась читать:

«1. Узнать, что случилось с тем следователем (м.б., у Полянской?).

2. Газеты (местные?).

3. Психиатрия.

Ты сошел с ума, прикончат тебя по-тихому, и привет. Но не идти же с этим в прокуратуру. 14 лет!»

Чайник отчаянно свистел. Катя выключила газ, машинально налила себе чаю в любимую Митину кружку, размешала сахар, сделала большой глоток, загасила сигарету и тут же закурила следующую.

– А ведь могли Митьку убить, – произнесла она вслух, задумчиво и спокойно, – что-то он такое затевал, ходил возбужденный, немного нервный. Листочек этот вырван из его блокнота. Он хотел выкинуть, но забыл, скомкал, бросил в карман куртки. Он носил эту куртку в последнее время. Да, надевал ее под кожанку. В ней много карманов, а в кожанке всего два, они неглубокие, неудобные.

Катя быстро обшарила все карманы, обнаружила носовой платок, несколько жетонов метро и телефона-автомата, три тысячные купюры. Больше не было ничего.

Бумажник, в котором Митя носил паспорт и деньги, валялся на секретере. Паспорт забрала Ольга, а денег там не было. Деньги в их доме вообще, и в Митином бумажнике в частности, долго не лежали. Их хронически не хватало.

«Надо найти блокнот! – подумала Катя. – Он вырвал этот листок из своего ежедневника».

В блокнот-ежедневник Митя записывал не только пришедшие в голову строки будущих песен, но и всякие телефоны, планы, предстоящие дела.

Катя обшарила Митину сумку, с удивлением обнаружила там, между нотными тетрадками, учебник судебной психиатрии. Но блокнота не было.

Она обшарила все ящики письменного стола, заглянула под шкаф, пересмотрела книжные полки. Небольшая толстенькая книжечка, которую полгода назад подарила Мите Ольга, фирменный ежедневник, обтянутый черным дерматином с тиснеными золотыми буквами «Кокусай-Коеки компани, Лтд» латинским и русским шрифтом, – это все-таки не иголка. Вещей и мебели в доме совсем немного, ежедневник обычно лежал либо в сумке, либо в кармане куртки. Иногда на письменном столе.

Катя была так возбуждена, что даже забыла про укол. Голова стала побаливать, еще полчаса, и боль не даст думать. Но если уколоться, то вообще ничего не сообразишь и не вспомнишь. А вспомнить надо.

«Полянская – это та самая Лена, которая вывела меня на лестницу уколоться. Но при чем здесь она? О каком следователе хотел спросить ее Митя? – Мысли стали путаться и расползаться. – Что, если позвонить ей? Просто позвонить и рассказать про этот странный листочек? Кажется, у нее муж в милиции работает, чуть ли не полковник… Да, Митя говорил что-то. Он был у нее в гостях… Он тогда еще сказал, мол, Ленка Полянская совсем не похожа на жену полковника. Зато муж у нее – типичный мент, прямо как с плаката».

К головной боли прибавился тяжелый озноб, бросило в холодный пот. Но вместо того чтобы уколоться, Катя приняла таблетку американского аспирина, запила сладким остывшим чаем, сжевала кусок хлеба с сыром и ложку холодной скользкой кукурузы прямо из банки. Легче не стало, но Катя твердо решила не колоться до тех пор, пока не найдет телефон этой самой Полянской и не позвонит ей. Тут она вспомнила, что и Митина телефонная книжка ни разу не попалась ей на глаза. Такая же фирменная, от «Кокусай-Коеки», только совсем маленькая, плоская.

«А ведь она тоже пропала, вместе с ежедневником! Окно было открыто, телефон не работал. Кто-то мог спокойно влезть в квартиру, вколоть Митьке наркотик и… Мы с ним легли спать вместе, мы страшно хотели спать. Он устал, был в тот день на ногах с восьми утра, а я укололась и еще выпила две таблетки какого-то снотворного. Не помню какого. Я вообще ничего не помню… Господи, как больно. Надо уколоться. Сейчас же, сию минуту».

Осталось всего четыре ампулы. А теперь уже три. После укола стало легко и хорошо. Катя вдруг совершенно ясно поняла, что муж ее вовсе не кончал с собой.

Допрыгался он со своими продюсерами, – сказала Катя вслух, спокойно и почти радостно, – все эти продюсеры связаны с бандитами. Не самоубийца Митя, нет на нем этого греха. И на мне нет. Не я его довела до петли.

Внезапная радость сменилась бурными рыданиями. От слез стало совсем хорошо, как в детстве, когда наплачешься от души, и сразу мир вокруг покажется новым, ярким, словно он умыт твоими слезами. Катя решила, что прежде всего надо позвонить Митиным родителям и сказать об этом, чтобы они не мучились. А потом надо пойти в храм и заказать заупокойный молебен. На это Ольга денег даст. Или сама пусть закажет, не важно ведь, кто это сделает.

К телефону подошла свекровь.

– Нина Андреевна! – возбужденно выпалила Катя, даже не поздоровавшись. – Митя не сам это сделал, его убили. Вы понимаете, он не самоубийца. Вы слышите меня? Я теперь точно знаю, кто-то влез к нам в окно той ночью.

В трубке стояло напряженное молчание. Наконец Нина Андреевна произнесла еле слышно:

– Не надо, Катюша. Пожалуйста, не надо об этом говорить…

– Как?! Почему не надо? Это же очень важно…

Катя не успела договорить. Трубку параллельного телефона взяла Ольга.

– Пожалуйста, не трогай сейчас маму, – спокойно попросила она.

Катя разозлилась. Бурная радость сменилась еще более бурным гневом:

– Я вообще никого не трогаю! Меня просто нет! Я должна извиниться, что не умерла вместо Мити? Извини, дорогая Оленька. Я не виновата, что осталась жива. Но вы все должны знать: Митя не делал этого. Его убили. Ты можешь завтра утром пойти в храм.

– Ты только что укололась и тебе пришла в голову эта счастливая мысль? – холодно спросила Ольга.

– О Господи, как вы мне все надоели! – выкрикнула Катя. – Вы слышите и видите только самих себя. Все остальные для вас – сволочи и придурки, недостойные вашего высокого внимания. Ты можешь снизойти и понять: убили твоего брата, не вешался он сам!

– Хорошо, – вздохнула Ольга, – попробуй успокоиться и объяснить, почему тебе это вдруг пришло в голову?

– А вот не буду! Ни успокаиваться, ни говорить тебе ничего не буду. Не хочу я с тобой разговаривать. – У Кати в голосе послышались слезы, шмыгнув носом, она выпалила: – Дай мне телефон Полянской.

– Зачем? – удивилась Ольга.

– Она обещала найти мне хорошего нарколога, – не задумываясь, соврала Катя.

– Ты хочешь опять попытаться?.. – Ольге вдруг стало неловко: «В самом деле, я веду себя с ней слишком жестоко. Так нельзя, она тоже человек, и ей сейчас очень плохо, значительно хуже, чем мне. Она ведь совершенно одна».

– Представь себе, хочу. – Катя опять шмыгнула носом.

– Ладно, записывай. Может, и получится что-нибудь на этот раз. – Ольга наизусть продиктовала Ленин телефон, Катя записала его огрызком карандаша прямо на листочке, который нашла в кармане Митиной куртки.

– У тебя ведь совсем нет денег, – мягко сказала Ольга, – хочешь, я приеду, привезу тебе продукты какие-нибудь?

– Спасибо, обойдусь, – гордо отказалась Катя.

У Полянской было занято. Катя даже застонала от нетерпения. Хотелось срочно с кем-то поговорить, с кем-то, кто выслушает внимательно и сочувственно. А с кем еще можно сейчас поговорить? Ну, конечно, с Региной Валентиновной. Пока у Полянской занято, надо набрать другой номер. Кстати, почему бы и правда не попробовать завязать еще раз? И с кем, как не Региной Валентиновной, обсудить это? Ведь не с Полянской же, в самом деле!

Как всегда, трубку взяли сразу после того, как пискнул определитель номера.

– Простите меня, – тихо произнесла Катя, – мне больше не с кем поговорить об этом.

– У тебя кончились наркотики? – На этот раз голос Регины звучал холодно и даже раздраженно.

– У меня осталось еще три ампулы. Но скоро не останется ничего. Я не знаю, что делать.

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе денег?

– Нет, – смутилась Катя, – разве я когда-нибудь вас об этом просила? Я просто хотела посоветоваться. Может, мне еще раз попытаться лечь в больницу?

– Попытайся, – равнодушно ответила Регина.

– Это очень тяжело. Даже в той больнице, куда меня клала Ольга, за большие деньги, никак не смягчали абстиненцию. Теперь она со мной возиться не станет, а бесплатно я могу лечь только в самую жуткую психушку. Там я не выдержу. Я хотела попросить вас, есть ведь всякие благотворительные общества, центры, где помогают таким, как я. Вы ведь наверняка знаете… Но только это надо сделать скорее, я совсем не могу быть одна, не могу с собой справиться, не понимаю, что мне делать, куда себя деть и как жить дальше.

– Ты правда решила завязать?

– Я давно это решила, только не получается никак. Вы же сами говорили, у меня очень слабая воля.

– А почему ты думаешь, что сейчас твоя воля стала сильней?

– Нет, я так не думаю. Но я знаю теперь, что должна это сделать ради Мити. Конечно, его больше нет, но, я уверена, его душе будет легче, если я перестану колоться. Я еще хотела сказать вам одну вещь… я поняла это только сейчас, сию минуту. Это очень важно, – голос Кати стал торжественным и таинственным, – кто-то влезал той ночью к нам в окно.

– И кто же это мог быть? – усмехнулась Регина.

– Убийца, – шепотом произнесла Катя.

– Интересно, что же это за таинственный убийца?

– Пока не знаю. Но то, что он влезал к нам в окно, – знаю точно.

– Ты решила поиграть в Шерлока Холмса?

– Вот и вы мне не верите! – в отчаянии выкрикнула Катя.

– А кто еще?

– Ольга и вообще все они.

– Чтобы поверить, нужны факты. У тебя они есть? – быстро спросила Регина.

– Есть! Но пока их очень мало, и я боюсь, вам они покажутся ерундой.

– Ну почему же? Ты сначала расскажи, а потом будем вместе думать.

– Хорошо. Я расскажу. Во-первых, пропали две вещи: Митин дневник-ежедневник и его записная книжка. Во-вторых, я нашла в кармане куртки скомканный листочек, – Катя прочитала в трубку то, что было написано, – и в-третьих, я вспомнила – окно той ночью распахнулось от ветра, то есть было не заперто. Кто-то сломал шпингалет, влез в квартиру, а потом, убив Митю, да еще так, будто он сам повесился, тихонько вылез.

– Ты кому-нибудь, кроме меня, говорила об этом? – мягко спросила Регина.

– Нет. Никто меня не хочет слушать.

– Значит, так, Катюша. Ни в коем случае никому ничего не рассказывай. Если Митю действительно убили, то сделал это кто-то очень близкий. Ты начнешь делиться своими подозрениями и сама не заметишь, как поделишься ими с убийцей. Тогда, сама понимаешь, он тебя не пощадит. Но, честно говоря, того, что ты мне рассказала, вовсе недостаточно. Не обижайся, но это немного похоже на бред. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя запихнули в психушку? Поэтому лучше молчи. А я обещаю тебе помочь разобраться. Ты поняла меня?

– Да, – растерянно прошептала Катя, – я никому ничего не скажу.


Мишаня Сичкин, выслушав по телефону рассказ о фальшивой докторше, тяжело вздохнул в трубку и сказал:

– Лен, тебе, что ли, без приключений жить надоело? Трудно тебе было, прежде чем дверь открывать, спросить фамилию и позвонить в поликлинику, а потом уж впускать в дом?

– Трудно, – призналась Лена, – и неудобно. Я ведь не могу человека на лестнице держать все время, пока буду дозваниваться. Ты знаешь, что такое – дозвониться в детскую поликлинику?

– Я знаю, что ты вообще можешь открыть дверь, даже не спросив, кто там, даже в глазок не взглянув! Ну как тебе вдолбить хотя бы элементарные правила безопасности? У тебя все-таки муж полковник, и сама ты не вчера родилась!

– Мишань, я все поняла. Ты прав на двести процентов. Я сама виновата. Ну скажи ты мне, кто это мог быть? И зачем? Неужели все-таки наводчица?

– Ты в поликлинику звонила?

– Конечно. Сегодня утром.

– Разумеется, тебе подтвердили, что никаких анкетирований и профилактических осмотров сейчас нет.

– Нет. И прививку против гриппа тоже вводить никто не собирался.

– А может, это был врач из другой поликлиники? Просто путаница с адресами? – предположил Мишаня.

– Ох, как бы мне хотелось в это поверить! – вздохнула Лена.

– Если бы ты хоть фамилию спросила… Слушай, Лен, а что ты там говорила про суицид?

– Понимаешь, брат моей подруги…

Лена вкратце пересказала Митину историю, упомянула свой разговор с мужем на эту тему.

– Да, Леночка, с тобой не соскучишься, – улыбнулся в трубку Сичкин. – Любишь ты все усложнять. В истории с этим Синицыным я тоже, как и Серега, никакого криминала не вижу. А докторша… На наводку это не похоже, хотя всякое бывает. Может, и пошла какая-нибудь бывшая педиаторша в наводчицы. Одно утешает – воровать у вас с Серегой особенно нечего. Серьезных домушников ваша квартира вряд ли заинтересует.

– Разве только серьезные работают с наводкой?

– Как правило, да. Слушай, Лен, я пришлю к тебе человека, он поставит квартиру на спецсигнализацию. Если что, опергруппа будет у тебя через пять минут. Только включать не забывай, ладно? Мой человек тебя проинструктирует подробно. Дверь запирай на все замки, не ленись. И никого незнакомого в дом не пускай, – Миша усмехнулся, – честное слово, учу тебя, как семилетнего ребенка…

– Мишаня, спасибо тебе, и прости ты меня, глупую…

– Простить не могу! – сердито пробурчал Сичкин. – Серега приедет, скажу, чтоб за уши тебя отодрал. Для ума.

– Ладно, Мишаня, не ворчи. Я все поняла. Не добивай меня, и так противно. Знаешь, когда она ушла, я почему-то сразу почувствовала себя выжатым лимоном. Голова разболелась, коленки задрожали от слабости, так сделалось вдруг тошно ни с того ни с сего. Я ведь еще не подозревала, что она не врач из Филатовской. Вроде побеседовала с милым, приятным человеком, а потом было ощущение… знаешь, будто она меня рентгеном просвечивала насквозь или гипнотизировала… Ладно, не буду тебе морочить голову. Только скажи мне честно, не кривя душой: ты совершенно исключаешь связь между самоубийством Синицына и визитом докторши?

– Ну сама подумай, какая тут может быть связь?

* * *

Красивые женщины, особенно если они еще и умны, всегда были неприятны Регине. Но, в отличие от большинства представительниц своего пола, она себе в этом честно признавалась. Она могла признать про себя, что другая красивей, умней, лучше, и честно возненавидеть ее за это. Впрочем, ненависть не имела последствий в том случае, если женщина эта не оказывалась у Регины на пути.

Ее с первой минуты раздражало все в Полянской – правильное, чистое, строгое лицо, длинная грациозная шея, небрежно стянутые в тяжелый узел темно-русые волосы, невысокая, тонкая, очень прямая фигура и даже маленькие бриллиантовые сережки в ушах – явно старинные, доставшиеся по наследству от какой-нибудь прабабушки, то есть задаром. Но особенно не понравились ей руки этой женщины – тонкие, хрупкие запястья, длинные точеные пальцы с коротко подстриженными ногтями, без всякого маникюра.

Сколько времени и сил отдавала Регина собственным рукам, короткопалым, с широкой ладонью и толстыми плебейскими запястьями! Даже волшебники-хирурги в швейцарской клинике с руками не могли поделать ничего…

Конечно, Регина рисковала, когда устроила весь этот маскарад с врачом из Филатовской. Но сработал ее постоянный принцип: всегда надо познакомиться и поговорить с человеком. Того, с кем предстоит иметь дело, надо узнать поближе – насколько это возможно. А потом уж решать, опасен ли противник и чего от него ждать.

Регина много раз убеждалась, как важна старая истина: потенциального противника надо оценивать трезво, не считать его глупее себя. А для этого с ним надо пообщаться – хоть немного.

Она готовилась к встрече очень тщательно, меняла внешность продуманно и серьезно, стараясь, чтобы образ замотанного, но милого и внимательного детского врача из Филатовской больницы был стопроцентно достоверен.

Пожалуй, только одну ошибку она допустила – просидела слишком долго. Но это простительная ошибка – мог ведь человек просто устать и расслабиться за чашкой хорошего кофе. В принципе это вполне логично.

Да и не могла она уйти раньше. Разговор надо было довести до конца. Если бы Полянская поддержала тему суицида и рассказала историю Синицына, можно было бы на какое-то время успокоиться.

Но она ни словом не обмолвилась о брате своей подруги. А между тем не думать об этом она не могла. Другая женщина на ее месте обязательно бы выложила эту историю. В ситуации, которую так тонко выстроила Регина, самоубийство Синицына прямо-таки просилось в разговор.

Это все-таки чужое горе, а стало быть, не слишком больно помянуть его в досужей болтовне. Ведь дамская болтовня часто строится именно на таких вот «интересных» жизненных историях.

Но Полянская молчала. Значит, во-первых, самоубийство брата своей подруги приняла слишком близко к сердцу, постоянно и напряженно думает об этом, во-вторых, подсознательно не верит, что это – самоубийство. И в-третьих, не болтлива.

«А не слишком ли далеко я захожу? – спрашивала себя Регина. – Зачем Полянской лезть во все это? Синицын ей не муж, не брат, практически никто». И тут же отвечала себе: «Нет. Не слишком!»

Ольга Синицына, хоть и родная сестра убитого, не будет копать глубоко. Во-первых, она не обладает таким взрывоопасным количеством информации, во-вторых, невнимательна к деталям – даже не заметила царапин на мертвой руке брата. Но главное – у нее совершенно иной склад ума. Она – тактик, а Полянская – стратег. Синицына мыслит конкретно, а Полянская – абстрактно, она умеет обобщать и анализировать даже неочевидные, незрелые факты. Она – аналитик, то есть будет думать и действовать, пока не докопается до правды. Даже если это станет для нее опасным.

Более того, чем серьезней будет опасность, тем решительней она станет действовать, пытаясь понять и устранить причину, а не следствие.

«А может, убрать ее, не мудрствуя лукаво? – подумала Регина. – С суицидом здесь, конечно, не пройдет. Несчастный случай – это уже теплее. Но тоже опасно…»

Сидя в чужой уютной кухне и попивая вкусный крепкий кофе, Регина хребтом почувствовала опасность, исходящую от своей гостеприимной собеседницы. А тут еще, прямо как нарочно, статья Кроуэла, которую Регина сама прочитала совсем недавно в «Нью-Йоркере»…


Кассета с Митиными новыми песнями попалась на глаза совершенно случайно. Она почему-то валялась в детской, на дне ящика с Лизиными игрушками. Отложив все дела, Лена тут же вставила ее в магнитофон.

Возвращаться в никуда,

В позапрошлые года,

Где качается вода, черная, как сон, —

запел чистый низкий голос.

Лена слушала песню за песней. Конечно, Митя был талантлив. Но вряд ли ему стоило так суетиться, искать продюсеров. Его песни как бы из вчерашнего дня. В них – острое чувство времени, но уже безвозвратно ушедшего – конца семидесятых – начала восьмидесятых. Они отлично звучали на слетах КСП и в разных маленьких клубах. Но сейчас надо как-то иначе писать и петь.

«В Тобольске дождь летит за воротник», – пел магнитофон.

«Да, конечно, мы говорили о той нашей поездке по Тюменской области, – вспомнила Лена. – Господи, мы ведь весь вечер только и говорили об этом. Почему? Ведь прошло четырнадцать лет… Почему вдруг Митя так упорно возвращался к этой теме?»

Вот вспыхивает спичечный огонь

В прозрачном шалаше твоих ладоней.

Ты жив еще. В Тобольске ветер стонет.

Ты жив еще, и никого кругом…

Песня кончилась, и почти кончилась пленка. Лена хотела было вытащить и перевернуть кассету, как вдруг на пленке послышалось легкое покашливание и чуть севший от долгого пения Митин голос произнес:

– Возможно, я поступаю глупо и непорядочно, проще было бы пойти в прокуратуру. Проще и честнее. Но я не верю в наше доблестное правосудие. Через год истекает срок давности. Хотя, возможно, на вас он и не распространяется. Ваши преступления не имеют срока давности. Впрочем, не силен я в юриспруденции и не собираюсь нанимать адвоката, чтобы тот разъяснил мне, как лучше вас шантажировать, чтобы самому уцелеть… А возможно, я вообще не стану заниматься этой гадостью. Противно. Деньги проем, а стыд останется. Кто это сказал? Кажется, Раневская.

Опять покашливание. Потом нервный смешок.

Пленка кончилась. Лена быстро перевернула кассету, прослушала другую сторону от начала до конца, но там не было ничего, кроме песен. Пока они звучали, Лена достала с полки последнее издание Уголовного кодекса, отыскала там в алфавитном указателе «Сроки давности».

Он думал: я знаю, я сделаю,

Я сделаю именно так!

Присела капустница белая

На стиснутый красный кулак, —

пел магнитофон.

Лена слушала песни и читала Уголовный кодекс. «Пятнадцать лет после совершения тяжкого преступления… Вопрос о применении сроков давности к лицу, совершившему преступление, наказуемое смертной казнью… решается судом. Если суд не сочтет возможным освободить указанное лицо от уголовной ответственности в связи с истечением сроков давности, то смертная казнь и пожизненное лишение свободы не применяются».

– Пятнадцать лет, – задумчиво произнесла Лена вслух, – Митя сказал, что срок истекает через год. Значит, прошло четырнадцать. Четырнадцать лет назад мы втроем, Ольга, Митя и я, ездили по Тюменской области. Именно об этом и говорил со мной Митя. О Господи, что за бред? Кого он хотел шантажировать? И чем? При чем здесь город Тобольск и сроки давности?

Все скоро начнется и кончится,

Все сгинет в крови и в дыму,

Но этого вовсе не хочется,

Не хочется лично ему.

Он – лишь единица из множества,

Однако за ним – легион.

Какое-то вывелось тождество,

Какой-то сомкнулся закон…

Лена вздрогнула от телефонного звонка. «Кто это так поздно?» – подумала она, взглянув на часы: было половина первого.

– Лена, здравствуйте, – тихо, с легкими истерическими нотками произнес незнакомый женский голос, – вы простите, я, наверное, вас разбудила. Вы не узнаете меня?

– Нет.

– Это Катя Синицына.

Глава 12

Тюмень, июнь 1982 года

На самом деле эти дорогие и хлопотные подписные кампании никому не были нужны. Впрочем, деньги на них шли государственные, то бишь – ничьи. Журналистская братия любила красивую халяву. А подписные кампании были именно халявой.

Каждое лето крупные журналы, особенно молодежные, рассылали группы сотрудников во все концы необъятной советской родины. Сотрудники выступали перед тружениками городов и сел, завоевывая потенциальных подписчиков. И подписчики, и тиражи были делом престижа, но никак не коммерции. Ни зарплата сотрудников, ни гонорары авторов от тиража никак не зависели. Зато главный редактор имел возможность при случае тряхнуть миллионным тиражом своего чуть «левоватого» издания перед носом идеологического начальства, мол, народ нас читает, значит, правильную мы ведем политику!

Разумеется, и партийно-комсомольское начальство, и главные редакторы прекрасно понимали, что народ здесь вовсе ни при чем. Но никто не осмеливался нарушать священный ритуал, который строго соблюдался слугами народа даже в интимной обстановке.

Все знали, что народ ни при чем, но вслух этого никто не говорил, и сам народ, конечно, тоже. Все всё знали и понимали, но молча.

Заведующие отделами и те, кто работал в штате редакций, предпочитали агитировать подписчиков в южных, приморских регионах. Внештатников и тем более студентов-практикантов отправляли в Сибирь, на Дальний Восток и в другие некурортные места. Впрочем, внештатники и практиканты не были в обиде.

Путь за границу был практически закрыт, но и по бескрайней родине просто так путешествовать было сложно. Во-первых, дороговато, во-вторых, попробуй-ка без командировочного удостоверения и без горкомовской брони переночевать в гостинице где-нибудь в Новосибирске или Абакане. Не будет для тебя места, спи, дружок, на вокзале или, в лучшем случае, в Доме колхозника, где тебе дадут койку в комнате на тридцать человек без умывальника и с дощатым общим сортиром в другом конце города.

Советская родина велика и многогранна. И в Сибири, и на Дальнем Востоке много всего интересного, особенно если тебе около двадцати, ездишь ты бесплатно, на полном гособеспечении. Суточных, двух рублей шестидесяти копеек, вполне хватало на трехразовое питание, и с гостиницами никаких проблем не было. Ты – представитель крупнейшего всесоюзного молодежного журнала, органа ЦК ВЛКСМ. Ты – официальное лицо, и тебя встречают, селят, кормят, возят.


Лена Полянская, Оля и Митя Синицыны сидели на лавочке у аэропорта города Тюмени, курили, подставив лица жаркому сибирскому солнцу, и обсуждали вопрос: подождать ли еще или отправляться в обком комсомола своим ходом, на автобусе.

Обещанный обкомовский «газик» их не встретил. Они с тоской смотрели на бесконечную очередь у автобусной остановки.

– А могут они вообще нас не встретить? – тревожно спросил Митя. – Это же все-таки комсомол, а не партия, и потом, вы – практикантки, а я совсем уж сбоку припека, песенки пою.

– Не паникуй, – успокоила его Лена, – секретарша главного при мне звонила в Тюмень, сказала, едут три сотрудника, без уточнений.

– А селить нас как будут? – не унимался Митя. – Вам-то хорошо, вас поселят вместе в один номер, а меня к какому-нибудь соседу. Он окажется алкоголиком, лунатиком или вообще маньяком.

– Ну ты и зануда, братец-кролик, – вздохнула Ольга.

– Нет, я не зануда, я – человек основательный. Люблю все знать заранее. Вот вы ведь наверняка не взяли ни кипятильника, ни чая, ни сахару. А здесь все по карточкам. Я, между прочим, не поленился, две банки вареной сгущенки прихватил и банку бычков в томате.

– Вот уж бычки-то здесь точно есть, – усмехнулась Лена.

– А спорим, нет? – нахохлился Митя.

– На что?

– Ну хотя бы… – Митя задумался, – на одну банку вареной сгущенки.

– Он с тобой поспорит на сгущенку, – хмыкнула Ольга, – как раз на ту, третью банку, которая взорвалась. От его предусмотрительности у нас теперь вся кухня липкая и черная.

– Тебе бы все меня поддеть, сестренка, – покачал головой Митя. – Ладно, я готов спорить на нормальную банку, а не на взорвавшуюся, что бычков в томате здесь нет. Как максимум, здесь есть «Завтрак туриста»: фрикадельки из молотых рыбьих костей с рисом, похожим на мучных червей. И то по карточкам. Если я проиграю, сгущенка твоя. А если выиграю, что ты мне можешь дать?

– Две пачки «Родопи» или кофе могу отсыпать, молотого.

– Что мне твои «Родопи», когда у меня блок «БТ», – презрительно фыркнул Митя, – и кофе без моего сахарку и кипятильничка вы все равно не попьете!

– Ладно, мальчики-девочки, хватит дурака валять, все равно пить, есть и курить мы будем все вместе, – махнула рукой Ольга, – вон, кажется, за нами комсомольцы приехали!

На площади остановился «газик» защитного цвета, из него выпрыгнул молодой человек, одетый, несмотря на жару, в строгий темно-серый костюм. На лацкане пиджака ярко сиял маленький комсомольский значок. Озираясь по сторонам, молодой человек решительно направился к зданию аэропорта.

– Вот пусть теперь поищет, раз опоздал, – злорадно заулыбался Митя, – наш рейс когда прилетел? Полтора часа назад! Вот пусть теперь и поищет.

Через несколько минут из аэропорта послышался громкий радиоголос:

– Внимание! Группа журналистов из Москвы! Вас ожидают у справочного бюро. Повторяю…

Подхватив разом все вещи, свои, Ольгины и Ленины, перекинув через плечо ремень зачехленной гитары, Митя отправился к справочному бюро, Ольга и Лена пошли за ним налегке.

– Нет, все-таки он у тебя джентльмен, – заметила Лена.

– Воспитываю, – пожала плечами Ольга.


– Вас решено отправить сначала в Тобольск, потом в Ханты-Мансийск, – сообщил им второй секретарь обкома.

Лощеный, надменный комсомолец лет тридцати сразу оценил, что прибывшая из Москвы компания – птицы невысокого полета. Так, шелупонь, студентики-практиканты. Вслед за ним понял это и молоденький инструктор по идеологии, которому было поручено сопровождать гостей. Он, как и его босс, тут же перешел на «ты», стал панибратски похлопывать Митю по плечу, а Лену с Олей называть «девчатами».

– Вопрос с гостиницей мы порешаем, – сообщил он, отдавая отмеченные у секретарши командировочные удостоверения. – Вы погуляете пока, город посмотрите. Вещи можете оставить в моем кабинете. А часика через два подходите, порешаем с гостиницей. У нас сейчас слет оленеводов, с номерами плохо.

– Простите, Володя, что значит «порешаем»? – обращаясь к комсомольцу подчеркнуто на «вы», спросила Лена. – Как я поняла, у нас уже сегодня выступление по телевидению и встреча с учащимися ПТУ. Причем телевидение через час, нам ведь надо отдохнуть с дороги, душ принять.

– Слушай, старушка, ну что за буржуйские замашки? – поморщился комсомолец Володя. – Какой душ? Надо проще быть. Учти, номера с душем у вас все равно не будет. Во-первых, в Тюмени уже год нет горячей воды, а во-вторых, ты ведь не главный редактор.

Тут вмешалась Ольга. Она умела и любила ругаться, особенно с такими вот комсомольскими хамами.

– В общем, так, Вова, – сказала она тихо и ласково, – либо ты сейчас же, сию минуту, поднимешь со стула свою толстую задницу и не «порешаешь», а решишь вопрос с нормальной гостиницей, либо мы идем в обком партии и заявляем, что ты со своими идеологическими обязанностями не справляешься. Если этого мало, мы звоним в Москву, в редакцию, и наш главный редактор тут же связывается с ЦК ВЛКСМ. Ты хочешь, чтобы вопрос с гостиницей решался на таком уровне? Пожалуйста, я с удовольствием тебе это устрою.

Через пятнадцать минут комсомольский «газик» отвез их в гостиницу «Восток».

– Интересно, – задумчиво произнесла Лена, оглядывая вполне приличный двухместный номер, – почему у нас по всей стране нет ни одной гостиницы «Запад»? Есть «Север», «Юг», «Восток», а «Запада» – ни одного. Будто не существует такой части света.

Горячая вода в городе Тюмени действительно была уничтожена как классовый враг. Но при такой жаре можно ополоснуться и холодной. Комсомолец сделал-таки им номера с душем. Правда, Мите пришлось подселиться к соседу, но это был тихий культурный старичок, снабженец из Барнаула. Не алкоголик и не маньяк, во всяком случае, на первый взгляд.


Местные телевизионщики оказались значительно приятнее комсомольцев. Правда, заведующая редакцией попросила перед съемкой, чтобы Митя спел те песни, которые собирается исполнять на выступлении.

– Или тексты хотя бы дайте просмотреть, – смущаясь, предложила она, – и вы, Оля, если не сложно, покажите мне ваши стихи, которые будете читать.

– Но ведь не прямой же эфир, – пожал плечами Митя, – если что не так, вы потом вырежете.

– Прежде, чем я вырежу, – тихо произнесла полная усталая женщина средних лет, – мне голову успеют оторвать. Если что не так…

Тексты, напечатанные на машинке, у них с собой были…

– Митя, пожалуйста, вот эту песню, где «вокзал, пропахший блудом и тюрьмой», петь не надо, – заметила она, не отрывая глаз от страницы, – а остальное можно. А у вас, Оля, вот это стихотворение про лимитчиц, «я лимитчица, косточка черная», оно очень хорошее, но вы его, пожалуйста, не читайте.

На этом идеологическая цензура кончилась. А в ПТУ ее вовсе не было. Песня про вокзал и стихотворение про лимитчицу у пэтэушников прошли на «ура». После выступления их пригласили остаться на дискотеку. Но они отказались. Они очень устали, хотели есть и спать. К тому же дискотека в тюменском ПТУ – не самое интересное и безопасное развлечение.

В гостиницу они возвращались пешком. Магазины были уже закрыты, кафе и столовые тоже.

– Ты, запасливый, хоть бы хлебушка купить догадался, – обратилась к брату Ольга, – я лучше с голоду помру, чем стану твои бычки в томате без хлеба есть.

– Помирай, – разрешил Митя, – нам с Леной больше достанется.

– Никто не помрет, – радостно сообщила Лена, – вон пельменная открыта!

– Я о-очень люблю сибирские пельмени, – прямо-таки застонал Митя, – о-очень люблю.

Но пельменей не оказалось. В меню их было перечислено десять сортов: и с олениной, и с медвежатиной, и с лососем.

– Нет… Нет… Тоже нет, – сонно отвечала официантка.

– А что есть? – печально спросила Ольга.

– Харчо «Северное сияние», позавчерашнее, шницель «Нежность», бутерброды с «Романтикой» и «Дружбой», – неохотно сообщила официантка.

– Все несите! И «Нежность», и «Романтику», и «Сияние», – обрадовался Митя, – все по три порции.

– «Сияние» не советую, – заметила официантка, – оно с душком.

– Хорошо. Остальное несите. И хлебушка побольше!

Шницель «Нежность» представлял собой огромный, толстый, обжаренный снаружи и совершенно сырой внутри ком теста. В толще его, в самой серединке, стыдливо притаился крошечный кусочек темно-серого котлетного фарша. Гарниром служили вялые скользкие макароны, приправленные комбижиром.

«Романтикой» именовалась скорченная в предсмертной агонии варено-копченая колбаса. Она истекала желтым жиром и была несъедобна даже с голодухи. Только подсохший, но родной плавленый сырок «Дружба» на куске хлеба не обманул ожиданий.

Весь хлеб со стола сгребли в мешок и, голодные, отправились в гостиницу. По дороге попался открытый мороженный ларек.

– Мороженое в розлив, – предупредила продавщица.

– Как это? – не поняла Лена.

– А так. Морозилка сломалась.

– Ладно, налейте стаканчик, – попросил Митя.

Продавщица зачерпнула половником белую жижу и, вылив ее в картонный стаканчик, сообщила:

– Девять копеек.

…В Тюмени стояли светлые июньские ночи. В полумраке зловеще алели развешанные на панельных пятиэтажках лозунги: «Вперед, к победе коммунизма!», «Да здравствует нерушимое братство великого советского народа!», «Народ и партия едины!»

Огромные, квадратно-мускулистые рабочие и работницы на трехметровых плакатах вздымали пудовые кулаки над тихими, грязными улицами засыпающего сибирского города.

– Если бы я был режиссером, – сказал Митя, – обязательно снял бы фильм, как эти красные кулакастые монстры оживают ночами, сходят с плакатов и маршируют между панельными домами, проходят жутким молчаливым строем, сметая все живое на своем пути. Это был бы фильм ужасов.

– В советском кинематографе нет и не будет такого жанра, – хмыкнула Ольга.

* * *

У него сильно дрожали руки. Казалось, эта дискотека никогда не кончится. Он осторожно заглянул в дверной проем и отыскал взглядом ее, свою девочку. Она тряслась и извивалась под шлягер позапрошлого года:

Прошу тебя. В час розовый

Напой тихонько мне,

Как дорог край березовый

В малиновой заре.

На девочке была короткая малиновая юбчонка, туго обтягивающая крепкие круглые бедра, и ярко-розовая блузка с короткими рукавами. Полные губы, жирно намазанные малиновой помадой, чуть улыбались, глаза были прикрыты. На круглой молочно-белой шейке болтался и подпрыгивал дешевенький кулон – мельхиор с финифтью, маленькое сердечко, внутри – малиновая розочка с зеленым листочком.

Он подумал, что надо обязательно посмотреть, какого цвета у нее глаза. Серо-голубые тени на подрагивающих веках скатались в комочки, бровки выщипаны до ниточек. Подсветленные перекисью прямые волосы подстрижены кружком. Эта прическа стала модной после концертов французской певицы Мирей Матье…

Вот уже третий танец танцевал с ней один и тот же парнишка, тощая длинноволосая макака. Под быструю музыку он нелепо приседал и тряс узкими покатыми плечами, а в медленном танце обхватывал свою партнершу, буквально ложился на нее и, отклячив тощий задик в советских, мешком висящих брюках-«техасах», бестолково перебирал ногами.

«Если он вздумает ее проводить, придется отложить все на завтра, – подумал он, – или выбрать другую, которая пойдет домой одна. Но я не знаю маршрутов других девочек, а эта, малиново-розовая, должна возвращаться домой через пустырь за стройкой. У нее нет другого пути. Очень жалко, если длинноволосая макака вздумает проводить мою девочку…»

Он чувствовал приятную тяжесть небольшого туристского ножа во внутреннем кармане тонкой спортивной куртки, глядел из темных сумерек в ярко освещенный актовый зал ПТУ, где страстно и ритмично извивалась шестнадцатилетняя Наташа Колоскова, единственная дочь Клавдии Андреевны Колосковой, сорокалетней матери-одиночки, которая сама сшила для своей Наташи и эту короткую юбочку, и кофточку из розового крепдешина, купленного в универмаге по талонам на мануфактуру. Надо же девочке в чем-то покрасоваться на дискотеках, она так любит танцевать.

Когда объявили, что следующий танец будет последним, в ответ раздался возмущенный рев.

– Дети, поздно уже, – подойдя к микрофону, сказал пожилой пышноусый директор ПТУ.

– Мы не дети! – раздались крики из зала. – Сейчас ночи светлые!

– Никаких разговоров! – рубанул рукой директор. – Последний танец!

Он спрыгнул со сцены, и тут же зазвучала песенка в исполнении Аллы Пугачевой про журавлика:

Я хочу увидеть небо,

Ты возьми меня с собой…

Потные пары медленно закачались, обнявшись.

– Наташк, я провожу тебя? – прошептал на ухо своей партнерше длинноволосый узкоплечий Петя Сидоркин.

– Посмотрим, – неопределенно пожала она плечами и искоса взглянула на соседнюю пару.

Она хотела, чтобы ее проводил Сережа Русов, широкоплечий, красивый, пахнущий иностранным одеколоном. Но Сережа нежно обнимал тонкую талию Маринки Заславской. Они почти целовались.

– Не-а, Натаха, – заметив ее взгляд, покачал патлатой головой Петя, – он же к тебе ни разу не подошел. Он с Маринкой с зимы гуляет, разве ты не знаешь?

– Ну что ты лезешь, куда не просят? – шепотом выкрикнула Наташа. – Без тебя разберусь.

Она отцепила от своей крепкой талии Петины руки и быстро пошла сквозь танцующие пары к выходу.

– Наташа! – ринулся за ней Петя. – Наташа, подожди!

– Уйди, дурак, надоел! – громко произнесла она и выскользнула в густые сумерки.

Она шла по пустынным улицам и глотала слезы. Ей с первого курса, с первого дня, до жути нравился Сережа Русов. Но он никогда не посмотрит в ее сторону. Куда ей до Маринки! Маринка похожа на Мирей Матье, она самая красивая в училище.

Наташа так надеялась, что на сегодняшней дискотеке Сережа наконец взглянет на нее, хоть на один танец пригласит. Мама сшила классную юбку и блузку. Мамина подруга, тетя Тома, подарила на день рождения красивый кулон-сердечко, он так стильно смотрится с розовой блузкой… Стрижка новая, под Мирей, все сказали – очень идет, сразу лицо делается тоньше, интересней. А Сереженька глядел только на Маринку.

Наташе было так грустно, так плохо, что она не замечала ничего вокруг, не слышала осторожных шагов за спиной, которые следовали за ней от самого ПТУ, ни разу не оглянулась и не увидела высокой широкоплечей фигуры молодого мужчины в темной свободной куртке из тонкой плащевки.

Она опомнилась только тогда, когда железная рука зажала ей рот и нос. Это было на краю пустыря, у пустой стройплощадки. Вокруг ни души. Наташа даже не успела закричать.

* * *

– Хватит спать, лентяйки! – Митя распахнул дверь их номера. В руках у него был большой пакет, из которого он стал извлекать банку с сахарным песком, кипятильник, куски вчерашнего хлеба.

– Вы бы хоть постучали, сэр. – Лена села на кровати, сладко зевнула и потянулась. – Который час?

– Половина девятого. В девять пятнадцать за нами приедет бравый комсомолец, – сообщил Митя, – кофе свой доставай, будем завтракать.

– Эй, а где твоя знаменитая сгущенка? – Ольга выскользнула из-под одеяла и прошлепала босиком в ванную.

– Будет тебе и сгущенка. Только не сейчас. Мы же сегодня вечером уезжаем в Тобольск, а как я, по-твоему, открытую банку упакую?

– Жмот ты, братец-кролик, – сообщила Ольга уже из ванной, с зубной щеткой во рту, – иди тогда в буфет, купи чего-нибудь. Не одним же хлебом завтракать.

– Ладно. Но чтобы к моему приходу обе были умыты, одеты и кофе чтоб сварили. – Митя выставил на стол литровую жестяную кружку.

– Есть, герр генерал! – козырнула Лена.

А Ольга пробормотала из ванной полным зубной пасты ртом:

– Ишь, командир полка, нос до потолка!


В гостиничном буфете на втором этаже народу было мало. Пока буфетчица взвешивала нарезанную колбасу, заворачивала в бумагу вареные яйца и щелкала счетами, Митя смотрел в окно.

Окно выходило на небольшую площадь перед гостиницей. Прямо у входа стояли милицейский «газик» и микроавтобус «скорой». Митя увидел, как два санитара выносят из гостиницы носилки, на которых лежит человек, закрытый простыней до подбородка.

– Случилось что-нибудь? – спросил он сдобную молодую буфетчицу. – Там милиция и «Скорая».

– Случилось, – тяжело вздохнула буфетчица.

И тут Митя заметил, что у нее красные, заплаканные глаза, а на щеках – полосы растекшейся туши.

– Дочку одной нашей горничной нашли сегодня рано утром на пустыре, – тихо всхлипнув, сказала буфетчица, – изнасиловали девочку и убили. За матерью милиция приехала, чтоб везти на опознание, а у нее сердце не выдержало. Вызвали «Скорую», вот, увозят…

– О Господи… – прошептал Митя.

– Девочке, Наташеньке, шестнадцать годков недавно исполнилось. Я ей кулончик подарила финифтевый, сердечко с розочкой, она так радовалась. У нас ведь трудно что-то красивое купить, а девочке хочется. Мы с мамой ее, Клавой-то, дружим еще со школы. Одна она Наташеньку растила, без мужа. – Буфетчица еще раз всхлипнула, вытерла набухшие в глазах слезы рукавом белого халата. – Месяц назад вот такой же был случай. Только девочка детдомовская, пятнадцать лет. А милиция не чешется. Хоть всех детей у нас поубивают, им наплевать.

– Эй, Тамара Васильевна, ты говори, да не заговаривайся, – послышался начальственный мужской голос из буфетного зала.

Митя оглянулся. За столиком сидел вальяжный толстячок в белой рубашке и галстуке и пил чай из стакана в подстаканнике.

– А мне бояться нечего! – подбоченилась Тамара. – Я правду говорю. В городе маньяк орудует, детей убивает, весной похожий случай был. Хоть бы в газетах написали, по радио объявили, чтоб люди детей своих не отпускали от себя ни на шаг! Так нет, молчат, будто ничего не происходит. У тебя, Петрович, тоже, между прочим, две дочки.

– И правильно, что молчат, – авторитетно заявил Петрович, – еще не хватало панику поднимать. Милиция свое дело делает, поймают убийцу, никуда он не денется!

– Как же! – усмехнулась буфетчица. – Поймают! Он сначала всех детей наших погубит…

– Но у тебя-то сын, а не дочка. Тебе-то что волноваться? – Петрович шумно отхлебнул чаю и вытер потную лысину носовым платком.

– Дурак ты, честное слово! – покачала головой буфетчица. – Хоть и инструктор горкома партии, а дурак! Два случая в Тобольске было, тоже девочек изнасиловал какой-то скот и убил, – обратилась она к Мите, – а всем наплевать.

– То есть всего четыре убийства по области? – тихо спросил Митя.

– Теперь четыре. Наташенька Колоскова четвертая. С дискотеки она не вернулась, у них в восьмом ПТУ дискотека вчера была. Клава, мама ее, ждала до двух часов ночи, потом заволновалась, к соседям побежала, у них сын – однокурсник Наташин. Как узнала, что дискотека еще в половине двенадцатого кончилась, сразу в милицию. А там даже заявление принимать не хотели. Мол, два часа – это не срок, мало ли, загуляла ваша дочь с кавалером. А утром рабочие со стройки ее обнаружили…

* * *

– Ты что такой смурной? – спросила Ольга, когда Митя вернулся из буфета с кульком еды. – Кофе готов, садись завтракать, через двадцать минут комсомолец заявится.

– Здесь такой кошмар творится… – тихо произнес Митя, достал сигарету из лежавшей на столе пачки и закурил.

– Я тебе покурю натощак! – прикрикнула Ольга, отвесила брату легкий подзатыльник и, вытащив сигарету у него изо рта, загасила. – Ну, что за кошмар?

Митя рассказал все, о чем узнал только что в гостиничном буфете.

Он не успел закончить, как в дверь номера постучали. На пороге стоял комсомолец Володя, все в том же сером костюме со значком на лацкане.

– Доброе утро, Володя, – вежливо поздоровалась с ним Ольга. – Кофе хотите?

– Спасибо, не откажусь, – кивнул комсомолец, – только по-быстрому. Там машина ждет.

Отхлебнув горячего кофе из тонкого гостиничного стакана, он критически оглядел Лену и Ольгу, покачал головой и спросил:

– Вы по-другому одеться можете?

– А что? – удивилась Лена. – Что вас не устраивает в нашей одежде?

– У тебя слишком много ног видно, а у Ольги, – пардон, конечно, – декольте большое, – ничуть не смутившись, сообщил комсомолец.

На Лене была светлая юбка в складку, чуть выше колен, на Ольге – открытое платье, глубокое декольте довольно щедро открывало ее роскошную грудь.

Лена и Ольга возмущенно переглянулись, и тут в разговор вступил Митя:

– Слушай, комсомольский Пьер Карден, тебе не кажется, что это их дело, как одеваться? Они одеты вполне прилично, к тому же не всем ведь в такое пекло ходить в строгих костюмах!

– До чего же вы, москвичи, обидчивые! – пожал плечами Володя. – Я только советую, не мне, а вам в ИТУ сегодня выступать.

– Где? – переспросили все трое хором.

– ИТУ – исправительно-трудовое учреждение, колония значит. Перед зеками лучше не выпендриваться и свои красивые ноги-груди не обнажать. Построже оденьтесь как-нибудь, девчата, очень вас прошу.

– Интересно, – возмутилась Ольга, – кто же это придумал к зекам нас послать?

– Начальник колонии просил. В прошлом году группа из журнала «Юность» приезжала, выступали перед ними. И артисты, и лекторы, все выступают. Зеки, они ведь тоже люди.

– Ладно, комсомолец, уговорил, – махнула рукой Лена, – выйдите с Митькой на минутку, мы переоденемся.

Выступать перед зеками Ольга и Лена отправились в длинных юбках и строгих блузках с длинными рукавами. Попав на территорию ИТУ, они поняли, что комсомолец был прав. То, что в летней Москве выглядело совершенно нормально и прилично, здесь, в Тюмени, да еще в колонии, смотрится совсем иначе.

Лену поразил какой-то особый, тяжелый тюремный запах. Стоя на сцене перед микрофоном, она растерянно оглядывала зал. Все в нем казались на одно лицо, бритоголовые, в синих бушлатах. Лена подумала, что, наверное, лучше начать выступление не с рассказа о журнале, не с разговора, а с какой-нибудь Митиной песенки.

– Здравствуйте, – улыбнулась она залу, – я не сомневаюсь, что вы все знаете и любите наш журнал. В редакцию приходит много писем, вы задаете вопросы, присылаете свои стихи и рассказы. Сегодня у нас есть возможность пообщаться не через почту, а лицом к лицу… Сейчас перед вами выступит известный московский бард, автор и исполнитель песен Дмитрий Синицын.

Зал оказался благодарным и отзывчивым. Митины песни, Ольгины стихи и Ленины рассказы о журнале, о работе его отделов, о всяких смешных эпистолярных казусах вызывали бурную реакцию, крики, аплодисменты. Их долго не отпускали со сцены, выкрикивали вопросы, писали записки.

«Можно мне выйти на сцену и прочитать стихи собственного сочинения? Неправедно осужденный. Слепой».

Прочитав эту записку, Лена взяла микрофон.

– Некто, назвавшийся Слепым, хочет прочитать свои стихи со сцены, – сообщила она залу.

Зал загудел и захихикал.

– Эй, Слепак, хорош бздеть, в натуре!

– С понтом деловой! – раздались голоса.

– Неужели вам неинтересно послушать стихи вашего товарища? – спросила в микрофон Ольга. – Если так хочется человеку, пусть почитает. Нам, например, очень интересно.

Зал разразился гоготом.

– Нехай спляшет, каз-зел! – смачно сплюнув, проговорил могучий золотозубый зек, который сидел в первом ряду, развалившись на двух стульях. Справа и слева от него сидели два амбала помоложе и скалили не золотые, а стальные зубы.

Лена заметила, что у главного, того, который сидит на двух стульях, поблескивает на груди, под расстегнутыми пуговицами бушлата, большой золотой крест на толстой золотой цепи. У двух амбалов кресты и цепи были серебряными.

В зале повисла тишина. Стало ясно, что этот, с золотым крестом, здесь главный.

– А че, выходи, покрути попкой, Марусенька, – раздался в тишине чей-то хрипловатый фальцет.

В задних рядах началась какая-то странная возня, стоявший неподалеку офицер охраны сделал было шаг в ту сторону, но потом раздумал вмешиваться, махнул рукой и отвернулся, сплюнув сквозь зубы в точности как зек.

Через минуту на сцену выволокли худющего, сутулого парнишку лет двадцати. Лицо его было покрыто рубцами, оставшимися от обильных подростковых фурункулов. Лена вдруг поняла, почему его прозвали Слепым. Глаза у него были очень маленькие, глубоко посаженные. Их почти не было видно под нависшими, голыми, лишенными бровей надбровными дугами. Когда он оказался на сцене, стало заметно, что глаза его к тому же какого-то странного, очень светлого цвета, а зрачки сужены до точек. Белые глаза… Слепой.

– Здравствуйте, – улыбнулась ему Лена как можно приветливей, – для начала давайте познакомимся. Как вас зовут?

Маленькая, поросшая светлой щетиной головка, опустилась совсем низко.

– Василий Слепак, – еле слышно пробормотал он себе под нос.

– Очень приятно, – громко сказала Лена в микрофон, – сейчас перед нами выступит начинающий поэт Василий Слепак. Попросим.

Оказывается, прозвище просто от фамилии, а не из-за странных глаз.

Она сунула микрофон в его дрожащие руки и тихонько захлопала в ладоши. Вслед за ней стали аплодировать Оля и Митя.

Зал молчал. Лена всей кожей чувствовала напряженность этого молчания. Тишина была недоброй, взрывоопасной. Василий Слепак сжимал микрофон в потной ладошке. И вдруг в тишине раздался его странно низкий для такой хрупкой комплекции голос:

Я знаю, ты меня не любишь,

Не встретишь и не приголубишь,

Ты вышла замуж за другого,

За нехорошего, блатного…

Зал взорвался гоготом. Но низкий голос в микрофоне перекрикивал гогот, читал одно стихотворение за другим.

Так не глумитесь надо мной

Своею правдой нестерпимой,

Жестокой я плачу ценой

За право называть любимой…

Василий Слепак быстро подошел к Лене, отдал ей микрофон и, спрыгнув со сцены, побежал через свистящий, гогочущий зал. Кто-то подставил ему подножку, он упал, растянулся…

– Василий! – проговорила Лена в микрофон. – У вас чудесные, талантливые стихи! Я постараюсь, чтобы они были опубликованы в нашем журнале.

– С ума сошла? – услышала она сзади Ольгин шепот. – Зачем ты ему обещаешь? Ведь обычная графомания!

– Василий! – продолжала Лена, глядя, как поднимается с заплеванного пола в проходе между рядами тощая сутулая фигурка. – Вы пишите, присылайте стихи в редакцию, в отдел литературы! Вы только не бросайте, пишите стихи. Вы талантливый человек.

Гогот и свист утихли, зал загудел удивленно и грозно.

– Лучше я тебе напишу, – ощерил золотые зубы громила в первом ряду. – Давай с тобой подружимся, переписываться будем. Адресок-то домашний дашь мне?

Лена даже не взглянула в его сторону и спокойно проговорила в микрофон:

– На этом наша встреча закончена. Всего доброго. Спасибо за внимание.

– Эй, сероглазая! – раздался в гробовой тишине голос из первого ряда. – Я вопрос тебе задал: адресок-то дашь домашний?

– Адрес редакции напечатан в каждом номере журнала, на последней странице. Пишите, милости просим.

– На х… мне твоя редакция, – сплюнул золотозубый, – ты сама-то замужем или как? А, сероглазая?

Лена отложила микрофон. Она боялась взглянуть вниз, в первый ряд. Она заметила, как один из офицеров охраны что-то быстро сказал другому, тот вышел, а через минуту в обе двери зала вбежало несколько солдат с автоматами.

– Отвечай, когда к тебе обращаются! – вполне мирно произнес один из приближенных златозубого.

– А даже если и замужем, – махнул рукой в татуировках златозубый, – я ведь только дружить хочу. Подружись со мной, сероглазая! Прямо сейчас. Я и место подходящее знаю, ты не думай, здесь тоже можно уединиться.

Два амбала лениво, как бы нехотя, поднялись со своих стульев и шагнули к сцене. Одновременно к Лене с двух сторон подскочили Митя и Ольга и встали рядом с ней, вплотную. Прохода за сцену не было, выйти можно было, только спустившись в зал.

Через минуту вся тройка была окружена солдатами, и только так, в плотном кольце, они покинули зал.

Лена пришла в себя в кабинете начальника колонии. Залпом выпив стакан воды из графина, она закурила, и только тогда ее перестало трясти.

– Объясните мне, что я сделала не так? – тихо спросила она начальника, пожилого полковника.

– Да, в общем, ничего особенного вы не сделали. Здесь свои законы, вы их знать не обязаны. Просто этот Слепак, он опущенный. То есть самая что ни на есть презренная личность. А тот, в первом ряду, Гриценко, – авторитет, коронованный вор. Вы как бы пошли наперекор, похвалили того, над кем можно только издеваться. Нарушили закон. Но вы не переживайте, в прошлом году один писатель, который с «Юностью» приезжал, догадался прочитать рассказ с откровенной любовной сценой. Очень даже откровенной.

– И что было? – спросил Митя.

– На сцену ринулись, там две женщины, одна средних лет, завотделом, другая молоденькая, корреспонденточка. В общем, пришлось как следует вмешаться, свалка на сцене получилась. Так что ваш случай – еще цветочки.

– Скажите, если это опасно, зачем вы приглашаете выступать? – поинтересовалась Ольга.

– Ну, особой-то опасности нет, – усмехнулся полковник, – охрана вооруженная, все под контролем. Зона есть зона, но и здесь тоже – люди.

– А за что сидит этот Слепак? – спросила Лена.

– По сто шестьдесят первой, пункт «а». Ларек грабанули они с приятелем. За грабеж сидит.

* * *

Вечером они должны были отправиться в Тобольск. После выступлений остался всего час на отдых и сборы. Но собирать было особенно нечего.

Они пили чай в номере, когда вошел комсомолец Володя. Рядом с ним стоял высокий, широкоплечий светловолосый человек лет двадцати пяти, с приятным интеллигентным лицом и умными, чуть растерянными зеленовато-голубыми глазами. На кармашке темно-синей куртки-ветровки краснел маленький комсомольский значок.

– Познакомьтесь, ребята, Вениамин Волков, завотделом культуры Тобольского горкома ВЛКСМ, – представил его Володя, – он прилетел по делам сегодня утром и сегодня же с вами поедет в Тобольск. Он будет вас сопровождать.

– Вениамин. Очень приятно, – представился, пожимая руки всем по очереди, тобольский комсомолец.

У него была простодушная, очень обаятельная улыбка и мягкий тихий баритон. Он вообще был намного симпатичней ухаря Володи.

Глава 13

Москва, март 1996 года

– Наверное, я вам зря звоню. Но мне показалось, вы тоже… В общем, вы тоже думаете, что Митя не сам это сделал. Или я ошибаюсь, вам тоже все равно? – Истерические нотки в голосе Кати Синицыной пропали. Теперь она говорила монотонно и равнодушно.

Лена вспомнила, что у наркоманов очень часто меняется настроение:

– Нет, Катя. Мне не все равно, – мягко сказала Лена, – и позвонили вы не зря. Я сама хотела еще раз поговорить с вами. Простите, я, кажется, обидела вас тогда, на лестнице.

– Да что вы! Нет, вы меня совершенно не обидели, я иногда веду себя по-хамски… Знаете, я нашла листочек в кармане Митиной куртки… Я уже поделилась этим с одним хорошим человеком, но она сказала, это похоже на бред. Она хороший человек, доктор, хочет помочь мне. Но мне надо поговорить с кем-то, кто не скажет, будто это – бред. Я прочту вам, что написано на листочке. Там ваша фамилия есть…

Лена слушала странный, разбитый на пункты текст, который читала Катя в трубку очень медленно, почти по слогам, и думала: «Хороший человек… доктор… доктор-женщина… Та фальшивая докторша осматривала Лизу очень профессионально и на мои вопросы отвечала как настоящий медик. Умный, опытный врач. И при этом настойчиво уводила разговор к суициду, словно прощупывала меня, ждала, что я поддержу эту тему, мол, вы знаете, вот недавно брат моей подруги…»

– Катя, – почти выкрикнула Лена, когда та кончила читать, – как зовут того доктора, с которым вы поделились своими подозрениями?

– Я не могу вам сказать, – ответила Катя тихо и растерянно, – простите, я не могу. Эта женщина помогает мне. Пытается вылечить. Но она просила с самого начала никому не называть ее имени. Она очень известный психотерапевт, к ней все рвутся на прием, донимают звонками и просьбами, это мешает ей работать. Поэтому она с самого начала просит тех, кому берется помочь, не называть ее имени и не рассказывать о ней… Простите. Я вот еще забыла сказать, пропал Митин ежедневник, из которого вырван этот самый листочек, а в его сумке я нашла учебник судебной психиатрии, и еще… Ой, подождите, мне, кажется, в дверь звонят. Я сейчас.

Катя положила трубку рядом с аппаратом. Лена услышала ее удаляющиеся шаги, потом совсем далекий голос:

– Ой, здравствуйте… – Она назвала какое-то имя, но Лена не разобрала, то ли Инна, то ли Галина, а уж отчество – совсем непонятно. Слишком далеко от телефона…

Через несколько минут послышался характерный звук, кто-то взял лежавшую рядом с аппаратом трубку и легко задышал в нее.

– Алло, Катя… – осторожно позвала Лена.

В ответ – тишина, потом гудки отбоя.

Лена с удивлением обнаружила, что у нее дрожат руки. Чтобы успокоиться и собраться с мыслями, надо сварить себе крепкий сладкий кофе, выкурить сигарету. Но сначала надо записать то, что прочитала по телефону Катя. Это очень важно. Надо записать, пока не вылетело из головы… Куда? На клочок бумаги? Ни в коем случае! Лучше всего – ввести это в компьютер.

Пока закипал чайник, Лена включила свой ноутбук, создала в той программе, в которой обычно работала, новый файл и назвала его английским словом «Rabbit» – кролик. Так Ольга называла Митю с раннего детства: братец-кролик. Не слишком лестное прозвище для мальчика, но в их семье это звучало очень тепло и ласково.

Быстро набрав текст по памяти, Лена вставила в магнитофон Митину кассету, отмотала пленку к тому месту, где звучали странные слова после последней песни, и набрала их как бы под Митину диктовку. Потом она взяла новую пустую дискету и перегнала на нее написанное.

Чайник закипел. Катя не перезванивала. Залив кипятком молотый кофе в маленькой джезве, Лена стала искать свою записную книжку. На глаза ей попалось письмо из Нью-Йорка, которое она так и не распечатала до сих пор. А ведь оно пришло давно. Оно от Майкла Баррона, профессора Колумбийского университета… Ладно, сначала надо позвонить Кате. Может, просто разъединился телефон? Кто мог прийти к ней так поздно? Подруга? Ольга говорила, у Митиной жены нет подруг.

У Кати было занято. Лена набрала номер еще и еще раз. Она успела сварить и выпить кофе, выкурить сигарету, распечатать письмо.

«Дорогая Лена! – читала она, слушая в очередной раз безнадежные частые гудки. – Во-первых, поздравляю тебя с рождением дочери. Поздно, конечно, поздравлять, когда ребенку уже два года, но, что делать, все мы ленивы и не любим писать письма просто так, без делового повода. Сейчас он у меня появился.

Я начал работать над историей русской Сибири. Смешно, конечно, человеку, не знающему ни слова по-русски, заниматься историей этой страны. Но то, что смешно, уже не грустно…

Мне очень нужна твоя помощь. Я собираюсь в ближайшее время посетить Россию и проехать по нескольким сибирским городам. Прежде всего меня интересует город Тобольск с его уникальным деревянным кремлем и прочими достопримечательностями.

Я помню твои рассказы о Сибири и об этом городе в том числе. В любом случае мне, как ты понимаешь, понадобится в моем путешествии толковый переводчик. Я знаю, что у тебя маленький ребенок, но я был бы очень благодарен тебе, если бы ты смогла сопровождать меня в моей сибирской поездке в качестве переводчика и консультанта. Мне не хотелось бы нанимать для этого чужого человека.

Путешествие продлится не больше десяти дней. Я имею возможность платить тебе двести долларов в сутки. Все дорожные расходы, гостиницы и питание, разумеется, беру на себя.

Если необходимо, я могу оплатить и беби-ситтера для твоей дочки на эти дни. Дата моего приезда зависит только от твоего решения. У меня уже куплен билет в Москву с открытой датой. Я могу вылететь, как только ты скажешь. Жду твоего звонка.

Большой привет твоему мужу и дочери. Искренне твой.

Майкл»

Далее шли номера телефонов.

А у Кати было по-прежнему занято. Лена посмотрела на часы: без десяти два. Надо позвонить в Нью-Йорк в любом случае. Надо сказать да или нет. А почему, собственно, нет?

Лизу можно оставить с Верой Федоровной, можно купить им на эти дни путевки в хороший подмосковный дом отдыха, Лена давно это хотела сделать, и Вера Федоровна просила. Две тысячи долларов за десять дней – это совсем неплохо. Впереди лето, Лиза достаточно подросла, чтобы съездить с ней на море. На это нужны большие деньги.

И тут раздался длинный, междугородный телефонный звонок.

«Ну вот! – успела подумать Лена, снимая трубку. – Наверное, это Майкл. Неудобно получилось…»

– Ленуся! Ну с кем это ты разговаривала полтора часа подряд? – услышала она голос мужа.

– Сереженька!

Его было слышно так хорошо, будто он звонил не из Лондона, а из соседней квартиры.

– Я так соскучился, уже дни считаю до возвращения. Как у вас дела? Как Лизонька?

– У нас все в порядке, Лизонька здорова, по тебе очень скучает, каждый день спрашивает по десять раз, когда вернется папа.

– А ты? Ты по мне скучаешь?

– Конечно, Сереженька, ужасно скучаю. Расскажи, как тебе там живется?

– По телефону не буду, приеду – расскажу все подробно, комкать впечатления не хочу. В общем, нормально.

– Сереженька, мне надо с тобой посоветоваться. Я только что прочитала письмо из Нью-Йорка, прямо за минуту до твоего звонка.

– То, которое я из почтового ящика достал? Это оно у тебя столько времени валялось? Ну ты даешь!

– Да, оно самое. Просто руки не доходили.

Лена пересказала мужу содержание письма.

– Ну и в чем проблема? – спросил он, дослушав. – Ты не знаешь, соглашаться тебе или нет?

– Именно в этом, – призналась Лена.

– Тебе хочется поехать?

– Не знаю. С одной стороны – да. Две тысячи на дороге не валяются, и вообще… Но, с другой стороны, я еще не расставалась с Лизой так надолго, она все-таки маленькая.

– Десять дней – это совсем недолго. И тебе надо немножко сменить обстановку, отвлечься. Ты там хотя бы не будешь сидеть ночами за компьютером.

– То есть, ты считаешь, надо соглашаться?

– Да. Мне кажется, надо. Только один у меня вопрос. Этот Майкл, он клеиться к тебе не будет?

– Разумеется, будет, – засмеялась Лена. – Но он станет это делать мягко и ненавязчиво, как истинный джентльмен.

– Смотри, не заведи романа с этим джентльменом. Обстановка у вас будет очень располагающая. Если ты мне обещаешь, что романа с ним не заведешь, я тебя отпускаю.

– Он толстый, лысый, у него нос картошкой, он любит читать длинные лекции о вреде курения и после еды ковыряет в зубах зубочисткой с умным выражением лица, у всех на глазах.

– Да, джентльмен, – хмыкнул Сергей, – ну, в таком случае, я спокоен. Романа у тебя с ним не случится.

– Ты знаешь, я хочу на эти десять дней отправить Лизу с Верой Федоровной в хороший подмосковный дом отдыха, чтобы они подышали чистым воздухом и чтобы у Веры Федоровны не было проблем с магазинами и готовкой. Майкл предлагает оплатить беби-ситтера, вот пусть оплатит.

– Хорошая идея. Только дай мне знать, куда именно ты их отправишь. Я, вероятно, вернусь раньше тебя. Кстати, запиши мой телефон в гостинице. Как только у тебя все определится, обязательно позвони мне.

После разговора с мужем Лена окончательно успокоилась. Самое время звонить в Нью-Йорк, говорить свое «да». Но перед этим Лена еще раз, для очистки совести, набрала номер Кати Синицыной. Там все так же было занято.


– Ну, как ты? – Регина Валентиновна потрепала Катю по щеке и быстро прошла на кухню, в распахнутой шубке, сапогах и тонких замшевых перчатках.

Катя замешкалась в коридоре, шлепанец зацепился за табуретную ножку. Когда она оказалась на кухне, то увидела, как гостья кладет на рычаги телефонную трубку.

– Я ведь тут же стала тебе перезванивать, – объяснила Регина, – но у тебя все занято и занято. Оказывается, ты трубку забыла положить.

– Нет, я не забыла. Я просто сейчас разговаривала, – смутилась Катя, – надо перезвонить, неудобно.

– С кем же это так поздно, если не секрет? – Регинина рука в замшевой перчатке все еще лежала на трубке. Катя не заметила, как рука эта сдвинула, переместила трубку совсем чуть-чуть. Теперь она не придавливала рычаги старенького аппарата. Если кто-нибудь позвонит по Катиному номеру, будет занято.

Телефонный звонок не отвлечет Катю, не даст ей хоть слабенький шанс опомниться и прийти в себя.

От Регины Валентиновны, как всегда, пахло тонкими, чуть терпкими французскими духами. Кате очень нравился этот запах, он был таинственным и немного тревожным.

– Почему секрет? Я позвонила Ольгиной подруге, Полянской. Ну, помните, я рассказывала вам?

Регина молча кивнула.

– Ну вот, – продолжала Катя, – я просто думала, что надо сказать ей про листочек, который я нашла. Там ведь ее фамилия. И потом – у нее муж в милиции работает, вдруг он что-нибудь сможет узнать… Ну, через свои каналы. Все-таки одно дело – районные менты и совсем другое – полковник с Петровки. Они же находят убийц. Не всегда, но находят.

– Катя, Катя, – грустно вздохнула Регина Валентиновна, – я же объясняла тебе, не надо пока распространяться о том, что ты нашла. Вот ведь – язык без костей. И что Полянская?

– Нет, я… – Катя смутилась. – Вы думаете, не надо было ей звонить?

– Ты взрослый человек, – пожала плечами Регина, – как я могу за тебя думать? Так что же Полянская? Как она отреагировала на твое сообщение?

– Она… – Катя вдруг густо покраснела, вспомнив, что почти нарушила Регинино условие, упомянула ее в разговоре с посторонним человеком. Имени, правда, не назвала, но все-таки…

– Эй, что ты покраснела, как помидор? – спросила Регина с улыбкой. – Про меня, наверное, сболтнула? Признавайся, бить не буду.

– Нет, я про вас ничего не говорила! Я только текст прочитала и спросила, верит ли она тоже, как все, что Митя сам…

– Ну и как? Верит?

– Во всяком случае, она не считает, будто мои подозрения – полнейший бред, будто я все это под наркотиком напридумывала. Собственно, она не успела ничего особенного сказать в ответ, я услышала звонок и пошла вам открыть дверь.

Кате вдруг стал неприятен этот разговор. Ну зачем столько подробностей? Разве интересно, кто что сказал? Вот и Полянская спрашивала о Регине Валентиновне, а теперь – наоборот. Ерунда какая-то… Прямо будто выпытывают что-то и та и другая. Разве это имеет сейчас значение? О Мите надо говорить, и только о нем. Что может быть важнее его смерти? Ведь так мало времени прошло и столько всего неясного…

– Я, собственно, почему приехала, – спохватилась Регина, – достала для тебя хорошее лекарство, оно уже неделю лежит у меня. Я замоталась, дел было много. А когда ты позвонила, я вспомнила. Это новый американский препарат, он разработан специально для таких, как ты. По ощущениям он дает примерно то же, что морфий, но слабее, конечно. А главное – не вызывает привыкания, то есть он на некоторое время заменит тебе наркотик и поможет вылечиться без кошмарных мучений, которых ты так боишься. Этот препарат мягко адаптирует твой организм, ты постепенно будешь уменьшать дозу, пока не вылечишься совсем.

– Неужели такое лекарство придумали? – заволновалась Катя. – Неужели возможно завязать, не мучаясь?

– За деньги все возможно, – лукаво улыбнулась Регина.

– Ой, оно, наверное, жутко дорогое…

– Ну что ты, деточка, я совсем не к тому сказала про деньги. Я же знаю твою ситуацию, ты у нас неплатежеспособна. Я делаю это не столько для тебя, сколько для себя. Если уж я взялась помочь человеку, то должна довести дело до конца, иначе я чувствую себя побежденной. А я не люблю этого.

– Господи, Регина Валентиновна, спасибо вам огромное, я даже не знаю, как мне вас благодарить.

– Перестань, пожалуйста! – махнула рукой в тонкой замшевой перчатке Регина и взглянула на часы, слегка оттянув раструб на запястье. – Сейчас уже очень поздно. Ты первый раз уколешься при мне, я должна видеть, как отреагирует твой организм, чтобы знать дозировку. Так что вот тебе первая порция.

Регина достала из сумочки темно-коричневую маленькую склянку без всякой этикетки.

– А сколько здесь порций? – спросила Катя, глядя на склянку как зачарованная.

– Здесь одна, пробная. Я посмотрю, как пойдет дело, и оставлю тебе сколько нужно. Ты пойми, лекарство очень дорогое, каждый грамм – на вес золота. А ты у меня не единственная пациентка, так что я должна все точно рассчитать. Шприц, надеюсь, есть у тебя?

– Да… Ой, простите, я ведь даже чаю вам не предложила. Может, сначала чайку попьем?

– Деточка, ну кто же чаи распивает в начале третьего ночи? Я, честно говоря, спать хочу. Давай, не тяни резину. Только пойдем в спальню, тебе лучше прилечь сразу после инъекции.

Сидя на своей смятой, разобранной постели со шприцем, наполненным прозрачной жидкостью, Катя уже поднесла иглу к руке, отыскивая подходящее место на исколотой коже, но Регина остановила ее:

– Подожди, ты что, даже спиртом не протираешь перед уколом? Ну куда это годится? Гнойники же пойдут. Есть спирт у тебя?

– Да, конечно. Я сейчас.

Осторожно отложив шприц, Катя сбегала на кухню, достала большую бутылку с чистым медицинским спиртом, нашла в аптечке, висевшей тут же, у холодильника, остатки ваты.

– Ну вот, я готова, – сказала она, усаживаясь опять на кровать.

Регина стояла над ней и молча смотрела, как входит тонкая игла в протертую спиртом, израненную кожу, как разбухает, наполняясь жидкостью из шприца, голубоватая вена.

Катя не успела ничего понять и почувствовать. В ушах у нее зашумело, шум стал быстро расти, сделался оглушительным, будто в мозгу взлетал реактивный самолет. Перед глазами все закружилось, замелькало в бешеном ритме. Склоненное совсем близко лицо Регины, потом – спокойное, живое лицо Мити, еще какие-то лица, чужие и смутно знакомые. Постепенно все слилось в одну густую, непроглядную черноту.

Осторожно приподняв Катино веко, Регина заботливо укутала неподвижное тело одеялом, щедро разлила по ворсистой синтетической ткани спирт из бутылки, быстро вышла на кухню, вытянула сигарету из почти пустой пачки «Кента», вернулась в комнату, закурила и, сделав несколько затяжек, бросила длинный горящий окурок на пропитанное спиртом одеяло. Еще секунду подумав, она щелкнула одноразовой газовой зажигалкой и подожгла уголок цветастого пододеяльника.

Потом она тихонько вышла из квартиры и плотно прикрыла за собой входную дверь. Все это она проделала, ни разу не сняв замшевых перчаток.

Вообще вся эта возня с недобитыми свидетелями, которые почему-то вдруг стали расти, как сыроежки под грибным дождем, да еще через столько лет, порядком надоела Регине. В этой свистопляске у нее почти не остается времени и сил на Веню. А он плох сейчас. Он плох, как никогда. Он может сорваться в любой момент.

Все надо делать самой. Нельзя использовать никаких связей, нельзя ни к кому обращаться за помощью. Обращаясь с просьбой, ты делишься информацией и попадаешь в зависимость.

Получается дурацкий парадокс: при их связях и деньгах они могли бы нанять любого, самого лучшего киллера. Но хороший киллер умен и крайне осторожен. Прежде чем выполнить заказ, он вполне может поинтересоваться личностью человека, вставшего на пути богатейшего и влиятельнейшего концерна «Вениамин». Известны ведь случаи, когда умный киллер сам звонил по телефону тому, кого должен был убрать, и прямым текстом предлагал сделку: «Мне тебя оплатили. Если заплатишь больше, убивать не буду».

Бывало и другое. Если киллер узнавал, что повод заказа – не месть, не долги, не деление сфер влияния, а опасная для заказчика информация, то, прежде чем выполнить заказ, он всеми доступными способами пытался эту информацию выведать.

Информация, за которую убивают, может очень пригодиться. Разумеется, дурак заработает на ней только пулю. Но если использовать ее осторожно и с умом, то можно заработать такие суммы, по сравнению с которыми киллерский гонорар – слезы, а не деньги. А осторожности и ума хорошему киллеру не занимать.

Регина вынуждена была просчитывать все, даже то, что почти невероятно. Именно поэтому она не могла пойти традиционным путем и нанять хорошего исполнителя для решения всех навалившихся проблем. Все надо было делать самой.

Глава 14

Оперуполномоченный Михаил Сичкин задумчиво глядел на две фотографии, лежавшие перед ним на столе. На одной была снята красивая, прямо-таки голливудски красивая женщина лет сорока, с точеными чертами лица и волосами цвета спелой пшеницы. На другой – девушка с таким безнадежно-некрасивым лицом, что хотелось тяжело вздохнуть от жалости.

Впрочем, при более внимательном взгляде жалость испарялась. Было в этом молодом девичьем лице что-то акулье: скошенный подбородок, плоский большой нос, маленькие ледяные глаза.

У красотки с другой фотографии глаза были те же, только выражение чуть иное.

– Голодная акула и сытая, – пробормотал Миша, – вот и вся разница.

Он тут же одернул себя: «Да что я, в самом деле? Может, эта Градская Регина Валентиновна – милейшая женщина, добрейшей души человек? Я еще ее в глаза не видел, а уже акулой обозвал. Ну сделал себе человек несколько пластических операций, изменил внешность до неузнаваемости. А какая женщина не захочет изменить такую внешность, спрашивается? И мужику не все равно, с каким лицом жить, а уж женщине – и подавно».


…На фею-доктора, о которой обмолвилась фотомодель Вероника Роговец, Сичкин вышел практически сразу. Ему не давала покоя задачка с неизвестным мотивом. Зачем Регине Валентиновне понадобилось так тщательно готовить Веронику Роговец к разговору со следователем?

Да. Фея-доктор сильно заинтересовала Мишу Сичкина. Он решил как следует подготовиться к встрече, не пожалел времени и узнал об этой женщине все, что мог узнать.

Сообщение о том, что Регина Валентиновна полностью изменила собственную внешность, только подогрело Мишанин интерес. Фотографий теперешней Градской он нашел много, в том числе и на страницах популярных журналов, где она была снята рядом со своим знаменитым мужем, суперпродюсером Вениамином Волковым. А вот старый, дооперационный, снимок он нашел с трудом. Впрочем, достаточно было одного взгляда на прежнее, настоящее, лицо этой женщины, чтобы понять, зачем она так старательно уничтожала все свои старые фотографии.

К моменту встречи Мишаня знал, что Градская Регина Валентиновна родилась в городе Тобольске Тюменской области в 1946 году. В 1963-м поступила в 1-й Московский мединститут, закончила с красным дипломом. Потом – ординатура, специализировалась по психиатрии, работала в Институте имени Сербского, защитила кандидатскую диссертацию на тему «Особенности эмоциональной сферы и волевых процессов при формировании бредовых мотиваций и их корреляция с нозологическими и синдромальными особенностями психически больных» (пока прочитаешь, мозги завянут!). На самом деле работала ординатор Градская с убийцами-психопатами, изучала их интеллектуальный уровень.

Мишаня не поленился, навестил своего знакомого из Института Сербского, старичка профессора, судебного психиатра. Он не хотел официально заявляться в институт и наводить там справки об одной из ординаторов, работавшей когда-то давным-давно. Проще было навестить старика пенсионера. Проще и полезней. Профессор поболтать любил, и Региночку Градскую помнил отлично.

– Знаешь, я всегда жалел умниц дурнушек. Женщине вовсе не обязательно быть умной, – говорил профессор. – А Региша, так сказать, крайний вариант. Ужасно умная и ужасно некрасивая. Я был уверен тогда, что в науке она пойдет очень далеко. Никакой личной жизни ей не светило. Да, она могла бы далеко пойти, если бы не увлеклась околонаучным трюкачеством, экстрасенсорикой и прочей дребеденью. Собственно, из-за этого и вышел у нее конфликт с нашим институтским руководством. Она такие штуки могла делать, руками, глазами… Наш брат психиатр не любит всех этих фокусов. А тут еще узнали, что она на дому практикует, за деньги. Защититься ей, конечно, дали, но из института попросили по-хорошему.


Уволившись из Института имени Сербского, Градская устроилась в районный психдиспансер. Еще в начале семидесятых, когда это не было модным, когда это считалось мистикой и чепухой, доктор Градская активно занималась экстрасенсорикой – в свободное от работы время.

Регина Валентиновна принимала больных у себя дома, за большие деньги лечила спивающихся знаменитостей, работала со всякими сексуальными расстройствами и тяжелыми депрессиями.

Старый профессор ошибся в своих прогнозах насчет личной жизни дурнушки Региши. В 1986-м Градская вышла замуж за Вениамина Волкова. Сегодня это имя известно каждому школьнику. А тогда его почти никто не знал.

Регина Валентиновна была на десять лет старше своего молодого мужа, к тому же он – мужчина весьма привлекательный, а она тогда, до пластических операций, была страшна как Божий грех. Впрочем, о вкусах не спорят.

Брак оказался весьма плодотворным. Детей, правда, у этой пары не было, зато они родили и вырастили самый мощный и знаменитый в шоу-бизнесе концерн «Вениамин». Убитый певец был тесно связан с этим концерном, так же, как и его любовница-фотомодель. Несколько их совместных клипов было снято на студии концерна, и последнее концертное турне Азарова организовал один из людей Волкова. Кстати, с Вениамином Борисовичем тоже не мешало бы встретиться – когда будут для этого более серьезные основания, чем совместная работа с убитым. Но будут ли они – еще вопрос.


По телефону Регина Валентиновна говорила с Сичкиным весьма любезно, сказала, что готова встретиться с ним в ближайшее время в любом удобном для него месте.

Сичкин счел для себя удобным вызвать Градскую на Петровку. Сейчас он ждал ее с минуты на минуту. Взглянув на часы, он аккуратно сложил в папку и убрал в ящик стола две фотографии и несколько бумажек, касавшихся свидетельницы.

Наконец послышался стук в дверь.

В жизни Регина Валентиновна выглядела еще моложе и элегантней, чем на фотографии. На ней была узкая серая юбка до колен и нежно-розовый пуловер. Все в ее облике было продумано до мелочей, сапоги и маленькая сумочка сшиты из одинаковой дымчато-серой замши, а лак на ногтях и помада на губах были матовыми, нежно-розовыми, как пуловер.

Кабинет наполнился тонким запахом дорогих духов, идеально-белые зубы сверкнули в любезной улыбке. Градская вообще была сама любезность, само обаяние. Мягкие карие глаза смотрели на Сичкина доброжелательно и честно. В них написана была готовность ответить на любой вопрос, рассказать все, что ей известно о трагической гибели молодого талантливого певца Юрия Азарова.

– Вероника Роговец проходила у меня курс реабилитационной терапии, она страдала депрессиями, связанными с некоторыми детскими переживаниями. Она очень ранимая девочка.

– Честно говоря, я этого не заметил, – улыбнулся Сичкин, – мне редко приходилось встречать таких… – он кашлянул, – таких раскрепощенных и уверенных в себе людей. Особенно, если учесть, что погиб близкий ей человек, у нее дома…

– Да что вы, это всего лишь игра, – покачала головой Градская, – поверьте, на самом деле девочка очень тяжело переживает Юрину смерть.

– Она обращалась к вам за помощью в последние несколько дней?

– Да, она заезжала ко мне. Буквально в тот же день, вечером.

– И вы помогли ей?

– Да, я поддержала ее. Она была в ужасном состоянии. Знаете, она боялась, что и ее могут убить, но больше всего она боялась, что ее заподозрят. Она так и сказала, мол, сразу ведь начинают подозревать близких. А ближе нее у Юры никого не было. Они практически не расставались в последнее время. Ее волновало, что затаскают по допросам.

– Она советовалась с вами, как лучше вести себя на допросах?

– Да, она спрашивала, как лучше выстроить разговор, чтобы от нее, простите за грубость, «скорее отвязались».

– Ну, это уже почти юридическая консультация, – усмехнулся Сичкин, – и что вы ей посоветовали, если не секрет?

– А как вы думаете? – лукаво улыбнулась Градская.

– Ну, мне кажется, несколько дельных советов на этот счет вы ей дали. Во всяком случае, судя по ее поведению.

– Наверное, она кокетничала с вами вовсю, глазки строила? Это вполне в ее духе. – Регина весело рассмеялась. – Я подозреваю, вы неправильно ее поняли, а она в свою очередь неправильно поняла меня.

– Прямо испорченный телефон, – заметил Миша, улыбнувшись в ответ на веселый смех своей собеседницы.

– Скажите, вы серьезно думаете, что я инструктировала Веронику Роговец, как ей вести себя на допросах? – спросила она, отсмеявшись.

– Вы только что сами сказали об этом.

– И вы считаете, что она следовала моим инструкциям? Вы полностью исключаете вариант, что Вероника вела себя так, как ведет всегда и со всеми? Вам кажется, я ее настроила на определенный лад и она, как заводная игрушка, следовала этому настрою?

– Ну, не стоит так огрублять, Регина Валентиновна. Разумеется, Роговец не игрушка, а живой человек. Однако определенное влияние вы на нее имеете, согласитесь. Иначе она не обращалась бы к вам за помощью.

– Если бы она следовала моим советам, то говорила бы вам правду и только правду, – тихо и серьезно произнесла Регина, – но люди, как вы верно заметили, не игрушки. Не музыкальные инструменты.

– Скажите, Регина Валентиновна, а Юрия Азарова вы хорошо знали?

– Не очень, – пожала плечами Градская, – он у меня не лечился.

– Как вы думаете, могли быть у него серьезные долги?

– Какая разница, что я думаю по этому поводу? Такие вещи надо знать точно. Я вам могу точно сказать одно: ни у меня, ни у моего мужа он денег в долг никогда не брал.

Когда она ушла, у Мишани разболелась голова. От разговора остался неприятный осадок. Соображать было трудно, все валилось из рук. Кто-то недавно рассказывал ему нечто подобное… Совсем недавно. Кто-то из его знакомых точно так же, поговорив с милым обаятельным человеком, чувствовал тяжелую усталость, головную боль.

Миша старался вспомнить, что-то подсказывало ему: это важно, это серьезно. Но голова прямо-таки раскалывалась. «Загипнотизировала меня, что ли, эта Градская?» – подумал он с раздражением.

Выпив две таблетки панадола, Мишаня сделал себе крепкий сладкий чай. Головная боль немного отпустила, но соображать все равно было трудно.

Вечером жена заставила его измерить температуру. Оказалось, что у Мишани тридцать восемь и пять. Немудрено. В Москве свирепствовал последний весенний грипп.

* * *

У Лены был сумасшедший день. Она подготовила и сдала все материалы по своему отделу, которые шли в следующий номер, то есть сделала работу, рассчитанную на ближайшие десять дней, она успела заказать и тут же выкупить путевки в подмосковный дом отдыха для Лизы и Веры Федоровны и переделала еще такую кучу мелких и крупных дел, что сама удивлялась.

Ее единственный подчиненный, Гоша Галицын, печатал на компьютере последний абзац своей статьи о модной рок-группе, периодически терзая телефон. Лена ждала, когда он закончит – тот обещал отвезти ее домой на своей «Волге». В который раз она ругала себя, что так и не удосужилась получить права.

Бежевый «жигуленок» стоит себе под окном, а ей приходится одалживаться. В дом отдыха Веру Федоровну с Лизой повезет на своей машине Ольга Синицына, Майкла поедет встречать Гоша, а потом он же повезет их в аэропорт, когда они будут улетать в Тюмень.

Никто в шоферы не нанимался. У всех свои дела. Гоша Галицын давно уже не тот оболтус, которым был, когда пришел работать в журнал. Он нашел свою тему, стал писать о музыке, о роке и попсе. За два года даже имя себе заработал, причем не только скандальными подробностями из интимной жизни звезд, но и умением хорошо писать, что в наше время большая редкость.

– Все, сейчас поедем! – вздохнул Гоша, выключая компьютер и тут же еще раз набирая какой-то номер по телефону.

– Кому ты так упорно дозваниваешься? – спросила Лена.

– Волкову!

– А кто это?

– Ну ты даешь, начальница! – Гоша даже фыркнул. – Ты что, вообще телевизор не смотришь?

– Иногда смотрю, но редко, – призналась Лена.

– И про концерн «Вениамин» не слышала?

– Наверное, что-то слышала…

– Лен, это неприлично. Такие вещи надо знать. Вениамин Волков – продюсер номер один, крестный отец каждой третьей поп-звезды.

– Вениамин Волков?.. Подожди, я, кажется, его знаю.

– То есть? Ты что, знакома с ним? Лично знакома?

– Был такой комсомолец в городе Тобольске, очень давно, четырнадцать лет назад, – кивнула Лена.

Гоша выхватил из кипы бумаг на своем столе какой-то яркий музыкальный журнал, нервно пролистал его и сунул Лене под нос огромную, на разворот, цветную фотографию.

С фотографии улыбались мужчина и женщина. Мужчина – лысеющий блондин с бледно-голубыми глазами и худым лицом. Женщина – кареглазая красотка лет сорока, с волосами цвета спелой пшеницы.

– Ну? Это он? – затаив дыхание, спросил Гоша.

– Да, это Веня Волков. Только постарел и полысел, – рассеянно ответила Лена.

Она не могла оторвать взгляд от лица женщины. Что-то смутно знакомое было в этом холеном, чистом, идеально правильном лице. Что-то смутно и неприятно знакомое.

– А кто эта женщина?

– Жена его и совладелица концерна, Регина Градская. Слушай, Лена, значит, ты была лично знакома с самим Волковым, когда он еще жил в Тобольске?

– Гоша, я была знакома с множеством людей по всему бывшему Советскому Союзу. Я ведь не вылезала из командировок. А ты случайно не знаешь, чем занимается его жена, кто она?

– Я же сказал, она – совладелица концерна «Вениамин». Зачем ей еще чем-то заниматься? Вроде она врач или экстрасенс, типа Кашпировского. Какая разница? Ты что, ее тоже знаешь?

– Нет. Ее не знаю. Показалось, что видела где-то… Улыбка знакомая.

– Слушай, ты можешь мне рассказать о Волкове все подробно, каким он был тогда, о чем вы разговаривали?

– Попробую, если тебе так интересно.

– Ты не представляешь, какой можно материал забацать! Это же эксклюзив! Как ты думаешь, он тебя помнит?

– Вряд ли, – пожала плечами Лена, – столько лет прошло… Это был 1982 год. Конец июня.

* * *

У Регины не выходили из головы несколько фраз, которые недавно, в гипнотическом подсознательном бреду, произнес Веня.

– Она могла бы меня спасти. Если бы она не оттолкнула меня тогда, я пошел бы за ней куда угодно, я сумел бы победить свой голод. К ней я чувствовал что-то совсем другое, новое, странное для меня, но, вероятно, нормальное для других. Я чувствовал к ней нежность, мне было за нее страшно, мне не хотелось терзать и топтать. Я любил ее. И не могу забыть. Но я не был ей нужен.

– Кто? О ком ты? – удивленно спросила Регина.

– Я о Полянской… – тихо ответил он, не выходя из гипнотического сна.

– Но ты был знаком с ней всего неделю. Это было страшно давно. Чем же она лучше других?

– Не знаю… Я мог бы стать с ней нормальным мужчиной.

– Почему?

– Она не врала и не фальшивила. В ней не было кокетства. Я любил ее – как мужчина, а не как зверь.

– А разве та первая девочка, Таня Костылева, врала и фальшивила? – осторожно спросила Регина.

– Нет. Теперь я знаю, что нет. Но тогда я был юным идиотом, тогда я не верил никому, кроме своего голода.

– Я научила тебя побеждать голод… – тихо напомнила Регина.

– Да. Но она тоже могла бы меня спасти. Раньше. И по-другому. Она спасла бы меня как-то иначе, чем ты.

– Ты бы убил ее в конце концов, как остальных. Только я научила тебя утолять свой голод, не убивая.

– Да… Только ты…

Потом был обычный припадок, которым всегда заканчивался сеанс.

Регина не стала напоминать ему о словах, сказанных под гипнозом. Но сама забыть их не могла.

В течение всей их совместной жизни вокруг была масса красоток экстра-класса: фотомодели, манекенщицы, певички. Но Регина была спокойна за своего мужа. Он не стал бы спать с другой женщиной. Она внушила Вене, что любую другую он может убить. А этого он боялся больше всего на свете.

У нее не было повода ревновать еще и потому, что Веня сидел на гипнозе, как на игле. Он не мог существовать без этих сеансов, а стало быть, полностью, всей душой – в буквальном смысле слова – зависел от Регины.

И тут, через много лет, оказывается, что была в его жизни обычная, человеческая, а не звериная любовь. Было такое острое и сильное чувство, что он действительно мог бы избавиться от своего психического недуга – без Регининой помощи. Конечно, никакая нормальная баба не согласилась бы жить с ним, узнай она про его подвиги. Эта умница Полянская заложила бы его первому встречному менту и чувствовала бы к нему только ужас и отвращение.

Она нормальна до тошноты. Она не мыслит жизни вне рамок бездарной общепринятой морали. Но именно к ней, к этой банальной пресной кукле, было обращено единственное в Вениной жизни здоровое мужское чувство. Обращено безответно…

Не Регине, которая всю себя вложила, чтобы сделать из него то, чем он стал сейчас, досталась первая и последняя Венина любовь, а этой ментовской женке, сучке, гадине…

Впервые за много лет в ней проснулась настоящая, глубокая и мрачная ревность. Но она справилась с этим глупым, ненужным чувством. Она была уверена, что справилась… Дело не в том, что когда-то Веня был влюблен в Полянскую и теперь вдруг, совсем некстати, стал вспоминать о своей единственной здоровой человеческой любви. Дело в том, что любовь эта – самый опасный и самый активный свидетель. Каждый ее шаг чреват серьезными проблемами – и для Вени, и для Регины, а главное – для Концерна.

Глава 15

Лиза долго не могла уснуть. Лена рассказывала ей, как они с бабой Верой поедут за город, в дом отдыха, будут гулять по лесу, дышать свежим воздухом и смотреть, как приходит весна.

– Кто такой домодых? – спрашивала Лиза.

– Это дом, который стоит в лесу, в красивом месте. Туда приезжают отдыхать, – объясняла Лена.

– А ты с нами поедешь?

– Мы поедем все вместе, с тетей Олей на машине. А потом за вами приедет папа.

– Я хочу, чтобы ты в домодыхе жила с нами. Я хочу с тобой.

– Лизонька, вы там с бабой Верой поживете совсем недолго. А я поработаю.

– Зачем?

– Чтобы у нас были деньги и мы могли бы летом поехать к морю.

– Я не хочу к морю, я хочу с тобой и с папочкой. Скоро папочка вернется?

– Да, малыш, папочка вернется скоро. Ты уже решила, какие игрушки возьмешь с собой в дом отдыха?

Лиза молнией выпрыгнула из кроватки, подбежала к ящику с игрушками, стала деловито вытаскивать их одну за другой, приговаривая:

– И тебя возьму, слоник, и тебя, собачка, и всех кубиков возьму. Вот эту большую машину, и кукольную коляску… Ты, куколка, не плачь, я тебя тоже возьму в домодых…

Только в половине двенадцатого Лиза закрыла глаза. Но даже во сне она продолжала бормотать:

– Мамочка, я хочу с тобой и с папочкой… Поехали в домодых все вместе, ну пожалуйста…

Тихонько сложив назад в ящик раскиданные игрушки, Лена подумала, что все они очень большие, громоздкие – и плюшевые звери, и куклы. Брать их с собой неудобно. Для поездки лучше купить что-нибудь маленькое, компактное. Все равно ведь завтра утром она собиралась отправиться с Лизой в магазин. К весне ножка у ребенка выросла на целый размер, нужны новые ботиночки, и колготки, и куча всяких мелочей.

По шестому каналу начался «Дорожный патруль». Лена включила чайник, забралась с ногами на кухонный диван, закурила и, не глядя на экран, рассеянно слушая закадровый голос диктора, думала о делах на завтра. Магазины и уборка днем, вечером прилетает Майкл. По телефону он спросил, нельзя ли две ночи до отлета в Тюмень переночевать у Лены, не связываться с гостиницей.

– Таких дорогих гостиниц, как у вас в Москве, нет нигде в мире, – заметил он, извиняясь.

Стало быть, придется что-то готовить, устраивать ужин в честь его приезда…

«На улице Заславского произошел пожар, один человек погиб, – быстро говорил закадровый голос в телевизоре. – Около трех часов утра жильцы первого и второго этажей были разбужены сильным запахом дыма. Горела квартира на первом этаже.

Прибывшие пожарные обнаружили в квартире, горящей открытым пламенем, труп молодой женщины. Погибшая, Екатерина Синицына, с недавнего времени проживала одна. По словам соседей, она вела замкнутый образ жизни, алкоголем не злоупотребляла».

Лена сильно вздрогнула и уставилась на экран.

«По предварительной версии, причиной возгорания послужило курение в постели, – сказал появившийся в кадре пожарный, – хочу еще раз повторить: это наиболее частая причина пожаров с трагическим исходом. Пожалуйста, будьте осторожны…»

Кадр сменился, дальше шла хроника дорожно-транспортных происшествий. Лена выключила телевизор и набрала Ольгин номер.

– Да, я знаю, – вздохнула Ольга, – этого следовало ожидать. Она вколола себе огромное количество морфия, смертельную дозу, и заснула с сигаретой.

– Пожар начался около двух ночи?

– Да, к трем уже все пылало.

– Я говорила с ней до начала второго. К ней пришла какая-то женщина. Катя извинилась, положила трубку рядом с телефоном, отправилась открывать дверь. А потом было все время занято. Оль, ведь ее убили… Это сделали те же люди, которые убили Митю. Опять все гладко и логично, не подкопаешься. Сложная творческая личность, певец-неудачник, балуется наркотиками вместе со своей наркоманкой-женой и вешается. А через несколько дней погибает жена в результате типичного для алкоголиков и наркоманов несчастного случая. Очень все логично. Один и тот же почерк.

Лена замолчала, она услышала, как Ольга тихо всхлипывает в трубку.

– Олюша, я очень тебя прошу, пожалуйста, попытайся успокоиться. Возьми себя в руки. Ты не захотела слушать Катю вчера вечером. Послушай, что она мне прочитала.

Лена вошла с телефоном в спальню, включила компьютер и быстро нашла файл «Rabbit».

– Этот текст был на скомканном листочке, в кармане Митиной куртки. А вот второй, он был на кассете с песнями, которую оставил мне Митя, в самом конце пленки.

– Ты хочешь сказать, что Митюша пытался кого-то шантажировать? – не дослушав до конца, хрипло спросила Ольга.

– Во всяком случае, он размышлял, делать ему это или нет. И, разумеется, решил не делать. Ему стало противно. Попробуй вспомнить все ваши последние разговоры, поищи у себя дома, может, осталось еще что-нибудь – записка, текст на кассете. Может быть, ежедневник и телефонную книжку он забыл у вас?

– Хорошо, – всхлипнула Ольга, – я попробую. Но ежедневника и записной книжки у нас точно нет. Ты же знаешь, какой в нашей квартире идеальный порядок. Просто так ничего не валяется, у каждой вещи свое место.

После разговора с Ольгой Лена тут же набрала номер Мишани Сичкина. Но там никто не отвечал. Слушая протяжные гудки, Лена вспомнила, что Мишанина жена Ксения часто выключает телефон после двенадцати. А сейчас уже без двадцати час.

Кому еще из Сережиного отдела можно позвонить в такое время? Да, пожалуй, некому. Все ложатся спать рано. Выдергивать из постели человека, которому вставать в половине седьмого, обрушивать на него поток странной, путаной, полубредовой информации – это было выше Лениных сил. Надо подождать до завтра и позвонить Мишане на работу. Хотя бы не придется объяснять все с самого начала. Он уже знает – и про Митю, и про фальшивую докторшу.

Теперь Лена почти не сомневалась, что загадочная Валентина Юрьевна – не наводчица, не сумасшедшая. Недаром после ее ухода у Лены осталось ощущение, будто милая гостья насквозь просвечивала ее рентгеном. Эта женщина связана с теми, кто убрал Митю и Катю. Лену просто прощупывали таким образом, хотели понять, что она знает и насколько опасна.

Но почему в таком случае никто не явился к Ольге с той же целью? Ольга все-таки родная сестра… Впрочем, в офис фирмы «Кокусай-Коеки» без конца приходят посетители, с утра до вечера там толкутся разные люди.

Со старшим менеджером компьютерной фирмы можно разговаривать очень долго. Компьютеры – дело тонкое и многогранное. В разговор о них можно аккуратно вклинить любую постороннюю тему. Ольга обязана уделять внимание каждому посетителю, который может стать покупателем. Это ее работа.

Ольгу вполне могли прощупать на службе, а она и не заметила. Она ведь рассказывала, ей приходится столько общаться и разговаривать в своем офисе, что к вечеру слова сливаются в бессмысленный гул.

Впрочем, сейчас важно другое. Важно понять, почему все это происходит. Кому это понадобилось и зачем.

Пока можно сделать лишь один осторожный и весьма неопределенный вывод: это как-то связано с их давней поездкой по Сибири. Собственно, ради этих воспоминаний и пришел к ней Митя месяц назад. Он что-то пытался выяснить у нее, но она тогда не придала этому значения, думала, у него разыгралась легкая ностальгия по юности.

…У Лены была неплохая память, но события четырнадцатилетней давности осели где-то совсем глубоко. За многие годы наслоилось сверху столько всего важного, значительного. Четырнадцать лет – это почти целая жизнь.

Возможно, помогут фотографии. От поездки вряд ли что-то осталось, у них не было с собой фотоаппарата, а вот университетских снимков 82-го года должно быть много. Вдруг всплывет в памяти какая-нибудь неожиданная, важная подробность?

Альбом с фотографиями был только один. Его купил Сережа, специально для Лизиных снимков. Лена никогда не заводила альбомов. Старые фотографии хранились в ужасном, неразобранном виде, под ворохом всякого барахла, на самом дне старинного, прабабушкиного сундука, который стоял в прихожей.

Разбирая сундук, Лена в который раз ругала себя за свое несусветное домашнее разгильдяйство. Так и не научилась она к тридцати шести годам содержать в порядке вещи, отделять нужное от ненужного, раскладывать все по полочкам.

У каждой женщины есть масса вещей, слишком старых и надоевших, чтобы их носить, но недостаточно изношенных и ветхих, чтобы выкинуть. Разумные и хозяйственные женщины приводят эти старые вещи в порядок, штопают, пришивают красивые заплатки, носят дома или на даче. Лене было проще скидывать все в сундук или на антресоли. В итоге дом зарастал барахлом. Иногда Лена собирала все в большие мешки, выносила во двор и клала рядом с мусорным баком. Тут же приходили бомжи, и мешки исчезали.

Сейчас, добираясь до дна старого сундука, Лена подумала, что пора опять сложить все в мешок и вынести во двор. Все, но только не этот свитер, большой, светло-серый. Ему очень много лет, его сначала носил папа, но Лена беспардонно отняла. Она любила ходить в больших папиных свитерах, в них было как-то особенно тепло и уютно. Да, именно этот светло-серый свитер она взяла с собой в Сибирь летом 82-го.

Тогда еще он был совсем новый, нарядный. Папа, глядя, как она собирает рюкзак, сказал:

– Возьми что-нибудь теплое, все-таки в Сибирь отправляешься.

Лена вытянула из шкафа светло-серый свитер.

– Только не этот, – стал протестовать папа, – он у меня парадный, совсем новый. Любой другой, только не этот!

– Тогда вообще ничего теплого не возьму! Буду мерзнуть в Сибири! – заявила Лена и тут же, уткнувшись лбом в папино плечо, стала утешать: – Пап, ты не волнуйся, я привезу его целым и невредимым, я буду очень аккуратно носить. Ты ведь не хочешь, чтобы я замерзла…


Папа умер пять лет назад, но до сих пор достаточно было какой-нибудь мелочи, случайной вещи или фразы, чтобы воспоминания о нем нахлынули и затопили все остальное – сегодняшнее. Особенно больно было, что папа так и не увидел Лизу. Ему очень хотелось внука или внучку, а у Лены была для этого слишком сложная личная жизнь, слишком интересная работа. Казалось, так много лет впереди…

Папа никогда ничем не болел. Когда в онкологическом центре на Каширке поставили страшный диагноз: рак желудка – и сообщили Лене, что сделать уже ничего нельзя, что жить Николаю Владимировичу Полянскому осталось не больше двух месяцев, она не поверила. Она до самого конца не верила, все надеялась, что врачи ошиблись, что произойдет чудо…

У Лены никого на свете не было, кроме папы. Он вырастил ее один. Мама, альпинистка, мастер спорта, сорвалась со скалы на Эльбрусе, когда Лене едва исполнилось два года.

«Я была такой, как сейчас моя Лизонька, – вдруг подумала Лена, – я не лазаю по горам, как мама. Но что-то такое происходит сейчас в моей жизни, что-то серьезное и опасное…»

Лена очнулась от нахлынувших воспоминаний и обнаружила, что сидит на полу в прихожей, среди вороха ненужного барахла, уткнувшись лицом в старый папин свитер.

Именно в этом свитере четырнадцать лет назад она сидела в проеме вагонной двери, на ступеньке. Поезд шел из Тюмени в Тобольск. Была светлая, туманная ночь. Ощущение одиночества и бегущей мимо бесконечной тайги накрепко врезалось в память. А потом был какой-то странный, неприятный разговор с тобольским комсомольцем. С Волковым… с тем самым Вениамином Волковым.

Оказывается, он стал знаменитым продюсером, владельцем концерна. Он занимается шоу-бизнесом. Гоша Галицын прямо-таки затрясся, когда Лена вспомнила, что была знакома с «самим Волковым…».

И вдруг сердце бешено застучало. О каком-то знаменитом продюсере говорил Митя, но имени не называл… Нет, ерунда. Не может быть…

Добравшись, наконец, до драной, распухшей папки со старыми фотографиями, быстро перебирая их, Лена неожиданно наткнулась на одну, совсем забытую.

Это был большой черно-белый снимок. Несколько человек, юноши и девушки в стройотрядовской форме, стоят на фоне какого-то вагончика. А в середине – Митя, Ольга, Лена и Вениамин Волков.

Улыбающийся Митя смотрит прямо в объектив. Ольга тоже улыбается, но опустила глаза. У самой Лены на фотографии лицо напряженное и растерянное. Вглядевшись внимательней, она поняла почему: стоящий рядом с ней высокий, широкоплечий Волков смотрит на нее. Поэтому он получился в профиль. Он смотрит на нее, а не в объектив фотоаппарата, и Лене не по себе под его взглядом.

На обратной стороне снимка было написано: «Тобольск, июнь 1982, стройотряд „Надежда“.

Они выступали перед стройотрядовцами. Это было одно из самых долгих и приятных выступлений. Потом пили чай в строительном вагончике. На фоне этого вагончика и сделан снимок. Его прислали в редакцию молодежного журнала, в котором Лена и Ольга проходили практику, сопроводив забавным письмом. Письмо давно затерялось, а фотография сохранилась.

Глава 16

Тюмень – Тобольск, июнь 1982 года

Поезд медленно шел сквозь тайгу. Ночь была светлая, почти белая. Спать не хотелось. Под уютный стук колес четверо в купе пили чай.

– Чем ближе к северу, тем светлее ночи. В Хантах они совсем белые. – Веня Волков острым, как бритва, туристическим ножом нарезал батон сырокопченой колбасы идеально ровными, тонкими ломтиками.

– Такую колбаску, – мечтательно произнесла Ольга, – такую колбаску я в последний раз ела позапрошлым летом, во время Олимпиады-80.

– Ну уж не прибедняйся, сестренка. – Митя отправил себе в рот сразу два тонких колбасных кружочка. – Всего две недели назад в буфете кинотеатра «Россия» ты купила восемь бутербродов по шестьдесят копеек. Хлеб выкинула, а колбасу съела. И молочным коктейлем запила. – Еще один ломтик исчез за Митиной щекой.

– Да, действительно. Только та колбаса была значительно хуже. А потом был какой-то дрянной фильм. Пока я его смотрела, все мои колбасные впечатления испарились.

– А колбасные впечатления вообще быстро испаряются, – улыбнулся Веня, – одна изжога остается. Интересно, почему, как только люди садятся в поезд, сразу начинают есть и говорить о еде?

– От скуки, – пожал плечами Митя.

– То-то видно, как тебе скучно, – заметила Ольга, – десятый кусок уплетаешь, без хлеба.

– Веня, что там за избушка мелькнула? – спросила Лена, глядя в окно на бесконечную глухую тайгу. – Неужели живет кто-нибудь?

– Сейчас нет, – ответил Волков, – а раньше здесь жили старообрядцы, раскольники. Прятались от советской власти до тридцать второго года. Скиты у них здесь были.

– А в тридцать втором что?

– Устроили самосожжение. Девять взрослых и трое детей. Отряд НКВД за ними пришел. А их кто-то успел предупредить. Вот они и заперлись в одном из скитов, обложились хворостом. Отряд стоял и смотрел, как они горят.

– И ничего нельзя было сделать?

– Ничего. – Волков покачал головой. – Да и зачем? Кто стал бы рисковать жизнью ради лагерной пыли? Их ведь все равно собирались арестовывать. Ладно, давайте выпьем. – Он извлек из сумки бутылку пятизвездочного армянского коньяка.

– Хорошо живет тобольский комсомол, – заметил Митя.

– Не жалуемся. – Волков отвинтил пробку и разлил коньяк по пустым чайным стаканам.

От коньяка захотелось спать. Езды до Тобольска осталось пять часов. Никакого постельного белья в этом поезде, разумеется, не было. Все легли одетыми.

Когда Волков залезал на свою верхнюю полку, какой-то маленький предмет выпал из его кармана. Лена подняла с пола дешевенький финифтевый медальон на короткой толстой цепочке из простого металла. Белое сердечко с красной розочкой в серединке.

– Веня, это ваше? – спросила она, протягивая ему медальон на ладони. – У вас цепочка порвалась.

– Да, это мое, спасибо.

Сонный Митя приподнял голову на своей верхней полке, взглянул на дешевенькое украшение, которое тут же исчезло в кармане волковских джинсов, и пробормотал:

– Вот что носят комсомольцы вместо нательных крестов!


Лена никак не могла уснуть. Было холодно и неприятно лежать в джинсах и фланелевой ковбойке на голом матраце, под влажным байковым одеялом, от которого пахло хлоркой. Перед глазами встала жуткая, отчетливая картина: горящая изба в тайге у железной дороги, солдаты вокруг с ружьями наперевес.

«И что ты застреваешь на всяких ужасах? – уговаривала она себя. – Сейчас ты еще представишь, как трое детей погибали в огне… Так нельзя».

Она тихонько встала, надела кроссовки, вытянула из своей сумки теплый свитер, захватила сигареты, спички и выскользнула из спящего купе.

В тамбуре было душно, накурено. Сквозь грязные, закопченные стекла вагонных дверей пробивался таинственный свет белой ночи.

Лена осторожно дернула ручку. Вагонная дверь поддалась со скрежетом. Запахло туманом и свежей хвоей. Прохладный ночной ветер ударил в лицо, стал трепать волосы. Тайга проплывала мимо, совсем близко. Лена села на ступеньку в дверном проеме. Прямо под ногами были рельсы.

Ей вдруг показалось, что она одна в этой огромной, бескрайней тайге, которая качается вокруг, словно океан, живет своей сложной таинственной жизнью. Поскрипывают стволы, созревают орешки в кедровых шишках, рыщут бессонные волки и медведи, с тяжелым уханьем лопаются болотные пузыри.

«А каково на самом деле человеку одному в тайге? – думала она. – Я проеду мимо, в любой момент я могу вернуться в купе, для меня это одиночество – просто игра. Наверное, если оказаться там, среди этих скрипучих толстых стволов, то почувствуешь себя страшно одиноким, незащищенным».

Она закурила.

– Лена, вы не боитесь упасть? – послышался сзади, совсем близко, тихий голос.

Лена вздрогнула от неожиданности и действительно чуть не упала. Волков подал ей руку, она встала. Он тут же захлопнул наружную дверь.

– Так нельзя сидеть, – сказал он, закуривая, – это очень опасно.

– Веня, вы меня напугали. Я не слышала, как вы подошли.

– Простите. Я испугался за вас. Наверное, ваш муж не хотел отпускать вас в эту поездку.

– Я не замужем.

– Честно говоря, я рад этому, – он мягко улыбнулся, – мы с вами едва знакомы, а мне уже не спится. Возможно, вам это вовсе неинтересно, но я тоже не женат. Мне сложно общаться с женщинами, чувствую себя кретином.

– Глядя на вас, этого не скажешь, – пожала плечами Лена.

– Что, я произвожу впечатление человека без комплексов?

– Не знаю. У каждого есть какие-нибудь комплексы.

– А у вас?

– Наверное, тоже.

– Мне кажется, у вас, как и у меня, есть комплекс одиночества. Вы быстро устаете от людей, от общения, особенно пустого и бессмысленного. Вам хочется уйти и побыть одной. Но вы боитесь обидеть своих собеседников, это вас смущает, иногда даже терзает. Вот и сейчас вы хотите уйти. Незнакомый, чужой человек, какой-то тобольский комсомолец, полез к вам с откровениями. Вы боитесь меня обидеть, но и разговор вам неприятен. Вам так хотелось побыть одной, а тут явился я и пристаю со своей болтовней. Я прав?

– Ну почему же? В поезде незнакомые люди часто начинают откровенничать. Случайному человеку, которого никогда больше не встретишь, удобно исповедаться. Это ни к чему не обязывает. А о себе хочется каждому поговорить.

– Продолжения бывают? – тихо спросил Веня.

– То есть?

– Ну, возможно такое, что случайные собеседники в результате дорожных откровений становятся близкими людьми?

– В жизни всякое бывает.

– А для вас такое возможно?

Его лицо было совсем близко. В красивых голубых глазах она вдруг заметила тяжелую, лютую тоску, и ей стало не по себе. Он смотрел на нее так, словно от ее ответа зависело нечто жизненно важное для него. Никто прежде так на нее не смотрел.

– Не знаю, – тихо сказала она, чуть отстраняясь от этого странного, умоляющего взгляда.

Но он придвинулся еще ближе.

– Лена, простите меня, – зашептал он быстро и жарко, – я сам не понимаю, что со мной делается. Я не умею ухаживать, не умею нравиться женщинам. У других все просто и естественно, без всяких слов. А я несу какую-то ересь, боюсь отпугнуть вас. Помогите мне…

Лена почувствовала, что его горячие пальцы схватили ее руку.

– Веня, вы когда-нибудь ходили один в тайгу? – спросила она, мягко высвобождая руку.

– Ходил, на медведя, – ответил он после небольшой паузы.

Его глаза сразу погасли, стали совсем бледными и тусклыми.

– И что, убили?

– Конечно. Шкура лежит у меня дома на полу. Вот приедем в Тобольск, я приглашу вас в гости и покажу эту шкуру.

– Что-то не верится.

– Почему?

– Вы не похожи на человека, который может один пойти на медведя. И тем более убить, содрать шкуру, постелить на пол.

– Леночка, откуда вы знаете, как выглядит человек, который может убить? – спросил он тихо.

– Убить медведя?

– Вообще убить, лишить жизни живое существо.

– Нет, это совершенно разные вещи. Честно говоря, я вас не совсем поняла, Веня.

– Знаете, у хантов считается, что медведь равен человеку. На него не ходят с ружьем, только с рогатиной, чтобы силы были равными. А выстрелить в медведя – это убийство.

– Наверное, в этом есть своя логика, – задумчиво произнесла Лена, – но все-таки слово «убийство» относится прежде всего к человеку. И в юридическом, и в нравственном смысле.

– Хорошо, оставим медведя в покое. Как вы думаете, есть разница между убийцей и обычным человеком? Я имею в виду – чисто внешне можно узнать убийцу в толпе обычных людей?

– Думаю, нельзя. Вот вчера мы выступали в ИТУ, перед уголовниками. Среди них наверняка были и убийцы. По лицу угадать невозможно. Хотя существовало несколько теорий на этот счет. Наверное, вы слышали, был такой итальянский психиатр Чезаре Ломброзо. Он утверждал, что у врожденных убийц особое строение черепа, низкий лоб, сплющенный нос, необычная форма ушей.

– Интересно… И что, к этой теории относились серьезно? Низкий лоб и форма ушей могли стать уликой для судей?

– Насчет судей я не знаю, но в журналистике и литературе, в том числе и русской, очень серьезно об этом спорили. Эта теория Достоевскому покоя не давала. И у Бунина такой рассказ есть, «Петлистые уши»… Потом еще было нечто подобное с почерком, с формой рук, ногтей. В общем, это близко к хиромантии. Знаете, человека всегда тянет к определенности, хочется все узнать заранее, по полочкам разложить, рассортировать. Удобно ведь, чтобы преступник отличался от нормального добропорядочного гражданина чем-то внешним, конкретным, чтобы у него был какой-нибудь особенный злодейский нос или хотя бы почерк. Недаром раньше каторжников клеймили.

– Вот видите, Леночка, вы сами себе противоречите, – грустно улыбнулся Волков, – вы сказали так уверенно, будто я не похож на человека, который может убить. И тут же говорите, что по внешности судить нельзя.

– Нельзя. Но я и не сужу. Я просто говорю, что мне кажется…

– А вы могли бы убить медведя? – спросил он.

– Нет.

– А если бы он на вас напал?

– Не знаю, – покачала головой Лена, – не знаю, и знать не хочу.

– Почему так категорично?

– Мне совершенно не хочется представлять, что было бы, если бы на меня напал медведь. Я очень надеюсь, что ничего подобного в моей жизни не произойдет.

– А человек? – спросил Веня совсем тихо. – Если бы на вас напал человек, вы могли бы его убить? Ведь это реальней, чем медведь… Вот представьте: на вас нападает грабитель, насильник, маньяк. Вам очень страшно. Сейчас он вас убьет. Или вы – его… Вы спасаете себя ценой его жизни, но становитесь убийцей. Суд вас оправдает, вы защищались, он нападал. Но вы все равно перешагнули в своей душе ту грань, которая отделяет убийцу от обычного человека. Вы почувствовали вкус чужой смерти. Я это говорю к тому, что зарекаться нельзя. В жизни бывают всякие неожиданности. Убийцей может стать каждый.

Лицо Волкова было совсем близко. Он уперся ладонями в стену тамбура, и Ленина голова оказалась между его руками. Он смотрел ей в глаза пристально и тревожно.

– Веня, уж не вы ли собираетесь на меня нападать? – улыбнулась Лена и, поднырнув под его руку, распахнула дверь вагонного коридора. – Надо поспать хоть немного. Я устала.

Не оглядываясь, она быстро пошла к купе. Поезд сильно дернулся, Лену качнуло на ходу, и тут же рука Волкова крепко схватила ее за локоть.

– Простите меня, Леночка, – выдохнул он ей в ухо, – я затеял дурацкий разговор.

– Веня, – сказала она, отстраняясь и высвобождая свой локоть, – я не люблю, когда мне дышат в ухо.

* * *

В Тобольске Волков не расставался с ними ни на минуту, ездил на все выступления, водил по городу, устроил экскурсию в деревянный кремль.

Дни были такими насыщенными, что все трое к вечеру еле держались на ногах, едва дойдя до своих коек в гостинице, проваливались в сон.

Волков устроил их в лучшие номера старинной купеческой гостиницы. Митя на этот раз жил один, без соседа. У Лены и Ольги был шикарный двухкомнатный «люкс» с холодильником, телевизором и огромной ванной. Правда, горячей воды тоже не было. Но Волков повел их в настоящую русскую баню.

– Это что-то типа элитарного партийно-комсомольского клуба, – объяснил он, – у вас в Москве начальство развлекается в саунах, а у нас в Сибири предпочитают русскую парную.

– Никогда не видела голой партийной элиты, – хмыкнула Ольга, – ни московской, ни сибирской.

– Не думаю, что ты много потеряла, сестренка, – пожал плечами Митя.

– Должен вас предупредить, что парная там одна, общая. И предбанник тоже, – сообщил Волков, – но вы не волнуйтесь. Заходить в парную можно по очереди.

– А мы и не волнуемся, – пожала плечами Ольга, – мы не сомневаемся, что вы, Вениамин, в неприличное место нас не поведете. Мы вам полностью доверяем. Правда, Лен, мы ему доверяем?

– Конечно, – слабо улыбнулась Лена.

– А ваша партийная элита женского и мужского пола по очереди заходит в парную или все вместе? – поинтересовался Митя.

– Отдельно, – засмеялся Волков, – конечно, отдельно.

В укромном тихом месте на берегу Енисея стояла большая изба-пятистенка. Из трубы валил дым. Дверь открыла полная румяная женщина в белом халате.

– Здравствуйте, Вениамин Борисович, добро пожаловать. Все готово.

– Привет, Зинуля, познакомься, наши гости из Москвы.

Стены внутри были бревенчатые. Посередине стоял низкий дубовый стол, вокруг него – огромные глубокие кресла, у стен – широкие лавки, накрытые крахмальными простынями.

– Вениамин Борисович, вы кликните, когда самоварчик нести. Девочки, – обратилась банщица к Ольге и Лене, – вы можете там у меня переодеться. А мужчины пускай здесь.

Она провела их в небольшую уютную комнатку, где тихо работало радио и на табуретке кипел большой электрический самовар.

– Скажите, Зина, а почему нельзя было сделать отдельно женскую баню и мужскую? – поинтересовалась Лена. – Все-таки это неудобно, когда вместе.

– Так это ж не общественная баня, а партийная, – авторитетно объяснила Зина, – здесь начальство, а не простой народ.

– А начальство у нас что, бесполое? – хихикнула Ольга.

– Так сюда, как правило, одни мужчины приезжают, – недоуменно пожала пухлыми плечами банщица, – а если девчат привозят, то таких, которые не стесняются.

– Это что ж, – присвистнула Ольга, – типа бардака, что ли?

– Почему бардака? Сюда солидные люди ездят, партийные. И наше городское начальство, и из области, если кто с проверкой, комиссия там какая, обязательно посещают. Как же русскому человеку без баньки-то?

Закутавшись в простыни, Ольга и Лена прошмыгнули через предбанник в парилку.

– Только недолго! – крикнул им вслед Митя. – Нам тоже хочется.

– Странный какой-то этот Волков, – сказала Лена, нахлестывая Ольгу душистым березовым веником, – возится с нами, как с партийным начальством, принимает по полной программе, ни на минуту не покидает, прямо как нянька.

– А чего ж плохого? Надо спасибо ему сказать. Разве мы с тобой в Москве попарились бы в такой вот баньке? Это ж тебе не грязные Сандуны, не Краснопресненские, где стены склизкие, хлоркой воняет и грибок-ногтеед можно запросто подцепить. А здесь все чистенько, все на высшем уровне.

– Нет, спасибо ему, конечно, и все-таки он странный. Знаешь, ночью в поезде я вышла покурить в тамбур, и он полез ко мне с какими-то мутными откровениями.

– Хочет он тебя. Аж пыхтит, так хочет. Все эти провинциальные комсомольцы падки на московских девочек.

– Перехочет, – усмехнулась Лена, – обойдется. Тоже мне, провинциальный донжуан!

– Все, – поднялась Ольга с банной полки и сладко, с хрустом потянулась, – теперь давай-ка я тебя веником оттяну как следует, покажу, как это делается.

Когда все четверо сидели в предбаннике, распаренные, закутанные в простыни, и пили крепкий, с травами, чай, Митя внезапно спросил:

– Лен, ты помнишь, когда мы в поезде ехали, у Вениамина такая штучка выпала, белое сердечко с розочкой?

– Помню, – удивленно кивнула Лена.

– Ну вот! – обрадовался Митя. – Я же говорю, носил ты сердечко на шее. Ничего мне не показалось!

– Митька, отстань от человека! – махнула рукой Ольга. – Что ты привязался со своим сердечком? Может, это талисман, подарок любимой девушки.

– Нет, мне все равно, кто что носит на шее, просто я хочу, чтобы Лена подтвердила – не померещилась мне эта штучка спросонок, я же не сумасшедший, глюков у меня пока еще не было, – не унимался Митя. – А Вениамин говорит, будто мне показалось.

– Митя, прекрати! – строго сказала Ольга и, взглянув на окаменевшее бледное лицо Волкова, добавила: – Вы простите его, Веня, он у нас жуткий зануда.

После бани, по дороге к гостинице, Волков пригласил их к себе в гости.

– Идите вы вдвоем с Митей, – шепнула Лена Ольге на ухо, – мне не хочется.

– С ума сошла? Это же он ради тебя нас приглашает! Нельзя так обижать человека, – ответила Ольга громким шепотом.

– С чего ты взяла?!

Волков шел сзади, но был ближе, чем они думали.

– Леночка, Ольга права. Я ведь должен показать вам шкуру убитого медведя, иначе вы будете считать меня болтуном.

Они оглянулись. Он смотрел на них, растерянно и виновато улыбаясь.

– Комсомолец, неужели ты сам подстрелил медведя? – спросил Митя.

– Да, – кивнул Волков, – только шкуру сдирал не сам. Охотников попросил.


Он жил один в двухкомнатной квартире. Добротная пятиэтажка для комсомольско-партийной элиты была только что отстроена. В квартире пахло краской и обойным клеем. Мебели почти не было. В одной комнате стоял большой письменный стол, несколько стульев. По углам высились стопки книг. В другой была только широкая низкая тахта, аккуратно застеленная клетчатым пледом, и старинный платяной шкаф. На полу перед тахтой лежала толстая жесткая шкура бурого медведя.

– Ничего себе! – покачала головой Ольга. – Даже глаза стеклянные вставили. Веня, вам не страшно? Этот мишка как будто смотрит и говорит: «Зачем ты меня убил, комсомолец?»

– Честно говоря, иногда бывает не по себе, – опять та же растерянная, виноватая улыбка…

– Веня! Я с тобой дружу! – послышался крик Мити из соседней комнаты. – У тебя есть почти вся «Библиотека поэта»!

Он вошел, держа в руках два темно-синих томика.

– Слушай, дашь мне в гостиницу до отъезда? Хотя бы Мандельштама и Ахматову? Головой отвечаю.

– Прости, брат, не могу, – развел руками Волков, – эти книги я сам не выношу из дома и другим не даю. Можешь здесь почитать, можешь еще прийти. Хоть жить оставайся, но с собой не дам.

– Ну, в общем, я тебя понимаю, – вздохнул Митя, – я бы тоже не дал.

– Большого обеденного стола у меня пока нет, – сообщил Веня. – На кухне мы все не поместимся. Предлагаю два варианта – я могу постелить скатерть на письменный стол, а можно посидеть прямо на полу, на шкуре.

– Вы хозяин, вам видней, – пожала плечами Лена.

– На шкуре! Конечно, на шкуре! – заявила Ольга.

– Есть водка и шампанское, – сообщил он, – смешивать нельзя. Надо решить, кто что будет пить.

Все, кроме Лены, остановили свой выбор на водке.

Волков скрылся на кухне. Митя и Ольга зарылись в книжные сокровища. У Лены все это было дома – и «Библиотека поэта», и Булгаков, и Платонов, и многое другое. Она вышла в прихожую, где висело единственное на всю квартиру зеркало, и стала расчесывать влажные после бани волосы. Если не сделать этого сразу, то потом, когда высохнут, придется долго распутывать…

Неожиданно она увидела рядом со своим отражением в зеркале силуэт Волкова. Он подошел к ней сзади, совсем близко, и уткнулся лицом в ее влажные волосы. Она вздрогнула, отстранилась, но он сжал ладонями ее плечи, и она почувствовала, что его горячие твердые губы щекотно скользят по ее шее.

– Веня, у вас что-то горит на кухне, – тихо сказала она, пытаясь выскользнуть из его рук.

Но он резким движением развернул ее к себе и стал жадно целовать ее лицо, глаза, губы.

– Не бойся меня, – шептал он как в бреду, – не бойся. Я люблю тебя, я не сделаю тебе больно. Я скорее сам умру, чем сделаю тебе больно. Меня никто на свете не любит, останься со мной, спаси меня…

Лена давно поняла, что этот странный комсомолец воспылал к ней роковой страстью – прямо-таки дикий мавр. Она призналась себе, что не чувствует к нему отвращения. Более того, он ей по-человечески симпатичен и даже интересен. Была в нем некая глубокая странность, загадка, жутковатая, но волнующая.

«Я свободна, у меня никого нет, – пронеслось у нее в голове, – мне всего двадцать один год. Разумеется, ничего серьезного не будет, никакого продолжения. Многие идут на такие вот короткие и яркие командировочные приключения, чтобы было что вспомнить. Он красивый, умный, обаятельный, совершенно одинокий…Why not?»

– Я люблю тебя… Спаси меня…

От него пахло хорошим табаком и дорогим одеколоном. Он прижимал ее к себе все сильней, его губы властно впились в ее рот, горячая рука скользнула под свитер.

«О Господи! Я уже с ним целуюсь! Я целуюсь с чужим, малознакомым мужиком! Сейчас это увидят Ольга с Митей, мне будет потом стыдно, не так перед ними, как перед собой».

– Лена, Леночка, ты будешь моей, совсем моей… – прошептал он, на секунду оторвавшись от ее губ.

– Веня, где вы? Вы хотели подсушить хлеб на сковородке, а он сгорел, – послышался Ольгин голос из кухни.

Лена резко отпрянула. Они стояли в закутке у входной двери. Ольга, прибежавшая из комнаты на кухню, не заметила их. Или решила не заметить. Из кухни сильно несло гарью. На сковородке дымились обугленные куски хлеба.


Весь вечер Волков не спускал с Лены своих светлых, прозрачных глаз. Пили водку и шампанское, скатерть расстелили прямо на полу, она была уставлена тарелками с малосольной лососиной, белугой, венгерским сервелатом и финским сыром. У Лены под жарким взглядом хозяина дома кусок вставал поперек горла.

«Нет, – думала она, – такие роковые страсти мне ни к чему. И приключений не надо. Зачем? Странно и стыдно целоваться с чужим мужиком, к которому ничего, кроме обычной человеческой симпатии, не чувствуешь. Я не давала ему повода так себя вести со мной. Он воспылал африканской страстью, он обаятельный, сложный, одинокий. Почему он все время твердил: „Спаси меня!“, да еще с мелодраматическим надрывом? Наверняка найдется множество женщин, готовых с удовольствием спасти такого вот сложного-одинокого. Но для меня это слишком красиво и театрально».

Когда они собрались уходить, Волков, сжав ей пальцы, тихо произнес:

– Лена, можно вас на минутку?

Она была ему благодарна хотя бы за то, что при Ольге с Митей он не стал называть ее на «ты» после сцены в коридоре.

Буквально втолкнув ее назад, в спальню, прикрыв ногой дверь, он опять впился в ее губы. Лена тут же отстранилась, уперлась ладонями в его плечи.

– Веня, послушайте меня…

– Ты опять со мной на «вы»? Ты же хочешь меня, я знаю, я чувствую. Останься, пожалуйста, очень тебя прошу. Ты не понимаешь, как это серьезно для меня…

– Я не могу, – покачала головой Лена.

– Почему? Из-за них? – Он кивнул на дверь, за которой ждали Ольга и Митя.

– Нет. Из-за самой себя. Я не способна на такие моментальные пылкие чувства.

– Тебе будет хорошо со мной. Я так тебя люблю, что ты не можешь не откликнуться. Со мной никогда такого не было. Никогда…

– Веня, а может, ты все придумал себе? Мало ли на свете красивых женщин?

– Нет! – выдохнул он, быстро обнял ее и очень сильно прижал к себе. – Нет никого, кроме тебя. Ты понимаешь, что ты мне нужна позарез, до одури? Ты понимаешь, что я погибну без тебя?

– Ты так пылаешь страстью, что мне даже страшно. Вот возьмешь и придушишь от избытка чувств. – Она опять вырвалась и распахнула дверь.

Ольги с Митей в прихожей не было. И тут ей действительно стало страшно.

– Ольга! – крикнула она. – Митя! Где вы?

– Вот видишь, они все поняли и ушли, – сказал Волков, опять хватая ее за плечи.

– Нет, мы не ушли, – послышался веселый Ольгин голос за входной дверью, – мы просто вышли на лестницу, а дверь захлопнулась. Но мы можем уйти. Мы найдем дорогу до гостиницы. А, Лена? Как скажешь, так и сделаем.

– Подождите, – сказала Лена, пытаясь открыть английский замок, – я с вами.

– Я провожу. – Волков помог ей справиться с замком.


– Я понимаю, – тихо говорил он, пока они шли по ночным улицам к гостинице, – я что-то делаю не так. Я хочу всего сразу, мне страшно, что ты уедешь, исчезнешь, и я никогда тебя не увижу.

– Веня, честно говоря, я не любительница командировочных романов. И давайте опять перейдем на «вы». Так будет легче и естественней.

– Лена, здесь и не пахнет командировочным романом, – сказал он спокойно и как-то обреченно, – ты… вы даже представить себе не можете, как это для меня серьезно.

– Но серьезные отношения должны начинаться несколько иначе. Не так стремительно, не с таким напором…

– А как? Как они должны начинаться? Скажите мне, как я должен себя вести, чтобы вы меня не боялись и не отталкивали?

– Не знаю. Простите меня. Возможно, я тоже поступаю как-то неправильно. Мы уже пришли, спокойной ночи.


На следующий вечер в дверь гостиничного номера, в котором жили Ольга и Лена, кто-то осторожно постучал.

– Войдите, открыто! – крикнула Ольга.

На пороге стоял невысокий коренастый мужчина лет тридцати.

– Здравствуйте, вы простите меня за беспокойство, – смущенно произнес он, не входя в комнату, – я вот тут узнал, что из Москвы, из моего любимого журнала группа приехала… Я хотел вас попросить… Да, простите, я не представился, старший лейтенант милиции Захаров.

– Здравствуйте, проходите, не стесняйтесь, – улыбнулась Лена.

Он нерешительно шагнул в комнату, прикрыл за собой дверь.

– Дело в том, что я рассказы пишу…

– О Господи… – еле слышно вздохнула Ольга и выразительно закатила глаза.

– Я уже присылал к вам в редакцию и в журнал «Юность», – тихо продолжал Захаров, – мне ответили, мол, тексты у меня сырые, требуют серьезной доработки. А я не понял, что значит сырые.

– Сырые – значит плохо написанные, – объяснила Ольга.

– А вы не могли бы почитать хотя бы один мой рассказ? – глядя в пол, спросил он. – Для меня это очень важно. Я же знаю, в редакции горы рукописей приходят, их там даже не читают, просто отписывают формальные ответы. А я бы хотел конкретно поговорить, с живыми людьми.

– У нас вообще-то со временем плохо, мы завтра вечером в Ханты-Мансийск уезжаем, – пожала плечами Ольга.

– Да рассказ коротенький, вы не бойтесь. Я много времени у вас не отниму.

– Хорошо, – кивнула Лена, – давайте ваш рассказ. Завтра утром зайдите, часиков в девять. Я прочитаю.

– Ну что ты говоришь! – накинулась на нее Ольга, когда за старшим лейтенантом закрылась дверь. – Мало тебе того зека опущенного, тебе еще милиционера-графомана не хватает? Ты же знаешь, нет ни одного доброго дела, которое не осталось бы безнаказанным. Вот смотри! – Она открыла папку, которую оставил Захаров, и стала громко читать: – «Первые клейкие листочки проклюнулись на стройных белоствольных березках. Ласковый весенний ветерок растрепал золотые косы румяной девушки. Ее лучистые глаза, голубые, как незабудки, сияли радостью и счастьем».

Ольга захлопнула папку.

– Дальше можно не читать. Все и так ясно. Завтра тебе придется долго и нудно объяснять этому застенчивому милиционеру, что «клейкие листочки» и «лучистые глаза» – это неприличные литературные штампы. Он не поймет и обидится.

– Ладно, не ворчи. – Лена улеглась на кровать с рукописью.

Рассказ назывался «Нелюдь». На двенадцати машинописных страницах коряво и подробно описывалось, как румяную девушку с лучистыми глазами обнаружили в городском парке, убитую и изнасилованную, как смелый следователь быстро нашел и разоблачил злодея, алкоголика-тунеядца, которому ничего не оставалось, как признаться в совершенном злодеянии.

В два часа ночи за ними должен был зайти Вениамин. Он пригласил их на прощальный ночной пикник с шашлыком на берегу Тобола.

Эта идея пришла в голову Мите, ему очень хотелось встретить рассвет в тайге, на берегу сибирской реки.


– Ну, дочитала? Вставай, уже без десяти два. Ох, представляю, как ты завтра, после бессонной ночи, будешь с этим графоманом объясняться! – Ольга натянула джинсы и, расчесывая перед зеркалом пышные светлые волосы, сладко зевнула. – Не выдержу я до рассвета, даже с шашлыком не выдержу. Спать хочу.

– Зря твой братец все это придумал, – Лена отложила папку с рукописью, надела кроссовки, теплый свитер поверх фланелевой ковбойки, – комары нас там сожрут.

– Это не мой братец, – возразила Ольга, – это твой дорогой Вениамин затеял. Митька только подал идею, а твой комсомолец ухватился.

– Оль, почему это, интересно, мой?

– Да потому, что все эти радости – и банька, и экскурсии, и неусыпное внимание – исключительно ради тебя.

– Оль, хватит об этом. Надоело, – поморщилась Лена.

– Нравишься ты этому Волкову до потери пульса. Всерьез нравишься. Даже Митька заметил. Между прочим, он красивый мужик, этот Венечка, сибиряк, косая сажень в плечах! Он, кстати, далеко пойдет. Из горкома в обком, глядишь, и до Москвы доберется по комсомольско-партийной линии. Знаешь, какая у этих комсомольских мальчиков хватка? Так что смотри, Леночка, не упусти свой шанс.

Ольга весело засмеялась, но тут же поперхнулась и замолчала: на пороге стоял Волков.

* * *

Комары жрали нещадно, несмотря на дым березовой чаги, которую настрогал и набросал в костер Волков. Ночь была совсем светлая. Ольга дремала на мягких сосновых ветках, то и дело просыпаясь и хлопая назойливых комаров. Митя что-то лениво наигрывал на гитаре, Лена курила, глядя на тлеющий костер.

Шашлык давно был съеден, водка выпита. Из-за верхушек деревьев поднималось огромное, белесое солнце. После бессонной ночи всех познабливало.

– Слушайте, я хочу в гостиницу, – сказала Ольга, приподнявшись на локте, – мне ваша комариная романтика уже поперек горла.

– Сейчас, – кивнула Лена, – Вениамин придет, и будем собираться.

– А куда он делся? – удивилась Ольга. – Он же только что был здесь.

– Он уже минут сорок где-то ходит, – перестав бренчать на гитаре и взглянув на часы, сказал Митя, – наверное, пошел тоску свою развеивать. Он весь в тоске, на него Леночка не смотрит. Он глаз с тебя не сводил, голубых и печальных.

– Митька, прекрати ерничать, – поморщилась Лена.

– Бедный Ерик, королевский шут, всегда говорил правду, – вздохнул Митя.

– За что бывал бит нещадно, – добавила Ольга.

– Слушайте, ну что вы ко мне привязались с этим комсомольцем? – Лена бросила окурок в тлеющий костер. – Нравлюсь я ему или нет, меня совершенно не касается. Это его личные трудности.

– Безжалостная ты женщина, – вздохнул Митя и лениво поднялся на ноги, – пойду я поищу несчастного влюбленного.

– Только смотри сам не заблудись, – предупредила Ольга.

– Я вам аукать буду, а вы откликайтесь. – Митя зашагал вдоль берега.

С Волковым он столкнулся минут через пятнадцать и, увидев его, обомлел.

Комсомолец шел, пошатываясь. На его светлом свитере темнели какие-то пятна. Широко раскрытые глаза смотрели прямо на Митю безумным, невидящим взглядом. Он дышал шумно и тяжело.

– Веня! Что с тобой? – выкрикнул Митя и тут только понял, что пятна на свитере – это кровь.

Волков сильно вздрогнул, глаза его стали осмысленными.

У Мити за спиной послышался треск веток, через минуту рядом с ним стояли Ольга и Лена.

– Господи, Веня, вы весь в крови! Что случилось? Вам плохо? – Лена шагнула к нему, прикоснулась к его плечу.

– У меня пошла кровь из носа, – произнес он хрипло.

– Надо голову запрокинуть и что-нибудь холодное на переносицу. – Лена достала носовой платок из кармана джинсов. – Подождите, я сейчас.

– Ты побудь с ним, – Митя взял у нее из рук платок, – я спущусь к реке, намочу как следует. Ольга, не стой столбом, помоги ему сесть. Он же бледный как смерть.

Ольга стояла отвернувшись. Она с детства не переносила вида крови, ее начинало тошнить, даже когда она видела простую царапину. Лена взяла руку Волкова и нащупала пульс на запястье.

– У вас очень сильное сердцебиение, не меньше ста двадцати, – сказала она. – У вас больное сердце?

Его горячая рука поймала и больно сжала Ленины пальцы. Лена охнула от боли. Волков дышал тяжело и часто.

– Веня, вы слышите меня? – спросила Лена испуганно.

– Да, – прохрипел он, – не волнуйтесь. Со мной все в порядке. Мне просто совсем нельзя пить.

* * *

Старший лейтенант Захаров за своим рассказом не пришел. Ольга и Лена проспали до двух часов дня, но все равно чувствовали себя усталыми и разбитыми после бессонной ночи – в гостиницу они вернулись только в восемь утра и тут же рухнули на свои койки как убитые.

В начале третьего к ним в номер приплелся вялый опухший Митя.

– А где же твой графоман? – вспомнила Ольга, когда они сели пить кофе. – Нам уезжать через два с половиной часа, куда ты теперь его гениальное творение денешь?

– Может, он стучал, а мы спали, не слышали? Неудобно получилось.

– Ладно, оставишь внизу, у администратора. Напишешь записочку, – махнула рукой Ольга, – а кстати, о чем рассказик-то?

– Об убийстве.

– Детектив, что ли?

– Не совсем. Скорее, психологический триллер.

– Это вы о чем? – вяло поинтересовался Митя.

– Да так, графоман пришел, рассказ принес. А Лена, добрая душа, согласилась прочитать и поговорить.

– Понятно… – Митя допил свой кофе, налил воды из графина в литровую кружку и включил кипятильник. – Интересно, что же с Волковым-то вчера случилось? – задумчиво произнес он и закурил.

– Перепил человек, – пожала плечами Ольга, – пошел проветриться, и стало ему плохо.

– А кровь на свитере откуда?

– Он же сказал, у него кровь из носа пошла, – напомнила Лена.

«Когда идет кровь из носа, она обычно есть на лице, у ноздрей, вокруг рта. А у Волкова лицо было чистым. Кровь только на свитере», – подумал Митя, но не стал говорить об этом вслух. Зачем? Ольга начнет дразнить его Шерлоком Холмсом, скажет, что он зануда или еще что-нибудь. Да и Волкова этого они никогда больше не встретят. Вот проводит он их в Ханты, и забудут они об этом странном комсомольце, будто и не было его вовсе.

– Может, в милицию сходить? – спросила Лена, закуривая. – Этот Захаров сказал, что он милиционер. Неудобно оставлять папку у администратора. Они ведь часто меняются, забудут, потеряют.

Тут раздался стук в дверь.

– Младший лейтенант Никоненко, – представился вошедший парнишка в милицейской форме и козырнул. – Тут у вас товарищ Захаров папочку оставил, просил забрать. И вот адресок. – Он протянул сложенный вчетверо тетрадный листок. – Он просил, чтобы вы ему написали обязательно.

– А что случилось? Почему он сам не зашел?

– На оперативке задержался, а потом сразу на труп выехал, – объяснил младший лейтенант.

– Куда выехал? – переспросил Митя.

– На труп. Убийство. Там на окраине парка, у Тобола, девушку нашли убитую. Все, я извиняюсь, мне пора, – младший лейтенант козырнул и быстро вышел, зажав под мышкой папку с рассказом.

– Подождите, а где именно? – вскочил Митя и бросился за ним в коридор. – Лейтенант, подожди, – крикнул он в лестничный пролет, перегнувшись через перила, – где именно нашли девушку?

– Ну что ты так орешь? – придерживая фуражку, поднял голову милиционер. – Я же сказал, на окраине парка, у Тобола.

– Отчего она умерла? – спросил Митя уже тише.

– Ножевое ранение в сердце. Все, парень, некогда мне, – младший лейтенант быстро застучал сапогами вниз по лестнице.

Навстречу ему не спеша поднимался свежий, бодрый, улыбающийся Волков.

Глава 17

Москва, март 1996 года

У Лизы была привычка, проснувшись часов в семь утра, тихонько залезть в постель к родителям и поспать там еще часок-другой. На этот раз она спала так крепко, что даже не услышала звонка будильника, только засопела недовольно и повернулась на другой бок.

Было девять утра. На улице шел мелкий дождь, первый весенний дождь в этом году. Лена выскользнула из-под одеяла, укрыла Лизу – пусть ребенок поспит еще полчасика. Очень не хотелось брать ее с собой в магазин, но покупать ботиночки без примерки рискованно. К тому же надо дать возможность Вере Федоровне спокойно собраться. Для нее поездка в дом отдыха на десять дней – важное и ответственное мероприятие, требующее серьезной подготовки.

Лена приняла душ, выпила кофе. К этому времени Лиза проснулась сама.

– Мы сегодня поедем в домодых? – спросила она, с удовольствием уплетая геркулесовую кашу.

– Завтра, Лизонька. А сегодня мы пойдем покупать тебе новые ботиночки и специальные игрушки, маленькие, которые удобно брать с собой в путешествие.

С кашей было покончено за пять минут, чай с молоком выпит залпом.

– Все, мамочка! Давай скорей одеваться! – радостно заявил ребенок.

Обычно одевание превращалось в беготню по всей квартире. Лиза носилась в одном сапоге, Лена пыталась ее поймать и надеть другой. Потом надо было ловить ребенка, чтобы натянуть шапку, курточку и так далее, вплоть до варежек. Это могло продолжаться и двадцать минут, и сорок. Но на этот раз Лиза дала себя одеть без всякой беготни, так вдохновила ее идея покупки специальных маленьких игрушек.

– Давай пойдем ножками! – предложила Лиза. – Я уже большая девочка.

– Лизонька, ножками мы будем идти до завтра.

За несколько дней остатки снега почти исчезли, только во дворах еще чернели ноздреватые сугробы. Было приятно везти коляску по гладкому асфальту. До магазина «Товары для детей» добрались за полчаса. Лиза впервые сама выбирала игрушки, она была очень возбуждена, говорила без умолку, ей хотелось сразу все – и маленького медвежонка в клетчатых брючках, и машинку с разноцветными кубиками в кузове, и набор крошечной кукольной мебели.

Лена очень серьезно относилась к покупке игрушек. Когда ей исполнилось три года, тетя Зоя, родная сестра мамы, принесла в подарок большую, сказочно красивую куклу. У куклы были длинные золотистые волосы, закрывающиеся глаза. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что под волосами зияют огромные безобразные лысины, под кружевным розовым платьем – тряпичное белое, похожее на подушку туловище. Один глаз, закрывшись, так и не открылся больше, а пластмассовая нога тут же предательски вывалилась из своего тряпичного хилого гнезда.

Разочарование было таким горьким и жестоким, что трехлетняя Лена Полянская проплакала весь день, и никакие другие подарки не могли ее утешить.

Теперешние игрушки были не лучше. При внешнем великолепии китайского игрушечного ширпотреба каждая могла таить в себе какую-нибудь подлость.

У яркой интересной машинки тут же отваливались колеса. Милый плюшевый зайчик в руках ребенка лопался по всем швам и из него вылезала безобразная синтетическая вата. Вместо радости такая игрушка приносила только обиду и горькие слезы.

Прилавки были завалены хищными вульгарными Барби и Кенами, кукольными путанами, киллерами, братками-блатарями. Этих пластмассовых ублюдков женского и мужского пола Лена не купила бы своему ребенку ни за что.

Лиза просила «куклу-ребеночка», но у единственного на весь игрушечный отдел небольшого пупса в голубом конвертике оказались массивные мужские гениталии, отлитые из блестящей резины весьма добросовестно, со всеми анатомическими подробностями.

В итоге из всего игрушечного изобилия можно было выбрать только уютную плюшевую обезьянку, которая хоть и стоила семьдесят тысяч, но не таила в себе никаких сюрпризов. Для обезьянки был куплен набор посуды, маленькая раскладная кроватка и стульчик.

Лиза устала от магазинной суеты, но была так занята своей новой обезьянкой, что спокойно подставляла ножки для примерки ботинок, не хныкала и не капризничала, пока мама покупала для нее колготки, маечки, пижамки и прочие мелочи.

Наконец, оставив в «Товарах для детей» немыслимую кучу денег, Лена усадила Лизу в коляску и отправилась домой. Надо было купить еще и продуктов, но сил уже не оставалось, и денег тоже. Ни от чего она так не уставала, как от походов по магазинам.

По дороге был большой проходной двор с детской площадкой.

– Мамочка, давай немножко покачаемся на качелях, – попросила Лиза, – ну немножко, совсем чуть-чуть.

Лена поставила коляску к одной из мокрых скамеек, вытащила Лизу и понесла ее на руках через лужи к качелям.


Убить человека, не прибегнув к услугам профессионального киллера, не оставив никаких следов, очень сложно.

Молодая здоровая женщина, у которой маленький ребенок, которая не пьет, не употребляет наркотики, живет спокойно и благополучно, вряд ли может взять и повеситься ни с того ни с сего, в состоянии наркотического опьянения, или вколоть себе смертельную дозу морфия и уронить горящую сигарету на одеяло.

Если бы у Полянской были такие связи в криминальном мире, как у покойного певца Азарова, можно было бы за что-то зацепиться, создать подходящую ситуацию, придумать достоверный сюжет для тупоголовых отморозков и спокойно сделать все их руками. Если бы… Но Полянская – не Азаров, перед ворами в законе песенок не поет, свидетельницей перестрелки не была и свидетельских показаний против честной братвы не давала.

Соблазн нанять профессионала был велик. Но путь к профессионалу лежит через посредника. Каждый приличный киллер имеет своего сутенера, как проститутка. Значит, о заказе будут знать уже двое – посредник и исполнитель.

Из того, что заказные убийства крайне редко раскрываются милицией, вовсе не следует, что они остаются неразгаданной тайной и в криминальной среде. А в данном случае убийство должно быть абсолютно загадочным, как бы герметичным – для всех. Любая капля информации может обернуться бомбой для концерна «Вениамин».

Был один человек, к которому Регина могла обратиться напрямую, без помощи посредника, но она знала его железный принцип: он не убивал женщин, у которых маленькие дети.

Все надо было сделать самой, тихо, осторожно и толково. Но пока никаких конкретных способов в голову не приходило.

«Несчастный случай», конечно, был бы идеальным вариантом, но только теоретически. От чего может случайно погибнуть человек в центре Москвы среди бела дня? Его может сбить машина, но вряд ли она скроется незамеченной.

На голову ему может упасть сосулька, их много сейчас, в марте. Но, во-первых, для этого надо залезть на крышу, причем именно на ту крышу, под которой этот человек непременно пройдет. Риск велик, а гарантий успеха крайне мало.

После долгих раздумий Регина остановилась на двух возможных вариантах, которые сочла максимально надежными во всех отношениях.

Небольшое взрывное устройство, граммов пятьдесят тротила, можно незаметно подложить в карман пальто, в сумку, в пакет с продуктами. Взрыв не будет мощным, произойдет он в безлюдном месте. Никто, кроме Полянской, не пострадает, а стало быть, это не будет рассматриваться как террористический акт. В крайнем случае, может пострадать только ее ребенок. Но это уже детали.

Взрыв – это первый вариант. А второй – яд. Побывав у Полянской дома, Регина успела внимательно рассмотреть конструкцию замка. С помощью хорошей отмычки можно проникнуть в квартиру, когда никого не будет дома. Останется только выбрать, куда лучше добавить яд – в сахарницу, в заварной чайник или в кастрюли с супом. Это тоже детали.

Первый вариант показался Регине более надежным и менее рискованным. Она решила начать с него, а там видно будет.

На следующий день в девять утра Регина уже сидела в неприметном зеленом «Москвиче» с номером, заляпанным грязью, и глядела не отрываясь на подъезд, из которого в любую минуту могла выйти Полянская.

Полянская вышла с прогулочной коляской в начале одиннадцатого.

«Раз ты с ребенком, значит, вышла не на работу и скоро вернешься домой. Стало быть, первый вариант пока отпадает. Я могу не успеть», – подумала Регина, включила зажигание и, проклиная жалкую жестянку-«москвичок», выехала из двора на минимальной скорости.

«Отвратительная машина, – с тихой досадой произнесла она, – и как только люди ездят на таких? Но покупать приличный автомобиль для одноразового использования – это слишком!»

Регина отлично знала каждую подворотню в этом старом московском районе. Но она не знала маршрута Полянской. А следовать за пешеходом на машине так, чтобы этот пешеход тебя не заметил и никто не заметил, практически невозможно.

Судя по тому, что Полянская шла быстро, она не просто гуляла с ребенком.

«Куда же ты направляешься, солнышко? – думала Регина. – В магазин за продуктами? Но поблизости несколько отличных супермаркетов, один из них ты уже проехала со своей колясочкой, второй находится совсем в другой стороне, третий… Нет, ты вышла не за продуктами. И не в Филатовскую поликлинику».

Остановив машину в начале длинного переулка, дождавшись, пока Полянская дойдет до его середины, Регина опять медленно поехала следом. Такая езда ужасно действовала на нервы. Регина закурила и приоткрыла окно. Проехав совсем немного, она остановилась. Но и Полянская остановилась. Она стала поправлять шапку на ребенке – прямо напротив открытого окна.

– Мамочка, а кукольную посудку купим? – услышала Регина детский голос.

– Обязательно, Лизонька, – ответила Полянская, завязывая тесемки у нее под подбородком.

И тут Регина вспомнила, что в двадцати минутах ходьбы отсюда, на площади у метро находится большой магазин – «Товары для детей». Именно туда и направляется мамаша с ребенком переулками и проходными дворами. Значит, можно немного расслабиться.

Припарковав машину возле магазина, Регина решила войти туда вслед за Полянской. Если там много народу, можно будет поймать подходящий момент…

Пока дочь Полянской выбирала игрушки, подойти близко Регина не могла. У прилавка игрушечного отдела не было никого, кроме этой заботливой мамаши с ее ангельски белокурым голубоглазым ребенком. Продавщица доставала с полок одну игрушку за другой, это продолжалось около получаса.

Регина торчала у парфюмерного отдела напротив, нюхала бумажки с образцами духов и туалетных вод, читала сброшюрованные аннотации к бесчисленным кремам, шампуням и краскам для волос. То и дело она бросала короткие взгляды на Полянскую и размышляла о том, что нет более занудного и вредного для здоровья дела, чем наружное наблюдение. Она жалела себя и утешала тем, что занимается нудным шпионством в первый и последний раз в жизни.

«Глупость какая-то, – раздраженно думала Регина, – разъезжаю на поганой жестянке вместо автомобиля, напяливаю на себя безобразные дешевые шмотки, чтобы сливаться с уличной толпой, торчу в задрипанном универмаге, нюхаю парфюмерный ширпотреб… Надо скорее кончать со всем этим. Надоело!»

– Женщина, вам помочь? – послышался сонный голос продавщицы.

В этом вежливом вопросе было столько ленивого, надменного хамства, что Регину передернуло. Она взглянула на пухлую низенькую соплячку в сатиновом лиловом халатике. Под толстым слоем косметики была видна рыхлая, нечистая кожа, жидкие обесцвеченные волосы были давно не мыты, маленькие карие глазки смотрели тупо и недоброжелательно.

«Знала бы ты, крошка, с кем разговариваешь», – усмехнулась про себя Регина и произнесла вслух с мягкой улыбкой:

– Нет, спасибо, девушка.

Оглянувшись в очередной раз, она обнаружила, что Полянской у прилавка нет. Грубо выругавшись про себя, она быстро направилась в глубь магазина.

«Ни на минуту нельзя отвлекаться, ни на секунду!» Она заволновалась всерьез, огляделась по сторонам.

В глубине универмага, у отделов детской одежды и обуви, народу было значительно больше. «Неужели ушла?» У Регины от досады даже во рту пересохло. Но тут же она вздохнула с облегчением: Полянская со своей коляской шла прямо на нее, она возвращалась от кассы к отделу игрушек.

Через несколько минут у нее в руках, кроме маленькой сумочки, был полиэтиленовый пакет, который она тут же повесила на одну из ручек коляски.

«Вот так-то лучше, – напряженно подумала Регина, – так значительно удобней…» Ее рука скользнула в карман короткой дешевой дубленки и осторожно нащупала маленький, чуть меньше сигаретной пачки, твердый сверточек.

Полянская вытащила ребенка из коляски, усадила на стул внутри обувного отдела и, сев на корточки, стала снимать со своей белокурой Лизы сапог.

Коляска с висящим на ручке пакетом стояла снаружи, никто на нее не глядел. Регина сделала шаг, ее рука с зажатым в ладони маленьким свертком уже осторожно тянулась к пакету.

Вдруг какая-то толстая тетка подлетела к прилавку и, споткнувшись о коляску, заорала громовым голосом:

– Чья коляска?! Безобразие! Уберите сейчас же! К прилавку невозможно подойти!

Регина резко отступила в сторону и спрятала руку назад в карман.

– Извините, пожалуйста, – послышался спокойный голос Полянской, – это наша коляска. Сейчас я отвезу ее в сторону.

Оставив разутого ребенка на стуле в обувном отделе, она быстро откатила пустую коляску, поставила ее у стеклянной стены, подальше от прилавков и прохода. Пакет она сняла с ручки и взяла с собой.

Переждав минуты две, Регина подошла к коляске и внимательно оглядела ее со всех сторон. Должен быть какой-нибудь карман, какое-нибудь укромное углубление, куда можно незаметно сунуть маленький сверточек. Но ничего не было.

«Дурацкая конструкция», – подумала Регина и спокойно отошла в сторону.

Из магазина Полянская вышла минут через двадцать. Теперь на обеих колясочных ручках висели пакеты с покупками. Регина решила, что домой ее «объект» отправится тем же путем, самым коротким и удобным, переулками и проходными дворами.

Медленно следуя за Полянской на машине, Регина в который раз ругала себя за то, что так и не удосужилась научиться хорошо стрелять. Ее сегодняшняя задача значительно упростилась бы, если бы она снайперски владела стрелковым оружием. Но никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни…

Сейчас оставалось надеяться только на удачу. И Регина надеялась. Интуиция подсказывала, что сегодня ей непременно повезет. Она даже вошла во вкус. Ей уже нравилась эта тихая, осторожная охота.

Полянская свернула в большой проходной двор, подкатила коляску к одной из скамеек, вытащила ребенка и понесла на руках через глубокие лужи к качелям. Пакеты остались висеть на ручках. Регина затаила дыхание.

Во дворе было пусто. Погода стояла скверная, моросил мелкий дождь, холодный и нудный. Место, где Регина припарковала машину, было очень удобным. Отсюда отлично просматривалась детская площадка, и в любой момент можно беспрепятственно покинуть двор, быстро выехать в переулок.

Полянская, отряхнув перчаткой мокрые качели, усадила на них ребенка. Регина спокойно вышла из машины, подошла к скамейке, у которой стояла коляска, быстро бросила в один из пакетов свой маленький сверток и так же спокойно, не спеша вернулась к своему «Москвичу», села за руль и включила мотор.

Полянская была занята только ребенком, в сторону коляски ни разу не взглянула. Две старушки на лавочке у подъезда были заняты оживленной беседой и тоже ничего не могли заметить.

Сжимая в руке крошечный пульт управления, она стала ждать, спокойно и терпеливо, когда Полянская подойдет к коляске.

* * *

– Мамочка, ну еще капельку, – просила Лиза, – еще немножко.

– Малыш, пойдем домой, мы с тобой совсем промокнем, погода такая противная, – Лена пыталась снять дочь с качелей, но Лиза тут же горячо запротестовала:

– Погода хорошая! Я хочу еще покачаться, ну пожалуйста!

На детской площадке было несколько видов качелей, и Лиза решила перепробовать все. Лена смирилась, но то и дело поглядывала на часы.

«Если Лизонька сейчас как следует нагуляется, она быстрее заснет после обеда, поспит подольше, и я успею спокойно сделать хотя бы часть сегодняшних дел», – думала Лена, раскачивая качели.

– Все, мамочка, теперь пойдем домой. Я хочу кушать, снимай меня, – сказала наконец Лиза.

Лена взяла ее на руки. Коляска стояла метрах в двадцати. Осторожно ступая по мокрой наледи, стараясь не поскользнуться, Лена сделала несколько шагов.

И тут раздался резкий визг тормозов. Во двор въезжал новенький джип, черный, с яркими цветными зигзагами и звездами на боках. Сидевший за рулем квадратный кожаный «браток» смачно выругался. На том месте, где он обычно оставлял тачку, когда приезжал сюда два раза в неделю, на его постоянном, законном месте стояла какая-то козявка, старый грязный «Москвич».

С тех пор как хозяин джипа снял в этом доме квартиру для своей любовницы, почти никто из автовладельцев, живших здесь, не решался занимать облюбованное квадратным «братком» место на дворовой стоянке. Хозяин джипа привык, что его место всегда свободно, и въезжал сюда не глядя. Поэтому он слишком поздно заметил нахальный «Москвич».

– Ну и хрен с тобой! – произнес он и долбанул своим мощным бампером жалкую задницу «Москвича».


Прежде чем что-либо сообразить, Лена упала на мягкую мокрую землю газона, прикрыв собой Лизу. От грохота заложило уши. Отчаянно загудела и завыла сигнализация припаркованных во дворе машин.

Совсем близко что-то ярко вспыхнуло. Лена боялась взглянуть туда. Она думала только об одном: Лиза лежит на мокрой, холодной земле. Комбинезон промокнет насквозь. А до дома идти минут пятнадцать. Лена видела перед собой огромные ярко-голубые испуганные глаза ребенка, которые быстро наполнялись слезами. Слезы текли по румяному, забрызганному грязью личику.

Лену удивило, что Лиза плачет беззвучно. Потом, постепенно, звук отчаянного, возмущенного плача стал нарастать, Лена как-то отстраненно отметила про себя, что она не совсем оглохла от грохота, раз слышит Лизу.

– Мамочка… мамочка… – повторяла Лиза сквозь слезы и больше ничего не могла сказать.

Лена медленно, как во сне, подняла голову, потом встала на колени. Лиза вскочила на ножки и, продолжая громко реветь, ухватилось за мокрое Ленино пальто.

Надо было подняться с колен, но ноги стали ватными. К переливчатым трелям автосигнализации прибавился еще один звук – вой милицейской сирены. Через несколько минут двор был оцеплен.

– С вами и с ребенком все нормально? – спросил полный молодой капитан, помогая Лене подняться с колен. – Врач нужен?

– Не знаю… – еле слышно прошептала Лена и взяла на руки всхлипывающую Лизу.

– Это ваша коляска? – К ним подошел оперативник в штатском.

Чувствуя ледяную пустоту внутри, Лена медленно повернула голову. Посреди двора валялся остов прогулочной коляски. На искореженных трубках металлического каркаса горели клочья зеленой ткани и поролона. Из четырех колес осталось только одно, оно медленно, беспомощно крутилось.

То, что осталось от коляски, было похоже на скелет какого-то причудливого, зверски растерзанного живого существа.

– Да, – кивнула Лена, – это наша коляска. Только она стояла в другом месте, у скамейки…

– Ее отнесло взрывом, – объяснил капитан.

– Моя обезьянка! – закричала Лиза, и всхлипывания опять переросли в отчаянный плач.

– Мне надо переодеть ребенка, мне надо домой. Мы живем совсем близко, в десяти минутах ходьбы… – Лена не могла оторвать взгляда от искореженного остова.

– Мы отвезем вас домой. Пройдемте в машину, – сказал полный капитан, – там тепло. Давайте я возьму ребенка.

– Нет! – Лиза вцепилась в маму ногами и руками. – Нет! Я не хочу к дяде! Где моя обезьянка?

– А сумка ваша? – оперативник поднял с земли Ленину черную кожаную сумочку.

– Да, спасибо.

Оказалось, что маленькая плюшевая обезьянка была в сумке, а не в пакетах, висевших на ручках коляски. Прижав к мокрому комбинезону чудом уцелевшего игрушечного зверька, Лиза перестала плакать.

* * *

Хозяин джипа страшно удивился. Он всего лишь слегка долбанул в задницу козявку-«москвичок», но почему-то в результате взорвалась детская прогулочная коляска, одиноко стоявшая метрах в тридцати от машин. Впрочем, удивляться и соображать ему было некогда. Он знал, что последует за взрывом, и его совершенно не грела перспектива давать свидетельские показания ментам, которые нагрянут сюда через минуту.

Громко и нервозно матерясь, он газанул, дал задний ход и успел заметить, как из «москвичонка» пулей вылетела какая-то баба и рванула со скоростью хорошего спринтера. Но ему до этого дела не было. Ему надо было скорее сматываться, от греха подальше.

Глава 18

Регина старалась не бежать. Проклятый проходной двор давно был позади. Она шла очень быстро, не оглядываясь, и в спину ей летел настырный, монотонный звук милицейской сирены. Она знала, что никто за ней не гнался, но все равно этот противный визг сверлил затылок.

«Каждый должен заниматься своим делом, – тупо повторяла про себя Регина, вышагивая под мелким, как пыль, первым весенним дождем, – каждый должен…»

По дороге попалась троллейбусная остановка, подъехал полупустой троллейбус. Не взглянув на номер, Регина вошла в салон и упала на свободное место. Двери закрылись, но визг милицейской сирены продолжал терзать душу. Регина поняла, что он давно звучит не на улице, а у нее в голове.

Страшно болели затылок и шея. В проклятом одноразовом «Москвиче» на спинках передних сидений не было подголовников. Когда огромный джип долбанул жалкую жестянку, голова Регины резко откинулась назад, палец, лежавший на кнопке крошечного пульта дистанционного управления, дернулся. Радиоуправляемый детонатор тут же сработал. Никто не виноват, что это случилось на несколько минут раньше…

Надо радоваться, что не сломан позвоночник, шейные позвонки не сместились. Мышцы побаливают, но это ерунда. Главное – она не потеряла сознание, сумела вовремя выскочить и убежать. Могло все кончиться гораздо хуже. Надо радоваться…


– Женщина, вы что, оглохли? Билет ваш предъявите!

Регина глубоко ушла в свои переживания и не сразу сообразила, что происходит. Подняв голову, она обнаружила над собой наглую круглую физиономию молодого парня. Он держал в руке какую-то металлическую бирку и тыкал ею Регине в нос. Тут она вспомнила, что уже лет десять не ездила городским транспортом.

Когда-то троллейбусный билет стоил четыре копейки. В салонах висели специальные кассы с барабанами, на которые наматывались билетные ленты. Если суммы первой и второй тройки цифр в шестизначном номере совпадали, то билет считался счастливым. Его полагалось съедать. Кто-то съедал целиком, кто-то откусывал кусочек.

Соседка по комнате в общежитии собрала сразу десятка два счастливых билетов и жевала их горстями, запивая лимонадом «Буратино». Регина так и не узнала, получила та девочка свою порцию счастья за жеваную бумагу или нет. Кажется, кроме расстройства желудка, никакого счастья не было от тех билетиков. Впрочем, кто знает? Столько лет прошло…

– Платите штраф или пройдемте в отделение! – не унимался контролер.

«Чушь какая-то! – подумала Регина. – Только отделения мне сейчас не хватало!»

– Сколько? – тихо спросила она парнишку.

– Десять тысяч, – сердито ответил он. – Вон, все написано большими буквами. Давай, женщина, шевелись!

«Сопляк, скотина, сукин сын!» – выкрикнула про себя Регина и, сделав над собой героическое усилие, вежливо произнесла вслух:

– Простите, молодой человек. Сейчас я заплачу вам штраф.

Она стала шарить по карманам короткой афганской дубленки, такой же одноразовой, как бедолага-«москвичок». Но ничего, кроме фальшивых водительских прав на имя Тихоновой Галины Владимировны, пачки сигарет, зажигалки и крошечного пульта управления, оставшегося от взрывного устройства, в карманах не было.

– Ну, что у тебя? – подошел к контролеру напарник, мужичонка постарше, с такой же наглой физиономией.

– Да вот, не хочет женщина штраф платить, – ехидно сообщил парень.

– Я очень плохо себя чувствую, – сказала Регина.

– Пройдемте в отделение. – Тот, что постарше, попытался поднять Регину за локоть.

Головы всех пассажиров были повернуты в их сторону.

– Бессовестные! – вмешалась какая-то старушка. – Только бы вам поиздеваться над человеком! Не видите, что ли, плохо женщине.

Регина действительно выглядела не лучшим образом. Сегодня утром она тщательно загримировалась – нанесла сероватые тени под глаза, подчеркнула носогубные складки, губы сделала тонкими и бледными. На голове у нее была черная вязаная шапочка, старенькая, свалявшаяся, придававшая лицу жалкий, даже траурный вид.

Именно так, по ее представлениям, должна была выглядеть пожилая интеллигентная женщина, владелица пережившего свой век «Москвича».

Продумывая и создавая этот образ, Регина представляла себе преподавательницу вуза или старшего научного сотрудника никому не нужного НИИ. У нее все в прошлом – и приличная зарплата, и престиж. Сегодня она получает гроши, питается хлебом и картошкой, бережно донашивает тряпки двадцатилетней давности, с тихим достоинством терпит незаслуженную нищету. То, что на ней надето, в далеких семидесятых называлось дубленкой. То, в чем она ездит, гордо именовалось автомобилем.

Какое отношение эта милая, бедная московская интеллигентка может иметь к чудовищному злодейству, к взрывному устройству, подложенному в детскую прогулочную коляску?

Регина предусмотрела все до мелочей. Но наличных денег у нее с собой не было. Ни копейки. Она просто забыла о них. В ее теперешней жизни жалкие российские бумажки были практически не нужны. Она привыкла пользоваться кредитной карточкой, ибо отоваривалась только в самых лучших и дорогих магазинах. Если иногда ее машину останавливал гаишник, то она давала ему пятидесятидолларовую купюру.

Но и долларов с собой не было. Регина ругала себя последними словами. Она даже заплакала от злости. А два контролера орали матом и пытались поднять ее за локоть. Троллейбус уже минут десять стоял в пробке.

– Простите меня, – говорила она сквозь слезы, – я еду с похорон. У меня нет денег. Я плохо себя чувствую. Простите меня.

Ситуация становилась опасной. Сейчас они поднимут ее с сиденья, на ближайшей остановке выволокут на улицу и потащат в отделение милиции. Она даже не сумеет незаметно выбросить по дороге пульт взрывного устройства. Они ведь будут держать ее за руки, очень крепко. Они просто так не отвяжутся.

– Прекратите орать, – послышался рядом молодой женский голос, – оставьте человека в покое. Я заплачу за нее штраф.

Через проход сидела молодая красивая женщина, с мальчиком лет четырех на коленях. Она протягивала контролерам десятитысячную купюру.

Контролеры замолчали и обалдело оглянулись.

– Че, правда, что ли, платить за нее будешь? – с интересом спросил тот, что постарше.

– Берите деньги, выписывайте квитанцию, – спокойно ответила женщина. – И нечего мне тыкать.

– Тоже, добрая нашлась, – проворчал молодой, выхватывая десятку и пряча в карман.

– Квитанцию не забудьте, – напомнила женщина.

– Да, сейчас. – Тот, что помоложе, полез в карман.

Пробка между тем рассосалась. Троллейбус подъезжал к остановке.

– Спасибо вам огромное, – растерянно бормотала Регина, – я не знаю, как вас благодарить…

– На здоровье, – улыбнулась молодая женщина, поднялась и взяла ребенка на руки. – Каждый может оказаться в такой ситуации.

«Странный город, – неслось у Регины в голове, – с одной стороны – хамство и всеобщее остервенение, с другой – такие вот добрые души… Для человека, который пользуется общественным транспортом, десять тысяч – серьезная сумма. Зачем этой молодой мамаше выбрасывать деньги на постороннюю тетку? Просто так? Из сострадания? Смешно, в самом деле…»


Троллейбус подъехал к остановке, двери открылись. Первыми выскочили контролеры, они так и не дали квитанцию. Потом с ребенком на руках, осторожно ступая по ступенькам, вышла молодая женщина. А следом – Регина.

Легко перепрыгнув через черный затверделый сугроб, она выскочила на проезжую часть, подняла руку, голосуя.

– Волоковский переулок, – бросила она шоферу, усаживаясь на переднее сиденье первой остановившейся машины.

– Сколько? – спросил шофер.

– Пятьдесят, – наугад назвала сумму Регина.

– Поехали, – кивнул шофер.

На самом деле езды было не больше чем на двадцать пять тысяч, но Регина не знала расценок. Все это уже не важно. У охранника должны быть наличные русские деньги, он заплатит.

Молодая женщина с ребенком удивленно взглянула вслед салатовому «Опелю», увозившему нищую интеллигентную даму, у которой нет денег на троллейбусный билет.

* * *

– Я видела! Я все видела! – тараторила худенькая бойкая старушенция, выскочившая из подъезда в халате и тапочках. – Я в окно смотрела, кот у меня убежал, ему кошечка нужна весной, вот он и пропадает на несколько дней. Я так волнуюсь, так волнуюсь, высматриваю его в окошко. А позвать не могу, окно-то не открывается, я еще осенью все щели заклеила, знаете, как у нас дует. И отопление выключают постоянно. Я ходила в РЭУ, говорю, что за безобразие! Такие деньги за квартиру платим.

– Подождите, давайте по порядку, – перебил ее оперативник. – Вы на каком этаже живете?

– На втором. Вон оно, мое окошко.

Оперативник взглянул в ту сторону, куда указывала старушенция. Действительно, из ее окна должны были отлично просматриваться и детская площадка, и автостоянка. Весь двор как на ладони.

– В котором часу вы начали смотреть в окно?

– Ой, да не помню я. – Старушка уже поеживалась от холода.

– Может, мы пройдем к вам в квартиру? – предложил оперативник.

– Да у меня не прибрано, – смутилась она.

– Ничего, это не важно.

– Ай, да вон же он, оглоед! – внезапно всплеснула руками бабулька и с криком: – Кузька! Кузька! Кис-кис-кис! Вот я тебя, разбойник! – помчалась молодым галопом через лужи вдогонку за громадным дымчато-серым котярой.

Мяукнув утробным басом, кот взлетел на дерево.

– Ты у меня придешь домой, бесстыжие твои глаза, ты у мены рыбки-то попросишь! – погрозила ему пальцем хозяйка, глядя снизу вверх. – Вот ведь паразит такой!

В однокомнатной квартире стоял крепкий кошачий дух. Громко кричало радио. Покосившись на неприбранную кровать, старушка стыдливо прикрыла дверь в комнату и провела оперативника на кухню, засуетилась, убирая со стола газету с разложенными на ней сухарями.

– Давайте уж все по порядку, – начал оперативник, когда хозяйка наконец угомонилась и уселась напротив. – Фамилия, имя, отчество.

– Колесникова Клавдия Семеновна, 1925 года рождения…

Несмотря на преклонный возраст, Клавдия Семеновна обладала удивительно острым зрением. Она подробно описала молодую женщину, заехавшую во двор с коляской, рассказала, как был одет ребенок.

Полчаса назад оперативник сам видел эту женщину с ребенком и мог убедиться, что старушка не перепутала ни единой детали.

– Ну вот, – продолжала Клавдия Семеновна, – оставила она коляску у скамейки, а сама пошла к качелям. Ребенка на руках несла. Он, хоть и большой, но лужи-то какие! А на коляске два пакета висят. Я еще подумала: что ж ты, миленькая, пакеты-то свои так оставляешь без присмотра? И коляска хорошая, импортная. Потом смотрю, выходит женщина вон из той машины.

Вместе с оперативником она подошла к окну и указала на маленький светло-зеленый «Москвич».

– Вот, значит. Вышла она, женщина эта. Быстренько к колясочке подходит, и сразу назад, к машине. Села и сидит, не уезжает.

– Вы не заметили, что она делала у коляски?

– Чего не видела, того не видела, – развела руками старушка, – все это было очень быстро. Сейчас-то я думаю, что женщина эта бонбу в пакет бросила. А тогда мне ничего такого в голову не пришло. Подошла, отошла – мало ли зачем? Может, хотела на скамейку сесть, посидеть. Но увидела, что мокро, и раздумала. А потом это въезжает, ну… Не знаю, как называется. Здоровый такой автомобиль, черный. Сам черный, а на боках фигульки какие-то цветные. Я его часто вижу в последнее время. Уж не знаю, сам здесь живет, либо ездит к кому. Это не в нашем доме, а напротив. Вот про наших-то я про всех знаю. Так вот, эта громадина черная как врежет по зеленой-то машинке сзади. Я ничего понять не успела, смотрю, та, что с ребеночком, на землю упала, этак, знаете, на локотки. А ребеночек – под ней. Она дитя-то прикрыла телом своим, и тут как раз бабахнуло. У меня первая мысль была – мальчишки балуются. У нас ведь, знаете, часто в последнее время безобразничают, эти, как их… пикары пускают.

– Петарды, – поправил оперативник.

– Один бес, – махнула рукой старушка, – грохочет сильно, аж стекла дребезжат. Вот вы, милиция, как это безобразие позволяете?

– А мы не позволяем, – улыбнулся оперативник, – нас не спрашивают. Продолжайте, пожалуйста, Клавдия Семеновна.

– Ну, да чего же продолжать-то? – вздохнула старушка. – Смотрю я, колясочка летит. Прямо вот летит над землей и горит.

– А машины?

– На машины я не смотрела. У меня аж сердце в пятки ушло. Это же надо, думаю, ужас какой! Ведь еще б немного, и женщина та, с ребенком, посадила бы в эту коляску свое дитя. Они же туда, к скамейке, шли. Это каким зверем надо быть, чтоб в коляску бонбу подложить!

– Клавдия Семеновна, пожалуйста, как можно подробней опишите ту женщину, которая выходила из зеленой машины.

– Значит, так, – сосредоточенно наморщила лоб старушка, – немолодая. Но и не старая. Возраст средний, лет пятьдесят, может, поменьше. Высокая, но не очень.

– Примерно какого роста?

– Встань-ка, сынок, – скомандовала старушка.

Оперативник вытянулся перед ней. Он был длинный, метр восемьдесят семь. Свидетельница критически смерила его взглядом.

– По сравнению с тобой, конечно, маленькая, – заключила она, – но вообще высокая.

– Ладно, – вздохнул оперативник, усаживаясь на табуретку, – выше или ниже той, что была с коляской?

– Вроде чуть повыше, – пожала плечами старушка, – а может, такая же.

– Хорошо. Как она была одета?

– Куртка такая, короткая, коричневая. С меховым воротником. Дубленая. Воротник черный, лохматый. На голове шапочка черная, вязаная. Волосы все убраны под шапочку. Юбка темная. Вроде коричневая. Ну, простая такая юбка, не широкая и не узкая. Длинная, но не очень. Сапоги… точно не помню, кажется, черные.

– В руках у нее было что-нибудь?

– Нет. Руки она держала в карманах. Ничего не было, ни сумок, ни пакетов.

– А лицо? Я понимаю, из окошка разглядеть трудно, но все-таки…

– Да вроде никакое у нее лицо, – пожала плечами свидетельница.

– Как это – «никакое»? – удивился оперативник.

– Ну, неприметное, самое что ни на есть обыкновенное. Никакое.

Оперативник встал, подошел к окну и подозвал старушку. Внизу, на автостоянке, работали трассологи из ФСБ. Оперативник указал на того из группы, которого можно было разглядеть:

– Вот у этого какое лицо?

– Круглое, курносое, – не задумываясь, ответила свидетельница, – крестьянское лицо. Простое. Губы толстые. На артиста одного похож. Был такой фильм хороший, про войну. «А зори здесь тихие». Недавно по шестому каналу опять показывали. Я наши советские фильмы всегда смотрю. Там старшина был, душевный такой, простой человек. Вот он похож на того старшину лицом. То есть на артиста, который играл… Фамилии вот не помню, жалко. Хороший артист, только снимался мало.

Оперативник знал, о каком артисте говорит свидетельница. Но фамилии тоже не помнил. Толстогубый простоватый трассолог из ФСБ был действительно похож на старшину Васкова из фильма «А зори здесь тихие». Оперативник сам недавно с удовольствием пересмотрел его вечером по ТВ-6. Он любил старое кино, как и эта бабулька.

– Вас бы к нам на работу, в милицию, – улыбнулся оперативник, – ну а вот та женщина, может, она тоже была похожа на какую-нибудь актрису или дикторшу? Она ведь от машины до скамейки шла лицом к вашему окну.

– Нет, – покачала головой старушка, – ни на кого она не похожа.

– А если бы вы ее встретили, узнать смогли бы?

Клавдия Семеновна задумалась, потом медленно произнесла:

– Смотря во что она будет одета.

– А как вам кажется, она была одета богато или бедно?

– Средне… Пожалуй, скорее небогато. Так себе…

* * *

Оперу было очень обидно. Довольно часто в качестве свидетелей выступают такие вот старушки пенсионерки. Они смотрят в окошко среди бела дня, сидят на лавочках у подъездов. Они много чего замечают. Но показания их, как правило, бывают сбивчивы и бестолковы. Старушки плохо видят и слышат, любят поворчать на разные посторонние темы. Работать с такими свидетелями тяжело и утомительно. А тут попалась не бабулька, а золото. Ее зрению и наблюдательности можно только позавидовать. Но толку при этом почти никакого.

В протоколе допроса была описана подробно некая неизвестная женщина – средних лет, среднего роста, нормального телосложения, с «никаким» лицом. Женщина Икс, расплывчатый безликий образ. Разошлешь такую ориентировку по городу – на смех поднимут.

Был еще некто Игрек. Довольно скоро удалось выяснить, что здоровая черная машина с «фигульками» на боках была джипом «Чероки».

Соседи из дома напротив сообщили, что около трех месяцев назад в квартире номер сто семьдесят поселилась одинокая девица, «молодая-красивая, шуба шикарная до пят». Именно эту молодую-красивую и посещал Игрек на джипе, раза два-три в неделю.

Девица оказалась дома. К приходу милиции отнеслась спокойно и равнодушно. Впрочем, удостоверение изучала внимательно. Одета она была по-домашнему, в короткий шелковый халатик. На длинных голых ногах – золотистые блестящие шлепанцы.

Косенко Наталья Павловна, 1975 года рождения, уроженка подмосковного города Подольска, сняла эту двухкомнатную квартиру в ноябре прошлого года.

– Вы слышали взрыв во дворе? – спросили ее.

– Вроде минут сорок назад бабахнуло что-то, – пожала она плечами, – но я была на кухне, там окно выходит не во двор, а в переулок. И музыка у меня играла. Я не обратила внимания, у нас здесь часто пацаны петардами балуются.

– У кого из ваших знакомых есть черный джип «Чероки» с цветными рисунками на дверцах?

– У Вовки Сизого, – выпалила девица и тут же уточнила: – У Богатых Владимира Игоревича. А что?

– Номер машины, домашний адрес и телефон вам известны?

– Номер не помню, тачка новая. Адреса тоже не знаю, он сам меня навещает. К себе ни разу не возил, и писем я ему не писала. – Она усмехнулась. – А телефон – пожалуйста.

Итак, личность Игрека удалось установить просто и быстро. Богатых Владимир Игоревич к своим двадцати восьми годам был дважды судим, первый раз по малолетке получил условный срок за разбойное нападение. В восемнадцать сел всерьез, на пять лет, по статье 166 УК за угон автомобиля.

По оперативным данным, в последние полгода является членом люблинской преступной группировки, которая контролирует крупный вещевой рынок и сеть коммерческих ларьков в районе Люблино. Банда небольшая, около двадцати боевиков, работает под крылом известного Гарика Апельсина, некоронованного авторитета, грузина по национальности.

Предположить, что нормальный здравомыслящий бандит подложит самодельное взрывное устройство, мощность которого эквивалентна пятидесяти граммам тротила, в детскую коляску во дворе дома, в котором живет его любовница, да еще воспользуется для этого собственным джипом – верх идиотизма.

Во-первых, Богатых «мокрухой» никогда не занимался. Во-вторых, если бы ему пришлось заняться, он сделал бы все совсем иначе: подстерег бы жертву в подъезде, выстрелил бы из-за угла и так далее.

Кроме того, человек, покушавшийся на убийство Полянской Е.Н., должен был перед этим следить за ней. Во двор она зашла случайно, просто по дороге. Если бы за ней ехал такой вот красавец джип, она наверняка заметила бы его.

В общем, заманчивая версия с «братком», на первый взгляд удобная и логичная (раз бандит, значит, мог убить), при ближайшем рассмотрении никуда не годилась.

Впоследствии, когда Богатых нашли и допросили в качестве свидетеля, он честно рассказал все: и про козявку-«москвичка», и про бабу в короткой дубленке и черной шапочке, которую успел заметить, выезжая из двора. А что сам поспешил смыться, так это понятно: зачем лишний раз мелькать?

Между тем трассологи, тщательно осмотрев брошенный на произвол судьбы «Москвич» с помятым задом, не обнаружили там ровным счетом ничего интересного. Даже пальцев никаких не нашли. Вероятно, сидевшая за рулем дама не снимала перчаток. Только тонкий, едва уловимый запах дорогих французских духов витал в салоне.

Поисковая собака взяла след, пробежала несколько кварталов, нервно внюхиваясь в мокрую землю, остановилась у стеклянного кубика троллейбусной остановки, повертелась, понюхала и уселась на асфальт, грустно поскуливая. След оборвался.

Злосчастный зеленый «Москвич», по данным ГАИ, уже три года числился в угоне. Номерные знаки, разумеется, оказались фальшивыми.

Глава 19

Лиза долго не засыпала, тревожно всхлипывала, прижимая к груди игрушечную обезьянку. Майор ФСБ терпеливо ждал на кухне, задумчиво курил в приоткрытое окошко. Наконец, тихонько прикрыв дверь детской, Лена вышла на кухню.

– Чаю хотите? – спросила она вполголоса.

– Не откажусь, – кивнул майор.

Она включила электрический чайник, села на кухонный диванчик и закурила.

– Ну, как ваша девочка? – сочувственно поинтересовался майор.

– Она ничего не поняла, но все равно, конечно, ужасно испугалась.

– Елена Николаевна, давайте начнем по порядочку, если не возражаете. Вам не трудно сейчас отвечать на мои вопросы? Все-таки такой шок…

– Со мной все нормально. Спрашивайте. – Лена слабо улыбнулась.

На вопросы она отвечала спокойно и точно. Она даже вспомнила, что дважды по дороге к магазину заметила зеленый грязный «Москвич», но никакого значения этому не придала.

Майор записывал ее показания и думал о том, что случившееся может быть связано с работой ее мужа, полковника МВД Кротова С.С., который в данный момент находится в Англии.

– Вы будете звонить мужу в Лондон и сообщать о случившемся? – спросил майор.

– Нет, – твердо ответила Лена, – звонить, конечно, буду. Но расскажу только при встрече.

– Почему?

– По телефону о таких вещах нельзя рассказывать. Зачем его пугать, выдергивать из командировки? Что изменится от того, что он прилетит сюда раньше времени, будет нервничать, сходить с ума по дороге? Ведь все обошлось, мы живы, слава Богу. Вы, наверное, думаете, это как-то связано с его работой?

– Вы угадали, – улыбнулся майор, – именно это сразу приходит в голову.

– Я не стану вам возражать, – задумчиво произнесла Лена и встала, чтобы налить чаю. – Вам как, покрепче?

– Да, пожалуйста.

– Так вот, возражать я не стану. Вполне возможно, кто-то действительно пытался таким образом отомстить моему мужу. Но почему-то до этого погибли еще два человека. Для моего мужа это люди совершенно посторонние. Для меня – не совсем, но тоже не очень близкие…

Лена рассказала майору о Синицыных, о Мите и Кате. Она излагала только известные ей факты, оставляя в стороне собственные догадки и домыслы.

Майор слушал молча и напряженно, пару раз черкнул что-то в своем блокноте, но протокольную запись не вел. Он стал писать только тогда, когда Лена перешла к истории со странной фальшивой докторшей. Вот тут он зафиксировал в протоколе все – от слова до слова.

– Вас только докторша заинтересовала во всей этой истории? – спросила Лена, закончив свой рассказ. – Я так и знала…

– Елена Николаевна, – вздохнул майор, – смерть супругов Синицыных – это как-то очень уж далеко. Не вижу связи.

– Но вы хотя бы проверьте. У вас ведь есть такая возможность.

– Не знаю, не знаю…

Майор закурил, Лена тоже вытянула сигарету из своей пачки.

– У меня есть к вам одна просьба, – тихо сказала она, – завтра утром я отправляю дочь вместе с соседкой, которая у нас за бабушку и за няню, в дом отдыха «Истра» на Истринском водохранилище. Вы не могли бы связаться с ними, с тамошней охраной, чтобы они…

– Да, я вас понял, – перебил майор, – я сделаю все необходимое. А у вас у самой какие планы на ближайшее время?

– Я должна поехать в Сибирь, сопровождать американского профессора в качестве переводчика-консультанта. – Она улыбнулась. – Деньги буду зарабатывать на хороший летний отдых. Очень хочется вывезти ребенка на море.

– И надолго вы уедете?

– На десять дней. Американец прилетит сегодня поздно вечером. А потом мы летим в Тюмень.

– Я дам вам номер, – сказал майор, – вы позванивайте иногда из Сибири. У нас могут появиться вопросы к вам. А связь односторонняя. Хорошо?

– Да, конечно. Только вы уж, в свою очередь, мужа моего из Лондона не выдергивайте раньше срока. Он впервые за границей. А весь его отдел сейчас на месте, вы можете обратиться к Сичкину Михаилу Ивановичу, впрочем, что я вас учу? Сами разберетесь. Только Сережу не трогайте, не пугайте, ладно? Ему осталась-то там всего одна неделя.

– Ладно, Елена Николаевна, – улыбнулся майор, – я обещаю, что с мужем вашим мы не станем связываться до его возвращения. Вы в общем-то правы, что отправляете ребенка в дом отдыха и сами уезжаете из Москвы. Хотя все это было запланировано раньше, не сегодня.

– Да, конечно.

– А получилось очень кстати.

Когда майор ушел, Лена позвонила Мишане Сичкину на службу.

– Его нет, – ответили ей, – а кто спрашивает?

– Это Полянская.

– Здравствуйте, Елена Николаевна. Загрипповал Сичкин, бюллетенит второй день.

Лена тут же перезвонила Мишане домой. Голос у него был совсем сиплый.

– Только не рассказывай мне, что к тебе приходил фальшивый электрик или сантехник, что ты обнаружила «хвост», как Штирлиц, и что жена того гитариста тоже повесилась, – попросил он жалобно.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Лена в ответ.

– Отвратительно. Сбиваю температуру всякими «упсами».

– Смотри, желудок испортишь. Скажи Ксюше, чтобы она тебя водкой растирала.

– Водку я лучше внутрь приму, – пробурчал Мишаня.

– Да уж, с аспиринами и панадолами это отлично сочетается. То же мне, алкоголик.

– Ладно, миссис доктор, про грипп и водку мы потом поговорим. Что у тебя случилось, выкладывай.

– Коляска у нас взорвалась сегодня. В пакет с Лизиными ботинками подложили взрывное устройство, пятьдесят грамм тротила. К тебе фээсбэшники придут, они думают, это связано с Сережиной работой.

– Лен, я не понял, ты серьезно? – От волнения у Мишани совсем сел голос. – В Лизину коляску подложили взрывчатку? А где были вы с Лизой?

– Метрах в пятнадцати. Мы не дошли. Она взорвалась на несколько минут раньше. Мы просто упали на землю. Нет, ты не волнуйся, с нами все в порядке, только промокли насквозь.

– Надо звонить Сереге…

– Ни в коем случае! Не вздумай ему говорить, пока не вернется. Ты же его знаешь, он с ума сойдет. Ты уж как-нибудь сам с этими фээсбэшниками пообщайся. А что касается жены гитариста, то она действительно погибла.

– О Господи! Когда?

– Позапрошлой ночью. Около половины третьего. Вколола себе смертельную дозу морфия. Потом уронила горящий окурок на одеяло. А за полчаса до этого я говорила с ней по телефону. Мы не договорили. К ней пришла какая-то женщина. Но Катя успела рассказать мне много интересного. Например, о некой докторше, которая лечит ее, гениальной врачихе, такой известной и популярной, что даже имени нельзя называть – как только люди слышат ее имя, сразу просят телефон, рвутся на прием. Не исключено, Мишаня, что именно докторша и навещала Катю той ночью. Трубка лежала рядом с аппаратом, когда она пошла открывать дверь. Я издалека услышала, как Катя назвала женское имя. То ли Инна, то ли Галина.

– Регина… – неожиданно для себя произнес Сичкин.

– Возможно, Регина, – согласилась Лена, – было плохо слышно. А что, тебе просто так пришло в голову это имя? Или есть кто-то конкретный на примете?

– Не знаю… Пока не знаю. Надо скорее выздоравливать и выходить на работу.

– Неужели тебе стало интересно? Мишаня, что с тобой? Скажи мне, что я фантазирую, что Катя – наркоманка и ничего удивительного в ее случайной смерти нет. Никакого криминала не просматривается. Еще скажи мне, что взрывчатку в коляску подложили мальчишки-хулиганы – для смеха. Или какой-нибудь случайный псих пошутил.

– Лен, прекрати издеваться. Когда ты летишь в Сибирь?

– Послезавтра.

– Хорошо, что вас с Лизой какое-то время не будет в Москве.

– Да, майор Иевлев из ФСБ тоже так считает.

* * *

Охранник едва узнал в задрипанной полунищей тетке Регину Валентиновну.

– Гена, – сказала она, вылезая из салатового «Опеля», – заплати вот этому полтинник.

– Зелеными? – спросил Гена шепотом.

– Какие у тебя есть, такими и заплати. – Она быстро прошмыгнула в ворота офиса.

– Эй! А деньги? – закричал ей вслед водитель.

– Не ори, – успокоил его охранник и вытащил из кармана пятнистых штанов три скомканные десятитысячные купюры, – хватит с тебя и тридцатки. Уматывай отсюда, мужик, по-хорошему.

Водитель открыл было рот, чтобы поспорить, но, вглядевшись в свирепую низколобую физиономию вооруженного охранника, раздумал, выхватил деньги и быстренько укатил от глухих железных ворот.

В вестибюле Регина налетела на горничную.

– Женщина! Вы куда? Вы как сюда попали? – Горничная преградила ей путь.

– Молодец, Галочка, – потрепала ее по щеке Регина, – проявляй бдительность и впредь. Только, пожалуйста, никогда ни к кому не обращайся «женщина». Это невежливо.

Сорвав с головы черную вязаную шапочку, Регина тряхнула своими холеными волосами цвета спелой пшеницы и спокойным шагом проследовала к себе в кабинет.

– Регина Валентиновна, простите, я вас не узнала, – испуганно шелестела губами горничная ей вслед.

Запершись в кабинете, Регина скинула с себя жалкие одноразовые тряпки, под которыми было тонкое французское белье. Его она сняла уже в маленькой кабинетной душевой, осторожно и бережно. Стоя под горячим душем, она смывала с себя все запахи и звуки этого грязного, хамского города.

Ей вдруг вспомнилось, как лет пятнадцать назад один из ее пациентов, крупный чиновник из аппарата ЦК КПСС, жаловался, что постоянно ему снится один и тот же кошмарный сон: будто он едет в метро в час «пик», потом стоит в нескончаемой очереди в гастроном за «Докторской» колбасой, потом несет кусок этой бумажной серо-розовой колбасы в нитяной сумке-авоське. А под ногами хлюпает безнадежная гнилая слякоть, и войлочные боты, которые называют «прощай, молодость», промокли насквозь.

Конечно, за пятнадцать лет Москва стала совсем другой. Нет очередей, колбасы навалом, но все равно ощущение хамства и грязи осталось. Магазинное изобилие и мчащиеся шикарные иномарки только подчеркнули и обострили его…

Выключив воду, Регина стянула с головы непромокаемую шапочку, закуталась в пушистую махровую простыню. «Что теперь? – думала она. – Попробовать вариант с ядом? Но сейчас это вдвойне опасно. А может, переждать? Может, пока вообще ничего не стоит предпринимать?»

И тут послышался осторожный стук в дверь.

– В чем дело? – спросила она недовольно.

– Регина Валентиновна, – раздался за дверью испуганный голос секретарши Инны, – Вениамину Борисовичу нехорошо. К нему пришел какой-то журналист, вам лучше зайти в зал прослушивания.

– Сейчас иду! – Регина выхватила из шкафа первое, что попалось под руку, надела на голое тело клетчатую шотландскую юбку и толстый белый свитер ручной вязки. Сунув голые ноги в мягкие замшевые туфли без каблуков, она мельком взглянула в зеркало, провела щеткой по волосам и быстро вышла из кабинета.

Веня был бледен как смерть. Руки его тряслись. Он стоял в узком проходе между стульями с открытым ртом и не мог произнести ни слова.

Тут же, у сцены, сидел темноволосый парнишка лет двадцати пяти, с приятным умным лицом. Регина отметила мельком, что парнишка этот совсем не похож на журналиста, занимающегося поп-музыкой. Ни серьги в ухе, ни длинных волос, никаких двусмысленностей в одежде. Дорогие джинсы, аккуратный темно-синий свитер, чистая добротная обувь.

– Здравствуйте, – поднялся он навстречу Регине и протянул руку: – Георгий Галицын, журнал «Смарт».

Регина вздрогнула, но на рукопожатие ответила. И тут же увидела, что в левой руке парень держит маленький диктофон.

– Веня, в чем дело? – Она подошла к мужу вплотную.

– Я… Мне стало нехорошо, – выдавил он, с ужасом глядя Регине в глаза.

– Мы просто разговаривали, – мягким извиняющимся голосом стал объяснять Галицын, – Вениамин Борисович сам назначил мне встречу. Может, вызвать врача?

– Сколько кассет вы успели записать? – быстро спросила Регина.

– Одну.

– Отдайте ее мне, пожалуйста.

– Почему? – удивился журналист. – Там записан обычный разговор, мы говорили о Тобольске. Я могу дать вам прослушать.

– Вы мне отдадите эту кассету и уйдете отсюда, – сказала Регина с вежливой улыбкой.

– Да, пожалуйста! – пожал плечами Галицын. – Если вы считаете, что ваш муж мог сказать что-то неприличное, возьмите. – Он вытащил из диктофона микрокассету и протянул Регине.

– Не обижайтесь, молодой человек, – смягчилась она, взяв кассету у него из рук и спрятав в карман юбки, – Вениамин Борисович сегодня не в том состоянии, чтобы давать интервью. Я знаю ваш журнал. Будет лучше, если вы придете в другой раз. Вениамин Борисович с удовольствием ответит на ваши вопросы. А сейчас – всего доброго. Извините.

Галицын быстро вышел из зала.

Кассета, которую он отдал Регине, оказалась чистой.

* * *

– Деточка, так нельзя. Выкидывать хорошую коляску только потому, что у нее отвалились колеса, – это транжирство. – Вера Федоровна чинно уселась на кухонный диванчик и повела плечами: – Опять у тебя сквозняк.

– Вера Федоровна, хотите гречневой каши с грибами? – спросила Лена.

– Хочу. Но ты мне зубы не заговаривай. Лизонька, а ты куда смотрела?

– Коляска совсем сломалась, – вздохнула Лиза и отправила в рот ложку гречневой каши с шампиньонами, – но ты, баба Вера, не грусти. Я уже большая девочка, я буду ножками ходить. Хочешь, я покажу тебе мою обезьянку?

Лиза слезла со стула и побежала в комнату.

– Можно было отдать в ремонт. Куда ты мне так много кладешь? Я не люблю на ночь наедаться.

– Вера Федоровна, но Лиза правда уже может ходить по улице. Скоро станет сухо. Рано или поздно все равно пришлось бы эту коляску выбросить, – оправдывалась Лена, ставя перед ней тарелку.

– Тебе бы все выбрасывать! А вдруг вы с Сережей на второго ребенка решитесь? Что же, опять новую покупать? Такая отличная была коляска, немецкая, удобная, легкая.

– Баба Вера, смотри, какая у меня обезьянка! – закричала Лиза, вбегая в кухню. – Мы возьмем ее с собой в домодых, она там будет со мной вместе спать и кушать.

– Как ее зовут? Ты уже придумала ей имя? – спросила Вера Федоровна, рассматривая игрушечного зверька.

Раздался звонок в дверь. Взглянув в глазок, Лена увидела Гошу Галицына.

Пока он снимал ботинки, в прихожую выбежала Лиза.

– Привет! – важно сказала она.

– Привет, ребенок. Как у тебя дела?

– Хорошо. У нас сегодня коляска сломалась. – Лиза побежала назад в кухню с криком: – Баба Вера! Я назову обезьянку Гоша!

– Это кого же ты хочешь назвать в мою честь? Покажи. – Гоша вошел в кухню, поздоровался с Верой Федоровной и сел рядом с ней на диванчик. – Ну, в общем, я не против, – сказал он, взглянув на обезьянку, – очень симпатичный тезка.

– Гоша, это не тетка, это игрушечная обезьянка, – серьезно возразила Лиза.

Гоша подробно объяснил ей значение слова «тезка», Лиза слушала и важно кивала.

– У обезьянки Гоши-тезки был еще маленький стульчик, кроватка и посудка. Мы с мамой купили, – сообщила Лиза, когда он закончил, – но коляска о-очень сильно сломалась.

– Как это? – не поняла Вера Федоровна.

– Коляска сделала так. – Лиза глубоко вдохнула и выкрикнула во все горло: – Ба-бах! Мы с мамой упали, а потом толстый дядька хотел взять меня на ручки. А я плакала.

– Ой, Лизонька, я совсем забыл! – Гоша вышел в прихожую и вернулся через минуту, держа в руках маленький набор пластмассовой игрушечной посуды в пластиковой упаковке. – Смотри, как раз для твоей обезьянки.

– Спасибо! И ложечки есть, и чашечки! Открой скорей.

– Лена, я не поняла, – строго спросила Вера Федоровна, – что у вас сегодня произошло?

– Ничего, Вера Федоровна, – Лена поставила перед Гошей тарелку с кашей, – я же сказала, коляска сломалась прямо на ходу, я поскользнулась и упала, Лиза вместе со мной. Сейчас очень скользко.

– А куда делись игрушки, вы ведь сегодня утром ездили в магазин?

– Все рассыпалось, потонуло в грязи.

– А что за «толстый дядя»?

– Прохожий помог подняться.

– Ох, темнишь ты, девочка моя, – покачала головой Вера Федоровна. – Ладно, мы с Лизой пойдем спать. А вам выезжать через полчаса, встречать американца.

* * *

– Я был сегодня у Волкова, – сказал Гоша, когда они сели в машину, – знаешь, все так странно получилось. Я наконец дозвонился. Он назначил мне встречу у себя в офисе. У него потрясающий зал. Представь – шикарный офис, все сверкает, горничные, охрана, а зал для прослушивания – как в каком-нибудь старом Доме пионеров. На стенах горны и барабаны намалеваны, стулья занозистые, скрипучие, все обшарпанное, ветхое. Я стал задавать ему вопросы – про детство, про маму с папой. Потом про юность. Он говорил вяло и скучно, я решил его подогреть, когда мы дошли до комсомольской молодости, спросил, а помнит ли он, как парился в ведомственной бане с группой журналистов из Москвы, как пил с ними водку и жарил шашлыки ночью, на берегу Тобола. И тут с ним что-то произошло. Он резко побледнел, на лбу выступил пот, руки затряслись. Смотрит на меня выпученными глазами и спрашивает: «Кто вам рассказывал это?»

Я отвечаю, что рассказывала моя начальница и близкая подруга Елена Николаевна Полянская. Вы, говорю, наверняка ее помните. И тут он как заорет на весь офис: «Нет!» Сразу влетела секретарша, потом прибежала жена, потребовала, чтобы я отдал кассету. А я как раз перед этим вставил новую, чистую. Вот ее и отдал. Хочешь послушать?

– Хочу, – кивнула Лена.

– Тогда возьми с заднего сиденья мою сумку, достань диктофон. Кассета с Волковым в кармашке.

Лена надела наушники, включила диктофон.

– У меня была очень строгая мама, секретарь партийной организации хлебозавода, – говорил тусклый баритон, – она относилась ко мне требовательно, приучала быть сильным… Я привык с детства не щадить себя.

– Поэтому пошли в комсомольские работники? – спросил насмешливый голос Гоши.

– Ну, в общем, да. У меня были определенные идеалы, в отличие от многих я действительно верил в победу коммунизма.

«Господи, какая чушь! – подумала Лена. – Веня Волков, тобольский комсомолец, водивший нас в партийную баньку, кормивший шашлыками и сырокопченой колбасой в полунищем городе, воспылавший ко мне неземной любовью Веня Волков верил в победу коммунизма? Зачем он прикидывается идиотом? Впрочем, что-то болезненное, ненормальное было в нем».

И тут как раз зазвучала на пленке тема баньки и шашлыка. Крик «Нет!» ударил из наушников так громко, что Лена вздрогнула. Да, этот крик прозвучал сразу после того, как Гоша назвал ее имя.

– Расскажи мне о Волкове, – попросила Лена, выключая диктофон и пряча его назад в Гошину сумку, – расскажи, как он стал монополистом и миллионером?

– В восемьдесят пятом – восемьдесят седьмом ему принадлежала сеть дискотек и студий звукозаписи в Тюмени, Тобольске и Ханты-Мансийске. Но сам он к этому времени уже перебрался в Москву, работал в ЦК ВЛКСМ, кем – не знаю.

– Подожди, Гошенька, в восемьдесят пятом у нас еще не было закона о частной собственности. Как же ему могли принадлежать дискотеки и студии?

– Ну, формально этот музыкальный бизнес был общим, комсомольско-молодежным. А фактически в Западно-Сибирском регионе его полностью контролировал Волков. Одновременно он курировал так называемые агитпоезда ЦК. Ты, наверное, слышала о таких?

– Даже ездила сама один раз, – улыбнулась Лена, – по свежеотстроенной ветке до Нового Уренгоя. На самом деле это был кошмар. Пилит по рельсам через вечную мерзлоту этакая разрисованная жестянка под названием «Молодогвардеец». В поезде температура не больше плюс десяти. По утрам подушка хрустит от наледи. А в купе живут старики – ветераны войны, детский хор из Липецка, два московских поэта и один композитор, пяток лекторов из общества «Знание»… Я помню, как мы с руководительницей хора грели воду в титане, сливали в трехлитровые банки, мыли головы детям и себе в вагонном сортире, над раковиной. Вшей боялись. Никогда этого не забуду… Ладно, давай дальше про Волкова.

– В восемьдесят восьмом он начал делать звезд. Сначала возил по стране детский танцевальный ансамбль тобольского Дворца пионеров. Ребятки отплясывали рок, отбивали чечетку. Он выжимал из этих танцоров все соки, зарабатывал на них дикие деньги – по тем временам.

Потом вышел у него серьезный конфликт с руководительницей ансамбля, я даже помню, как ее звали. Татьяна Костылева. Она в каком-то интервью нелицеприятно отозвалась о Волкове, сказала, что он наживается на детях, делает из них чуть ли не рабов, заставляет вкалывать на сцене по двенадцать часов в сутки, таскает по всей стране, они не могут учиться.

Был громкий скандал. А потом родители одного мальчика из ансамбля подали в суд на Костылеву, обвинили ее в развратных действиях по отношению к несовершеннолетним. Был еще один скандал, грязный, газетный. Причем всем было ясно, что она ни к каким мальчикам не приставала. Но газетчики с таким удовольствием обливали ее помоями, прямо как на заказ.

– Неужели и суд был?

– Нет, до суда не дошло. Но нервы ей и ее семье потрепали здорово. Они потом уехали в Канаду. Эта Костылева, между прочим, была гениальной танцовщицей. Я как-то смотрел любительскую видеокассету.

– А что стало с детским ансамблем?

– Ничего. Он рассыпался, перестал существовать. А Волков сделал потрясающий финт ушами. В восемьдесят девятом появилась группа «Соловушки». Четыре мальчика, по восемнадцать каждому, пели педерастическими голосами песенки про любовь. Знаешь, такие полублатные, лирические песенки с мелодией в три аккорда.

Продюсером у них был некто Гранаян, армянин-миллионер. Он делал на мальчиках огромные деньги, но еще и спал с каждым из них по очереди. Группа гремела на всю страну, выступала с дикими концертами, девочки писались от восторга на концертах.

И тут происходит нечто странное. Гранаян попадает в больницу с тяжелой пневмонией. Анализы показывают, что он болен СПИДом. Тогда мало кто знал, что это такое. Но больница была ведомственная, там разобрались.

Мальчики в панике, выясняется, что двое из четверых заражены. Знаешь, чем все кончается? Тех, что здоровы, Волков берет под свое крыло, находит замену двум больным. Создает новую группу – под названием «Велосипед». Их даже раскручивать не надо было, популярность еще больше, опять аншлаги.

А потом один журналист разыскал чернокожую проститутку мужского пола. Алжирец, учился в «Лумумбе» и был как-то особенно красив и сексуален с педерастической точки зрения. Этот путан признался, что ему заплатили за то, чтобы он соблазнил и заразил чумой двадцатого века «одного богатого армянина». Кто заплатил, он не знает, но деньги были большие. Он только сказал, что имел дело с женщиной, которая говорила с ним по-французски.

Вскоре проститут исчез неизвестно куда. А журналисту прострелили череп, когда он гулял ночью с собакой.

– А что стало с тем армянином и с двумя зараженными мальчиками? – тихо спросила Лена.

– Армянин вскоре тихо скончался в больнице, а те двое – не знаю, о них ничего не известно.

– А почему ты думаешь, что это работа Волкова? – спросила Лена.

– Ну чья же еще? Понимаешь, всегда, когда кто-то становился на его пути, происходило нечто неожиданное. Этот «кто-то» устранялся тем или иным способом. Квартет мальчиков был лакомым куском, но на пути стоял Гранаян. Потом была история с Олей Ивушкиной. Может, помнишь, суперзвезда, певичка начала девяностых?

– Что-то слышала. Что, тоже СПИД?

– Нет. Там было все проще и грубей. Волков нашел девочку на дискотеке, выбрал своим наметанным глазом из толпы. Знаешь, такая киска-старшеклассница, худенькая, рыженькая, веснушки на вздернутом носике. Пела песенки про школьную любовь, в круглых очечках, с косичками. Волков раскрутил ее очень быстро, отснял несколько клипов, стал делать на ней хорошие деньги. И вдруг, можно сказать, в зените славы, она заявляет, что петь больше не собирается. У нее любовь с каким-то шахом из Арабских Эмиратов, он запрещает ей появляться на сцене. Она хочет выйти за него замуж и стать шахиней.

Намеченные гастрольные поездки надо отменять. Плакали бы волковские денежки, но тут у шаха в люксе в «Метрополе» обнаруживают убитую валютную проститутку. Все улики говорят против сластолюбивого араба. Никакие деньги, никакие дипломатические вмешательства не помогают. Шах садится на скамью подсудимых, оттуда попадает в спецлагерь для иностранцев.

А Оля Ивушкина до сих пор поет. Только полностью сменила имидж. Теперь она – роковая блондинка с силиконовой грудью.

Белая «Волга» въехала на извилистую эстакаду перед зданием Шереметьева-2.

– Лен, а что у вас там с коляской случилось? – неожиданно вспомнил Гоша.

– Потом расскажу. Смотри, вон там дырка, можно припарковаться.

Глава 20

Поздним вечером, лежа в теплой ванне с лавандой, Регина стала напевать себе под нос мелодию какой-то песенки, потом вспомнила слова:

Когда душа раздета и разута,

Так сладко засыпать к стене лицом,

Птенцом в гости казенного уюта…

У Регины была отличная память на тексты, особенно на стихотворные. Ей приходилось слушать множество песен, сидя с Веней на прослушиваниях, присутствуя иногда на клиповых озвучках. Часто какой-нибудь случайный кусочек накрепко застревал в памяти, прилипал к языку и напевался сам собой.

«Что это? Откуда? Это не попса. Мелодия совсем другая и текст…»

Закутавшись в мягкий махровый халат, Регина забралась с ногами в большое кожаное кресло и закурила.

Вот вспыхивает спичечный огонь

В прозрачном шалаше твоих ладоней…

И тут она вспомнила: высокий молодой человек на сцене дурацкого пионерского зала, в котором Веня прослушивает всякую уличную шелупонь.

Молодой человек не стоит, а сидит на краю сцены. У него неприлично грязные ботинки сорок четвертого размера. На коленях – гитара. Большие руки, сильные гибкие пальцы. Очень приятный голос.

– Синицын! – Регина даже шлепнула себя по голой коленке. – Конечно, это кусок из песни Синицына, того самого, с которого все началось.

– Почему ты так уверенно отшил его? – спросила она Веню, когда высокий молодой человек ушел. – По-моему, в нем что-то есть.

– А по-моему, ничего, – ответил Веня раздраженно, – все это было хорошо для московских кухонь начала восьмидесятых.

– Как знаешь, – пожала плечами Регина.

Вечером того же дня, под гипнозом, Веня рассказал о ночном пикнике на берегу Тобола с новыми подробностями.

– Веня, этого парня надо держать под контролем, – сказала Регина потом за ужином, – зря ты отшил его. Он может быть опасен. Лучше было бы сделать раскрутку, отснять пару клипов. Ты ведь знаешь, это все равно что посадить на иглу. Он бы стал ручным и тихим, он бы забыл все, что было четырнадцать лет назад, – если он вообще что-нибудь помнит о крови на свитере.

– Он помнит. Мне тяжело его видеть. Мне страшно.

– Хорошо, – вздохнула Регина, – я возьму это на себя.

…Ей быстро удалось узнать, что жена Дмитрия Синицына Катя наркоманка. Она позвонила им домой.

– Здравствуйте, Митя. Это Регина Валентиновна Градская. Вы помните меня?

– Да, конечно. Здравствуйте. – Было слышно, что он растерялся и обрадовался. Он, конечно, помнил ее – после его прослушивания прошло всего лишь три дня.

– Я вам должна сказать, ваши песни произвели на меня очень сильное впечатление. Нам надо встретиться и поговорить. Что вы делаете сегодня вечером?

– Я… Я свободен.

– Ну и отлично. Могу подъехать к вам через час, если не возражаете.

– Спасибо… – смущенно замямлил он. – Но я живу на окраине, в Выхине.

– Ерунда, – улыбнулась в трубку Регина, – я на машине. Диктуйте адрес.

– У нас с Вениамином Борисовичем иногда не совпадают вкусы, – говорила она, сидя на старом диване в убогой двухкомнатной квартирке в Выхине. – Он человек деловой и жесткий. Он не увидел перспективы в ваших песнях, а я все эти дни не могу их забыть.

Я так давно и счастливо живу,

Что вот уже себя не замечаю,

И, если неожиданно встречаю,

Не узнаю и в гости не зову.

Она пропела это тихо и точно, с задумчивой улыбкой.

Синицын покраснел от удовольствия.

– Неужели вы сразу запомнили наизусть? – спросила худенькая стриженая Катя, переводя восхищенные глаза с гостьи на мужа.

– Как видите, да. У меня хорошая память на талантливые стихи. Их сейчас так мало, а уж в нашем попсовом бизнесе и вовсе нет. Вы мне дадите кассету?

– Да, конечно, с удовольствием, – сказал Митя.

А Катя тут же вскочила и побежала в другую комнату. Она вернулась через минуту, у нее в руках была целая коробка кассет.

– Малыш, зачем так много? – смутился Синицын.

Регина просидела у них часа два, пила дрянной растворимый кофе, говорила о литературе и музыке, о загадочной природе таланта. Она ничего не обещала. Только восхищалась Митиными песнями и сетовала на бездарность современной попсы и на холодный прагматизм своего мужа.

– Проводите меня до машины, Митенька, – попросила она, когда он подал ей пальто в прихожей.

Они вышли в пустой заснеженный двор. Стояла звездная январская ночь.

– Я вижу, у вашей Катюши серьезные проблемы. – Регина старалась говорить как можно мягче и сочувственней.

– Ну, есть некоторые сложности со здоровьем.

– Не надо меня стесняться, Митюша. Я врач. Причем именно такой врач, какой нужен вашей жене. Ведь Катя употребляет наркотики.

– Неужели это уже заметно с первого взгляда? – испуганно спросил он.

– Мне – да. Но я специалист. У меня глаз наметанный.

– Это продолжается полтора года. Я пытаюсь бороться, но все без толку. Честно говоря, иногда мне кажется, что это безнадежно.

– Вы ошибаетесь, Митюша. На мой взгляд, пока процесс вполне обратим. Если, конечно, не терять времени.

– Она уже лежала в больнице, и к частным наркологам мы обращались. Это очень дорого, а эффекта никакого.

– Знаете что, – Регина тронула его руку, – я попробую вам помочь. Я поработаю с вашей Катей. Насчет денег не беспокойтесь. Я давно уже могу себе позволить лечить бесплатно. Я всегда чувствую, мой это больной или нет. Берусь только тогда, когда случай кажется мне интересным. И не безнадежным…

– Я не знаю, как вас благодарить, Регина Валентиновна…

– Идите домой, Митюша. Холодно, а вы в одном свитере, – улыбнулась она, усаживаясь за руль своего темно-синего «Вольво».


За месяц она сумела стать для Синицыных своим человеком. Она приезжала к ним довольно часто, проводила с Катей сеансы гипноза. Она могла бы действительно вылечить эту тихую, забитую девочку с глубокими внутренними комплексами, идущими из детства.

Катя Синицына была очень внушаема и доверчива, смотрела на Регину с обожанием, как на добрую фею. Но Регина не собиралась избавлять эту малышку от наркомании. Она только слегка снимала симптомы, чуть-чуть корректировала состояние больной.

Катя была уверена, что идет на поправку. Ей казалось, она может уменьшать дозы. На самом деле Регина периодически незаметно подменяла ампулы с морфием – подкладывала раствор более сильной концентрации.

Митя рассыпался в благодарностях, изо всех сил старался угодить «доброй фее». Он тоже был доверчив и внушаем. О своих песнях, о «раскрутке» он даже не заикался, считая это неудобным – Регина Валентиновна и так столько делала для них, лечила Катю бесплатно и бескорыстно.

Однажды он сказал, краснея и страшно смущаясь:

– Простите меня, Регина Валентиновна, я задам вам ужасно нескромный вопрос. Не хотите – не отвечайте.

– Спрашивай, Митюша, – снисходительно разрешила она.

– Что вас связывает с этим человеком?

Регина, разумеется, поняла, о ком речь.

– Вениамин Борисович – мой муж, – ответила она с улыбкой. – Этим все сказано.

– А вы уверены, что все знаете о вашем муже?

– Митя, – весело рассмеялась она, – неужели вы хотите сообщить мне, что он спит с фотомоделями и начинающими певичками?

– Нет, – смутился Синицын, – нет, вы меня неправильно поняли. Просто мне кажется, Волков очень жестокий и холодный человек. А вы… Вам не бывает с ним страшно?

– Поясните, что значит – страшно?

– Ну, ведь страшно жить с человеком, который способен на все? Шоу-бизнес – жестокое дело, даже кровавое, тесно связанное с уголовным миром. А вы совсем другая, вы очень тонкий, умный и благородный человек. Простите, если я несу чушь.

– Почему чушь, Митя? По-своему вы правы. Мне действительно неуютно и одиноко в этом грязном и поганом кругу. У меня нет там друзей, отчасти поэтому я так привязалась к вашей семье. Но жизнь складывается по-разному. Когда-то, четырнадцать лет назад, я встретила Валентина Борисовича. Поверьте, тогда он был другим…

– Да, – кивнул Митя, – возможно, тогда он был другим.

– А вы что, встречались с ним раньше? – удивленно вскинула брови Регина.

– Нет, не приходилось, – пробормотал Митя, не глядя ей в глаза.

Через несколько дней после этого разговора Синицын подсел за столик к Вене в баре в Останкино.

Была ночь, Веня зашел туда один выпить кофе. В баре было почти пусто. Веня очень устал после съемок в популярной телеигре. Ему хотелось побыть одному, он отпустил охрану и велел ждать в машине. Останкино – почти родной дом, не ходить же в тамошний бар с охраной!

Он задумчиво курил и прихлебывал кофе из большой толстенной кружки. Ему приготовили именно так, как он любил, – с жирными сливками.

– Здравствуйте, Вениамин Борисович, – тихо проговорил Синицын, усаживаясь напротив.

– Добрый вечер. Чем обязан? – Веня взглянул на него равнодушно.

– Вам совсем не нравятся мои песни? – Синицын закурил.

– Нравятся. Но я не вижу в них перспективы.

– Вы распорядились, чтобы меня пропустили к вам на прослушивание сразу, без очереди. Вы узнали меня?

Подошел официант. Митя заказал себе кофе, пятьдесят граммов коньяку и порцию жареных орешков.

– А почему, собственно, я должен был вас узнать? – спросил Веня, когда официант удалился.

– Разве мы раньше не встречались? А, комсомолец?

– Что-то не припомню, – пожал плечами Веня.

– Летом восемьдесят второго, в Тобольске, – Синицын улыбнулся, – ты был завотделом культуры в горкоме. Ты нас сопровождал.

– Я многих сопровождал. Я не могу всех помнить.

– Но Лену Полянскую ты вряд ли забыл, комсомолец. Она ведь тебе очень нравилась.

– Полянскую? Впервые слышу.

– Неужели? И Ольгу, сестренку мою, тоже не помнишь?

– Нет.

Официант принес Митин заказ.

– Кушай орешки, комсомолец, угощайся. – Митя подвинул вазочку с фундуком к середине стола. – Ты нас кормил в Тобольске отличным шашлыком и элитарно-партийной банькой потчевал.

Митя залпом выпил коньяк, поморщился, бросил в рот орешек.

– Знаешь, я не забывал тебя все эти четырнадцать лет. Особенно ясно я запомнил ту ночь на берегу Тобола, когда ты устроил нам прощальный пикник. Ты классно жарил шашлык, комсомолец. Ты достал отличную свинину, нежирную, нежную. Ты заранее вымачивал ее в специальном винном соусе. Ты помнишь рецепт того соуса? Нет? Конечно, ты давно уже не жаришь шашлык.

Мне иногда даже снится та ночь. Ты резал лук острым, как бритва, туристским ножом. Потом нанизывал тонкие кольца на шампур. Ты не плакал от лука. У нас у всех текли слезы. Мы смеялись и плакали. А ты орудовал ножом с таким серьезным, сосредоточенным лицом и все поглядывал на Лену.

– Все это очень интересно, – Веня попытался улыбнуться, – но я не помню никакой Лены. Да, бывало, я устраивал пикники для гостей. Много народу приезжало – из Москвы, из Ленинграда. Я встречал и сопровождал.

– А нас, значит, не помнишь? И девочку, которую нашли утром на берегу, неподалеку от нашего кострища, тоже не помнишь? Не может быть! О том ужасном убийстве говорил весь Тобольск, его обсуждали и в Хантах. «Что-то с памятью моей стало…» – пропел он неожиданно громко.

Несколько человек, сидевших в баре, оглянулись.

– Ты пьян, Синицын, – тихо сказал Веня, – езжай домой.

– Нет, комсомолец. Я не пьян. Я не барышня, чтобы закосеть от пятидесяти грамм коньяку. Знаешь, я ведь уже готов был забыть. Столько лет прошло. У меня было много собственных проблем. И вот однажды я увидел тебя по телику. Ты что-то вещал о благотворительности. Корреспондентка заглядывала тебе в рот.

А потом, сразу после интервью с тобой, показали очередную серию «Криминальной России». Знаешь, такой документальный сериал, с суровой музыкой и впечатляющей хроникой. Так вот, там рассказывали историю серийного убийцы, который орудовал в Тюменской области в начале восьмидесятых. Он изнасиловал и убил шестерых девочек, от пятнадцати до восемнадцати лет. Четверых задушил. А двоих зарезал. Его нашли. Мерзкая личность, алкоголик. Попался он на том, что продавал у пивного ларька дешевую бижутерию, снятую со своих жертв. Но так и не признался ни в одном убийстве. Несмотря ни на что. А его здорово обрабатывали. В конце концов расстреляли. Но он так и не признался – до последней минуты твердил, что никого не убивал. Как тебе эта история, а, комсомолец?

Митя говорил тихо и быстро, он перегнулся через столик и дышал Волкову в лицо коньячно-табачным духом. Волков слушал молча. Он чувствовал, что рубашка под мышками промокла насквозь.

– Вот ты сидишь передо мной, бледный и потный, и не знаешь, что сказать, – усмехнулся Синицын. – Скажи мне, что ты помнишь, как мы приезжали в Тобольск, помнишь Лену Полянскую, Ольгу, сестренку мою. И меня ты сразу узнал. А девочек ты не убивал. Не было этого. Ну, скажи, Веня. Мне достаточно твоего слова, и я поверю. Нас никто не слышит сейчас. Мы говорим с тобой о том, что известно только нам двоим – тебе и мне. Я сначала хотел шантажнуть тебя, каюсь. Но потом мне стало противно. Мне не нужны ни деньги твои, ни клипы, ни раскрутка. Мне даже оправдания твои не нужны. Просто скажи, что ты не убивал тех шестерых девочек. Я поверю тебе на слово. Ну?!

– Ты пьян. Проспись, – тихо произнес Волков и добавил громко: – Пошел вон, надоел!

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Митя, встал из-за стола, залпом допил свой остывший кофе, подошел к стойке, расплатился с официантом и не спеша покинул бар.


Волков не успел сразу рассказать Регине об этом разговоре. Ее не было в Москве. Она улетала на три дня в Париж.

Она вернулась и прямо из аэропорта приехала в клуб «Статус», где проходила презентация нового альбома Юрия Азарова. Она любила вот так заявляться с корабля на бал. Впрочем, никакого бала в «Статусе» не было, только скучный фуршет.

Пофланировав по залу, пообщавшись с теми, с кем надо было пообщаться, они с Веней уже собрались уезжать, не спеша направились к выходу. Азаров провожал их.

И вдруг перед ними вырос как из-под земли Синицын. Непонятно, как он попал в закрытый клуб, да еще в джинсах и свитере.

Он подошел к Вене почти вплотную и тихо произнес:

– Слушай, комсомолец, а ведь у тебя тогда не пошла кровь из носа. Ты соврал. Это была кровь той девочки. И кулончик в форме сердечка ты снял с убитой в Тюмени. Ты ведь помнишь дискотеку в ПТУ? Ты знаешь, как звали ту девочку? Наташа! Она была одна у матери. Ее мать умерла от инфаркта. Сразу, в машине «Скорой». Алкаш, которого расстреляли, был прав, когда не признавался. Его расстреляли вместо тебя, комсомолец.

Синицын говорил все громче, но гул разодетой фланирующей толпы заглушал его слова. Первой опомнилась Регина.

– Есть служба безопасности или нет, черт возьми! – спокойно произнесла она. – Уберите от нас этого сумасшедшего!

Два широкоплечих молодца в строгих костюмах поволокли Синицына к выходу.

– Ты маньяк, комсомолец! Ты – серийный убийца! Регина Валентиновна, он убьет вас! Берегитесь! – выкрикнул Митя, покорно следуя к выходу.

Оглянувшись, Регина наткнулась на внимательные, холодные глаза Азарова…

Глава 21

Майкл потолстел и отрастил бороду. Он был лыс, как коленка, из-за полноты и небольшого росточка напоминал тугой, весело прыгающий теннисный мячик. Он выглядел бодрым и отдохнувшим, несмотря на многочасовой перелет.

– Ты знаешь, я страшно голоден! Вегетарианская еда в самолете была отвратительной, – затараторил он на своем порыкивающем бруклинском английском. – Мне дали соевую котлету с фасолью. А ты замечательно выглядишь. Это, как я понимаю, мистер Кротов? – Он стал немилосердно трясти Гошину руку.

– Нет, Майкл, мистер Кротов сейчас в Лондоне, а это Гоша. Мы работаем вместе.

– Гошуа? Замечательно! Вы говорите по-английски?

– Да, немного, – скромно сообщил Гоша, закончивший английское отделение Института иностранных языков.

– Очень приятно познакомиться, – продолжал тараторить Майкл. – Как поживаете? Так где, ты сказала, твой муж? В Лондоне? Стивен говорил, ты вышла замуж за полицейского полковника. Поздравляю! И он отправился в Лондон помогать Скотленд-Ярду? Ха-ха-ха! Нет, надо было сохранить те соевые котлеты и предъявить иск авиакомпании. Ты знаешь, Салли завела третью собаку. Опять эрдель. Этому не будет конца, моя жена решила превратить наш дом в собачий рай. Кстати, тебе большой привет от Салли, она собрала для тебя кое-какие лекарства.

– Лекарства? – удивилась Лена. – Зачем?

– Ее подруга Джуди прочитала в какой-то газете, что в России было несколько случаев отравления аспирином. Салли прислала для тебя качественный американский аспирин. На всякий случай. И еще что-то, приедем – посмотришь. Да, ты знаешь, мы с Салли очень долго выбирали подарок для твоей дочки. В итоге остановились на конструкторе «Лего». Купили небольшой набор, специально для двухлетнего ребенка. Наши психологи говорят, будто конструкторы благотворно влияют на детский интеллект… Ох, ну и холодно у вас в Москве! А в Нью-Йорке совсем весна. Правда, на следующей неделе обещали похолодание, но Салли не верит синоптикам. Я тоже… Надо же, как у вас здесь все изменилось! Вы выходите на европейский уровень. Не ожидал, не ожидал.

– Лен, он когда-нибудь молчит? Думаешь, ты выдержишь десять дней? Да еще это бруклинское рычание – у тебя барабанные перепонки не устанут вибрировать? – шепотом по-русски спросил Гоша, наклонившись к Лене.

– Гоша, перестань. Нехорошо…

– Ва-у! – завопил Майкл во все горло. – Мы поедем на «Волге»! В настоящей русской «Волге»! Раньше на таких машинах ездили богатые коммунисты. А теперь – богатые новые русские? Гошуа, вы что, новый русский?

– Он еще и дразнится! – прошептал Гоша, выразительно закатывая глаза. – Нет, Майкл, – сказал он по-английски, любезно улыбнувшись и открыв машину, – новые русские предпочитают «Мерседесы» и «БМВ».

– О да, действительно! Я недавно видел по телевизору…

Майкл всю дорогу не закрывал рта. Лена растерянно кивала в ответ, иногда произнося: «Да, конечно» или «Правда?! Не может быть!». Она думала о Волкове. Почему у человека, с которым она была знакома четырнадцать лет назад, ее имя вызвало столь бурную реакцию? Судя по тому, что рассказывал о нем Гоша, Вениамин Волков должен быть человеком с железными нервами, но никак не истериком. А реакция была истерической.

«Глупо, в самом деле, – миллионер, суперпродюсер, у которого руки по локоть в дерьме и в крови, испугался одного только имени… А он ведь пылал ко мне лютой страстью четырнадцать лет назад. Но сейчас об этом смешно вспоминать. Нет, не смешно. Опасно и очень опасно. Прошлые страсти здесь ни при чем. И тем не менее какая-то связь с прошлым есть».

* * *

Дома был идеальный порядок, посуда перемыта. Вера Федоровна даже не забыла постелить постель для Майкла на диване в гостиной.

– Есть уже поздно, – заявил Майкл, – я знаю, вы, русские, любите по ночам пить чай на кухне. Но я, с твоего позволения, приму душ и лягу спать. Завтра утром я хочу попасть в Третьяковскую галерею. Я читал, что она наконец открылась.

– Хорошо, Майкл.

Лена рада была посидеть в тишине. Гоша выпил чашку чая и отправился домой. В квартире все спали. Было половина третьего ночи, но Лена знала, что уснуть не сумеет.

Этот ужасный день никак не мог кончиться. Она включила чайник, стараясь не шуметь, вытащила из стенного шкафа в коридоре маленькую стремянку, взобравшись на нее, достала с кухонных антресолей картонную коробку из-под пылесоса, в которой хранились старые рукописи и письма.

В советские времена половина населения страны занималась литературным творчеством. В редакции журналов приходили горы рукописей. В основном это были стихи, но попадалась и проза. Все эти тонны народного творчества полагалось прочитывать, рецензировать и возвращать автору с подробным, основательным ответом.

При каждом отделе литературы был целый полк внештатных литконсультантов, которые занимались этой муторной, но доходной поденщиной. В основном литконсультантами были безработные писатели и поэты, но иногда и сами сотрудники редакций подрабатывали таким образом. Каждый прочитанный авторский лист (двадцать четыре машинописные страницы) стоил три рубля. Прихватив из редакции домой пачку зарегистрированных рукописей, посидев пару-тройку вечеров за пишущей машинкой, можно было заработать лишний полтинник, а то и сотню – если хватит сил прочитать двести сорок страниц графоманских текстов.

Писали все – пионеры и ветераны войны, трактористы и доярки, шахтеры и летчики, моряки дальнего плавания и домохозяйки. Но больше всего стихов приходило из мест «не столь отдаленных». Это были самые патриотические, самые чистые с идеологической точки зрения опусы.

Домушники и насильники писали стихи о Ленине, о партии, о победе коммунизма. Как правило, они не стеснялись называть статьи, по которым отбывали срок, прибавляя к этому «неправедно и незаконно осужденный»…

Один пожилой убийца не поленился, пересказал своими словами и записал в столбик текст Гимна Советского Союза. Тетрадный листочек он обвел красивой рамкой из колосков, перевитых красной ленточкой, в одном уголке нарисовал профиль Ленина, в другом – Брежнева, а внизу – серп и молот.

После университета, работая спецкором в популярном молодежном журнале, Лена часто латала финансовые дыры и брала домой рукописи, приходившие в отдел литературы. Но дело было не только в деньгах. Ей нравилось, когда в тоннах словесного мусора неожиданно мелькал слабый проблеск таланта.

Бывало, что литературные творения сопровождались длинными письмами, в которых человек рассказывал всю свою жизнь, изливал душу. Это оказывалось куда интересней самих творений. Как правило, авторы были людьми глубоко одинокими, и несколько корявых четверостиший служили всего лишь поводом высказаться, получить ответ, написать еще.

За годы работы у Лены накопилось сотни три таких вот писем-исповедей, присланных в редакцию и адресованных ей лично. Многие из них она хранила – рука не поднималась выкинуть.

Сейчас, глубокой ночью, она искала в куче старых бумаг несколько писем, присланных когда-то из Тобольска и Тюмени. Одно из них попалось на глаза почти сразу.

«Здравствуйте, уважаемая Елена Николаевна!

Пишет Вам Захарова Надежда Ивановна. Мой сын Олег Захаров, старший лейтенант милиции, давал вам читать свой рассказ. Вы отнеслись к нему по-доброму, прислали подробный ответ. Он прислал вам другой рассказ, а вы опять ответили хорошим письмом. Хотя вы и отказали в публикации, но объяснили ему правильные вещи про литературу. И вот он хотел, чтобы вы ознакомились с другим его рассказом. Уже собирался перепечатать на работе и послать вам, но случилось большое горе.

Сынок мой, Олег, был убит бандитским ножом в сердце. Вот я посылаю вам его последний рассказ. Товарищ его на машинке для вас перепечатал. Пусть будет у вас этот рассказ на память. Раз хотел сынок мой вам прислать, значит, я и высылаю за него.

Всего вам хорошего, здоровья и спокойствия.

Надежда Захарова, город Тобольск, 12 ноября 1984 года».

Письмо было приколото скрепкой к рукописи. Рассказ назывался «Справедливость». На десяти машинописных страницах излагалась странная история о следователе, который не верит в виновность человека, подозреваемого в убийстве. Этот следователь по имени Вячеслав чувствует, что убийца – кто-то другой.

В основе сюжета лежали не факты и улики, а общие рассуждения. Лене вдруг показалось, что покойный старший лейтенант нарочно не касался в рассказе ничего конкретного. Возможно, речь шла о каком-то реальном, «горячем» деле, и он, по естественной милицейской осторожности, даже в литературном произведении сохранял законную секретность. Но и промолчать не мог. Так волновало его это дело, что решил написать рассказ.

Конец у рассказа был счастливым. Справедливость восторжествовала. Невиновный был выпущен на свободу, его престарелая мать рыдала у благородного следователя на груди, а настоящего убийцу, коварного и хладнокровного, вел конвой к скамье подсудимых.

– Захаров, Захаров, а не ты ли этот добросовестный и честный следователь? И не потому ли тебя убили? – Лена не заметила, что говорит вслух.

Отложив рукопись с письмом, она стала искать дальше. А дальше было еще одно письмо – из ИТУ с длинным номером-шифром. Но Лена знала, что это ИТУ находилось неподалеку от Тюмени.

«Здравствуй, Лена!

Спасибо тебе, что напечатала мое стихотворение в «Антологии одного стихотворения» в журнале. Ты и правда выбрала самое мое любимое, с твоими небольшими исправлениями я согласен. Так и правда лучше. И еще спасибо, что прислала этот журнал моей маме. От нее тебе низкий поклон.

Дела у меня плохие. Можно сказать, херовые. Батю моего судят за шесть убийств. Говорят, что убивал он девчонок молодых. Ерунда это. Он у нас алкаш, за бутылку душу готов продать и лупил нас с мамой часто. Но он не «мокрушник». Не мог он девчонок насиловать, душить и резать.

Подробности не пишу. Сама знаешь, почему. Просто делюсь с тобой, а больше не с кем. Мама все глаза проплакала.

Ты напиши мне – просто так, о чем-нибудь. О чем хочешь, только напиши.

Желаю тебе встретить хорошего парня, выйти замуж, детишек родить. А может, ты и замужем уже? Об этом тоже напиши.

Василий Слепак.

6 апреля 1984 г.».

– Вася, – вздохнула Лена, прочитав письмо, – Вася Слепак… – Она произнесла это вслух и опять не заметила.

Он не рассказал в письме подробности потому, что зековские письма проходили цензуру. И письмо, в котором говорится об уголовном деле, могло не дойти по цензурным соображениям.

Когда-то, много лет, назад Лена выполнила свое обещание. Она пробила публикацию для опущенного зека Василия Слепака. Это стоило огромных сил и нервов.

Стихи авторов «с улицы» публиковались крайне редко; даже в рубрике, созданной специально для начинающих и названной «Антология одного стихотворения», все равно печатали своих – хоть сколько-нибудь своих. Дело было вовсе не в качестве стихотворной продукции. Вся система жизни в советское время была основана на связях и знакомствах – в такой же степени, как теперешняя жизнь в России основана на деньгах.

В те счастливые времена по блату покупали продукты, стриглись, лечили зубы и все прочее. Без блата сложно было нормально родиться, красиво сыграть свадьбу, поступить в институт, занять солидную должность, получить место на хорошем кладбище. Опубликовать стихотворение или рассказ в журнале тоже было сложно без блата.

Разумеется, в этой «блатной» системе бывали исключения. Но они только подтверждали общее правило.

Когда Лена положила на стол перед заведующим отделом литературы своего журнала стихотворение Васи Слепака, которое она выбрала и сама перепечатала на машинке, он брезгливо поморщился и фыркнул:

– Опять ты со своим «самотеком»? Ну куда я это суну? Смотри, у меня план по «Антологии» забит на двадцать номеров вперед.

– Лев Владимирович, пожалуйста, я ведь редко прошу.

– Ты редко просишь?! Да я скоро вообще перестану давать тебе рукописи. Ты постоянно суешь мне какого-нибудь очередного гения из «самотека». Я тебе давал рецензировать Студенца?

– Мне. Но там ничего нет.

– У Студенца ничего нет?! Он – секретарь правления Союза писателей, лауреат пяти премий, и у него ничего нет? Из сорока стихотворений можно было хотя бы полосу наскрести?

– Нельзя. Любой колхозный графоман пишет лучше.

– А рукопись его ты куда дела?

– Отправила через отдел писем, – пожала плечами Лена.

– О Господи! Покажи хоть копию рецензии.

Лена достала свою папку из шкафа, извлекла из толстой стопки рецензий скрепленные два листочка. Заведующий стал читать.

Сначала он схватился за сердце. Потом за голову. Потом за живот. Смеялся он долго и хрипло. Наконец позвонил по внутреннему телефону в отдел писем. Но выяснилось, что рукопись с ответом секретарю правления уже отправлена.

– Жди теперь большой телеги, боец за высокую литературу, – вздохнул он, – Студенец этого дела так не оставит.

– Лев Владимирович, – осторожно спросила Лена, – но ведь у вас было для него местечко? Была ведь полоса? Вот давайте кого-нибудь, кто планируется в «Антологию», передвинем на эту полосу, а моего Васю напечатаем?

– Ну ты даешь, Полянская! Кто тебе этот Вася? Брат родной?

– Мне он никто. Он зек, к тому же опущенный…

– Совсем спятила?

– Это для него очень важно. Я за всю жизнь не видела никого более несчастного и униженного, чем он. Это шанс для него… остаться человеком.

– Лен, журнал – не богадельня, – сказал заведующий вполне мирно и внимательней перечитал стихотворение, лежавшее на столе.

– Богадельня лучше блатной «малины», – еле слышно заметила Лена.

– Нет, с этим я не спорю. И стихотворение вполне приличное. – Лев Владимирович закурил и уставился в окно. – Опущенный, говоришь? Несчастный? Можно подумать, я счастливый. Мы все, между прочим, в какой-то степени опущены этой властью.

– Лев Владимирович, это общие слова, – разозлилась Лена, – вы ведь выступали в зонах, вы прекрасно знаете, что это такое – опущенный. Человек погибает, его почти нет. А у вас есть возможность соломинку ему протянуть. Вам это ничего не будет стоить. И главный поймет. Поворчит, но поймет. Вы его знаете.

– Ладно, если ты такая жалостливая, иди к главному и скажи, что ты хочешь, чтобы вместо стихов секретаря правления Союза, лауреата пяти премий, великого советского поэта Студенца в нашем журнале были опубликованы стихи уголовника Васи.

– И пойду, – выпалила Лена, – пойду и скажу именно так.

– Иди, – кивнул заведующий, – иди!

Схватив листочек со стихотворением, Лена направилась к двери.

– Подожди! – окликнул ее Лев Владимирович. – Не забудь сказать, что я категорически против!


Секретарша главного Рита сделала страшные глаза, когда Лена влетела в приемную, размахивая листочком со стихотворением.

– Ленка, стой! – зашептала она. – Там у него Студенец, только и слышна твоя фамилия.

– Ты дал меня рецензировать какой-то сопле! Что такое эта Полянская?! Что это такое? Ты посмотри, она просто издевается надо мной! Да я… Да ты… Да я ее!.. – неслось из-за приоткрытой двери кабинета.

В ответ раздавалось невнятное, вполне мирное бурчание главного редактора.

Лена уселась в кресло у стола секретарши и спокойно закурила.

– Ты что? – испугалась Рита. – Иди лучше к себе в отдел. Попадешься под горячую руку.

– Ничего, Ритуль, – улыбнулась Лена, – мне не привыкать. Все равно ведь сейчас вызовет на ковер.

– А может, рассосется как-нибудь, если мелькать не будешь?

Через минуту из кабинета пулей вылетел толстый лощеный дядька в кожаном пиджаке, с багровым лицом и, шарахнув дверью, помчался по коридору к лифтам.

А еще через минуту голос главного редактора произнес по селектору:

– Рита, Полянскую ко мне вызови.

– Ну вот, я же говорила. – Лена загасила сигарету и мужественно шагнула в кабинет.

Главный редактор сидел, откинувшись в кресле и барабаня пальцами по столу.

– Ты меня когда-нибудь в гроб вгонишь, – мрачно сообщил он, не поднимая глаз на Лену, – нельзя дураку говорить, что он дурак. Особенно если он не простой дурак, а заслуженный и агрессивный. Нельзя, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Лена, – но не всегда могу сдержаться.

– Учись, иначе пропадешь. Что мне прикажешь с тобой делать? Ругать? В угол поставить? Слышала бы ты, как на меня сейчас этот Студенец орал! Вот возьму и наору на тебя так же.

– Я слышала, Глеб Сергеевич. Наорите, если вам легче станет.

– Слышала? Ты что, в приемной была?

– Да. Я к вам шла…

– Только не говори, что с повинной.

– Нет, – улыбнулась Лена, – я хотела попросить… – Она протянула главному редактору листок и рассказала о Васе. – Лев Владимирович категорически против, – добавила она.

Вот тут он начал орать – от души. Лена услышала, что она и нахалка, и хулиганка, и пороть ее некому, и в Союз ее никогда не примут, ибо в правлении сидят сплошные студенцы, с которыми она общаться не умеет, и так далее и тому подобное.

Около недели Лена приставала к главному редактору и к заведующему отделом литературы, наслушалась тяжелых вздохов, восклицаний, нотаций и всяких слов про себя и свою настырность. Но в итоге стихотворение Васи Слепака все-таки опубликовали в «Антологии»…


Все это было страшно давно, словно в другой жизни. Нет уже того молодежного журнала, заведующий отделом литературы сидит на пенсии, нянчит внуков. Главный редактор, скакнув в политику, какое-то время продержался на высокой волне девяносто первого года, тихо и плавно спустился в частное предпринимательство. Советский поэт Студенец заделался отцом-основателем одной из многочисленных организаций нацистско-коммунистической направленности.

Только про Васю Слепака Лена не знала ничего.

Глава 22

Веня влетел в комнату как ошпаренный.

– Ты и ребенка готова была убить?! Двухлетнего ребенка! Тебе все равно? Даже последний отморозок не догадается подложить взрывчатку в детскую коляску! – кричал он.

– В чем дело, радость моя? – спросила Регина, повернув к нему лицо, покрытое толстым слоем зеленой косметической маски.

– Я смотрел криминальные новости по московской программе. Ты так сильно хочешь прикончить Полянскую, что тебе все по фигу? Ты соображаешь, что творишь?

– Во-первых, успокойся. – Регина говорила сквозь зубы. Когда лицо покрыто маской, губами лучше не двигать. – С чего ты взял, что речь шла именно о Полянской? Там что, и фамилию назвали?

– Не придуривайся! – выкрикнул Веня. – Зачем ты вообще все это затеяла?

– Я затеяла? Я?! Очень интересно! Ты хоть соображаешь, что говоришь? Ребеночка ему жалко стало! Тоже мне Алеша Карамазов! Жалостливый нашелся! И не ори на меня! Сиди тихо и молчи в тряпочку. Ты понял? Все, что я делаю, – для тебя, любимого-драгоценного. Таскаюсь по Москве, общаюсь со всякой швалью, шкурой своей рискую, а ему ребеночка жалко.

– Для меня? Для меня можно было остановиться на Синицыне. Достаточно было только его.

– Ага, – кивнула Регина, – Синицын, Азаров, потом несчастная наркоманка Катя. И все, на этом – стоп. Нет, счастье мое, машина запущена. И следующей будет Полянская, с ребенком или нет – это уже детали. Сам знаешь, если хоть что-то, если хоть капля информации о твоих художествах с девочками просочится к друзьям-«браткам», Веня, это будет хуже суда, хуже смерти. Для меня тоже, конечно. Но я сумею выкрутиться. А ты… Я делаю все для тебя, ради тебя. Возьми себя в руки, не распускай сопли.

– Так говорила моя мать, – тихо произнес Веня.

Регина несколько секунд молча смотрела ему в глаза.

– Хорошо, – вздохнула она, – сейчас я смою маску, и мы поработаем.

– Нет, – он замотал головой, – нам надо поговорить. Просто поговорить, без гипноза.

– Ну, валяй, говори. Я тебя внимательно слушаю.

– Регина, я не хочу, чтобы ты убивала Полянскую, – произнес Веня тихо и хрипло.

– Она будет последней. На ней все замыкается, именно на ней. Я ведь не трогаю Ольгу Синицыну – она не представляет опасности. А Полянская опасна, и ты не можешь не понимать этого.

– Оставь ее в покое.

– Почему?

– Потому, – он нервно сглотнул, – потому, что ты не сможешь это сделать грамотно и аккуратно. Ты уже и так слишком наследила. А Слепой не возьмется. Как ты не понимаешь, у нее муж – полковник милиции. Такие дела раскрывают из принципа, из ментовской солидарности.

– Только поэтому мне не трогать Полянскую? – быстро спросила Регина.

– Да. Только поэтому.

* * *

– Лена, деточка, проснись.

Лена с трудом открыла глаза и уставилась на Веру Федоровну, которая стояла над ней с телефоном в руках.

– Да… Доброе утро. Который час? – спросила она, садясь на кровати.

– Половина десятого. Тебе с работы звонят.

– Спасибо. – Лена взяла трубку из рук Веры Федоровны.

– Спишь еще? Вставай, – послышался в трубке голос секретарши главного редактора Кати. – Планерку перенесли на сегодня. К одиннадцати подъезжай. Главный сказал, чтобы ты была обязательно.

– Хорошо, Катюш, я приеду. Спасибо, что разбудила пораньше.

В спальню вбежала Лиза в колготках и теплом свитере.

– Мамочка, доброе утро! Мы с бабой Верой уже позавтракали, а ты все спишь и спишь. А этот дядя не умеет разговаривать по-нашему, он такой смешной, смотри, что он мне привез!

Лиза умчалась в свою комнату и вернулась, держа в руках коробку с конструктором «Лего».

– Вера Федоровна, а где Майкл? – спросила Лена, вылезая из-под одеяла и накидывая халат.

– По-моему, он пошел бегать. Когда я проснулась, он стоял в прихожей в коротких штанишках и кроссовках. Он что-то стал бурно мне объяснять, но я не поняла. Тогда он показал знаками, и я сообразила. Наверное, скоро прибежит.

Может, нам с Лизонькой пока пойти погулять, чтобы ты спокойно собралась на работу? Заодно американца твоего встретим. Вдруг заблудится?

– Не надо, Вера Федоровна. Погода скверная, к тому же я не успела сложить Лизины вещи. Хотела сделать это сегодня утром, но видите – надо на планерку, – Лена виновато улыбнулась, – я уже все приготовила, постирала, отгладила. Вы только сложите в сумку.

Лена окончательно проснулась только после горячего душа. «Конечно, если ложиться спать не раньше половины пятого, то будешь чувствовать себя отвратительно и выглядеть не лучшим образом. Ладно, немного губной помады и пудры…» Глядя в зеркало, Лена вдруг заметила, что взгляд у нее стал каким-то другим, тревожным, даже испуганным.

«Мне не страшно, я это уже проходила два года назад. Мне совсем не страшно», – подумала она и попыталась улыбнуться своему отражению. Улыбка получилась жалкая, вымученная.

– А баба Вера тебе кофе сварила и яичко! – сообщила Лиза.

Раздался звонок в дверь. Вернулся Майкл со своей пробежки. Он весь сиял, лысина была розовой и влажной.

– Там дождь, – сказал он весело.

– Где же ты бегал? – поинтересовалась Лена.

– Вокруг дома, пятьдесят кругов, чтобы не потеряться.

– Там в холодильнике есть для тебя йогурт и апельсиновый сок. Мне надо на работу, часа на два. Потом приедет моя подруга Ольга, и мы отвезем тебя в Третьяковку. Подождешь?

– Твоя дочь будет учить меня русскому языку! – сказал Майкл и отправился в душ.

– Вера Федоровна, не предлагайте Майклу ни колбасы, ни сосисок, ни яиц. Он вегетарианец, – сказала Лена, доставая из стенного шкафа кожаную куртку. – И кофе он не пьет. Там для него специальный травяной чай, хлеб с отрубями, растительный маргарин и джем. Найдете?

– Не волнуйся, детка. Я разберусь. Ты так не замерзнешь?

– Пальто нельзя надеть без химчистки, оно все в грязи. Да, Лизонькин комбинезон я постирала в машине. Он висит на батарее в спальне, должен уже высохнуть.

Поцеловав на прощание Лизу и Веру Федоровну, Лена схватила сумку и побежала вниз по лестнице. Было уже половина одиннадцатого. Она не любила опаздывать.

На улице действительно шел дождь. Стало совсем тепло. Казалось, за одну ночь наступила настоящая весна.

До Новодмитровской улицы, где находилась редакция, было недалеко, но очень неудобно добираться городским транспортом – сначала метро с пересадкой, потом четыре остановки на троллейбусе. Лена решила поймать машину. Она подняла руку, голосуя. Через минуту остановился черный «Мерседес».

Владельцы иномарок редко подрабатывают частным извозом. «Мерседес» был не «шестисотый», не новый, никого, кроме водителя, в машине не было, но Лене на мгновение стало не по себе.

«Не надо было голосовать… Но он один, а в метро, в троллейбусе и на улице тоже может случиться что угодно», – подумала она и взглянула на часы. До начала планерки осталось двадцать минут.

– Новодмитровская, за Савеловским вокзалом. Тридцать тысяч, – сказала Лена.

– Поехали, – кивнул водитель.

Она села на заднее сиденье.

– Лучше через Бутырский вал, на Новослободской могут быть пробки, – сказал водитель, не оборачиваясь, – вы ведь спешите.

– Да, очень спешу.

– На работу?

– Да.

Некоторое время ехали молча.

– Не возражаете, если я закурю? – спросил водитель.

– Пожалуйста.

– А вы не хотите? – Не оборачиваясь, он протянул ей открытую пачку каких-то незнакомых, вероятно, очень дорогих сигарет и зажигалку «Ронсон».

– Спасибо. – Лена вытянула сигарету. Ей действительно хотелось курить, она нервничала, о своих забыла дома впопыхах.

– Вы, простите, случайно не в журнале «Смарт» работаете? – спросил водитель, выруливая на Новослободскую.

– Да. А как вы догадались? – удивилась Лена.

– В позапрошлом номере была ваша фотография.


Действительно, главному редактору пришла идея сделать фотомонтаж на разворот под названием: «Знакомьтесь, редакция». Там были фотографии почти всех сотрудников. Редакционный фотограф носился по отделам со своим «Кодаком», как бандит с пистолетом, и щелкал всех неожиданно, чтобы получилось как можно смешней и неофициальней.

Лена попалась за компьютером. Она успела оглянуться и сказать: «Коля, не надо, я плохо выгляжу», – и тут ее щелкнули. Но фотография вышла вполне приличная. Во всяком случае, Лену можно было узнать.

– Вы Полянская Елена Николаевна, – продолжал водитель, – заведуете отделом литературы и искусства. Вам тридцать шесть лет. Вы замужем, у вас есть двухлетняя дочь. Ее зовут Лиза.

У Лены сильно стукнуло сердце. Кроме имени и должности, под фотографиями ничего написано не было.

– Простите, – спросила она как можно спокойнее, – мы разве с вами знакомы?

– Да, мы встречались с вами очень давно и не в Москве. Но вы совсем не изменились с тех пор, просто удивительно.

«Всякое бывает, – подумала Лена, немного успокаиваясь, – я действительно почти не изменилась за последние десять лет, меня часто узнают давние знакомые. А я многих не могу узнать сразу».

– Напомните, пожалуйста, когда и где, – попросила она с улыбкой.

– В Тобольске, в июне восемьдесят второго, – тихо ответил он.

«Волков?! – выкрикнула про себя Лена. – Зачем я села в машину? Но для чего ему это понадобилось? Господи, что мне делать? Как себя вести?»

И тут он развернул машину, въехал в один из тихих переулков, остановился, снял кепку, очки и резко повернулся к Лене лицом.

– Здравствуйте, Веня, – сказала она спокойно, – я очень рада вас видеть. Но, к сожалению, сейчас я спешу. – Она быстро взглянула на часы. Было ровно одиннадцать.

– Лена, вы спешите на планерку? Не волнуйтесь, никакой планерки нет. Вас не вызывали в редакцию.

– То есть?.. – Она осторожно дернула входную ручку.

– Не пытайтесь открыть дверь, все заблокировано. Я попросил позвонить вам домой совершенно постороннего человека, моего звукорежиссера. Ее голос похож на голос секретарши Кати, особенно по телефону. Я сказал, что хочу разыграть одну хорошую знакомую. Простите, я не мог придумать иного способа встретиться с вами.

– Зачем? – спросила Лена еле слышно.

– Мне надо было вас увидеть – не из окна машины, а близко. Не бойтесь меня. Хотите кофе?

– Хочу.

Он достал из «бардачка» термос и две большие кружки, налил Лене и себе. Кофе был крепкий, сладкий, с густыми сливками.

Лена глотнула и почувствовала, как стучат зубы о стенку фаянсовой кружки.

– Если у вас есть мой телефон и вам понадобилось со мной встретиться, почему вы просто не позвонили сами мне домой? Зачем такие сложности, Веня? – Она постаралась улыбнуться. – Зачем вы заблокировали двери и почему я должна вас бояться?

– Когда-то я повел себя с вами не лучшим образом, – медленно проговорил он, – я думал, вы не захотите со мной встречаться.

Он сидел к ней вполоборота. Его лицо показалось ей вдруг каким-то растерянным, жалким, почти детским.

– Веня, прошло четырнадцать лет. Мы с вами взрослые люди, далеко не юные. Вы, насколько я знаю, весьма преуспели в жизни, вы миллионер, суперпродюсер, владелец великого и могучего концерна «Вениамин», вас знает вся страна. А ведете вы себя как маленький мальчик.

– Да, Леночка. Прошло четырнадцать лет. Но мне кажется, это было вчера. Я помню до сих пор, как пахли твои влажные волосы после бани, помню вкус твоих губ, ощущение твоей кожи под ладонью. Если бы ты не оттолкнула меня тогда, все сложилось бы совсем иначе.

«Он сумасшедший, – с ужасом подумала Лена, – у него дрожат руки. У него совершенно безумный, блуждающий взгляд».

– Разве у тебя все плохо сложилось? – Она старалась говорить как можно спокойней и ласковей. – Веня, не криви душой. Ты богатый, знаменитый, у тебя жена-красавица.

– Я один на свете. Она меня не любит. И никто не любит. Она сделала из меня куклу, зомби… Леночка, если бы ты не оттолкнула меня тогда…

– Веня, очень вкусный кофе. Ты сам его варил?

– Тогда ты сказала, что в кухне что-то горит. Сейчас говоришь про кофе.

– Прости. Ты хотел сказать мне что-то важное?

– Да. Ты можешь меня поцеловать и погладить по голове? Пожалуйста, просто поцелуй и погладь по голове. И все, больше мне ничего от тебя не надо.

Он нажал на какой-то рычаг и спинка его сиденья резко откинулась назад. Лена вздрогнула. Он оказался совсем близко, взял у нее из рук кружку с недопитым кофе, наклонившись, поставил ее на пол.

«Господи, что же мне делать? – в панике думала Лена. – Главное – не испугать его, не насторожить, не дать почувствовать, как мне страшно…»

Она осторожно провела ладонью по его белобрысой лысеющей голове. Он поймал ее руку и припал губами к ладони.

– Леночка, не бросай меня… Мне очень плохо.

– Веня, ну почему именно я? – спросила она тихо. – Вокруг тебя столько женщин, значительно красивей меня, моложе. Тебе стоит пальцем поманить, побежит любая, на край света.

– Да, они побегут за моими деньгами, связями и властью, – эхом отозвался он.

– Но ведь есть у тебя жена! Она любит тебя – не за деньги и связи.

Он прижал ее ладони к своим щекам и посмотрел ей в глаза.

– Ты тоже меня не любишь, – произнес он печально, – но ты могла бы любить так, как мне нужно, как мне хочется.

– Откуда ты знаешь? Возможно, у нас и не получилось бы ничего. Это только кажется, что с другой женщиной было бы лучше, но одно дело – роман, и совсем другое – долгий брак, совместный быт. Поверь мне, надо радоваться тому, кто рядом с тобой…

Она не успела договорить. Он впился губами в ее губы с такой жадностью и силой, что стало больно.

Какое-то древнее, неясное, спасительное чутье подсказало Лене, что нельзя сейчас вырываться и сопротивляться. Она не отвечала на поцелуй, терпела из последних сил. Как только он оторвал свои губы от ее губ, она сказала – спокойно и ласково:

– Веня, послушай меня, пожалуйста. Четырнадцать лет назад меня напугал именно такой вот напор. Такая стремительность. Дай мне время, не повторяй старых ошибок. Ты ведь не хочешь, чтобы я опять испугалась тебя? Тогда не спеши, не гони так. Я никуда не денусь. Я тоже не могла забыть тебя все эти годы, но то, что трудно в двадцать один, в тридцать шесть еще трудней. Дай мне привыкнуть к тебе. Неужели ты хочешь, чтобы у нас все произошло вот так, в машине, в грязном переулке? Неужели этого ты ждал четырнадцать лет? Мы с тобой не подростки, у нас у обоих семьи…

Она говорила и осторожно гладила его по голове, баюкала, утешала, как ребенка. Она заставляла себя верить тому, что говорит, боясь, что он сумеет почувствовать любой, даже самый тонкий оттенок фальши.

– Я теперь понимаю, что ошиблась тогда, четырнадцать лет назад. Но у нас еще есть время исправить ошибку. Мы будем с тобой спокойны и осторожны, чтобы никого не ранить – ни твою жену, ни моего мужа. Хорошо?

– Да, – прошептал он, – как ты хочешь, так и будет…

– Ну вот, – она тихонько поцеловала его в лоб, – я больше не боюсь тебя. Я тебе верю, мне с тобой хорошо и спокойно. Сейчас мы выкурим еще по сигаретке и поедем.

– Куда? – Его голос перестал быть хриплым, руки успокоились.

– Я должна была после планерки, которую ты выдумал, – она улыбнулась, – я должна была заехать в детский магазин и купить весенние ботинки для дочери. Кстати, у тебя есть дети?

– Нет. – Он вытащил пачку сигарет, они закурили. – Моя жена не любит детей. Она их никогда не хотела.

– А ты?

– Не знаю. Я не думал об этом. В какой магазин ты хочешь поехать за ботинками для своей Лизы? Расскажи мне о ней. На кого она похожа – на тебя или на твоего мужа?

– На нас обоих, – уклончиво ответила Лена. – Здесь поблизости «Детский мир». Совсем рядом.

– А потом?

– Потом, Веня, мне надо домой. С Лизой сидит няня, я должна отпустить ее не позже половины второго.


Лена надеялась, что он останется ждать в машине и не войдет с ней в магазин. Но он вошел и не отходил от нее ни на минуту. Она выбирала ботинки для Лизы и как-то механически думала о том, что без примерки может ошибиться, пятнадцатый размер маловат, а шестнадцатый – велик. Ножка двухлетнего ребенка растет со страшной скоростью, за месяц на полразмера. У Лизы именно сейчас формируется походка, ботиночки не должны жать, но и сваливаться тоже не должны…

Она рассматривала одну пару обуви за другой так сосредоточенно, словно не было ничего на свете важнее детских ботинок.

Когда она направилась к кассе, он вытащил бумажник, но оказалось, что у него только доллары и кредитки. К счастью, в этом магазине по кредиткам расплачиваться нельзя было…

– Твой муж так мало получает? – спросил он, взяв у нее из рук легкую коробку.

– Почему?

– Потому, что ты покупаешь одежду для ребенка в таком вот магазине, – спокойно ответил он.

– Обычный магазин, – пожала она плечами, – в других, где принимают кредитки, продается все то же самое, но в пять раз дороже.

Пока они шли к машине, он держал ее за руку. На этот раз ей пришлось сесть на переднее сиденье, рядом с ним.

– Почему ты вышла замуж за милиционера? – спросил он по дороге.

– А чем милиционер хуже других?

– Ничем, – согласился он. – Ты любишь своего мужа? Ты счастлива с ним?

– У нас нормальная семья… А ты любишь свою жену?

– А как ты думаешь? – усмехнулся он.

– Кто она у тебя? Я имею в виду – по специальности.

– Врач. Психиатр.

– Как ее зовут?

– Регина.

– Наверное, очень сильная и властная женщина?

– Давай не будем сейчас о ней говорить, – попросил он, – давай поговорим о тебе. Я хочу знать, как ты жила эти четырнадцать лет, что с тобой происходило. Я хочу знать о тебе все.

– Хорошо, Веня, я расскажу тебе. Но не сразу. Четырнадцать лет – это очень много, это почти целая жизнь.

Они уже подъезжали к Лениному дому.

– Когда мы увидимся? – спросил он, останавливая машину у подъезда.

– Я позвоню тебе.

Он достал из кармана визитку и подчеркнул два из пяти номеров.

– Это сотовый и кабинетный. А я могу позвонить тебе? Что сказать, если твой муж возьмет трубку?

– Конечно, можешь, – улыбнулась она, – если мой муж возьмет трубку, ты просто поздороваешься и попросишь позвать меня к телефону.

Прежде чем выпустить из машины, он еще раз впился в нее своим жадным, болезненным поцелуем. Лена вдруг испугалась, что кто-нибудь из соседей пройдет мимо, заглянет в машину, нагло вставшую у самого подъезда, и узнает ее. «Измена – это как воровство, – думала она, целуясь с Волковым, – это хуже воровства… Хотя изменой здесь и не пахнет».

Влетев в подъезд, она бросилась вверх по лестнице, пробежала несколько пролетов и, остановившись на площадке между этажами, прижалась лбом к холодной кафельной стене. Она стояла так до тех пор, пока не услышала звук отъезжающей от подъезда машины. И только после этого, глубоко вздохнув, спокойно поднялась к двери своей квартиры.

Глава 23

– Я из уголовного розыска. – Мишаня Сичкин протянул охраннику свое удостоверение.

Тот изучал тщательно и молча. Наконец, не сказав ни слова, отступил и пропустил Мишаню в дверь.

Редакция журнала для мужчин с многозначительным названием «Дикий мед» занимала один этаж четырехэтажного панельного здания на окраине Москвы. Когда-то здесь был детский сад. Во дворе еще стояли качели, лесенки, сказочные домики.

– Здравствуйте, где я могу найти Ирину Сергеевну Москвину? – обратился Мишаня к размалеванной, стриженной почти наголо девице, которая сидела за компьютером в приемной.

– До конца коридора, направо, – ответила девица, не отрывая глаз от экрана.

– Ирка, следи за лицом! – гремел раскатистый бас из-за приоткрытой двери в конце коридора. – Голову держи, держи, я сказал! Улыбайся! Да не скалься ты, как дворняжка на кота! Ласковей, Ира, ласковей!

Мишаня осторожно заглянул в дверь. Посреди большой комнаты, ярко освещенной софитами, на полосатом матраце полулежала грудастая блондинка. На ней не было ничего, кроме распахнутого ефрейторского кителя с какими-то значками и медальками и фуражки, кокетливо надвинутой на одну бровь.

Спиной к двери у штатива с фотоаппаратом прыгал приземистый коротконогий мужик в черных джинсах.

– Вам кого, молодой человек? – спросила девица.

Она первая заметила Мишаню и обратилась к нему так спокойно, словно была полностью одета.

– Извините, – Мишаня кашлянул, – я из уголовного розыска. Мне надо поговорить с Ириной Москвиной.

– Документик покажите, – обернулся к нему фотограф.

Мишаня протянул удостоверение.

– Ирина Москвина – это я, – сообщила девица.

Лениво поднявшись с матраца, она скинула с себя китель, сладко потянулась, разминая затекшие мышцы. Фуражка упала на пол, фотомодель пнула ее босой ногой и прямо так, в чем мать родила, направилась к Мишане, застывшему у двери.

– Чем обязана? – спросила она серьезным, официальным голосом. – Все, Жорик, гаси свет. Перекур. Ко мне, видишь, из милиции пришли.

– Ирина Сергеевна, я должен задать вам несколько вопросов, – промямлил Мишаня, не зная, куда девать глаза.

– Задавайте, – разрешила красотка.

– Куда можно пройти, чтобы спокойно побеседовать? – спросил Мишаня, глядя в сторону. – И, простите, вы не могли бы одеться?

– Ах да! – спохватилась фотомодель. – Пардон, привычка.

Она исчезла за ширмой в углу комнаты и появилась через минуту в белом махровом халате до пола.

– Пройдемте в соседний кабинет, – пригласила она Мишаню.

– Это надолго? – спросил коротконогий фотограф.

– Минут на двадцать, – пообещал Сичкин.

Соседний кабинет оказался крошечной комнатой, уставленной ящиками с какой-то аппаратурой. В углу примостились журнальный столик и два кресла.

– Ирина Сергеевна, – начал Мишаня, усаживаясь, – вы были знакомы с певцом Юрием Азаровым?

– Вот оно что, вы насчет этого… Да, я была знакома с Юркой.

– Как давно и насколько близко?

– Нас Вероника Роговец познакомила, полгода назад.

– Вероника – ваша подруга?

– Да.

Ирина достала из кармана халата длинные коричневые сигареты «Мор» с ментолом, Мишаня вытащил свой «Ротманс». Щелкнул зажигалкой, давая даме прикурить.

– Скажите, в последнее время у них с Азаровым не было каких-либо серьезных конфликтов, ссор?

– Я не люблю влезать в чужие дела, – пожала плечами Ирина.

В отличие от своей подруги и коллеги Вероники Роговец, эта девица вела себя вполне естественно. Ей было совершенно все равно, какое она производит впечатление. На вопросы она отвечала вежливо и флегматично, не размахивая ресницами, не выпячивая нижнюю губу. Она просто сидела напротив, курила и спокойно глядела Сичкину в глаза.

– Я понимаю, – кивнул он, – и все-таки вы сами сказали, Вероника – ваша подруга. Наверняка она делилась с вами какими-нибудь проблемами.

– Да, Ника любит потрепаться. Она много чем делилась.

– Про ссоры с Азаровым рассказывала?

– Они серьезно не ссорились. Так, поцапаются иногда по мелочи. Знаете, Ника – как газировка. Пены много, но оседает быстро.

– А вообще у нее есть проблемы в отношениях с мужчинами?

– У Ники? – Ирина засмеялась. – Да никаких у нее проблем. С чего вы взяли?

– Мне кажется, у женщины, которая постоянно прибегает к услугам психотерапевта, должны быть проблемы, – задумчиво пробормотал Мишаня.

– А, это вы про Градскую? – догадалась Ирина. – Я, честно говоря, тоже не понимаю, зачем Нике это понадобилось. Она прямо свихнулась на всякой мистической фигне, только и слышно: «карма», «астрал». Книжки стала читать.

– Кстати, с Градской вы знакомы?

– Мельком.

– Вам приходилось с ней общаться, разговаривать?

– Ну так, здрасте – пока. – Она равнодушно пожала плечами. – На тусовках разных иногда встречаемся, она меня то узнает, то мимо смотрит. Сами подумайте, кто я и кто она.

– Но ваша подруга общается с Градской довольно тесно, – напомнил Миша.

– Ника вышла совсем на другой уровень, – усмехнулась Ирина.

– Простите, я плохо разбираюсь в шоу-бизнесе, возможно, я задам вам глупый и бестактный вопрос. Выход, как вы выразились, «на другой уровень» зависит от чего – от характера, везения, внешних данных?

– От дурости.

– То есть?

– Не понимаете? – Ирина устало вздохнула и выбила еще одну сигарету из пачки. – Чем выше уровень, тем короче жизнь. Как только поднимешься на пару ступенек выше, сразу шлеп – и труп. Хорошо, если не ты, а кто-то рядом. Но завтра уже ты…

– Скажите, как вам кажется, Вероника сильно переживает смерть Азарова?

– Ну, переживает, конечно. Поплакала даже.

– В разговорах с вами она не высказывала никаких предположений, подозрений – кто мог это сделать?

– Ну, знаете, – Ирина презрительно хмыкнула, – Ника дурочка, конечно, но не до такой степени. Такие вещи не обсуждаются.

Мишаня прикусил язык. Вероятно, в этом кругу не сомневались, что Азарова прикончили друзья тех отморозков, про которых он давал показания. А стало быть, для Москвиной разговор на эту тему исключен. Вякнешь – не доживешь до завтра.

«Ладно, – решил Сичкин, – раз не обсуждаются такие вещи, так и не будем…»

– Ирина, вы сказали, что встречаетесь с Градской на разных тусовках. Вот когда и где вы видели ее в последний раз? Можете вспомнить?

– А чего вас Градская так интересует? – прищурилась Ира. – Она-то здесь при чем?

– Знаете, чтобы раскрыть убийство, приходится прощупывать массу разных людей, которые большей частью оказываются вовсе ни при чем. Вот я и хожу, сплетни собираю. – Мишаня улыбнулся устало и доверительно. – Самому противно бывает. Но ничего не поделаешь, такая работа. Так вы можете вспомнить, когда и где в последний раз встречались с Градской?

– Поганая у вас работа, – сочувственно покачала головой Ирина, – но у меня не лучше. Градскую я видела около месяца назад на презентации Юркиного альбома в клубе «Статус». Там еще скандальчик небольшой вышел.

– А какой именно?

– Да ерунда. И вспоминать нечего, – махнула рукой Ирина.

– Ну, все-таки, интересно, какие скандальчики бывают на презентациях? Я ведь сам никогда на них зван не был, и вряд ли буду.

– Ну, прорвался какой-то псих, стал приставать к Волкову. Охрана его вывела за две минуты. Вот и весь скандал.

– А кто был этот псих? Не знаете случайно?

– Вроде певец или композитор. Точно не знаю. Если вам так интересно, вы у Ники спросите.

…Веронику Роговец Мишаня нашел в оздоровительном центре «Фея» на Каширке. Она крутила ногами педали какого-то хитрого тренажера и вовсе не обрадовалась визиту нудного опера с Петровки.

Он и сам был не рад, что притащился в такую даль, в другой конец Москвы. Он еще недогрипповал, ходил со сбитой аспирином температурой. Голова была тяжелой, и соображал Мишаня туго. Скорее всего скандал, случившийся месяц тому назад, не стоил выеденного яйца и к убийству Азарова отношения не имел.

– Ну, ввалился какой-то придурок, – цедила сквозь зубы Вероника, продолжая старательно крутить педали, – стал чего-то орать Волкову в лицо.

– А вы сами видели этого человека?

– Видела.

– А раньше вы его встречали где-нибудь?

– Вроде мелькал где-то, на прослушивание приходил, что ли? Да какая разница?

Мишаня сам толком не понимал, чего он так привязался к этому несчастному неизвестному скандалисту. Зачем мучает вопросами забывчивую потную фотомодель, которая сидит верхом на тренажере и мысленно посылает его, настырного опера, куда подальше.

– То есть это был не совершенно посторонний человек? Не просто пьяница или сумасшедший с улицы? – не унимался Сичкин.

– Ну не помню я! – разозлилась Вероника и закрутила педали еще яростней. – Мало ли всяких неудачников вокруг «Вениамина» ошивается.

– То есть этот человек был певцом или композитором?

– Ну не слесарем же! – фыркнула Вероника. – Волков отшил очередного лабуха, тот напился и пришел отношения выяснять.

– И как же он их выяснял? Неужели драться полез? – сделав испуганные глаза, спросил Мишаня.

– Да нет, орал что-то.

– Матом?

– Нет, он не матюгался. Он просто обозвал Волкова убийцей, ну в том смысле, наверное, что талант его убил.

– А может, вы и фамилию этого лабуха сумеете вспомнить? – безнадежно спросил Мишаня.

– Да я и вашей-то фамилии не помню, хотя с вами уже раз десять встречалась. А к Волкову на прослушивание толпы приходят. Я ж говорю, случайно видела того парня. Мы клип снимали, Волков сидел в студии. А потом секретарша заглянула и говорит, мол, пришел какой-то… не помню, в общем, фамилию назвала. Волков даже съемку остановил, сказал, мол, перекур, ребята, без меня продолжайте. И пошел в свой дурацкий зал. А нам, конечно, любопытно стало – из-за кого это Волков остановил съемку. Ну вот, мы с Юркой, оператор и еще ребята стали по очереди в зал заглядывать, даже послушали песенки этого самого… как его? – Вероника раздраженно поморщилась. – Нет, не помню.

Все-таки Мишане удалось растопить лед. И фея-доктор, вероятно, не обрабатывала больше надменную фотомодель. Ирина Москвина была права, ее подружка Ника действительно любила поболтать и посплетничать.

– Вот видите, как много вы вспомнили! – радостно заулыбался Мишаня. – Вам полезно вспоминать, вы ведь рассказывали, как страдали из-за своей забывчивости. А смотрите, какая вы умница! Ну, давайте дальше попробуем.

– Вот как ваша фамилия? – Вероника даже педали крутить перестала. Вероятно, ей понравилась эта игра под названием «А ну-ка, вспомни!».

– Сичкин.

– А тот был Синичкин!

– Может, Синицын? – спросил Мишаня, чувствуя, как замирает сердце и проясняется голова.

– Может, и Синицын, – легко согласилась Вероника.

– Вероника, а как вел себя Волков во время скандала?

– А никак. Стоял, молчал. Что ж ему, отношения, что ли, выяснять с этим психом?

– То есть спокойно слушал?

– Нет, Юрка сказал, он аж позеленел весь и затрясся.

– А Юрий находился рядом?

– Да. Волков с Региной Валентиновной собрались уходить, Юрка пошел провожать. И тут как раз все и случилось.

– То есть он слышал все, что кричал Синицын? Он рассказывал вам об этом?

– Нет. Он только сказал, что Волков позеленел и затрясся, что он никогда его таким не видел, и, мол, нервы у него сдают.

– Но вы ведь спрашивали, что такого сказал этот парень? Вам ведь было интересно, почему у Волкова сдали нервы?

– Да чего ж я, дура что ли? Про такое не спрашивают.

– Значит, больше вы на эту тему не говорили?

– Делать нам нечего, – презрительно фыркнула Вероника.

– А вообще, этот скандал как-нибудь обсуждался среди ваших знакомых?

Но этот вопрос остался без ответа. Вероника помрачнела и замкнулась. Игра «А ну-ка, вспомни!» ей перестала нравиться.


Лена вошла вместе с Майклом в фойе Третьяковки, купила ему толстый путеводитель на английском языке и билет.

– У тебя рубли есть? – спросила она.

– Ох, я же забыл поменять! – Майкл звонко шлепнул себя по лысине. – Может, здесь есть банк?

Обменный пункт был, но оказался закрытым.

– Ладно, вот тебе сто тысяч, – Лена протянула ему несколько купюр, – ты сможешь перекусить в буфете. Если захочешь поесть серьезно, то иди в ресторан, там принимают кредитки.

– А там есть вегетарианская еда?

– Там кто-нибудь обязательно должен говорить по-английски, ты объяснишь, тебя поймут. Когда устанешь, езжай домой. Вот ключ, вот адрес. Дашь таксисту эту бумажку. Отсюда до моего дома не больше тридцати тысяч.

– Это сколько в долларах?

– Около пяти. Но доллары давать не надо. Вот смотри, три десятки. Понял? Не потеряешься?

Лена действительно волновалась за Майкла. Он был страшно общителен, рассеян, мог влипнуть запросто в какую-нибудь историю. К тому же запас его русских слов ограничивался десятком типа «мьюжжик, вуодка, пьеррэстроика».

Ольга, Лиза и Вера Федоровна ждали в машине. До Истры было два часа езды. По дороге Лиза заснула у Лены на коленях.

«Наверное, я сумасшедшая мать, – думала Лена, – за эти два года я не расставалась с Лизой больше чем на день. Мне будет без нее пусто и плохо. Мне без нее ничего не хочется. Скорей бы все это кончилось…»

Она запрещала себе думать о том, что произошло сегодня утром, старалась отогнать от себя этот холодный, липкий страх, который поселился в душе… Когда же, собственно? В какой момент ей по-настоящему стало страшно? Вчера, когда взорвалась коляска? Нет, раньше, значительно раньше. Страх появился после прихода фальшивой докторши… Жену Волкова зовут Регина. Она врач. Мишаня Сичкин назвал это имя, когда они говорили о Кате Синицыной.

Может, позвонить Мишане и рассказать о встрече с Волковым? Нет, это уже слишком – делиться с подчиненным и другом своего мужа историей о влюбленном продюсере. Рассказать Мишане, как она целовалась с Волковым в машине, изображая взаимность и готовность к бурному роману? А потом поехала вместе с ним покупать Лизе ботинки?

И вообще, нехорошо наваливать на Мишаню все свои проблемы. Из него и так фээсбэшники будут душу вытягивать, влезут в дела, потребуют материалы. Ему придется до Сережиного возвращения крутиться, как ужу на сковородке. Отношения между двумя ведомствами весьма прохладные. Мягко говоря, прохладные…

Чем он может помочь? Охрану организовать? Он и так сделал большое дело, поставил сигнализацию в квартире.

После сегодняшней встречи вся эта история приобретала какой-то двусмысленный оттенок. Если раньше она могла абсолютно все выложить Сереже и только ждала его приезда, то теперь стала сомневаться: а все ли можно выкладывать?

Она прожила с мужем чуть больше двух лет, но так и не поняла – ревнив он или нет. Не было ни малейшего повода для ревности, они оба настолько глубоко верили друг другу, что и мысли подобной не возникало. Лена попробовала представить себя на Сережином месте. Если бы он рассказал, что ему пришлось для работы, для дела или еще по каким-нибудь причинам изображать влюбленность, целоваться с другой женщиной? Нет, он ничего при этом не чувствовал, только делал вид… И тем не менее Лене было бы крайне неприятно узнать такое. Она бы все поняла, не осуждала бы, не ревновала. Но все равно было бы противно.

Лена устроила спектакль с поцелуями не по служебной необходимости. Сработал инстинкт самосохранения. Она таким образом пыталась запудрить мозги опасному, сильному и психически неуравновешенному человеку. Ничего, кроме страха, она при этом не испытывала. И все-таки…

«Нет, – раздраженно подумала она, – всю эту рефлексию с ревностью надо выкинуть из головы. Ревность здесь вообще ни при чем. Дело вовсе не в том, что Волков воспылал ко мне опять, через четырнадцать лет, романтической страстью. Ему надо было что-то узнать и понять, самому, без посредников. Однако зачем столько сложностей? Если я по каким-то причинам представляю для него опасность, почему бы ему просто не нанять киллера, который спокойно шлепнет меня из-за угла? При его-то возможностях, при его деньгах и связях это было бы вполне логично.

Главное сейчас – понять причину, нащупать связь – если она вообще существует. Ну что ж, потому я и отправляюсь в Сибирь, потому и копаюсь в старых письмах. Вероятно, никто другой за меня этого не сделает…»


Дом отдыха «Истра» был расположен в красивом сосновом бору. Лена давно не бывала за городом и, выйдя из машины, почувствовала, что от свежего воздуха кружится голова. Здесь по-настоящему пахло весной. Небо расчистилось, проступила мягкая, весенняя голубизна того особого, радостного оттенка, который заставляет вздохнуть глубоко и поверить, что скоро лето и все будет хорошо.

– Ленка, какая ты молодец, – сказала Ольга, вылезая из машины и сладко потягиваясь, – мне тоже надо своих отправить сюда на недельку. И мальчишек, и стариков. Пусть продышатся, нагуляются. Слушай, я ведь все равно на целый день отпросилась с работы. Давай побудем здесь немножко, очень не хочется сразу уезжать.

– А Майкл?

– Лен, ну он ведь не младенец. Взрослый человек, ключ ты ему дала, адрес есть. Разберется как-нибудь.

– Да, Леночка, тебе надо подышать хоть несколько часов, – вмешалась в разговор Вера Федоровна, – ты посмотри на себя, бледная, худющая, синяки под глазами.

Лена не возражала. Ей хотелось еще немного побыть с Лизой.

У входа в дом отдыха стояли два дюжих охранника в камуфляже. Охранялись и ворота, но более формально. А вот охранники у входа внушали доверие. Полулюкс, в котором должны были прожить десять дней Вера Федоровна с Лизой, оказался отличным двухкомнатным номером, с телевизором и холодильником.

Гуляя по расчищенным дорожкам огромного парка, Лена рассказывала Лизе бесконечную сказку, которую сочиняла на ходу. В сказке за маленькой девочкой гонялись злые разбойники, но она постоянно побеждала их, оказывалась умней и сильней. Разбойники то и дело попадали впросак, злились, но ничего не могли поделать с умной и сильной маленькой девочкой. Сказка должна была кончиться хорошо, но все никак не кончалась.

Стало темнеть. Вера Федоровна с Лизой отправились на ужин. Ольга и Лена выпили кофе в баре возле столовой. Потом еще немного погуляли по парку. Пора было уезжать.

– Давайте все вместе поднимемся в номер, – зашептала Вера Федоровна Лене на ухо, – пока Лиза будет смотреть «Спокойной ночи», ты тихонечко уйдешь.

Но Лизу обмануть не удалось. Стоило Лене сделать несколько осторожных шагов к двери, ребенок бросился к ней с отчаянным ревом:

– Мамочка, не уезжай! Пожалуйста! Пусть тетя Оля едет одна!

Вера Федоровна взяла ее на руки, попыталась отвлечь, стала заговаривать зубы. Все было напрасно. Лиза плакала так горько, что пришлось остаться еще на час. Лена уложила ее спать, посидела, тихонько рассказывая все ту же бесконечную сказку. Даже уснув, Лиза продолжала крепко держать мамину руку.

– Все, девочки, идите тихонько, – прошептала Вера Федоровна, – поздно уже. Леночка, не переживай так, ты же не в детском саду ее оставляешь.

В машину они сели только в половине одиннадцатого. По дороге Лена выложила Ольге все: и про докторшу, и про взрыв коляски, и про сегодняшнюю встречу с Волковым. Ольга слушала молча, только иногда задавала какой-нибудь короткий дельный вопрос.

Вечернее шоссе было почти пустым, Ольгин «Фольксваген» двигался плавно и легко.

– А теперь вспомни, – попросила Лена, закончив свой рассказ, – заводил ли кто-нибудь с тобой разговоры о самоубийцах, о суициде и вообще?..

– И вспоминать нечего, – отрезала Ольга. – Никто. А знаешь почему? – Она горько усмехнулась. – Потому, что в доме повешенного не говорят о веревке. Не надо быть доктором психологии, чтобы просчитать заранее мою реакцию. Я просто послала бы куда подальше – даже если бы этот некто прикинулся клиентом фирмы. Я бы имела полное моральное право послать.

– То есть степень твоей осведомленности таким образом нельзя было выяснить?

– А не надо выяснять. То, что я знаю или не знаю, никому не угрожает. Это только в американских боевиках герои-одиночки рвутся расследовать обстоятельства загадочной гибели своих близких родственников, искать коварных убийц и карать их. А в жизни такое случается крайне редко. Я не собираюсь искать убийцу – если таковой вообще существует. Коли бы я столкнулась с ним лицом к лицу, я бы, наверное, могла прикончить его сгоряча. А может, и не могла бы. Не знаю. Но то, что мне не стало бы от этого легче, знаю точно. Мне надо жить дальше, привыкать к тому, что Митюши нет больше, и приучать к этому маму, папу и бабушку. Это такой тяжкий душевный труд, что на все прочее сил не хватает.

– Интересно, а почему они решили, что я намерена заниматься частным сыском? Если они могли просчитать, что ты, родная сестра, не полезешь в это…

– К взрыву коляски Митина и Катина смерть не имеют ни малейшего отношения. Я, во всяком случае, связи не вижу. Мне кажется, тебя пытается убрать жена Волкова.

– Жена Волкова? – усмехнулась Лена. – Из ревности, что ли? Ты хоть понимаешь, что это бред полный?

– А почему бред? Убийство из ревности – дело вполне реальное, это не редкость, как триста лет назад, так и сейчас, – твердо сказала Ольга.

– Но коляска взорвалась вчера. А с Волковым я встретилась сегодня. Мы не виделись четырнадцать лет. Если бы у нас был роман, если бы этот роман угрожал благополучию семьи, тогда можно было бы говорить о ревности.

– А почему ты не допускаешь, что жена решила убить тебя заранее? Она могла почувствовать что-то. Пойми, потерять такого мужа, как Волков, – это очень серьезно. Дело может быть не только в ревности, но и в огромных деньгах.

– Оля, мы с Волковым никто друг другу. Я вообще забыла о его существовании.

– А он тебя не забыл. Может, он все эти четырнадцать лет во сне произносил твое имя!

– И фамилию? – нервно хохотнула Лена. – В таком случае, почему раньше она меня не трогала?

– Люди меняются, – вздохнула Ольга, – у мужиков между сорока и сорока пятью бывают кризисы. Жил себе Веня Волков, делал карьеру, деньги, видел вокруг горы дерьма и сам хлюпался в них с удовольствием. Но в какой-то момент надоело. Понял вдруг, что жизнь проходит, а любви и нежности нет. А когда-то он был страстно влюблен в красивую, загадочную и недоступную Леночку Полянскую. И осталась для него Леночка на все эти годы самым теплым и чистым воспоминанием. Тем более до койки у вас тогда не дошло. А ему так хотелось. Я же помню…

– Ага, – кивнула Лена, – и поэтому его жена, одна из богатейших леди России, решает подложить взрывчатку в детскую коляску? Оль, хватит придуриваться. Нас с Лизой чуть не убили вчера.

– И ты считаешь, что это сделал Волков?

– Нет… Я не знаю. Но я не думаю, что это могла сделать его жена – из ревности. Оль, ну смешно, в самом деле! Вокруг него самые красивые женщины России и СНГ. Ну почему я? При чем здесь я?

– Вокруг него лучшие ноги и сиськи России, – усмехнулась Ольга, – как сказал бы мой брат, куски севрюги. Женщин там очень мало.

– Не надо, – махнула рукой Лена, – именно там женщин достаточно, шикарных, суперсексуальных, на любой вкус. Далеко не все они безмозглы и корыстны. Разные есть, как везде.

– Не преувеличивай, – поморщилась Ольга, – там в основном ширпотреб. И экстерьер здесь вообще ни при чем. Хотя – между нами, девочками, – с экстерьером у тебя тоже все в порядке. Но дело не в этом. Если бы все было так просто и скучно, люди бы давно перестали влюбляться.

– Хорошо, предположим, у Волкова крыша поехала, влюбился, как шестнадцатилетний юнец. Но почему в таком случае одно упоминание моей фамилии вызвало у него истерику? Он заорал: «Нет!..»

– Именно поэтому. От чуйств-с.

– Замечательно, – Лена передернула плечами и закурила, – очень логично… А на следующее утро устроил спектакль с планеркой и блокировкой дверей?

– А ты не ищи логики, – посоветовала Ольга, – какая может быть логика, когда страсти кипят.

– Да уж, кипят, – кивнула Лена, – Волков влюбился, его жена явилась ко мне под видом доктора, а потом подложила взрывчатку в коляску. Я, честно говоря, в эти шекспировские страсти не верю, но допустим. Однако волковская осторожная жена могла бы спокойно нанять киллера. Ей средства и связи это позволяют.

– Ну, во-первых, это тоже не так просто. Мы с тобой никогда киллеров не нанимали и не знаем, как это делается. Я уверена, это только кажется, будто нанять киллера проще, чем вызвать сантехника. Она боится, вдруг муж узнает. Или, может, ей приятней все сделать самой? Твоя беда в том, что ты всегда скидываешь со счетов человеческие страсти, банальные и древние, как мир. Ты путаешься во всяких логических построениях, а простая мысль о том, что мужик в тебя влюбился, а его ревнивая жена хочет, чтобы тебя не было, в голову твою умную не приходит. А зря. Если одна только ревность кажется тебе недостаточно серьезным мотивом, добавь к этому деньги. Огромные деньги. А то, что она попыталась убрать тебя до того, как у вас вспыхнет роман, тоже вполне объяснимо. Если бы она взялась за это позже, то рисковала бы значительно серьезней. Если бы с тобой что-то случилось в разгар романа с Волковым, то его жену стали бы подозревать в первую очередь.

– А почему она думает, что роман непременно должен вспыхнуть? Я замужем. И наставлять рога своему мужу не собираюсь. Почему, если она такая умная, ей не приходит это в голову?

– Да потому, что до твоих намерений ей дела нет. Ее волнует Волков. Ты для нее нечто вроде стихийного бедствия, которое надо срочно ликвидировать. Она понимает: чем дольше ты будешь держать оборону, тем сильней он будет пылать. Она чувствует, что он не успокоится.

– Она что же, гений предвиденья? – усмехнулась Лена.

– Для этого не надо быть гением. Достаточно обычного бабьего чутья.

– И что мне теперь делать?

– Ничего. Что собиралась, то и делай. Лети в Сибирь. Возможно, за эти десять дней она немного охладит свой пыл.

– А Волков?

– Волков тебя везде достанет, – хохотнула Ольга, – и не успокоится, пока не затащит в койку. Это я тебе гарантирую. Есть такая порода мужиков, для которых затащить в койку – дело чести. А если еще и страсть пылает… Ух! Тогда уж держись! Но он для тебя не опасен. В том смысле, что он не собирается тебя убивать, а совсем наоборот.

Лена была совершенно не согласна со своей близкой подругой. Но спорить не стала. Она вообще не любила спорить. Зачем? Каждый имеет право на собственную точку зрения.

…Они не заметили, как доехали до Москвы. Была глубокая ночь.

– Слушай, – предложила Ольга, – пойдем в кабак? Честное слово, тебе надо оттянуться. И мне тоже.

– В какой кабак? Ночь на дворе!

– А в какой хочешь. Можно в «Трамп», можно в «Клуб Станиславского». Там тихо и прилично.

– Ни в какой не хочу, – покачала головой Лена, – мне очень стыдно, но всяким ресторанным роскошествам я предпочитаю чипсы с кока-колой и макдоналдсовские пирожки с яблоками.

– Был у меня один знакомый, похожий на тебя. Как-то в Париже в дорогом ресторане, где исключительно французская кухня, потребовал хот-дог с кетчупом.

– Американец?

– Русский! Ладно, хочешь чипсов с кока-колой, тогда поехали в американский бар на Маяковке. Там это все есть.

– А Майкл?

– Вот тебе жетон, позвони ему и предупреди, что вернешься поздно. А к обязанностям консультанта-переводчика приступишь завтра с утра.

– А если он спит?

– Тем более расслабься.

Лена выскочила из машины у телефона-автомата и набрала свой домашний номер. Майкл не спал. Он начал тут же взахлеб делиться впечатлениями о Третьяковке.

– Не жди меня, – сказала Лена, – ложись спать. Я вернусь поздно. Запри дверь на нижний дополнительный замок. У меня есть от него ключ.

– Я долго не усну, – пообещал профессор, – у вас такое интересное телевидение. Ни слова не понимаю, но не могу оторваться.

* * *

– Это ты брал старый «мерс» из гаража? – спросила Регина.

– Я, – кивнул Волков.

– Да? А я уже хотела устроить разнос охране, думала, кто-то из них. Кстати, где ты был сегодня утром? Звонили из банка.

– Я ездил по делам, – спокойно ответил Веня, не глядя на нее.

– А почему такой мрачный? – улыбнулась Регина. – Ну по делам так по делам. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Приятно слышать. – Регина подошла к нему вплотную и погладила по щеке. – Знаешь, я сегодня виделась с Вероникой Роговец.

– С чем тебя и поздравляю, – буркнул он и чуть дернул головой, стряхивая ее руку со своего лица.

– Ты зря веселишься, Веня. Эта идиотка рассказала оперу с Петровки о том, что произошло в «Статусе». Она даже припомнила фамилию Синицына. Не помню, говорила я тебе или нет, но опер этот – непосредственный подчиненный Кротова.

– Ну и что? Кто такой Кротов?

– Веня, Веня, – она грустно покачала головой, – полковник милиции Сергей Сергеевич Кротов – муж Полянской. Правда, сейчас он в Лондоне, но вернется очень скоро. И тут же услышит от своей любимой жены массу любопытного. Ты думаешь, он останется равнодушен?

– Нет, Регина, я так не думаю, – он вздохнул и откинулся в кресле, – чего ты от меня хочешь?

– Венечка, я хочу, чтобы ты сосредоточился. Все это очень серьезно. А ты отключился в самый ответственный момент. Завтра ты начнешь опять биться в истерике, вздрагивать при появлении очередного сопляка журналиста, зеленеть и шептать: «Регина, я умираю!» Веня, об этом уже говорят, это уже обсуждается вовсю. Завтра утром у тебя прямой эфир на ОРТ. Где гарантия, что ты не сорвешься?

– Я не сорвусь, – сказал он спокойно и твердо, – можешь не волноваться.

– Откуда такая уверенность? Еще вчера…

– Регина, я не сорвусь в прямом эфире, – повторил он и взглянул ей в глаза.

Секунду они молча смотрели друг на друга, и Регина вдруг с удивлением поняла, что нет, он и правда не сорвется. Что-то случилось с ним. С того проклятого дня, когда появился в зале для прослушивания Синицын, Регина ни разу не видела своего мужа таким спокойным и уверенным.

Час назад, тщательно обшарив салон старого «Мерседеса», она нашла там одинокую дамскую перчатку, черную, кожаную, маленького размера. Перчатка эта могла налезть только на очень тонкую руку.

– Венечка, – прошептала Регина и осторожно коснулась губами его губ, – как я люблю, когда ты такой…

– Какой? – спросил он, чуть отстраняясь.

Но она не ответила. Она медленно и нежно скользнула губами по его груди, расстегивая пуговицы рубашки, одну за другой. Сначала он сидел как изваяние, с застывшим и отрешенным лицом. Но все-таки ей удалось расшевелить его. Он закрыл глаза, она почувствовала, что сердце его забилось чаще, руки и губы ожили.

Он никогда еще не был так нежен и нетороплив. Все происходило словно на замедленной кинопленке. Они упали на толстый ковер, прямо в гостиной, забыв о том, что не заперта дверь и в любой момент может войти кухарка или горничная. Регине показалось, что время остановилось. Она с удивлением поймала себя на том, что впервые за многие годы ей не надо контролировать своего мужа, не надо быть настороже и следить за его состоянием, особенно к финалу, когда он начинал дышать быстро и часто и руки его в любой момент могли потянуться к ее горлу. Впервые она могла расслабиться по-настоящему, ибо все эти годы даже в постели она оставалась врачом, а он пациентом – опасным и непредсказуемым.

И она расслабилась. Ей стало хорошо, как никогда в жизни. Она шептала ему какие-то быстрые, бессмысленные слова, он что-то шептал в ответ, она не прислушивалась…

Глубоко дыша, не чувствуя ничего, кроме сладкой, летящей слабости, она открыла глаза и увидела его лицо. Его веки были плотно сжаты, рот приоткрыт.

– Лена… – произнес он медленно и внятно.

* * *

Майкл не спал. Он смотрел телевизор, то и дело щелкая пультом управления, перепрыгивая с одного канала на другой. Он не понимал ни слова, но хохотал до слез. Особенно забавляла его русская реклама, сделанная по образцу американской, но с точностью до наоборот. Шоколадки и шампуни рекламировались актерами с такими омерзительными лицами и голосами, словно кто-то нарочно отговаривал покупать, употреблять и вообще пользоваться чем бы то ни было. Это было похоже на антирекламный терроризм.

«Русские так торопятся наверстать упущенное, – думал старый профессор, – что забывают о здравом смысле. Они несутся сломя голову вдогонку за капитализмом и демократией, как маленькие дети, разбивая колени и локти на бегу…»

Почувствовав, что глаза слипаются, он взглянул на часы. Было без четверти два. Майкл выключил телевизор, принял душ и, отправляясь спать, вспомнил, что надо закрыть нижний замок. Он подошел к двери, протянул руку, и в этот момент ему показалось, что за дверью кто-то есть. Он услышал тихий скрежет в скважине верхнего замка.

– Лена? – громко позвал он. – Это ты?

Скрежет прекратился. Стало тихо.

– Кто здесь? – Майкл прильнул к дверному глазку, но на площадке было пусто.

Кроме двух замков, была еще задвижка. Майкл щелкнул ею, потом быстро закрыл дополнительный замок. В верхней скважине опять что-то заскрежетало.

– Если вы грабитель, я вызываю полицию! – громко предупредил профессор.

Разумеется, никакого ответа не последовало. Майклу стало не по себе.

«Какая полиция? – подумал он. – Я не знаю номера, и вряд ли там кто-то говорит по-английски».

Человек за дверью стоял и не уходил.

– Уходите сейчас же! Слышите?

«Если он и слышит меня, этот странный грабитель, то вряд ли понимает, – решил Майкл, – вряд ли он владеет иностранными языками. Интересно, он так и будет стоять под дверью? Я ведь не могу лечь спать, не убедившись, что он ушел».

– Если вы решили ночевать у этой двери, я действительно вызову полицию, – сказал он громко. – Вы, вероятно, думаете, что я не сумею сделать этого, так как не говорю по-русски? Ошибаетесь. Я найду способ, – все это было сказано скорее для самоуспокоения, чем для устрашения неизвестного за дверью.

Послышался собачий лай. Щелкнул замок. Майкл опять припал к дверному глазку. Из квартиры напротив вышел мужчина с толстым боксером на поводке. Последовал звук движущегося лифта. Собака еще раз гавкнула, мужчина произнес несколько слов по-русски. Грохнула дверь лифта, и Майклу показалось, что мужчине ответил женский голос. Или вообще никто не ответил? Просто хозяин обращался к своему псу? Пространство возле лифта не просматривалось через глазок…

«В любом случае, – подумал старый профессор, – если кто-нибудь и стоял у двери, то сосед с собакой наверняка спугнул злоумышленника».

На всякий случай он подошел к кухонному окну, которое выходило во двор. В ярком фонарном свете Майкл разглядел мужчину с собакой и высокую женщину в темном пальто. Она вышла из подъезда вместе с мужчиной и направилась в противоположную сторону.

* * *

Когда Регина услышала из-за двери английскую речь, она нервно усмехнулась. Она представила себе, какой получился бы конфуз, если бы она все-таки вошла в квартиру со своим пистолетом, но вместо Полянской обнаружила бы там пожилого американца.

«Ньюйоркец, с высшим образованием», – механически отметила она про себя, слушая испуганные обещания вызвать полицию и осторожно вытаскивая отмычку из замка. Она едва успела убрать руку со связкой отмычек в карман пальто и шагнуть к лифту. Из квартиры напротив вышел мужчина с боксером.

Она вызвала лифт. Боксер дернул поводок, оскалился и гавкнул. Регина вздрогнула.

– Гарри, нельзя! – прикрикнул на пса хозяин. – Не бойтесь, он не кусается, – обратился он к Регине, вежливо пропуская ее вперед.

– А я и не боюсь, – ответила она и попыталась улыбнуться.

В лифте было зеркало, и собственная улыбка показалась Регине натянутой, какой-то резиновой.

«Надо взять себя в руки, – думала она, – да, у меня опять ничего не вышло. Идея была неплоха – просто войти в квартиру и выстрелить в упор. Просто войти и выстрелить… Если бы это было так просто! Можно считать, мне повезло. Если бы этот смешной американец не подошел к двери именно в тот момент, когда я пыталась ее открыть, мне пришлось бы как-то выкручиваться и я бы очень здорово засветилась. А возможно, пришлось бы убить совершенно постороннего человека, иностранца. Нет, определенно, каждый должен заниматься своим делом. Хватит играть в эти бандитские игры, надо обратиться к профессионалу. Теперь у меня есть для этого вполне уважительная причина: мой Волков втюрился в какую-то бабу, и вполне естественно, что меня это раздражает. Собственно, так оно и есть. И выдумывать ничего не надо».

Глава 24

Майор ФСБ Николай Сергеевич Иевлев переживал гибель знаменитого вора в законе Дрозда как личное горе. Без малого два года потратил майор на этого авторитета. Дрозд сделался для него почти родным. В сейфе у майора было достаточно материалов, чтобы подвести известного авторитета под вышак. Но об этом, кроме Иевлева, не знал никто. Николай собирал материалы на Дрозда осторожно и незаметно.

Два года назад Дрозд заказал родного брата майора, молодого преуспевающего коммерсанта Антона Иевлева. Повод для заказа был пустяковым: просто пересеклись взаимные интересы, и авторитет не счел нужным договариваться с бизнесменом. Ему было проще оплатить киллера, который легко и чисто шлепнул Антона в подъезде.

Дрозда считали неуловимым. Он всегда садился по мелким статьям, и все его «ходки» кончались досрочными освобождениями. Никто не сомневался, что по знаменитому вору в законе давно плачет вышак, но доказательств никогда не хватало. Их не могло хватить, ибо везде – в прокуратуре, в ФСБ, в МВД и даже в Государственной думе – были у Дрозда свои люди. Майор Иевлев прекрасно понимал это, а потому копал под авторитета очень тихо и осторожно.

Заслуженный вышак уже явственно замаячил на горизонте, но тут Дрозда прикончили отчаянные отморозки в подмосковном ресторане «Витязь». Майору Иевлеву было вовсе не все равно, каким образом примет положенную пулю авторитет Дрозд. Врожденное чувство справедливости требовало, чтобы пуля эта была законной, государственной, заверенной приговором суда, а не бандитскими разборками.

Когда Иевлев узнал, что дело о перестрелке в «Витязе» вел отдел, руководимый полковником МВД Сергеем Кротовым, сердце его вздрогнуло и затрепетало. Разумеется, опер Михаил Сичкин вовсе не горел желанием поделиться с майором ФСБ материалами дела об убийстве Азарова. Он сказал ровно столько, сколько должен был сказать по законам межведомственных отношений. Ни словом больше. Но этого было вполне достаточно.

Иевлев и раньше догадывался, что перестрелка не была обычной разборкой. Был у нее вполне конкретный заказчик. За безвременной кончиной Дрозда и нескольких его людей стояла чья-то сильная рука. А теперь, когда в коляску маленькой дочери полковника Кротова подложили взрывное устройство с дистанционным управлением, у Иевлева отпали последние сомнения в том, что Дрозда убрали по указанию сверху, а вовсе не в пылу случайной разборки.

Кто-то давал понять полковнику Кротову и его людям, что не стоит глубоко копать. Этот кто-то действовал грубо и убедительно. Вероятно, Кротова уже предупреждали. Но он не внял предупреждениям и уехал в Лондон. Его предупредили еще раз, не словами, а действием. Вероятно, расчет строился на том, что жена моментально позвонит в Лондон, перепуганный полковник прервет командировку и, примчавшись в Москву, сделает все необходимое, чтобы дело о перестрелке и об убийстве певца Азарова зашло в тупик.

Иевлев был убежден, что вовсе не случайно коляска взорвалась до того, как в ней оказался ребенок. Жену полковника хотели не убить, а только сильно напугать. Однако странная женщина Елена Николаевна Полянская, хоть и испугалась, но мужу сообщать о взрыве не стала, решила поберечь его нервы. Возможно, ее попытаются напугать еще раз. И те, кто это сделает, весьма интересовали майора Иевлева.

Он решил, что в Тюменской области Полянская должна находиться под постоянным, пристальным наблюдением. Вполне возможно, что во второй раз ее напугают именно там, а не в Москве. Хотя оттуда значительно трудней позвонить в Лондон…

* * *

Было пятнадцать минут третьего ночи. Майкл забыл открыть задвижку, и Лене пришлось долго трезвонить в дверь, чтобы разбудить его. Ольга стояла рядом и уговаривала поехать ночевать к ней.

– Лучше ты у меня останься, – сказала Лена, услышав наконец шаги Майкла за дверью, – у тебя ведь нет сил опять садиться за руль.

– Новая зубная щетка найдется? – спросила Ольга.

– Найдется, – кивнула Лена – и халат, и тапочки, все найдется.

– Ладно, уговорила.

Майкл стоял на пороге в трусах и футболке. Он по-детски тер глаза и зевал во весь рот.

– Кто-то пытался открыть дверь, – сообщил он таинственно и серьезно, – я пригрозил, что вызову полицию.

– Мнительный вы человек, Майкл, – покачала головой Ольга, выслушав его рассказ до конца, – насмотрелись по телевизору о разгуле преступности в России, и теперь вам везде мерещатся бандиты. Может, кто-то дверью ошибся?

– Значит, ты видел, как из подъезда вышла высокая женщина в темном пальто? – уточнила Лена.

– Да, двор освещен достаточно ярко, – кивнул Майкл, – но вполне возможно, эта женщина просто так выходила из подъезда. То есть вовсе не она пыталась открыть дверь.

И тут раздался телефонный звонок.

– Да, – вспомнил Майкл, – тебе постоянно звонил какой-то мужчина, но он не говорит по-английски. Я только понял, что он просит Лену.

– Я слушаю, – устало произнесла Лена, взяв трубку.

– Прости, я соскучился, – услышала она тихий голос, который тут же узнала, хотя никогда прежде не говорила по телефону с этим человеком.

– Веня, уже очень поздно.

– Я знаю. Но я не могу уснуть, не поговорив с тобой хоть немного. Скажи, то, что было сегодня утром, мне не померещилось?

– Нет, Веня, тебе не померещилось, – прижав трубку к уху плечом, Лена сняла сапоги, достала тапочки из стенного шкафа для Ольги и для себя.

– У тебя усталый голос, – сказал Волков, – я не спрашиваю тебя, где ты была так поздно. Я правильно делаю?

– Да, Веня. Ты делаешь правильно, – эхом отозвалась Лена.

Майкл между тем отправился спать. Ольга закрылась в ванной. Лена с телефоном прошла в кухню и, усевшись с ногами на кухонный диванчик, закурила.

– Я люблю тебя, – тихо говорила трубка, – я не могу без тебя жить. Я никому никогда не говорил таких слов и ничего подобного в жизни не чувствовал.

– А где сейчас твоя жена? – спросила Лена.

– Не знаю. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, вряд ли ей приятно слышать то, что ты сейчас мне говоришь.

– Она не слышит. Ее нет дома.

– А если она узнает? Ей ведь будет очень больно.

– Как и твоему мужу…

– Да, ему тоже будет больно, – механически согласилась Лена.

– Что ты делаешь завтра? Я смогу тебя увидеть?

– Вряд ли. Ко мне приехал профессор из Нью-Йорка. Завтра я буду целый день показывать ему Москву.

– Это он подходил к телефону? – догадался Волков.

– Да.

– Сколько ему лет?

– Шестьдесят два года. Нет, Веня, к Майклу ты можешь меня не ревновать.

– Я тебя ко всему миру ревную, – признался он с тяжелым вздохом. – Знаешь что, давай завтра вместе покажем Москву твоему американскому профессору. На машине ведь удобнее.

Лена задумалась. При Майкле Волков вряд ли решится полезть к ней со своими нежностями. Они ни на секунду не останутся вдвоем. Взрывчатка и пули в этой ситуации тоже исключаются. Или почти исключаются… А главное, может, хоть что-то прояснится наконец?

– Хорошо, Веня, – согласилась она, – только у меня к тебе одна просьба. Майкл не должен догадаться о том, что мы… что у нас с тобой намечается роман.

– Да, конечно, я буду вести себя как твой старый, добрый знакомый или сослуживец. Как захочешь, так и буду себя вести. К которому часу мне подъехать?

– К двенадцати. Мы спустимся во двор. Спасибо тебе.

«Все это очень странно, – подумала Лена, положив трубку, – жены Волкова нет дома. Это не значит, что она была здесь и пыталась открыть дверь. И все-таки дома ее нет. А Волков ведет себя так, словно действительно влюблен. Он готов возить по Москве незнакомого американского профессора ради того, чтобы провести со мной рядом несколько часов. Что ж, вполне разумно – изображать влюбленность, быть рядом и не спускать глаз. Но, с другой стороны, он ведь очень занятой человек. У него наверняка есть возможность приставить ко мне профессиональных наблюдателей. А он действует на пару с женой. Зачем же им самим трудиться? Неужели информация, которой я владею, настолько опасна для них, что они ни к кому не могут обратиться за помощью? При их-то деньгах и связях? И почему, владея столь опасной информацией, я до сих пор жива? Если они действуют вместе, зачем она пыталась сегодня проникнуть в квартиру? Он звонил весь вечер и знал, что меня нет дома… Ведь не приснилось же Майклу, что кто-то пытался открыть дверь? А если не она, то кто?

Нет, я не разгадаю этот ребус, пока не узнаю, что же происходило в Тобольске четырнадцать лет назад. Что такое мы видели, но не заметили? Возможно, за Волковым тянется из тех лет какая-нибудь грязная криминальная история. И мы трое стали косвенными свидетелями. Митя видел больше всех, Ольга могла вообще ничего не заметить, а я… Вот меня сейчас и проверяют «на вшивость» – что я помню, что видела, связываю ли Митину смерть с той давней, непонятной историей. Митя все вспомнил, понял, пришел с этим к Волкову – возможно, если бы он решился на шантаж, остался бы жив. Или нет? В любом случае он выложил то, что вспомнил. И его убили. Не просто, а с инсценировкой. Здесь вообще все непросто, голова идет кругом.

Из всего этого следует, что они ни в коем случае не должны знать, куда именно я улетаю завтра ночью. Это во-первых. А во-вторых, мне надо продолжать игру, предложенную Волковым».

В том, что это игра, Лена не сомневалась ни на секунду. Ей было очень страшно, страх мешал думать. Возможно, она поступает неправильно. Надо позвонить Сереже и попросить вернуться раньше. Она не справится с этим одна. И никто не поможет. У кого еще искать защиты, как не у собственного мужа? Но убить могут и при нем. Если захотят – убьют. Значит, пока не решили? И есть надежда… А может, Ольга права, сумасшедший Волков воспылал страстью, его жена боится потерять его вместе с огромными деньгами и пытается предотвратить роман, который еще не успел начаться? Митя и Катя здесь вовсе ни при чем? А она, Лена, пытается ухватить за хвост некую призрачную историю, которой вовсе не было. Она гоняется за призраком. Или призрак – за ней?

– Ну, ты надымила! – прошептала Ольга, выскользнув из ванной в Ленином старом халате. – У тебя есть увлажняющий крем?

– В спальне, на туалетном столике.

– Слушай, хватит тебе ломать голову! – Ольга уселась на табуретку напротив Лены и вытянула из пачки сигарету. – Расскажи Волкову про художества его драгоценной супруги. Скажи: милый, я так люблю тебя, но твоя злодейка женушка пытается меня убить; милый, мне страшно, защити меня!

– Ага, он защитит! – усмехнулась Лена. – Он та-ак защитит… Оль, у меня к тебе просьба. Если кто-нибудь, под любым предлогом, попытается выведать у тебя, где я, пожалуйста…

– Эй, Полянская, – возмущенно перебила ее Ольга, – ты за кого меня держишь?

– Прости, не обижайся. Я так устала…

– Я серьезно тебе советую рассказать все Волкову. В любом случае ты увидишь его реакцию и что-то прояснится. Хотя, на мой взгляд, все и так ясно. Я вспомнила сейчас, как у него, бедного, четырнадцать лет назад от волнения пошла кровь из носа, он так страдал из-за тебя, так переживал. – Ольга усмехнулась. – А знаешь, я до сих пор не переношу вида крови. Если кто-то из моих мальчишек разбивает коленки, мне плохо делается.

– Да, на нем был белый свитер, – медленно проговорила Лена, – и бурые пятна крови…


Перед тем как лечь спать, Лена поставила будильник на девять утра. Ей надо было позвонить соседям из квартиры напротив. Хозяин боксера Гарри обычно уходит на работу в половине десятого.

* * *

Для того чтобы пройти в отделение кардиологии, Мишане Сичкину пришлось долго уламывать сначала лечащего врача, потом заведующего отделением.

– Галину Сергеевну нельзя тревожить, – упорствовала лечащий врач, – она в тяжелом состоянии, инфаркт, знаете ли…

– Но ведь ее уже перевели из реанимации?

– Перевели, – кивнула врач, – но после разговора с вами она может запросто вернуться туда. Вы ведь будете говорить о смерти ее сына?

– Я обещаю, что разговор не затянется.

– Достаточно нескольких слов на эту тему, чтобы состояние больной ухудшилось.

– Думаю, оттого, что убийца гуляет на свободе, ее состояние не улучшается, – мрачно заметил Мишаня.

– А вот это ваши трудности, – презрительно фыркнула врач.

– Я не возьму на себя такую ответственность, – разводил руками заведующий отделением, – это должна решать лечащий врач. У нас не принято…

В шикарном закрытом госпитале были свои законы, особенно для платных больных. День пребывания здесь стоил около полутора миллионов, и за эти деньги персонал обеспечивал больным покой и неприкосновенность. А в результате Мишаня Сичкин никак не мог допросить мать погибшего Юрия Азарова, у которой случился инфаркт, когда она узнала о смерти единственного сына. Тянуть больше нельзя было. И Мишаня пошел на крутые меры. Вежливо отстранив лечащего врача, он решительно направился к палате, в которой лежала Галина Сергеевна.

– Вы за это ответите! – неслось ему вслед. – Я буду жаловаться вашему начальству!

Но Мишаня уже входил в палату.

– Я все ждала, когда же кто-нибудь из милиции придет, – проговорила, приподнимаясь на локте, полная бледная женщина лет шестидесяти.

– Вы хотя бы халат наденьте, – влетев в палату вслед за ним, потребовала врач.

– Дадите – надену, – улыбнулся Мишаня.

Через минуту явилась молоденькая сестричка с хрустящим белоснежным халатом.

– Ваш сын часто бывал у вас? – спросил Мишаня, когда они остались наконец вдвоем в уютной отдельной палате.

– Он навещал меня иногда раз в неделю, иногда раз в две недели, это зависело от его занятости.

– А гостей приводил?

– Редко. Обычно он приходил один. Он отдыхал у меня. А если приводил кого-то, то всегда предупреждал, мол, мама, у меня секретное совещание. В общем, если он приходил не один, значит, хотел поговорить спокойно о чем-то важном.

– Когда он был у вас в последний раз?

– Да вот как раз за два дня до той перестрелки, ну, в ресторане. Знаете, он пришел с каким-то парнем. Он еще шепнул мне на ухо, мол, мама, секретное совещание с тайным агентом. Так, вроде в шутку, но предупредил. Меня, в общем, и предупреждать не надо было, я и так никому о его встречах не рассказывала. У них же в эстрадном мире такие интриги, настоящее болото.

– Галина Сергеевна, – осторожно перебил ее Мишаня, – пожалуйста, если можно, расскажите подробней об этой встрече.

– Они закрылись в комнате и о чем-то беседовали больше часа. Я вошла один раз, принесла им чай. Я слышала обрывок разговора, но ничего не поняла. Вероятно, молодой человек тоже как-то связан с музыкой. Они говорили о раскрутке, о компакте… Знаете, это их профессиональные термины.

– Юрий не называл его по имени?

– При мне – нет.

– Как выглядел молодой человек?

– Высокий, светловолосый. Волосы вьющиеся, коротко стриженные. Я много лет работала парикмахером. Светлые волосы редко вьются от природы, поэтому я и запомнила. Лицо, – она задумалась, – приятное, даже красивое. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Глаза серо-голубые, нос… Нет, так подробно не могу вспомнить.

– Во что он был одет?

– Кажется, на нем был черный свитер, толстый, связанный английской резинкой, и черные джинсы. В общем, он был весь в черном. Да, я еще запомнила изношенные грязные ботинки огромного размера. Он снял их в прихожей.

– Галина Сергеевна, вы могли бы опознать этого молодого человека по фотографии?

– Безусловно. У меня хорошая память на лица.

– Как вам показалось, они разговаривали спокойно?

– По-моему, да. Во всяком случае, враждебности между ними я не почувствовала. Юра вообще был добрый мальчик, он и в детстве ни с кем не дрался, не ссорился. Его все любили, он умел ладить с людьми…

Мишаня заметил, что голос его собеседницы задрожал, появилась одышка. Надо было уходить. Лечащий врач не пускала его не из вредности. Мать Азарова действительно все еще была в тяжелом состоянии.

– Огромное вам спасибо, Галина Сергеевна, вы даже не представляете, как важно то, что вы сейчас рассказали, – мягко произнес он, – сегодня я больше не буду вас беспокоить, а завтра принесу несколько фотографий.

– Вы можете принести их прямо сегодня, я попрошу врача, чтобы вас впустили. Только найдите убийцу…

«Кроме фотографий, надо будет принести еще и цветы, для нее и для лечащей врачихи, – подумал он, выходя из палаты. – И хорошо бы действительно сделать все сегодня…»

У Мишани как у опытного опера была разработана своя система мелких взяток. Он угадывал точно, кому что надо преподнести, чтобы расположить к разговору. От цветов не откажется ни одна нормальная женщина, даже суровый кардиолог в закрытом госпитале. А к матери, потерявшей единственного сына и перенесшей инфаркт, являться с пустыми руками – свинство.


Родители Дмитрия Синицына очень удивились, когда оперуполномоченный с Петровки попросил у них несколько фотографий погибшего сына.

– Неужели причины Митиной смерти до сих пор расследуются? Ведь мы получили официальный ответ из прокуратуры, и вообще, с самого начала у милиции не было никаких сомнений в том, что Митюша покончил с собой, – срывающимся голосом бормотала мать погибшего, листая альбом с семейными фотографиями.

– Всякое бывает в нашей работе, – неопределенно ответил Мишаня.

– Только, пожалуйста, верните нам эти снимки, – попросил Синицын-старший, – ведь вы понимаете…

– Да, конечно. Я все верну, не волнуйтесь.

К вечеру Мишаня Сичкин уже знал совершенно точно, что за два дня до перестрелки в подмосковном ресторане Юрий Азаров встречался с Дмитрием Синицыным. Получалось, что небольшой скандал, случившийся на презентации, произвел на певца очень сильное впечатление, настолько сильное, что он не поленился, разыскал скандалиста и встретился с ним тайно, на квартире своей матери, через день после скандала. Значит, его всерьез заинтересовал «пьяный бред», содержавший весомое слово «убийца». Вряд ли он воспринял это слово в переносном смысле, как все прочие свидетели скандала. Возможно, он один понял, что скандалист Синицын подразумевал вовсе не убийство талантов.

О чем говорили эти двое, которых больше нет, теперь уже никто не узнает. Но результатом этого разговора стала гибель обоих – преуспевающего эстрадника Юрия Азарова и барда-неудачника Дмитрия Синицына. Оба убийства были с тонкой инсценировкой, в которой просматривался один и тот же хитрый почерк.

* * *

Когда зазвонил будильник, Лене показалось, что она вообще не спала. Только закрыла глаза, и тут же надо вставать.

В кухне завтракала Ольга, одетая, накрашенная и причесанная.

– Все, я помчалась, – сообщила она, выскакивая из-за стола и допивая свой кофе на ходу. – Майкл ушел бегать. Слушай, а что ты так рано встала? Могла бы еще поспать. Смотри, у тебя глаза закрываются. Ладно, бегу. – Она надела пальто, чмокнула Лену в щеку.

Когда дверь за ней закрылась, Лена набрала номер соседей из квартиры напротив.

– Да, – подтвердил хозяин боксера, – около двух часов ночи какая-то женщина ждала лифт на нашей площадке. Она выглядела очень прилично, я подумал, она была у кого-то в гостях на нашем этаже. Я не видел, от какой двери она отошла. Она стояла у лифта. А что?

– Нет, ничего. Все нормально. А как именно она выглядела, не помните?

– Высокая, элегантная, лет сорок. Честно говоря, я ее не особенно разглядывал. Приличная, интеллигентная дама. Лен, а она что, к вам приходила?

– Ко мне. Только меня дома не было. Спасибо большое.

Повесив трубку, Лена подумала секунду и набрала один из номеров, оставленных майором ФСБ Иевлевым.

– Как вы собираетесь провести сегодняшний день? – спросил майор, выслушав ее рассказ. – Насколько я помню, ваш самолет в Тюмень улетает в час ночи.

– Вы что, считаете, что пора приставить ко мне «наружников»? – усмехнулась Лена. – Или телохранителей?

– И все-таки, Елена Николаевна, какие у вас планы на сегодня?

– Буду возить своего американца по Москве.

– Сами? На своей машине?

– Я не умею водить машину. Один знакомый вызвался помочь.


В двенадцать десять дня майор получил сообщение от «наружников», что объект вместе с пожилым иностранцем выехал по направлению к центру в автомобиле марки «Мерседес» черного цвета. А еще через полчаса Иевлев с удивлением узнал, что машина эта принадлежит Волкову Вениамину Борисовичу. Это имя в комментариях не нуждалось. За рулем «Мерседеса», в очках с затемненными стеклами, сидел Волков собственной персоной.

– Ну и знакомые у вас, Елена Николаевна, – присвистнул майор и распорядился продолжить наблюдение.

Глава 25

Он действительно вел себя как старый знакомый. Глаза его были скрыты затемненными стеклами очков. Лена тоже надела темные очки – день был ярким, солнечным.

– Раньше ваши политические обозреватели любили называть Нью-Йорк городом контрастов, – говорил Майкл, когда они шли по изуродованному Старому Арбату, – но более кричащих контрастов, чем в Москве, я не видел даже в Каире и Бомбее. Удивительно, у вас была такая чудесная, уютная улица, с которой столько связано имен и исторических событий. И что сделали с бедным Арбатом? Это какая-то вульгарная матрешка, прямо издевательство над городом. Слушай, – спохватился он, – а почему твой знакомый все время молчит?

– Вениамин не говорит по-английски.

– Так ты переведи, мне интересно побеседовать с человеком, который разъезжает по Москве в «Мерседесе». Ведь он-то точно новый русский?

– Веня, ты новый русский? – спросила Лена.

– Не знаю, – пожал он плечами, – наверное, да. Смотря что подразумевать под этим понятием.

Через несколько минут между Майклом и Волковым завязалась оживленная светская болтовня. Механически переводя с английского на русский и обратно, Лена думала о том, что, глядя на этого милого, неглупого, хорошо воспитанного человека, невозможно представить его в роли злодея, бандита, блатного пахана. И в роли пылкого влюбленного тоже.

– Бизнеса в чистом смысле этого слова у нас пока нет, – говорил Волков. – Он настолько плотно слит с криминалом, что невозможно определить границу, даже приблизительно.

– То есть вы хотите сказать, что у вас нет практической разницы между бизнесменом и гангстером? А как насчет политиков?

– То же самое. Наши капиталы, в том числе и политические, криминальны в своей основе.

– Как вы думаете, это результат большевистского режима или совсем новое, самостоятельное явление? – Майкл даже вытащил на ходу маленький блокнот и ручку из кармана куртки.

– И то и другое. Каждое явление имеет свои корни. То, что сейчас происходит, не взялось из воздуха. Я не знаю, какой режим лучше, большевистский или криминальный.

– А вам не кажется, что это родственные понятия? – прищурился Майкл. – Многие большевики были бандитами. И к власти они пришли на плечах люмпенов и уголовников.

– Мой дед был комиссаром, большевиком, – улыбнулся Волков, – а я занимаюсь большим бизнесом. Все в жизни относительно и взаимосвязано… Ты замерзла? У тебя ледяные руки. Мне хочется обнять тебя и согреть.

Лена механически переводила и нечаянно перевела последние две фразы. Брови Майкла недоуменно поползли вверх.

– Что, прости? – не понял профессор.

Оказывается, Волков держал ее за руку, крепко и нежно, чуть поглаживая ладонь кончиками пальцев. О, она так была занята синхронным переводом, что не чувствовала…

– О, «Макдоналдс»! – радостно воскликнул Майкл. – Я слышал, что их много в Москве, но вижу впервые. Я бы не отказался перекусить.

– Он что, проголодался? – тихо спросил Волков.

– Да, – кивнула Лена, – и я, честно говоря, тоже.

– Но в этой столовке мы не будем обедать. – Волков презрительно кивнул на «Макдоналдс». – Скажи ему, что мы отправляемся в закрытый клуб, где он увидит настоящих новых русских, во всей красе.

Они вернулись к машине, и через десять минут перед ними открылись чугунные ворота, отделявшие двор старинного дворянского особняка от улицы Герцена и от всего остального мира. Только одна буква К, увитая затейливыми вензелями, одиноко и многозначительно красовалась на каменном столбе у ворот.

– Какое интересное место, – тараторил Майкл, пока широкоплечий гладкий молодой человек в строгом костюме снимал с него куртку-пуховик, – это настоящий закрытый клуб? А что означает буква К? Наверное, здесь все очень дорого? Эй, подождите, еще шарф! – Он кинулся вслед за молодым человеком, который унес куда-то его светлый пуховик.

– Счастье мое, – прошептал Волков, снимая с Лены кожаную куртку и быстро припадая губами к ее уху, – радость моя… У меня сегодня прямой эфир на ОРТ, я должен к восьми подъехать в Останкино. Это недолго, всего час. Я отвезу вас с американцем домой после обеда, а потом, из Останкина, приеду за тобой. Есть квартира неподалеку отсюда… Я не могу без тебя. Мы теряем золотое время, пока твой муж в командировке.

«Откуда он знает, что Сережи нет в Москве? Впрочем, удивляться нечему… Но я ему об этом не говорила. Или говорила? В любом случае он переигрывает, – подумала Лена, – или так вошел в роль, что уже не может из нее выйти…»

– Нет, Веня, сегодня не получится. Это неудобно. Майкл – мой гость, к тому же…

«Надо сказать ему, что мы уезжаем сегодня ночью. Нельзя, чтобы он поймал меня на вранье. Нельзя исчезнуть потихоньку… И вообще, сколько я еще сумею водить его за нос?.. Я могу сказать, что мы летим в Сибирь. Сибирь большая, главное, не упоминать о Тобольске. А может, он уже знает?» Все это быстро неслось у Лены в голове, пока лощеный официант усаживал их за круглый, покрытый розовой скатертью и уставленный серебряными приборами стол.

– Я не вижу никаких новых русских, – заметил Майкл, оглядывая маленький ресторанный зал.

Действительно, в зале было пусто. Работал телевизор, рояль в углу поблескивал лаковыми белыми боками. На розовых стенах висели современные абстрактные картины в тяжелых старинных рамах.

– Они появятся позже, – пообещал Волков.

Официант зажег свечи на столе, расстелил у Лены на коленях розовую льняную салфетку, раздал огромные, переплетенные дорогой кожей карты вин и меню.

– О, все переведено на английский, – обрадовался Майкл, – полно вегетарианской еды. И цены в долларах. Я надеюсь, здесь принимают кредитные карточки? Я с удовольствием угощу обедом вас обоих.

– Скажи ему, что здесь угощаю я, – попросил Волков, когда Лена перевела, – он может сделать заказ сам. Официанты говорят по-английски.

– Опять ты всех кормишь, как тогда, в Тобольске, – тихо произнесла Лена.

– А ты помнишь Тобольск? – спросил он, пристально глядя ей в глаза.

– Смутно. Все-таки столько лет прошло…

Они разговаривали вполголоса, пользуясь тем, что Майкл не отрываясь смотрел в экран телевизора, где отплясывали под гармонь деревенские старики и старушки.

– Как ты жила эти годы? Милиционер – твой первый муж?

– Третий. Но первые два не в счет.

– А полковник – в счет?

– Так же, как твоя жена, – пожала плечами Лена, – знаешь, у меня ни разу в жизни не было романа с женатым человеком. Мне всегда казалось, что крутить роман с женатым мужиком – это хуже, чем воровать. И сейчас мне страшно… Позавчера кто-то бросил взрывчатку в пакет, который висел на Лизиной коляске. Мы чудом остались живы. Устройство сработало на несколько минут раньше. А вчера ночью кто-то пытался открыть дверь моей квартиры. Майкл слышал скрежет в замочной скважине. А потом сосед, который вышел в это время с собакой, увидел высокую женщину в темном пальто. Она ждала лифта на нашем этаже около двух часов ночи.

– Может, это связано с работой твоего мужа? – спросил он еле слышно, жадно отхлебнул минеральной воды и, поставив стакан на стол, нечаянно скинул вилку. – Как он вообще решился оставить тебя одну? Я бы на его месте… Как он мог уехать в такой ситуации?

– В какой ситуации? Все началось, когда его уже не было в Москве.

– Ты рассказала ему по телефону о том, что произошло?

– Нет. Я не хотела его пугать напрасно. Он, хоть и полковник милиции, вряд ли сможет посадить нас с Лизой в бронированный бункер. Если это связано с его работой, то его возвращение только усилит опасность. Он начнет активно искать преступников, они в свою очередь тоже не станут бездействовать… Знаешь, Веня, очень страшно, когда взрывается коляска, в которой через минуту мог оказаться твой ребенок. Я не собираюсь ничего выяснять. Я просто не хочу пережить такое еще раз, я не могу жить в постоянном напряжении и страхе. – Она взглянула ему в глаза. – Ты уверен, что твоя жена ничего не знает?

– С тобой и с твоим ребенком ничего больше не случится, – сказал он твердо и прикоснулся горячими пальцами к ее руке, – тебе не надо бояться.

– Откуда ты знаешь? – горько усмехнулась Лена.

– Просто знаю, и все. Поверь мне на слово, это не повторится.

Явился официант. Майкл оторвал глаза от телевизора и уставился на серебряные лотки, обложенные льдом и щедро наполненные черной и красной икрой, семгой, огромными тигровыми креветками и прочей снедью.

– Я не знаю, едят ли вегетарианцы икру, – произнес Волков с обаятельной улыбкой.

Лена перевела.

– Нет, вегетарианцы не едят икру, но я не в силах отказаться, – признался Майкл, – я никогда не видел ее в таком количестве. Это просто фантастика!

«Взрыв коляски для него не был новостью. Но он и не пытался изображать удивление и ужас, он даже не пытается скрыть, что ему многое известно, – думала Лена, намазывая паюсной икрой поджаренный ломтик ржаного хлеба. – Я нарочно подкинула ему тему тобольских воспоминаний. Он не зацепился, а мог бы. Зачем все это – закрытый клуб, горы икры, чудовищно дорогой коньяк?»

И вдруг она поймала себя на том, что врет не столько Волкову, сколько себе самой. Ольга права, великий и могучий суперпродюсер влюбился на старости лет. И дело даже не в икре и коньяке, не в придыханиях и признаниях. Дело в том ощущении, которое нельзя сформулировать…

«Зачем мне это? Я не понимаю, что с этим делать, как себя вести. Я бы справилась с логической задачкой, но что мне делать с влюбленным Волковым? Вероятно, он отвечает за свои слова. Пока я изображаю, будто готова на все, я в безопасности. И Лиза тоже. А если он поймет, что мне его любовь как кость в горле? Он ведь может и сам меня убить. Он может. Если я скажу, что сегодня ночью мы с Майклом улетаем в Сибирь, он обязательно спросит, в какой город. Я назову Тюмень, и это будет правдой. Однако, если дело всего лишь в его ревнивой и предусмотрительной жене, то надо ли мне ходить в Тобольске по старым адресам?»

– Лена! Почему ты не переводишь? – услышала она голос Майкла. – Мы же без тебя как глухонемые!

– Простите, все так вкусно, – виновато улыбнулась она.

– Я пытаюсь спросить Вениамина, каким конкретно бизнесом он занимается, – стал объяснять Майкл.

Лена подключилась к разговору, переводила, смеялась, подшучивала над своими собеседниками. Но расслабиться ей не удалось. В голове постоянно стучал один безнадежный вопрос: «Господи, что мне делать?»

Сочетание водки, коньяка, джин-тоника и ликера «Белиус» оказалось для Майкла слишком сильным, даже при обильной еде.

– По-моему, твой профессор сейчас свалится со стула, – тихо заметил Волков, когда официант принес кофе. – Я заеду за тобой часам к десяти, после передачи. Твой профессор проспит до утра, он даже не заметит, что ты не ночевала дома. А заметит, так ведь не скажет твоему мужу.

– Это невозможно, – покачала головой Лена, – сегодня ночью мы улетаем в Тюмень. Самолет в час тридцать. В одиннадцать за нами должен заехать мой сослуживец и отвезти в аэропорт. А сейчас уже без пятнадцати шесть.

– Вы улетаете в Тюмень?

Его лицо застыло, окаменело. В глазах мелькнуло какое-то странное, затравленное выражение.

«Ну вот и все, – испуганно подумала Лена, – я никуда не улечу. Я, возможно, даже не доеду до дома. А Майкл? Господи, какая я дура! Влюблен… потерял голову… Это я потеряла голову! Достаточно того, что рассказал Гоша, чтобы не верить ни единому слову суперпродюсера, суперинтригана Вениамина Волкова. Только этого достаточно. А я знаю значительно больше, и все равно поверила. А что, собственно, я о нем знаю? Он ведет со мной какую-то сложную, хитрую игру. У него, вероятно, были веские причины, чтобы не убирать меня сразу… Теперь все».

– И сколько дней я тебя не увижу? – Его голос звучал как сквозь вату.

– Десять, – эхом отозвалась она.

– Это страшно много, – выражение затравленности сменилось тяжелой, мрачной тоской.

Стараясь не смотреть ему в глаза, Лена вытянула сигарету из пачки. Он щелкнул зажигалкой, она заметила, как дрожит язычок пламени в его руке.

– Собственно, ради поездки в Сибирь Майкл и прилетел в Россию, – сказала она как можно спокойней. – Он изучает русскую историю, попросил меня помочь, поработать с ним в качестве консультанта-переводчика. Это двести долларов в день, очень приличные деньги.

– Я десять дней тебя не увижу, – тихо произнес он. – Ты едешь только из-за денег?

– А из-за чего же еще?

– Я могу дать тебе, сколько нужно.

– Веня, я привыкла зарабатывать деньги, а не брать просто так.

– Но у мужа ты бы взяла просто так?

– С мужем у нас общие деньги. У тебя ведь с твоей женой тоже. И давай оставим эту тему.

– Но я не хочу, чтобы ты улетала.

– Веня, ты не маленький мальчик. Десять дней пробегут очень быстро, ты оглянуться не успеешь, я вернусь. В конце концов, дело не только в деньгах. Я обещала Майклу, ты ведь понимаешь, что обещания надо выполнять.

– Да, – кивнул он, – я понимаю.

«Откуда в нем эта беспомощность, потерянность? Эти умоляющие интонации… Господи, даже слезы стоят в глазах! – думала Лена, глядя на его бледное лицо, на дрожащие руки. – Он столько всего прошел, он перешагивал через трупы, а сидит сейчас передо мной, как маленький мальчик, которого впервые оставляют в детском саду на пятидневку. Или он гениальный актер, или я круглая идиотка… Я ничего в нем не понимаю. Когда я с ним, мне кажется, я вообще ничего не понимаю в людях».

– А с кем останется твоя Лиза? – спросил он, закуривая и немного успокаиваясь.

– С няней. У нас очень хорошая няня.

– Вы будете только в Тюмени или поедете еще куда-нибудь?

– Пока не знаю. Майкла интересуют сибирские деревни. А что?

– Я бы мог вырваться в Тюмень дня на два… У вас уже заказана гостиница? Ты знаешь, где вы будете жить?

– Веня, у меня там не будет и минутки свободной. Я еду работать. Веня, ну ты же не маленький.

– Ты не хочешь, чтобы я прилетел туда?

– Я позвоню тебе. А сейчас отвези нас, пожалуйста, домой. Майкла надо уложить в постель. Он спит. К тому же я не успела собраться.

Профессор тихо посапывал, раскинувшись в кресле. Волков взял в ладони Ленину руку и стал осторожно целовать каждый палец.

– Ты ускользаешь, – шептал он, – ты не веришь мне, я тоже никому не верю, кроме тебя. Ты не представляешь, как я тебя люблю. Тебя так никто никогда не любил, я раньше думал, что так не бывает, а когда увидел тебя… через четырнадцать лет… за это время было столько грязи, крови, дерьма… и раньше… и сейчас. Я умру без тебя…

Он говорил словно в бреду. Краем глаза Лена заметила, как официант высунул голову из-за двери и тут же скрылся. Никого, кроме сладко сопящего Майкла, в ресторанном зале не было. Обещанные американскому профессору новые русские в тот вечер так и не пришли в закрытый клуб «К».

Глава 26

Павел Севастьянов по кличке Сева, двадцатидвухлетний боевик ясеневской группировки, впервые в жизни сидел в КПЗ. Ему определили в забитой до предела камере место у параши. Вонь и духота не давали уснуть. К этому прибавилась чесотка.

Лежа ночью на нарах, глядя в гнилую темноту камеры, Павел чесался до крови и думал о том, что лучше бы его взяли сразу, вместе со всеми, а не через несколько дней.

Он был единственным, кому удалось уйти, осесть на дно после разборки с дроздовской командой в «Витязе». Он сам удивился, что ушел так легко, и поверил, дурак, будто и дальше ему повезет. Но заложили свои же. Только свои знали, что он мог прятаться у Наташкиной бабки, в старой заброшенной деревне Коптево под Тулой. Только свои. Сами менты не то что бабку, и Наташку не вычислили бы. Никто про их дружбу-любовь не знал, даже родители.

А теперь выходит, что лучше бы его взяли сразу, со всеми. Кто-то шлепнул-таки певца Азарова, уцелевшего при разборке. И по всем раскладам получалось, что именно он, Пашка Севастьянов, первый подозреваемый. Азарова шлепнули утром, а Пашку взяли поздно вечером. Он вполне мог смотаться в Москву из села Коптева и вернуться обратно. И мотив у него был, и время. А что бабка Наташкина слепая-глухая честно сказала, что никуда Пашка не уезжал в тот день, наоборот, крышу чинил, так это не в счет. Никто его, кроме бабки, на крыше не видел. А она ведь слепая, глухая, ей девяносто лет. Она перепутать может и день, и час, и самого Пашку. Не в счет такой свидетель. Единственный свидетель – не в счет.

В тесной камере, под храп, стоны и сонные бормотания соседей, Пашка-Сева думал о том, что менты с удовольствием скинут на него убийство Азарова. И нет у него ни малейшего шанса отмазаться. А это вышак…

Уснуть Севастьянову удалось только на рассвете. Это был дурной, нездоровый сон. Зудела кожа, расчесанная до крови, снились кошмары, вставало из тухлой темноты смеющееся гладкое лицо Азарова, даже песенка звучала в ушах про неверную любовь.

– Уйди! – орал Пашка во сне. – Я тебя не мочил! Уйди!

В камере был подъем, нарастала волна привычных звуков: кашель, кряхтение, унылые матюги просыпающихся соседей. Кто-то мочился у параши, и брызги летели прямо на Пашку. Лязгнуло железо, загремели миски с утренней баландой. Пашка тер кулаками слипшиеся, мутные глаза, тряс головой, чтобы скинуть с себя остатки кошмарного, тяжелого забытья.

– Севастьянов! На допрос! – услышал он сквозь звон в ушах и камерный шум.

Его ввели в пустую камеру. За столом сидел опер Сичкин. Пашка удивился и обрадовался. Он думал, допрашивать будет следователь, старый козел с колючими ледяными глазками, безжалостный, въедливый, к тому же некурящий. А этот опер – совсем другое дело. Он по сравнению со следователем просто отец родной.

– Чайку бы, – промямлил Пашка, затравленно озираясь по сторонам, – и это, покурить дайте!

Сичкин вызвал дежурного, чаю принесли горячего, сладкого и крепкого. Пашка зажмурился от удовольствия. А добрый опер выложил перед ним еще и два бутерброда, с колбасой и с сыром. Потом сигареты протянул.

– Здорово ты влип, Паша, – вздохнул опер, закуривая, – очень здорово влип. Но это ты и без меня знаешь.

– Я не убивал, – ковыряя отбитый уголок стола и не глядя оперу в глаза, произнес Севастьянов, – когда был тот базар с дроздовскими, я палил как все. Это правда. А певца я не убивал.

– Ты, Паша, человек грамотный. Ты понимаешь, что единственный твой шанс не получить вышака – это если мы найдем настоящего убийцу. Понимаешь?

Севастьянов кивнул, жадно докурил сигарету до фильтра и тут же вытянул следующую:

– Так кому охота корячиться, если вот он я, готовенький? Вам, что ли? Вы-то вообще свою работу закончили.

– Если б закончили, я бы с тобой разговаривать не стал. Ты, Паша, подумай хорошо и пойми, что от этого нашего разговора многое для тебя зависит. Ты мне поможешь, а значит – самому себе. Выбора у тебя нет. Твои «братки» дорогие тебя уже сдали и еще сдадут, поэтому давай поговорим с тобой совсем откровенно.

– Так я ж все сказал. И следователю, и вам…

– Сколько у тебя классов, Паша? – прищурив хитрый глаз, спросил Сичкин.

– Десять.

– Правильно, десять. Плюс два курса Института инженеров транспорта, в котором ты недоучился. Не потому, что не тянул, а просто пожадничал. Захотелось тебе легких денег. Захотелось быть не хуже других… Ладно, я проповеди тебе читать не собираюсь. Я это к тому говорю, что два курса все-таки есть. А еще армия. Ты ведь неплохо служил, и часть у тебя была отличная, без дедовщины. Получается четырнадцать лет. Четырнадцать лет своей сознательной жизни плюс еще раннее дошкольное детство был ты, Паша Севастьянов, нормальным парнем. Мама у тебя хорошая интеллигентная женщина. И говорить ты умеешь на человеческом языке, а не только матом и по фене. К бригаде ты прибился совсем недавно, всего-то полгода. Не успел ни денег настоящих отведать, ни красивой жизни, а уже светит тебе вышак. Но подставили тебя, лопуха, не твои «братки». Им это по фигу. Подставили тебя совсем другие люди, серьезные и очень солидные. И я хочу их, этих людей, вычислить. А ты мне поможешь. Ты должен вспомнить, Паша, как в твоей бригаде родилась замечательная идея устроить разборку на дроздовском юбилее. Кто конкретно навел на ресторан «Витязь»?

– Ну, так это я помню, – обрадовался Севастьянов, – мы трое, Лопата, Коготь и я, были в казино «Европа», на Войковской. Там Лопата знакомую бабу встретил. У них с Лопатой был долгий разговор, я вообще-то не прислушивался. Но понял так, что она и навела. Лопата потом и говорит, мол, завтра пойдем дроздовских крошить. Есть повод подходящий. Хватит тянуть, мол, заел совсем Дрозд, влезает с ногами на нашу территорию.

– Ты раньше эту бабу встречал где-нибудь?

– Вроде нет. Не помню.

– Как она выглядит?

– Ну, шикарная женщина, лет сорок, может, меньше. Высокая, волосы… вроде светлые, но не блондинка.

– Глаза?

– Ну я ж не присматривался. Просто запомнил, что красивая, шикарная, классный прикид, все как надо.

– Азаров не упоминался в том разговоре? – тихо спросил Сичкин.

Паша задумался, опять стал ковырять ногтем уголок стола.

– Не помню я, – он грустно покачал головой, – врать не хочу, не помню.

– Хорошо, – кивнул опер, – давай так попробуем. То, что на сцене в «Витязе» пел Азаров, было новостью для вас или вы знали об этом заранее? Лопата знал об этом, как тебе кажется?

– Лопата точно знал, – кивнул Паша, – вроде как баба та насчет Азарова лично Лопату просила, чтоб это… ну, мы, мол, свои проблемы с Дроздом решим, а заодно и Азарова, в куче…

– То есть она его заказала? Так получается?

– Ну, вроде того… Я потом слышал, как Лопата с Когтем слегка побазарили, когда мы из казино уходили. Коготь говорит, мол, пусть она и платит, как за нормальное заказное. А Лопата посмеялся и сказал, что, мол, тебе пули жалко? Я тогда еще подумал, наверное, эта баба Лопате-то и заплатила либо пообещала. А ему делиться не в кайф. Но Коготь быстро заткнулся. Он Лопату знает, уж кому, а ему-то точно пули не жалко. И на перо поставит, глазом не моргнет. Он потому так долго в главарях держится.

Прежде чем вытащить конверт с фотографиями, Мишаня допил залпом свой остывший чай, закурил и только потом разложил перед Пашей веером несколько цветных снимков с женскими лицами.

Паша с первого взгляда узнал знакомую молодого авторитета Лиханова Андрея Игоревича, главаря небольшой, но крепкой ясеневской группировки, известного под кличкой Лопата. Из шести снимков он выбрал два. На обоих была заснята в разных ракурсах Регина Валентиновна Градская.

* * *

Он не сорвался в прямом эфире. Он был обаятелен, остроумен, уверен в себе. Никакой нервозности, прямо-таки воплощение здоровья и спокойствия. Регине даже показалось, что сквозь экран телевизора она чувствует тонкий, едва уловимый запах, которым пропитался пиджак ее мужа, запах чужих духов.

Она знала, что он отменил на сегодня все, что мог отменить. Он взял из гаража опять все тот же старый черный «Мерседес» и выехал из дома в одиннадцать утра, не сказав ни слова. Целый день ему звонили, кто-то важный и нужный разыскивал.

Она не знала, что сказать, впервые за годы, прожитые вместе, она не могла ответить, где ее муж. Конечно, она врала что-то, придумывала более или менее серьезные отговорки – в зависимости от важности отмененной или сорванной встречи. Она автоматически прикрывала его. Вернее, не его, а их дело, которое не терпело ни дня, ни часа отсрочки. Какие-то вопросы Регина могла решить сама, и она решала. Но многое, очень многое без Волкова не решалось. Он нужен был сам, собственной персоной – не так Регине, как Концерну. А важнее Концерна не было ничего на свете.

Она ни разу не набрала номер его сотового телефона. Но те, кто разыскивал его дома, говорили ей, что сотовый не отвечает. Она раньше времени отпустила домой горничную, которая косилась на нее с любопытством, вылизывая огромную квартиру и краем уха прислушиваясь к Регининому телефонному вранью.

Передача давно кончилась, был десятый час, шли вечерние новости по ОРТ. И тут Регина заметила, что все время теребит в руках черную кожаную перчатку, ту, которую нашла в «Мерседесе». Вот откуда этот запах, такой знакомый и чужой.

Регина отлично разбиралась в духах. Духи, которыми пользуется женщина, могут многое рассказать о ней, значительно больше, чем она сама того хочет. Теплые, холодные, сладкие, горьковатые, на разной коже они пахнут по-разному, могут быть приторно-навязчивыми, бесстыдными, а могут создать ауру загадочности и недоступности. Духи говорят о том, какой хочет казаться женщина, какой она себя видит, насколько сильно себя любит, комплексует ли по поводу своей внешности или уверена в том, что неотразима.

Регина, если бы захотела, могла бы написать фундаментальный труд под названием «Психология запахов». Но все недосуг было.

Теперь она знала, что всю оставшуюся жизнь будет чувствовать отвращение к легким и нежным духам «Мисс Диор». Теплый, ненавязчивый запах с оттенком теплого сандалового дерева… Так пахла перчатка, которую она теребила в руках. Этот запах витал в салоне черного «Мерседеса». В нем не было ничего зазывного и наглого. Сегодня, когда вернется ее муж – если он вернется, от его пиджака будет исходить именно этот мягкий, ненавязчивый аромат.

– Что значит «если вернется»? – произнесла она вслух громко и внятно. – Куда он денется? Он, конечно, свихнулся, но не до такой же степени!

Она оказалась права – как всегда. В половине одиннадцатого вечера он вернулся. Небрежно чмокнул ее в подставленную для поцелуя щеку, и, отказавшись от ужина, он прошел к себе в кабинет. От пиджака, который он не глядя скинул по дороге на кресло в гостиной, действительно пахло духами «Мисс Диор».

Подождав минут десять, она осторожно приоткрыла дверь кабинета. Он лежал на диване, в брюках и расстегнутой рубашке. Лежал и смотрел в потолок.

– Устал? – спросила она, подходя и присаживаясь рядом с ним на диван.

– Да, немного, – ответил он, не глядя на нее.

– Знаешь, было много звонков, я наврала с три короба. – Она стала рассказывать о звонках, делах, о проблемах, которые решила за него и без него.

Он отвечал односложно: «Да, нет, правильно, надо подумать…» И продолжал глядеть в потолок.

– Да, я смотрела твой прямой эфир. Все прошло отлично. Ты сейчас действительно в очень хорошей форме. Как ты думаешь, с чем это связано?

– А почему это должно быть с чем-то связано? – спросил он спокойно. – Я что, все еще безнадежно болен и мне требуется постоянное медицинское вмешательство, чтобы быть в хорошей форме?

– Нет, Венечка, ты здоров, – она весело рассмеялась и потрепала его по колючей щеке, – ты вообще у меня молодец. В последнее время нам так много приходилось работать, ты и дня не мог прожить без сеанса. Я ведь тоже сильно выматываюсь, когда мы так работаем. Поэтому я очень рада, что сейчас могу расслабиться и не волноваться за тебя.

– Да, Регина. Ты можешь расслабиться и не волноваться. Вся эта возня со скандалом в «Витязе» закончилась. Я теперь в полном порядке. Знаешь, я, пожалуй, выпью чаю.

Он резко встал с дивана и отправился на кухню.

– Да, я забыла тебе сказать, – она включила электрический чайник и поставила на стол две чашки, – кто-то потерял перчатку в салоне «Мерседеса». Наверное, надо вернуть. Она лежит на журнальном столике в гостиной, черная, кожаная, маленького размера. Ты помнишь, кого ты подвозил вчера?

– Да, – кивнул он, – я помню. Я верну перчатку.

– У Полянской очень тонкие руки, – сказала она.

Он вскинул на нее свои светлые, почти прозрачные глаза и, помолчав минуту, тихо произнес:

– Регина, если хоть один волос упадет с головы этой женщины, я убью тебя.

– Ого! – весело рассмеялась она в ответ. – Даже так?

– Я тебя предупредил. – Он встал из-за стола, достал с полки пачку с пакетиками чая «Липтон», не спеша распечатал и, опустив в обе чашки по пакетику, залил кипятком.

Регина внимательно наблюдала за его руками. Они не дрожали, были уверенными и спокойными. Она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы рука его дрогнула и кипяток из чайника попал на кожу, чтобы он вскрикнул от боли.

– Веня, Веня, – она покачала головой, – неужели ты веришь, что эта добропорядочная ментовская жена действительно разделяет твои нежные чувства? Она просто боится тебя. Могу поспорить на что угодно, у вас еще не было ничего. И не будет. Она морочит тебе голову и не собирается изменять своему полковнику. Поверь мне, я сейчас говорю не как твоя жена, а как психиатр с двадцатипятилетним опытом работы, как твой партнер и друг.

Он сидел, молча уставившись в свою чашку.

– Ты молчишь потому, что тебе нечего возразить. Ты понимаешь, что я права. Тебе не пришлось пережить первую юношескую любовь. Мы с тобой знаем почему. И теперь, в сорок, ты спохватился, ты решил, что жизнь проходит, а настоящего чувства нет. Сейчас тебе кажется, что мир перевернулся. Ты встретил женщину, к которой когда-то, четырнадцать лет назад, тебя тянуло со страшной силой. Это был не твой голод, не болезнь, а здоровое мужское чувство. Полянская не изменилась за эти годы. Она молода и хороша собой. Да, Веня, я признаю, что Полянская – очень красивая женщина. В ней есть то, чего нет во мне и в бесчисленных стандартных кралях, которые работают в нашем бизнесе. В ней есть порода и благородство. Тебе сейчас кажется, что всю жизнь тебя окружали говорящие куклы и только от этой женщины исходит живое тепло. Заметь, я говорю об этом спокойно. Я слишком люблю тебя, чтобы ревновать. Я не устраиваю сцен, не поливаю ее грязью. Я не против вашего романа. В конце концов, идеально верных мужей не бывает. Но партнеры должны хранить друг другу монашескую верность. Иначе страдает дело. И романа не будет, Веня. Полянская тебя не любит. Она врет тебе.

Голос Регины становился все глубже, она не отрываясь смотрела на мужа. Ее разумный монолог плавно переходил в сеанс мощного гипноза.

– Полянская врет тебе, ты ей не нужен. Она смеется над тобой. Ты успокоишься и поймешь, что есть только я, ни одна другая женщина для тебя не существует. Только мне ты можешь верить, больше никому. Она чужая тебе, она твой враг. Есть только мой голос, это мост над бездной, это лунная светящаяся дорога, по которой ты идешь, спокойно и уверенно. Только со мной ты можешь не бояться…

Он уже закрыл глаза. Он уже медленно покачивался в ритме ее плавной речи. Она успела подумать, что надо осторожно пересадить его на пол, иначе, выходя из транса, он может свалиться со стула. Она сделала шаг к нему, и тут громко зазвонил телефон.

Веня вздрогнул, открыл глаза и резко выкрикнул:

– Прекрати! Я не просил тебя!

Это был Регинин сотовый, который лежал на телевизоре. Взяв трубку и сказав: «Я слушаю», она вышла из кухни.

Оставшись один, он сделал несколько жадных глотков чаю и закурил.

– Веня, у тебя есть наличные, долларов четыреста? – спросила Регина, появившись в дверях через минуту. – Мне надо срочно встретиться с информатором, шестьсот у меня есть, я должна дать ему тысячу. А банк закрыт, ночь уже.

– Четыреста, наверное, найдется, – кивнул он. – А почему такая срочность? Нельзя подождать до завтра?

– Нельзя, Веня. Это только тебе кажется, что все кончилось. На самом деле все только начинается.

– Регина, объясни мне толком, в чем дело? – Он встал и вышел в гостиную. Бумажник лежал во внутреннем кармане пиджака. Четыреста долларов там нашлось.

– Вернусь через час, объясню, – пообещала она, – не волнуйся. Это не касается твоей Полянской.

«Скоро уже ничего не будет касаться Полянской, – думала она, садясь в свой синий „Вольво“ и выруливая в черноту мартовской ночи. – Я совсем не ревную. Смешно ревновать к женщине, которой жить осталось считанные дни».

Остановив машину неподалеку от Пушкинского музея, Регина прошла пешком к Гоголевскому бульвару. Бульвар был пуст. В зыбком, подрагивающем свете фонарей поблескивала рыхлая, как размокший чернослив, весенняя слякоть. Ступая очень осторожно, стараясь не замарать замшевых светлых сапожек, Регина направилась в глубину бульвара. На одной из скамеек чернел силуэт мужчины. В темноте попыхивал яркий огонек сигареты.

Регина молча села рядом и тоже закурила. Из темноты послышалось тяжелое шлепанье шагов по грязи. По бульвару брел неверной, спотыкающейся походкой какой-то поддатый бомж. Шарахнувшись к скамейке, он хрипло произнес:

– Я извиняюсь, сигареточкой не угостите?

Регина молча выбила сигарету из своей пачки и брезгливо, двумя пальцами, протянула пьянчуге.

– Очень вам спасибочки, – прохрипел тот, – и огоньку уж тогда, если не затруднит.

Мужчина, сидевший рядом с Региной, щелкнул зажигалкой. Прикуривая, бомж на секунду вскинул глаза на их лица, освещенные язычком пламени.

– Еще раз спасибочки.

Пошатываясь и что-то бормоча себе под нос, он побрел прочь и растворился в темноте бульвара.

Подождав еще минуту, мужчина быстро сунул Регине в руку какой-то маленький плоский сверток. Через минуту в кармане его куртки оказалось десять стодолларовых купюр.

– Я буду ждать вашего звонка ровно в два ночи, – сказал мужчина.

Регина кивнула, бросила недокуренную сигарету в лужу под скамейкой и так же не спеша, осторожно ступая, вернулась к машине. Там, прежде чем завести мотор, она вытащила и развернула маленький сверток. Это была обыкновенная магнитофонная кассета. Регина тут же вставила ее в магнитофон.

Домой она приехала в половине второго. Веня мирно спал, по-детски положив руку под щеку. Регина разделась и встала под горячий душ.

«Как странно, – думала она, – я потратила столько лет, заставляя его и себя балансировать на грани тяжелого психоза. Болезнь не мешала ему отлично соображать и работать. Наоборот, он был сильным и осторожным. Он остро чувствовал опасность и умел легко обойти ее. Именно на этом я когда-то построила свой расчет. Болезнь была чем-то вроде защитной капсулы, второй кожи. Он не знал сомнений и сожалений, не рефлексировал. Энергия болезни, энергия ненасытного самоутверждения двигала его вперед и делала непобедимым. Мне казалось, что окончательно он не поправится никогда. Оказывается, все так просто. Страшно просто. Он влюбился. Он стал здоров и беззащитен. Он сейчас как маленький ребенок, который заново открывает для себя мир. Это мешает ему ясно соображать и адекватно реагировать на происходящее. С ним, здоровым, куда трудней, чем с больным. Он выходит из-под контроля. Он расслабился только тогда, когда я стала петь дифирамбы Полянской. Я всегда знала, что он сумасшедший, но никогда не думала, что он такой дурак…»

Через полчаса, сидя на кухне в халате, она набрала номер на своем сотовом телефоне и произнесла всего три слова:

– Лопата. Коготь. Пять.

– За каждого? – уточнил невидимый собеседник.

– Хорошо. Восемь за обоих. Но очень срочно.

– Если срочно, то десять.

– Ладно, – вздохнула Регина, – грабите бедную женщину. Девять. За сутки сделаете?

– Уж постараемся, – усмехнулся в ответ ее собеседник и повесил трубку.

Надо было ложиться спать. Завтра утром придется съездить в банк и снять со счета девять тысяч долларов. Нет, лучше десять – на всякий случай. И не завтра. Уже сегодня.

* * *

Майор Иевлев, слушая запись разговоров, которые велись в черном «Мерседесе», думал о том, что женщинам верить нельзя. Подслушивающее устройство успели вмонтировать, пока веселая троица гуляла в окрестностях Поклонной горы. Конечно, основные разговоры велись не в машине, а на улице и в закрытом клубе «К», куда «наружники» проникнуть даже не пытались.

Но и так все было ясно. Суперпродюсер вовсю ухлестывает за женой полковника милиции. И она ничего не имеет против. Поэтому и не стала вызванивать мужа из Лондона. Зачем ей муж, когда назревает любовь с миллионером? А взрывчатку в коляску подложила жена Волкова. Кто ж, как не она? Какая нормальная баба потерпит горячее увлечение своего богатого и знаменитого мужа? Вероятно, госпожа Градская почуяла в этих зарождающихся романтических отношениях серьезную угрозу для своего семейного и финансового благополучия.

В жизни бывает всякое. Женщина из ревности может пойти на разные неожиданные мерзости. Мужчина, конечно, тоже. Но сейчас речь идет именно о женщине. Ее видели во дворе, где взорвалась коляска. Она пыталась проникнуть в квартиру Полянской. Женщина среднего или выше среднего роста, от сорока до пятидесяти, в первом случае на ней была короткая дубленка, во втором – длинное пальто.

После недолгих размышлений майор Иевлев пришел к выводу, что если бы на Полянскую покушались те, кто навел отморозков на Дрозда, то никакой женщины на горизонте не возникло бы. Эти люди с другими методами и возможностями. Они бы действовали иначе.

У Регины Валентиновны Градской тоже возможности немаленькие. Но, вероятно, свои личные проблемы она хочет решить самостоятельно. Она женщина опытная и неглупая, криминальный мир ей известен вовсе не со стороны. Это только наивным обывателям, которые смотрят «Дорожный патруль», кажется, что решать все проблемы при помощи киллеров просто и нехлопотно – были бы деньги. На самом деле все совсем не просто и далеко не безопасно. Практический опыт показывает, что тот, кто хоть немного шевелит мозгами прежде, чем оплачивает услуги киллера, живет, как правило, значительно дольше. А то, что профессиональный психотерапевт, кандидат медицинских наук доктор Градская мозгами шевелить умеет, это точно.

Наверняка связи с криминалом у них с мужем общие. А ну как кто-нибудь из общих знакомых прознает и настучит Вениамину Борисовичу? В общем, раз обманутая жена суперпродюсера решает свои личные проблемы самостоятельно, значит, есть у нее какая-нибудь уважительная причина.

Обидно, что нет никакой связи с гибелью Дрозда, очень обидно. Но заниматься взрывом коляски все равно надо. Покушение на убийство должно быть раскрыто. Конечно, потенциальная жертва теперь не вызывала у майора особых симпатий. Но закон не наказывает неверных жен. А ничего дороже и ближе Закона для майора ФСБ Иевлева на свете не было.

Ему не давало покоя, что круг фигурантов, так и не возникнув, сразу сузился до одной точки. Слишком уж это просто и быстро. Улик и фактов – кот наплакал, одни сплошные домыслы. Прежде чем путаться в них, стоило набрать еще фактурки.

Почти не надеясь на удачу, майор сам лично решил понаблюдать за ревнивой дамой, посмотреть, что она будет делать дальше. Сидя в своем неприметном «жигуленке» у шикарного девятиэтажного дома на Мещанской улице, в котором находилась городская квартира Волкова и Градской, майор уже задремал было, когда увидел, как выкатывает из подземного гаража синий «Вольво» Регины Валентиновны. Была мокрая, мрачная полночь. Иевлев проснулся, встрепенулся и осторожно поехал следом.

В темноте Гоголевского бульвара майору в потрепанных джинсах и старой лыжной куртке было совсем несложно сыграть роль поддатого бомжа.

У Регины Валентиновны было вовсе не любовное свидание в начале первого ночи на Гоголевском бульваре. В отличие от своего легкомысленного супруга, она занималась делом. Чтобы понять, каким именно, Иевлев переключился на мужчину, лицо которого в неверном свете огонька зажигалки показалось ему смутно знакомым. Но мужчина был не лыком шит. Он рванул в арбатские переулки, стал быстро вилять по подъездам и проходным дворам, мелькнул в последний раз у станции метро «Арбатская», которая уже закрывалась, почти кубарем слетел вниз по эскалатору. Иевлев успел увидеть, как последний поезд увозит в неизвестность парнишку лет тридцати, среднего роста, в коричневой кожаной куртке, стриженного бобриком, по-военному.

Ночной собеседник Регины Валентиновны Градской бегал быстро, центр Москвы знал, как свои пять пальцев, и был таков. А майор Иевлев, возвращаясь к своему «жигуленку», мучительно старался вспомнить, где же раньше видел он этого парня, и видел ли вообще…

Глава 27

В Тюмени весна и не думала начинаться. Шел снег, крупный, мягкий, он падал на утренний сибирский город и не таял. В Москве была хоть грязная и холодная, но весна.

Лене почему-то стало грустно. Она не любила зиму, и вот в нее пришлось вернуться. Поеживаясь в кожаной куртке, слишком легкой для минус пяти градусов, Лена пыталась поймать машину на площади перед тюменским аэропортом. Майкл восторженно оглядывался по сторонам.

– Ну скажи, изменилось здесь что-нибудь за десять лет? – спрашивал он. – Ты помнишь, когда прилетала сюда в последний раз? Это ведь было еще в советские времена.

– Майкл, давай сначала доедем до гостиницы, – умоляюще повторяла Лена.

Машин было много, но, вероятно, их маршруты строго распределялись местной мафией. Одни шоферы почему-то отказывались ехать к гостинице «Тура», другие заламывали такие запредельные цены, что Лене не хотелось пользоваться их услугами из принципа. Усталая и продрогшая насквозь, она все-таки не могла допустить, чтобы Майкл выкидывал на дорогу сто долларов. Нельзя поощрять бессовестных мерзавцев, которые каким-то бандитским чутьем угадывали в веселом бородатом старикане богатого иностранца. Нельзя, даже если зубы стучат от холода.

– Почему ты отказалась от этой машины? – спросил профессор. – Это уже четвертая!

– Там сидят двое и требуют сто долларов. Во-первых, опасно, во-вторых, дорого.

– Лена, ты уже синяя от холода. Что я буду делать, если ты простудишься? – покачал головой Майкл. – Пусть сто долларов, я хочу в гостиницу!

Рядом с ними остановился неприметный «Москвич». Кроме шофера, молодого худенького очкарика, в салоне никого не было.

– Гостиница «Тура», – устало сказала Лена.

– Садитесь, – кивнул шофер.

Лена и Майкл сели на заднее сиденье, и, только когда выехали на шоссе, ведущее к городу, Лена спросила:

– Сколько?

– Полтинничек дадите? – улыбнулся шофер в зеркало заднего вида.

– Полтинничек дадим, – улыбнулась в ответ Лена.

– Из Москвы, что ли? – осведомился разговорчивый водитель.

– Из Москвы.

– А дядечка этот – иностранец? – Шофер чуть понизил голос и подмигнул в зеркале.

– Американец.

– Что, по делу? Или частный тур? Решил на старости лет русскую Сибирь посмотреть?

– По делу. Он ученый, историк.

– Да, сразу видно, что профессор. А вы при нем, значит, переводчица?

Лена кивнула и стала смотреть в окно, на наплывающий заснеженный город, в котором не была четырнадцать лет. Она наконец согрелась – шофер включил печку в машине, Майкл задремал, откинув голову на спинку сиденья. Он хоть и бодрился, но тоже устал от долгого ночного перелета.

Город не сильно изменился за эти годы. Все те же серые панельные хрущобы, только красные коммунистические плакаты сменились рекламными щитами, такими же, как в Москве, в Петербурге, в Нью-Йорке и во всем мире. Жизнерадостные люди призывали пить кока-колу и растворимый аспирин, жевать жвачку без сахара, курить «Мальборо» и покупать обувь фирмы «Салита». Если ты будешь все это делать, то станешь таким же красивым и счастливым, как человек с рекламы…

Конечно, появились коммерческие ларьки. Иномарки иногда мелькали в толпе автомобилей, кавказцы в дубленках и приспущенных широких штанах крутились мрачными стайками у магазинов, ресторанов и кафе, которых стало значительно больше.

– Надолго в наши края? – спросил шофер.

– Дня на два-три, – ответила Лена.

– А потом?

– Потом Тобольск и Ханты-Мансийск.

– Большая у вас программа. А улетать будете из Тюмени?

– Откуда же еще? – пожала плечами Лена.

– Слушай, – шофер легко перешел на «ты», – вам ведь все равно машина понадобится, чтоб по городу ездить. Давай я вас повожу, куда нужно и потом, когда вернетесь, в аэропорт доставлю. Это дешевле выйдет, чем каждый раз такси ловить.

Лена внимательно вгляделась в узкое, приятное лицо, отражавшееся в зеркале. А ведь она действительно не подумала о машине. Если таксисты и частники каждый раз, угадывая в Майкле иностранца, будут заламывать дикие цены, то профессор на этой поездке разорится. Майкл хоть и состоятельный человек, но не миллионер. А в парнишке нет ничего неприятного, пугающего. Он не похож на бандита. И город знает хорошо.

– А сколько будут стоить твои шоферские услуги?

– Как наездим, – улыбнулся он, – много не возьму, ты за кошелек своего профессора не беспокойся. У меня совесть есть. Тебя звать-то как?

– Лена.

– Очень приятно. А я Саша. Телефончик мой домашний запиши.

Лена достала блокнот и ручку из сумки, он продиктовал номер.

– На сегодня у вас какие планы?

– Отдохнем немного в гостинице, пообедаем, потом пойдем гулять по старому центру.

– Так, может, я вас лучше повожу по центру-то? Я город хорошо знаю, родился здесь.

Майкл тем временем проснулся, сладко зевнул и спросил, о чем беседа. Лена изложила ему предложение шофера Саши.

– Отлично, – обрадовался Майкл, – этот парень не похож на бандита. А мне интересно поговорить с коренным сибиряком. Спроси, кто он по специальности.

– Я работал инженером на деревообрабатывающем комбинате, – охотно сообщил Саша, – но зарплату задерживают месяцами и платят копейки. А у меня семья, ребенок маленький. Вот и кручусь теперь, подрабатываю чем Бог даст. В основном калымлю. Или калымю? Ты вот переводчик, с высшим гуманитарным образованием. Как правильно?

– Не знаю, – улыбнулась Лена, – это ненормативная лексика.

– Ненормативная, – кивнул шофер, – грубая и жаргонная лексика. Как хочешь, так и склоняй. А вот вопрос на засыпку: что оно обозначает, это словечко, и откуда произошло?

– От татарского «калым», выкуп за невесту. В русском обозначает незаконные поборы и взятки. Так что калымщик в исходном смысле скорее рэкетир. А ты, Саша, занимаешься частным извозом – если я не ошибаюсь