Книга: Противоборство



От автора

Спросите любого, не только взрослого, но порой и школьника, кто создал отечественные военные самолеты времен Великой Отечественной войны, и вы сразу же получите безошибочный ответ: все семейство Ту – Андрей Николаевич Туполев, «яки» – Александр Сергеевич Яковлев, знаменитые штурмовики «илы» – Сергей Владимирович Ильюшин. Вам назовут многие другие имена авиаконструкторов – А. Микояна, О. Антонова, С. Лавочкина, Н. Поликарпова, создателей авиационных моторов А. Микулина, С. Туманского, Н. Кузнецова, В. Климова...

Назовут и тех, с кем наши авиаконструкторы скрестили свои шпаги за чертежной доской: самолетостроителей фашистской Германии Юнкерса, Хейнкеля, Мессершмитта, Фокке-Вульфа, Дорнье.

Но о создателях советских танков периода Великой Отечественной широкие круги читателей знают значительно меньше. И это несправедливо.

Более десятка лет назад я начал собирать материалы для этой книги – о противоборстве советских конструкторов танков с немецко-фашистскими конструкторами, и постепенно передо мной вырастала впечатляющая картина выдающегося трудового подвига советских ученых, инженеров, рабочих – тех, кто создавал наши лучшие в мире танки.

Работая над повестью, прочитал сотни книг, статей, очерков, изучил огромное количество документов, по крупицам находя искомое. Неоценимую помощь в этом оказал мне военный отдел Государственной ордена Ленина библиотеки им. В. И. Ленина, Институт военной истории Министерства обороны СССР и научно-исследовательский институт министерства национальной обороны ГДР.

Но, пожалуй, главным источником информации при работе над книгой был старейший конструктор дважды лауреат Государственной премии СССР Николай Федорович Шашмурин, любезно предоставивший в мое распоряжение свои архивы и посвятивший не один день и не одну ночь рассказам о создании тяжелых танков в довоенный и военный периоды. Ему я приношу особую благодарность и признательность. Выражаю также благодарность полковнику запаса Э. Б. Кузину, помогавшему мне в переводах иностранных источников.

В центре повествования – эпизоды разработки, испытаний, производства и боевого применения семейства танков КВ и ИС и артсамоходов на их базе – бронированных крепостей, равных которым не было ни в одной армии мира.

Памятуя о том, что танк завоевал на поле боя свое решающее место благодаря огневой мощи, маневренности, скорости, хорошей проходимости и бронезащите, решил показать в книге всех, кто вложил в него эти качества: танкостроителей, пушкарей, мотористов и «броневиков».

Один из создателей легендарного танка Т-34 Николай Алексеевич Кучеренко как-то сказал: «Взяли бы и написали книгу, как мы в войну делали танки, только без литературщины, только факты».

Поэтому лейтмотивом повести я выбрал строки Л. Н. Толстого: «Мне кажется, что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения... Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное, что им случалось наблюдать в жизни». Поэтому я пишу не роман, а предельно документальную историю, в которой не выдумано ничего, в которой ничего не прибавишь и не убавишь...

Разбег

Русский приоритет

История беспристрастна. Зафиксированы ею и факты, говорящие о приоритете нашей страны в изобретении танка.

...Утро 15 сентября 1916 года для немецких солдат, сидящих в окопах около деревни Флер-Курслет, что лежит на берегах реки Сомма, казалось, не сулило ничего неожиданного. С конца июля англичане пытались прорвать немецкие позиции, но безуспешно. Достичь решающего успеха мешали траншеи, проволочные заграждения и главное – пулемет, который тогда безраздельно господствовал на полях сражений. Громадные потери в живой силе заставили и английских солдат буквально закопаться в землю. В результате фронт превратился в сплошную линию окопов от Ла-Манша до Швейцарии.

Кайзеровские солдаты знали, что если выдержать артиллерийский обстрел, то атака пехоты не страшна – пулемет покажет себя. Но в то утро, 15 сентября, немцы вдруг увидели, что с английских позиций по изрытому полю к ним медленно движутся странные машины в сопровождении пехоты. Открыли по ним огонь, но для пуль металлические чудовища оказались неуязвимы.

Так впервые на поле боя были применены танки. Они вызвали у немцев страшную панику. Когда убежавший из окопов солдат был доставлен к генералу и доложил, что «оно» само движется без колес, тот счел своего подчиненного помешавшимся от страха. Что это за чепуха – машина, двигающаяся без колес?

Между тем она не только двигалась, но к тому же и стреляла...

Да, первым танком, появившимся в бою, был английский. Но сама идея его создания принадлежит русскому конструктору В. Д. Менделееву – сыну знаменитого ученого Д. И. Менделеева. Он еще в 1911 году приступил к созданию боевой вездеходной машины. Инженер-кораблестроитель, специалист по разработке подводных лодок, Василий Дмитриевич Менделеев со знанием дела, с большой тщательностью изготовил чертежи нескольких вариантов боевой машины, сделал все расчеты, составил подробную и доказательную объяснительную записку.

В наиболее интересном варианте его машина весила 176,2 тонны, была вооружена 120-миллиметровой пушкой и пулеметом, защищена 150-миллиметровой броней спереди, а толщина бортовой и кормовой брони составляла 100 миллиметров. Двигатель мощностью 250 лошадиных сил должен был обеспечивать скорость 24 километра в час. Но этот проект так и не был принят царским правительством. Канцеляристы назвали его нереальным.

Вскоре после начала первой мировой войны, в августе 1914 года, в российское военное министерство поступило предложение рассмотреть проект быстроходной, вооруженной пулеметом боевой машины, которая могла двигаться по дорогам и целине, вести огонь по противнику и защищать от поражения находящихся в ней людей. Автором этого проекта был изобретатель в области авиации Александр Александрович Пороховщиков – человек широкой эрудиции и прогрессивных взглядов. Внимательно следя за тенденциями развития военного дела, он обратил внимание на вопиющее несоответствие между средствами обороны и нападения. Это и навело его на мысль разработать вездеход – так назвал конструктор свою машину.

После долгих проволочек 13 января 1915 года Пороховщикову ассигновали на постройку вездехода 9660 рублей. А 1 февраля 1915 года в мастерских, расположенных в казармах Нижегородского полка, расквартированного в Риге, конструктор уже приступил к постройке опытного образца. Через три с половиной месяца вездеход покинул мастерские – начались его испытания. Этот день – 18 мая 1915 года – и следует считать днем рождения танка.

Первый в мире танк имел все основные элементы современных боевых машин: корпус, вооружение во вращающейся башне, двигатель. Корпус – обтекаемой формы, толщина брони 8 миллиметров. Весьма значительные углы наклона брони делали ее более стойкой к воздействию бронебойных средств. Ходовая часть защищалась фальшбортами. Опытный образец корпуса состоял из нескольких слоев стали с прослойкой из волоса и морской травы и не пробивался пулеметными очередями.

Вездеход А. А. Пороховщикова при боевой массе 4 тонны с экипажем из двух человек развивал скорость по шоссе до 25 километров в час.

К сожалению, и это изобретение ждала в царской России печальная судьба. На его пути стало главное военно-техническое управление военного министерства. Его представители пришли к выводу, что при движении по ровной дороге вездеход перед обыкновенными автомобилями «не имеет никаких преимуществ» и что в настоящем виде не заслуживает никакого внимания...

Вездеход Пороховщикова был испытан на несколько месяцев раньше, чем англичане испытали своего «маленького Вилли». Зато английский танк, опробованный 30 января 1916 года, был под маркой МК-1 немедленно принят на вооружение.

В сентябре 1916 года в печати появились первые сообщения о применении англичанами нового оружия – «сухопутного флота». Эти сообщения были напечатаны в газете «Новое время» от 25 сентября (старый стиль) 1916 года. В связи с этими сообщениями в той же газете от 29 сентября (старый стиль) 1916 года появилась статья «Сухопутный флот – русское изобретение», которая перед широкой общественностью вскрыла неприглядную роль главного военно-технического управления в задержке русских работ по созданию нового оружия – боевых вездеходных машин.

Вскоре после выступления газеты последовал запрос в Государственную думу о проведенных мероприятиях по обеспечению русской армии танками. Под давлением общественного мнения начальник главного военно-технического управления санкционировал проектирование усовершенствованного вездехода – «вездеход № 2», или, как его еще обозначили для отличия от предшественника, «вездеход 16 г». Проект был вскоре засекречен и 19 января 1917 года поступил в броневой отдел автомобильной части главного военно-технического управления. И вновь началась волокита. Его экспертиза и обсуждение затянулись на срок более десяти месяцев.

Идея создания отечественного танка возродилась только после Октябрьской революции благодаря В. И. Ленину. Он обратил внимание на необходимость оснащения Красной Армии бронесилами.

В 1918 году по предложению В. И. Ленина был организован первый центральный орган управления всеми броневыми частями Советской Республики – совет броневых частей (Центробронь). В его задачи входило формирование советских броневых частей, подготовка броневых средств вооруженной борьбы (бронепоездов, бронемашин, танков, бронированных судов) и руководство ими.

В годы предвоенных пятилеток в нашей стране были созданы все типы танков: тяжелые, средние, легкие и танкетки. Если говорить о тяжелых танках, то их появление является одним из наиболее ярких достижений советской военно-технической мысли и социалистической индустрии. Их боевые свойства и оригинальные новаторские конструктивные решения оказали большое влияние на развитие всей танковой техники. Многие конструктивные решения, впервые реализованные в них, стали предметом подражания для танкостроителей других стран.

С чего же началась работа по созданию советских тяжелых танков?

15 июля 1929 года Центральный Комитет ВКП(б) принял постановление «О состоянии обороны СССР». В этом постановлении Революционному военному совету СССР было предложено наряду с модернизацией существующего вооружения добиться в течение ближайших двух лет получения опытных образцов, а затем и внедрения в армию всех современных типов танков, бронемашин. В том же июле 1929 года Реввоенсовет СССР наметил конкретные меры по созданию тяжелых танков, призванных быть наиболее яркими выразителями идеи тактического тарана. Они предназначались для применения против наиболее сильно укрепленных позиций противника. Предполагалось, что в атаке танки такого типа будут широко использовать свои пушки для подавления артиллерии средних и крупных калибров. Серьезные конструкторские решения предъявлялись к скорости машины на поле боя (около 15 километров в час). Конструкторы танка исходили из того, чтобы он мог хорошо преодолевать горизонтальные препятствия, такие как рвы и окопы, а его масса была достаточной для разрушения вертикальных препятствий, броня обеспечивала защиту экипажа от поражения малокалиберной артиллерией и ружейно-пулеметного огня. (Следует напомнить, что в то время специальных противотанковых бронебойных снарядов 37-миллиметровые пушки еще не имели, а для защиты от 37-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов на дальности в 1000 метров считалось достаточным иметь броню толщиной в 20 миллиметров.)

Такие соображения послужили основой для разработки конструкции тяжелого танка Т-35, опытный образец которого был построен в июле 1932 года. Вооружение было установлено в пяти башнях и первоначально состояло из 76,2-миллиметровой пушки, помещенной в главную башню, двух 37-миллиметровых пушек и четырех пулеметов, один из которых помещался в передней части корпуса.

Конструкторы стремились делать танки прорыва такими, чтобы они могли преодолевать широкие рвы и окопы. Английский танк «Тедпол», например, отличался гигантским «ростом» – более трех метров. На метр ниже английского был советский танк Т-35.

Соединение броневых деталей было сделано с помощью электросварки, что не являлось еще обычным решением в то время. Ведь в Германии электросварка танковой брони начала применяться лишь в 1934, в США – в 1942, а в Англии – только в 1944 году.

За создание танков Т-35 и Т-28 в ноябре 1932 года орденом Ленина были награждены Н. В. Барыков, С. А. Гинзбург, О. М. Иванов и другие.

Танки, танки... Посмотришь на них снаружи – все строгое, неприступное, холодное. И кажется, что люди в этих машинах всегда в синяках от постоянных ударов локтями и коленками о железные углы и выступы брони. Но проникнешь в люк – и тебя охватит уютное тепло человеческого жилья, удивит обилие света, убаюкает почти музыкальное пение мотора. Ты даже научишься засыпать под бойкую стукотню клапанов двигателя и в тревоге проснешься от внезапной тишины, ибо тишина танкам несвойственна.

Как только не называют танки: и сухопутными дредноутами, и броненосцами, и крейсерами.

В общем-то это и верно, ведь борьба танков против танков напоминает морское сражение. Там также бой ведут только самые сильные, а более слабые выполняют задачи по охране или, в лучшем случае, стараются подойти к более сильному противнику на расстояние действительного огня своего оружия.

Мы же, читатель, попробуем, опираясь на морскую терминологию, дать различным типам машин «сухопутного флота» наиболее соответствующее им название. Дредноут (с английского переводится как неустрашимый, бесстрашный) – в первые десятилетия 20 века это броненосцы с крупнокалиберной артиллерией и мощной броней. К ним можно отнести английские, англо-американские и немецкие танки МК– I, МК, МКVIII, А7V и советские Т-35, СМК и Т-100.

Эти танки были огромными по размерам, вооружение в них располагалось в нескольких башнях, а первые образцы английских, французских и немецких танков имели вооружение, подобно корабельному, в бортовых спонсонах. К этому типу «кораблей сухопутного флота» относятся созданные позже советские танки КВ и ИС, немецкие «тигры», «пантеры» и «королевские тигры».

К «сухопутным кораблям» типа «крейсер» скорее всего относятся наши легендарные танки Т-34, которые во время Великой Отечественной войны, сведенные в танковые и механизированные бригады и корпуса, входя в прорыв, делали на суше, в тылах врага то же, что и крейсера на морских коммуникациях.



КБ по танку Т-28

Ленинградский Кировский завод (бывший до 1934 года «Красный путиловец») можно смело отнести к «ветеранам» советского танкостроения.

На нем танкостроение началось еще в период освоения легкого Т-26 на ленинградском заводе «Большевик» (бывшем Обуховском), т. е. в 1931 году. В то время краснопутиловцам отводилась второстепенная роль в выпуске танка. Они изготавливали для боевой машины лишь элементы ходовой части: бортовые передачи, бортовые фрикционы, главный фрикцион и узлы нижней подвески, приводы управления.

Директор завода К. М. Отс и главный инженер М. Л. Тер-Асатуров многое сделали, чтобы завод перешел к самостоятельному производству танков. Универсальный характер производства и наличие большого количества рабочих, мастеров и инженеров, обладающих исключительно высокой квалификацией, во многом сопутствовали успеху.

В начале февраля 1932 года «Красному путиловцу» поручили освоить производство среднего танка Т-28. Проект его был разработан ОКМО (опытно-конструкторско-механический отдел) завода «Большевик», а опытный образец изготовлен на опытном заводе (позже опытный завод им. С. М. Кирова).

Конечно, для обслуживания производства танка Т-28 потребовалось конструкторское бюро. И оно было организовано. С него и началась поступь СКБ-2 по созданию тяжелых танков.

Первое знакомство краснопутиловцев с проектом танка Т-28 произошло 30 октября 1932 года. А уже на 1933 год заводу было запланировано выпустить 25 машин, на 1934 год этот план был удвоен. Завод также должен был выпускать запчасти для танков Т-26 и для вновь осваиваемой машины.

В своих производственных делах краснопутиловцы не были одинокими. По инициативе бывшего тогда первым секретарем Ленинградского обкома партии С. М. Кирова в освоении новой машины им помогали ОКМО, Ижорский и некоторые другие заводы.

Танк Т-28 конструктивно значительно отличался от Т-26. Он был сложнее и поэтому труднее поддавался освоению.

Коллектив цеха МХ-2 хотя и располагал хорошими кадрами, но при изготовлении деталей ориентировался на подгоночные работы. Это значит, что на сборке все детали подгонялись вручную, не исключая и зубчатых колес.

Коллектив цеха много приложил труда для того, чтобы заставить первые образцы танков Т-28 перемещаться своим ходом на расстояние хотя бы в радиусе 50 – 100 километров. С этой целью машины много раз собирались и разбирались. В чертежи вносились многочисленные изменения, в образцах устранялись дефекты, ставились новые детали.

Следует отметить, что чертежное хозяйство на изготовление Т-28 было оформлено не лучшим образом. В чертежах проставлялись только номинальные размеры, допуски и посадки в них не оговаривались.

При изготовлении деталей станочники пользовались масштабной линейкой, кронциркулем и нутромером.

Технология производства оставалась весьма примитивной. В маршрутных картах была указана только последовательность операций. Станочное оборудование, оснастка и инструмент в технологических процессах не были указаны.

Таким образом, поступившие на сборку узлы и агрегаты требовали значительного времени на ручные подгоночные работы. И даже при этом качественное сопряжение деталей в узлах, таких, например, как подгонка зубчатых колес коробки перемены передач, бортовых редукторов, достигалось с большим трудом. Бортовые редукторы, коробка передач, имевшие цилиндрические и конические шестерни, валы, изготавливались из легированных марок стали с последующей цементацией и закалкой. Некоторые детали имели твердость по Роквеллу до 56 – 60 единиц. Конечно, такие детали высокой твердости, да еще имевшие эвольвентное зацепление, вручную исправить было почти невозможно.

Цех МХ-2, располагавший наличием хороших слесарей, имевших большой навык индивидуальной подгонки и сборки изделий гражданского характера, при изготовлении танков Т-28 оказался в весьма трудном положении. Некоторые цеховые работники впали в паническое настроение. Страсти накалились, начались взаимные обвинения, пошли жалобы в разные инстанции.

Одно из писем попало к С. М. Кирову. Оно оказалось наполненным упреками в адрес конструкторов ОКМО. Эти упреки были частично справедливыми, так как указывали на конструктивные ошибки и недоработки проекта танка, многие же были плодом паники авторов письма и их неграмотности в конструкциях танков. Весь тон письма был пропитан неоправданными подозрениями в злостных намерениях конструкторов.

По указанию С. М. Кирова на завод для оказания помощи в организации производства Т-28 был направлен директор ОКМЗ Н. В. Барыков. Он в своих воспоминаниях пишет:

«Киров вызвал в Смольный меня и заместителя по конструкторским делам С. А. Гинзбурга, дал возможность подробно ознакомиться с письмом и своими заметками и знаками вопросов, которые он поставил в тексте и на полях, и предложил поехать на завод и там, непосредственно в цехах, „не обижаясь на авторов“, помочь выправить положение в освоении машины.

Два месяца мы пробыли с группой конструкторов на Путиловском заводе, почти ежедневно докладывая С. М. Кирову, как идут дела».

Прежде всего на заводе взялись за наведение порядка в чертежном хозяйстве. В конструкторском бюро была организована секция допусков. В нее вошли инженеры из тракторного отдела, имеющие опыт работы в массовом производстве с допусками и посадками. В сектор вошли инженеры И. В. Халкиопов, В. А. Пузанова и другие. Во всех чертежах к номинальным размерам проставили допуски. По исправленным чертежам ОТК произвел разбраковку всех деталей на складе, готовых деталей, на сборке и во всех подразделениях цеха. Часть деталей была исправлена по чертежам, негодные выбракованы.

Постепенно подбирались кадры конструкторов, технологов, контролеров ОТК, а также квалифицированных рабочих. При цехе была организована измерительная лаборатория. Возглавил ее опытный работник А. А. Фомин. Активно взялась за дело технологическая группа. Теперь необходимо было освоить изготовление деталей строго по чертежам с допусками.

Переоснастили и сам цех МХ-2. Он получил необходимое оборудование – зуборезные, зубошлифовальные, расточные, токарные, резьбо-фрезерные станки и т. д. Постепенно сняли трансмиссии, приводившие в движение группу станков, установили станки с индивидуальным приводом.

Цех постепенно разгрузился от гражданских заказов. Во всех его подразделениях наводился новый порядок.

СКБ-2

К 1 мая 1933 года цех МХ-2 выпустил по чертежам завода первые 12 танков Т-28. Они были испытаны комиссией во главе с начальником конструкторского отдела ОКМО С. А. Гинзбургом и переданы в опытно-исследовательскую секцию, которой руководил А. И. Ланцберг. И только после этого направлены в войска. Из машин, выпущенных «Красным путиловцем», была сформирована танковая бригада. Ее возглавил А. И. Лизюков, тот самый, который в начале Великой Отечественной войны одним из первых танкистов был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Развивающееся танковое производство на «Красном путиловце» объективно вызывало необходимость создания конструкторского бюро. Ведь машина требовала к себе постоянного внимания, периодической, если не коренной модернизации, то хотя бы совершенствования отдельных узлов.

Я уже говорил об организации КБ по танку Т-28. Над ним, еще не имевшим опыта в конструировании танков, взяли шефство руководители конструкторских отделов двух военных заводов. Первым начальником бюро по танкам Т-28 был Н. Ф. Комарчев. В 1933 году его сменил А. Г. Ефимов. В это время в бюро было всего около 25 человек. Но этот малочисленный коллектив не мог уже обеспечить решения все возрастающих задач танкового производства. Ведь требовалось корректировать конструкторско-технологическую документацию, держать связь между КБ и производством, испытывать узлы и танки. Поэтому в бюро кроме конструкторского появились новые подразделения: секции допусков и опытно-исследовательская.

В 1934 году все эти подразделения были объединены в специальное конструкторское бюро № 2 (СКБ-2). Возглавил его О. М. Иванов, переведенный на «Красный путиловец» из ОКМО завода им. Ворошилова – Олимп Митрофанович Иванов был опытным конструктором и производственником, очень вдумчивым и чрезвычайно скромным человеком.

СКБ-2 постепенно обрастало людьми, накапливало опыт. В 1934 году в него пришли выпускники Военной академии моторизации и механизации РККА А. С. Ермолаев, С. В. Розанов и Р. Д. Компаниец, которые тут же включились в работу по совершенствованию узлов Т-28.

В 1936 году краснопутиловцы (к тому времени уже кировцы) получили задание на производство нового среднего, колесно-гусеничного танка Т-29 по проекту одного из военных заводов. Однако его производство оказалось сложным и трудоемким, а танк имел ряд ненадежных узлов. От него пришлось отказаться.

В конце 1936 года конструкторам СКБ-2 поручили уже самостоятельную работу. Согласно заданию от 29 декабря бюро предстояло разработать два проекта.

Первый – на базе серийного танка Т-28 необходимо было создать четырехбашенный танк-истребитель.

Второй – разработать танк прорыва, вооруженный 76,2-миллиметровой пушкой, помимо которой предполагалось установить еще 45-миллиметровые пушки, спаренные с крупнокалиберными пулеметами. Толщина брони – 60 миллиметров. Танк должен был иметь двигатель в 800 лошадиных сил. Скорость его передвижения – 40 километров в час.

Собственно, с этого задания и началась самостоятельная творческая работа славного коллектива ленинградского Кировского завода над тяжелыми танками.

Конечно, коллектив СКБ-2, насчитывавший к тому времени немногим более 30 человек, для осуществления такого задания был малочисленным и слабым. Его пополнили талантливой молодежью.

Впервые танки против танков

18 июля 1936 года в Испании начался фашистский мятеж генерала Франко против республиканского правительства. Это событие приковало к себе внимание всего мира. Вдохновители мятежа фашистские правители Германии и Италии сразу же стали посылать в Испанию эскадрильи самолетов, танки, пушки, наемные войска. А Англия, Франция и США под видом невмешательства во внутренние дела Испании, по существу, также помогали мятежникам.

События в Испании глубоко взволновали прогрессивное человечество. Легальными и нелегальными путями в эту страну потянулись антифашисты.

Руку помощи республиканской Испании протянули и советские люди. Среди них было немало наших танкистов. О их боевых подвигах остались свидетельства в мемуарной литературе – книгах Маршалов Советского Союза Р. Я. Малиновского и К. А. Мерецкова, генерала армии П. И. Батова, генерал-полковника А. И. Родимцева, генерал-лейтенанта С. М. Кривошеина, генерал лейтенанта А. А. Ветрова и других. Много страниц советским танкистам посвятил Михаил Кольцов в «Испанском дневнике».

Журналист А. П. Лазебников еще в 1937 году в «Комсомольской правде» опубликовал цикл очерков о Поле Армане (Пауле Матисовиче Тылтыне) – первом в истории Красной Армии танкисте, удостоенном звания Героя Советского Союза. Отметим, что мужеством отличился Арман и в годы Великой Отечественной войны. 2 августа 1943 года, за пять дней до своей гибели, Поль Арман, восхищенный нашей победой на Курской дуге под Прохоровкой, писал с Волховского фронта домой жене и дочери:

«Сквозная атака! Смешались в кучу танки, люди... Сшибались в лоб, таранили друг друга, расстреливали сзади... сто немецких танков горело одновременно. Ах, если бы мне собственными глазами увидеть такой костер! Всего же там уничтожили около трехсот пятидесяти танков и штурмовых орудий. Сбили острие танкового клина, которым фашисты пытались нас расколоть!

Ты понимаешь, что это – великий перелом в войне? Мы летом выбили из рук немцев их наступательное оружие! Мы научились побеждать не только в морозы, мы бьем их в разгаре лета, в июльскую жару.

Хожу гордый – первым в истории боем танков с танками командовал все-таки я! И первый танковый таран в истории совершил мой Семен Осадчий... Я, ей-богу, имею право на толику тщеславия и признаюсь в этом только вам двоим».

Да, толика, крупица успеха советских танкистов в грандиозном танковом сражении под Прохоровкой была заложена танкистами Поля Армана в Испании. А было это так.

...В 16.00 5 октября 1936 года грузовой теплоход «Комсомол» в Феодосийском порту дал три прощальных гудка. В его трюмы были погружены 50 танков Т-26, запасные двигатели к ним, боеприпасы, горюче-смазочные материалы. С танками плыли 30 советских инструкторов-танкистов во главе с полковником С. М. Кривошеиным. Утром 13 октября «Комсомол» бросил якорь на рейде испанского морского порта Картахена.

Советские танки поступили в распоряжение республиканской армии. Но нужно было еще подготовить испанских танкистов. И уже через несколько дней в Арчене, небольшом городе в 90 километрах от Картахены, началась такая подготовка.

Однако еще до того, как были обучены испанские экипажи, стало известно, что советские танкисты-добровольцы сами примут участие в боях с мятежниками. Для этого предназначалась ударная подвижная группа капитана Поля Армана в составе 15 танков.

Кто и как выдержит экзамен в первом бою? Ведь в Красной Армии на срочной службе находились совсем молодые люди. Они редко стреляли боевыми снарядами и патронами. Боевого опыта не имели никакого. Кое-кому из танкистов подчас не хватало характера даже на занятиях, когда командир отдельного танкового батальона капитан Поль Арман учил своих подчиненных преодолевать в танке речку или карабкаться на крутой склон с опасностью сорваться, опрокинуться...

Что касается танка Т-26, то он считался одним из лучших. Его хвалили танковые начальники, хвалил и нарком обороны Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов. Многим танкистам тоже нравилась эта машина. Участник войны в Испании гвардии полковник в отставке Александр Андреевич Шухардин позже так охарактеризует ее:

«...Т-26 – лучший в то время образец танка. На его вооружении имелись 45-миллиметровая пушка и пулемет. Достаточно надежной была и броневая защита. Все это в сочетании с хорошей маневренностью, проходимостью и высокой скоростью давало Т-26 огромное преимущество над имевшимися в армии мятежников немецкими танками Т-1 и итальянскими „Ансальдо“.

Масса Т-26 была в три раза больше, чем «Ансальдо», на вооружении наш танк имел 45-миллиметровую пушку и пулемет, тогда как «итальянец» располагал лишь двумя спаренными пулеметами. У нашего танка бронирование было кругом 15 миллиметров, у «Ансальдо» толщина брони лобовой части корпуса составляла 12 миллиметров, а борта – 8 миллиметров. В боекомплект нашего танка входило 165 снарядов и 3654 патрона для пулемета, а гибрид двух фирм «Фиата» и «Ансальдо» имел в боекомплекте всего 3200 патронов. Да и по запасу хода наш танк превосходил итальянский почти в два раза.

Но советские танкисты понимали, что и Т-26 еще весьма несовершенен: часто на ходу теряет гусеницы, подвеска у него сложной конструкции {две тележки у каждого борта), да и та ненадежна, «сгорают» поршни, двигатель бензиновый, пожароопасный, слабоват для танка... Вот этим машинам, в отработке которых, и в первую очередь ходовой части, принимали участие кировцы, и предстояло держать первый боевой экзамен.

Некоторых из выше приведенных тактико-технических данных полковник Кривошеин и капитан Арман тогда еще не знали и не без волнения ждали встречи с вражескими танками на поле боя. Ведь еще никогда до этого танки не сражались с танками. Предполагали, что скорее всего придется воевать против итальянских «Ансальдо» или старых французских «Рено» – они были на вооружении испанской армии.

Но в Испании оказались не только эти танки. Да и не только танки. Как писал немецкий генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг, Испания стала

«...местом испытания всех видов оружия... а также местом, где можно было бы проверить правильность уставных положений, стала настоящим театром военных действий».

В небе Испании фашисты испытывали пикирующие бомбардировщики Ю-87 и истребители Ме-109. На земле проверялись 88-миллиметровые зенитные пушки, танки Т– I и Т– II, подпольно созданные в фашистской Германии под видом гусеничного трактора, а также тяжелые броневики...

Итак, получен приказ: срочно выслать в распоряжение командующего Мадридским фронтом роту танков с русскими экипажами, а в башнеры зачислить испанцев – лучших курсантов учебного центра.

Переброска танков из Арчены под Мадрид не обошлась без больших трудностей. Боевые машины пришлось грузить на железнодорожные платформы, чья грузоподъемность не соответствовала массе Т-26 (10,3 тонны). Кроме того, танки выходили за габариты платформы – ведь европейская колея уже нашей. Борта платформ не откидывались, как это делается в России с давних времен. Поэтому некоторые платформы пришлось усилить, подложив под гусеницы танков шпалы и куски рельсов. Но главная опасность заключалась в том, что предстоящая дорога изобиловала тоннелями и крутыми виражами. Это также надо основательно учесть.



И вот танки погружены на платформы. Не дожидаясь, пока эшелон тронется, колонна автомашин, до отказа груженных горючим, боеприпасами, запасными частями, продовольствием, направилась к Мадриду своим ходом. Грузовики вели испанцы. Тылом на колесах командовал Анатолий Новак.

К вечеру следующего дня эшелон добрался до станции Вильяканьяс. Дальше рельсового пути не было. Танки быстро разгрузили, и они двигались своим ходом. До места назначения – городка Вальдеморо – предстояло пройти около 80 километров.

На рассвете 28 октября 1936 года группа Армана сосредоточилась в оливковой роще севернее Вальдеморо. Рядом проходило шоссе из Мадрида в Аранхуэс.

Танки прибыли на фронт в отличном состоянии, экипажи были настроены по-боевому. Капитан в тот же день доложил командующему:

– Рота полностью обеспечена боеприпасами, горючим, технической помощью. Нужно срочно установить взаимодействие с пехотой, артиллерией, авиацией.

Но обстоятельства на фронте не дали советским танкистам времени на установление взаимодействия с другими родами войск. Нужно было немедленно сосредоточиться на исходной позиции и атаковать противника.

А. А. Шухардин подробно описал первый бой танкистов.

Республиканское командование готовило в направлении от Вальдеморо на Сесенья-Ильескас контрудар по фашистским мятежникам...

Однако обстановка была неясной. Не было точных сведений ни о противнике, ни о расположении республиканских сил... Поэтому когда танкисты в походной колонне с открытыми люками подошли к Сесенье, то Арман, увидев группу военных, принял их за республиканцев (форма одежды в это время была у обоих воюющих сторон одинаковая). Он подъехал к ним с поднятой правой рукой, сжатой в кулак, и крикнул: «Салуд!» Те, видно, не расслышали приветствия из-за лязга гусениц. Арман по-французски потребовал отвести стоявшую на дороге пушку и скоро увидел, как из Сесеньи выходят шесть марокканцев. Стало ясно, что он разговаривает с фашистами. Он дал сигнал «Вперед», быстро опустился в танк и выстрелом оповестил всех танкистов, что начался бой.

Танки ворвались на улицы, уничтожая оторопевшую пехоту противника, легковые машины с офицерским составом, конницу и артиллерийские орудия. Столкнувшись в узком переулке с двумя эскадронами марокканской конницы, они почти целиком их истребили.

Пройдя Сесенью, рота направилась к восточной окраине Эскивиаса. Здесь завязался второй бой. Он вошел в историю танковых войск, потому что впервые танки сражались с танками.

А произошло все это так.

Еще в начале марша на Сесенью Арман, не ведая обстановки и местонахождения мятежников, отправил 3 танка в разведку, а через 20 минут двинулись остальные танки. Но до сих пор от разведчиков донесений не поступило, и ни один из трех танков на сборный пункт не явился. Мысль о них не давала покоя Арману. Около трех часов капитан ждал хоть кого-нибудь из троих: Лобачева, Соловьева или Климова. Но не дождался и с тяжелым сердцем дал команду повернуть назад, на Сесенью. Двигаясь через Эскивиас, он часто вылезал на башню, не показались ли на горизонте его разведчики?

Но вместо них на большой скорости подъехала машина лейтенанта Павлова. Механик-водитель Пермяков круто развернул танк. Павлов спрыгнул на дорогу и бегом бросился к командиру.

– Фашистские танки «Ансальдо»! Движутся навстречу... Наверное, ищут нас,– не переводя духа выпалил лейтенант.

– Сколько машин? – спросил Арман.

– Подсчитать не удалось. Мешает рельеф местности. Машин восемь, а может, и больше...

– Противник вас видел?

– Ручаюсь, что нет. Моя машина укрыта в ложбине.

– Я бы на вашем месте не ручался!..

В открытый бой вступать было опрометчиво, тем более, что неизвестно было, сколько у противника танков. Поэтому Арман решил устроить засаду.

У Армана были все основания предполагать, что «Ансальдо» из осторожности пойдут не по дороге, а параллельно, по сильно пересеченной местности. Взгляд капитана остановился на всхолмленном поле, поросшем кустарником.

– Как думаете, Лысенко, кусты позволят нам замаскироваться? Не слишком малорослые? – обратился Арман к командиру машины.

– Рост подходящий. Башню за ними не увидят.

Капитан поделился своим замыслом с командирами танков. Все разбежались по машинам. Арман взмахнул флажком, и танки один за другим стали рассредоточиваться по полю, укрываясь за кустами. Для позиций выбрали северные скаты холмов по всей ширине поля. И когда правофланговый танк Куприянова въезжал в заросли на дальнем конце поля, по нему открыли огонь из пулеметов.

Арман предупредил по радио:

– Внимание, танковая засада!

Стало ясно, что еще раньше в кустарнике укрылись танки мятежников. Напрасно ручался Семен Павлов, что его не заметили. Он не учел, что фашисты знают местность лучше. Их уже предупредили, что по тылам разгуливают танки республиканцев.

Однако фашисты совершили грубую ошибку: у них не хватило выдержки или тактической грамотности. Они открыли огонь по правофланговому танку Куприянова с дистанции, с какой принести вреда нашим танкам не могли, но раскрыли место своей засады.

Арман неотрывно следил за правым флангом. Машины Куприянова и Осадчего начали маневр, стремясь охватить с двух сторон заросли кустарника.

Танк Армана был ближе всех к противнику. Лысенко и Арман увидели, как слева из-за гребня продолговатого холма выползали танки. Вид их. для наших танкистов был непривычным. Корпус клепаный, вместо поворотной башни на корпусе установлена боевая рубка, в которой слева по ходу установлено два спаренных пулемета, а справа располагался триплекс водителя. Ходовая часть имела семь опорных катков в подвеске смешанного типа (две тележки по три катка и один каток в блоке с ленивцем). Арман легко узнал итальянские «Ансальдо» и стал считать: ...– Один... два... четыре... шесть... восемь...

Повторяю, нет слов, советские Т-26 во много крат по вооружению и бронированию превосходили танки фирм «Фиат» и «Ансальдо». Но наш Т-26 развивал скорость 30 километров в час, а «итальянец» – 42.

Позже немцы будут иронически отзываться об итальянцах и их танках:

– Они отличаются от немецких тем, что имеют три скорости назад и одну скорость вперед...

И вот танкистам Армана предстояло начать первую в летописи войн танковую дуэль. Капитан подал механику-водителю Мерсону команду «Стой». Сам он сел к орудию, развернул башню и поймал в перекрестие телескопического прицела шедший впереди «Ансальдо». Выждал секунду и нажал на педаль спуска. Итальянский танк подпрыгнул, остановился и загорелся. И не похоже было, что он горит. День стоял ясный. Пламя таяло в солнечном свете. Только позже над машиной туго завился клуб черного дыма.

Бой продолжался. Вдруг на крутой покатости холма у танка Армана заклинило орудие, и ствол беспомощно уставился в сторону. Мятежники это заметили и сразу же решили, что ближайшая к ним машина стрелять из орудия не может. Два «Ансальдо» сразу же осмелели и стали приближаться к нашему танку. Цель их была ясна: подъехать вплотную к танку и через смотровые щели расстрелять экипаж.

Но затея оказалась бесплодной. Противник не знал, что смотровые щели в наших танках закрыты оргстеклом, непробиваемым пулями. Арман по радио скомандовал ближайшим танкам открыть по вражеским машинам огонь. «Ансальдо» маневрировали, стремясь не подставить свои борта, осторожничали. Арман подал новую команду Осадчему:

– Вперед!

Танк, набирая скорость, устремился в лобовую атаку на двух «Ансальдо». Нервы у тех не выдержали, и они повернули назад. Осадчий настиг отставший танк на кромке крутого склона и ударом в корму сбросил его в мелкое ущелье.

– Ай да Осадчий! Ну и силища! – крикнул с восхищением по радио Арман.

Преследовать второго «Ансальдо» до осмотра своего танка было рискованно, и Осадчий повернул назад. Экипаж же второго «Ансальдо» в панике покинул машину и пытался укрыться между холмами. Но ему не удалось уйти от пулеметной очереди Осадчего.

Два «Ансальдо» потеряли мятежники, остальные разворачивались, чтобы укрыться за холмом. И хотя огонь наших танкистов был не очень точным, Лысенко увидел, что еще два итальянских экипажа, перетрусив, покинули машины.

Таран не прошел бесследно и для нашего танка. Когда к нему подъехал Арман, в люке показалось окровавленное лицо Осадчего.

Поль Арман на всю жизнь запомнил бои в Испании, в которых ему пришлось участвовать со своими танкистами. Он помнил не только месяц и день того или иного события, но и часы, и даже минуты. Через шесть лет, 29 октября 1942 года, уже с фронта Великой Отечественной войны Арман писал друзьям в Ташкент:

«...Ровно шесть лет назад, 29 октября, я вышел на рассвете из штаба пятого интернационального полка, отдал боевой приказ и сел в танк...

В 8.05 механик-водитель Мерсон раздавил первое орудие мятежников, и в эту минуту начался первый наступательный бой молодой республики... В 11.00 произошел первый в мире бой танков с танками. Итальянцы отправились к праотцам... К исходу дня передо мной стояли Мерсон и командир танка Лысенко. Спецовки их были изодраны в клочья, сквозь лохмотья были видны перевязанные раны, кровоподтеки и обнаженное, в ожогах тело».

По 16 часов пришлось пробыть в танках подчиненным Армана 29 октября 1936 года. Пока им угрожала опасность, они не могли в полной мере ощущать усталости. Известно, что на учениях танкисты не всегда выдерживали за броней 8 часов. А тут в бою – в два раза больше. И возвращаясь из танкового рейда в Вальдеморо, Арман почувствовал, как он измучен.

«Итоги этого первого дня действий группы Армана были очень велики,– вспоминает А. А. Шухардин,– уничтожено и рассеяно всадников и пехоты около двух эскадронов и двух батальонов, выведено из строя 12 орудий, два-три десятка транспортных машин с грузами, а также два танка».

Сообщение о подвиге танкистов капитана Грейзе, под таким псевдонимом воевал Поль Арман в Испании, громким эхом прокатилось по всей Испании и вызвало отклики даже в зарубежной печати. Настроение республиканцев поднялось, моральное состояние улучшилось.

Советский доброволец танкист С. Моргун, вспоминая о событиях тех далеких лет, писал, что появление в войсках мятежников итальянских танков «Ансальдо» поначалу угнетающе подействовало на недостаточно обученные и слабо вооруженные части республиканцев. Приход советских танков Т-26 изменил положение. «Ансальдо» оказались бессильными против нашей великолепной брони, против пушек, снаряды которых разбивали стальное покрытие фашистских танков. Неудивительно, что в первом же бою мы обратили в бегство вражеские машины.

Пакет из Испании

– Сегодня мне передали приказ,– сказал полковник Кривошеин Арману, когда тот вернулся с переднего края.– Наш отряд почти в полном составе отзывается на родину. Нас сменят другие товарищи. Выезжать нужно срочно. Через несколько дней пароход, на котором нам предписано отплыть, отправляется из Картахены в Одессу. Остаются рота Погодина, ваш экипаж, товарищ капитан, в полном составе и еще несколько младших командиров, помпотехи, персонал ремонтной базы в Алькала-де-Энарес и группа инструкторов в Арчене.

Через несколько дней Поль Арман в истекавшем кровью Мадриде встретился с главным военным советником Яном Берзиным, который сообщил Арману новости:

– Об этом никому ни слова... В Картахену придет «Чичерин». В самом конце ноября или в начале декабря встретишь своего комбрига Павлова и других сослуживцев. Павлов везет 56 танков Т-26...

Берзин помолчал, о чем-то думая и по привычке приглаживая подстриженные ежиком волосы, сказал:

– Участвовать в боях, во всяком случае в ближайшее время, капитан Грейзе не будет. Нельзя рисковать опытом, накопленным за месяц боев. Ему предстоит провести в Арчене занятия с группой испанских офицеров. Вовсе не обязательно учить их вождению танков, стрельбе из пушек, пулеметов, для этого найдутся специалисты из роты Погодина. Что же касается капитана Грейзе, то он, можно сказать, на собственном опыте, в условиях сильно пересеченной гористой местности изучал тактику танковых боев. Это для него важно...

Берзин перешел на латышский язык и продолжил:

– Ты провел много огневых дуэлей с итальянскими «Ансальдо». Твоей роте больше всех досталось от маленьких крепостей, бутылок с бензином. Если говорить начистоту, твой опыт нужен не только испанцам. Он нужен и нашим танкистам, которые сменят отряд Кривошеина.

...Перед Новым, 1937 годом на пароходе «Чичерин» прибыла новая группа добровольцев-танкистов во главе с комбригом Д. Г. Павловым. Арману поручили провести в Арчене курс занятий не только с новобранцами-испанцами, но и с вновь прибывшими боевыми товарищами.

«Как только мы прибыли в Арчену, Поль Арман ознакомил нас с обстановкой,– вспоминает А. А. Шухардин.– Важнейшим, на что он советовал обратить внимание, были разведка и взаимодействие войск.

Республиканские части, как правило, разведку в полосе своих действий не вели, не знали расположения огневых точек врага. Танки буквально натыкались на них, едва начинали движение к переднему краю противника. Отсюда и потери, которых можно было избежать. А когда все-таки танкам удавалось добиться успеха, пехота его не развивала и не закрепляла».

Танкисты вновь прибывшей группы приняли боевое крещение в районе северо-западнее Мадрида.

Городки Лас-Росас и Махадаонда, которые предстояло взять батальону под командованием М. П. Петрова, франкисты укрепили основательно.

«Вообще надо сказать,– пишет Шухардин,– что для атакующих испанские селения – крепкий орешек. Массивные каменные дома, узкие улочки делают их весьма удобными для обороны. Почти без каких-либо дополнительных укреплений обыкновенный городок превращался в опорный пункт».

К тому же следует добавить, что франкисты, встревоженные успешными действиями первой группы советских добровольцев-танкистов, взвыли о помощи к своим хозяевам, которую незамедлительно получили в виде 37-миллиметровых противотанковых пушек Круппа и новых бронебойных снарядов шведской фирмы «Бофорс».

В феврале 1937 года начались бои на Хараме. Небольшая речка южнее Мадрида приковала к себе внимание всего мира. Здесь мятежники предприняли очередное наступление на Мадрид, стремясь перерезать единственную дорогу, соединяющую Мадрид с важнейшими портами, через которые шло обеспечение республиканцев оружием и боеприпасами.

Советским танкистам пришлось действовать в сложных условиях. Еще с рассветом танки выходили из района сосредоточения и возвращались туда, когда было уже темно. А в течение дня участвовали в непрерывных атаках или отражении контратак противника. Нервное напряжение было настолько сильным, что некоторые экипажи приходилось заменять, давая им отдых.

После небольшой передышки 12 февраля фашисты возобновили наступление на Мадрид. В бой были брошены все имевшиеся у республиканцев силы. К вечеру с поля боя на сборный пункт не вернулось несколько танков. Не было и танка начальника штаба батальона Г. М. Склезнева. Как только совсем стемнело, поисковая группа направилась на розыск товарищей, но проникнуть в расположение мятежников не смогла: фашисты освещали все пространство прожекторами, вели огонь по пристрелянным ориентирам...

Бригада несла потери от противотанковых орудий. Потребовалось сфотографировать на поле боя пораженные снарядами этих орудий танки. Такую задачу получил лейтенант Петр Махура. И он ее выполнил: сфотографировал истерзанные артиллерийским огнем фашистов и сгоревшие Т-26.

Когда лейтенант уже возвращался к своим, внезапно появились цепи марокканцев. Они намеревались отрезать ему путь. Махура, не раздумывая, на своем Т-26 прыгнул с обрыва в реку Сегре. Ему это было не в новинку. На родине, в Белорусском военном округе, танкисты не раз заставляли свои танки перепрыгивать через рвы, используя для этой цели трамплины. И учил их этому капитан Арман...

Ночью Махура вышел к сопкам, и вскоре пакет с фотографиями подбитых танков начал свой опасный и сложный, но очень быстрый путь. Сначала он попал в руки мотоциклистов из отряда «Парижская коммуна», затем – к мотоциклистам из Барселоны и, побывав еще в нескольких руках, прибыл в Москву в Автобронетанковое управление Красной Армии.

Начальник управления Густав Густавович Бокис и начальник Военной академии механизации и моторизации РККА Иван Андрианович Лебедев долго совещались, рассматривая фотоснимки танков с зияющими пробоинами.

– Что скажете? – спросил Бокис у Лебедева.

Лебедев вздохнул:

– Обычная броня в 15 – 20 миллиметров может предохранить только от пуль. Нужна броня более толстая.

– Более толстая... 30, 40, 50, 70 миллиметров, больше или меньше? – сдержанно спросил Бокис.

– Об этом надо подумать.

– А какой двигатель потянет такой танк с толстой броней? А ходовая часть?

– И это – для размышлений...

События в Испании подтверждали мысль военных специалистов, что обычная 15 – 20-миллиметровая броня предохраняет только от пуль. Правда, в наши войска к этому времени уже стал поступать новый танк БТ-7, броня которого была на 5 миллиметров толще, чем у Т-26. Однако специалисты понимали, что быстро развивающееся противотанковое и танковое вооружение скоро преодолеет этот бронебарьер.

Позже, когда Бокис и Лебедев пришли к единому мнению, на имя наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе пошла специальная записка. В ней была детально обоснована необходимость применения для танков толстой брони.

...Нарком долго разглядывал испанские фотографии. Больно было смотреть на фото одной из Т-26, с которой снесло башню: «Люди, люди,– мучительно думал Орджоникидзе,– наши люди погибли в этих железных коробках... Сгорели».

Да, кровью, нередко ценой жизни советские танкисты в Испании добывали для советских конструкторов сведения о недостатках наших танков. Пренебрегать ими было не только нельзя, но и преступно.

Совещание в Кремле

В январе 1937 года из Испании вернулся Поль Арман. Через несколько дней его пригласили в Кремль. Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР Григорий Иванович Петровский вручил ему Грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза.

Советское правительство, придавая большое значение урокам боев в Испании, решило созвать совещание в Кремле. В наркомате обороны шла тщательная к нему подготовка. В числе других докладчиком намечался и Поль Арман. Ему поручили рассказать о выполнении специального задания танкистами. Время на доклад – 15 минут.

5 февраля 1937 года в Овальном зале Кремля собрались группа участников боев в Испании, работники оборонной промышленности, главные конструкторы, высший командный состав, руководители партии и правительства. Председательствовал на совещании нарком обороны К. Е. Ворошилов.

Первому предоставили слово комкору Смушкевичу, который доложил о действиях в небе Испании наших летчиков.

Суть его доклада позже изложена в книге «Цель жизни» Александра Сергеевича Яковлева, в главе «Уроки Испании». Там сказано:

«В Испании И-15 и И-16 впервые встретились с „мессершмиттами“. Это были истребители Ме-109В с двигателем Юнкерса ЮМО-210 мощностью 610 лошадиных сил, и скорость их не превышала 470 километров в час.

Наши истребители по скорости не уступали «мессершмиттам», оружие у тех и других было примерно равноценное – пулеметы калибра 7,6 миллиметра, маневренность у наших была лучше, и «мессерам» сильно от них доставалось.

Этому обстоятельству руководители нашей авиации очень радовались. Создавалась атмосфера благодушия, с модернизацией отечественной истребительной авиации не спешили. Тем временем гитлеровцы проявили лихорадочную поспешность и учли опыт первых воздушных боев в небе Испании».

– Теперь послушаем Героя Советского Союза майора Армана,– объявил К. Е. Ворошилов.

Арман слушал и не слушал доклад комкора Смушкевича. Он был поглощен мыслью, как за 15 минут сказать самое важное и ничего не упустить. Поэтому и не услышал приглашения Ворошилова.

– Товарищ Арман! – повторил нарком обороны.– Вы что, плохо слышите?

– Ты что, не знаешь, что со временем все танкисты становятся пациентами врача «ухо, горло, нос»,– сказал Сталин, обращаясь к Ворошилову, очевидно, помогая Арману выйти из затруднительного положения.

Арман никогда еще так близко не видел Сталина. Его поразили исключительная простота и скромность одежды. На нем был полувоенный китель и темные брюки, слегка приспущенные на голенища мягких, кавказских сапог. В руке держал свою неизменную трубку.

Еще слушая комкора Смушкевича, Арман заметил, что Сталин внимателен к докладчику. Время от времени почти не слышно выходил из-за стола, прохаживался, возвращался к столу, делал записи в блокноте карандашом.

Сталин перебивал докладчика на полуслове вопросами, в которых была строгая дотошность, стремление проникнуть в глубь проблем, связанных с тактическими, техническими свойствами самолетов, известными только узким специалистам. Вопросы его были точны и не допускали приблизительных, туманных ответов. Присутствующие знали, что вооружение и перевооружение армии – давний, прочный и глубокий интерес Сталина.

Арман коротко рассказал о боевых действиях танкистов и сразу же перешел к характеристике танка Т-26, особенно его ходовой части.

Нельзя сказать, что когда Арман вышел на трибуну, его волнение сразу как рукой сняло, нет, но постепенно оно ослабевало.

– В гористой местности и на каменистом плоскогорье отчетливо проявились слабости машины,– продолжал Арман.

Сталин его перебил вопросом:

– А как бы в этих условиях чувствовал себя танк БТ-5 – лучше или хуже?

Арману нелегко было ответить на этот вопрос. В бригаде, в которой он служил до Испании, и в Испании ему пришлось воевать на Т-26. Быстроходные же колесно-гусеничные БТ-5 только видел.

И все же попытался сопоставить сильные и слабые стороны двух типов танков. Вооружение у них было одинаковым. Но у Т-26 ходовая часть не обеспечивала ему достаточной быстроходности, что коренным образом отличало его от не менее популярной машины 30-х годов серии БТ. У Т-26 были и другие «болевые точки» – слабый 90-сильный мотор, много неприятностей приносили листовые рессоры. Хотя БТ-5 на 3,5 тонны и тяжелее – его ходовая часть была более надежной, а мотор в 4 раза мощнее, чем у Т-26. Поэтому БТ-5 мог развивать скорость больше 50 километров в час на гусеницах и 70 километров без них. А скорость, маневренность – это также и

защитное средство танка, особенно в условиях интенсивного противотанкового огня противника. Обо всем этом и сказал Арман.

Участники совещания подробно интересовались, как вели себя наши танки в бою, какие средства применили фашисты против них, какие трудности возникали при действиях в населенных пунктах.

– Эти проклятые бутылки придется иметь в виду всем танкистам,– сказал Арман.– Просто так, с небрежным высокомерием от этих бутылок не отмахнуться, тем более там, в Испании, где танку иногда приходится двигаться по узким улочкам среди старинных домов. Там легче легкого швырнуть бутылку с бензином в танк из окна, с балкона, из-за каменной ограды.

Я предполагаю,– продолжал Арман,– что со временем бутылки будут наполняться не бензином с ваткой-затычкой, которую надо поджечь в момент броска. Химики-пиротехники додумаются до бутылок с самовоспламеняющейся жидкостью. И на спички тратиться не станут! Трахнут такой подарочек о броню, и огонь растечется мгновенно по всем щелям.

– Ну а какую опасность представляют фашистские танки для наших танков? – поинтересовался Сталин.

– Никакой!..

– Что же является самым опасным для наших танков?

Перед глазами Армана мгновенно, как на кинопленке, прокрутились события 2 ноября 1936 года. В 12 часов от разведки поступило донесение, что с северной окраины Мостолеса по нашим танкам впервые был открыт огонь из противотанкового орудия. Позже, во время атаки у железнодорожной станции Алкоркон, противотанковый снаряд подбил машину Осадчего. При смене позиции в танк Осадчего влетел второй бронебойный снаряд...

Только подумал об этом Арман, а произнес:

– Мы считали броню Т-26 очень надежной. Но снаряды пушек шведской фирмы «Бофорс», выпущенные с большой начальной скоростью из 37-миллиметровой пушки, крупно поколебали нашу уверенность. Эти снаряды пробивают броню.

– Что нужно предпринять, по вашему мнению, чтобы обезопасить экипаж от снарядов противотанковых орудий и бутылок с горючей смесью?

– Думаю, конструкторам надо обратить свои мысли на усиление броневой защиты танка. Было бы неплохо иметь и помощнее пушки для поражения огневых точек врага.

– А какому ходу вы отдаете предпочтение,– вмешался в разговор Серго Орджоникидзе,– гусеничному или смешанному, колесно-гусеничному?

– Мое личное мнение,– ответил Арман,– танк должен иметь гусеничный ход, но не такой, как у Т-26, а более совершенный, с более широкими гусеницами и с лучшим их сцеплением с грунтом. У Т-26 гусеницы узкие, имеют скверное сцепление траков. Недостатком Т-26 является и то, что на нем ведущее колесо спереди...

Арман уже готовился сойти с трибуны, но Сталин задал новый вопрос. Затем поступали вопросы еще и еще. Они были разными, затрагивали, казалось, самые мелочи. Когда же он сел на место и взглянул на часы, оказалось, что пробыл на трибуне больше часа. Чувствовалось, что выступление Армана понравилось, товарищи поздравили его.

Глубокий поиск

Сердце танка

Говоря о конструкторах танков, важно прежде всего вспомнить и тех, кто придавал боевым машинам способность перемещаться, да еще на нужных скоростях, заставлял их многие километры двигаться на одной заправке топлива. Как человек не может жить без сердца, так и танк без мотора. Более того, как писал после войны фашистский генерал Г. Гудериан, двигатель танка должен считаться таким же оружием, как и пушка.

А создать мотор еще труднее, чем сам танк или пушку. Танк создавали в обычных условиях за два-три года, двигатель же – за пять—семь лет, а то и больше. У нас в начале 30-х годов не было специального танкового двигателя. На танки в это время ставили отработавшие свой срок на самолетах авиационные двигатели. И если бы наши конструкторы не создали мощные и надежные танковые двигатели, то вряд ли пришлось бы говорить о преимуществах нашего танкостроения над немецко-фашистским.

К началу войны у нас уже был создан специальный танковый двигатель – дизель В-2. Он не имел аналогов в танкостроении. Кому конкретно из конструкторов, ученых и заводских коллективов мы обязаны его появлением, в этой главе и пойдет речь.

Уже в начале 20-х годов стало очевидным, что если разразится война, то она будет войной моторов. Для самолета они обеспечивают скорость и маневр в воздухе; для танка, как уже отмечалось,– скорость, проходимость, подвижность, маневр на поле боя, его запас хода. Отказал мотор – и самолет не полетит, а танк остановится на поле боя, превратившись в неподвижную мишень, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

На первых советских танках устанавливались автомобильные бензиновые двигатели. Когда же на Харьковском паровозостроительном заводе в 1930 году приступили к освоению быстроходного танка БТ-2, сконструированного на базе закупленного танка в США, то существующие автомобильные двигатели для него оказались маломощными. Поэтому на БТ-2 решили ставить авиационный двигатель, также созданный в США еще в 1915 году.

Л. М. Сойфер, хорошо знавший этот двигатель, рассказывал, что он имел плохой радиатор, который часто протекал. Смазывался двигатель касторовым маслом. Сейчас это может показаться странным, но так было.

Чтобы избавиться от иностранной зависимости, Советское правительство решило построить несколько крупных заводов, на одном из которых стали выпускать отечественный авиационный двигатель М-5, изготовлявшийся по лицензии фирмы «Либерти» (США).

Эти очень дефицитные авиационные двигатели с 1932 года начали устанавливать на танк БТ-5. Но поступали они с перебоями и качество их оставляло желать лучшего: капризные в работе, пожароопасные, они доставляли немало хлопот и конструкторам, и сборщикам, и испытателям, а главное тем, для кого они делались – воинам-танкистам. Согласно инструкции заводить мотор разрешалось только в присутствии пожарного. Нетрудно представить, какие неудобства вызывало это обстоятельство при эксплуатации танка даже в мирных условиях, а тем более – в боевой обстановке.

– Я еще с ума не сошел, чтобы воевать на этих «зажигалках», на которых и без войны-то не знаешь, где и когда сгоришь,– говорил один из танкистов, приехавший на завод получать машины.

Но сие уже, как молвится, ни от кого не зависело: специальных танковых моторов ни одна страна мира пока еще не имела, и поэтому к возможному воспламенению при заводке двигателя относились как к неизбежному злу.

Двигатель М-5, устанавливаемый на танки БТ-2 и БТ-5, не удовлетворял войска еще и потому, что он работал на дорогом высокооктановом авиационном бензине.

Короче говоря, назрела острая необходимость в создании танкового двигателя, работающего на тяжелом жидком топливе – дизельном. Решить эту задачу в условиях того времени было не так-то просто.

Небезынтересно напомнить, что первая попытка создать двигатель, работающий на керосине, была сделана еще в 1889 году русским морским офицером Е. А. Яковлевым. В его двигателе топливо воспламенялось с помощью калильной трубки.

Дизель-мотор

«В наше время большинство людей со словом „дизель“ связывают представление о двигателе внутреннего сгорания, работающем на тяжелом жидком топливе с воспламенением от сжатия. И многие нередко с удивлением узнают, что 80 – 90 лет назад это слово знали лишь друзья и знакомые Рудольфа Дизеля – германского инженера, которому человечество воздало редкую и высокую честь, начав писать его имя с маленькой буквы...»

– так начинает свой очерк «Миф о Дизеле» писатель Герман Смирнов. И дальше он говорит:

«В маленькой лаборатории, пропахшей маслом, керосином и дымом, прерывистый стук стоящей на стенде машины заглушал привычный деловой гул большого машиностроительного завода. И вдруг пресеклось хлопание широкого кожаного ремня. Огромное маховое колесо резко дернулось и только что провисшая ветвь ременной передачи натянулась, как струна.

Мастер в аккуратной рабочей блузе, который наблюдал за машиной с деревянной платформы, торжествующе приподнял над головой кепку. Высокий моложавый мужчина, увидевший снизу этот жест, тотчас понял, в чем дело: машина приняла нагрузку на себя. Он легко взбежал по деревянной лесенке и молча пожал руку помощнику.

В этот ненастный серый день – 17 февраля 1894 года – двигатель, испытывавшийся на стенде, проработал всего одну минуту. Но эта минута стала исторической».

Существо этого замечательного изобретения – необыкновенно остроумный способ воспламенения топлива в цилиндре. Вместо электрической искры, язычка пламени, раскаленной форсунки Дизель предложил быстрым и сильным сжатием нагревать воздух в цилиндре до температуры, превышающей температуру воспламенения топлива.

Биографы до сих пор строят догадки, пытаясь узнать, что натолкнуло Дизеля на эту идею. Думаю, догадки не нужны. Он шел к изобретению своего двигателя не как самоучка-конструктор, а как высокообразованный инженер. Руководствовался не интуицией практика, а анализом теоретика. Задавшись мыслью построить самый экономичный двигатель, предложенный еще в 1824 году французским офицером Сади Карно, Дизель тщательно изучил его единственный бессмертный трактат «Рассуждение о движущей силе огня». И почувствовал главный вывод уникальной работы:

«В телах, употребляемых для развития движущей силы, не должно быть ни одного изменения температуры, происходящего не от изменения объема».

Смысл этого утверждения ясен: по мысли Карно, в максимально экономичном двигателе нагревать рабочее тело до температуры горения топлива необходимо лишь «изменением объема», то есть быстрым сжатием. Когда же топливо вспыхнуло, надо ухитриться поддерживать температуру постоянной. А это возможно только тогда, когда сгорание топлива и расширение нагреваемого газа идет одновременно.

Вот откуда взялся метод воспламенения топлива от сжатия. Вот почему для Рудольфа он не был просто удачным решением чисто конструкторской задачи, а принципиальной особенностью, которой его двигатель обязан своей высокой экономичностью.

Всего через год после той исторической минуты, наполненной лихорадочной работой, перепиской и спорами с германским патентным ведомством, бессонными ночами и головными болями, Рудольф Дизель 28 февраля 1892 года получил патент № 67207 на «Рабочий процесс и способ выполнения одноцилиндрового двигателя», оказавшийся одним из самых дорогостоящих патентов мира.

Дизель верил в перспективность своей машины. После первых двух неудач, перепробовав десятки конструкций, Дизель решился сконструировать третью модель. «Первый двигатель не работает, второй работает несовершенно, третий будет хорош!» – говорил он своему коллеге Люсьену Фогелю.

Третий действительно оказался хорош. Но в процессе опытов над своей первой и второй моделями Дизель должен был отказаться от некоторых положений, запатентованных им в 1892 году.

Самая первая машина не сделала еще даже одного оборота, а Дизелю уже пришлось пересматривать идеи, заложенные в основу его знаменитого патента № 67207. Сжатие до 250 – 300 атмосфер он заменил в 8 – 10 раз меньшим: лишь бы топливо воспламенялось. Вместо того, чтобы поддерживать постоянную температуру, он решил поддерживать постоянным давление. Чтобы защищать цилиндр, применил водяное охлаждение, сильно снизившее экономичность, которую он сам считал важнейшим достоинством своего двигателя. Так потихоньку, без афиширования, появился второй патент № 82168, по сути дела отменивший все выгоды двигателя, заявленные в первом.

Сади Карно оказался пророчески прав, говоря, что экономия топлива «при многих обстоятельствах второстепенна, часто должна уступать первенство надежности, прочности и долговечности машины, малому занимаемому месту, дешевизне ее установки...» В свое время Дизель не усвоил этой великой инженерной заповеди. Это помогло сделать ему изобретение. Зато теперь, уступив требованиям практичности, он не только низвел свое изобретение с высот теоретической безупречности до уровня чисто конструкторской находки, но и открыл для других возможность оспаривать его права.

Конструктивно двигатель был несовершенным. За дело взялся Крупп. Выпущенный в 1898 году его заводом первый двигатель, развивавший мощность 35 лошадиных сил, работал на керосине, причем сгорание топлива происходило по линии, близкой к линии постоянного давления. Рабочий цилиндр пришлось снабдить водяной рубашкой, так как при сгорании по изобаре имеет место сильное повышение температуры, и охлаждение является неизбежным. Кроме того, затруднения конструкторского характера заставили отказаться от мысли о непосредственной подаче топлива в рабочий цилиндр под сильным давлением и перейти к распылению с помощью воздуха, сжимаемого предварительно в специальном компрессоре. Такой способ распыления топлива прочно укрепился в конструкции дизеля на приличный отрезок времени, и только перед первой мировой войной был осуществлен цикл Дизеля.

...Корректный, затянутый в черный узкий фрак, Рудольф Дизель стоически выслушивал длинное и высокопарное представление его публике, коротко и сдержанно поклонившись в ответ на дружеский всплеск аплодисментов, поднялся на трибуну. И едва ли хоть один из американских инженеров, собравшихся в обширнейшем зале Сент-Луиса, мог заподозрить, что блестящий докладчик, на прекрасном английском языке рассказывающий о достижениях и перспективах дизель-моторов, находится в безнадежно-отчаянном положении, близком к полному краху.

Тогда, в 1912 году, инженерная общественность мира привыкла видеть в Рудольфе Дизеле крупного преуспевающего специалиста, находящегося в зените славы. Не случайно нью-йоркские газеты поспешили известить своих читателей о приезде «доктора Дизеля – знаменитого дипломированного инженера из Мюнхена». Не случайно корреспонденты осаждали его всюду – в вестибюлях гостиниц, в фойе театров, в лекционных залах и даже в аллеях парков во время прогулок. Не случайно сам Эдисон – чародей американского изобретательства – публично заявил, что дизель-мотор – это веха в истории человечества. Даже гибель «Титаника» дала американским газетам лишний повод сделать комплимент гостю из Германии, оповестив читателей, что «Титаник» приводился в движение не дизель-моторами.

Да и сам Рудольф ни единым словом, ни единым жестом не показал своего отчаяния. Знаменитую сент-луисскую лекцию он посвятил блестящей будущности дизель-моторов, ни словом не обмолвившись о тех трудностях, промахах и неудачах, с которыми входило в жизнь его изобретение.

По-настоящему всю безвыходность, трагичность своего положения он, кажется, начал понимать лишь в последние дни своего визита в Америку, когда супруги Дизели гостили у Эдисонов...

Быть может, именно вид одержимого, увлеченного 65-летнего Эдисона, раскрыв перед Рудольфом неотвратимость краха, вызвал его раздражение. Возвращение в Мюнхен лишь подтвердило правильность предчувствий.

Не удержавшись, он на занятые в долг деньги купил акции электромобильной фирмы, которая в скором времени обанкротилась. И ему пришлось рассчитывать почти всю прислугу и заложить дом, чтобы осуществить свой последний план, о котором не знал и не догадывался никто...

1913 год Рудольф начал с разъездов. Он посетил Париж, Берлин, Амстердам. Потом с женой Мартой поехал в Сицилию, Неаполь, Капри, Рим. Лишь позднее Марта вспоминала странную фразу, на которую тогда не обратила внимания: «Мы можем попрощаться с этими местами. Больше мы их не увидим никогда». Он едет после в Баварские Альпы и в Швейцарию к Зульцеру, на заводе которого Рудольф Дизель проходил инженерную практику. Фрау Зульцер поразили происшедшие в нем перемены: «Это – не тот Дизель, которого мы знали раньше». Марта тоже начала замечать что-то новое в его поведении. Рудольф, который всегда следовал правилу – береженого бог бережет, как будто утратил свою обычную осторожность. Он, всегда считавший воздушные путешествия слишком опасными, неожиданно и с видимым удовольствием совершил путешествие на дирижабле.

А к концу лета разразился финансовый кризис. Выдержав натиск разъяренных кредиторов, Рудольф оказался полным банкротом, на его счетах в банках не было больше ни пфеннинга. И тут Дизель, совсем недавно отказавшийся от неплохо оплачиваемых должностей в американских фирмах, ухватился за предложение нового дизельного завода в Англии стать инженером-консультантом. Британский королевский автоклуб, прослышав об этом, просил Рудольфа 30 сентября 1913 года сделать на одном из заседаний доклад. Приняв предложение, Дизель начал готовиться к поездке в Англию. В начале сентября Марта уехала к матери, и Рудольф остался один в доме. Первое, что он сделал,– отпустил немногочисленных оставшихся слуг и попросил старшего сына – тоже Рудольфа – немедленно приехать к нему. Это была странная и печальная встреча. Обходя одну комнату за другой, отец наказывал сыну, что и каким ключом надо открывать, велел опробовать замки, показал, где хранятся важные бумаги. Потом сын уехал, и Рудольф остался в доме совершенно один.

Прислуга, вернувшаяся на следующее утро, обнаружила, что камин забит пеплом сожженных бумаг, а сам хозяин находится в мрачном, подавленном настроении. Через несколько дней Рудольф уехал во Франкфурт к дочери, где его уже ждала Марта. Проведя здесь несколько дней, он 26 сентября выехал один в Гент. Отсюда он отправил несколько открыток друзьям и жене письмо. Это было странное, смятенное, поэтическое письмо – свидетельство сильного расстройства или болезни Рудольфа. Адресовав его во Франкфурт, он по ошибке написал на конверте свой мюнхенский адрес. И эта ошибка, возможно, оказалась для него роковой. Марта получила письмо слишком поздно...

Вечером 29 сентября Рудольф Дизель с двумя коллегами и друзьями – Карелсом и Люкманом – погрузился в Антверпене на паром «Дрезден», идущий через Ла-Манш в Харвич. Около 10 часов вечера они разошлись по каютам, договорившись встретиться утром в 6.15.

Дизель в назначенное время не появился. Карелс пошел за ним. Дверь каюты оказалась запертой, и бельгиец с удивлением увидел, что койка, приготовленная стюардом для сна, даже не смята, багаж не раскрыт, хотя ключ торчал из замка чемодана. Карелс заметил карманные часы Рудольфа, положенные так, чтобы можно было видеть стрелки лежа на койке. Записная книжка лежала раскрытой на столе. И дата 29 сентября – отмечена в ней крестиком.

Обеспокоенный не на шутку, Карелс дал знать капитану. И тут выяснилось, что дежурный офицер во время утреннего обхода обнаружил шляпу и свернутое пальто Дизеля, засунутые под рельсы.

Лишь через 10 дней командир маленького бельгийского лоцманского катера в штормовом Северном море заметил качающийся на волнах труп. Моряки извлекли его из воды, сняли с распухших пальцев кольца, извлекли кошелек, карманную аптечку, футляр для очков и, следуя старой морской традиции, вернули морю его добычу. Вызванный в Бельгию сын Дизеля подтвердил, что все эти вещи принадлежали его отцу – Рудольфу Дизелю.

Родственники Дизеля были убеждены, что ом покончил с собой. Рудольф долго и мучительно болел, разорился. Он странно и непонятно вел себя перед этой поездкой. Потом выяснилось еще одно обстоятельство в пользу этой версии: накануне отъезда он подарил жене чемодан с просьбой не открывать его несколько дней.

В чемодане оказались деньги – 20 тысяч марок, все, что осталось от баснословного состояния. Наконец, отправляясь в путешествие, Рудольф взял с собой не золотые, как обычно, а стальные карманные часы...

Но если это самоубийство, то почему он не оставил никакой записки? Почему он, щепетильный и пунктуальный в любых формальностях, не оставил завещания? Почему накануне смерти он с интересом обсуждал вопросы, важные для его карьеры? Почему за несколько часов, может быть, за несколько минут до исчезновения он с энтузиазмом говорил о деталях своего выступления в автоклубе?

Никто и никогда уже не сможет ответить на эти вопросы. Как всякое таинственное и драматическое событие, исчезновение Дизеля породило немало темных слухов, догадок, домыслов, пересудов. Поговаривали о том, что Рудольфа убрали наемные убийцы, действующие в интересах конкурентов или иностранных держав, обеспокоенные установкой его двигателей на подводных лодках. Ходили даже слухи, что к устранению Дизеля приложили руки германские угольные монополии, начавшие опасаться конкуренции со стороны нефтяной промышленности. Сколь бы не интриговали воображение любителей такие возможности, трудно поверить, что так было на самом деле. Дизель-моторы не так уж сильно угрожали угольным монополиям. Их всеядность, напротив, открывала новые рынки для сбыта продуктов перегонки каменного угля. Не случайно именно Германия, лишенная нефти, долгое время производила больше дизель-моторов, чем богатая нефтью Америка. Да и в конце концов наивно было бы думать, что устранение Дизеля могло затормозить победное шествие дизель-моторов по земному шару.

Надо отметить, что через несколько лет после изобретения Рудольфом Дизелем своего мотора на одном из Петербургских заводов был испытан более совершенный стационарный двигатель, работавший и на керосине, и на нефти. Впрыск топлива осуществлялся сжатым воздухом, вырабатываемым специальным довольно громоздким компрессором.

Заслуга же создания бескомпрессорного двигателя с самовоспламенением рабочей смеси при высокой степени сжатия принадлежит нашему соотечественнику Г. В. Тринклеру. В 1900 году его двигатель, работающий на нефти и предназначенный для установки на транспортных средствах – теплоходах, подводных лодках, успешно прошел испытания на Путиловском заводе. В дальнейшем двигатели подобного типа пытались устанавливать на сухопутных транспортных средствах. Однако они оказались громоздкими и, что весьма существенно, малоэкономичными. Ликвидировать как тот, так и другой недостаток можно было, лишь сконструировав новую топливоподающую аппаратуру. А это был весьма крепкий орешек.

Харьковский паровозостроительный

В 1897 году в Харькове вступил в строй первый в России специализированный паровозостроительный завод с программой выпуска 185 паровозов в год.

После Октябрьской социалистической революции завод стал многоотраслевым, со значительной численностью рабочих. Наряду с паровозами и тракторами он выпускал дизели в 200 и 3100 лошадиных сил.

Еще в 1922 году в КБ теплового отдела ХПЗ начались исследования в области бескомпрессорного режима и разрабатывалась топливная аппаратура – насосы и форсунки, с помощью которых можно было осуществлять непосредственно впрыск топлива в цилиндр двигателя без помощи сжатого воздуха. В результате исследований в 1930 году был создан четырехцилиндровый бескомпрессорный дизель Д-40 мощностью 470 лошадиных сил с топливным насосом и форсункой оригинальной конструкции.

Возглавлял тогда тепловой отдел, или, как его называли,– отдел «400», Константин Федорович Челпан, человек волевой и целеустремленный, конструктор с теоретическим чутьем, умевший организовать творческий коллектив. Его критериями в работе двигателя были экономичность, прочность, простота. Во многом благодаря ему Д-40 показал довольно высокие результаты. В частности, хорошо работали насос и форсунка, а расход топлива составлял 175 граммов на лошадиную силу в час. К сожалению, двигатель имел большие размеры, а обороты коленчатого вала не превышали 215 в минуту.

Вот это «к сожалению» и не позволило приспособить Д-40 на танк, которому нужны двигатели гораздо меньших размеров и массы, способные сделать его быстроходным. Кроме того, танковый дизель должен иметь простую и надежную систему охлаждения и работать в условиях высокой концентрации пыли и при большой тряске. Само собой разумеется, что для тяжелых танков и мощности его не хватало, чтобы обеспечить соответствующее количество лошадиных сил на тонну массы танка.

Необходимо подчеркнуть, что над созданием танкового дизеля раньше, чем в тепловом отделе ХПЗ, начали заниматься в научно-исследовательском автомоторном институте. Почему именно в НАМИ? Дело в том, что с первых дней Советской власти наша страна прежде всего начала создавать воздушный флот, а для него нужны были моторы.

Но моторы молодой республике необходимы были также для автомобилей, тракторов, броневиков; танков и т. д. Вот почему Советское правительство организовало в стране первый научно-исследовательский автомоторный институт – НАМИ. Организовать его поручили Николаю Романовичу Бриллингу – профессору Московского высшего технического училища имени Н. Э. Баумана. Профессор Бриллинг был восходящей звездой русского моторостроения. Опубликованная в 1907 году его докторская диссертация «Потери в лопатках паротурбинного колеса», в которой впервые были освещены все факторы, определяющие КПД паротурбинного колеса, а также книги «Двигатели внутреннего сгорания» и «Исследования рабочего процесса и теплопередачи в двигателе Дизеля» были буквально нарасхват среди инженеров и студентов-мотористов.

В НАМИ начинали работать многие будущие известные советские моторостроители: Евгений Алексеевич Чудаков, впоследствии академик, Александр Александрович Микулин – племянник Н. Е. Жуковского, будущий академик и создатель авиационных моторов для многих поколений отечественных самолетов, и другие.

Диапазон работ НАМИ в то время был чрезвычайно широк: институт занимался авиационными двигателями, автомобильными моторами, а также конструированием самих автомобилей и созданием моторов для танков. При этом среди авиационных двигателей разрабатывались и нефтяные, и дизельные, и бензиновые как с воздушным, так и водяным охлаждением. Кроме того, Бриллинг по старой привычке строил еще и аэросани.

Экспериментальная база НАМИ была слабенькой: десяток-другой станков. И каждую новую конструкцию приходилось создавать, как говорится, на ощупь, методом проб и ошибок. Но слабость экспериментальной базы Бриллинг компенсировал очень высоким уровнем теоретических исследований. Сам он был первоклассным теоретиком.

Впоследствии по его инициативе были закуплены образцы зарубежных двигателей. Их разбирали, делали с них кроки-эскизы. А. А. Микулин буквально обнюхивал каждую деталь – это тоже была учеба. Потом – чертежи. И уже по готовым чертежам теоретики-«прочнисты» НАМИ, среди которых всегда выделялся Нейман, ставший впоследствии одним из ведущих специалистов по расчету поршневых авиамоторов, провели всестороннее исследование. Оказалось, что в ряде случаев зарубежные конструкторы двигателей даже не догадывались о скрытых возможностях их детищ. Иначе без особого труда модернизировали бы эти моторы, значительно повысив их мощность.

В 1930 году институт разделился. НАМИ теперь целиком ориентировался на автомобильную промышленность, тем более что началось строительство гигантского Нижегородского (ныне Горьковского) автозавода.

Другая часть автомотористов да плюс специалисты Центрального авиационного гидродинамического института были объединены в институт авиационного моторостроения, чуть позже названного Центральным – ЦИАМ.

Процитирую абзац из статьи А. Волгина «Т-34 против „тигра“ из „Науки и жизни“ № 1 за 1982 год:

«К концу 20-х годов в НАМИ были заложены научно-технические предпосылки для создания танковых двигателей. Конструкторские разработки в этом направлении начались в НАТИ в 1931 году. Создание двигателя было поручено главному конструктору двигателей тяжелого топлива А. К. Дьячкову. В короткие сроки – уже к 1932 году – были выпущены рабочие чертежи двигателя, получившего марку Д-300, и переданы для изготовления по ним опытных образцов на Харьковский паровозостроительный завод. При массе около 1200 килограммов короткоходный V-образный 12-цилиндровый двигатель без наддува имел мощность, а также компоновочные габариты, не превышающие габаритов тогдашних авиационных двигателей, которые были определены техническим заданием».

Запомним, что дизель Д-300 создавался специально для установки в танке и его габариты были заданы: не превышать габаритов тогдашних авиационных двигателей. Несомненно, освоение двигателя со столь высокими характеристиками в то время было делом нелегким. Поэтому харьковские паровозостроители изготовление их опытных образцов затянули. За что директор ХПЗ получил от наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе серьезный упрек.

Но и после этого дело не сдвинулось. Тогда в 1933 году изготовление Д-300 было передано на Ленинградский опытный завод (впоследствии имени С. М. Кирова). Там с большим трудом к 1935 году один экземпляр двигателя был изготовлен. Он испытывался на танке БТ-5 в течение года. Испытания прошли успешно, и танк с новым двигателем был показан наркому Серго Орджоникидзе.

Но этот двигатель в серию не пошел. Почему? Над дизельными двигателями в 30-е годы работали не только в НАМИ, но и в ЦИАМе – Центральном институте авиационного моторостроения. Разрабатывались они для установки на самолетах и дирижаблях. Созданный здесь авиационный двигатель тяжелого топлива АН-1 отличался высокой экономичностью и послужил основой для ряда многих быстроходных двигателей, применяющихся и по сей день. Подчеркнем – основой, а не прототипом, в том числе и будущего танкового двигателя.

Обратим внимание вот на что. Двигатель для танка Д-300 в НАМИ начал разрабатываться в 1931 году, в 1932 году были выпущены уже рабочие чертежи. Двигатель АН-1, опробованный на стенде, а затем установленный в самолете Р-1, не выдержал летных испытаний. Поэтому дальнейшие работы по созданию авиационного дизеля были прекращены.

Как уже сказано, на ХПЗ был тепловой отдел, или отдел «400». Ему в 1932 году Управление механизации и моторизации РККА и выдало задание на разработку танкового дизеля БД-2.

Чем же обусловлено то обстоятельство, что в НАМИ уже был разработан в чертежах танковый дизель Д-300, а военные выдали тепловому отделу ХПЗ почти аналогичное задание?

Во-первых, создание такого дизеля было необходимо для самого ХПЗ, так как со второй половины 1931 года он приступил к производству быстроходных танков БТ, на которые устанавливались авиационные двигатели М-5, имевшие мощность 400, а дизель НАМИ Д-300 имел мощность только 300 лошадиных сил. Установка его на БТ ухудшила бы скоростные и маневренные качества.

Во-вторых, учитывался и психологический фактор. ХПЗ не имел опытного производства и сам, например, для изготовления отливок из алюминия должен был обращаться к соседям, а тут еще чужой двигатель. Ясно, что ХПЗ будет двигать в первую очередь свои заказы.

И. Я. Трашутин в статье «Рождение танкового двигателя», опубликованной в 1975 году в журнале «Техника и вооружение», пишет:

«В начале 30-х годов по заданию правительства на одном из машиностроительных заводов, выпускавшем компрессорные дизели, приступили к созданию высокооборотного танкового дизеля. Согласно заданию, он должен был обладать более высокой мощностью, чем устанавливаемые в танках (отработавшие свой срок в самолетах) авиационные бензиновые двигатели, в то же время иметь габариты и удельный вес, приближающийся к авиационным двигателям».

Таким образом, конструкция его была определена: по габаритам и массе – не выше авиационных моторов М-5, то есть дизель БД-2 должен был лечь в прокрустово ложе авиационного двигателя; по рабочему процессу сгорания предполагалось учесть опыт, накопленный при создании дизеля БД-14, и опыт НАМИ и ЦИАМ.

Реализовать эти требования, да еще в кратчайшие сроки, было не легко. Мировая техника не имела танковых дизелей, удовлетворяющих этим требованиям. Правда, в августе 1931 года польское правительство закупило 38 английских машин «Викерс шеститонный», а спустя два года конструкторы этой страны изготовили своего первенца. От английского прототипа его отличали дизельный двигатель водяного охлаждения «Заурер». Но мощность его была всего 110 лошадиных сил, которая не могла обеспечить танку ни большой скорости, ни тем более высокой удельной мощности на тонну массы танка.

Советским конструкторам пришлось становиться на непроторенный путь. К тому же поставленная задача ложилась на плечи молодых конструкторских сил.

Основная трудность в создании дизеля с высокими техническими данными заключалась в том, что рабочий процесс такого двигателя, тепловой режим и механическая прочность деталей в условиях повышенных динамических нагрузок были еще мало исследованы. Правда, по вопросам конструирования дизелей к этому времени вышел ряд фундаментальных трудов советских авторов. Но это не очень-то помогало решить проблему. Требовались экспериментально проверенные данные. А их не было. Молодые конструкторские силы харьковского завода – трудолюбивые, талантливые, любопытные, умеющие довести дело до конца – создали сами своеобразную научно-исследовательскую лабораторию. Они посчитали, что строить весь двигатель сразу и идти по пути проб и ошибок, накапливая тем самым опыт, было долго и накладно. Лучше всего сделать двухцилиндровый отсек двигателя и на нем получить необходимые ответы. Так и сделали.

Их двигатель развивал мощность 70 лошадиных сил при 1700 оборотах в минуту. Это было мало и немало. При постройке 12-цилиндрового дизеля двигатель харьковчан мог иметь мощность 420, а двигатель германской фирмы «Заурер» всего 330 лошадиных сил.

Между прочим, блочные исследования перед постройкой всего двигателя применялись многими советскими конструкторами. Во-первых, это было дешевле, во-вторых, проще изготовить часть двигателя, чем весь, особенно при отсутствии крупной и хорошо оснащенной экспериментальной базы. Так, блочный метод исследований авиационного двигателя М-34 в 1930 году применил конструктор А. А. Микулин. Он решил сначала строить не весь V-образный мотор, а только его половину – один ряд цилиндров, всесторонне его испытать и только тогда, будучи уверенным, что все в порядке, создавать мотор целиком. А чтобы еще выиграть время, Микулин пошел на хитрость: он поставил свой блок цилиндров на картер мотора фирмы «Юнкерс». И только после испытания и отладки блока поставил его на рабочее место в «родном» картере. Это сэкономило конструктору 3 месяца...

В результате выполнения большого объема научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ на ХПЗ удалось подобрать основные конструктивные параметры нового дизеля и оформить материалы для его изготовления.

К 1 мая 1933 года быстроходный дизель БД-2 был собран и обкатан. Но испытания обнаружили в нем столько дефектов, что о постановке его на танк пока не могло быть и речи. Например, головка двигателя с двумя клапанами не обеспечивала заданной мощности из-за низкого коэффициента наполнения цилиндров. Оказались недостаточно жесткими конструкции картера и коленвала. Дизель имел значительную вибрацию. Картер давал трещины, в его соединениях появлялись течи масла, разрушались подшипники коленчатого вала. В соединении головки блоков с блоком цилиндров пробивались газы, появлялись трещины в опорах кулачкового валика. Недостаточной была и жесткость цилиндров, из-за чего нарушалась их геометрия, а это приводило к нарушению нормальной смазки поршневой группы, разрушались поршневые кольца.

Конструкторы перепутали день и ночь, гоняя дизель на стенде, затем то разбирая его после очередной поломки, то вновь собирая.

Позднее один из конструкторов Н. А. Кучеренко вспоминал:

«Понимая, что военное дело не может стоять на месте, наш заводской коллектив поставил перед собой задачу: заменить бензиновый мотор на мощный малогабаритный быстроходный дизель. Но в практике танкостроения такого дизеля еще не было. И тогда пришло решение – создать его... И двигатель был создан!

Однако он не сразу встал на свое место. Как строптивый конь, новый двигатель доставил немало хлопот. Во время испытаний модернизированной машины то и дело происходили различные поломки. Но конструкторы не отчаивались. Дизель постепенно стал «привыкать» – устойчиво работать на испытательном стенде и в опытном образце».

Основная трудность заключалась в том, что рабочий процесс такого двигателя, тепловой режим и механическая прочность его деталей в условиях повышенных динамических нагрузок были еще мало исследованы. Лишь предполагалось, что давление газов в цилиндрах быстроходного дизеля превысит в 2 – 2,5 раза давление вспышки в обычных карбюраторных двигателях. А как будет?

Для решения возникших проблем требовались экспериментально проверенные данные. Для исследовательских работ на заводе был изготовлен 2-цилиндровый двигатель БД-14 с V-образным расположением цилиндров, с углом развала 45°. Диаметр цилиндров был выбран 140 миллиметров с ходом поршня 165 миллиметров. Такой двигатель при 1700 оборотах в минуту развивал мощность 70 лошадиных сил.

Параллельно началась конструктивная проработка и изыскание материалов для 12-цилиндрового дизеля БД-2 – родоначальника отечественного танкового дизеля.

В результате выполнения большого объема научно-исследовательских работ удалось подобрать основные конструктивные параметры нового дизеля и материалы для изготовления. Его мощность составила 400 лошадиных сил при 1700 оборотах в минуту, удельный расход топлива 180 – 190 граммов на лошадиную силу в час, диаметр каждого поршня 150, ход поршня 180 миллиметров, угол развала между цилиндрами 60 градусов, охлаждение принудительное, водяное. Камера сгорания была смещена относительно оси цилиндров. Каждый цилиндр снабжался впускным и выпускным клапанами. Неподвижные части кривошипно-шатунного механизма {картер, блоки, головки) соединялись силовыми шпильками. Коленчатый вал имел конусный конец с одной шпонкой для крепления главного фрикциона.

При проектировании конструкторы разработали две схемы общей компоновки двигателя: полублочную с отдельными стальными цилиндрами и блочную со вставными гильзами и общей головкой, а также несколько вариантов передач к распределительным валам.

Все дизели того периода были водяного охлаждения и строились в основном по блочной схеме. Наибольшее распространение получили V-образные двигатели – два блока по шесть цилиндров.

Советское правительство внимательно следило за развитием моторостроения и принимало все меры для его форсирования. На вторую пятилетку намечался переход на производство только бескомпрессорных дизелей на всех заводах страны и широкое развитие производства легких дизелей для всех видов транспорта: тепловозного, автомобильного, тракторного и даже авиационного.

Уже в ноябре 1930 года вышло специальное постановление ЦК ВКП(б) об установлении дизелей на автомобили и тракторы. Надо сказать, что на первых порах при создании дизеля БД-2 на ХПЗ недостатка в квалифицированных кадрах конструкторов-дизелистов не ощущалось. В разработке дизеля активно участвовали такие опытные конструкторы-дизелисты, как К. Ф. Челпак, Я. Е. Вихман, Т. П. Чупахин, И. С. Бер, А. В. Дворниченко, военпред завода М. Н. Федоров и другие. Поэтому наркомат тяжелой промышленности, хотя и имел в своем распоряжении ЦИАМ, поручил отделу «400» ХПЗ также работы по доводке авиационного двигателя АН-1. И получилось, что отделу в дальнейшем пришлось одновременно трудиться над разработкой и доводкой модификаций дизелей: авиационного, танкового. Это, конечно, распыляло силы. Но говорят: нет худа без добра. Опыт работы по созданию легких, быстроходных авиационных дизелей с их высокой культурой проектирования и производства был использован при постройке на ХПЗ более мощного варианта танкового дизеля БД-2.

Пополнились и конструкторские силы, работавшие над созданием и доводкой танкового дизеля. Теперь в тепловом отделе «400», по-прежнему возглавляемом К. Ф. Челпаном, рядом с его помощниками Я. Е. Вихманом, И. Я. Трашутиным, П. О. Яриным работали такие квалифицированные конструкторы, как А. К. Башкин, Г. Д. Париевский, С. Ф. Горбатюк, Е. М. Лев, М. Н. Литвиновский.

В октябре 1933 года на ХПЗ из Москвы прибыла представительная комиссия. Возглавил ее начальник кафедры двигателей Военной академии механизации и моторизации РККА профессор Ю. А. Степанов. В комиссию вошли военпред ХПЗ М. Н. Федоров, а также И. И. Гутерман, Н. А. Шалягин, Т. П. Чупахин, И. Я. Трашутин, М. П. Поддубный и другие.

Комиссия решила подвергнуть испытаниям два дизеля БД-2. Один был размещен на стенде, а второй комиссия потребовала установить на танк БТ-5.

Вот тут-то и возникли споры, а нужно ли на танк устанавливать дизель вместо бензинового двигателя? Тем более, что уже был проект в дальнейшем на танк вместо двигателя М-5 установить более надежный авиационный бензиновый двигатель М-17Т, освоение которого только что начато промышленностью.

– Дизель экономичнее, он расходует меньше топлива на единицу мощности. Главное же – применение тяжелого дизельного топлива вместо авиабензина уменьшает опасность пожара в танке,– говорили приверженцы дизеля.

– Но... новый двигатель еще только проходит стендовые испытания и лишь предполагается опробовать его в танке. А как он себя поведет в нем – бабушка надвое сказала,– возражали скептики.

– Все без исключения иностранные танки имеют бензиновые моторы. Целесообразно ли для наших танков вводить особый сорт горючего? Это затрудняет снабжение войск, машины не смогут заправляться бензином со складов, захваченных у противника...– возражали противники дизеля.

В разгар спора конструктор Николай Кучеренко на заводском дворе использовал не самый научный, зато наглядный пример преимущества нового топлива. Он брал зажженный факел и подносил его к ведру с бензином – ведро мгновенно охватывало пламя. Потом тот же факел опускал в ведро с дизельным топливом – пламя гасло, как в воде...

И тут же Кучеренко добавлял:

– Кто же из вас не знает, что пожар в танке угрожает взрывом боекомплекта, последствия которого непоправимы...

– В принципе дизель проще по конструкции и надежнее бензинового мотора, он не имеет «деликатных» систем зажигания и карбюрации рабочей смеси,– убеждал сомневающихся конструктор Афанасий Фирсов.– Топливо с помощью форсунки подается непосредственно в цилиндры двигателя и самовоспламеняется, когда температура сжимаемого воздуха достигает необходимой величины...

Дизель БД-2 установили на танк БТ-5 и к 16-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции (к 7 ноября 1933 года) провели первые пробеговые испытания танка.

Члены комиссии обратили внимание на устойчивость работы дизеля при изменениях нагрузок и переключениях передач, на жесткость и вибрацию при работе его в танке и многое другое. Но так как среди проверявших не было специалиста-танкиста, который мог бы дать квалифицированное заключение по характерным особенностям работы дизеля в танке и управлению машиной, то снова вокруг дизеля вспыхнули жаркие споры.

Теперь уже противники установки дизеля на танках кроме теоретических предпосылок имели и некоторые данные испытаний. Некоторые члены комиссии заметили, что работа дизеля в танке вызывает ненормальную и повышенную его вибрацию, которая передается на броневой корпус, а это вызывает болезненные ощущения у экипажа машины. Высказывались опасения, что такое явление повысит утомляемость танкистов. Говорили, что вибрация дизеля помешает вести наблюдение через оптические приборы и, следовательно, затруднит стрельбу из орудия.

Были высказаны мнения и об особо вредной вибрации, возникающей при работе дизеля на критических оборотах и повышенных нагрузках.

Не обошлось и без предложений о сокращении безостановочных и суточных пробегов для экипажей танков, в которых установили дизель.

После доработки дизеля, внесения в его конструкцию некоторых усовершенствований провели повторные испытания. На них двигатель проработал 100 часов, развивая заданную мощность, что было уже большим достижением.

В марте 1935 года Советское правительство, не ожидая результатов испытаний дизеля БД-2, приняло решение о строительстве специального завода для его выпуска.

Пока подготавливались чертежи и вся техническая документация, необходимые для строительства завода, дизели БД-2 испытывались на танках БТ-5, а затем и на танках БТ-7.

БД-2

Когда руководителю теплового отдела ХПЗ К. Ф. Челпану стало известно, что начальник отдела перспективных двигателей ЦИАМ А. Д. Чаромский проектирует быстроходный дизель АН-1 для применения в авиации, он решил попытаться поставить дизель БД-2 на серийный самолет-разведчик Р-5 конструкции Н. Н. Поликарпова. С этой целью Челпан вызвал к себе конструктора И. Я. Трашутина.

Иван Яковлевич Трашутин, можно сказать, вырос на ХПЗ. Еще мальчишкой он приносил сюда обеды отцу, который работал модельщиком литейного цеха. Часами любознательный Ваня смотрел, как отливаются детали дизеля. Бывали дни, когда отец после смены водил его по цехам, рассказывал, как строятся моторы. Подростком Трашутин уже сам стал работать. Сначала – рассыльным, а потом слесарем. На заводе он вступил в комсомол, а девятнадцатилетним в 1925 году его приняли в партию большевиков.

Ивана Трашутина тянуло к знаниям. И он пошел по пути, по которому шла передовая молодежь тех лет. Поступил на рабфак, затем в вуз – на механический факультет Харьковского механико-машиностроительного института. Потому что стране нужны были специалисты высокой квалификации.

Через пять лет, в 1931 году, Иван Трашутин вернулся на завод с дипломом инженера. Его направили в отдел тепловых двигателей на должность конструктора.

В отделе царила атмосфера содружества, творчества. Здесь каждый работал со страстью, каждый стремился помочь и поддержать товарища. И очень быстро Трашутин включился в создание дизеля Д-40, успел к самому начальному этапу разработки танкового дизеля БД-2.

Известно, что, создавая новую машину, конструктор должен хорошо знать старые, видеть их достоинства и недостатки. Трашутин быстро понял эту особенность своей профессии. Тепловые двигатели, все, что было создано в этой области техники за многие десятилетия, и все, что создавалось в 30-х годах, он изучил досконально. Позднее Иван Яковлевич сравнивал этот период своей конструкторской работы с состоянием, когда поднимаешься на высокую гору.

За год Трашутин, работая в коллективе теплового отдела над созданием танкового дизеля БД-2, успел сделать немало. Его талант, успехи в конструировании дизеля не остались незамеченными. Осенью 1932 года Трашутина вызвали в Москву, в ЦК ВКП(б), и сказали:

– Думаем послать вас в Америку учиться...

Затем был долгий и серьезный разговор в Высшем совете народного хозяйства.

– Нас особенно интересует уровень дизелестроения в США,– подчеркивали там.

...Зимой 1933 года Трашутин защитил диссертацию в Массачусетском технологическом институте. Профессор ему сказал:

– Знаете, у нас, американских инженеров-конструкторов, бытует поговорка: «Он недостаточно умен, чтобы делать простые вещи». О вас этого не скажешь. Вы умеете делать простые вещи.

То была высшая похвала.

В торжественной обстановке Ивану Яковлевичу вручили пергаментный квиток, подписанный Карлом Т. Комптоном, в котором говорилось, что Трашутину присваивается степень магистра технических наук.

По возвращении на родину Трашутин узнал о технических новинках и в ряде других зарубежных фирм.

Об этом ему рассказали конструкторы-дизелисты ХПЗ Я. Е. Вихман и К. Ф. Челпан, побывавшие в Германии, А. А. Микулин, посетивший в Англии заводы фирмы «Роллс-Ройс», во Франции – фирмы «Испано-Сюиза», в Италии – ФИАТ, в Германии – БМВ.

Ивана Яковлевича особенно заинтересовали технические решения предприятий французской фирмы «Испано-Сюиза», а также топливная аппаратура фирмы БОШ.

С гордостью Трашутин узнал, что и советские конструкторы ХПЗ, других заводов и ЦИАМа кое-что значительное сделали в области моторостроения.

...Шел январь 1934 года. В радужном, приподнятом настроении Трашутин переступил порог скромного кабинета начальника теплового отдела ХПЗ. Разговор с Константином Федоровичем Челпаном сразу принял деловой характер. Суть его вот в чем. Один из авиационных заводов нашей страны выпускает самолет многоцелевого назначения Р-5. На этом самом массовом самолете ВВС, Аэрофлота и полярной авиации устанавливается тот же мотор БМВ (М-17), который стоит и на танках БТ. Командование ВВС не устраивает этот мотор по многим причинам. Во-первых, за лицензию мы платим золотом. Во-вторых, и это главное – 25 процентов всех неполадок с самолетом происходит из-за электрической системы зажигания. Р-5 как самолет-разведчик нашпигован радиоаппаратурой, в которой опять-таки из-за этого зажигания происходят помехи. В дизеле это исключено.

– Поэтому,– продолжал Константин Федорович,– в небезызвестном вам ЦИАМе и небезызвестный вам главный конструктор А. Чаромский проектирует быстроходный дизель АН-1 для применения в авиации. Конструктора авиационных моторов Микулина вы тоже знаете... Он тоже заканчивает разработку двигателя М-34 мощностью 750 лошадиных сил. Для установки на Р-5.

Трашутин слушал и хотел понять, куда клонит начальник теплового отдела.

– Надо и нам попробовать,– сказал Челпан,– поставить БД-2 на серийный самолет Р-5.– И после некоторой паузы добавил: – Что, если вам, Иван Яковлевич, возглавить конструкторскую секцию БД-2?

– Согласен,– не раздумывая, ответил Трашутин.

– Вот и хорошо. Люблю отважных. В нашем деле правы те, кто умеет в сегодняшней неустроенности, сутолоке увидеть завтрашний день... Не помню, кто именно, но очень мудро сказал: «Если ты живешь будущим, то живешь в настоящем». Прямо в точку. Конструктор должен быть зорким, очень внимательным ко всему новому. Завершайте поскорее пусковой период. И, пожалуйста, не надейтесь на благодетельное «вдруг», когда ищешь одно, а находишь совсем другое. Это тоже бывает. Нужен тщательно подготовленный поиск. Думаю, у вас теперь, после стольких лет учебы, достаточно знаний. Ну а опыт – дело времени.

И тут же пошел практический разговор о достоинствах и недостатках БД-2, о деталях, материалах, предстоящих испытаниях.

– Так с чего начнем, Иван Яковлевич?

– Думаю, с плана работы.

– Давайте план работы. Но чтобы наша с вами отвага не кончилась на кончике пера.– И улыбнулся.

Трашутин проявлял к Челпану симпатию. Однако полный контакт между ними установился не в тот день, а некоторое время спустя, когда Трашутин с головой ушел в конструкторские дела.

Приступая к доработке быстроходного дизеля БД-2, Трашутин знал, что головка двигателя с двумя клапанами не обеспечивала заданной мощности из-за низкого коэффициента наполнения цилиндров. При одном и том же литраже в цилиндре может вместиться разное весовое количество горючей смеси. Чем выше давление, под которым находится смесь, тем ближе друг к другу ее частицы и тем больше их масса в одном и том же объеме. Таким образом, масса смеси, заполняющей цилиндр, или, как говорят, наполнение двигателя, тем больше, чем выше давление.

Наполнение двигателя в большой степени зависит от фаз газораспределения. Время, на которое открывается впускной клапан, очень невелико. В то же время воздух, поступающий в цилиндр по узким каналам и трубам с большой скоростью, встречает на своем пути значительное сопротивление, происходят потери давления, вследствие чего оно, естественно, уменьшается. Выходило, что нужно увеличить каналы, по которым в цилиндр поступает воздух.

Поняв физическую сущность явления, нетрудно найти и способ устранения недостатка. Задача вроде простая: увеличить сечение впускных отверстий. Но как осуществить это конструктивно? Над этим нужно было думать.

Трашутин накопил солидный багаж теоретических знаний. А вот достаточного практического опыта еще не имел. Критическое осмысливание конструкторских решении другими, конечно, полезно всегда, но этого мало.

Иван Яковлевич приступил к обобщениям и выводам, к новым конструктивным решениям.

Так, при первоначальном проектировании двухрядного дизеля с V -образным расположением цилиндров шатуны их обоих рядов попарно надели на одну шейку. Испытания показали, что такое крепление имеет ряд конструктивных и технологических недостатков.

При доводке эти детали были переделаны. Конструкторы сделали главный шатун, а к его приливу при помощи пальца установили прицепной шатун. Это уже было достижением и с конструктивной, и технологической точек зрения. С прицепными шатунами ход поршня в одной группе цилиндров стал больше, чем в другой, так как центр нижней головки прицепного шатуна движется не по окружности, а по овалу.

Конструкторы во главе с Трашутиным провели и другие усовершенствования двигателя. На повторных испытаниях он проработал 89 часов, развивая заданную мощность.

Иван Яковлевич ликовал. Да и как было не ликовать: первая почти самостоятельная работа, пусть не создание агрегата с азов, а только его доводка. Но это был уже успех, добытый за сравнительно короткое время. Ведь могли уйти и годы на устранение недостатков, что нередко случалось в процессе технических доработок.

БД-2 установили на самолет Р-5. Рано утром Иван Яковлевич прибыл на местный аэродром. Здесь уже были Челпан, Вихман, другие конструкторы и инженеры отдела «400».

– Волнуюсь,– признался Вихману Трашутин.

– А ты думай не о полете, а о деле, о том, как улучшить двигатель, и тогда не будет страшно. Конструктор обязан верить в свои силы... Сомнения недопустимы.

Вихман взял Трашутина под руку, увел в сторону от самолета.

– Конструктор,– сказал он,– вырастает не в один день. На это ему требуются годы. Переход со студенческой скамьи в мир реального инженерного творчества, как правило, сопровождается еще и обкаткой. Представления, сформировавшиеся за годы учебы, сталкиваются с реальностями инженерной практики, конструкторского бытия. Что-то дополняется, развивается, крепнет, что-то, напротив, отпадает, как шелуха. Радости и разочарования еще плотнее сближаются друг с другом.

...Взревел двигатель самолета, тот самый двигатель, над которым трудился Трашутин. Работал он ровно и четко. Р-5 стремительно разбежался, поднялся в воздух.

Несколько испытательных полетов показали надежную работу двигателя.

Предстояло показать самолет с новым двигателем в Москве. Трашутин и другие конструкторы заранее прибыли в столицу, чтобы встретить Р-5 на Ходынском поле. На аэродром приехали К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, Я. А. Алкснис.

...Летит! Маленькая точка все увеличивалась. Р-5 удачно приземлился. Казалось бы, что еще? Но...

Нарком авиационной промышленности Петр Ионович Баранов сообщил, что специальная комиссия, в состав которой вошли опытные летчики и конструкторы, должны еще с дизелем ознакомиться.

Конкурировать БД-2 с авиационным мотором М-34 конструкции А. А. Микулина было нелегко. Мощность его была чуть ли не наполовину меньше, чем у М-34. На его стороне лишь одно преимущество – то, что он не бензиновый карбюраторный. Только и всего. Правда, мощность можно было форсировать, для этого в БД-2 имелись резервы. Но... При дальнейших полетах началась полоса неудач. Авария следовала за аварией.

Мотор не приняли.

Пришлось начинать все сначала – расчеты, чертежи, изготовление опытных образцов, испытания. Трашутин понимал, что аварии – итог недоработок, спешки, поиска, наконец. Успокаивал себя тем, что какое-то количество неисправностей они сведут к минимуму, а уж затем – полностью их устранят.

У себя, на ХПЗ, Челпан собрал конструкторов, инженеров отдела. Трашутин доложил о результатах испытаний БД-2 на самолете Р-5. Причина аварий – поршневые пальцы выходят из строя из-за усталости металла.

– Вот следствие: все на столе лежит, можно убедиться,– сказал Иван Яковлевич,

Сообщение не вызвало кривотолков. Решили оставить в покое самолеты и все силы сосредоточить на доводке танкового двигателя.

Аксиома

В апреле 1935 года Трашутин был назначен помощником начальника отдела по опытно-конструкторской работе, а вскоре – начальником серийно-конструкторского бюро по дизелю БД-2. Возросли объем работы и ответственность. Предстояло завершить подготовку технической документации, необходимой для строительства моторного завода, и одновременно вести доводку БД-2.

Да, БД-2 капризничал, никак не хотел под нагрузкой отрабатывать положенные ему 100 часов. Чупахин, Трашутин, Бер, Челпан, военпред Федоров и другие иногда не выходили из КБ по нескольку дней, решая головоломные задачи, которые преподносил строптивый дизель. Оказались недостаточно жесткими конструкции картера и коленчатого вала. Дизель вибрировал, и картер давал трещины, появлялись течи масла, разрушались подшипника коленчатого вала, в соединении головки блоков с блоками цилиндров пробивались газы... Недостаточная жесткость гильз цилиндров приводила к нарушению их геометрии, а это, в свою очередь, нарушало нормальную смазку поршневой группы, вызывало разрушение поршневых колес.

Все эти и другие дефекты требовали значительной доработки узлов дизеля. На это ушел весь 1936 год, почти половина 1937 года. А тут на ХПЗ опять нагрянула комиссия из Москвы, возглавляемая профессором Ю. А. Степановым. И опять испытаниям подвергались два дизеля БД-2: один – на стенде, второй – установленный в танке.

Испытания дизеля, установленного в опытном образце БТ-5, проводились по сокращенной программе. Цель их заключалась в том, чтобы дать возможность членам комиссии ознакомиться с условиями работы дизеля в танке и при этом выявить особенности управления машиной. Выяснилось, что при изменениях нагрузок на дизель и переключении передач он работает более устойчиво, чем бензиновый мотор. Это уже было достижением.

А вот вибрация оставалась. Оставались и некоторые другие дефекты дизеля. Их нужно было устранять.

В октябре 1937 года доклад директора ХПЗ Бондаренко и содоклад военпреда Федорова о состоянии работ с танковым дизелем слушались в Москве.

Нужно было Федорову обладать мужеством, чтобы в то время, когда еще разговоры вокруг дизеля продолжались в неблагожелательном тоне, заявить, что дизель отвечает всем требованиям для работы в танке, а его дефекты понятны конструкторам и технологам завода, и они будут устранены.

– Они объясняются, главным образом, тем, что когда его решили установить в самолете Р-5, то уменьшили массу. А это повлекло за собой снижение требований к жесткости его основных деталей: картера, блоков, гильз и других.

Федоров просил ускорить подготовку серийного производства дизеля и оказать заводу помощь конструкторами и технологами из авиационной промышленности.

Уже вскоре на заводе быстрыми темпами пошло строительство помещений для отдела «400». В сентябре 1938 года из Центрального института авиационного моторостроения на постоянную работу для доводки дизеля в отдел «400» прибыли технологи Поддубный, Гусев, Бабенко, Могилевский, Брусникин и другие, конструктор Чупахин.

«Это были люди больших знаний и большого практического опыта,– пишет А. В. Дворниченко – ветеран этого КБ.– Они привезли немало интересных конструкторских идей и предложений...

По решению правительства Украинский научно-исследовательский дизельный институт, находившийся в Харькове, влился в состав отдела «400» со всеми своими кадрами, лабораториями и производством. Дело пошло быстрее и энергичнее».

Прибывшие из ЦИАМа товарищи включились в работу над танковым дизелем.

Директор завода Бондаренко с группой технологов и мастеров выехал в США за недостающим оборудованием.

Создание дизеля В-2 (этот индекс был присвоен двигателю БД-2 при разработке серийной технологии) не обошлось и без людских потерь. Был оклеветан и арестован К. Ф. Челпан. Это произошло в декабре 1937 года.

В отделе «400» всем это казалось чудовищной несправедливостью по отношению к человеку честному, открытому, талантливому. Его соратники по работе не видели ничего такого, что порочило бы имя и дело этого человека.

Л. М. Сойфер, работавший в дизельном КБ, которое возглавлял К. Ф. Челпан, и живший в одном с ним доме, так рассказал об аресте своего старшего товарища. Поздно вечером к дому подъехала машина – «черный ворон», из которой вышли трое из НКВД и через некоторое время вывели из квартиры Челпана.

Еще наивный, только что окончивший институт, Сойфер, придя на работу, с кем-то поделился об аресте Челпана. А на утро следующего дня Сойфера вызвали в отдел кадров, где сидел сотрудник НКВД, который, насупив брови, сердито спросил:

– Откуда вы знаете об аресте Челпана?

– Я живу вместе с ним в одном доме, все жильцы говорят об этом, да и на двери его кабинета пломба!

– Знаете и молчите! Не распространяйте слух,– последовало угрожающее предупреждение.

Леонида Мироновича мучил вопрос: кто же мог донести на него, Сойфера? Ведь он говорил об аресте Челпана не всем в отделе? Решил спросить об этом у руководителя группы. Тот, услышав вопрос, побагровел и замахал руками. Почти шепотом произнес:

– Не говорите об этом никому, даже мне...

Только много-много лет спустя, когда уже конструкторская мысль Челпана была осуществлена его последователями и товарищами, когда страна прошла через страдания и победы в Великой Отечественной войне, имя замечательного труженика было очищено от грязи и накипи, осталось честным и светлым в памяти всех.

После ареста Челпана главным конструктором дизельного завода стал Т. П. Чупахин, а М. П. Поддубный– заместителем главного инженера по доводке танкового дизеля. Брусникина назначили начальником отдела «400», а Трашутина – помощником начальника отдела по опытно-конструкторской работе, затем начальником серийного конструкторского бюро по дизелю В-2.

Основным направлением в работе отдела «400» были приняты рекомендации аппарата военной приемки завода и комиссии, возглавляемой профессором Ю. А. Степановым.

Доводка дизеля близилась к концу, и перед коллективом завода все больше вставала проблема: «танк и мотор». Трашутин вникал в нее глубже и глубже. Он знал, что мотор должен воевать, что его конструкция призвана служить танку, обеспечивать ему выполнение сложных тактических задач. Это – аксиома. Но чтобы лучше «связать» мотор и боевую машину, следовало хорошо разбираться и в конструкции танка, а он, Иван Яковлевич, только дизелист. Конструктором танков был Михаил Ильич Кошкин. К нему и потянуло Трашутина. Ему нравилось, с какой страстью Кошкин отстаивал свои технические идеи. Михаил Ильич никогда не отступал от намеченного плана, не соглашался ни на какие замены, подмены одного другим, если такие замены были хуже для дела.

Это порой стоило ему нервов и нервов.

Трашутин как-то спросил его:

– Для чего вам нужна эта нервотрепка?

– Птице для того, чтобы летать, необходима опора на воздухе, нужна встречная струя.

Трашутин рассмеялся:

– Однако вы любите острые ощущения!

– Когда меня критикуют, зло критикуют, я порой радуюсь: стало быть, идея твоя уж очень перспективна,– весело сказал Кошкин.– Важно, чтобы рядом были единомышленники. Знаете поговорку: горе на двоих – полгоря, а радость на двоих – две радости.

Талант и увлеченность Михаила Ильича не заслоняли партнеров, а стали своего рода творческим магнитом.

При конструировании танков надо было освоить много видов работ, например, штамповку деталей из высоколегированных сталей, отливку крупных алюминиевых узлов, заливку вкладышей подшипников свинцовистой бронзой. Особая забота – изготовление так называемых прецизионных пар для топливной аппаратуры. Это немыслимо тонкая, ювелирная работа. Был в то время в стране только один завод, который изготавливал эти пары с микронными зазорами,– Челябинский тракторный. Харьковчанам предстояло войти в контакт с уральцами, наладить производственную кооперацию.

Не знал и не предполагал Иван Яковлевич, что ему придется приезжать в Челябинск за материалами для своих дизелей. И даже в 1938 году, будучи на ЧТЗ в командировке, он не мог предположить, что минет каких-нибудь три года, и он свяжет себя с этим заводом на всю оставшуюся жизнь.

Когда он первый раз зашел в цех топливной аппаратуры ЧТЗ, то поразился стоявшей там относительной тишиной. Удивительно тонкие, талантливые руки работниц на миниатюрных станочках снимали с деталей минимальный лишек... Микронная точность! Да, эта работа была по плечу только им, рукодельницам. Грубые мужские руки здесь не подходили.

Многотонный, на первый взгляд, грубый танк и микрон... Потому и грозен танк, что его агрегаты, узлы, детали точны до микрона!

В апреле 1938 года на завод из Москвы вновь прибыла комиссия. На этот раз более значительная как по количеству, так и по составу. Возглавлял ее военинженер 1 ранга Д. И. Илюхин. Она должна была провести всесторонние испытания танков БТ-7 и трактора-тягача «Ворошиловец» с установленными на них дизелями В-2, а также испытать дизели на стенде.

В комиссию вошли специалисты как приехавшие из Москвы, так и заводские. Разделились на подкомиссии, каждая из которых должна была испытывать свой дизель.

Е. А. Кульчицкий, М. И. Кошкин, А. А. Морозов, И. А. Кучеренко, Т. П. Чупахин, И. Я. Трашутин и другие в полевых условиях производили испытания танков БТ-7 с установленными на них дизелями В-2.

Два члена комиссии, а также трактористы с производства испытывали трактор «Ворошиловец» с дизелем В-2.

Профессор Ю. А. Степанов, М. Н. Федоров, О. М. Федоров вместе с мотористами и другими специалистами завода производили испытания дизелей В-2 на стендах. На этих испытаниях, продолжавшихся два месяца (апрель – май 1938 г.), дизели В-2 на стендах проработали не менее 100 часов, на танках БТ-7 – около 40– 50 часов.

Дефекты были. И немало. Однако комиссия отметила, что дизель В-2 в исполнении, предъявленном на испытания, отличается значительными улучшениями в сравнении с ранее испытанными. Необходимо внести в узлы дизеля некоторые конструктивные и технологические изменения и после этого установить мотор на танки БТ-7 и тракторы «Ворошиловец».

Члены комиссии считали необходимым устранить все обнаруженные дефекты дизеля В-2 до установки его на опытные танки А-20 и А-32, которые в 1939 году предстояло предъявить на государственные испытания. Это оказалось возможным, хотя и потребовало огромных усилий конструкторов и всего коллектива завода.

В апреле 1938 года проведены 100-часовые ходовые испытания дизеля В-2 также на толстобронном танке А-20, а затем в мае 1939 года – государственные ходовые испытания двух танков Т-32 на гарантийный срок в условиях пересеченной местности. Проводили испытания военные инженеры Рохмачев и Федоров, конструкторы Чупахин, Трашутип и технолог Поддубный.

...Два танка рванулись вперед, и, казалось, никто и ничто не в силах их остановить.

– Танкисты будут довольны такой машиной,– сказал председатель государственной комиссии полковник Рохмачев.– Лоб – 40 миллиметров, борт – 30. А как идет – любо-дорого! Дизель – богатырь. Танк мчится, словно табун лошадей!

– Да, дизель имеет несомненные преимущества,– сказал полковник Федоров.

И опять пошел разговор об этих преимуществах. Верные 25 процентов всех неполадок в танке с бензиновыми двигателями происходили из-за неисправности в электрической системе зажигания. В дизеле это исключено.

– А сколько хлопот доставляют пожары в танке с бензиновыми двигателями. Теперь, думаю, о них забудем,– добавил Рохмачев.

– А топливо? – вступил в разговор Тимофей Петрович Чупахин.– Для получения своей 500-сильной мощности дизель потребляет дешевое и простейшее топливо – газойль.

Возможно, не каждый читатель знает, что газойль представляет собой один из первоначальных продуктов перегонки нефти. Только в последующих процессах переработки из газойля можно получить керосин, лигроин и бензин. В отличие от бензина газойль имеет высокую температуру воспламенения. Поэтому танки, снабженные дизель-моторами, меньше уязвимы от зажигательных снарядов и горючих смесей, чем танки с бензиновыми двигателями...

После последних двух государственных испытаний двигателей В-2 был рекомендован для серийного производства. А в 1937 году вступил в строй первый завод танковых дизелей.

Танковый дизель-мотор В-2 – это около двух тысяч деталей. Не легко далось харьковчанам внедрение его в серийное производство. Детали дизель-мотора, изготавливаются из высококачественных материалов путем многочисленных операций и с высоким классом точности. Это обеспечивает мотору прочность, долговечность.

Доводка

Доводка... Мы еще не раз будем встречаться с этим словом. Обычно оно употребляется при чистовой обработке деталей для получения точных размеров и малой шероховатости поверхностей. При доводке конструкции узла, агрегата и машины в целом происходит иное. Тут нужно в буквальном смысле доводить до совершенства очень многие, иногда – сотни деталей. Порой оказываются непригодными десятки их сопрягаемых пар. Из-за неточности изготовления этих пар течет масло, перегреваются подшипники, обнаруживается детонация, сгорание явно неполное, двигатель «ревет» на стенде слишком малое количество часов... Доводка при постановке на серию – дело еще более ответственное, потому что любая неисправленная ошибка, неустраненный дефект «тиражируются».

В нашем случае нельзя забывать, что новый сложный дизель-мотор делался, в сущности, руками вчерашних паровозников, которые раньше изготавливали детали для паровозов – менее сложные.

Мы уже отмечали, что харьковчанам нужна была помощь специалистов с более «точными и нежными руками», и они ее получили из ЦИАМа – конструктора Т. П. Чупахина и технолога-виртуоза М. П. Поддубного. Это были люди весьма талантливые, и на ХПЗ (завод № 183) они обрели полный простор для раскрытия своих незаурядных дарований. Каждый из них по богатству творческого воображения, яркости характера напоминал создателя Т-34 М. И. Кошкина, о котором еще речь пойдет.

Тимофей Чупахин, орловский крестьянин из села Лаврово, в четырнадцать лет прибился в роли своеобразного юнги к отряду знаменитого русского пилота П. И. Нестерова... Затем летал на всех типах самолетов, работал в ЦИАМе над авиационными двигателями. Михаил Поддубный – участник партизанского движения на Дальнем Востоке, рабфаковец, прекраснейший инженер-технолог. И к тому же человек исключительной отваги.

М. П. Поддубный и Т. П. Чупахин не просто доводили мотор. Они начали с главного – обеспечения хороших показателей рабочего процесса на всех режимах работы дизеля, снижения расхода топлива, устранения дымности выхлопа, выброса масла. Опытные специалисты, они сразу же увидели, чему харьковчане не придавали значения: казалось бы, мелочам – фаскам, рискам, то есть местам сосредоточения напряжений. Не «уважали» харьковчане полировку и шлифовку.

Поддубный и Чупахин тут же составили таблицы допусков и зазоров на все детали, научились осваивать цветное литье, спецстали. Они, этот «тандем» конструктора и технолога, часто повторяли ими же выдуманный афоризм: «...Конструктор создает „куклу“, технолог должен вдохнуть в нее жизнь!» И решительно дорабатывали детали, упрощали их, находили новые решения.

Встретилось еще одно затруднение, имевшее значение уже в мире большой политики. На первоначальном этапе проектирования В-2 использовалась топливовпрыскивающая аппаратура немецкой фирмы БОШ.

Танкистам конца 20-х и начала 30-х годов, водившим МС-1, первые образцы Т-26 и БТ-2, часто приходилось возиться с застывшим бензиновым двигателем, а товарищи над ними подшучивали:

Магнето БОШ,

Почему искры не даешь?

И вот сейчас оказалось, что топливная аппаратура фирмы БОШ не приспособлена для работы на В-2.

Поддубный и Чупахин буквально сутками не выходили из цехов, создавая свою топливную аппаратуру, обучая рабочих всем тонкостям изготовления клапанов и седел, плунжеров и гильз, игл и форсунок. Это была замечательная школа для всех технологов.

В феврале 1939 года наркомом тяжелого машиностроения был назначен Вячеслав Александрович Малышев. С этого момента и на долгие годы его имя будет связано с производством танков.

Сначала он посетил ленинградский Кировский завод, выпускавший танки. На танкодроме, увидев, как незримый танковый мотор-сверхтруженик бросает бронированную машину то в податливую сырую пашню, то в полоску песка, то в ров, то на эскарпы, Вячеслав Александрович заметил:

– Этот мотор воюет!

Малышев – дизелист по образованию. Он знал характер работы множества двигателей – авиационных, судовых, тепловозных, тракторных, автомобильных. Ни один из них, не говоря уже о стационарных, закрепленных на фундаменте, не испытывал столь резких перегрузок, такой смены режимов, как танковый. На любой местности, в любых климатических условиях, да еще в бою с его помощью танк должен был мчаться, как спринтер.

Мотор В-2, созданный харьковчанами, отвечал предъявляемым к нему требованиям, обладал удивительным универсализмом. И главное – он был рожден вместе с танком, готов был, как сердце человека, перестраиваться соответственно нагрузкам, боевым задачам.

Малышев решил посетить Харьков, где рождался В-2. На заводе наркому рассказали, в каких муках пришлось доводить дизель. Сначала от него при стендовых испытаниях буквально отрывались куски. Заклинивало узлы, перегревалось все. Летели шпильки, «задирало» в цилиндрах, поршень «хлюпал». Несколько раз меняли компоновку узлов, ездили в Москву изучать опыт доводки двигателя М-34...

Малышев напутствовал конструкторов и производственников: будущая война будет идти наверняка не на одних асфальтированных дорогах. Она пройдет и по проселкам, и по болотам, через степи, речки, леса. Мотор должен обладать сверхнадежностью!

...А на заводе в это время уже полным ходом шло освоение серийного производства В-2. Вспоминая о создании этого уникального двигателя, который не смогли воспроизвести немецкие конструкторы и промышленники даже позже, во время войны, бывший главный инженер Харьковского дизельного завода Сергей Нестерович Махонин рассказывал:

«Это была дерзкая затея (создание специального танкового двигателя.– Д. И.). На ее осуществление бросили лучшие конструкторские кадры, как местные – И. Я. Горбань и И. Я. Трашутин и другие, так и прибывшие из Центрального института авиационного моторостроения – М. П. Поддубный, Т. П. Чупахин. Ценой огромных усилий большого коллектива в 1936 году удалось создать опытные образцы танкового дизеля В-2, которые были экспериментально проверены на танках. Еще через два года дизельный двигатель прошел государственные испытания, и был принят к серийному производству».

Шесть лет напряженнейшего труда потребовалось для создания танкового дизеля, из них два ушло на его доводку. Харьковчане с честью выполнили задание Советского правительства.

В серию

Еще в 1933 году дирекция ХТЗ имени Коминтерна по предложению наркома тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе приступила к строительству цехов для серийного дизеля. В 1938 году цеха были в основном построены и оснащены первоклассным на то время технологическим оборудованием, в том числе и импортным. Так родился Харьковский дизельный завод. Танкостроители передали ему все лучшее, что имели,– кадры, традиции, производственную культуру.

Отпочковался и отдел «400», став КБ нового завода. Главным его конструктором стал Тимофей Петрович Чупахин. Тот самый Чупахин, который пришел в отдел «400» из ЦИАМа. Человек динамичный, волевой, он был прирожденным организатором. Ему можно было поручить любое дело – составить проект, достать материалы, отыскать нужных людей... Его подвижную, затянутую в кожаное пальто фигуру можно было видеть и в наркомате, и в НИИ, и на различных заводах. Однажды в Москве он уговаривал молодых ученых поехать с ним для работы в Харьков конструкторами, те попытались отнекиваться – работа, мол, «не в нашем русле: не то ищем». Чупахин с доброй улыбкой сказал им:

– Послушайте, ученые мужи, порой ищешь одно, а находишь другое. То же случается в науке. Так было у Рентгена: исследовал свечение в пустой трубке, а открыл неведомые лучи...

Чупахин не обманулся. Молодые люди были именно теми, кто мог сформулировать научную проблему, расчленить ее на части и предложить нужный ход. И все вершилось энергично и настойчиво.

В новом КБ была целая плеяда молодых конструкторов, которые, каждый на своем участке, двигали вперед дело: Андрей Башнин, Серафим Горбатюк, Леонид Сойфер, Лев Федотов, Исаак Сквирский, Алексей Дворниченко и другие.

Трашутин возглавлял серийно-конструкторское бюро по дизелю В-2.

Продолжались государственные испытания двух модификаций В-2 – дизеля мощностью 500 лошадиных сил для танка БТ-7М и дизеля В-2В для тяжелого артиллерийского тягача «Ворошиловец». Для танка Т-34 был изготовлен дизель В-2/34.

Однако не только при доводке опытных образцов, но и в процессе обкатки и стендовых испытаний серийных дизелей то и дело обнаруживались серьезные дефекты в цилиндрах, на вкладышах подшипников, на шейках валов... На помощь цехам дизельного производства из других цехов пришли наиболее квалифицированные рабочие, инженеры, мастера, которых в тех цехах недоставало. Дело несколько улучшилось, но не настолько, чтобы можно было сказать: проблема решена.

В те трудные для завода дни Сергея Нестеровича Махонина назначили начальником дизельного отдела. Выбор на него пал не случайно. Выпускник Военной технической академии он уже ряд лет работал на заводе, в качестве конструктора участвовал в создании первых средних танков, был начальником отдела технического контроля, знал конструкцию дизеля, его слабые и сильные стороны, а главное – был в числе тех, кто верил в будущее этого наиболее перспективного танкового двигателя, так охарактеризовал причину своего назначения на этот пост в своих воспоминаниях сам Сергей Нестерович.

Могучего телосложения, вдумчивый и на вид спокойный, он буквально у всех вызывал уважение. Очень немногословный и медлительный, умеющий, как вспоминают знавшие его долгие годы работники, «душу вымотать»– и не чем-нибудь, а каким-то активным ожиданием, цепкой памятью, он в глазах многих был человеком-скалой. Сам не кричал на других, но и не «крошился» под нажимом, перегрузками, тянул дело без нервотрепки, петушиных наскоков. Нередко и ему, прозванному дедом за молчаливость, за особое —махонинское – «давящее ожидание», в последующем доставалось и от наркома Малышева, и от других, но все прекрасно знали, что внешне замкнутый дед необыкновенно пристально следит за производством.

Партийная принципиальность, охватистый русский ум Махонина проявятся и в будущем, когда Сергей Нестерович станет и главным инженером Харьковского завода, и главным инженером Танкограда, и директором завода, и после войны – заместителем министра транспортного машиностроения...

Задание Махонину было сформулировано четко: организовать серийное производство дизелей. Время было тревожное, чувствовалось, что назревает военная гроза, и, давая Махонину ответственное поручение, директор завода и партийная организация поставили вопрос достаточно жестко: через две-три недели приступить к серийному выпуску дизелей.

Начал свою работу начальник отдела с детального знакомства с состоянием дел на сборке. Пришел рано и сразу – в сварочный цех, пока там еще никого не было. Неприглядная картина предстала перед его глазами: там и сям кучками громоздились поршни, поршневые кольца, вкладыши подшипников, коленчатые валы, блоки цилиндров... На верстаках грязь, песок, пропитанный маслом, мелкая стружка...

Появился в цехе Марков, комендант отдела, в прошлом старый кадровый рабочий. С ним Махонин прошел по участкам, заглянул в кладовые, где хранилась технологическая оснастка, в раздевалки, другие подсобные помещения. Повсюду были грязь, отсутствие должного порядка.

– Как же можно в такой грязище, в такой неразберихе, свалке выпускать моторы? На авиамоторных заводах на сборке люди работают в белых халатах, а у вас на верстаках песок...– возмущался Махонин.

– Мобилизую всех, сам возьмусь за щетку и тряпку, но чистота в цехах будет,– заверил Марков.

Рассматривая вышедшие из строя детали разобранного после испытаний дизеля, Махонин обратил внимание на неудовлетворительно обработанные рабочие поверхности.

– Качество инструмента и оснастки низкое, Сергей Нестерович,– оправдывался мастер.

И еще Махонину бросилось в глаза: часть рабочих трудится с прохладцей, многие без дела ходят по участкам, разговаривают на отвлеченные темы.

– Почему люди работают без огонька? – спросил Махонин у одного из бригадиров.

– Много переделываем,– ответил он,– собираем, разбираем, опять собираем дизели, а они вот, в углу лежат. Какой уж тут огонек?

Надо отметить, и это впоследствии подчеркивал Махонин,

«что ни производство наше, ни люди, их образование, производственный опыт – не соответствовали еще тем требованиям, которые выдвигала столь тонкая и точная продукция, какой является дизель. Стремление во что бы то ни стало организовать выпуск танковых дизелей должно было подтянуть все производство на новый технический уровень».

Насколько сложным, например, было изготовление топливных форсунок! Оно относилось к числу прецизионных, то есть особо точных. Отверстия в форсунках сверлили тончайшими сверлами диаметром в какие-то доли миллиметра.

Известно, что тракторный двигатель, хотя и отличавшийся от В-2, в Челябинске начали выпускать еще в 1937 году. Тогда американские инженеры говорили уральским тракторостроителям: «Прежде чем освоить производство дизеля, вы побелеете». Сами американцы покупали форсунки у немецкой фирмы БОШ, той, магнето которой не давало искры. Эта фирма в начале 30-х годов была монополистом по выпуску топливоподающей аппаратуры. Но, как выяснилось уже после войны, дела у фирмы шли не очень-то успешно. Среди деталей, которые оказались не по зубам немецкой промышленности, были также и те, что относились к особо ответственным частям танкового дизеля. Немецкие специалисты просто ушли от решения крайне сложной проблемы.

Харьковчане на участок, где изготовлялись топливные форсунки, подобрали квалифицированных и физически сильных рабочих. Но все равно дело клеилось плохо. Особенно подводили сверла – часто ломались. И тогда срочно в цех послали молоденьких девчат из ремесленных училищ, техникумов, школ. И оказалось, что чуткие девичьи руки справлялись с тонкой работой гораздо лучше.

«...Давно окончен рабочий день, за окном глубокая ночь, а я все сижу в кабинете,– рассказывал позже Махонин,– думая с горечью о том, что созданный трудом огромного коллектива замечательный двигатель застрял в цеху и никак не желает идти в серию. Ну что ж, возьмем и этот барьер. Не может быть, чтобы не взяли...»

Махонин понял: нужно довести до сознания людей необходимость самого строгого соблюдения технологической дисциплины. Но как? Как заставить признать новые требования? Что надо сделать, чтобы люди поверили и в дизель, и в свои силы?

В кабинет Махонина заглянул секретарь парторганизации:

– Сергей Нестерович, завтра у нас партийное собрание. Обсудим задачи коммунистов по обеспечению серийного выпуска дизеля В-2.

– Ну что ж, это весьма кстати, лучше и не придумать. Надо только хорошо подготовиться. Давайте-ка сейчас и определим, что следует предпринять, чтобы выйти из прорыва.

Кто Махонина знал, те рассказывают, что Сергей Нестерович в минуты, когда погружался в мысли,– почесывал кончик носа. И сейчас, почесав кончик носа несколько раз, он начал намечать план своей речи на собрании и проект решения...

Собрание прошло бурно, по-деловому, не оставило без внимания ничего, что мешало работе.

На следующий же день все коммунисты и комсомольцы после работы остались в цехах – мыли, чистили свои рабочие места, пересмотрели весь инструмент, оборудование, оснастку... Что можно было отремонтировать, восстановить – отправляли в инструментальный цех, пришедшее в негодность – списывали.

Старые кадровые рабочие тоже включались в этот всеобщий аврал по наведению чистоты и порядка. Даже подсказывали молодым:

– Вы, ребятки, окна помыли бы, а то стыдно: такой тонкий механизм собираем, а окна-то грязные.

Когда порядок был наведен, Махонин пригласил лучших специлистов и поручил им произвести контрольную сборку дизеля, при этом обратив внимание на чистоту каждой детали, каждого механизма.

– Ни одной соринки, ни малейшей пылинки, кусочка стружки не должно попасть внутрь дизеля,– напутствовал их Махонин.– Даже одна песчинка, попав между трущимися деталями, неизбежно вызовет задиры, и двигатель будет выведен из строя.

Чище стало в цехах, повеселели рабочие. Сборка пока что шла неторопливо, тщательно промывалась и чистилась каждая деталь. И результат не замедлил сказаться: собранный в надлежащих условиях, с соблюдением технических условий контрольный дизель уверенно заработал. Заводские испытания прошли успешно. Когда после испытаний двигатель разобрали, произвели ревизию его деталей и узлов, все оказалось в должном порядке.

– Так вы говорите, американцы пророчили нам седые волосы, прежде чем мы освоим дизель? – переспросил Махонин парторга ЦК на заводе А. А. Епишева.– Ошиблись они. Не в том, конечно, что освоение прошло не без трудностей, их было достаточно. Ошиблись потому, что не знали нашего упорства. И еще не знали они нашего возраста – в таком возрасте не седеют.

И в самом деле – большинство двигателистов, работавших над созданием и усовершенствованием В-2, были тогда еще совсем молодыми.

Успех труженики отдела восприняли как заслуженную награду за проведенную работу. Они поверили в то, что создание дизеля им под силу. Сияя свежей краской, их первенец, имевший порядковый номер 00038, торжественно выехал на автокаре из сборочного цеха и направился в танкосборочный. В тот же день он был установлен в корпусе танка.

Выпуском первого дизеля фактически было начато серийное производство замечательных танковых двигателей, которые по праву называют сердцем наших прославленных танков и артсамоходов.

Риск и расчет

Летом 1939 года, когда в СКБ-2 ленинградского Кировского завода была закончена разработка рабочих чертежей тяжелого однобашенного танка КВ-1 и 2-й механосборочный цех начал готовить детали для опытных образцов, в Харьков приехал ведущий конструктор танка Н. Л. Духов. Он знал о дискуссиях вокруг нового двигателя и хотел сам взглянуть на его работу в танке. Тогда Духов и познакомился с Трашутиным, в то время уже начальником КБ серийного производства. Ленинградцу импонировало, что Трашутин – сторонник применения дизеля в танке.

– Вот только мощность вашего В-2 маловата. Для нашего КВ надо бы довести ее до 600 лошадиных сил. Сможете ли?

– Действуйте активней, ведь вы заказчики. Инициатива инициативой, а нам тоже должно «добро» поступить сверху,– предупредил Трашутин.

Особенно остро вопрос о повышении мощности двигателя В-2 встал во время войны с белофиннами в декабре 1939 года, когда выяснилось, что 76-миллиметровая пушка для КВ-1 мала по калибру, и было решено срочно вооружить этот танк 152-миллиметровой гаубицей. Все понимали, что это повлечет за собой увеличение массы танка, поэтому начальник Автобронетанкового управления РККА Д. Г. Павлов спросил:

– А потянет дизель?

Находившийся при разговоре Трашутин не хотел, да и не мог ответить опрометчиво: слишком велика была ставка. Однако и без расчетов было совершенно ясно, что надо безотлагательно увеличить мощность двигателя В-2.

– Надо поработать над этим вопросом,– ответил он.

Когда Иван Яковлевич вернулся в Харьков, КБ завода сразу же начало поиски решения вставшей проблемы. Работа шла, как на фронте. Люди уходили из цехов и КБ только для того, чтобы поесть и поспать хотя бы несколько часов.

– У меня глаза сами закрываются, хоть спички вставляй,– иногда шутили переутомленные люди.

Нити дела держал в своих руках Трашутин. И потому, что ему лично была поручена работа по увеличению мощности дизеля В-2. И потому, что от успешного (и главное – наибыстрого!) решения задачи зависели жизни многих людей на фронте, там – у линии Маннергейма. И потому, что «для него дизелестроение уже в те годы было первым и единственным делом всей жизни»,– скажет о нем много лет спустя секретарь Челябинского обкома ВЗШ(б) М. Г. Воропаев.

И вот число оборотов двигателя увеличили с 1800 до 2000 и повысили среднее эффективное давление с 6,5 до 7 килограммов на квадратный сантиметр. Мощность двигателя возросла на 100 лошадиных сил. Двигатель назвали В-2К.

Не посвященному в технические детали человеку цифры эти ничего не говорят. Ну еще 200 оборотов в минуту! Ну еще 100 лошадиных сил! Теперь их уже в двигателе не 500, а 600. Но как мучительно трудно давались эти считанные обороты! Сколько сметки, догадок, смелых решений, сколько бессонных ночей они стоили! А в итоге – плюс 100 лошадиных сил!

Дизель В-2К установили на тяжелый танк КВ. И что вы думаете? Он не приживался. Двигатель не хотел подчиняться воле конструкторов, участились поломки в поршневой группе. Тогда в срочном порядке двухрежимный регулятор топливного насоса заменили всережимным, были введены предпусковая опрессовка двигателя маслом и предпусковой подогрев.

Введение топливного насоса, снабженного всережимным регулятором, существенно упростило запуск двигателя и управление танком, но выходы из строя поршневой группы продолжались.

Естественно встал вопрос: что делать? Конструкторы, в том числе и Трашутин, высказались за возврат к старому, двухрежимному регулятору топливного насоса.

25 октября 1939 года народный комиссар обороны в своей докладной записке в ЦК ВКП(б), СНК СССР и Комитет обороны при СНК СССР писал:

«... Завод совместно с АБТУ РККА разработал и освоил производство мощных танковых дизелей В-2 для средних и тяжелых танков.

Дизель В-2 прошел государственные испытания с хорошими результатами и показал, что имеет по сравнению с бензиновыми двигателями целый ряд преимуществ, повышающих боевые качества танков.

Выявленные недостатки дизеля: а) недостаточное уплотнение гильзы цилиндра; б) слабость масляной помпы и приводов к ней – не являются органическими и могут быть в ближайшие месяцы устранены.

Представляю проект постановления о принятии на вооружение РККА дизеля В2-ЭС, прошу рассмотреть его на заседании Комитета обороны...

К. Ворошилов»

После окончания войны с белофиннами конструкторские поиски по дальнейшему совершенствованию узлов и деталей В-2К и по увеличению его мощности, повышению надежности и работоспособности не прекращались. Проводились исследования, направленные на увеличение воздушного заряда двигателя. В конце 1940 года был сконструирован двигатель В2-СН с наддувом. Центробежный нагнетатель для него был использован с одного авиационного двигателя. В начале 1941 года первый образец В2-СН был отправлен в Ленинград, на Кировский завод, для проведения ходовых испытаний на новом тяжелом танке КВ-3.

На эти испытания в Ленинград ездил и Трашутин. В Харьков он вернулся под воскресенье, когда мирной жизни остались всего лишь какие-то часы.

В боях испытанная

Механизм сложный

Самое примечательное место на территории завода, выпускавшего пушки,– галерея Почета. Тут же навечно установлена 76-миллиметровая дивизионная пушка образца 1942 года за номером 100000. На гранитном постаменте высечены слова:

Стотысячная, В труде рожденная, В боях испытанная, Непобежденная!

Рядом с пушкой – портрет ее конструктора В. Г. Грабина.

Создание этой пушки – результат многолетнего труда коллектива конструкторов и технологов, возглавляемого Грабиным, одна из замечательных страниц в истории развития артиллерийского вооружения в нашей стране. Поточный метод ее изготовления явился крупным шагом в производство артиллерийского вооружения и позволил в годы Великой Отечественной войны дать фронту нужное количество орудий.

В 1936 году на вооружение Красной Армии было принято первое орудие, созданное молодым конструкторским коллективом, 76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22, положившая начало множеству артиллерийских систем, разработанных под руководством Грабина. Среди них прославленные ЗИС-3 – 76-миллиметровая пушка образца 1943 года и БС-3 – 100-миллиметровая полевая противотанковая пушка образца 1944 года. 76-миллиметровыми пушками Грабина были вооружены танки КВ-1 и Т-34, самоходная установка СУ-76, морские транспорты. Грабинский коллектив разработал и 85-миллиметровую пушку для танка Т-34.

«Общая конструкция советских орудий проще, лучше и надежнее» – так после Великой Отечественной войны крупповский конструктор Вольф оценивал пушки, созданные коллективом советского конструктора Грабина.

В. Г. Грабин – генерал-полковник инженерно-технической службы, доктор технических наук – был удостоен звания Героя Социалистического Труда, четырежды ему присуждалась Государственная премия СССР.

Истоки

В один из летних месяцев 1937 года Грабин отдыхал в Сочи в санатории имени К. Е. Ворошилова. Находившийся вместе с ним конструктор его КБ Н. А. Доровлев сказал:

– Василий Гаврилович, с вами хотел бы познакомиться молодой военный инженер, сотрудник Главного артиллерийского управления РККА Соркин.

Знакомство состоялось. Р. Е. Соркин дал лестный отзыв о Грабине и его КБ, а также о созданной в нем дивизионной пушке Ф-22.

– В ГАУ эту пушку считают лучшей из всех испытывавшихся,– сказал Соркин.

Расхваливая пушку, работу КБ и самого Василия Гавриловича, Соркин искал у него поддержки, полагаясь на его авторитет. А авторитет у Грабина уже тогда был не только среди военных артиллеристов, но и у членов ЦК ВКП(б). Путь Василия Грабина был долгим и нелегким.

Несправедливо утверждение, что характер человека формируется только в процессе преодоления трудностей. Нет. Различным сторонам его содействуют успехи и неудачи, радости и печали, огорчения и восторги, душевные подъемы и даже спады. Все это в разной степени сопутствовало и Грабину.

Василий Гаврилович родился в Краснодаре в семье рабочего. Детские годы его были трудными. В школе в дореволюционное время учился всего три зимы: тяжелое положение семьи, состоявшей из 11 человек, вынудило мальчика рано начать трудовую жизнь. Сперва в котельных мастерских одиннадцатилетний мальчик работал по 12 часов в день с оплатой 3 копейки за час. Вместе со взрослыми участвовал в забастовках. Вскоре после начала первой мировой войны мастерские были закрыты. Отец с трудом определил Василия на станичную мельницу. Первый год он работал бесплатно, за пропитание, а на втором году получал по 5 рублей в месяц при 12-часовом рабочем дне. Не выдержав кабальных условий труда и издевательств хозяина, подросток ушел с мельницы и поступил в почтово-телеграфную контору сортировщиком писем. За семь лет работы на станичных и городских эксплуататоров Василий Грабин познал все тяготы подневольного труда.

По-иному пошла жизнь в семье Грабиных после Великой Октябрьской социалистической революции. Продолжая работать в почтовой конторе, Василий продолжил и учебу. В 1921 году он вступил в партию большевиков. А вскоре стал курсантом Краснодарских объединенных командных курсов. В 1921 году его перевели в 3-ю Петроградскую школу тяжелой и береговой артиллерии, в составе которой он участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.

Красный курсант! Сколько гордости и романтики!..

Эти слова генерал-полковника технических войск В. Г. Грабина я слышал сам, когда в пятидесятые годы учился в артиллерийском училище. Занятия в поле, марши, походы, стрельбы... Мы не только учились военному делу, но и были активными строителями новой жизни, вели агитационно-пропагандистскую работу среди населения, помогали организовывать комсомольские ячейки.

Свой командирский путь Грабин начал в тяжелом артиллерийском дивизионе, в Карелии, командовал орудием, огневым взводом, был начальником связи дивизиона. Два года был курсовым командиром на вторых Петроградских артиллерийских командных курсах.

Молодого, способного командира рекомендовали в Военно-техническую академию, образованную в 1925 году путем слияния Артиллерийской и Военно-инженерной академии. (Годом позже ей присвоено имя Ф. Э. Дзержинского.) Эта академия подготовила большую группу организаторов военной промышленности и конструкторов боевой техники.

В стенах академии В. Г. Грабин обратил на себя внимание преподавателей любознательностью и незаурядными способностями. Выпускная комиссия отметила его дипломную работу, в которой он предложил проект 152-миллиметровой мортиры. В заключении профессора К. К. Чернявского говорилось: «Представленный слушателем В. Г. Грабиным проект артиллерийской системы выполнен в минимальный срок и являет собой лучшее свидетельство зрелости инженерной мысли». Это было весной 1930 года.

В. Г. Грабин прощался с городом на Неве, давшим, как он считал, «необычайно много каждому из нас». При распределении его, подающего большие надежды инженера, назначили в конструкторское бюро (КБ-2). Где оно находилось, он не знал.

Но неожиданно командование академии собрало примерно 80 – 90 выпускников и командировало их в различные военные округа в состав специальных правительственных комиссий для инспектирования артиллерийских частей. Необходимо было проверить состояние орудий, боеприпасов, порохов, взрывчатки, приборов.

После окончания командировки Грабин не попал в КБ-2, куда получил назначение. Ему пришлось поехать на научно-исследовательский полигон, где предстояло испытать 76-миллиметровую зенитную полуавтоматическую пушку Ф. Ф. Лендера. В это время дорабатывался шток тормоза отката этой пушки.

Через месяц, в августе 1930 года, Грабина направили в конструкторское бюро завода «Красный путиловец» – знаменитый завод, широко известный своими революционными традициями, который в те годы наряду со всевозможными машинами производил и пушки.

Более года Грабин успешно трудился в КБ «Красного путиловца». С группой конструкторов и чертежников он составил рабочие чертежи 76-миллиметровой пушки «Бофорс», закупленной в Швеции без технической документации. Здесь же Василий Гаврилович решил постичь премудрости изготовления деталей по чертежам, особенно трудным и сложным. Без этого, он понимал, хорошим конструктором не стать.

Однажды директор «Красного путиловца» получил телеграмму: «Срочно командировать Грабина в Главное артиллерийское управление».

В тот же день Грабин выехал в Москву, где ему вручили предписание: «Командируется на постоянную работу в конструкторское бюро № 2 Всесоюзного орудийно-арсенального объединения Наркомтяжпрома». Это было то самое КБ, куда Грабин был назначен после окончания академии.

КБ-2

КБ-2 располагалось на пятом этаже большого московского дома. Вывески на нем не было. Входная дверь ничем не отличалась от двери в обычную квартиру. Отличие лишь в том, что за запертой дверью сидел вахтер и открывал ее только своим по звонку.

Вдоль всего этажа пролегал широкий, ярко освещенный коридор. Слева и справа располагались комнаты с высокими потолками и большими окнами. Дневной свет отражался в натертом до блеска паркете. В комнатах стояли специальные чертежные доски – кульманы. За чертежными досками – люди в коричневых и белых халатах. Это – конструкторы. Коричневые халаты носили русские, белые – немцы.

Да, в то время в КБ-2 работала группа немецких конструкторов, приглашенных в СССР для проектирования новых систем советской артиллерии.

Время от времени рабочие помещения обходили два человека – начальник КБ-2 Шнитман и руководитель немецкой группы инженер Фохт. Шнитман в артиллерии ничего не понимал, что впрочем его мало беспокоило. Фохт шагал по бюро, словно маршировал на параде, и обращался в основном к соотечественникам. Правда, с ними тоже был немногословен.

– Кто хочет стать настоящим конструктором,– говорил Фохт,– тот должен вычертить 5000 деталей. Но и после этого ему можно поручить проектирование только мелких узлов.

В. Г. Грабину не понравилась обстановка в КБ-2. Он сразу же проявил себя не только талантливым конструктором, но и активным борцом в деле воспитания и формирования отечественных кадров артиллерийских конструкторов.

«Что же получается? – размышлял Грабин.– Для обучения советских кадров немецкими специалистами потребуется 7 – 8 лет? Значит, наши конструкторы непосредственно работой по проектированию орудий в этом КБ могут заняться где-то в 1939—1940 годах? Это не тот путь».

Больше всего Грабина удивляло, что те, на кого была возложена задача руководить конструкторским бюро, безропотно подчинялись диктату Фохта. Безусловно, Фохт был знающим и опытным конструктором. Вот его знания и опыт и надо использовать лучше.

Обдумывая все, Грабин внес свои предложения по перестройке работы конструкторского бюро:

– Считаю, что всех русских инженеров КБ следует привлечь к основным работам по проектированию артиллерийских систем, а не загружать их только копированием, разработкой второстепенных деталей. В этом случае советские кадры были бы подготовлены в два-три раза быстрее.

Его вежливо выслушали и в покровительственном тоне разъяснили, что никаких изменений в методах работы и обучения не будет. Шнитман вообще был против каких-либо перестроек.

Грабин не успокоился. На очередном совещании у Шнитмана были приняты рекомендации партбюро об объединении копировщиц в одно бюро. Затем попросил слово Грабин. Он подчеркнул, что ни один отечественный инженер КБ, в том числе и военный, самостоятельной работы по конструированию новых артиллерийских систем не выполняет и что принятый Шнитманом и Фохтом метод учебы скорее всего рассчитан на срыв подготовки советских конструкторов.

– Молодым советским инженерам, – заявил он,– должны быть поставлены задачи на проектирование и деталирование определенных механизмов. Только так можно улучшить подготовку конструкторов.

И на этот раз должной поддержки не было. Тогда Грабин написал заметку в стенную газету, выходившую в КБ на русском и немецком языках. Она сразу же привлекла к себе внимание коллектива. Большинство советских инженеров поддерживали поднятые в ней вопросы.

Через некоторое время в рабочую комнату Грабина зашел инженер Н. А. Торбин, временно заменявший Шнитмана, освобожденного от работы. Торбин, знающий инженер и хороший конструктор, был человеком слабовольным.

– Приглашаю, Василий Гаврилович, на совещание в кабинет Фохта,– сказал Торбин.– Речь пойдет о поднятых вами вопросах.

Фохт произнес длинную речь. Назвал многочисленные патенты на свои изобретения, говорил о своих заслугах. И ни слова не сказал о делах и нуждах КБ, куда был прислан для передачи опыта русским инженерам.

Заявил о незыблемости заведенных в КБ порядков, о том, что нарушение их повредит учебе советских конструкторов. Фохт явно бил на эффект, хотел заставить молчать «взбунтовавшихся» русских. Закончив выступление, он заявил:

– Совещание закрыто. Всем действовать согласно имеющимся указаниям и установленному распорядку дня.

– Для чего же собирались? – возмутились советские инженеры. Они требовали продолжить совещание и обсудить назревшие проблемы. Фохту оставалось одно – подчиниться.

Первым выступил Грабин. Теперь в присутствии всего коллектива он повторил свои предложения. Выступившие один за другим советские инженеры поддержали его. Фохту было явно не по себе. Он ерзал на стуле, нервничал. Вдруг вскочил и закричал:

– Всем покинуть мой кабинет.

Все, кроме Торбина, вышли. А на следующий день произошло событие, придавшее конфликту еще большую остроту: Фохт, собрав свои чемоданы, демонстративно укатил в Германию. Свой неожиданный отъезд он ничем не мотивировал.

Этот факт кое-кто истолковал как следствие «грубой», «неделикатной» формы обращения с иностранными специалистами. Виновником же кое-кто посчитал Грабина. Он тут же был вызван в канцелярию КБ, где получил предписание явиться в Главное артиллерийское управление РККА за новым назначением.

Василий Гаврилович обратился в партком Всесоюзного орудийно-арсенального объединения, рассказал о событиях в своем КБ. Внимательно выслушав его, секретарь парткома сказал:

– Я считаю, что вы правы. Обратитесь к заместителю начальника вооружения РККА комкору Ефимову. Если нужно будет, поддержим.

Комкор Н. А. Ефимов внимательно отнесся к сообщению Грабина.

– В чем-то мы допустили ошибку,– сказал он. После недолгого размышления добавил: – Надо выправлять положение. Вот вы и поможете.

– К сожалению, товарищ комкор, у меня уже нет возможности,– ответил Грабин.

– То есть как это? – удивился Ефимов.

– Я и инженер Горшков получили предписание отправиться на работу в Главное артиллерийское управление.

Прочитав предписание, Ефимов размашисто написал в верхнем углу его: «Вопрос об откомандировании не согласован с начальником вооружения, а поэтому В. Г. Грабин и И. А. Горшков возвращаются в КБ-2. Прошу создать для них нормальные условия работы. Н. Ефимов».

– Спасибо вам,– поблагодарил на прощание комкор.– Спокойно работайте. Ваши предложения очень ценные, займемся ими вплотную.

Вскоре буквально все инженеры КБ получили задания на проектно-конструкторские разработки. Интерес к работе у всех заметно возрос. Трудились, не считаясь со временем. С интересом работал и инженер Торбин. Все происшедшее он воспринял правильно, нашел свое место в общей работе КБ, место, соответствующее его знаниям, навыкам и опыту. Правда, по его просьбе он был освобожден от исполнения должности начальника и назначен конструктором. Начальником КБ стал другой опытный специалист – В. Н. Дроздов, присланный из КБ-1. Учли также опыт, организаторские навыки, преданность делу В. Г. Грабина. Он был назначен заместителем начальника КБ-2.

Так благодаря настойчивости и принципиальности Василия Гавриловича изменилась к лучшему обстановка в конструкторском бюро. Это произошло примерно за десять лет до нападения гитлеровцев на нашу страну.

Не прошло и двух недель, как вернулся Фохт. Он появился в конструкторском бюро с поддельной веселой улыбкой на лице.

Жизнь в КБ-2 постепенно входила в новую колею.

В конце 1932 года надобность в немецких специалистах отпала.

Непосвященному читателю может показаться, что конструкция артиллерийского орудия проста. Что в ней? Ствол, люлька и противооткатные устройства. Но это отнюдь не так. Артиллерийское орудие (полевое, зенитное, танковое и т. д.) – это мощное огнестрельное оружие, оригинальное по условиям и характеру действия.

Пушка – сложная конструкция. А какой урон нанесет противнику один единственный артиллерийский выстрел, один залп, будь ствол пушки или гаубицы установлен на лафет или вмонтирован в башню танка или самоходно-артиллерийской установки!

Когда я учился в артиллерийском училище, преподаватель нас наставлял:

– Учитесь стрелять метко, точно, ибо каждый наш снаряд, выпущенный из 122-миллиметровой пушки или 152-миллиметровой гаубицы-пушки, стоит пары хромовых сапог.

Почему же этот выстрел так дорого стоит? А вот почему.

Принцип работы орудия основан на использовании энергии пороховых газов. Во время выстрела на ствол и снаряд действуют пороховые газы, давление которых достигает 3000 – 4000 килограммов на квадратный сантиметр, а температура в канале ствола – 3000 градусов. Мощность пушки среднего калибра составляет 400 – 900 тысяч лошадиных сил, а крупнокалиберного орудия – 9 – 12 миллионов лошадиных сил. Для сравнения напомним, что мощность отечественной 122-миллиметровой гаубицы образца 1938 года составляла около 130 тысяч киловатт (1 киловатт = 1,36 лошадиных сил), а мощность первой районной ГЭС, построенной на реке Волхов,– 66 тысяч киловатт. Коэффициент полезного действия артиллерийских орудий считается весьма высоким – до 35 процентов. Это равно КПД двигателей внутреннего сгорания и значительно больше паровых машин.

Ствол – основа орудия. Он придает снаряду заданное направление полета, необходимую начальную скорость и вращательное движение. Ствол представляет собой как бы металлическую трубу, закрытую с одного конца затвором.

Внутренняя полость ствола – канал – разделяется на камору, соединительный конус и нарезную часть. Их форма зависит от способов заряжания и способа ведения снаряда по каналу ствола. Диаметр окружности канала ствола, образованный полями нарезной части, называется калибром. Задняя часть ствола именуется казенной, передняя – дульной частью или дулом. В соответствии с этим торцевые концы ствола принято называть: казенный срез и дульный срез. Толщина стенок ствола неодинакова и уменьшается от казенной части к дульной, поскольку давление пороховых газов в канале ствола по мере продвижения в нем снаряда уменьшается.

По своей наружной конфигурации отдельные части ствола бывают только цилиндрическими или коническими. В состав ствола входят труба-моноблок, казенник, в котором помещается затвор (у некоторых орудий еще и дульный тормоз, и эжектор), и детали, необходимые для соединения ствола с противооткатными устройствами и направления его при откате и накате во время стрельбы.

Камора гладкая. В ней размещается гильза с пороховым зарядом и задняя часть снаряда. В передней части ствола сделано несколько (у некоторых орудий до 36) винтообразных пазов – нарезов. Они идут слева вверх направо, если смотреть в канал ствола со стороны казенней части. Поэтому вращение снаряда происходит по часовой стрелке.

При выстреле пороховые газы заставляют снаряд двигаться по каналу ствола. Так как нарезка канала ствола делается по винтовой линии с шагом, равным 25 – 30 калибрам, то снаряд при выстреле, врезаясь своим ведущим пояском в нарезы, приобретает вращательное движение.

При длине ствола 50 – 70 калибров снаряд успевает сделать в канале ствола 2 – 2,5 оборота. А так как эти 2 – 2,5 оборота снаряд делает за тысячные доли секунды, то при вылете он вращается с частотой несколько тысяч оборотов в минуту. Это вращательное движение придает снаряду устойчивость в полете, что значительно повышает точность стрельбы. В современных артиллерийских установках снаряд при выстреле приобретает начальную скорость до 1500 метров в секунду и более.

В процессе выстрела в канале ствола орудия происходят весьма сложные явления – износ, разгар, омеднение. Это вначале ведет к уменьшению начальной скорости снаряда и увеличению их рассеивания у цели, а затем ствол и вовсе становится непригодным для стрельбы.

Чрезмерный нагрев каморы и канала ствола может привести к преждевременному выстрелу вследствие самовоспламенения заряда, а в некоторых случаях (при больших задержках снаряда в канале сильно нагретого ствола) к преждевременному разрыву снаряда.

Из-за этих вредных явлений, происходящих при выстреле, артиллерийское орудие обычно «живет» всего лишь... одну минуту. Действительно, процесс выстрела из полевого орудия среднего калибра длится 0,006 секунды, а общее число выстрелов, выдерживаемое орудием, примерно 10000. Таким образом, через 60 секунд работы орудия наступает «баллистическая смерть» ствола.

«Жизнь» сверхмощных орудий еще короче. С первых же выстрелов канал ствола у них особенно подвергается эрозийному разрушению.

В. Г. Грабин берется за дело

Но вернемся к разговору Соркина с Грабиным на территории сочинского санатория. Собеседник настойчиво доказывал Василию Гавриловичу необходимость создания мощной танковой пушки. Он считал, что Главное артиллерийское управление РККА допускает ошибку, недооценивая важности артиллерийского вооружения танка. Эту же ошибку допускает и высокое начальство танкистов. Да и сами конструкторы-танкисты смотрят на проблему не лучшим образом.

Поэтому в области советской танковой артиллерии сложилось тяжелое положение. Например, Кировскому заводу было выдано задание на проектирование пушки Л-11, предназначенной для вооружения как средних, так и тяжелых танков. Соркин считал, что, во-первых, мощность Л-11 недостаточна, особенно для тяжелых танков, во-вторых, конструкция противотанковых устройств имеет органический порок, который при определенном режиме огня ведет к выходу орудия из строя.

Л-11 представляла собой переработанную пушку Л-10, которая начала свою историю с 1936 года. В 1937 году начали ее испытания. В 1939 году Л-10 переконструировали с баллистики 76-миллиметрового орудия образца 1902 года на баллистику орудия образца 1902/30 гг. с длиной ствола 30 калибров и получили орудие Л-11. При массе снаряда 6,23 килограмма начальная скорость его полета должна была составлять 630 метров в секунду.

Попробовали установить Л-11 в башне танка БТ-2, но там ей оказалось тесно. Соркин – энергичный и широко эрудированный человек – неоднократно докладывал об этом начальнику ГАУ Г. И. Кулику и начальнику артиллерийской комиссии ГАУ М. М. Жеванкину, но они отвергали его доводы и поддерживали пушку Л-11.

– Вот если бы удалось создать для вооружения танков другую пушку, более мощную и совершенную,– доказывал Соркин,– то она значительно усилила бы мощь наших танков и ее обязательно приняли бы на вооружение вместо Л-11.

После продолжительного разговора Соркин предложил В. Г. Грабину взяться за создание для танка более мощной 76-миллиметровой пушки. Это орудие должно быть полуавтоматическим, с ограниченным откатом, допускать стрельбу при переменных углах возвышения и склонения, удовлетворять максимальным удобствам заряжания, наведения и ведения огня с места и с ходу, иметь удобный гильзоуловитель и хорошую лобовую защиту.

Взгляды Василия Гавриловича на вооружение танков совпадали со взглядами Соркина. И его КБ могло бы взяться за создание специальной танковой пушки. Но были «но». Во-первых, денег для инициативных работ такого объема у КБ не было, а ГАУ вряд ли заключит с ним договор на конструирование специальной танковой пушки. Во-вторых, вопрос, поднятый Соркиным, надо сначала обсудить в КБ.

Соркин тут же исчез из санатория, пообещав скоро дать о себе знать. Но В. Г. Грабин не поверил в его успех, зная, что мощность орудий в то время недооценивалась не только в танковой, но и в полевой артиллерии.

Позднее Грабин в своих воспоминаниях писал:

«Соркин оказался энергичным человеком не только на словах, но и на деле. Спустя некоторое время он появился у нас в КБ и вполне официально, от имени ГАУ, предложил нам заказ на 76-мм танковую пушку».

Ознакомились с тактико-техническими требованиями новой пушки. В КБ была создана специальная группа во главе с Петром Федоровичем Муравьевым, который не только владел методом компоновки и увязки отдельных агрегатов орудия, но и умел быстро налаживать хорошие деловые связи с людьми. Сразу же включился в дело и Василий Гаврилович.

В то время КБ-2 не имел опыта по проектированию танковых пушек. Его сотрудники не знали в достаточной степени и конструкции самих танков, вспоминает лауреат Государственной премии П. Ф. Муравьев. Он писал:

«Два с половиной месяца группа знакомилась с отечественными и иностранными танками, в конце концов пришли к выводу: орудие должно иметь минимальные габариты и вес, чтобы не увеличивать размеры боевого отделения».

В успехе были уверены. Он основывался на том, что танковая пушка, в сущности,– лишь качающаяся часть полевой пушки, а полевое орудие конструкторы уже хорошо освоили. Разумеется, «качалка» полевой пушки и танковое орудие не одно и то же. Но различий в конструкции все же меньше, чем сходства.

Сейчас установилось единство требований к танку: высокие огневая мощь и подвижность, хорошая проходимость, надежная бронезащита. Чему отдать предпочтение? В разное время слагаемые этого триединства менялись местами.

Подобный анализ всех советских и зарубежных танков наглядно показал В. Г. Грабину, что в советском танкостроении в тот период преобладала та же тенденция, что и на Западе: прежде всего отдавалось предпочтение скорости боевой машины и ее бронезащите, а потом уже вооружению. Некоторые наши танки были вооружены слабее, чем танки западных стран времен первой мировой войны. Например, 76-миллиметровая пушка нашего тяжелого танка, сухопутного дредноута Т-35, обладала настолько низкой бронепробиваемостью, что ей не под силу было справиться даже с отдельными типами танков Германии.

Группа Муравьева энергично взялась за работу. На основании глубокого анализа Грабиным группа Муравьева пришла к выводу, что современные танки должны определять следующие характеристики: первая и основная – высокая огневая мощь (мощное пушечное вооружение) ; вторая – высокая скорость и хорошая проходимость на гусеничном ходу; третья – надежная бронезащита.

В. Г. Грабин в своих воспоминаниях писал:

«Много позже наше понимание задач танка нашло полное отражение в очень емкой формулировке, рожденной в пылу дискуссии: „Танк – повозка для пушки“.

Кроме того, грабинцы определили частные требования к самой пушке и отдельным ее агрегатам, которые сводились к следующему:

нельзя допускать вооружение танка полевыми или зенитными орудиями, так как конструкция танковой пушки обусловлена задачами танка и габаритами боевого отделения;

танковое орудие должно пробивать броню своего танка на расстоянии не меньше тысячи метров (прямой выстрел под углом встречи снаряда с броней, равным 30 градусам). Кроме того, оно должно быть перспективным в смысле повышения мощности;

в целях облегчения снабжения боеприпасами бронетанковых войск во время войны целесообразно при проектировании танковой пушки использовать патрон полевой, морской или зенитной артиллерии, принятой на вооружение армии, причем предпочтение должно отдаваться тому патрону, который выпускается в наибольших количествах и которым снабжение на поле боя наиболее легко достижимо.

В КБ-2 не располагали сведениями о существующей системе вооружения танков возможных противников, но твердо знали, что в будущей войне моторов развернется жесткое соревнование между броней и снарядом, поэтому грабинцы разработали желательную систему пушечного вооружения среднего и тяжелого танков, где в перспективе предусматривалось постоянное повышение калибра и мощности орудий.

Во времена, о которых идет речь, лобовая броня зарубежных танков, как и броня башни, составляла не более 40 – 45 миллиметров. Например, на легкие французские танки Р-35, поступившие на вооружение армии после 1935 года, ставилась броня 32 – 40 миллиметров, танки 2С располагали толщиной бортовой и лобовой брони 40 – 45 миллиметров, а испытывавшийся танк В-2 имел уже броню 40 – 60 миллиметров. Поэтому грабинцы на основании тактико-технических требований ГАУ решили новую 76-миллиметровую танковую пушку приспособить к снаряду в 6,5 килограмма, что позволяло с расстояния 1000 метров пробивать броню в 45 миллиметров (при угле встречи с броней 30 градусов).

Желая получить компетентное суждение по выработанной КБ перспективной системе вооружения танков, Грабин в конце 1937 года побывал в Автобронетанковом управлении Красной Армии. В беседе с его работниками выяснилось, что в управлении существуют другие взгляды на танковое вооружение. Сотрудники аппарата АБТУ восхищались танком БТ-7, особенно его скоростными качествами. В военных кругах давлела ярко выраженная концепция преимущества скоростных танков, способных в кратчайшие сроки покрывать большие расстояния и действовать на оперативных просторах. Стремительные повороты, огромная скорость, на которой преодолевались и речные броды, прыжки с берега – эти отличительные черты скоростных легких танков БТ – кружили головы некоторым специалистам, в том числе и сотрудникам АБТУ Красной Армии. Скорость этих танков на гусеницах составляла 53,4, а на колесах 73 километра в час. В то же время на их вооружении состояла пушка калибра 45 миллиметров. «Мои попытки объяснить, что танк должен обладать еще и огневой мощью,– вспоминал В. Г. Грабин,– отбрасывались собеседниками как нечто второстепенное, не заслуживающее внимания».

Не нашел В. Г. Грабин поддержки и у начальника АБТУ комкора Д. Г. Павлова. Конструктор убеждал его на основании таблицы перспективного вооружения средних и тяжелых танков. Доводы, что каждый тип танка необходимо вооружить пушками соответствующего калибра, что калибр и мощь пушки тяжелого танка должны быть выше, чем калибр и мощь пушки среднего танка, а орудия среднего танка должны быть классом выше по мощности и калибру, чем орудия легкого танка, не помогли. Павлов, как и его сотрудники, стоял на своем, утверждая, что для танков специальная пушка не нужна, что калибр и мощь пушки влияют на габариты и массу танка, следовательно, на уменьшение его скорости.

– Если требуется увеличить скорость,– убеждал Грабин,– нужно ставить на танк другой, более мощный двигатель.

– Такой двигатель не всегда есть,– возразил Павлов.– Кроме того, у мощной пушки длинный ствол. А он при движении танка через ров или кювет может зачерпнуть землю. При выстреле длинное орудие может разорваться.

В первом доводе Павлова не было резона. Уже на танке БТ-2, принятом на вооружение в 1931 году, устанавливался старый авиационный двигатель мощностью 400 лошадиных сил, вследствие чего удельная мощность танка превышала 35 лошадиных сил на тонну массы, что даже в настоящее время вполне достаточно для любого быстроходного танка. На танках БТ-7 устанавливался двигатель М-17Т, который, как и двигатель М-5, устанавливаемый на танке БТ-5, ранее применялся в авиации.

Эксплуатационная мощность была ограничена до 400 лошадиных сил, что при боевой массе танка 13,8 тонны обеспечивало его удельную мощность 29 лошадиных сил на тонну массы.

Другое дело пушка. На танках того времени стабилизатора не было, да и наводка танковой пушки осуществлялась примитивно. Например, на БТ-2 37-миллиметровая пушка образца 1930 года наводилась на цель с помощью плечевого упора. На танке БТ-5 уже устанавливалась танковая 45-миллиметровая пушка, поступившая на вооружение в 1932 году и имевшая дублированный оптический прицел (телескопический и перископический). Эти орудия не подводили танкистов. Грабин поэтому считал, что нет препятствий для установки длинноствольных пушек на танках.

Но комкор Павлов был непреклонен и несколько раз подчеркнул, что главное в танке – скорость и броня, а не огонь.

Вернувшись на завод, В. Г. Грабин дважды собирал техсовет, рассказал о позиции АБТУ, отстаивал свою точку зрения. Взвесив «за» и «против», пришли к выводу, что все задуманное нужно осуществлять. Было ясно, что КБ находится у истоков нового направления работы.

Доказать свою правоту можно было только делом. И хотя тактико-технические требования к танковой пушке были явно заниженными, для начала нужно было сделать хотя бы ее, но сделать на максимально высоком уровне.

Танковой пушке присвоили заводской индекс Ф-32. В основу ее легла схема 76-миллиметровой дивизионной пушки Ф-22, первенца КБ В. Г. Грабина. Такие ее механизмы, как ствол с затвором, накатник и люлька в то время конструкторов вполне удовлетворяли. Требовалось коренным образом переделать лишь тормоз отката: для танковой пушки он был непомерно громоздким.

Противотанковые устройства – вообще ответственный агрегат пушки. Дело в том, что в момент выстрела на дно канала ствола кратковременно действует колоссальная сила, достигающая у орудий среднего калибра 150 тонн. Уменьшить ее воздействие на лафет у полевой пушки удается применением противооткатных устройств. Дульный тормоз – массивная металлическая муфта с боковыми каналами – облегчает работу противооткатных устройств. Пороховые газы, выходящие вслед за снарядом из канала ствола, устремляются в боковые отверстия и уменьшается реактивная сила, действующая в направлении отката. Кроме того, в дульных тормозах реактивного типа возникают силы, действующие в направлении, обратном откату. Существуют тормоза и активного типа. В них пороховые откаты, встречая на своем пути плоские поверхности, расположенные перпендикулярно истекающим газам, толкают вперед ствол орудия и тормозят откат. В зависимости от калибра орудия дульные тормоза способны поглотить от 20 до 70 процентов энергии отката.

Если говорить о танковой пушке, то она имеет свои специфические особенности. У нее нет лафета и механизма горизонтальной наводки. На первый взгляд кажется, это упрощает ее создание. Фактически же – усложняет. Дело в том, что пушка своей качающейся частью устанавливается на цапфах в амбразуре башни, объем которой ограничен. К тому же и казенная часть орудия, и противооткатные устройства также должны быть спрятаны в башню. Кроме того, и вся энергия отката передается на башню, а через нее на шаровой погон, на котором вращается башня. Это, как известно, слабое место танка.

Здесь уместно сказать, что В. Г. Грабину при создании дивизионной пушки Ф-22 запретили устанавливать дульный тормоз. Это табу распространялось и на танковую Ф-32, что еще больше усложняло задачу. Кроме того, ГАУ, очевидно, считая затею В. Г. Грабина бесперспективной, даже не определило конкретно марку тяжелого танка, для которого пушка предназначалась. Не увенчалась успехом и попытка Грабина получить чертежи боевого отделения какого-либо танка по выбору ГАУ. Выручили опять-таки Р. Е. Соркин и его коллега из АБТУ военный инженер В. И. Горохов. Каким-то чудом им удалось раздобыть и доставить на завод легкий танк БТ-7 выпуска 1935 года. Габариты его боевого отделения были меньше, чем у тяжелого танка, но у грабинцев выбора не имелось. Они рассудили просто: если новая пушка впишется в легкую «бетушку», то в любой другой вкомпонуется наверняка.

В общем, предстояло 76-миллиметровую пушку вместить в габариты башни, где раньше находилась сорокапятка. Это была, пожалуй, самая трудная, самая сложная задача. Она требовала «сжать» все механизмы и агрегаты пушки как в поперечнике, так и по длине.

«Главная трудность заключалась в том,– пишет П. Ф. Муравьев,– что необходимо было обеспечить минимальный поперечный размер орудия и наименьшее расстояние от оси цапф до внутреннего контура гильзоуловителя. Кроме того, пушка должна быть абсолютно уравновешена относительно оси цапф. Надо было стремиться и к тому, чтобы до минимума уменьшить габариты башни и избежать выхода за ее пределы передней части люльки.

Расстояние от казенного среза до внутреннего контура гильзоуловителя определяет длину отката орудия, которая также должна быть как можно меньше. Это, в свою очередь, создавало дополнительную трудность в обеспечении нормальной работы полуавтоматики для открывания и закрывания клина затвора. Кое в чем проектирование было и облегчено: надо было создать лишь качающуюся часть и подъемный механизм. Верхним станком и лафетом должна служить башня танка».

При конструировании всегда так. Улучшаешь одно, ухудшаешь другое. То же самое случилось у пушкарей. Значительное сокращение габаритов пушки поставило под угрозу использование в ней полуавтоматического клинового затвора. Но какой-то выход всегда есть, только для поисков нужно время, а его иной раз не хватает.

Взялись за создание новой конструктивной схемы клинового затвора с полуавтоматикой копирного типа. Эту задачу вместе со своей группой успешно решил молодой конструктор Василий Сергеевич Иванов. В короткий срок и при высоком качестве был создан затвор, отличающийся от затвора дивизионной пушки простотой изготовления и обращения с ним. Конструкция вертикального клинового затвора легла в основу унифицированного затвора для многих последующих грабинских пушек.

У всякого орудия после выстрела затвор открывается и раскаленная гильза выбрасывается из казенной части наружу. Полевое орудие может производить не только десятки, но и сотни выстрелов, и выброшенные гильзы не станут помехой для работы расчета. За короткое время они остывают и могут быть отброшены в сторону.

Иное дело, когда пушка установлена в тесной танковой башне. Чтобы выброшенная гильза не мешала работе экипажа, не обжигала людей, она должна быть уловлена. Но как? С конструированием такого на первый взгляд простого механизма грабинцам пришлось немало повозиться. Понадобилось глубоко вникнуть в теорию кинематического движения, испытать около десятка различных вариантов гильзоуловителей.

Как видит читатель, создание танковой пушки потребовало от конструкторов немало изобретательности и упорства в достижении поставленной цели. А ведь параллельно шло создание и запуск в серийное производство пушки Ф-22 УСВ. Было трудно. Но на преодолении трудностей накапливался и опыт у сотрудников КБ.

О том, как коллектив КБ Грабина справился с трудной задачей, рассказывает тот же П. Муравьев.

«Через пять месяцев после получения задания рабочие чертежи новой пушки, получившие индекс Ф-32, были готовы. Характерная особенность проектирования этого орудия – углубленная технологическая проработка всех деталей и узлов. Если при выпуске рабочих чертежей дивизионной пушки Ф-22 дело ограничивалось только контролем двух-трех технологов, то все чертежи Ф-32 прорабатывались группами отдела главного технолога. В целях скорейшего изготовления опытного образца основные детали запустили в производство по эскизам, не дожидаясь, пока будет изготовлен весь комплект чертежей».

Когда эскизный проект Ф-32 был готов, артком ГАУ быстро рассмотрел его, утвердил и рекомендовал к изготовлению опытного образца.

Благодаря применению метода скоростного проектирования, который, правда, находился пока в стадии отработки, опытный образец Ф-32 был создан быстро. Все агрегаты пушки успешно прошли проверку на искусственном откате, предстояло испытать ее стрельбой.

Пушка отлично вписалась в танк БТ-7, который теперь стал обладать повышенной огневой мощью. Впервые орудие не выглядело второстепенным придатком боевой машины. Они составили одно целое.

Проверив работу всех механизмов, танк отправили на заводской полигон. Стрельба проводилась из различных положений: с места, коротких остановок, на ходу, и каждый раз по меняющимся целям – подвижным и неподвижным.

И здесь пушка выдержала испытание. Теперь ее путь – на войсковой полигон.

Идет колонна: впереди – автобус, за ним танк, а следом – грузовик. Утяжеление за счет новой пушки БТ-7 не сказалось на его скоростных характеристиках. Танк не отставал от автобуса, все время «висел на его хвосте». Один из служащих войскового полигона, которому приходилось встречаться с танками на фронтах гражданской войны, увидев боевую машину и осмотрев пушку, одобрительно сказал:

– Хорош танк. И пушка хороша, ничего не скажешь!

...Танк занял позицию на исходном рубеже. Орудие навели на цель. Заряжающий загнал снаряд в казенник ствола. Закраины гильзы сбили лапки выбрасывателей с кулачков клина, и он под действием сильной пружины, повернув кривошип, закрыл затвор.

Опасно находиться в башне, когда пушка еще не произвела ни одного выстрела. Как она себя поведет? А вдруг... Заряжающий присоединил шнур к спусковому механизму, вылез из башни и доложил:

– Орудие к стрельбе готово!

– В укрытие! – последовала команда председателя комиссии.

Все ждали выстрела. Для сотрудников КБ и завода минуты ожидания казались вечностью. Еще бы! Каждый из них переживал за свой агрегат: один – за полуавтомат затвора, другие – за противооткатные устройства, третьи – за механизмы горизонтальной и вертикальной наводки, а все вместе – за свое детище, первую танковую пушку.

Прозвучала команда «Огонь». Грянул выстрел. Было слышно, как зазвенела, ударившись о металлические части гильзоуловителя, экстрактированная гильза.

– Ура! Полуавтомат сработал! – вырвалось у молодого конструктора Иванова.

С разрешения руководителя испытаний конструкторы подошли к танку. Из люка поднимался сизый дымок. Ведущий конструктор П. Ф. Муравьев и слесарь-сборщик Д. И. Румянцев забрались в башню, осмотрели орудие. Указатель отказа стоял на черте с отметкой «нормальный». Ударный и выбрасывающий механизмы сработали, гильза лежала в мешке гильзоуловителя.

Последние десять выстрелов произвели на самом мощном, полном заряде. Никаких отклонений от нормы не было.

После всего этого танк отправили на завод, где пушку полностью разобрали и тщательно осмотрели каждый механизм. Результаты осмотра показали, что пушка находится в хорошем состоянии.

– Ну что же, Петр Федорович, готовьте танк с пушкой на войсковые испытания,– приказал Грабин ведущему конструктору.

Во время войсковых испытаний экзамен для пушки был посерьезнее: определяли кучность боя, скорострельность, загазованность боевого отделения с открытыми и закрытыми люками и многое другое. Общий объем испытаний состоял более чем из 500 выстрелов, из которых больше половины проводились усиленными зарядами с целью проверки живучести орудийного ствола.

Отзыв звучал один:

– Хорош танк с этой пушкой!

Понравился танк и боевому экипажу, а наводчик даже обижался, что военный инженер АБТУ Горохов часто заменял его и стрелял сам.

И вот железнодорожный состав с танком БТ-7 отправился на полигон заказчика. Вместе с танком поехала бригада КБ во главе с Муравьевым.

Опять определялась баллистика пушки, затем так называемой «возкой» – кучность ее боя, скорострельность, прочность, безотказность, время открытия огня, загазованность боевого отделения при стрельбе с открытыми и закрытыми люками и многое другое. В общем, производилось несколько сот выстрелов, из них больше половины – усиленными зарядами с той же целью – для проверки живучести ствола. Выстрелы производились с помощью длинного шнура из укрытия. Поэтому стрельба занимала много времени. Но это было необходимо, это – очень важный этап испытаний.

Пушка Ф-32 работала нормально, без отказов и задержек. Но в конце испытания выяснилось, что канал ее ствола сильно изношен. Почему? Пришли к выводу: нагрузка на пушку превысила все нормы. Полигон в своем заключении записал:

«Для окончательного решения о пригодности 76-миллиметровой танковой пушки Ф-32 заводу-изготовителю подать на полигон испытаний новую трубу (ствол)».

А после дополнительной проверки пушки уже с новым стволом полигон дал ей высокую оценку и рекомендовал для принятия на вооружение. В начале 1939 года ее запустили в производство.

Вместе с грабинским КБ успеху радовались Соркин и Горохов. Сразу же после окончания испытаний Горохов начал добиваться в АБТУ, чтобы танки вооружались пушками Ф-32. Для пушек Кировского завода Л-11 было назначено дополнительное испытание. Оно подтвердило, недостаток противооткатных устройств в них, кстати, многократно подтвержденный расчетами. Хотя кое-кто выдавал это за случайность и упущения производственного характера.

На этих испытаниях произошло то, что предвидел В. Г. Грабин. Когда после напряженной стрельбы с большим углом возвышения пушке Л-11 придали угол склонения, облили накатник для охлаждения водой и произвели еще один выстрел, ствол остался на откате. Орудие вышло из строя. Пушку забраковали. Это вскоре привело к значительным событиям в КБ.

...Дорога пушке Ф-32 в танк КВ была открыта. Орудие приняли на вооружение, поставили на серийное производство на Кировском заводе в Ленинграде. Тщательно отработанная конструкция пушки и техническая документация на нее позволили избежать частых выездов на завод конструкторов КБ.

Казалось бы, все обстояло хорошо и грабинцы должны быть довольны результатами своей работы: КБ приобрело новую специальность «танковых пушкарей», их «первый блин» испекся удачно. Но... Самодовольство не в характере Грабина и его сотрудников. На КВ, развивающем скорость до 35 километров в час, с мощной броневой защитой 75 миллиметров (по этим двум показателям он превосходил все существующие танки мира) пушка Ф-32 не «смотрелась». Красивая конструктивная схема, выгодно отличавшая КВ от тяжелых танков капиталистических стран, никак не дополнялась огневой мощью, даже с новой грабинской пушкой.

К осени 1939 года, когда уже были известны уроки боев в Испании, на озере Хасан, у реки Халхин-Гол, когда вермахт маршировал по дорогам Польши, Грабину и его сотрудникам стало ясно, что сегодняшняя недооценка артиллерийского вооружения вообще и танкового в частности завтра обернется напрасными жертвами. Партийный и гражданский долг, обязанности конструктора оборонной техники заставляли их с ответственностью видеть это завтра, предугадывать развитие танковой техники вероятного противника и уже сегодня предусмотреть средства борьбы с ними.

Василий Гаврилович не мог успокоиться на том, что его пушка Ф-32, созданная для танка КВ, выдержала конкуренцию с пушкой Л-11 ленинградского Кировского завода и уже находится на пути в армию.

У читателя не должно сложиться впечатления, что все помыслы конструкторов, равно как и самого Грабина, были направлены на то, чтобы выиграть соревнование с кировцами. Это не так. Они стремились к одному – дать Красной Армии современную, мощную, надежную танковую пушку, отвечающую развитию танковых войск. Предгрозовая атмосфера, сгущавшаяся над миром, в те времена стала частью личной жизни каждого советского человека, особенно – работника оборонной промышленности. Хроника международных событий обсуждалась и принималась к сердцу в трудовых коллективах зачастую ближе, чем неурядицы в быту или на производстве.

Это особенно относилось к В. Г. Грабину и его товарищам. Василий Гаврилович писал в Генштаб РККА рапорты и одновременно предпринимал практические шаги, чтобы вооружить танк КВ как минимум 85-миллиметровой пушкой, а в перспективе предусматривал переход на калибр 107-миллиметровой. Не дожидаясь решений по рапортам, он развернул широкие проектные работы в этом направлении с тем, чтобы как только пушки понадобятся... Понадобятся – не то слово. Он считал, что они уже нужны были для танка КВ сегодня, сейчас. Поэтому правильнее сказать так: как только кое до кого «дойдет», что на танк надо ставить более мощные огневые средства, у пушкарей они уже будут готовы.

Но в связи с возникшей необходимостью создания пушки для танка Т-34 проектирование 85– и 107-миллиметровых пушек для КВ было приостановлено. А жаль. Пройдет почти полтора года, и необходимость в них возникнет остро. Только время будет упущено. Но об этом речь впереди.

Удачно выполненная работа по конструированию пушки Ф-32 для тяжелого танка КВ-1 вселила уверенность в коллектив, возглавляемый В. Г. Грабиным. Стало известно, что пушка нужна для танка Т-34. Не дожидаясь заказа и тактико-технических требований на нее, КБ приступило к ее конструированию. Основные параметры были: калибр – 76 миллиметров, начальная скорость снаряда – 680 метров в секунду, масса снаряда – 6,23 килограмма, длина ствола – 40 калибров.

Схема орудия, компоновка качающейся части остались такими же, как у пушки Ф-32. Точно так же располагались в ней механизмы. После подготовки эскизного проекта П. Муравьев и Б. Ласман поехали в Харьков к создателям танка Т-34. Там пушкарей. познакомили с чертежами танка, а артиллеристы показали чертежи пушки.

Конструкция пушки понравилась танкистам, а ее конструкторы были в восторге от нового танка, в нем удачно сочетались такие боевые качества, как мощь огня, броневая защита и подвижность. Вместе с конструкторами-танкистами Муравьев и Ласман несколько дней трудились над чертежами установки пушки в танк.

При изготовлении технической документации и самой пушки Ф-34 на артиллерийском заводе впервые был применен метод скоростного проектирования и запуска в производство новых образцов орудий, который успешно использовался в дальнейшем.

Надо отметить, что метод скоростного проектирования вскоре был распространен и на другие области машиностроения, в том числе и на танкостроение.

В чем состояла сущность этого метода? Коротко это можно выразить следующей формулой: в новой конструкции минимум новых оригинальных узлов и деталей и максимум заимствованных, унифицированных, от предшествующих разработок, уже отработанных и находящихся в серийном производстве. Такой подход намного ускорял не только проектно-конструкторские разработки, но и постановку нового изделия на выпуск.

Сошлюсь вновь на воспоминания одного из конструкторов, чтобы проиллюстрировать эффективность этого метода.

«К тому времени,– пишет П. Муравьев,– в конструкторском бюро были созданы рациональные схемы пушек различного назначения – дивизионных, противотанковых, танковых. Для семьи танковых пушек такой рациональной базовой схемой являлась схема нашей первой пушки Ф-32. И в Ф-34 было уже более 30 процентов унифицированных деталей, заимствованных из предыдущих конструкций».

Что это давало? Впрочем, вопрос поставлен мною неверно. Широкая унификация узлов и деталей с предшественниками всегда давала, дает и будет давать очень многое. Вдумаемся в цифру 30 процентов: это на 30 процентов меньше конструкторов для разработки объекта, на 30 процентов меньше затрат времени, бумаги, копировщиков и т. д. Это только выигрыш при проектно-конструкторских разработках. А на производстве? Это 30 процентов уже технологически отработанных узлов и деталей, это уже детали и узлы, имеющие технологическую оснастку на их изготовление: приспособления, инструмент, штампы, модели и т. д. В. Г. Грабин всегда гордился тем, что этот метод родился у них в КБ и в войну они довели его до совершенства. В новых конструкциях будет уже 70 процентов унифицированных узлов и деталей и только 30 – новых, оригинальных.

Благодаря применению скоростного метода прошло всего 8 месяцев с начала проектирования, а из ворот завода уже вышла первая пушка серийного производства. Правительство высоко оценило самоотверженный труд коллектива завода: многие конструкторы, технологи и производственники были награждены орденами и медалями.

Пушка Ф-34 была настолько удачна, что вскоре завод получил задание переработать ее для установки в тяжелый танк КВ-1. Только месяц понадобился группе под руководством ведущего конструктора И. Лепендина для того, чтобы переработать чертежи и создать новую пушку ЗИС-5. Правда, не один месяц прошел, пока Котин принял решение поставить пушку ЗИС-5 в тяжелый танк КВ-1. В то же время Морозов тут же «втиснул» Ф-34 в танк Т-34. И опыт Великой Отечественной войны показал, что она выполнила свою задачу и наряду с другими отличными боевыми качествами танка прославила его. Вот что писал о ней бывший в то время наркомом вооружения Б. Л. Ванников:

«Классической для того времени была 76-мм пушка, созданная Героем Социалистического Труда конструктором В. Г. Грабиным. Немцы, отдавая ей должное, считали эту пушку образцом для артиллерийских систем такого калибра. В танковом варианте она пробивала броню немецко-фашистских танков на значительно больших дистанциях, нежели могли сделать их пушки в отношении наших танков. Конечно, это превосходство достигалось также за счет более мощной брони советского танка Т-34. Но, во-первых, последнее обстоятельство стало возможным в значительной мере благодаря сравнительно малым габаритам и весу установленной на этом танке 76-мм пушки. Во-вторых, сама она обладала лучшими техническими и тактическими качествами. Все это, вместе взятое, и позволило нашей оборонной промышленности создать грозную боевую машину, которая значительно превзошла немецко-фашистскую технику по броневой защите и меткости стрельбы на больших дистанциях».

Черные тучи с Запада

Ну а что же создали в тот период те на Западе, которые рядились учить Грабина азам конструирования артсистем? Прежде всего надо сказать, что они смотрели на наши танки свысока. Тем более их пренебрежительное отношение к советской военной технике усилилось с приходом к власти гитлеровцев с их теорией превосходства арийской расы над славянской. Так было вплоть до разбойничьего нападения фашистской Германии на нашу страну.

2 февраля 1941 года, в самый разгар подготовки к вероломному броску через наши границы, о превосходстве своих танков над нашими писал в своем дневнике и начальник генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер. Правда, тут же оговаривался: «Тем не менее не исключены неожиданности». И он не ошибся. Они будут, эти неожиданности, приведут его к изумлению и унынию.

До порабощения народов Европы немецкие войска имели на вооружении легкие и средние танки, вооруженные пулеметами и 20-, 37– и 75-миллиметровыми пушками. Танки, вооруженные 37– и 75-миллиметровыми пушками, имели короткие стволы, с низкой начальной скоростью и слабой пробивной способностью, то есть они были способны бороться с танками, имевшими противопульную защиту.

Немецкий генералитет и конструкторы недооценили не только советское, но и французское и английское бронетанковое вооружение. После боевых действий на Западе гитлеровцы, встретившись с английскими танками «матильда», имевшими бронирование 70 – 80 миллиметров, и «валентайн», несшими броню толщиной 30 – 65 миллиметров, пришли к выводу, что их 37– и 75-миллиметровые пушки слабы.

Гудериан в своих «Воспоминаниях солдата» пишет, что после кампании во Франции Гитлер убедился в необходимости увеличить огневую мощь немецких танков и потребовал, чтобы 37-миллиметровая пушка на танке Т– III

была заменена на длинноствольную 50-миллиметровую пушку Л-60 с высокой начальной скоростью снаряда. Но указания фюрера были самовольно изменены управлением вооружений сухопутных войск, и на Т– III была установлена короткоствольная 50-миллиметровая пушка с низкой начальной скоростью снаряда. Этот факт «довел фюрера до бешенства, и он так и не простил этого самоуправства руководителям управления». Раздражение Гитлера можно оправдать, пишет Гудериан, потому что случай неповиновения сказался в конечном счете на исходе войны.

Конечно, это не было главным в исходе войны, но не будем пока спорить с генералом.

Немецкие конструкторы работали над усилением пробивной силы своих танковых пушек не только по пути увеличения их калибра и длины ствола, но и пытались увеличить бронепробиваемость иным образом.

23 сентября 1940 года, после испытаний пушки на полигоне управления вооружений сухопутных войск в Куммерсдорфе близ Берлина, Гальдер записал в своем дневнике:

«Предложено разработать проекты:

...б) для танковых пушек – таких же стволов (имеются в виду 75– и 105-миллиметровые с начальной скоростью 500 метров в секунду.– Д. И.) и, кроме того, стволов небольшого калибра с коническим дулом».

Снова заблуждение, которое приведет впоследствии к полнейшему разочарованию.

5 декабря 1940 года Гальдер опять зафиксировал:

«Русские уступают нам в вооружении в той же мере, что и французы. Русские располагают небольшим количеством современных полевых артиллерийских батарей. Все остальное – модернизированная старая материальная часть; наш танк Т– III с 50-мм пушкой (весной их будет 1500 штук), как нам представляется, явно превосходит русский танк. Основная масса русских танков имеет плохую броню».

Входя в раж, генерал пошел в своих рассуждениях дальше: «Русский человек – неполноценен».

Немецкий генералитет, одурманенный Гитлером и геббельсовской пропагандой, недооценивал советского человека, а вместе с ним – и специалистов, и думать даже не смел о том, что советские люди могут создать танки лучше немецких, и ведать не ведал, что делается в конструкторских бюро А. А. Морозова, Ж. Я. Котина, Т. П. Чупахина, В. Г. Грабина, Ф. Ф. Петрова.

23 декабря 1940 года генерал-бухгалтер Гальдер (так его называл Геринг) опять записал в своей толстенной книге:

«Скудные данные о русских танках: уступают нашим танкам в толщине брони и скорости. Максимальное бронирование – 30 миллиметров, 45-миллиметровая пушка (Эрхарда) пробивает наши танки с дистанции 300 м. Предельная дальность прямого выстрела – 500 метров. На дистанции 800 метров – безопасна. Оптические приборы – очень плохие: мутные стекла, малый угол зрения. Механизм управления – неважный».

Но гитлеровское командование перед войной располагало сведениями об устаревших советских танках, уже снимавшихся с вооружения. Оно совершенно не располагало сведениями о танках Т-34 и КВ, уже начавших поступать в войска и превосходивших немецкие.

Конструкторы фашистской Германии, установив на танк Т– III 50-миллиметровую пушку с низкой начальной скоростью, быстро убедились в ее малой эффективности в борьбе с бронированными целями. Гнев Гитлера заставил их искать пути повышения пробивной способности танковых орудий путем увеличения мощности бронебойного снаряда. В 1940 году была разработана бронебойная граната. К марту 1941 года на каждый танк, вооруженный 50-миллиметровой танковой пушкой, было изготовлено 15 процентов этих гранат.

28 марта 1941 года генерал-инспектор артиллерии в отставке Лееб из управления вооружений сухопутных войск доложил Гальдеру, что конические стволы к танковым и противотанковым орудиям уже начали изготавливать. 14 мая 1941 года состоялась еще одна встреча отставного генерала с Гальдером, во время которой Лееб доложил, что испытания стволов переменного калибра (37, 27, 50 миллиметров) показали их высокую эффективность и пробивную способность и это достигнуто благодаря высокой начальной скорости полета снаряда – 1400 метров в секунду.

Тут нужны пояснения. В Германии для повышения пробивной способности снарядов танковых и противотанковых пушек калибра 37 и 50 миллиметров решили установить стволы с переменным калибром канала ствола.

Например, 37-миллиметровая пушка имела начальный калибр 37 миллиметров, который к дульному срезу уменьшался до 27 миллиметров. При этом сердечник снаряда изготавливался из прочной стали с добавкой вольфрама, чтобы выдержать возможно большие поперечные нагрузки. Но воплотить эту техническую находку так и не удалось. Был острый дефицит вольфрама.

В самых первых боях после вероломного броска танковых колонн Клейста, Гота, Гудериана и Геппнера через границу СССР оправдалось предвидение начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера, писавшего в своем дневнике о возможных «неожиданностях».

Уже на третий день войны в генштаб стали поступать тревожные сведения из групп армий. В донесениях от 24 июня 1941 года штабы групп армий «Юг» и «Север» доложили, что на фронте появился русский тяжелый танк нового типа, который, видимо, имеет орудие калибра 80 миллиметров (согласно донесению штаба группы армий «Север» – даже 150 миллиметров). «Что, впрочем, маловероятно»,– сделал примечание Гальдер.

Но маловероятного здесь ничего не было. Немецкие танкисты встретились с советскими тяжелыми танками КВ-1 и КВ-2.

25 июня начальник штаба группы армий «Центр» Тресков в телефонном разговоре с Гальдером сообщил, что в районе Белостока его части вновь встретились с советскими тяжелыми танками, и Гальдер сделал запись в дневнике:

«Получены некоторые данные о новом типе русского тяжелого танка: вес – 52 тонны, лобовая броня 37 см (?), бортовая броня – 8 см. Вооружение: 152-мм пушка и три пулемета. Экипаж – 5 человек. Скорость движения – 30 км/час. Радиус действий – 100 км. Бронепробиваемость: 50-мм противотанковая пушка пробивает броню только под орудийной башней. 88-мм зенитная пушка, видимо, пробивает также бортовую броню (точно еще не известно). Получены сведения о появлении еще одного нового танка, вооруженного 75-мм пушкой и тремя пулеметами».

Все было верно в донесениях немецких штабов, за исключением некоторых тактико-технических данных советских танков. Выпущенный накануне нападения фашистской Германии на СССР КВ-1 имел массу 52,0 тонны, экипаж состоял из 5 человек, лобовая броня была , 75/30 миллиметров, бортовая и кормовая броня 75 миллиметров, башня – 95 миллиметров; вооружение: одна 76-миллиметровая пушка Ф-32 конструкции В. Г. Грабина и 3 пулемета. Некоторое количество танков КВ-2 были вооружены 152-миллиметровой гаубицей. Запас хода составлял от 180 до 250 километров. Мощность дизеля В-2К равнялась 600 лошадиным силам и позволяла танку развивать скорость движения в зависимости от качества дорог до 35 километров в час.

Говоря «о появлении еще одного нового танка, вооруженного 75-мм пушкой и тремя пулеметами», Гальдер имел в виду наш средний танк Т-34, масса которого составляла 28,5 тонны. Экипаж состоял из четырех человек. Вооружение: одна 76-миллиметровая пушка Ф-34 конструкции В. Г. Грабина и два пулемета. Броня: лоб корпуса – 52/45, борт – 45, башня – 52 миллиметра. Мощность дизеля В-2 – 500 лошадиных сил, скорость движения в зависимости от качества дорог – до 55 километров в час, запас хода – от 200 до 300 километров.

Оба типа советских танков по боевым качествам значительно превосходили соответствующие образцы немецких танков.

Гитлеровские генералы в своих донесениях еще сетовали на дороги, которые плохи и не могут быть использованы для переброски танков.

Но по этим дорогам, хоть и прикрывая отступающие наши части, советские танки Т-34 и КВ двигались. Для них даже бездорожье не было помехой, потому что их двигали мощные дизель-моторы, созданные советскими конструкторами, и они имели меньшее удельное давление гусениц на грунт. После первых же встреч с нашими Т-34 и КВ немецкие танки, испробовав на своей бронированной шкуре снаряды 76-миллиметровых пушек, трусливо поворачивали назад.

Не прояви наши конструкторы настойчивость в создании мощных танковых дизелей и пушек, возможно, не было бы танков Т-34 и КВ, появление которых на поле боя явилось для немцев неожиданностью.

Прошу у читателя извинения, но приведу еще свидетельство гитлеровского генерала Б. Мюллера-Гиллебранда о том впечатлении, которое произвели наши новые данки на немецкие войска.

«На вооружение Красной Армии к началу кампании поступил новый танк Т-34, которому немецкие сухопутные силы не смогли противопоставить ни равноценного танка, ни соответствующего оборонительного средства. Появление танка Т-34 было неприятной неожиданностью, поскольку он благодаря своей скорости, высокой проходимости, усиленной бронезащите, вооружению и главным образом наличию удлиненной 76-мм пушки, обладающей повышенной меткостью стрельбы и пробивной способностью снарядов на большой, до сих пор не достигаемой дистанции, представлял собой совершенно новый тип танкового оружия».

Это лучшая аттестация советским конструкторам танка, сочетавшего в себе счастливое триединство: мощное вооружение, надежную бронезащиту и высокую подвижность и проходимость. Этим качествам танк обязан прежде всего советскому дизелю В-2, созданному в КБ Т. П. Чупахина и пушке Ф-34, созданной под руководством В. Г. Грабина.

Мощная броневая защита танков Т-34 и КВ обеспечивала им живучесть. Снаряды немецкой 37-миллиметровой танковой пушки почти не оказывали на них поражающего действия. Вводимые в это время на вооружение немецких войск 50-миллиметровые танковые и противотанковые пушки были также недостаточно эффективным средством.

Сразу же после первого донесения о появлении в боях нового типа советского танка на фронт немедленно вылетела специальная комиссия управления вооружений фашистских сухопутных войск. На основе доклада этой комиссии уже 25 июля 1941 года был выдан заказ фирме «Рейнметалл» на создание длинноствольной пушки калибра не менее 75-миллиметров для перевооружения всех танков. Но это удалось сделать только к апрелю 1942 года на танках Т– IV, а на танк Т– III к январю 1942 года удалось установить 50-миллиметровую пушку. И лишь на часть танков Т– III гитлеровские конструкторы установили 75-миллиметровую пушку.

А бронетанковые войска Красной Армии получали боевые машины Т-34 и КВ во все возраставшем количестве.

Но вернемся еще раз в прошлое. Тяжелый танк КВ («Клим Ворошилов») был создан раньше тридцатьчетверки. Поэтому, придерживаясь последовательности принятия его на вооружение, и поведем о нем речь.

Ее величество броня

1936 год. Именно тогда состоялась закладка фундамента для будущих знаменитых танков Т-34, КВ и ИС. К тому времени ценой огромных усилий большого коллектива удалось создать опытные образцы танкового дизеля В-2, которые экспериментально были проверены на танках. Нет, это еще не были серийные дизели, читатель об этом уже знает... Они появятся только через два года.

В 1936 году было принято на вооружение Красной Армии первое орудие, созданное молодым конструкторским коллективом Грабина,– 76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22, положившая начало множеству артиллерийских систем, в том числе и для КВ и Т-34, – Ф-32, Ф-34, ЗИС-5 и других.

В 1936 году... Впрочем, об этом теперь подробнее.

Что такое танк?

Артиллеристы в тот период обычно отвечали, что это прежде всего пушка. Без нее – это повозка. И пушку не ставят на танк, ее одевают броней и гусеницами, вокруг нее формируют танк!

Такой ответ у танкистов вызывал негодование. У них было иное мнение. Но и те, и другие сходились на том, что нужна еще броня, хорошая броня.

А теперь познакомимся с содержанием одной газетной публикации.

«...Двое, стоя у окна, в которое вливались сумерки, удрученно молчали. Затем один произнес:

– Потом я полюбил корабли. Эти быстрые стальные крепости, казалось мне, должны хорошо оборонять нашу мягкую русскую землю, и она останется навеки нетронутой и цельной...

– Одних кораблей мало,– сказал второй.– Нужны еще танки, авиация, артиллерия...

– Мало,– согласился первый.– Я понимаю, что корабль– это еще не все. Но понимаю и другое – нам нужна броня, какой не имеют наши враги. В эту броню мы оденем корабли и танки, и даже самолеты. Мы обрядим в нее все военные машины. Это металл по стойкости, прочности, благодаря своему особому и естественному строению, должен быть почти идеальным. Броня – это мускулы войны!..

– Сами не справимся. Надо доложить в ЦК партии...

– Конечно,– ответил второй. Он подошел к столу, включил настольную лампу, удобно уселся, пододвинул стопку бумаги и взял ручку с пером. Неторопливо макнул перо в чернильницу, и на лист бумаги легла первая строчка адреса: «Секретарю Центрального Комитета ВКП(б)...»

Когда я внимательно читал то, что донес до нас пожелтевший газетный лист, то не мог отрешиться от мысли: какой же был накал страстей, кипевших когда-то! Немногим более полвека назад, а точнее, 26 февраля 1936 года «Ленинградская правда» выступила в защиту инженеров Попова и Завьялова, уволенных с работы руководством Ижорского завода. Газета рассказывала, как возник конфликт между молодыми специалистами по танковой броне и дирекцией завода. В частности в ней говорилось:

«Молодые инженеры-коммунисты Завьялов и Попов пользуются на Ижорском заводе широкой известностью. Директор Белов не жалел ни хвалебных приказов, ни восторженных статей, ни щедрых наград для того, чтобы подчеркнуть их крупные заслуги.

Руководимая тов. Завьяловым, располагающая крепко сколоченным коллективом в двадцать молодых инженеров-энтузиастов лаборатория проделала сложные исследования по специальным сталям, которые в корне изменили всю технологию производства».

Стоп! О каких сталях идет речь? Поясню словами самого Завьялова, сказанными в беседе со мной.

– Да как вам ответить? Это новая физиология металла. А еще конкретнее – это способ производства броневого сверхпрочного металла. Он нужен, чтобы нас никто не одолел, а мы бы сокрушили врага. Требовалось создать новый металл: твердый и вязкий, упругий и жесткий, чуткий и вечный, возрождающий сам себя против усилия его разрушить...

Теперь продолжим цитирование: «Заслуги нашей лаборатории, хвалился директор завода Белов, исключительно велики. Она превратилась, по существу, во всесоюзный центр научно-исследовательской работы по броне».

Второй заковыченный абзац также взят из той самой статьи, опубликованной 26 февраля 1936 года в «Ленинградской правде», и называлась она «Самокритика по-ижорски».

Что же случилось? Почему два молодых инженера решили обратиться в ЦК ВКП(б)? Был конфликт. В статье «Самокритика по-ижорски» он излагается так:

«Но несколько месяцев назад руководители Ижорского завода товарищи Белов и Шестопалов круто изменили свое мнение об этих молодых инженерах.

– Завьялов и Попов – дрянные работники,– заявляет т. Белов.

– Да и вся лаборатория ничего не стоит, она не принесла заводу сколько-нибудь значительной пользы,– вторит ему Шестопалов».

Как видите, недавно восхваляемые инженеры оказались до того негодными, что их пришлось снять с работы в лаборатории, а потом и совсем уволить с завода.

Газета сообщала, что вся вина Завьялова и Попова заключалась в том, что они написали в вышестоящие организации письмо, где высказали свое мнение о ряде серьезных недостатков в работе завода. «Они осмелились подвергнуть критике персону самого технического директора товарища Шестопалова и указать, что при улучшении технического руководства можно поднять качество продукции. Больше того, они рискнули даже внести конкретное предложение, направленное на улучшение качества».

На заводе «наглое» заявление Попова и Завьялова вызвало бурю негодования.

– Эти два щелкопера сеют недоверие к продукции завода. Если о нем узнают в войсках, то это подорвет авторитет наших танков, более того, подорвет моральный дух армии,– кипятился директор завода.

В день появления статьи ни дирекция, ни уволенные не могли представить, что их судьбы будут решаться Политбюро Центрального Комитета ВКП(б). Такое огромное значение имело письмо инженеров Попова и Завьялова, заявивших, что броневая защита наших танков Т-26 и БТ-7 недостаточно прочна.

М. Н. Попов (потом, в годы войны, когда 11 сентября 1941 года будет создан наркомат танковой промышленности СССР, он станет заместителем народного комиссара) и А. С. Завьялов (о его будущем – чуть ниже) стояли в кабинете в Кремле и докладывали членам Политбюро о тревожных фактах, заставивших их обратиться в ЦК.

– К сожалению, сварные корпуса танков дают при испытаниях трещины по швам. А вместо того, чтобы совершенствовать технологию, на заводе, к великой радости других предприятий... сократили десятки квалифицированных сварщиков и вернулись к устаревшей клепке.

– Весь мир делает клепаными корпуса танков. Да что танки!.. Все корабли клепаные...– возражал находившийся тут же директор.

– Корпус – это основа всей машины, ее рабочее тело и скелет,– доказывал Попов.– У корпуса танка – этой коробки из броневых листов и броневых деталей – есть и менее эффективная, незаметная, но очень важная работа. Прежде всего корпус должен быть жестким и прочным, чтобы обеспечить ударную силу танка и его высокую скорость движения по пересеченной местности. Ведь танком разбивают стены, валят деревья, давят повозки, автомашины и даже таранят вражеские танки...

Мы, судостроители, знаем, например, что при спуске со стапеля корабль начинает медленно двигаться к воде. Зрелище, захватывающее непосвященных, совсем не идиллическое для специалистов. В тот момент, когда корпус корабля уже не весь на стапеле и еще не весь на воде, на него действует большой изгибающий момент. Средняя часть фактически без опоры. И здесь создается такое напряжение, которое бывает при очень сильном шторме.

Танковый корпус, подразделяющийся на борт, нос, корму, подбашенную коробку, днище, крышу, постоянно испытывает не меньшее напряжение. Во-первых, корпус воспринимает все нагрузки, связанные со стрельбой, с преодолением внешних препятствий, с ударами снарядов. Во-вторых, в нем находятся моторное и боевое отделения, а также и вся трансмиссия, то есть система, преобразующая энергию двигателя в движение катков. Клепаный корпус – это тысячи отверстий и заклепок. Это столько же местных напряжений!

Внимательно слушали члены Политбюро молодых инженеров-ижорцев, подкреплявших каждое свое слово убедительными аргументами. Нет, не клеветали они на советские танки. Напротив, стремились к тому, чтобы дать армии действительно грозные боевые машины.

Дважды лауреат Государственной премии СССР, кавалер шести орденов, доктор технических наук, профессор Андрей Сергеевич Завьялов отлично помнит все подробности того шестичасового заседания в Кремле, на котором ему довелось присутствовать и выступать.

Попов и Завьялов вернулись на завод, руководство которого вскоре сменилось. Пошла борьба за сварной танк. Ижорский завод по-прежнему занимал ведущее место в работах по созданию советской брони.

Заводской лабораторией, которая этим занималась, руководил Завьялов. Сын ткача, рано осиротевший, бывший беспризорник, поднятый и воспитанный Страной Советов, он теперь словно отдавал ей долг, работая на переднем крае, каким было создание танковой брони.

Два события связаны у Завьялова с одним и тем же годом. В 1930-м он вступил в партию большевиков и окончил Ленинградский горный институт. А через год, направленный приказом народного комиссара тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе на Ижорский завод, он стоял перед директором завода, который рассматривал его с явным недоверием:

– Значит, тебя Серго прислал? Броней будешь заниматься? А лет тебе двадцать шесть? Ну-ну, давай, давай. Поглядим...

Это потом спор между ними стал предметом обсуждения на Политбюро...

«Ее величество броня»,– говорили в ту пору металлурги, ибо прочность брони была вершиной мастерства, свидетельством зрелости специалистов и отрасли в целом. Поистине «ее величество»! Еще в 1573 году на Руси был создан Бронный приказ, ведавший средствами защиты ратных людей от пуль... Вели свой счет столетия. Броня оседлала орудийные стволы, прикрыв расчеты, одела палубы и борта боевых кораблей. По полям сражений поползли танки. С их появлением начался золотой век броневиков – специалистов по изготовлению этой сложнейшей стали.

Ижорцы имели давние традиции по прокатке брони. До 60-х годов прошлого столетия корабельная броня всюду за границей ковалась молотом. В 1856 году мастер Златоустовских заводов на Урале Василий Степанович Пятов впервые в мире осуществил прокатку броневых листов между валками на специальном стане. В то время способ Пятова, казалось, выходил за рамки технических возможностей изготовления толстой корабельной брони. В частности, для проката броневых плит толщиной несколько дюймов (один дюйм – 25,4 миллиметра.—Д. И.)требовались прокатные станы с огромным маховиком диаметром несколько метров. Пятов отлил шестиметровый маховик ииспытал его при прокатке четырехдюймовых стальных плит. Результат испытаний оказался вполне удовлетворительным.

В июне 1859 года Пятов послал подробное описание своего метода в Морское министерство. С этого момента и начались мытарства Пятова. Морской комитет рассмотрел его предложение и вынес свое решение:

«...что касается предложения г. Пятова, т. е. производить выделку толстого листового железа, именно в 4,5 дюйма толщины, плющильными катками без посредства парового молота, который, как известно, при означенном производстве принят везде за границей, как то: во Франции, Англии и других странах, комитет считает это новизной, не доказанной опытами, и, не имея данных, по которым можно было бы сделать положительное заключение о возможности подобного производства, предложил пригласить к участию в этом деле специалистов и через посредство агентов морского ведомства за границей узнать предварительно мнение разных заводчиков».

Почему за границей? От Петра Первого это идет. Но тогда в России лапотной еще не было своих Ломоносовых и царь-новатор посылал молодежь учиться за границу. С тех пор, хотя своих ученых мужей и талантов стало предостаточно, оглядка на заграницу осталась.

Так вот, мнение по поводу изобретения Пятова запросили. Все признали, что метод новый, но трудно осуществимый, главным образом из-за огромных размеров маховика, который необходимо установить на прокатном стане. И морской комитет решил «оставить дело без последствия».

Пятов обратился к генерал-адмиралу великому князю Николаю Константиновичу, ведавшему тогда постройкой русского военно-морского флота. «Скоро я отправлюсь за границу,– сказал великий князь,– и постараюсь на заводе, где заказана броня для русского флота, проверить выводы, на которые ты указываешь в своей записке».

За границей великий князь беседовал с английским заводчиком Брауном. Браун сделал вид, что относится к предложению Пятова отрицательно. Однако прошел только год, и на заводе Брауна в Шеффилде стала изготавливаться... катаная броня. В Россию она попала уже как «английская новинка», и с 1863 года на Ижорском заводе начали катать броню по способу Пятова, назвав его способом Брауна.

Так беззастенчиво было украдено одно из выдающихся русских изобретений. Впрочем, почему украдено? Просто отдано, подарено из-за невежества и укоренившегося вожделенного взгляда на Запад.

Поскольку металлургия броневой стали выходит за рамки повести, приведу лишь хронологию ее совершенствования.

В 1859 году Пятов предложил способ цементации броневых плит, то есть насыщения тонкого поверхностного слоя плит углеродом для увеличения его твердости при сохранении вязкости тыльной стороны. Предложенный Пятовым способ в основном совпадает с современными способами цементации брони.

С 1876 года начали изготавливать броню из высоколегированной стали. По сравнению с мягкой броней ее снарядостойкость была выше примерно на 30 процентов. Однако большое содержание углерода делало ее хрупкой: она растрескивалась при попадании снаряда.

В 1877 году была изобретена двухслойная углеродистая броня: наружный стальной лист, составляющий примерно одну треть всей толщины брони, опирался на мягкий стальной лист – «подушку». Чугунные снаряды, применявшиеся в то время для обстрела брони, раскалывались, не нанося ей повреждений. Но когда изобрели стальной снаряд, двухслойная броня уже не могла противостоять ему.

С 1891 года начали применять броню, содержащую 7 процентов никеля. Однородная (однослойная) никелевая броня не разрушалась при обстреле стальными снарядами.

...Когда молодая советская промышленность приступила к танкостроению, металлургам пришлось начинать почти с нуля, если не считать хрестоматийных истин, почерпнутых в учебниках и в силу своей хрестоматийности дававших не слишком много. Один из крупнейших русских специалистов по броне, занимавшийся ею еще до Октября,– главный металлург Ижорского завода Анатолий Николаевич Фарфурин, чье имя с великим уважением произносят и сейчас, безнадежно больной, парализованный человек (на завод его привозили, в цех приносили на руках), успел оставить рукопись «Броневое производство», в которой научно обосновал технологию изготовления брони. Но в эту технологию приходилось вносить поправки. Ведь Фарфурин занимался в основном корабельной броней и умер он как раз в тот год, когда на Ижорском заводе разворачивались работы по изготовлению брони для танков.

Производство брони покрывала глубокая тайна. Страны, умевшие ее делать, хранили за семью замками ее химические составы, технологию... Были секреты истинные, были и надуманные. Считалось, например, что качество брони будет тем выше, чем ниже температура металла в конце прокатного стана. Чтобы достигнуть этого, ломали головы и... валки, летевшие от охлаждающейся, быстро теряющей пластичность стали.

Когда в предыдущих главах рассказывалось о создании дизеля и часто упоминались фамилии Трашутина, Чупахина, Поддубного, а о создании пушек – Грабина, Муравьева, не следует считать, что сделали все они одни. И этот рассказ не только о Завьялове и Попове. Создание мотора, орудия, брони – подобного рода задачи не решаются в одиночку. Можно назвать еще много фамилий, но и они не дадут полного представления о широком круге специалистов, занимавшихся дизелем, танковой пушкой и танковой броней, о масштабе работ.

Десятки первопроходцев должны были не просто одеть броней советские танки, но и перевести ее производство на научную основу. И в первую очередь этим занимался молодой инженер И. Ф. Тевосян, в ту пору стоявший во главе объединения «Спецсталь». В конце 1936 года Тевосян был переведен в наркомат оборонной промышленности. Тогда же, в декабре 1936 года, его послали в Германию и Чехословакию. Цель командировки: познакомиться с производством танковой и судовой брони в этих странах.

По возвращении на Родину Тевосян, уже в качестве первого заместителя народного комиссара оборонной промышленности по делам судостроения, вплотную занялся проблемами судостроения. А вскоре после XVIII съезда партии он стал наркомом судостроительной промышленности. Теперь он был частым гостем на Ижоре и в лаборатории Завьялова, внес и свой вклад в создание брони.

Что помогло выполнить эту поистине титаническую работу? Конечно же чувство долга перед страной, чувство ответственности за ее судьбу. Каждый понимал – предстоит смертельная схватка с фашизмом. Но еще, наверное, помогла и молодость энтузиастов, и все преимущества, которые она дает.

Наступил день испытания советской брони. Присутствовал Иероним Петрович Уборевич, командарм 1 ранга, участник Октябрьской революции, герой гражданской войны, авторитетнейший командир, член ВЦИК. Как положено, испытания велись стрельбой со сравнительно небольшой начальной скоростью снаряда.

Прозвучал первый выстрел. Последовал доклад:

– Снаряд разбился, броня цела! Начальную скорость снаряда увеличили.

– Снаряд разбился, броня цела! – доложили осмотрщики мишени из капонира.

Наконец начальную скорость снаряда довели до штатной для данной пушки. Она огромна и исчислялась несколькими сотнями метров в секунду. Докладывающий пытался быть официально бесстрастным, а в голосе звучало торжество:

– Снаряд разбился, броня цела!

Торжествовали все. В том числе и И. Ф. Тевосян. Кстати, ветераны отечественной металлургии вспоминают, с какой радостью встретили они назначение Ивана Федоровича в 1940 году на пост народного комиссара черной металлургии. В их ряды возвращался знаток металла, энтузиаст металлургии, талантливый организатор производства. С этим назначением металлурги связывали особые надежды.

19 августа 1939 года было подписано соглашение о товарообороте между СССР и Германией. В Германию выехала торговая делегация во главе с И. Ф. Тевосяном, в которую вошли инженеры разных специальностей. В задачу группы военных входило знакомство с немецкой авиационной и бронетанковой техникой, выбор наиболее интересных образцов для закупки. В составе делегации были Б. М. Коробков – в период войны заместитель начальника АБТУ РККА, профессор Н. И. Груздев – начальник кафедры танков Военной академии моторизации и механизации РККА и броневик с Ижорского завода А. С. Завьялов.

Военным специалистам Гитлер дал разрешение посетить части вермахта. Естественно, танкисты захотели увидеть новейший тип танка. У них были сведения, что на вооружении вермахта уже появились танки Т-IV. Наша разведка установила, что эти танки принимали участие в боях на польской земле. Немцы же представили танк Т– III как новейший в танковых войсках вермахта, объяснив, что Т– IV существует «лишь в набросках на чертежной доске».

Советской делегации ничего не оставалось другого, кроме как договориться о поставке нашей стране образца танка Т– III, который, по утверждению хозяев, «был в вермахте новейшим типом танка».

И вот на подмосковный полигон был доставлен Т– III. Его испытали, а затем отправили на танковый завод в Харьков для ознакомления и изучения. Здесь он появился, когда заканчивалась сборка последних машин Т-34 установочной партии. С корпуса и башни сняли пробы и отправили их в заводскую лабораторию. Т– III оказался на семь тонн легче, чем Т-34. Но 37-миллиметровая пушка немецкого танка не шла ни в какое сравнение с 76-миллиметровой пушкой тридцатьчетверки.

Несколько дней на заводском танкодроме и полигоне проводились сравнительные испытания. Артиллеристы обстреляли наш и немецкий танки с одинаковых дистанций. В броне Т-34 находили лишь вмятины да росчерки рикошетов. Броня Т– III пробивалась насквозь... На полигоне подтвердились результаты химических анализов заводской лаборатории – германская броня оказалась хуже советской.

Заместитель главного конструктора А. А. Морозов впервые на этих испытаниях применил стрельбу танка по танку. Снаряды, выпущенные 76-миллиметровой пушкой, пробивали башню и корпус Т– III с расстояния 1500 – 2000 метров. Снаряды немецкой пушки поразили только некоторые участки бортовой брони Т-34, да и то с расстояния 500 метров.

Но вернемся в Германию. Гитлеровские металлурги не скрывали своего пренебрежения к русским, когда они приехали на заводы, изготавливавшие броню.

– Вам мы можем этот процесс показать. Мы его осваивали десять лет. Вы его будете осваивать двадцать, а за это время мы уйдем так далеко, что нынешняя технология будет интересна только историкам.

Помните, американцы пророчили седину челябинцам при освоении тракторного дизеля? Теперь немцы пророчат то же при изготовлении брони.

Член торговой делегации А. С. Завьялов встретился с директором научно-исследовательского института. Чтобы не раскрывать возможности, достигнутые советскими специалистами, наш представитель сознательно занизил технические условия на заказываемый металл. Ознакомившись с ними, директор важно изрек:

– Ну, господа, по вашим условиям ни одна фирма мира не сможет поставить такую броню.

«Господа»-инженеры с Ижорского и других заводов молча ликовали. Значит, то, что делают они, пока и не снится немцам и наши тяжелые танки будут лучше гитлеровских! Так оно и оказалось. Спустя пару лет фашисты попытаются скопировать не только Т-34, но и КВ-1. Не получится. А в первые дни войны они отдали приказ своим танкистам не вступать в бой с КВ...

Напав 1 сентября 1939 года на Польшу, командование вермахта из 3200 имевшихся на вооружении танков и самоходных орудий 2800 машин бросило в бой. В основном это были танки Т– I и Т– II. Но уже тогда вермахт имел 98 танков Т– III и 211 Т– IV. Кроме того, в танковых и моторизованных дивизиях было еще 215 командирских танков Т– III и Т– IV, снабженных мощными радиосредствами.

В ходе боевых действий в Польше новые танки были оценены. Т– IV наряду с танком Т– III был утвержден в качестве основного. С декабря 1939 года серийный выпуск Т– IV увеличился.

Получив средний танк Т– III, вооруженный 37-миллиметровой пушкой, командование вермахта считало необходимым иметь и другой танк, с пушкой большего калибра. Мыслилось, чтобы ее осколочно-фугасный снаряд поражал противотанковые орудия и разрушал полевые укрепления. Поэтому еще в 1934 году генералитет вермахта предложил ряду фирм разработать именно такой средний танк. Тогда и берет начало пути Т– IV, прошедший всю вторую мировую войну и применявшийся на всех фронтах в Европе и Азии. Т– IV стал самым массовым немецким танком: до поражения Германии было выпущено более 8500 машин. Естественно, с момента своего появления он все время модернизировался, «подтягивался» до уровня Т-34, но так и «не дотянулся».

Но мы опять забежали вперед.

Перед нападением на Советский Союз, когда танковые армады вермахта были уже сосредоточены в Польше , для броска на Восток, нацисты разыграли еще один спектакль. В Германию были приглашены советские танкостроители. Гитлер решил показать им танк Т– IV, полагая, что за оставшееся время Советский Союз ничего не успеет предпринять.

Наши инженеры увидели, что танковые заводы Германии хорошо оснащены и работают на полную мощность. Однако эффект, на который рассчитывал Гитлер, не удался. Танк не произвел ожидаемого впечатления.

Уже после войны германский «отец танковых войск» генерал Гудериан писал в своих «Воспоминаниях солдата» об этом визите наших инженеров:

«Русские, осматривая наш новый танк Т– IV, не хотели верить, что это и есть наша самая тяжелая боевая машина. Они неоднократно заявляли, что мы скрываем от них наши новейшие конструкции, которые Гитлер обещал им показать. Настойчивость комиссии была столь велика, что наши фабриканты и офицеры управления вооружений сделали вывод: „Кажется, сами русские уже обладают более тяжелыми и совершенными типами танков, чем мы“.

Промышленности Германии действительно больше нечего было продемонстрировать. А танк Т– IV не шел ни в какое сравнение с нашими КВ и Т-34, уже поступавшими в войска.

Технолог Н. Макеев из СКБ-2 Кировского завода, вернувшись из поездки в Германию, прямо сказал, что ленинградцы, создавая свой тяжелый танк КВ, опередили гитлеровских конструкторов. Но его встревожили путевые впечатления:

«Узловые станции забиты товарными составами, на платформах зачехленная боевая техника. Воинские эшелоны передвигаются на Восток...»

Наших танкостроителей волновал один вопрос: сколько их в гитлеровской армии, этих «панцеров», которыми так беззастенчиво похвалялся фюрер?

В архивных документах Кировского завода есть короткая запись:

«В сентябре 1940 года были размещены заказы на литые башни для танков КВ и Т-34».

К конструированию этих литых башен руку приложил, как выражаются, Андрей Сергеевич Завьялов (естественно, все это он делал не один). Создание танковых литых башен упрощало их изготовление, делало их массовым и повышало прочность. Но, пожалуй, чуть ли не главным является другое. Когда в начале войны Ижорский и Мариупольский бронепрокатные станы были демонтированы и находились в пути на Восток, а в стране так не хватало бронелиста для танковых корпусов, литые башни КВ и Т-34 оказались просто чудом – для них не потребовалось броневого листа.

На жизненном пути Завьялова ярко высвечивается главная линия – работа над броней. Броня, броня и еще раз броня... Во время войны он представил на защиту кандидатскую диссертацию, но ему сразу присвоили степень доктора технических наук. Таков «удельный вес» 200 с небольшим страниц диссертации.

Коллеги Завьялова по Ижорскому заводу с началом войны отправились в Кузнецк, в Нижний Тагил, на заводы других городов Урала и Сибири и успешно учили местных металлургов варить, прокатывать, закаливать броню. Одна Магнитка, на которой действовали посланцы Ижоры, выплавила броню для каждого второго танка!

Отнюдь не любопытство вело Завьялова и таких же, как он, броневиков на фронт, на танковые побоища. Исследуя повреждения, специалисты выводили закономерности, на основании которых совершенствовалась броневая защита. Тысячи танков были обследованы после боев. И вот в одной из центральных газет появилась статья военного инженера полковника А. С. Завьялова. В ней говорилось, что не все части башни и корпуса танка поражаются одинаково. Для одних участков эта вероятность больше, для других – меньше.

После появления статьи Завьялова в 1944 году главный конструктор ЧКЗ Духов и его заместитель Балжи долго будут размышлять над колонками цифр, приведенных в статье Завьялова... Но об этом позже.

Если вернуться ко всему, что было сказано, можно прийти к заключению: пушка есть, отличный дизельный двигатель – тоже, есть и отличная советская броня – и катаная и литая. Танкостроителям остается проявить такой же талант, упорство и умение, какой проявили дизелисты, пушкари и броневики, чтобы создать отличный танк, чтобы превосходные качества танкового дизеля, пушки и брони не утратили своих качеств.

Творцы

На Кировском заводе в Ленинграде, как уже говорилось, конструкторское бюро начало создаваться в 1932 году. С каждым годом оно пополнялось новыми кадрами. В результате к 1937 году сформировался коллектив творцов бронетанковой техники. Что это за люди? Каковы они?

Главный испытатель танков Е. А. Кульчицкий говорил, что через его руки прошло множество машин. Одни канули в безызвестность, другие стали знаменитыми, поднялись на пьедесталы. Евгений Анатольевич помнил каждый танк со всеми его достоинствами и недостатками. Самой большой его гордостью была память о людях, создававших, испытывавших и водивших в бой эти машины. Иных уже нет, как и его самого, другие по возрасту оставили строй, а некоторые и до сих пор продолжают трудиться, до конца преданные любимому делу.

Танкостроители хорошо знают представителей советской конструкторской элиты своей отрасли Н. И. Хрулева, П. И. Салтанова, Г. И. Киримова, В. А. Москвина, С. А. Гинзбурга, И. Ф. Комарчева, А. Н. Ефимова, О. М. Иванова, Н. В. Цейца, Н. В. Барыкова, Л. С. Троянова, Н. Н. Козырева, Н. А. Астрова, М. И. Кошкина, А. А. Морозова, И. А. Кучеренко, Ж. Я. Котина, Н. Л. Духова, А. С. Ермолаева, Л. Е. Сычева, Н. Ф. Шашмурина, Ф. А. Маришкина, В. И. Торотько, Л. И. Горлицкого, Я. И. Барана, М. И. Таршинова, В. В. Крылова.

Мы не имеем права забывать и о десятках, сотнях других творцов бронетанковой техники, которые по тем или иным причинам остались менее известными, но чей беззаветный и плодотворный труд внес немалую лепту в отечественное танкостроение.

Рассказать об этих замечательных людях более или менее подробно в этой повести нет возможности. Но и не вспомнить о них не могу. Ведь со многими вместе трудились, делали общее дело, радовались успеху и переживали неудачи.

Во время бесед с одним из организаторов танкового производства И. М. Зальцманом я спросил:

– Исаак Моисеевич, кто из конструкторов танков больше всех остался в памяти, кто делал «погоду» в СКБ-2 Кировского завода?

Не изменяя своей давней привычке, он откинулся на спинку кресла, закрыл сначала один глаз, затем второй, подумал, потер уши ладонями и только тогда сказал:

– Котин, Духов, Ермолаев, Сычев, Шашмурин. Все они были талантливы, но Лев Троянов – это всплеск!

Не знаю, случайно или нет, но после Котина Исаак Моисеевич выстроил своих бывших заместителей по алфавиту. Почему? Я уточнять не стал. И сейчас хочу привести их короткие биографические данные в том порядке, в котором их перечислил Зальцман.

Биографические справки о Котине есть в Большой Советской Энциклопедии, о Духове – в Советской Военной Энциклопедии. Кроме того, такие справки о Котине, Духове, Ермолаеве и Троянове включены в энциклопедию «Великая Отечественная война 1941 —1945».

Надо сказать, что в некоторых публикациях процесс создания отечественной бронетанковой техники, уровень ее развития, а также роль отдельных ведущих конструкторов изложены подчас поверхностно, с немалой путаницей и противоречиями. Конечно, мне не удается полностью ликвидировать этот пробел в данном труде, но кое-что хочу сказать.

Жозеф Котин

В мае 1937 года для укрепления конструкторского бюро, уже самостоятельно модернизирующего танк Т-28 и работающего над проектами новых танков, на Кировский завод прибыл, как будет потом сказано в различных документах, «молодой, энергичный, исключительно инициативный, обладающий колоссальной работоспособностью, огромными организаторскими способностями» военный инженер коммунист Жозеф Яковлевич Котин.

Котин родился в 1908 году в городе Павлограде Днепропетровской области, в семье рабочего. До Кировского завода он прошел уже большую жизненную школу. В 1923 году начал трудовую деятельность учеником, подручным слесаря на котельно-механическом заводе «Труд» в Харькове. После окончания в 1927 году вечернего рабочего факультета учился в Харьковском политехническом институте, откуда в 1930 году был направлен в Военно-техническую академию имени Ф. Э. Дзержинского. После окончания в 1932 году факультета механизации и моторизации Котин защитил дипломный проект по колесно-гусеничному бронеавтомобилю на базе АМО-Ф-15.

Когда же была организована Военная академия механизации и моторизации РККА, Котина назначили в ней начальником проектно-конструкторского сектора в научно-исследовательском отделе. Вот что рассказывал сам Котин об этом этапе своей биографии корреспонденту журнала «Военный вестник»:

«Готовя дипломный проект, я разработал конструкцию колесно-гусеничного танка...

Конструкторы пытались найти золотую середину, добиться такого положения, чтобы танк имел и хорошее вооружение, и достаточную скорость, и надежную броню. В моем дипломном проекте в какой-то мере отразились как раз эти взгляды. Я предлагал на базе нашего автомобиля АМО-3 создать колесно-гусеничный танк. Он мог бы довольно быстро двигаться и по дорогам, и по бездорожью, имел бы хорошую маневренность. Достаточно сильный двигатель позволял оснастить танк броней и оружием.

Диплом я защитил успешно. Но прошло несколько дней, и вдруг начальник факультета Иван Петрович Тягунов сообщает, что назначена повторная защита. Оказывается, в академию приехал М. Н. Тухачевский, познакомился с работами слушателей, отобрал те, которые его заинтересовали, и решил лично послушать, как мы будем отстаивать свои проекты.

Эта моя вторая защита оказалась счастливой. Меня оставили для работы в научно-исследовательском отделе той же академии, где я учился. Так и началась моя конструкторская деятельность».

Более пяти лет Котин в академии занимался исследованиями в области совершенствования бронетанковой техники. В его сферу деятельности входила разработка конструкций сверхтяжелых танков, эксперименты по воздушному десантированию и приводнению плавающих танков Т-37 путем сбрасывания их с самолетов ТБ-3 с небольшой высоты без применения парашютов. Но, конечно, это было только начало творческой деятельности конструктора боевых машин.

И вот теперь – Кировский завод...

На этом огромном, прославленном боевыми традициями заводе мысль о развитии танкостроения еще только зарождалась. Правда, здесь по решению партии и правительства уже выпускались средние танки Т-28, но делалось это по техническим расчетам другого предприятия. И хотя танк Т-28 был еще далеко не совершенен, а у молодых танкостроителей не хватало опыта в конструировании и эксплуатации боевых машин, энтузиасты быстро увлеклись направлением в своей работе, у всех появилось желание сделать танки лучшими, более совершенными.

В СКБ-2 тогда работало всего лишь 25 человек. Оно размещалось на территории завода, в небольшом здании с деревянной надстройкой второго этажа. С приходом в КБ Котина установилось его тесное деловое сотрудничество с производственниками, что имело большое значение для развития танкостроения.

Возглавив СКБ-2, Котин понимал, что конструкторам предстоит решать параллельно две задачи: модернизировать серийно выпускаемые танки Т-28 и разрабатывать новый тяжелый танк.

Жозефа Яковлевича Котина в статьях и очерках, в другой литературе часто называют «главный конструктор тяжелых танков». По поводу этого названия хочется сказать несколько слов. Это не орден, не награда, не производство в чинах. Это нечто большее – доверие. У главного, кроме всего другого,– возможность и обязанности вовлекать в орбиту деятельности основного коллектива, которым он руководит, также большое число коллективов сопредельных – мотористов, вооруженцев, радиоспециалистов. И еще у него широкие возможности одновременной работы в разных направлениях, над несколькими, подчас непохожими друг на друга машинами.

Главный конструктор должен быть инженером и администратором, политическим деятелем и мечтателем, военным и ученым. Как будто бы куда больше? Но и этого мало. Он должен обладать еще одним качеством – умением вникать в подробности, в те частности и детали, с которыми справляются (и справляются совсем неплохо) начальники групп, отделов, конструкторы деталей, узлов, агрегатов и систем.

Профессор Груздев, преподававший в Военной академии бронетанковых войск теорию танка, определяя качества главного конструктора, писал:

«В тех случаях, когда главный конструктор – сам лучший конструктор этого коллектива, тогда в нем идет все гладко. Такой главный конструктор заинтересован в росте и популяризации роста своих конструкторов и конструкторов других заводов, поскольку его приоритет и авторитет базируется на его личных качествах, он не боится конкуренции, а ищет ее...»

Весьма немаловажно для главного конструктора (как и для людей, которыми он руководит), чтобы он время от времени приходил в бригады, смотрел, вникал в дела подчиненных. Любой член коллектива должен видеть в руководителе «своего брата конструктора». Умение «ходить по доскам», как называется в КБ просмотр того, что создается на листах ватмана, чрезвычайно важно. И обязательно главный должен обладать чувством нового. Но когда ему предлагают что-то новое, он не должен забывать, что за все эти «прелести» надо платить и, как правило, недешево, а поэтому должен, как бухгалтер, спросить: «А во что это обойдется?»

С приходом в СКБ-2 Котин выступил с предложением еще более конкретизировать специализацию групп (бригад): корпуса, вооружения, установки двигателя, ходовой части, трансмиссии, электрорадиооборудования, общих, видов, прочности и т. д., то есть поставить организацию конструкторского труда на тот путь, который сегодня кажется извечно существовавшим. Это была большая заслуга Жозефа Яковлевича.

В одном из писем старейшему конструктору Кировского завода Леониду Ефимовичу Сычеву я задал несколько вопросов, в том числе такой: не преувеличивают ли в некоторых литературных трудах роль Котина и Духова в создании тех или иных образцов тяжелых танков?

Хочу привести письмо Л. Е. Сычева почти полностью, так как оно дает ответ и на другие вопросы, которые могут возникнуть у читателя:

«Действительно, во многих публикациях представляются непосредственными конструкторами-творцами по тяжелым машинам Ж. Я. Котин и Н. Л. Духов, по средним – М. И. Кошкин и А. А. Морозов.

Я хорошо знаком с Котиным и Духовым по совместной работе на ЛКЗ и ЧКЗ, с Кошкиным по совместной учебе на 2 – 5 курсах ЛПИ, с Морозовым – в качестве его ведомого по объекту Т-34. Считаю, что в создании соответствующих машин их роль безусловно значительна.

Что же касается «возвеличения» их непосредственных конструкторских функций, то это (в меньшей степени затрагивая А. А. Морозова, единственного из них работавшего «за доской») объясняется распространением методов руководства периода культа личности на сферу конструирования. Характерным для тех времен было зачисление в творческие личности также руководящих работников заводов, министерств и др., а иногда подхалимов и приспособленцев. Зачастую оттеснялись от признания и соответствующих поощрений подлинные участники работ. Да и некоторые работы предпринимались ради необоснованного нового. Все эти негативные явления в конструкторской деятельности в какой-то мере сохранились до настоящего времени и отрицательно влияют на отображение истории развития техники, оценку роли отдельных лиц, технический прогресс.

Отмечу, кстати, что для главного конструктора и ряда других руководящих работников конструкторских подразделений первостепенным является не личное участие в непосредственных конструкторских разработках, а организация коллектива на обеспечение технических характеристик объекта, его технологичности и экономичности, широкое использование достижений науки и техники, определение перспектив».

9 октября 1941 года за выдающиеся заслуги в организации серийного производства танков КВ на Кировском заводе Ж. Я. Котину вместе с И. М. Зальцманом М. И. Калинин вручил орден Ленина и Золотую медаль «Серп и Молот».

С началом войны и образованием наркомата танковой промышленности Котин был назначен заместителем наркома, а после эвакуации Кировского завода в Челябинск он возглавил еще и коллектив конструкторов ЧТЗ. Заместителем Котина и начальником СКБ-2 Уральского комбината тяжелых танков, как стали называть танковый гигант в Челябинске, был Николай Леонидович Духов.

Котин решал организационные вопросы, держал связь с армией, заводами, институтами, осуществлял работы по усовершенствованию танка КВ и созданию новых машин, которых требовала война. В обязанность же Духова входила связь СКБ-2 с производством

Николай Духов

Появление Николая Духова на свет зарегистрировано в 1904 году в метрической книге Успенской церкви большого украинского села Веприк, что на Полтавщине. Родился он в семье ротного фельдшера.

Николаю исполнилось 13 лет, когда грянула революция. Бурные события той поры не помешали юному Духову твердо усвоить основы наук. Сначала он учился в сельской школе, затем в уездном городе Гадяче, в классической гимназии. Особенно хорошо там было поставлено преподавание иностранных языков, что сыграло немаловажную роль в жизни будущего конструктора. Впоследствии он владел немецким, английским и французским языками, мог читать техническую литературу на любом из них.

В селе Николай Леонидович работал на разных должностях: секретарем в сельском Совете, заведовал избой-читальней. Одно время дежурил на электростанции, делал проводку в домах, подключал свет, ремонтировал линию. В 1923 году, когда в селе возникла комсомольская ячейка, он вступил в Коммунистический Союз Молодежи.

После окончания рабфака Духова без испытаний зачислили на механический факультет Ленинградского политехнического института. В 1932 году молодой инженер автотракторной специальности получил назначение на «Красный путиловец», где приступил к практической конструкторской деятельности. Сначала проектировал приспособления для пропашного трактора «Универсал», затем копировал 75-тонный подъемный кран.

Набирался опыта конструктор. Расширялась производственная деятельность предприятия. В 1936 году Духова перевели в СКБ-2 танкостроения. Со всей серьезностью начал он изучать новое для него дело. Его интересовали все детали производства танков, технологический процесс их создания. КБ сразу увидело в нем энергичного инженера, человека смелой фантазии. Уже вcкоре он под руководством Л. Е. Сычева приступил созданию единой методики тягового и прочностного ра счета танков, которой он и его коллеги впоследствии пользовались не один год.

Афанасий Ермолаев

В 1934 году, по окончании Военной академии механизации и моторизации РККА, в СКБ-2 пришел тридцатилетний Афанасий Семенович Ермолаев. В СКБ-2 он быстро выдвинулся в ряды ведущих специалистов Кировского завода. Сначала участвовал в производстве танка Т-28, а когда кировцы приступили к созданию тяжелого танка, получившего наименование СМК (С. М. Киров), Ермолаев разрабатывал для него КПП, которую впоследствии доработал Маришкин.

На этапах эскизного, технического проектирования и изготовления макетных образцов танка рассмотрения их соответствующими комиссиями техническое руководство осуществлял Н. В. Цейц. Позднее, когда Н. В. Цейц был уволен, дальнейшие работы по изготовлению опытного образца СМК были поручены Ермолаеву.

Во время Великой Отечественной войны Афанасий Семенович активно участвовал в создании тяжелых танков КВ-8, КВ-1С, КВ-85, ИС-1, ИС-2 и тяжелых артсамоходов СУ-152, ИСУ-122, ИСУ-152. В это время Ермолаев являлся заместителем главного конструктора и начальником КБ опытного, а позднее другого завода. В 1946 году принят в члены ВКП(б).

Он дважды (в 1943 и 1946 годах) был удостоен Государственной премии СССР, награжден двумя орденами Ленина, Кутузова 1-й и 2-й степени, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени.

Леонид Сычев

Леонид Ефимович Сычев родился в 1913 году в Ленинграде, в семье рабочего. В 1934 году окончил Ленинградский политехнический институт. За два года до этого проходил практику в СКБ-2 завода «Красный путиловец». Там же он выполнял дипломный проект, а в феврале 1935 года окончательно зачислен в штат СКБ-2, с которым связал всю свою жизнь на многие годы.

В 1935 – 1937 годах Л. Е. Сычеву довелось участвовать в конструкторских разработках, выполнении расчетов и в доводке среднего танка Т-28 и артсамоходов на железнодорожном ходу ТМ-14 и ТМ-180. Вскоре талантливый, инициативный инженер был назначен заместителем ведущего инженера по тяжелому многобашенному танку СМК, а в 1940 – 1941 годах он – начальник группы вооружения.

Когда в начале Великой Отечественной войны из Ленинграда эвакуировалась группа в 102 человека основного состава СКБ-2, ее возглавил Леонид Ефимович. В Челябинске на тракторном заводе ему поручили выпуск танка Т-34, а когда было создано СКБ-1, его назначили начальником КБ-34. В 1944 году Сычев стал заместителем главного конструктора ЧКЗ.

Важным этапом в творческой биографии Л. Е. Сычева в довоенный период является разработка методики тяговых и прочностных расчетов танка. До этого такой методики не существовало. Вот как об этом вспоминает сам Леонид Ефимович:

«С начала работы в СКБ-2 мне приходилось проводить исследования различных дефектов и поломок на объектах Т-28, ТМ-14, ТМ-180 с помощью расчетно-теоретического анализа и разрабатывать предложения по их устранению. Мною был проделан также полный комплекс расчетов спроектированного в СКБ-2 и изготовленного в опытных образцах объекта МБВ. Для танка СМК был выполнен тяговый расчет, расчеты и исследования по ходовой части и ряд других.

Выполненные в 1935 – 1938 годах расчеты касались тяговых и динамических свойств машин, прочности железных конструкций и деталей механизмов, усталости и вибраций, долговечности, нагрева и износа, корегирования зубчатых передач, уравновешивания систем, муфт свободного хода большой мощности, систем подрессоривания и других вопросов».

Далее он пишет об этом так:

«В те годы еще не было курсов, широко охватывающих расчеты элементов танка, в публикациях были рассмотрены лишь отдельные проблемы. Поэтому для выполнения расчетов пришлось руководствоваться классическими трудами по сопротивлению материалов, деталями машин, механике, техническими справочниками, курсами по автомобилям и тракторам, паровозам и другими общетехническими материалами. При этом проводились стационарные и ходовые испытания узлов и объектов с целью уточнения принятых методик расчета.

Все проделанные расчеты находились в расчетной группе СКБ-2 и использовались при решении аналогичных задач, как методические пособия».

Надо сказать, что не каждый даже очень одаренный конструктор способен правильно составить методику расчета и провести его. Например, академик А. А. Микулин за всю свою жизнь не сделал ни одного теплового и прочностного расчета двигателя, которых он на своем веку создал много. Все расчеты для него выполнял его двоюродный брат, тоже племянник Н. Е. Жуковского,– Б. С. Стечкин, впоследствии крупнейший ученый в области гидроаэродинамики и теплотехники.

Немалый след в творческой биографии Л. Е. Сычева оставила совместная работа с А. А. Морозовым по организации серийного производства на ЧТЗ танка Т-34 и его модернизации.

Лев Троянов

Лев Сергеевич Троянов родился 6(18) мая 1902 года в селе Большой Сундарь, ныне Горномарийского района Марийской АССР. По окончании Ленинградского технологического института в 1929 году работал конструктором на заводах «Большевик» и имени К. Е. Ворошилова в Ленинграде. Здесь он активно принимал участие в создании легкого танка Т-26 (1931 год), в разработке принятых на вооружение Красной Армии среднего танка Т-28 (1932 год) и тяжелого многобашенного Т-35 (1933 год). Под руководством Троянова в 1939 году был создан легкий танк Т-50. Во время Великой Отечественной войны Троянов руководил созданием тяжелого артсамохода СУ-152, знаменитого «зверобоя» на базе танка КВ-1С (1943 год). В последующем Лев Сергеевич активно участвовал в создании тяжелых танков ИС-3 и ИС-4.

В послевоенные годы доктор технических наук Троянов работал конструктором одного из научно-исследовательских институтов по созданию образцов новой отечественной техники. Лев Сергеевич в 1943 и 1946 годах был удостоен Государственной премии СССР, награжден многими орденами.

Николай Шашмурин

В июне 1937 года в СКБ-2 пришел Николай Федорович Шашмурин. Спустя некоторое время имена Котина, Духова и Шашмурина почти всегда будут упоминать вместе. Эти талантливые конструкторы в разное время будут возглавлять танковое КБ Кировского завода.

Николай Шашмурин коренной ленинградец. Родился 26 октября 1910 года. Судьба этого обаятельного, очень интеллигентного человека сложная, трудная, но завидная. Еще в годы гражданской войны ему пришлось пройти уроки жизни в интернатах. Там он познал труд, там проявился интерес к машинной технике. Позднее, в 1925 году, учась в школе, активно участвовал в изготовлении аэросаней, на которых мальчишки разъезжали по улицам города, в том числе и по Невскому проспекту.

Тяга к технике осенью 1930 года привела Николая Шашмурина в Ленинградский индустриальный институт (позднее преобразованный в Ленинградский институт механизации социалистического земледелия), который он окончил в 1936 году, получив звание инженера-механика. Некоторое время работал в Сибири, но вскоре вернулся в родной институт на кафедру тракторов, где состоял в аспирантуре. Здесь вместе с конструкторами Кировского завода он принял участие в работе над гусеничным пропашным трактором.

Талант всегда уважают и ценят, но любого таланта, даже опирающегося на глубокие знания, не всегда достаточно для больших дел. Переход со студенческой скамьи в мир реального инженерного творчества, как правило, сопровождается еще «обкаткой», подчас сложной и болезненной. Что-то дополняется, развивается, крепнет, что-то, напротив, отметается. Радости и разочарования еще плотнее сближаются друг с другом. Начинающий инженер должен проявить волю, умение углубиться в конкретное дело, которое ему поручили, и одновременно продемонстрировать широту мышления, определяющую место конкретных дел в том большом н важном, над чем трудится коллектив.

Николай Шашмурин быстро врос в коллектив, еще быстрее «обкатался» после студенческой скамьи, у него обострилось чутье нового. В нем удачно сочетались два начала – изобретатель и инженер. Вот почему узлы, агрегаты, системы, а затем танки, которые сконструирует Шашмурин, окажутся смелыми по идее, осуществимы на практике...

Все это читатель еще узнает из дальнейшего повествования. Но мне хотелось бы сказать о Николае Федоровиче словами человека, с которым он долгие годы сотрудничал, спорил, доказывал свою правоту по принципиальным вопросам. Все было у них в жизни, но тот человек не мог не оценить всего того, что сделал Н. Ф. Шашмурин за время своей работы на Кировском заводе.

Это Ж. Я. Котин. Все что думал о Николае Федоровиче, Котин выразил в своем отзыве на доклад «К вопросу о развитии отечественного танкостроения» по материалам, представленным на соискание ученой степени по совокупности выполненных работ. Ниже я его приведу полностью, чтобы читатель мог в дальнейшем понять те или иные поступки Н. Ф. Шашмурина при создании бронетанковой техники.

«Тов. Шашмурин Н. Ф. участвовал и руководил разработкой большого количества серийных и опытных образцов объектов специального и народнохозяйственного назначения, при этом в инициативном порядке осуществлял много проектно-конструкторских и научно-исследовательских работ государственного значения.

В период Великой Отечественной войны он был техническим руководителем по разработке и освоению в производстве ряда машин по бронетанковой технике, в том числе по танкам ИС. Им созданы также основные узлы трансмиссий тяжелых танков и артсамоходов. Внедрив на своих конструкциях технологию токов высокой частоты, замену легированных сталей углеродистыми, а цветных сплавов чугунным литьем, что является беспрецедентным в области отечественного машиностроения, автор обеспечил многомиллионную экономию государственных средств и сбережение тысяч тонн дефицитных стратегических материалов.

Весь послевоенный период развития новой техники также связан с деятельностью Н. Ф. Шашмурина. Он является разработчиком плавающих машин ПТ-76 и БТР-50П, конструктором водометного движителя, участвовал в создании ряда объектов спецназначения, тракторов К-700 и др.

При выполнении этих работ в качестве инженера-конструктора, руководителя проектов, начальника конструкторского бюро, заместителя главного конструктора тов. Шашмурии вырос как крупный специалист с широким научно-техническим кругозором.

Его творческая деятельность широко известна и отражена в специальной и исторической литературе, а заслуги перед Родиной отмечены присуждением двух Государственных премий СССР и многими государственными наградами.

Используя свой многолетний новаторский опыт, глубокие теоретические и инженерные знания, тов. Шашмурин Н. Ф. в представленном для защиты исследований творчески рассматривает сложные проблемы развития одного из важнейших видов новой техники и предлагает аргументированные выводы и предложения по вопросам их дальнейшего развития, которые представляют практический интерес для конструкторских бюро и научно-исследовательских организаций.

Анализ представленных к защите материалов и оценка деятельности Николая Федоровича Шашмурина дают основания для присуждения ему ученой степени доктора технических наук по совокупности выполненных работ.

Герой Социалистического Труда

генерал-полковник-инженер, доктор технических наук,

заслуженный деятель науки и техники

Ж. Котин

26.10.1974».

Первые противоснарядные

Во второй половине 30-х годов очень остро встала проблема создания перспективного среднего танка с противоснарядным бронированием. Теперь-то мы знаем, что она была блестяще решена и Красная Армия получила тридцатьчетверку.

Но тогда многое было неясно. И самое главное: какая из имевшихся на вооружении машин может стать базой для конструирования нового танка? Соперников, в общем-то, было два: БТ и Т-26. За каждым танком, естественно, стояли люди, проектировавшие, строившие и водившие их.

У Т-26 сторонников было больше. Неприхотливая, простая в изготовлении и эксплуатации, эта машина была по душе и производственникам, и военным. К ней привыкли, ее любили. И что особенно важно, она неплохо показала себя в боях на Хасане. Многочисленные достоинства и особенно боевая слава заслоняли недостатки Т-26. А их не скроешь.

Специалистов смущали не столько слабая броня и вооружение танка, сколько то, что усилить их не было никакой возможности. Их, этих возможностей, конструкторы не заложили в самом проекте, рассчитав шасси лишь на определенную массу. Поставить на танк более мощную броню или вооружение – значило неминуемо утяжелить его. Утяжеленной машине требовалось резко поднять мощность двигателя. А этого-то как раз и нельзя было делать.

Неплохим был и средний танк Т-28. Он отличался плавностью хода, хорошо преодолевал всевозможные препятствия, был оснащен двигателем мощностью 500 лошадиных сил, что позволяло развивать приличную скорость – до 37 километров в час. Коробка передач тоже была не плохой – простая, механическая, имевшая пять передач переднего и одну заднего хода. Передачи переключались при невыключенном главном фрикционе. Но Т-28 создавался как танк качественного усиления общевойсковых соединений. Он предназначался для прорыва сильно укрепленных полос. Многобашенный характер его вооружения усложнял управление огнем.

Первым советским танком с противоснарядным бронированием стал танк Т-46-5 (Т-111), спроектированный в 1936 году и официально испытанный в 1938 году. Хотя расчетная масса этого танка была принята в 28 тонн, фактически она достигала 32 тонны. Броня толщиной 60 миллиметров, защищавшая лоб, борта и корму, не пробивалась 37-миллиметровыми снарядами противотанковой пушки со всех дистанций, а с дистанций 1200 – 1300 метров – и 76-миллиметровыми снарядами, имеющими начальную скорость около 660 метров в секунду. Вооружение состояло из 45-миллиметровой пушки и двух пулеметов. Бензиновый двигатель 350 лошадиных сил обеспечивал максимальную скорость движения 31 километр в час.

К минусам машины следует отнести то, что весьма сложная блокированная подвеска была помещена внутри броневого корпуса. Относительно небольшая длина танка (5,4 метра) повлекла за собой увеличение удельного давления на грунт до 1 килограмма на квадратный сантиметр, что ограничивало проходимость в трудных путевых условиях.

Выходило, что по сравнению с предшествующими образцами танков в Т-46-5 (Т-111) была существенно изменена только броневая защита. Но для 28-тонной боевой машины двигатель мощностью 300 лошадиных сил был слаб, удельная мощность – всего около 11 лошадиных сил на тонну массы, тогда как на танках серии БТ она достигла 28 – 30 лошадиных сил.

Значение Т-46-5 (Т-111) в истории советского танкостроения состоит в том, что при его проектировании и производстве получен определенный первоначальный опыт создания танков с противоснарядным бронированием. За участие в его создании М. И. Кошкин в 1936 году был награжден орденом Красной Звезды. А спустя год его выдвинули на должность главного конструктора Харьковского завода, серийно выпускавшего тогда легкие колесно-гусеничные танки БТ-7. На этом танке будущий конструктор знаменитой тридцатьчетверки прошел хорошую подготовительную школу.

Известно, что Т-46-5 очень заинтересовал наркома тяжелого машиностроения Георгия Константиновича Орджоникидзе. Когда опытный образец машины был готов, Серго Орджоникидзе вызвал М. И. Кошкина к себе и выслушал его взгляды на будущий танк. Михаил Ильич высказал соображение, что на танке в перспективе должны устанавливаться дизельный двигатель и мощная пушка, способная поражать танки и противотанковые орудия противника с предельных расстояний – 1000 – 1500 метров, а самому оставаться на этих дистанциях неуязвимым. С помощью же мощного дизеля удастся придать танку необходимую подвижность.

И еще следует сказать, что Т-46-5 по своим показателям явился предшественником английских «пехотных» танков. Так же как «матильда», «валентайн», «Черчилль», наш танк имел хорошую броню, но ограниченные подвижность и огневую мощь. Такие боевые свойства танка Т-46-5 позволяли применять его только в тесном тактическом взаимодействии с пехотой. Это не соответствовало нашим взглядам на предназначение танковых войск, и танк Т-46-5 не получил дальнейшего развития.

Вот почему многие специалисты отдавали предпочтение БТ, хотя и сложному и даже капризному.

Первые три танка БТ-2 были выпущены в сентябре 1931 года. Испытывал их главный испытатель танков Евгений Анатольевич Кульчицкий. Он дал им блестящую характеристику. Они пошли в серию, стали поступать на вооружение танковых частей. Ничто, казалось бы, не предвещало грозу, но она все-таки грянула.

Морозной зимой 1934 года Кульчицкого вызвали в Москву к начальнику Автобронетанкового управления РККА И. А. Халепскому.

– Не слишком ли вы торопились, давая БТ блестящую аттестацию как танку, пригодному для любой местности и любых условий эксплуатации?! – такими вопросами встретил испытателя командарм 2 ранга.

– А в чем дело? – в свою очередь спросил Кульчицкий.– Я давал оценку танку БТ-2 в 1931 году, а уже почти два года выпускается БТ-5, на выходе танк БТ-7. Какие из них плохи?

На столе Халепского лежал рапорт командующего Забайкальской группой войск Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Тот, не указывая модификации БТ, сообщал, что они непригодны для эксплуатации в горно-таежных условиях Дальнего Востока. Разговор был коротким. Командарм приказал испытателю немедленно выехать в Читу и на месте разобраться, почему так предубеждены танкисты.

Командующий Забайкальской группой войск тоже не был склонен к длинным разговорам. Он подошел к карте и провел указкой линию от Читы к отрогам Могойтуйского хребта и до самой границы.

– Вот вам маршрут. Поведете танковый взвод. Водителями будут командиры – люди, обучавшиеся этому лишь во время командирской подготовки. Одолеете с ними тайгу – считайте свое дело выигранным: танкисты признают БТ. Не получится – ничем помочь не смогу.

Кульчицкий провел танки по маршруту, указанному командующим. Благополучно по льду прошли на колесах реку. Натянув гусеницы, взобрались на отроги Могоптуя, спустились вниз. Без единой аварии, в пятидесятиградусный мороз. Металл выдержал.

Когда испытательный переход завершился, танкистам местный гарнизон устроил теплую встречу. Оказывается, командующий вслед за танками Кульчицкого послал на вездеходе своего адъютанта. Если, мол, справятся с заданием, то встретить их как победителей.

Кстати, некоторые из участников этого перехода впоследствии стали видными военачальниками. Генералы И. Д. Васильев, Н. Д. Веденеев, В. Т. Вольский в годы Великой Отечественной войны командовали танковыми корпусами.

После этого случая БТ заняли прочно свое место в войсках. Как же: огромная скорость, на которой преодолеваются броды, овраги, прыжки с легкостью газели с берега, перелет через овраг... Минуты – и танк на позициях врага... Все это было эффектно!

– Что же в этом плохого? – спрашивали приверженцы колесно-гусеничного хода.

– Танк не механизированная кавалерия. Видите, что делают противотанковые орудия с этими «бронированными тачанками»,– потрясая фотографиями, доказывали противники БТ.– А поставь на них толстую броню и побольше пушку, они застрянут на бездорожье.

И все-таки приверженцев колесно-гусеничного хода в середине 30-х годов оказалось больше, чем противников.

Поэтому ОКМО было выдано еще одно задание – на создание колесно-гусеничного танка Т-29. Разрабатывал его Николай Валентинович Цейц. Этот танк, по существу, был быстроходным колесно-гусеничным вариантом среднего танка Т-28, который серийно выпускался Кировским заводом. При массе 28,5 тонны Т-29 обладал скоростью до 54 километров в час на гусеницах, а на колесах – до 80 километров в час. Он имел броню 20 – 30 миллиметров, его вооружение – пушка калибра 76 миллиметров и четыре пулемета. В отличие от танков БТ у него при движении на колесном ходу было три пары ведущих колес, что улучшало его проходимость. Хотя по вооружению и броневой защите этот танк существенно не отличался от Т-28, зато при движении на гусеницах он имел значительно большую скорость. Если принять во внимание массу танка, калибр артиллерийского вооружения и скорость движения на гусеницах, то нельзя не признать: созданный в 1936 году Т-29 – одна из важнейших ступеней в поисках нового типа среднего танка, поиска, который в конечном итоге завершился созданием нашего прославленного Т-34.

Когда-то я читал книгу академика И. П. Павлова «Условные рефлексы». Есть там замечательная фраза: «Какое главное условие достижения цели? Существование препятствий». Мудро сказано. И точно.

В конце 30-х годов на пути создания наших средних и тяжелых танков, с которыми Красная Армия встретила врага в годы Великой Отечественной войны, препятствий было много. Даже очевидная необходимость усиления броневой защиты, преподнесенная уроками боев в Испании, вызывала сомнения. Зачем, мол, это? Ведь легко сделать пушку, которая пробьет и эту броню. Где же предел? И где заводы, на которых можно изготовить листы такой толщины? Не снимали своих возражений сторонники двойного, колесно-гусеничного движителя. Были защитники и у бензинового мотора – он отработан, освоен в производстве.

Доводы, предостережения, сигналы... Нет смысла воскрешать различные наслоения, характерные для борьбы мнений в напряженной обстановке тех лет. Но необходимо, конечно, разобраться в главном – какие же идеи в танкостроении отстаивали группы конструкторов тех или иных КБ, преодолевая «существующие препятствия».

В январе 1937 года М. И. Кошкин переехал на Харьковский завод. В те дни коллектив КБ ХПЗ был занят усовершенствованием танка БТ-7. Впервые в мировой практике, как уже отмечалось, вместо бензинового мотора на нем устанавливались дизельный мотор, а также более мощная пушка.

М. И. Кошкин не стал менять планы КБ. Но, продолжая модернизацию БТ-7 выдвинул новую задачу: сконструировать машину, которая будет такой же быстроходной и маневренной, как лучшие в мире танки, но при этом иметь мощную броню, способную надежно защитить экипаж от противотанковых средств противника. Но и это еще не все: будущий танк своим огнем должен поражать любые танки, противотанковые средства и живую силу противника.

Собственно, такая задача стояла перед всей советской танковой промышленностью. На ее выработку, на окончательную формулировку точки зрения на параметры будущих танков оказали влияние:

совещание танкистов и танкостроителей в ЦК ВКП(б) в 1938 году;

совещание там же по изучению опыта применения танков в гражданской войне в Испании по докладу майора Поля Армана;

конференция танкистов-стахановцев в Военной академии механизации и моторизации РККА.

После состоявшегося в ЦК партии совещания кировцам поручили создать своими силами новую боевую машину. Речь шла о тяжелом танке с толстой противоснарядной броней.

Предусматривалось, что он будет, как и Т-28, трехбашенным. Тут сказывалось прочно сложившееся в те годы убеждение: огневая мощь танков достигается установкой на них нескольких пушек и пулеметов. Для огневых средств делали две, три и даже пять башен. Численность экипажа доходила до семи-восьми, а то и до одиннадцати человек. Объем машин угрожающе рос, они получались высокими, выглядели внушительными. Нередко их называли сухопутными крейсерами. В некоторых статьях, бывало, проскальзывала и такая мысль: этот крейсер должен не столько хорошо двигаться и стрелять, сколько устрашать своим появлением в бою.

Конструкторы понимали, что если и дальше идти по этому пути, то машина утратит одно из своих неотъемлемых качеств – маневренность. Пока броня была сравнительно тонкой и защищала только от пуль, можно еще добиться приемлемой подвижности многобашенного танка. А как быть, если поставить на него усиленную броню? Да и выдержат ли многотонную махину узлы подрессоривания?

В сложившихся в то время условиях выбор типа двигателя, наиболее соответствующего условиям возможного боевого применения танков и вместе с тем не вызывающего излишнего усложнения конструкции машин, был одним из центральных вопросов, которые решались не только при проектировании средних, но и тяжелых танков.

Эти вопросы не давали покоя не только начальнику СКБ-2 Ж. Я. Котину, но и всем его подчиненным. В группу конструкторов для разработки нового танка, который уже назвали СМК (С. М. Киров), вошли в основном молодые, талантливые специалисты.

Возглавлял разработку СМК опытнейший конструктор Н. В. Цейц, а затем А. С. Ермолаев. Моторную группу проектировал Л. Г. Купчин, бронекорпус К. И. Кузьмин, установкой вооружения занимался С. В. Федоренко, ходовая часть на торсионной подвеске возлагалась на Н. Ф. Шашмурина, коробку передач в инициативном порядке взял на себя В. А. Маришкин, так как А. С. Ермолаеву, которому была поручена эта работа, не удалось найти приемлемого решения; бортовые редукторы разрабатывал А. Д. Гладков, а за электрорадиооборудование отвечал П. Т. Сосов.

Пытаясь проследить жизненный путь некоторых конструкторов СКБ-2, я не мог не искать ответа на вопросы естественные и закономерные: как формируется конструктор? Где истоки его творчества? Ответ был одновременно труден и прост. Прост для меня, так как сам в Советской Армии служил в танковых частях и уже более тридцати лет работаю конструктором, прост, ибо всем известно, что периоду мастерства предшествует пора ученичества. Труден, так как попытки разглядеть неповторимые подробности этого ученичества грозят увести далеко в сторону.

Человек становится Человеком с большой буквы, лишь окунувшись в гущу событий своего времени. Вот почему я рассказываю о том, что видели конструкторы КБ в студенческие годы, с чем столкнулись, став инженерами. Вот почему в этой главе рассказываю не об одном, а о многих конструкторах. Иначе просто невозможно обрисовать обстановку, в которой формировались их характеры, определялся творческий почерк.

Вероятно, не ошибусь, если первым наставником молодого коллектива СКБ-2 назову ветерана отечественного танкостроения О. М. Иванова, пришедшего в СКБ-2 по рекомендации С. М. Кирова. Это был опытнейший конструктор и производственник, вдумчивый и чрезвычайно скромный человек. Но его деятельность трагически оборвалась: по навету завистников и он был оклеветан и репрессирован.

После Иванова СКБ-2 возглавил 29-летний военный инженер Ж.Я. Котин.

К моменту начала проектирования тяжелого танка с противоснарядной броней на заводе уже в течение пяти лет шло серийное производство средних танков Т-28. Однако многие узлы этой машины в первый период освоения оставались недоработанными. Она с трудом проходила приемосдаточный пробег, на завод из воинских частей то и дело поступали рекламации и замечания. Лишь после того, как руководство конструкторской группой, занимавшейся модернизацией танка Т-28, поручили Н. Л. Духову, к концу 1938 года положение удалось выправить. Были переработаны многие узлы ходовой части, усилена броня танка. Но главное, что необходимо было сделать Духову, это усовершенствовать бортовую передачу, которая до сих пор была узлом аварийным. Ондолго работал над ней, но труд не привел к успеху. Тогда было решено разработать новую, отличавшуюся от имеющихся бортовую передачу. Это удалось. Чертежи нового узла за подписью Духова пошли в цех, и Т-28 получил надежную бортовую передачу.

В 1943 году, в разгар Великой Отечественной войны, Духову довелось осматривать один из первых подбитых на фронте фашистских танков Т– V («пантера»). Когда он стал знакомиться с бортовой передачей, с удивлением обнаружил хорошо знакомый механизм, спроектированный им еще в 1938 году для танка Т-28. Все объяснялось просто. В начале войны эта советская машина пошла в бой и перестала быть секретом для немецких конструкторов. Когда они получили заказ выпустить танк, превосходящий наш Т-34, у них не хватило времени на проектирование. Вот они и решили «позаимствовать» удачное решение.

За два-три года до войны на Кировском заводе шло производство установочной партии нового среднего колесно-гусеничного танка Т-29 ЦН, с идеей о котором пришел в коллектив СКБ-2 Николай Валентинович Цейц. Он и возглавил проектные работы по созданию нового танка. Именно он стал одним из воспитателей молодых специалистов. Ветераны СКБ-2, хорошо знавшие Николая Валентиновича Цейца, характеризуют его так. Внешне – это был человек среднего роста, чуть больше пятидесяти лет от роду. Очень интеллигентный, скромный. Он никогда не грубил, говорил очень тихо, с улыбкой и его улыбка всех очаровывала. Часто садился рядом с разработчиком и анализировал его конструкцию не только с точки зрения теоретической механики и сопротивления материалов, но и рассматривал возможные физические явления и тепловые процессы в узле или агрегате. При этом всегда проводил расчетный анализ. Редко пользовался справочниками. При рассуждении сам выводил простую и удобную для расчета формулу и ею пользовался.

Уже отмечалось, что сохранение многобашенной компоновки СМК при переходе к противоснарядному бронированию приводило к чрезмерному увеличению массы танка. При проектировании тяжелой машины становилось очевидным, что туг нужен другой подход, иные компоновочные решения. Тщательно изучив опыт применения танков на войсковых учениях и полигонах, инженеры КБ пришли к выводу, что создание многобашенных танков нецелесообразно. В них командир не в состоянии в одиночку управлять огнем «батареи». К тому же в таком танке стрельбу можно вести только с места, то есть для каждой отдельной башни делать короткую остановку, тогда как другие только выбирали цели. Экипажу за точность огня в бою приходилось бы расплачиваться собственной безопасностью: часто останавливающийся высокий танк – хорошая мишень для артиллерии противника.

Конечно, трудно было отказаться от уже сложившегося взгляда на тяжелую машину как многобашенную. Но мысль усилить броню за счет удаления некоторых башен взяла свое. Поэтому параллельно с работой над СМК началось конструирование нового варианта тяжелого танка, который виделся как однобашенный и с одной пушкой, зато весьма мощной.

Забегая вперед, скажу, что накануне празднования 30-летия Победы над фашистской Германией специальный корреспондент журнала «Стандарты и качество» И. Салтыков задал Ж. Я. Котину вопрос: «Что послужило решающим условием, определившим выбор классической схемы тяжелого танка?»

Отвечая, Котин рассказал, что однажды в наркомате обороны он встретился с группой молодежи в штатских костюмах. Это были наши танкисты, вернувшиеся из Испании. Зашла речь об опыте танковых боев. Самым интересным в рассуждениях «испанцев» были мысли о том, каким должен стать современный танк. В шутливой форме это звучало так: «Ты сделай такую машину, чтобы в ней можно было воевать и чай пить». По сути дела, закончил рассказ Котин, это была заявка на тяжелый танк с толстой броней и мощным вооружением...

В СКБ-2 идея создания такого танка больше всех, очевидно, захватила Николая Леонидовича Духова, хотя он сначала прямого отношения к этой работе не имел. Он занимался серийным танком Т-28.

Духов знал, что в боевой комплект противотанковых пушек, принятых на вооружение в Германии, вошли бронебойные снаряды, которые пробивали броню толщиной до 60 миллиметров. Зачем же тогда создавать СМК по традиции трехбашенным со слабой броневой защитой? Нет, нужна машина принципиально новая, конструктивно отличающаяся от Т-28, СМК, пригодная для использования как в обороне, так и в наступлении. Поэтому уже сейчас следует закладывать в проект толщину брони не менее 75 миллиметров. А это, разумеется, приведет к увеличению массы машины. Как уменьшить ее?

Николай Леонидович по собственной инициативе рассмотрел техническую характеристику танков СМК и Т-35, но выхода не находил. Масса первого получалась 58 тонн, второго – 50. Поэтому скорость и маневренность этих машин по сравнению с легкими танками серии БТ получались невысокими. А Николаю Леонидовичу хотелось обязательно поставить в тяжелый танк мощную броневую защиту, сильную пушку и добиться его высокой маневренности.

Десятки вариантов решения этой задачи перебрал в уме Духов. Делал от руки эскизы отдельных узлов и деталей. Потом комкал листы, сметал их со стола и начинал все сначала.

Шли дни тяжелой, напряженной работы, которые сменялись бессонными ночами. Казалось, он был уже близок к истине, но она вдруг ускользала, как солнечный зайчик из-под рук. Однажды усталый он крепко заснул. А под утро, когда прогремел весенний гром, проснулся и ощутил что-то новое. Вскочил с постели, быстро оделся и побежал на работу. Родилась идея! Духов окончательно решил, что тяжелый танк должен быть однобашенным. Собственно, идея однобашенного танка не была новой в танкостроении. Однобашенными были все легкие танки, как советские, так и зарубежные, да и все зарубежные средние танки также были однобашенными. И брала эта идея свое начало еще со времен первой мировой войны от французского танка «Рено», имевшего классическую схему компоновки: отделение управления спереди, боевое – в середине, а моторное, трансмиссионное и ведущее колеса – сзади. Над боевым отделением устанавливалась одна вращающаяся башня с пушкой и спаренным пулеметом. Но «Рено» периода первой мировой войны так устарел, что о нем забыли...

Отбросив все дела, Духов в тот же день сел за расчеты. Перед этим выписал данные о массе каждого агрегата существовавших танков, сравнил весовые характеристики идентичных узлов и деталей Т-28 и СМК. Сравнительный анализ и расчеты укрепили у конструктора идею вопреки существующим традициям спроектировать новый тяжелый танк однобашенным. Надо снять две башни, думал он, это даст возможность улучшить компоновку машины, сделать ее классической. Это было важное решение, которое открыло новое направление в мировом танкостроении при конструировании тяжелых танков.

Но со своей идеей, своим подходом к традиционному танкостроению Духов пока ни с кем не делился. Считал необходимым еще и еще раз всесторонне проанализировать первые прикидочные расчеты. Ведь в танке должны быть рационально объединены многие качества: скорость, проходимость, вооружение и броня. Увеличение одного из этих показателей, безусловно, ведет к снижению других. Задавшись увеличением калибра пушки и броневой защиты, можно превратить танк в дот. А этого допустить нельзя. Армия нуждается в машине, в которой рациональнейшим образом сочетаются ее главные показатели.

Когда Николай Леонидович в достаточной степени убедился в точности своих расчетов и понял, что выбрал правильный путь создания тяжелого танка, который должен отвечать требованиям времени, он подготовил эскизный проект, выполнил необходимые чертежи, написал пояснительную записку. Шли последние дни 1938 года.

Во время обсуждения проекта напряженная работа конструктора увенчалась полным успехом. Идею полностью поддержали начальник СКБ-2 Ж. Я. Котин и другие ведущие инженеры. Танк «с домиком» (так назвали проект новой машины в СКБ-2 за то, что она проектировалась с одной башней) понравился, всем. Ознакомили с новым проектом и директора Кировского завода И. М. Зальцмана, который хорошо разбирался в новой технике. Он сразу разрешил группе конструкторов работать над проектом Духова наряду с конструированием СМК

Заседание Комитета обороны

В жизни людей есть события, которые остаются в памяти всю жизнь. Конечно, если они касаются их непосредственно, а не косвенно. Таким событием для конструкторов СКБ-2 Кировского завода было заседание Комитета обороны 9 декабря 1938 года. Чем же оно примечательно? На этом заседании был сделан резкий поворот во взгляде на тяжелые танки как многобашенные сухопутные дредноуты. На нем было четко решено, что тяжелый танк с противоснарядным бронированием должен быть однобашенным. Это важный вопрос в истории развития бронетанковой техники, имевший огромное военное и экономическое значение. Итак, устоявшаяся концепция о том, что тяжелый танк с противоснарядным бронированием должен быть многобашенным, была сломана. Кто это сделал, думаю, для истории небезразлично. Небезразлично потому, что она высвечивает тех людей, которые сделали важный вклад в победу над фашизмом и на десятилетия определили путь развития тяжелых танков как боевых машин.

В разное время, в различных источниках этот вопрос преподносился по-разному. Больше всего опирались на воспоминания Ж. Я. Котина, который вместе с И. М. Зальцманом и А. С. Ермолаевым был на упомянутом выше заседании Комитета обороны.

Одни, ссылаясь на Котина, утверждают, что идею создания тяжелого танка в однобашенном исполнении подал на этом заседании И. В. Сталин. Сам Котин говорит, что эта мысль, якобы, пришла ему в поезде во время следования и Москву. Существует и вариант, что Котин на заседании Комитета обороны в Кремле в присутствии Сталина предложил создать тяжелый танк в однобашенном исполнении.

Воспоминания – вещь зыбкая. Конечно, шли годы, десятилетия, подробности из памяти выветрились. По ведь было когда-то первое сообщение об этом заседании, может быть, устное – для коллектива СКБ-2 и попавшее в печать.

Приведу две интерпретации разговора в Кремле.

В уже упоминавшемся интервью спецкору журнала «Стандарты и качество» накануне 30-летия Победы Котин рассказывал об этом так:

«28 апреля 1938 года я оказался на совещании в Кремле, где наши предложения были одобрены, а уже 9 декабря мы привезли на совещание в Кремль деревянный макет тяжелого танка.

Во время доклада к макету подошел И. В. Сталин и спросил:

– Товарищ Котин, зачем на танке три башни?

– Мощное вооружение: одна пушка 76-миллиметровая и две по 45 миллиметров...

– Нечего делать из танка «Мюр и Мерилиз».– Он снял с макета маленькую башню, посмотрел и добавил: – А еще лучше, чтобы осталась одна башня.

На совещании было выдвинуто требование защитить ходовую часть фальшбортом и оставить вместо трех одну башню.

Между тем трехбашениая машина на СМК была уже запущена в производство. Вернувшись в Ленинград, мы решили параллельно делать однобашениую машину – «КВ».

Здесь каждый абзац не соответствует действительности. Но об этом чуть ниже.

Несколько раньше Ж. Я. Котин в беседе с корреспондентом «Военного вестника» этот эпизод изложил в другой интерпретации:

«Помнится, в 1938 году наше конструкторское бюро приступило к проектированию танка СМК (Сергей Миронович Киров). По замыслу он должен был иметь три башни. Сделали опытный образец. И тут нас вызывают в Кремль, на доклад. Объяснил на деревянном макете, где и какое размещено вооружение, какая броня, скорость, запас хода, сколько человек в экипаже. Вдруг Сталин подходит к макету, снимает одну из башен и говорит:

– А зачем делать из танка универмаг? Оставьте две башни,– помолчав, добавил: – И обязательно подумайте, чтобы экипаж имел запас питьевой воды.

СМК мы сделали с двумя башнями... На этом танке мы впервые применили широкие гусеничные ленты, опорные катки с внутренней амортизацией и индивидуальную подвеску нового типа, называемую торсионной» (подчеркнуто мной.– Д. И.).

В этой интерпретации обсуждения проекта тяжелого танка СМК нет упоминания о том, что Сталин снял две башни и оставил только одну.

Возможно, этот вопрос и не следовало бы муссировать, но историческая справедливость требует поставить точки над «i», так как он из года в год кочует из книги в книгу, то в той, то в другой, то в третьей интерпретации. Причем разные авторы призывают в свидетели людей, которые на том заседании не были.

Вадим Орлов в книге о Н. Л. Духове «Выбор» вложил свою интерпретацию в уста Ю. Е. Максарева, Владимир Сергейчук ссылается на «Историю Кировского завода».

Как же на самом деле было.

9 декабря 1938 года директор завода И. М. Зальцман и начальник СКБ-2 Ж. Я. Котин повезли в Москву на утверждение технический проект и макет трехбашенного тяжелого танка СМК. Поехал и ведущий конструктор А. С. Ермолаев. В Кремле Зальцмана и Котина приняли члены Комитета обороны, в который кроме членов правительства входили и некоторые специалисты по танкам: Б. М. Коробков, И. А. Лебедев, А. Ф. Кравцов и другие.

Котин коротко, но четко осветил основные технические, данные будущей машины, рассказал о ходе ее проектирования, продемонстрировал рисунок и макет танка СМК.

Завязалась беседа. В ходе ее члены правительства и военные задавали вопросы, высказывали соображения. Центральными при обсуждении оказались проблемы выбора вооружения и защиты подвески ходовой части танка. Военные никак не хотели для ее защиты устанавливать фальшборты, как на Т-35, так как они увеличивают массу и усложняют ремонт ходовой части.

Рассматривая модель трехбашенного танка; И. В. Сталин снял с макета заднюю маленькую башню с 45-миллиметровой пушкой, повертел ее в руке и спросил:

– А сколько она весит?

– Две с половиной тонны,– ответил Котин.

– Что же,– произнес Сталин.– Пустите эти две с половиной тонны на усиление броневой защиты,– и, подумав, добавил: – И обязательно подумайте, чтобы экипаж имел запас питьевой воды. В танке душно и жарко.

«В то время, когда была одобрена идея усиления брони и снятия для этого башни,– вспоминает И. М. Зальцман,– я почувствовал страшное облегчение: так как у нас на заводе уже был почти готовый в чертежах однобашенный танк Духова. И теперь мы могли сказать об этом в Кремле» (подчеркнуто мной.– Д. И.).

Может быть, по прошествии почти 35 лет после заседания Комитета обороны Исааку Моисеевичу Зальцману изменила память? (он эти воспоминания писал в 1973 году). Ничуть.

Вот что пишет один из разработчиков танка КВ Самуил Маркович Касавин:

«1938 год. В этом году мне здорово повезло. С группой дипломантов 5-го курса Военной академии механизации и моторизации РККА я попал на выполнение реального (как у нас тогда называли) дипломного проекта на Кировском заводе в СКБ-2...

17 октября 1938 года наша группа начала работать в КБ... В составе группы дипломантов я получил задание от Ж. Я. Котина представить диплом как предэскизный проект танка с одной башней и основными параметрами танка СМК» (подчеркнуто мной.– Д. И.).

Воспоминания И. М. Зальцмана и С. М. Касавина со всей очевидностью свидетельствуют, что работы над будущим однобашенным КВ были начаты еще до заседания 9 декабря 1938 года, а на нем только информировали об этом членов Комитета обороны и получили «добро» на дальнейшую разработку.

Можно лишь догадываться, что представители наркомата обороны долго обсуждали вопрос обеспечения защиты ходовой части СМК, потому что никак не нравился вариант защиты с применением фальшборта. А Зальцман в это время сидел и думал, каким образом обратить внимание членов Комитета обороны на однобашенный танк, предэскизный проект которого разрабатывался дипломниками под руководством Духова. Ведь как-то нужно было заручиться поддержкой и узаконить инициативную работу.

Осмелившись на этот шаг, И. М. Зальцман сказал:

– Товарищ Сталин, в СКБ-2 завода в инициативном порядке разрабатывается однобашенный танк с противоснарядным бронированием и более мощной пушкой. Мы бы хотели, чтобы нам разрешили довести начатую работу до конца.

Все сидели и молчали, ожидая, что скажет Сталин, который ходил и, поглаживая мундштуком трубки концы усов, о чем-то думал. Потом окинул всех взглядом и, что-то вспомнив, улыбаясь, произнес:

– Правильно, товарищ Зальцман, нечего делать из танка «Мюр и Мерилиз», незачем танку иметь много башен. Думаю, следует разрешить кировцам довести дело до конца. Посмотрим, какой танк будет лучше, и давайте сформулируем решение.

Упоминая «Мюр и Мерилиз», Сталин имел в виду украшение башнями здания известного в дореволюционные годы универсального магазина (ныне старое здание ЦУМа).

В итоге предложение И. В. Сталина легло в основу решения Комитета обороны. Кировцам поручили построить опытные образцы тяжелых танков с двухбашенной установкой вооружения, спроектировать однобашенный тяжелый танк и найти решение по защите системы подрессоривания танков без использования специальных экранов, которые увеличивают вес и усложняют ремонт ходовой части.

Возвращаясь в Ленинград, кировцы уже думали над проблемами, которые перед ними были поставлены в Комитете обороны. Снять с СМК одну или даже две башни и высвободившуюся массу пустить на усиление броневой защиты танка не представляло особого труда. А вот над подрессориванием предстояло поломать голову.

Как родилось это подрессоривание и кто был его автором, в литературе до сих пор не внесена ясность. Ж. Я. Котин в одном из своих воспоминаний пишет об этом так:

«Родился торсион после одного из предварительных обсуждений КВ в Политбюро. Один из представителей

Автобронетанкового управления. А. Ф. Кравцов вдруг обратил внимание членов Политбюро:

– Надо же защитить ходовую часть. Пусть конструкторы предусмотрят фальшборты.

И это было понятно... Но у нас опять, как когда-то после снятия башни с СМК, изменялся вес. Фальшборт – это стальная юбка вдоль катков, с немалым весом.

Я вернулся к коллегам и прямо сказал в КБ:

«АБТУ опять нам „поросенка“ подложило! Надо защищать ходовую часть».

Один из конструкторов тогда сказал:

– А давайте уберем крупповскую пружинную подвеску и поставим торсионную подвеску! А ее защищает уже корпус.

Первые торсионы испытывали в цехе, спешно. Стержень заделывали в стене намертво (один конец его и в танке также заделан), а на другой вешали чугунную чушку, испытывали его методом нагрузки. Сначала стержень «потек». Затем новые испытания, новые чушки и постепенное приближение к «рубцу жизни»... Однажды вся подвеска взлетела кверху, едва не убила конструктора».

Прежде всего, что такое торсион? Это – упругий элемент подвески, сменивший прежние винтовые и листовые рессоры. Принцип действия торсиона основывался на скручивании стальных стержней, которые размещались в корпусе танка над днищем. Они могли воспринимать большие нагрузки, в то же время были хорошо защищены от попадания снарядов или мин.

А вот как торсион «попал» в танки, кто его предложил и с каким «скрипом», с какой борьбой мнений он «вживался», небезынтересно узнать подробнее. Это весьма поучительная история того, как новое порой с большим трудом воспринимается и обретает жизнь.

Прежде, чем продолжить рассказ о судьбе проекта танка СМК, вернемся на полгода назад.

Уже с самого начала совместной работы у инженера Николая Шашмурина с Николаем Валентиновичем Цейцем сложились дружеские отношения, которыми молодой конструктор очень дорожил. Сближение состоялось не только потому, что Шашмурину в роли ведущего инженера довелось заняться ведением производства установочной партии танков Т-29ЦН, автором которого был Цейц. (На этом поприще Шашмурин сменил Ермолаева, которому была поручена разработка коробки перемены передач для проекта танка СМК.) Николая тянуло к Цейцу его обаяние, доброта, незаурядные способности и большой жизненный опыт.

Николай Федорович Шашмурин вспоминает:

«До сих пор, с 1937 года, хранятся материалы по танку Т-29. Особенностью этого танка является наличие конструктивно сложной, производственно-технологически трудоемкой ходовой части колесно-гусеничного типа.

Помня огромные трудности, когда нам в начале 30-х годов приходилось эксплуатировать танки БТ, я делился своими впечатлениями с Н. В. Цейцем. Он, в свою очередь, пояснял, что в свое время такое направление было предусмотрено заданием, но в настоящее время он не согласен с принятой по указанию Котина в новом проекте системой ходовой части, заимствуемой с танка Т-35».

Высказанное мнение Цейцем было примечательным. Николай Валентинович считал, что, учитывая особую важность системы ходовой части в новом тяжелом танке, ее следует выполнить в двух вариантах, при этом один из них следует – на основе «торсионной подвески».

(Следует заметить, что до начала проектирования СМК все отечественные и зарубежные машины имели пружинные подвески ходовой части.)

Цейц и Шашмурин предлагали совершенно новую по принципу действия и конструкции подвеску – торсионную. Николаю Шашмурину, уже прошедшему военно-техническую подготовку на многих типах отечественных танков и во время учебы в институте, и на Кировском заводе и знавшего по литературным источникам все о зарубежной бронетанковой технике, не трудно было понять преимущества новой конструкции подвески. Она была так проста, что сразу же овладела воображением Шашмурина.

Выполнив эскизную компоновку для экспериментальных исследований, Шашмурин уговорил Цейца обратиться с этим предложением к начальнику КБ Котину.

«Был он у него дважды,– рассказывает Николай Федорович Шашмурин.– Первый раз изложил суть дела с приложением эскиза и данных расчета, которые остались у начальника КБ. Вторично Н. В. Цейц был вызван, но что там произошло, не берусь судить».

Даже для опытного инженера предлагаемое Цейцем решение применительно к тяжелому танку могло показаться неубедительным. Сравнительно короткие стержни не вызывали оптимизма. Смогут ли они обеспечить длительную, усталостную работоспособность подвески? Понять это мог только конструктор, обладающий не только отличным знанием теоретической механики сопротивления материалов, но и чутьем, интуицией.

А теперь вернемся к тому, как торсион «попал» в танк. Длительное и тщательное изучение архивных материалов, беседы с участниками событий тех далеких лет позволили восстановить истину.

Уже говорилось, что после отстранения от дел Н. В. Цейца ведущим инженером по танку СМК был назначен Афанасий Семенович Ермолаев. К декабрю 1938 года материалы на уровне технического проекта по танку СМК были готовы. Помимо чертежей, для наглядности сделали плакаты, изготовили деревянный макет в масштабе 1:10. Сычев произвел первые расчеты. Масса тяжелого танка получилась около 53 тонн. Относительно маневренности сразу трудно было сказать, хуже она будет или лучше, чем у Т-28. Ведь на новой машине намечали установить мощный авиационный двигатель. А вот подрессоривание явно вызывало опасения.

Когда Зальцман, Котин и Ермолаев вернулись из Москвы, с заседания Комитета обороны (а не с заседания Политбюро, как об этом пишет Котин), дома Жозеф Яковлевич собрал всех «зубров» и довел до них принятое в верхах решение.

– АБТУ в лице Коробкова опять нам подложило «поросенка»! Надо защищать ходовую часть. А чем? Они категорически против защиты ее фальшбортами. С одной стороны, они правы, фальшборты увеличат вес танка, на них уйдут те же тонны, которые, казалось, удалось сэкономить за счет снятия одной башни.

Стали прикидывать, чем же заменить ставшие привычными пружинные и рессорно-балансирные наружные подвески. Но приемлемого решения не находилось.

Тогда один из конструкторов сказал:

– А давайте уберем крупповскую пружинную подвеску и поставим торсионную, которую предложили Николай Валентинович Цейц и Шашмурин.

Да, это было для танка огромным благом. Ведь по этой идее внутри его корпуса поперек прокладывались длинные стальные стержни. Один конец каждого из них с помощью балансира прикреплялся к опорному катку, а другой – связывался с шлицами с кронштейном, жестко укрепленным на противоположном борту корпуса машины. Уже объяснялось, что когда опорный каток поднимался на неровность грунта, то балансир, поворачиваясь, закручивал стержень, или, как его назвали, торсион. Упругая деформация закручивания торсиона поглощала энергию удара и смягчала его действие на корпус. Правда, сталь для торсиона требовалась особая, с очень высокими упругими свойствами.

Найден был выход из положения? Да, и не просто выход, а еще с выигрышем. Прежние подвески были тяжелее. К тому же они размещались с наружной стороны корпуса, поэтому обычно их укрывали броневыми листами – фальшбортами. При торсионной подвеске необходимость в них отпадала – ведь торсионы скрыты внутри корпуса. А раз исчезали два фальшборта, экономилась не одна сотня килограммов общей массы. Для тяжелой машины это было необходимо в первую очередь.

Эти аргументы поколебали Котина. За идею ухватился Духов, ведь ему тоже нужна была простая, надежная, неуязвимая подвеска.

Поскольку тяжелый танк СМК еще только проектировался, новую подвеску решили испытать на односерийном Т-28. Для экономии времени торсионную подвеску решили установить снаружи днища танка и эксперимент провести в стационарных условиях. Скручивание торсионов наметили произвести с помощью обыкновенной лебедки.

По этому поводу Котин издал распоряжение: Е. В. Бухариной произвести и оформить расчет по торсионам; Г. П. Носову подготовить один корпус танка Т-28 для установки экспериментальной торсионной подвески; через начальника танкового производства завода Ю. Е.Максарева металлургам подобрать материал для торсионов; Л. Е. Сычеву подготовить программу проведения эксперимента. Н. Ф. Шашмурина назначили бригадиром по новой подвеске. Макетно-стендовую установку на базе Т-28 выполняли начальник опытного цеха А. И. Ланцберг и Л. Е. Сычев.

Экспериментальные работы возглавил начальник танкового производства Ю. Е. Максарев, глубоко заинтересовался делом директор завода И. М. Зальцман.

Главная трудность легла на плечи металлургов во главе с Б. Г. Музруковым по созданию специальной стали– марки 45 ХНИФА.

Впервые в мировой практике создавалось подрессоривание боевых машин, которое теперь в танкостроении принято повсеместно.

Не мешкая, как шутя говорил Духов, с интересом наблюдавший за экспериментом, конструкторы принимались «терзать технику». Правда, однажды техника чуть не растерзала их.

Экспериментальный Т-28 с торсионной подвеской еще не был готов, а любопытство точило: что же все-таки получится? И вот как-то в воскресенье, чтобы никому не мешать, конструкторы установили имитацию торсиона на цеховой разметочной плите и стали нагружать ее металлическими болванками. Таким способом хотели определить угол закрутки, при котором упругий стержень еще не имеет остаточных деформаций. Неожиданно все сооружение взлетело вверх и болванки посыпались на пол. К счастью, никого не задело.

Вскоре танк Т-28 с экспериментальной торсионной подвеской был готов. Испытания прошли удачно. Теперь торсион можно было установить и на СМК. Это стало делом Николая Федоровича Шашмурина.

Вот так брала старт торсионная подвеска, причем – сразу же установленная на тяжелых танках.

Разработка торсионной подвески и ряда узлов трансмиссии танка обогатили опыт Шашмурина. Будучи по своей природе человеком творческим, он в дальнейшем, сам того не замечая, все чаще возвращался к проекту и однобашенной тяжелой машины, еще и еще раз анализировал его, рассматривая компоновку...

Компоновка

С чего начинается танк сейчас? С чего он начинался раньше? Кому и чему он обязан своим рождением?

Если обойти все группы (бригады), отделы и иные звенья КБ, то вряд ли удастся найти первое зернышко будущего танка. На серийном заводе это сделать проще. Там первая точка отсчета – чертежи КБ. А в самом КБ?

Читатель может предположить, что, как и всякое творение, танк зарождался в мыслях автора. Идет, скажем, конструктор, задумавшись, по дорожке парка либо сидит, запершись в кабинете, и вдруг – о чудо вдохновенья! Его карандаш торопливо полетел над листком бумаги, и вот уже на ватмане либо (бывает и такое) на коробке от папирос возникает контур будущего танка, а рядом вырастают столбцы цифр... Да, так иногда представляется труд конструкторов, писателей, композиторов и вообще труд творческий.

На самом деле все обстоит сложнее. И намного. Конструктор ведущий, главный не может ждать, пока его осенит удачная мысль. Ему приходится разрешать многочисленные задачи, какие рождает сложный процесс создания машины. В данном случае – танка. Конструктор, особенно связывающий работу нескольких звеньев, должен «стыковать» различные по своему характеру элементы. В поле его зрения – все! Он думает над формой корпуса, над принципом и схемой ходовой части, размещением вооружения и боеприпасов, количеством необходимого горючего, шириной гусениц и диаметром опорных катков и многом другом. Думает и о том, как лучше испытать тот или иной узел или агрегат, подчас не имея нужных приборов.

Пора случайного изобретательства (какими были первые проекты танков В. Д. Менделеева, А. А. Пороховщикова, Н. Н. Лебеденко, Свинтона, Кристи и Виккерса и др.) в 30-е годы миновала. Сидеть под деревом и ждать, когда свалится яблоко открытия,– неоправданная роскошь. К тому же конструктору в рассматриваемый нами период нужно было решать вполне конкретные задачи. Их ставили не «фантазии смелый полет», а насущные потребности нависавшей над советской страной войны, весь ход развития бронетанковой техники.

Отправным пунктом, с которого начинается сложный процесс проектирования танка, является техническое задание, которое выдает заказчик, то есть армия в лице соответствующего управления наркомата обороны. А. затем – проектирование. Начав с самых грубых прикидок, конструкторы упорно, настойчиво, все ближе подбираются к истине.

Первый шаг – компоновка. Конструктор рисует схему танка, размещая на рисунке все жизненно важные узлы и агрегаты, рабочие места экипажа. С компоновки начинается поиск того конкретного, что, вписавшись в чертеж, именуемый общим видом танка, обеспечит будущей машине нормальное функционирование всех ее частей, прочность узлов и агрегатов, соответствие реальных технических характеристик расчетным. Общая компоновка подчинена задаче получения оптимальных тактико-технических данных боевой машины.

Словом, конструктор, реализующий общий замысел, идет от общего к частному, чтобы потом это частное точно заняло свое место в общем, чтобы, расчленив на бумаге целое на элементы, собрать из этих элементов целое, обеспечить максимальную гармоничность в сочетании частностей.

В советском танкостроении в довоенное время была принята компоновка с кормовым расположением двигателя и трансмиссии, сохранившаяся до настоящего времени. При такой компоновке силовое отделение и трансмиссия изолируются от экипажа, и он работает в более благоприятных условиях. Носовая часть корпуса не занята агрегатами, поэтому лобовые детали броневого корпуса могут устанавливаться под большими углами наклона (70 – 75 градусов к вертикали).

Но кормовое расположение трансмиссии не свободно и от недостатков. Если двигатель располагается продольно, то башня смещается в переднюю часть корпуса. Из-за этого затруднено расположение люка-лаза механика-водителя на крыше отделения управления, особенно если у башни диаметр погона «в свету» превышает 1600 миллиметров. Поэтому, например, наш танк Т-34 имел люк-лаз механика-водителя на верхней лобовой части корпуса. Такое решение было приемлемо при бронировании, защищающем главным образом от малокалиберных артиллерийских снарядов. Но оно неприемлемо при бронировании, защищающем от снарядов средних калибров, так как крыша люка-лаза может проламываться внутрь танка. Поэтому у тяжелого танка СМК имелся люк-лаз механика-водителя на крыше отделения управления.

В этой невероятно запутанной ситуации, когда противоречивые задачи казались конструкторам жерновами, способными стереть в порошок любое новое начинание, оставался один выход – искать компромисс и в создании самого танка, и жизненно необходимых ему системах.

Рискуя навлечь неудовольствие определенной части читателей, я отважился на отступление от хода создания тяжелого танка СМК. Я не мог поступить иначе потому, что создание танка – сложнейший процесс, в котором участвуют десятки, сотни людей. Однако руководит этой работой один человек – главный конструктор проекта данной машины. Чаще его называют ведущим конструктором, ведущим инженером машины. Что же это за должность в КБ?

Когда после длительных экспериментов, споров, борьбы мнений танк, наконец, начинает воплощаться в металл, настает черед человека, должность которого в официальных бумагах именуется довольно скромно—ведущий инженер. Оказавшись на трудном пересечении замыслов и желаний конструкторов, технологов, двигателистов, трансмиссионщиков, корпусников, вооруженцев, специалистов по оборудованию, танкистов и инженеров-испытателей, он должен не только полностью понимать их проблемы и устремления, но и, обладая всей полнотой власти, принимать решения, необходимые для успешной постройки боевой машины и для ее испытаний.

Власть ему дана большая. Ответственность на нем еще больше. Он хозяин опытного танка, единственного, а потому особенно драгоценного. Ведущий инженер в любом КБ – фигура заметная. В СКБ-2, и прежде всего усилиями самого Котина, он вырос в фигуру значительную.

Предоставив ведущим инженерам возможность полностью распоряжаться процессом создания танков, которые он им поручал, Жозеф Яковлевич всегда был готов прийти им на помощь. Для этих специалистов (а именно из ведущих инженеров вышла большая часть руководителей отделов и КБ) время у Котина находилось всегда.

И еще одно немаловажное обстоятельство. Понимая, сколь разносторонним, энергичным, решительным, образованным должен быть ведущий инженер, Котин подбирал этих людей весьма требовательно.

По дипломным проектам

Одновременно с окончанием проекта и началом изготовления опытного экземпляра СМК на Кировском заводе полным ходом развернулись работы над однобашенной тяжелой машиной. Решение начальника СКБ-2 Котина назначить ведущим инженером этой машины инициативного Духова директор завода утвердил. На помощь Николаю Леонидовичу выделили еще группу конструкторов. Им предоставили небольшую комнату в СКБ-2, где и начал рождаться новый тяжелый танк. В том, что он появится скоро, не сомневались.

Участники создания нового танка оставили много воспоминаний. Они и легли в основу этой главы. Некоторые воспоминания я записал на магнитофонную ленту.

Профессор, доктор технических наук генерал-майор в отставке Л. В. Сергеев напасал о периоде работы над однобашенным тяжелым танком так:

«В академии (в то время Военная академия механизации и моторизации РККА.– Д. И.)широко практиковалось дипломное проектирование на заводах промышленности. Особо надо подчеркнуть работу слушателей над дипломными проектами на ленинградском Кировском заводе в 1938 – 1939 годах... Они выполняли комплексный проект тяжелого однобашенного танка. Учитывая значение выполняемой работы, эти слушатели были оставлены в КБ...

Конечно, они оставались и в кадрах Красной Армии».

Группа, прибывшая в СКБ-2, состояла из шести человек. В нее входили Борис Павлов, Всеволод Синозерский, которым поручили общую компоновку и установку вооружения на танке. Георгий Турчанинов занялся ходовой частью машины. Леонид Переверзев разрабатывал сервопривод к рычагам управления, с последующим изготовлением его действующего макетного образца. Ему же было поручено проектирование моторной группы. Самуил Касавин и Лев Шпунтов занимались планетарной трансмиссией, причем Касавин проектировал планетарную коробку перемены передач, а Шпунтов – планетарный механизм поворота.

За каждым дипломантом были закреплены штатные конструкторы СКБ-2 Л. Е. Сычев, Н. Ф. Шашмурин и другие. Общее руководство осуществлял Н. Л. Духов.Шла типичная дипломная работа. Общие виды узлов практически были заимствованы с тяжелого танка СМК.

Новым в дипломном проекте было то, что на танке вместо карбюраторного бензинового двигателя устанавливался взаимозаменяемый дизельный двигатель. Новой была и система управления моторно-трансмиссионной частью. Но главное состояло в том, что в связи с изъятием двух малых башен, в отличие от первоначального проекта СМК, проектируемый танк сжался в длину. Теперь вместо восьми опорных катков в ходовой части можно было установить только шесть. Более плотная компоновка танка в длину потребовала создания совершенно новой, более компактной коробки перемены передач. Обычные схемы были громоздкими по габаритам, поэтому решили спроектировать КПП планетарной. Возглавил эту работу Н. Ф. Шашмурин.

Все дипломники, приехавшие на практику в СКБ-2, в своих воспоминаниях отмечают огромный энтузиазм и работоспособность этого небольшого в то время коллектива. Ведущие инженеры, в основном молодые люди, в возрасте от 26 до 30 – 35 лет, находились в постоянном поиске, рабочий день не регламентировался, как правило, работа заканчивалась в 10 – 11 часов вечера. Большим счастьем для молодого человека того времени было работать и творить в таком коллективе.

Руководя небольшой группой конструкторов, Духов ходил от стола к столу, рассматривал чертежи, давал конкретные советы, а иногда заставлял какую-нибудь деталь переделать по нескольку раз. Случалось, что вечером, зайдя в тесную комнатку, где трудилась группа дипломников по трансмиссии, Николай Леонидович соглашался с конструктивным решением сподвижника, а утром у него появлялась новая идея, более простая и надежная, которую легче воплотить в металл.

На его требовательность в работе инженеры никогда не обижались. Настолько технически грамотно и доходчиво вносил он изменения в детали и узлы, что сразу становилась ясна большая целесообразность их введения в технический проект.

Духов не только учил молодых конструкторов. Он учился и сам. Шесть лет прошло к тому времени, как он окончил институт. Срок немалый для получения солидных практических навыков конструирования сложных узлов и механизмов машины. Когда же на плечи Николая Леонидовича легла ответственность за деятельность группы по разработке конструкции тяжелого танка, он к этому времени только два года проработал в танковом КБ. Конечно, полностью постигнуть все тонкости конструирования танков он еще не успел. Поэтому и сам советовался с уже опытными танковыми конструкторами, прислушивался к их замечаниям.

Не должно сложиться впечатление, что только эти шесть дипломников академии работали под руководством Духова над проектом будущего КВ. Во-первых, проект был под неослабным контролем начальника СКБ-2 Котина. Во-вторых, для руководства проектированием отдельных узлов, агрегатов и систем танка были выделены опытнейшие конструкторы, которые и «вдыхали» в однобашенный тяжелый танк то, что было уже хорошо отработано на двухбашенном СМК.

Работая над проектом планетарной трансмиссии, Самуил Касавин и Лев Шпунтов столкнулись с рядом трудно разрешимых вопросов.

Планетарные коробки перемены передач пока еще не нашли применения в отечественных танках, если не считать некоторого опыта, полученного конструкторами танкового КБ ХПЗ. А примеры применения этих передач в трансмиссиях зарубежных танков уже были. Известно применение планетарной передачи в немецком танке фирмы «Даймлер-Бенц» выпуска 1936 года, планетарных коробок И. М. Вильсона, фирмы «Шкода» и других, в танках, автомобилях и тракторах. Но какую из этих схем выбрать? Какая из них лучше?

Вернемся, читатель, на несколько месяцев назад.

В конце лета 1938 года, когда еще в СКБ-2 не было дипломантов из Военной академии механизации и моторизации РККА, на танковом полигоне проходил испытания чехословацкий танк S-2S фирмы «Шкода». В то время командованием автобронетанковых войск РККА рассматривался вопрос о приобретении этого танка. По особенностям ходовой части и форме броневой защиты он напоминал легкий танк той же фирмы, но был вооружен 47-миллиметровой пушкой и двумя пулеметами. Его боевая масса около 17 тонн. Толщина лобовой брони достигала 30 миллиметров, а у бортов и башни – 25 миллиметров. Двигатель мощностью 250 лошадиных сил должен был обеспечивать максимальную скорость движения 50 километров в час. На танке применялась планетарная трансмиссия с планетарной коробкой передач с шестью передачами переднего и шестью передачами заднего хода. У танка S-2S был механизм с двойным подводом мощности, состоящий из конических шестерен. Облегчение управлением танком достигалось с помощью пн'евматиче-ского сервопривода.

От Кировского завода в состав Государственной комиссии по испытанию этого танка был включен Н. Ф. Шашмурин. В августе 1938 года испытания танка S-2S были закончены, и Шашмурин привез материалы этих испытаний, эскизы наиболее интересных узлов и агрегатов в СКБ-2.

Когда же прибыли дипломанты из академии и приступили к дипломному проектированию однобашенного тяжелого танка, встал вопрос о выборе схемы коробки перемены передач. Шашмурин порекомендовал, чтобы на полигон были командированы Самуил Касавин и Лев Шпунтов, проектировавшие планетарную трансмиссию для дипломного проекта. К тому времени в ноябре 1938 года чехословацкий танк проходил неофициальные, показательные испытания. Чехи хотели представить его в лучшем виде. Поэтому на нем оставался свой экипаж. Днем танк проходил испытания, а вечером возвращался в парк-стоянку.

Кировцам предоставили возможность изучить материальную часть танка только во время его стоянки в парке. С помощью бригады рабочих они по ночам разбирали узлы танка, обмеривали и эскизировали детали. А к утру машина была на ходу.

«В КБ мы привезли много материалов,– вспоминает С. М. Касавин,– часть из которых была использована в конструкции проектируемого танка. Это были конструкции зеркалок, смотровых приборов, оригинальные типы уплотнений, способы крепления деталей и т. д.».

Таким образом слушатели академии частично использовали схему трансмиссии танка S-2S, ее шестиступенчатую коробку передач с реверсом.

В феврале 1939 года в СКБ-2 группа слушателей Военной академии успешно защитила дипломный проект.

«Сухопутные броненосцы»

Рождение богатыря

Отдыхать выпускникам Военной академии механизации и моторизации РККА после защиты дипломных проектов в СКБ-2 не пришлось. 27 февраля 1939 года было принято правительственное решение о постройке опытного образца однобашенного тяжелого танка КВ (названного в честь наркома обороны К. Е. Ворошилова). Дипломный проект слушателей стал исходным для работы по созданию нового танка – детища СКБ-2. Это будет первый серийный тяжелый танк с мощной броней, поступивший на вооружение Красной Армии.

Задание на проектирование КВ предусматривало, что в нем по сравнению с СМК будет применена однобашенная установка вооружения, что позволит выполнить более мощное бронирование, вместо бензиного двигателя будет установлен дизель.

15 марта 1939 года выпускники академии Павлов, Синозерский, Турчанинов, Переверзев, Касавин и Шпунтов в звании «военный инженер 3 ранга» вновь возвратились в Ленинград и приступили к работе в СКБ-2 уже инженерами-конструкторами.

В это время танк КВ-1 уже обретал жизнь. Ведущим инженером по нему был назначен Л. Е. Сычев. Бригаде Н. Ф. Шашмурина предстояло установить на КВ торсионную подвеску, использованную уже на СМК.

Работа по созданию нового танка шла весьма интенсивно. Это был период величайшего энтузиазма и напряжения сил в жизни СКБ-2. Вместо одной смены за чертежными досками люди проводили по полторы, а то и по две. Домой уходили, когда уже близилась полночь. Чтобы размяться, на остановке, дожидаясь автобуса, играли в снежки. Как ни уставали за день, настроение у всех было приподнятое.

А над миром уже нависла зловещая тень второй мировой войны. Поэтому руководителей нашей партии и Советского правительства, народных комиссаров особенно волновали проблемы развития оборонной промышленности, и в частности танкового производства. Решались сложнейшие вопросы выплавки и прокатки броневой стали, литья танковых башен, организации выпуска мощных дизель-моторов. Конструкторам-кировцам предстояло наилучшим образом вписать свои замыслы в картину реальных возможностей не только своего, но и нескольких смежных заводов. В длинной технологической цепочке танкового производства многое находилось в стадии реорганизации и обновления. Вот в этот момент, в апреле 1939 года, Государственная комиссия и утвердила макет КВ. А в мае началась разработка чертежей танка.

Говоря о создании однобашенното тяжелого танка КВ-1, надо ответить на два принципиальных вопроса. Первый – чем отличался однобашенный танк, выполненный дипломниками Военной академии механизации и моторизации РККА, от тяжелого танка СМК? Второй – чем отличался реальный рабочий проект танка КВ-1 от дипломного проекта? Это важно потому, что в нашей исторической, мемуарной и художественной литературе эти вопросы трактуют неверно, подчас считая, что проект выпускников академии и проект КВ-1 это одно и то же.

Созданный кировцами тяжелый двухбашенный СМК для того времени был совершенно новым типом танка, потребовавшим разработки заново всех его основных узлов и агрегатов, что прежде всего относится к комплексу силовой части – моторной установки, трансмиссии, ходовой части. При создании СМК конструкторы Кировского завода встретились со многими трудностями, которые нужно было решить.

«В течение многих лет до этого все попытки конструкторов одновременно усилить броневую защиту и вооружение танка терпели неудачу. Вес танка намного увеличивался, скорость и маневренность снижались. Считалось, что попытки усилить броневую защиту и вооружение неизбежно вызовут ухудшение других боевых качеств. Надо было найти смелость и силы разорвать с общепризнанными традициями, пойти новой дорогой в танкостроении»,– писал уже после разгрома гитлеровской Германии В. А. Малышев.

Н. Духов, Н. Шашмурин и другие взяли на себя такую смелость, свидетельствует А. Бескурников. Первое – отказаться от тяжелого танка, каким его привыкли видеть – пятибашенным... Отказались и от проекта уже готового чуть раньше 55-тонного двухбашенного СМК.

Вот за какое нелегкое дело взялись конструкторы СКБ-2! А однобашенный тяжелый танк, выполненный на уровне дипломного проекта слушателями академии, был производной конструкцией от СМК. Почти все в нем, за некоторым исключением с незначительными изменениями и уточнениями отнюдь не поискового характера, было заимствовано у проекта СМК.

Что же было в однобашенном танке выпускников академии «некоторым исключением?» Прежде всего установка дизеля вместо карбюраторного.двигателя, причем предусматривалась их взаимозаменяемость: элементы управления моторно-трансмиссионным отделением и новая планетарная коробка перемены передач.

Чем же отличался реальный проект танка КВ-1 от дипломного проекта? В своих воспоминаниях С. М. Касавин пишет:

«Наиболее существенным отличием танка KB от дипломного проекта явилась замена в нашем проекте планетарной коробки перемены передач обычной механической пятискоростной коробкой, созданной по схеме, предложенной И. Л. Духовым и выполненной конструктором И. В. Алексеевым».

Таким образом, в проекте танка KB планетарным остались бортовые передачи конструкции А. Д. Гладкова, заимствованные с танка СМК.

Удаление четырех башен (на Т-35 их было пять) сразу решило проблему массы. Толщина брони составляла 75 миллиметров. Этого было вполне достаточно, чтобы противостоять бронебойным снарядам вражеских танковых и противотанковых 37– и 50-миллиметровых пушек. Длина машины уменьшалась по сравнению с пятибашенной на 2 метра, высота – на 0,7 метра.

Танк «съежился» еще больше благодаря установке на нем дизель-мотора. Ведь для дизеля требовалось меньше горючего. На KB были установлены 76-миллиметровая пушка Л-11 Кировского завода и три пулемета: один спаренный, второй – курсовой (в лобовой плите корпуса) и третий – кормовой (в башне, в шаровой установке). Боекомплект составлял 114 снарядов и 3330 патронов.

Так в Ленинграде родился тяжелый танк КВ.

Когда в Харькове на стендах шли испытания двигателя, форсированного до 600 лошадиных сил специально для KB, участвовать в них был направлен конструктор Д, Д. Кикелидзе, а позднее туда выехал и Н. Л. Духов.

История создания танка KB... Она примечательна, во-первых, тем, что речь идет о машине, не имевшей за рубежом ни себе подобных, ни даже отдаленных прототипов. А во-вторых, она создавалась на ленинградском Кировском заводе, где ни в 1938 году, ни раньше не имелось опытного танкового производства, зато здесь трудилось немало опытнейших рабочих-универсалов, которые умели делать все.

И когда перед заводом встали задачи по модернизации серийно выпускавшихся танков Т-28 и созданию совершенно новых машин – СМК и KB, опытное производство сумели наладить во втором механосборочном цехе (МХ-2), где делали серийную продукцию. В огромной степени это заслуга потомственного краснопутиловца К. Е. Титова. Еще в конце прошлого века на заводе работал его отец. Сам Кузьма Емельянович прошел путь от подсобного рабочего паровозной мастерской до начальника цеха сборки танков. Нелегкое дело изготовления опытных узлов и машин он воспринял как свое кровное. А ведь у него хватало хлопот и по плановым танкам Т-28.

Опытный образец KB был изготовлен в начале сентября 1939 года, и с этого момента начался жизненный путь этой машины с ее конструктивными достоинствами и недостатками, путь трудный, извилистый.

По своим тактико-техническим данным это был мощный для того времени танк. Масса его составляла 45 – 46 тонн. Толщина лобовой брони корпуса – 70 – 60 миллиметров, борта – 75 миллиметров, крыши и днища – 30 миллиметров. Башня была выполнена из броневых листов толщиной 75 миллиметров. Вооружение тоже относительно мощное. Если на СМК в большой башне устанавливалась пушка КТ-28 («Кировская танковая») с начальной скоростью 387 метров в секунду, то для КВ-1 предназначалась одна из двух пушек Л-11 или Ф-32, которые имели начальную скорость бронебойного снаряда 635 метров в секунду. КВ-1 имел 4 пулемета ДТ. Боекомплект этого танка состоял из 114 снарядов и 3000 патронов. Экипаж – 5 человек. Дизель мощностью 600 лошадиных сил позволял KB развивать скорость 34 километра в час с запасом хода 180 километров. При максимальной массе 45 тонн удельное давление составляло 0,7 килограмма на квадратный сантиметр. Так в Ленинграде родился тяжелый танк КВ.

Закончив испытания на заводе, кировцы привезли танк на специальный полевой полигон. Опытный образец на первых порах показал себя неплохо. Но чем больше он «наматывал» километраж, тем чаще давали о себе знать конструктивные и производственные недоработки. Через сто километров пробега на нем вышла из строя коробка передач. И это забеспокоило кировцев. Автор коробки Николай Леонидович Духов утешал коллег:

– Ничего страшного, товарищи. Хорошо, что недоработка выявилась сейчас.

– Как же так? – допытывался механик-водитель Константин Ковш.– На стендовых испытаниях эта коробка проработала две с половиной тысячи километров, а тут – только сто...

– Очень просто,– засмеялся Духов, по-дружески обняв многоопытного танкиста.– У тебя, Костя, столько силы, что горы своротить можно, а не только танки ломать! – И серьезно добавил: – Все будет хорошо. Вернемея в Ленинград и будем дорабатывать.

Но дорабатывать танк не удалось. Был получен приказ отправить опытные образцы СМК и КВ-1 на подмосковный полигон для показа членам правительства. В КВ лишь успели заменить коробку перемены передач.

Подмосковный полигон

В конце сентября 1939 года, как раз в день, когда гитлеровские танковые дивизии подходили к Варшаве, танки СМК и КВ погрузили на железнодорожные платформы и направили на полигон.

В лесу, на обширной глухой поляне, примыкающей к берегу Москвы-реки, возвышалось только одно необычное сооружение – трибуна с крышей из свежевыструганных досок. На позиции, у дальней опушки леса, стояли в линию готовые к своеобразному соревнованию танки. На правом фланге – массивный, широкий, пугающий своим видом КВ-1, детище СКБ-2 Кировского завода. Рядом – его предшественник, двухбашенный СМК, и Т-100. Потом шли средние танки харьковчан – колесно-гусеничный А-20 и гусеничный Т-32. Последний был заметно ниже и выделялся своей красивой обтекаемой формой и острыми углами наклона брони. В нем могущество сочеталось с гармонией линий, с легкостью, которая, казалось бы, и несовместима с такими понятиями, как «броня», «гусеницы», «орудийная башня».

На левом фланге стояли модернизированные танки Т-26 и БТ-7М, казавшиеся в этом ряду танков малютками. Правда, они кое в чем уже отличались от тех, которые составляли основу бронетанковых войск Красной Армии и в те дни совершали освободительный поход в Западную Белоруссию и Западную Украину.

Танки «сопровождали» начальники КБ. С ними были помощники и водители-испытатели. Ж. Я. Котин взял с собой на полигон ведущих конструкторов танков: КВ – Н. Л. Духова и СМК – А. С. Ермолаева, а также водителей-испытателей Константина Ковша и Василия Игнатьева. На танке Т-32 водителем-испытателем был Николай Носик.

День выдался по-осеннему теплый, солнечный. Ветерок от Москвы-реки сдувал с берез и кленов сухие пламенеющие листья, опускал их бережно на огромное поле, на танки, застывшие у лесной опушки.

Шурша листьями, из глубины леса выехали автомобили и, замедлив ход, остановились возле дощатой трибуны. Из одной машины вышел нарком обороны Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов, из другой – нарком машиностроения В. А. Малышев. Потом подъехали Н. А. Вознесенский, А. А. Жданов, А. И. Микоян, генералы из АБТУ.

Ворошилов легкой, покачивающейся походкой кавалериста взошел на трибуну, встал у перил, обвел глазами танковый строй и улыбнулся.

– Понравились, наверно,– произнес кто-то из испытателей, стоявших у танков.

На трибуну поднялись главные конструкторы, в чьих КБ были созданы все эти танки. Рядом с Ворошиловым стали Кошкин и Котин. Тут же был сын наркома Петр Ворошилов.

На полигоне – препятствий не перечесть. Одно из них – ров шириной восемь и глубиной два с половиной метра, да еще и высокий земляной бруствер. Препятствие казалось непреодолимым. А другие? Эскарпы и ров, надолбы и ежи... И все приказано пройти.

Шум двигателя двухбашенного, похожего на морской дредноут СМК вспугну я птиц, и они заметались над чащей. Этот танк первым двинулся по специальной трассе. Вслед за ним – КВ. Так началось соревнование двух тяжелых первенцев Кировского завода. А потом пошел вперед и Т-100, третий тяжелый танк, построенный на опытном заводе имени С. М. Кирова.

Все три машины на испытательной трассе показали себя неодинаково. СМК и Т-100 весили свыше 50 тонн каждая, имели экипаж 7 человек. Малоповоротливые, медлительные, но какая в них сила! Вести их механикам-водителям было тяжело. Возникли трудности и у командиров: непросто давалось управление стрельбой. Ведь в каждой из двух башен СМК было по пушке, да еще три пулемета.

Однобашенный КВ сразу же обратил на себя внимание удивительной для тяжелых машин маневренностью. Благодаря широким гусеницам он хорошо прошел по заболоченным участкам местности, вроде играючи преодолел трехметровый ров и крутой подъем, поутюжил камни, легко взял эскарп – отвесный срез холма. Огонь его 76-миллиметровой пушки разметал учебные цели. Мощный КВ, преодолев все препятствия на трассе, вызвал аплодисменты на трибуне. Ворошилов похлопывал Котина по плечу, смеялся. Улыбался и Малышев. Кошкин аплодировал тоже.

Однако настоящий триумф выпал на долю среднего танка Т-32. Красивая обтекаемой формы машина быстро преодолела все препятствия и неожиданно начала взбираться на прибрежный крутой холм. Ворошилов забеспокоился:

– Куда это водитель полез – разве можно взобраться на такую кручу? Не одолеет... Машина перевернется...– не то спрашивал, не то утверждал нарком.

Кошкин замер, упрашивая про себя Носика: «Гусеница держит цепко... Не меняй оборотов!..»

Но машина упорно шла наверх. Последнее усилие – и танк на вершине!

– Вершина! Он на вершине! – крикнул комкор Павлов раскатистым, счастливым голосом. И все зааплодировали. Ворошилов приветственно выбросил руку в сторону Т-32, который замер на вершине холма. Радовался и Малышев, но по-своему – тихо, сдержанно. Для него, полгода назад ставшего наркомом, которому подчинялись и танковые, и дизельные заводы, правительственный смотр был тоже испытанием.

Накануне Малышев с Кошкиным несколько часов провел возле Т-32 и внутри его. Умная простота решений сложнейших технических проблем не могла не покорить его, недавнего конструктора. Ознакомившись с танком, он ощутил удовлетворение от того, что увидел совершенную по замыслу и безупречную по конструкторской разработке машину.

В необычной, не известной еще мировому танкостроению форме корпуса и башни, в самом расположении механизмов, узлов и деталей была глубокая осмысленность, целесообразность. И механизмы, и вооружение разместились компактно, не увеличивая размеров прежних танков, а по высоте машина оказалась даже ниже иностранных образцов. Малышев тут же отметил важнейшую ее особенность: возможность без реконструкции цехов наладить массовое производство.

Черты главного конструктора и его молодых друзей виделись Малышеву в машине. Их мысль, энергия, воля ощущались в гармонии ее частей и в том, что скрыто от понимания непосвященных,– в окрыленности поисков, вдохновенном угадывании гармонии.

По-хорошему завидовал нарком Малышев конструктору Кошкину.

– Машина ваша, Михаил Ильич, с исконно русским характером: проста, сильна, неприхотлива,– сказал он Кошкину еще накануне.

А Носик опять увеличил обороты двигателя, направил машину на высокую сосну у берега реки и ударил по ней. Сосна хрустнула звонко, сломалась и упала на танк. Машина потащила ее, как муравей соломинку. Потом спустилась к реке и двинулась вброд. Бурлящая вода разбивалась о танк, течение снесло с него сосну, и он без остановки вышел на другой берег.

Казалось, танк устал в схватке с берегом и рекой, а он постоял несколько секунд, развернулся, опять вошел в воду, снова пересек реку и вылез на крутой берег.

Отличился на этом показе и танк БТ-7М с двигателем В-2.

После такой яркой демонстрации высоких боевых качеств новых советских танков можно было смело утверждать, что наступил новый этап в развитии советского танкостроения – этап создания оригинальных отечественных конструкций, превосходящих лучшие мировые образцы. Т-32 и КВ, повторим это еще раз, не имели даже отдаленных прототипов за рубежом. Но на полигоне были лишь их опытные образцы. Им предстояло еще пройти тернистый путь до серийного производства.

Правительственная комиссия по достоинству оценила работу конструкторов СКБ-2. Котин дословно помнил, что записал тогда в проекте решения К. Е. Ворошилов: «Из танков тяжелого типа КВ по своим данным является наиболее приемлемым образцом».

Маршал сделал осторожную запись. Действительно, танк произвел впечатление. Ни одна армия мира в тот период не имела подобной боевой машины. Она выгодно отличалась от двухбашенных СМК и Т-100.

Однако КВ был не без конструктивных недостатков. Не сложилось еще полной уверенности в надежной длительной работе дизеля В-2К, слабыми оказались тормоза и бортовые планетарные редукторы, барахлила коробка скоростей.

Результатом испытаний КВ на подмосковном полигоне было поручение Кировскому заводу срочно довести его опытный образец и поставить на серийное производство.

Танки вновь погрузили на платформы и отправили в Ленинград. Теперь кировцам предстояло заняться доработкой КВ-1.

Необычный эксперимент

Конструкторы мысленно перебрали все его узлы, искали, что вних ненадежно, усилили тормоза и бортовые планетарные редукторы, но коробку перемены передач нетронули. На полигоне вПодмосковье она не причинила особых хлопот. Бывает же так, что для того, чтобы какой-то узел показал свой «характер», нужно время, определенное количество часов работы. Нужно было такое время и для коробки передач. Только уже позже всем стало ясно, что ее вообще не удастся доработать...

И вот КВ-1 вновь повезли на заводской полигон для продолжения испытаний. На них в Ленинград приехал И. Я. Трашутин. Тогда он близко познакомился с конструкторами тяжелых танков Ж. Я. Котиным, А. С. Ермолаевым и Н. Ф. Шашмуриным. С Н. Л. Духовым, как мы уже знаем, он встречался в Харькове.

Статный, с военной выправкой, молчаливый Котин. Застенчивый, приветливый, мягкий, с улыбкой на крупном лице Духов. Энергичный, живой и неугомонный Ермолаев. Обаятельный, инициативный и настойчивый Шашмурин... Пройдет совсем немного времени и их имена станут рядом с именами таких виднейших конструкторов военной техники, как Грабин, Дегтярев, Яковлев, Ильюшин и других...

На танкодроме Ермолаев горячо спорил с высоким, стройным, интеллигентным военным средних лет.

– Иван Яковлевич,– окликнул Ермолаев Трашутина,– идите к нам. Знакомьтесь: главный испытатель танков Красной Армии Евгений Анатольевич Кульчицкий...

– А мы давно знакомы...

Среди авиаторов нет, пожалуй, более благородной, возвышенной и героической профессии, чем профессия летчика-испытателя. Несмотря на то, что современная наука является сильным оружием в руках авиационного конструктора, все же первые полеты нового самолета таят в себе много неожиданностей. И задача летчика-испытателя выявить все то, что не поддается расчетам конструктора и научным экспериментам при проектировании. Летчик-испытатель первый поднимает в воздух новую машину. Но опасен не столько первый вылет, сколько последующая проверка максимальных скорости и высоты, испытание машины на прочность, вибрацию, штопор. Летчик-испытатель очень внимательно присматривается к поведению машины, ни на минуту не ослабляет бдительности, пока самолет детально не изучен. Недаром летчики-испытатели говорят, что с новым самолетом нельзя переходить на «ты» раньше времени.

Может быть, не каждому, но многим приходилось читать о выдающихся представителях этой профессии: В. П. Чкалове и М. М. Громове, А. К. Серове и В. В. Коккинаки, С. П. Супруне и С. Н. Анохине.

Но вряд ли читатель подозревает, что танки сейчас, как и раньше, подвергаются не менее трудным и беспощадным испытаниям. Танки заставляют преодолевать сложнейшие препятствия, совершать головокружительные маневры, по ним стреляют прямой наводкой фугасными и бронебойными снарядами. И среди испытателей танков есть и были свои знаменитости.

Если бы мне пришлось об одном из них писать в Военную энциклопедию, то я написал бы так. Кульчицкий Евгений Анатольевич (1901—1973), гвардии полковник. Член КПСС, испытатель танков, заместитель начальника научно-исследовательского полигона. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Красной Звезды, «Знак Почета», медалями.

Вот он каков, этот легендарный Кульчицкий – воин и инженер, человек, который на своем веку испытывал не только танки, но и самолеты, трамваи, мотоциклы, тракторы, вездеходы и аэросани, бронеавтомобили и просто автомобили. Да какие! Например, грузовой «Нортон» – дьявольски замысловатый. Вместо рулевой баранки у него диск, все четыре колеса ведущие и управляемые.

О танках и говорить нечего. Здесь Евгению Анатольевичу не было равных. Великое их множество прошло через его руки – и зарубежных, и отечественных. И каждый памятен, у каждого свой характер, и с каждым связана какая-либо история.

Испытатель первым берется за освоение новой техники, познавая ее «черты характера», о которых иной раз не подозревают даже в конструкторском бюро. Слово испытателя – на вес золота в буквальном смысле. Оно одно из самых весомых для государственной комиссии, решающей судьбу новой машины. Остаться ли ей в единственном экземпляре, так сказать, для истории? Или идти в серию – на танковые заводы, на вооружение – в танковые войска? Мнение испытателя приобретает государственное значение.

По складу недюжинного характера, по самому смыслу яркой жизни Кульчицкий был исследователем. И когда на повестке дня встал вопрос об испытании танка КВ-1, Кульчицкий оставался верен себе.

Предстояло проверить надежность усиленных тормозов и бортовых планетарных редукторов на поворотах и работу двигателя под максимальной нагрузкой.

– Афанасий Семенович! – обратился Кульчицкий к Ермолаеву.– Так что без испытаний танку я путевку в жизнь не дам, как вы хотели. Дадим машине нагрузку.

– Какую?

– К танку прицепим старый броневой корпус без катков и гусениц и будем его волочить за собой. Вот и нагрузка.

Трашутин был ошарашен предложением Кульчицкого.

– Двигатель не потянет,– сказал он.

– Проверим,– спокойно настаивал Кульчицкий.– Тормоза бортовые, планетарные редукторы проверим, как положено,– с нагрузкой.

Завод запросил у наркомата разрешение на проверку КВ-1 способом волочения корпуса старого танка.

В гостиницу Трашутин поехал вместе с Кульчицким.

– Почему вы настаиваете на этом странном испытании?– спросил Трашутин Кульчицкого в машине.– Это ведь действительно опасно.

Кульчицкий помолчал, потом сказал:

– Не опаснее других вариантов. Что такое испытание? Конструкторский эксперимент. И вы, конструкторы и строители, по логике вещей должны быть заинтересованы в том, чтобы танк подвергался ему в наихудших условиях. Если испытания дадут хороший результат, совесть ваша будет спокойна: в бою машина не подведет! Исследование должно быть на уровне научной истины.

Некоторое время они ехали молча. И снова Кульчицкий заговорил:

– Меня жизнь не раз горько учила. Я в свое время был влюблен в «бетушки», уверовал в них, дал им превосходную характеристику. Они пошли в серию, как вы знаете. Но очень скоро я понял: «бетушки» с их бензиновым мотором и тонкой броней – это прошлое, вчерашний день. Эпилог дописала жизнь. Вот так-то, дорогой конструктор. Хотя шаманы и сегодня с яростью бьют в старые бубны, но заклинания «скоростью», «стремительным маневром», «кавалерийским наскоком» потеряли силу. Я хочу поверить Котину и вам, Иван Яковлевич, вашему дизелю. Вот почему я настаиваю на трудном испытании. Крайне трудном!

Трашутин волновался. Дизель – это ведь почти две тысячи деталей, когда одна закапризничает, приходится снова разбирать иногда чуть ли не полдвигателя. Уже ведь разбирали, собирали, вновь проверяли. И подчас убеждались – какая-то деталь не годится. Каждый раз это, что называется,» начинай сначала. Начинали. Проходили часы, дни – до новых проб, ошибок и радостей движения вперед. И вот теперь этот испытатель предлагает невероятное. Хитер он. Опытен. Прозорлив. И предельно честен: все его мысли не о собственном престиже, а о тех, кто сядет в танк и, может быть, будет вести бой. О людях думает Кульчицкий, о танкистах, о том, чтобы они в любых условиях могли победить врага.

Москва дала согласие на испытание танка способом волочения корпуса. Начали его рано утром. Дизель взревел натуженно, потом начал работать ровно, и «поезд» тронулся с места, сначала очень медленно, а затем стал совершать повороты то в одну, то в другую сторону.

Иван Яковлевич был обрадован результатами.

– Дизель-то – вот молодчага – потянул, родимый! Потянул!

Много еще было разговоров на заводе об этих испытаниях – и серьезных, и шутливых. Один из самых ярых противников «волокуши», Иван Яковлевич Трашутин, позднее, уже после войны, преподнес Кульчицкому подарок – полированную головку поршня двигателя с надписью: «Тов. Е. А. Волокушкину от главного конструктора по моторостроению И. Я. Трашутина». И с тех пор участники эксперимента частенько называли в шутку Евгения Анатольевича Волокушкиным.

Для себя Иван Яковлевич извлек из эксперимента Кульчицкого немалый урок. Ничего – на веру, ничего – без тщательных, многократных испытаний, проверок, самых трудных и самых мучительных. В Трашутине проснулось особое чувство испытателя. Вспомнил некогда прочитанные слова: Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее. Так, наверное, и в конструировании: радость и удовлетворение прежде всего приносит сам поиск, озарение. Новый танк, новый двигатель – лишь две из многих побед, а сколько других, попутных!

На линии Маннергейма

В ноябре 1939 года нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов, нарком тяжелого машиностроения В. А. Малышев и нарком среднего машиностроения И. А. Лихачев направили в Политбюро ЦК ВКП(б) сообщение о том, ,что советские танкостроители в короткий срок

«добились действительно выдающихся результатов, сконструировав и построив танки, равных которым нет».

Что скрывалось за этой строкой, сжатой как пружина, не утратившей напряжения и силы и ныне, строкой, которая вобрала эпический сюжет судеб, проблем, целую историю в лицах, читатель уже знает. Откуда они взялись, эти танки, которым не было равных в мире, тоже уже известно.

Пожалуй, упомянутый документ – первая ступенька в огромной лестнице, вводящей одновременно и в историю жизни двух коллективов конструкторов – М. И. Кошкина, Ж. Я. Котина, и в определенную «главу» истории советского танкостроения. Ведь в сообщении трех наркомов речь шла и о среднем танке Т-34, созданном в Харькове, и о тяжелом танке КВ, созданном в Ленинграде. О третьей важнейшей новинке – дизельном двигателе В-2, сердце Т-34 и КВ, не упоминалось, так как он уже выпускался серийно. Рапорт трех наркомов в Политбюро ЦК был подан в канун советско-финляндской войны (она длилась с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года). КВ пришлось держать экзамен на прочность в боевых условиях. Что касается Т-34, то, как ни спешил коллектив его создателей в Харькове, в этот раз на фронт он не успел.

...Испытания, испытания, испытания... И вот теперь – в бою.

Первыми приняли участие в боевых действиях кировские модернизированные танки Т-28. С новой ходовой частью они продемонстрировали хорошую надежность и маневренность. Но артиллерия белофиннов выводила их из строя. Тогда на них начали навешивать «экран» – дополнительную броню. Бригады рабочих делали это прямо на фронте, успех был незначительный. Бои подтвердили, насколько своевременно кировцы занялись противоснарядными машинами.

В конце декабря первые три машины КВ, СМК и Т-100 пошли в бой. Экипаж КВ сформировали из механиков-водителей завода. Котин помнил их поименно: механик-водитель Ковш, заряжающий и моторист Эстратов, и только командир танка Качихин был кадровым военным. Пройдя в глубине укрепленного района Бабошино, танк встретил на своем пути широкий ров. По рации экипаж получил приказ свернуть с дороги влево и двигаться вдоль рва. Противник открыл огонь по правому борту КВ. Все члены экипажа насторожились.

– Как будто кувалдой стучат по броне, сказал Эстратов.

Снова удар за ударом, но машина шла вперед. Качихии скомандовал:

– Смотреть во все наблюдательные приборы, искать замаскированные доты!

– Впереди бугорок, из него высунулась труба и спряталась,– крикнул Ковш.

Заряжающий стал смотреть в том направлении и заметил на бугре жерди и поднимающийся рядом с ними легкий дымок.

– Это, наверное, дот. Прицел на жерди! Огонь! – скомандовал Качихин.

В это время снаряд снова сильно ударил по броне. Экипаж осыпало искрами, задрожала пушка. Танк остановился. Что случилось? Завели мотор, машина вновь пошла вперед. Слева увидели одиноко стоявший подбитый Т-28. Получив приказ, экипаж зацепил его тросом и благополучно вернулся к своим.

При осмотре КВ оказалось, что насквозь прострелен ствол пушки. Вот почему машина дрожала и сыпались искры! На броне много следов от попадания снарядов в борт, помято несколько звеньев гусениц, прострелен каток, но танк остался цел и сохранил способность передвигаться.

Эти результаты обрадовали ведущего конструктора КВ Николая Духова, теперь уже заместителя начальника СКБ-2. Ведь белофинны стреляли из мощной по тому времени шведской противотанковой пушки «Бофорс» калибром 40 миллиметров, и ее снаряды оказались бессильны против брони КВ.

Основное укрепление белофиннов – линия Маннергейма, пересекавшая весь Карельский перешеек,– имело общую длину 135 километров по фронту и до 90 километров в глубину. Эта линия насчитывала более двух тысяч деревоземляных и долговременных огневых сооружений и заграждений. Поэтому главным препятствием для наших частей на линии Маннергейма были доты, дзоты и противотанковые заграждения.

Как известно, для качественного усиления общевойсковых соединений при прорыве оборонительных полос противника в 1933 году был создан тяжелый танк Т-35.

Именно для замены этого танка, для выполнения тех же функций – дополнительного качественного усиления войск, прорывающих сильно укрепленные позиции противника типа «линии Маннергейма», и были созданы опытные танки Т-100, СМК и КВ-1.

Для поражения целей, встретившихся на линии Маннергейма, 76-миллиметровая пушка КВ-1 оказалась весьма слабой. Тогда-то и возникла мысль «втиснуть» в него более мощное орудие, чтобы поднять его огневую мощь.

В СКБ-2 для стрельбы прямой наводкой по дзотам и дотам разработали конструкцию новой башни под 152-миллиметровую гаубицу. Правда, она получилась немного выше, неказистой и могла служить для артиллерии противника хорошей целью...

Но война диктовала свои сроки. Конструкторы спешили. Первый выстрел по новой башне, по ее борту – наиболее уязвимому месту – произвели в заводском тире. Как только развеялся дым, исчезли и сомнения. Все было в порядке, прочность конструкции оказалась достаточной.

Так в кратчайший срок, в феврале 1940 года, на Кировском заводе был создан 52-тонный танк КВ-2, вооруженный 152-миллиметровой гаубицей. Этот танк мог вести огонь только с места, по существу являлся прообразом своеобразной самоходно-артиллерийской установки.

На одном из танков КВ-2 весь экипаж состоял из кадровых военных. Подробности первого боя хорошо запомнились его командиру З. Ф. Глушаку.

– Препятствия на линии Маннергейма,– рассказывал танкист,– были основательны. Перед нами высились в три ряда громадные гранитные надолбы. И все же для того, чтобы проделать проход шириной 6 – 8 метров, нам понадобилось лишь пять выстрелов бетонобойными снарядами. Пока взламывали надолбы, противник нас непрерывно обстреливал. Дот мы быстро засекли, а затем двумя выстрелами полностью разрушили его. Когда вышли из боя, насчитали на броне 48 вмятин, но ни одной пробоины.

Танки КВ-2 на Карельском перешейке участвовали в прорыве мощных укреплений, безнаказанно ходили по тылам противника, и несмотря на многочисленные попадания снарядов их броня оказалась непоражаемой.

И еще один отзыв о новом танке. Его дал Маршал Советского Союза К. А. Мерецков:

«Хорошо показал себя при прорыве укрепленного района на направлении Сумы опытный тяжелый танк КВ с мощным орудием... Он прошел через финский укрепленный район, но подбить его финская артиллерия не сумела, хотя попадания в него были... Мы получили неуязвимую по тому времени машину. Это было огромное достижение нашей промышленности, внесшей серьезный вклад в развитие боевой мощи армии. С тех пор я полюбил КВ и всегда, когда мог, старался иметь эти танки в своем распоряжении».

Опыт советско-финляндской войны показал, что действия танков в лесисто-болотистой местности бывают очень затруднены. Их передвижение обычно возможно только по дорогам, которые, как правило, противник минирует.

Поэтому перед конструкторами СКБ-2 зимой 1939/40 года была поставлена задача сконструировать танковые тралы.

Но не только мины беспокоили советское командование. Не менее остро встал вопрос эвакуации с поля бой подбитых танков.

...В декабре 1939 года опытные танки СМК и Т-100 во взаимодействии с тремя Т-28 в районе Терпок атаковали большой дот. Во время атаки СМК подорвался на фугасе.

Ж. Я. Котин вспоминает этот эпизод так:

«Когда мы отправили СМК на Карельский перешеек, на нем не хватало крышки люка водителя. Ведь танк проходил только заводские испытания. Получить крышку с завода, который делал броню, было некогда. И тогда мы сами срочно изготовили эту крышку из легкой углеродистой стали и поставили на петли, решив, что крышка из закаленной стали поспеет за танком в районе Терпок.

Однако танки с ходу вступили в бой. Финны стреляли по ним из 37-миллиметровых пушек «Бофорс», но ничего не смогли поделать. Тогда они попытались подорвать машину мощным фугасом. Разорвали гусеницу, но танк остался цел. Отбуксировать его к себе в тыл противник не смог – вокруг танка был поставлен плотный артиллерийский заслон. И тогда финские разведчики ухитрились снять злополучную крышку люка».

Эта крышка сыграла большую роль в выводах немецких советников в финской армии о наших танках. Но об этом читатель узнает чуть ниже. А пока нужно сказать, что подорванный СМК так и простоял на ничейной полосе до конца войны с белофиннами. И не был разбит артиллерией противника, несмотря на неоднократные попадания.

А простоял он на ничейной земле вот почему. Когда встал вопрос о его эвакуации, оказалось, что тащить 53-тонную машину нечем. Да и опыта эвакуации танков с поля боя в то время не было. Проблема должным образом оказалась не изученной, не разработанной.

Вот тогда кировцам и дали задание разработать тягач на базе танка КВ, который смог бы эвакуировать с поля боя танки типа СМК и Т-100 массой более 50 тонн.

Котин поручил разработку тягача С. М. Касавину. К сожалению, это задание было воплощено в жизнь только на бумаге. Военные действия на Карельском перешейке закончились соглашением о мире, и начатая работа была предана забвению. А жаль. Ведь во время обороны Ленинграда в период Великой Отечественной войны основное пополнение танкового парка фронта велось за счет эвакуации подбитых танков и их восстановления. Под тягачи фронтовики переоборудовали танки с вышедшими из строя башнями.

Теперь вернемся к злополучной крышке люка механика-водителя танка СМК, о которой вспоминал Котин.

На финском фронте было немало немецко-фашистских советников, да и разведчиков – тоже, которые хотели все знать о боевой технике Красной Армии. После того, как белофинны ухитрились снять крышку люка, немцы ее «обнюхали», попробовали «на зуб» и

«решили,– как пишет Котин,– что у русских танков сырая броня. Такой вывод их, естественно, больше устраивал, чем тот, который вытекал из анализа боя. Им было трудно допустить мысль,– особенно в канун нападения на СССР,– что у нас танки могут быть лучше, чем у них».

Котин рассказал также о другом случае. У одного подбитого КВ-2 кто-то весьма опытный в танковых делах попробовал вытащить новинку – торсионный вал. Это был тревожный сигнал. Кто это мог быть? В дотах могли оказаться и немецкие инструкторы, и как это ни удивительно, офицеры французского генерала Вейгана, ослепленного ненавистью к Стране Советов. Значит, там, на Западе, очень интересовались советской боевой техникой. Значит, им это нужно...

Что касается советских военных специалистов, то они пришли к выводу, что на Карельском перешейке KB успешно прошли боевые испытания.

Первое боевое крещение, если это можно так назвать, KB и СМК получили 17 декабря 1939 года, а через два дня, 19 декабря, вышло постановление Комитета обороны при СНК СССР о принятии KB на вооружение Красной Армии и об организации производства этих машин на Кировском заводе, предварительно устранив дефекты, выявленные при испытаниях.

В момент принятия решения о серийном производстве KB не имел ни одного испытательного пробега на километраж. Их удалось провести лишь в мае – июне 1940 года по настоянию заказчика. А к этому времени заводу уже пришлось приступить к производству танка, чтобы в течение 1940 года выпустить 50 машин.

Этим же постановлением танк Т-28 снимался с производства.

4 февраля 1940 года завод получил новое распоряжение Комитета обороны, которым его обязали выпустить 9 танков установочной серии не к концу мая, а к 25 марта. Фактически к 1 апреля смогли выпустить только 5 танков, из них 3 машины приняли участие в войне против белофиннов.

Таким образом, 19 декабря 1С39 года был окончательно решен вопрос: первым отечественным танком противоснарядного бронирования, принятым на вооружение Красной Армии, стал КВ.

Война с белофиннами показала, что для прорыва обороны противника, насыщенной дотами и дзотами, бронированными колпаками, железобетонными искусственными препятствиями и т. п., необходимы тяжелые танки с мощным вооружением, и их нужно срочно выпускать серийно. Все понимали, что ленинградский Кировский завод один не в состоянии дать для армии необходимое количество таких танков. Нужен завод, который мог бы выпускать их на конвейере.

Бывший директор ЛКЗ И. М. Зальцман в своей биографии пишет:

«По итогам войны на Карельском перешейке мы собирались в ЦК, и было принято решение:

l. О производстве на ЛКЗ танков КВ.

2. О подготовке ЧТЗ (Челябинского тракторного завода.—Д. Я.) к производству танков КВ.

3. О срочном строительстве, проектировании и организации на ЛКЗ мощных дизелей как для авиации, так и для танков. Опытные образцы были изготовлены и испытаны, а серийное производство нам еще не удалось организовать».

Теперь, когда танк был принят на вооружение Красной Армии, предстояло сделать все возможное, чтобы повысить его качество. На ЛКЗ срочно началась доработка KB для серийного производства. Предварительно была назначена Государственная комиссия по испытанию KB на заводском полигоне. В нее вошли: майор Н. Н. Ковалев, военные инженеры 3 ранга П. К. Ворошилов и М. С. Каулин, капитан И. И. Колотушкин. Начали гонять машины по полигону, а завод вступил в стадию перестройки.

Ветеран ЛКЗ, работавший в тот период в ОТК, Петр Ильич Салакин вспоминает:

«Приступили к производству танка КВ. В ходе производства отрабатывалась конструкция и технология. Расширялись производственные площади, был построен новый корпус, где разместился цех сборки и сдачи танков. Часть номенклатуры изделий передали цеху № 4. На площадке, где размещалась сборка и сдача танков в МХ-2, были установлены станки. Это был огромный цех, имевший 15 производственных участков, хорошо обеспеченных станочным оборудованием и оснасткой».

Десятки различных цехов действовали в составе Кировского завода. Разнообразной была их продукция, но вся она в конце концов шла в сборочный.

Много заводов-смежников также изготовляли различные изделия, без которых не могло быть танка КВ. Тут и его корпус с башней, поступавшие с Ижорского завода, и его сердце – дизель-мотор В-2К, и его пушка, и пулеметы, и приборы и прочее. Все это также поступало в цех главной сборки. Именно здесь происходило чудесное превращение: из бесчисленного множества больших и малых комплектующих изделий и элементов образовывался грозный танк.

Понятно, что раз все цехи и все смежники работали на главную сборку, то именно она и задавала ритм работы, являлась показателем ее интенсивности. Количество КВ, выдаваемых главной сборкой за сутки,– было основным показателем многоотраслевого производства Кировского завода, а через него – и всей большой кооперации предприятий.

Отсюда и то большое внимание, которое уделяли сборочному цеху партийный комитет и дирекция завода. Это внимание распространялось на организацию работ, на подбор руководящих кадров и обеспечение всех участков цеха достаточным количеством специалистов. Внимание уделялось технологическим вопросам, поиску наиболее рациональных методов и порядка сборки тех или иных систем и установок на танке, оснащению сборочных и контрольных операций различными приспособлениями. Словом – непрерывный поиск решений, сокращающих трудозатраты на один танк, позволяющих увеличить выпуск КВ.

На главную сборку работали все. В то же время сам коллектив сборщиков, понимая свою роль и ответственность, трудился самоотверженно.

Из сборочного цеха танки перегоняли в сдаточный цех. Здесь КВ заправляли горючим, обкатывали его и производили отстрел оружия на заводском полигоне. На территории предприятия были вырыты капониры на 2 – 3 машины. В танк садился артиллерист и производил три выстрела из пушки. Мишенью служила гора песка на расстоянии 100 – 150 метров от капониров.

После этого танк вновь загоняли в сдаточный цех, где производились регулировка тяг, бортовых фрикционов, управления, коробки перемены передач, натяжение гусениц. Ветеран Кировского завода Николай Павлович Ефимов, работавший испытателем-приемщиком ОТК, вспоминает, что «бывало, придет со сборки машина, а передачи не включаются. Нужно все эти огрехи сборки устранять в сдаточном цехе».

И вот КВ начинал заводскую обкатку-пробег. В машину садились двое – заводской механик-водитель и испытатель-приемщик ОТК. Обычно утром они получали машину и гнали ее до Средней Рогатки, примерно 30 километров от завода.

«Около Средней Рогатки (это был наш хороший уголок),– вспоминает Н. П. Ефимов,– в лесочке стоял бревенчатый домик, в котором было три комнаты: столовая, комнаты отдыха. Недалеко от домика рос кустарник и простиралось редколесье ольхи. Сюда в термосах для испытателей привозили обед. Испытатели там находились обычно час-полтора, ждали, когда остынет машина, регулировали бортовые фрикционы, подтягивали гусеницы, не обходилось и без ругани между механиками-водителями и испытателями-приемщиками ОТК. Нередко в этот домик заглядывал директор завода И. М. Зальцман, главный конструктор Ж. Я. Котин, его заместитель Н. Л. Духов, военпред капитан П. К. Ворошилов».

Обратно на завод, как правило, вел машину испытатель-приемщик ОТК. Танк снова загоняли в сдаточный цех и производили дефектовку. После устранения недостатков приемщики ОТК сдавали машину военпредам, и она снова пускалась в пробег, но уже более дальний, протяженностью 50 километров. Теперь в танке находились трое: механик-водитель, испытатель-приемщик ОТК и представитель военной приемки, который сам садился за рычаги и не щадил машину, бросая ее то вправо, то влево, то разгоняя, то тормозя.

После возвращения из испытательного пробега с военпредом машина ставилась на отделку. Она промывалась, красилась и комплектовалась запасными частями и инструментом.

И только после этого танки получали военные экипажи. Понятно, что никакие заводские испытания, которые проводились перед запуском танка в серию, ни испытания серийных машин перед отправкой их в войска, не могли выявить всех их боевых возможностей. Лишь испытания боем могли проверить танк всесторонне, показать, чего на самом деле он стоит, подтвердилось ли все, что было задумано конструкторами? «В реальном соприкосновении с противником выявляется многое, чего в никаких других условиях не заметишь»,– говорил один из известных испытателей.

Труд кировцев по созданию КВ Советское государство отметило высокими наградами. Михаил Иванович Калинин вручил награду заводу. Тысячи людей собрались на митинг.

– За двадцать два года Советской власти,– говорил Калинин,– вы получаете третью награду. Это доказывает, что близость между рабочими Кировского завода и Советским правительством очень большая. Симпатии и любовь проявляются не только внешним образом, например в такие праздничные дни, как сегодня. Они проявляются особенно ярко в самые острые политические моменты, когда силы старого мира хотят схватить за горло новое общество...

«Всесоюзный староста» вручил награды работникам завода. Директор завода И. М. Зальцман и начальник СКБ-2 Ж. Я. Котин были удостоены звания Героя Социалистического Труда. В числе первых было названо и имя Духова. Он был награжден орденом Ленина. В Указе Президиума Верховного Совета СССР отмечалось: «За успешную работу и проявленную инициативу по укреплению обороноспособности нашей страны».

Во многих источниках подчеркивается если не главная, то ведущая роль Н. Л. Духова в создании танка КВ. Вот свидетельство о Духове И. М. Зальцмана, директора Кировского завода:

«С Николаем Леонидовичем я познакомился еще в 1933 году. Он быстро завоевал репутацию талантливого конструктора и расчетчика. Его вклад в создание танка КВ настолько значителен, что я считаю Духова автором этой могучей машины».

С началом 1940 года у Духова дел прибавилось: его назначили заместителем начальника СКБ-2.

Награды воодушевили кировцев на новые производственные подвиги. По их настойчивой просьбе народный комиссариат тяжелого машиностроения (НКТМ), которому подчинялся ЛКЗ, определил им на 1940 год увеличенную программу: выпустить 130 КВ-1 с 76-миллиметровой пушкой и 100 КВ-2 со 152-миллиметровой гаубицей.

Приказ о программе выпуска КВ-1 и КВ-2 на 1940 год НКТМ продублировал в своем приказе председатель Комитета обороны К. Е. Ворошилов. Оба эти приказа были развитием, детализацией постановления СНК СССР от 28 мая 1940 года, предусматривавшие увеличение выпуска КВ на ЛКЗ. Принимая это постановление, правительство исходило из того, что машина полностью отработана.

Более того, 19 июня 1940 года было издано постановление СНК СССР о создании второй базы по производству тяжелых танков на Челябинском тракторном заводе (ЧТЗ). Это было необычайно дальновидное решение, значение которого стало ясным в ходе Великой Отечественной войны. Своим постановлением правительство обязало кировцев передать ЧТЗ 10 комплектов отработанной чертежной документации на танки КВ-1 и КВ-2.

Что же на самом деле представляли собой КВ-1? В чем заключается их значение для развития танковой техники? Они впервые определили дальнейшие пути развития тяжелых танков как однобашенных боевых машин, большая огневая мощь которых обеспечивается применением одной мощной пушки, а броневая защита обеспечивает надежную защиту от основных калибров противотанковых и танковых пушек противника. Давайте сравним данные танков СМК, опытного и серийного танков КВ-1. Масса СМК – 55 тонн, опытного КВ-1 – 42 тонны, серийного КВ-1 (образца 1941 года) – 47,5 тонны. Экипаж СМК – 7 человек, опытного КВ-1 – 5 человек, серийного КВ-1 – 5 человек. Калибр пушек у всех одинаков – 76,2 миллиметра. Броня: башня (лоб, борта) СМК – 60 миллиметров, опытный КВ-1 – 75 миллиметров, серийный КВ-1—до 105 миллиметров; корпус (соответственно) 60, 75, 100-75.

Из приведенных данных следует, что переход на однобашенную конструкцию позволил существенно улучшить бронирование танка при значительном уменьшении боевой массы. Танки КВ-1, за исключением небольшой первоначальной серии, имели 76,2-мм пушку Л-11 с начальной скоростью 635 метров в секунду. Постановлением Комитета обороны от 26 января 1940 года на вооружение танков КВ и Т-34 была введена пушка Ф-32 конструкции В. Г. Грабина с начальной скоростью 662 метра в секунду.

Броневой корпус с самого начала производства танка изготавливался сварным способом. При этом он имел только 30 основных деталей, что упрощало его производство. Башня тоже изготавливалась сварной. Но еще до начала войны была разработана и опробована в производстве конструкция литой башни. Это явилось важной технической новинкой. Ясно, что сделать литую башню массой 7 тонн, с толщиной брони 95 миллиметров и обеспечить ей высокую снарядостойкость – задача очень сложная. Ее успешное решение привело к тому, что во время войны производство башни не лимитировало выпуск танков. Заказы на литые башни для танков КВ и Т-34 были размещены еще в сентябре 1940 года.

КВ-1 – первый тяжелый танк, на который ставился мощный дизель. Торсионная подвеска не только была защищена от поражения, не и обеспечивала возможность сравнительно простого ее ремонта в полевых условиях.

Для сравнения отметим, что в Германии торсионные подвески начали применять для 20-тонных танков типа Т– III в конце 1939 года и только в конце 1942 года они появились на фронте на тяжелых танках типа «тигр».

Широкие гусеницы КВ-1 обладали хорошими сцепными свойствами. Удельное давление на грунт не превышало 0,7 килограмма на квадратный сантиметр, что обеспечивало высокую проходимость танка.

Таким был тяжелый танк КВ-1, который принес немало хлопот кировцам.

Развитие событий в Западной Европе в мае 1940 года не могло не привлечь внимание Советского правительства к положению дел в нашем танкостроении. Наряду с постановлением от 28 мая 1940 года «Об увеличении программы по выпуску танков КВ на 1940 год» Комитет обороны издал постановление 5 июня 1940 года «О проектировании и изготовлении танка СП – сопровождения пехоты».

В тот же день был издан приказ НКТМ, который обязывал ЛКЗ к 1 сентября 1940 года изготовить два опытных образца танка СП. Однако ни конструкторских сил, ни возможностей опытного производства для выполнения этого заказа не хватило.

И вновь испытания

Испытательный полигон... Там проверяются не только боевые возможности машины, но и личные качества ее создателей. Там правда фактов порой вступает в противоречие с идеями, рожденными воображением, волею обстоятельств конструктор из творца превращается в исследователя. Каждый вновь добытый факт порождает творческую реакцию – стремление применить только что полученные знания для улучшения конструкции.

В испытаниях участвовали два танка КВ-1 и один танк КВ-2. В качестве вспомогательных машин были привлечены несколько Т-28. Испытательная база расположилась в районе Красного Села. Рядом с базой были раскинуты палатки, в которых и жили испытатели.

Коллектив подобрался дружный, все горели желанием наиболее объективно оценить выявленные недостатки.

Дать рекомендации конструкторам по их устранению. Работа спорилась, сроки были сжатыми.

Ежедневно на полигон приезжал Котин. Духов теперь вообще редко бывал в конструкторском бюро. Чаще его тоже видели на полигоне в комбинезоне танкиста. Вместе с испытателями он гонял машины по сложной, пересеченной местности, посещал и Карельский перешеек, где механики-водители тренировались, преодолевая препятствия, оставшиеся на бывшей линии Маннергейма, Работал он наравне со всеми: менял катки, торсионы, снимал и натягивал гусеницы. И не только давал советы, как лучше поступить в той или иной ситуации, но и сам охотно выслушивал испытателей.

Уже тогда у Духова выработалось правило: только зная свою машину как воин, конструктор может усовершенствовать ее как инженер.

Как-то на испытаниях возник спор: сможет ли механик-водитель, не покидая танка, пролезть из боевого отделения в трансмиссионное, если там возникнет неисправность. Ведь между этими отделениями еще расположен двигатель. Духов в тот момент был не в комбинезоне, а в обычном костюме и белой рубашке с галстуком. Не тратя времени на высказывание словесных доводов, он снял пиджак, забрался в танк, пролез через все три отделения и с радостной улыбкой высунул голову из люка трансмиссии. Наградой ему были общие аплодисменты.

Часто на полигоне бывал и директор завода И. М. Зальцман, и руководящие работники наркомата обороны.

Машины ходили по двенадцать часов в день. Ночные часы использовались для их технического обслуживания. Машины гоняли по пыльным дорогам нещадно. Так, например, танк, на котором работал Касавин, за 14 дней прошел 1915,8 километра. Из них по шоссе – 432, по целине – 521,8 и по проселку 552,2 километра. Средняя скорость – 20 километров в час.

Испытания, которые должны были завершиться за 8 – 10 дней, за которые танки нарабатывали двухтысячный километраж, затянулись на 20 сменных дней. По свидетельству некоторых участников событий, это объясняется тем, что дефекты выявить с ходу не удавалось, особенно те, которые были заложены в саму конструкцию машины. Они «вылезали» внезапно, уже в процессе испытаний, когда танк на трассе попадал в условия, способствовавшие «выползанию» этих дефектов.

Касавин, опираясь на свои дневниковые записи, замечает:

«Основными дефектами на испытаниях оказались: слабая надежность ходовой части. Опорные катки часто выходили из строя, особенно передние. За указанный выше километраж вышли из строя три левых передних катка, два правых, две гусеницы. За время пробега заменили пять торсионных валов, другие узлы и детали. Ненадежно работали двигатели и коробки передач».

На Кирговских высотах танк КВ-1 подвергли специальным испытаниям. Механик-водитель Василий Игнатевич преодолел высоту крутизной 31 градус. Машина в умелых руках мастера вождения хорошо двигалась и маневрировала на косогоре.

Участники испытаний с благодарностью вспоминают отважную работу людей, обслуживавших машины, и особенно бригады мотористов и трансмиссионщиков. Дефекты, выявленные при испытаниях, подвергались тщательному анализу под руководством Котина. Тут же намечались мероприятия по их устранению, и сразу же за дело брались производственники.

Бывший заместитель председателя Государственной комиссии по испытаниям танков КВ, представитель АБТУ РККА капитан И. И. Колотушкин вспоминает:

«Я много испытывал машин на своем веку, но такого коллектива никогда не видел. Иным разработчикам толкуешь, толкуешь о замеченных в машине недостатках, а они с пеной у рта защищали свое изобретение, стараясь доказать безгрешность конструкции. Духову и его помощникам стоит только слово сказать, и они тотчас же постараются выяснить, не конструкция ли виновата».

Надо сказать, что «болезни торсионов» устранили довольно-таки быстро. Дело в том, что в начале выпуска танков КВ торсионы для них ковались. Метода контроля их качества не было, поэтому иногда трещины, образующиеся при ковке, не замечали. Когда же внедрили ультразвуковой дефектоскоп, который обеспечивал стопроцентный контроль качества торсионов, бракованные детали уже перестали попадать на сборку. В дальнейшем торсионы стали катать с последующей высадкой головки на ковочной машине, тем самым в 4 – 5 раз сократили цикл их изготовления. После этого брак почти прекратился.

Намного хуже прошли испытания танка КВ-2, машины с большой башней, как называли его тогда, Ведь что такое КВ-2? Это тот же КВ-1, но вместо башни с 76-миллиметровой пушкой на том же корпусе со всей его начинкой и ходовой частью устанавливалась новая башня огромных размеров со 152-миллиметровой гаубицей. Эта башня с орудием делала танки на 5 тонн тяжелее, чем КВ-1. Добавочные тонны приходились на тот же дизель 600 лошадиных сил и ту же ходовую часть. Естественно, следовало заметное перенапряжение в узлах и деталях трансмиссии и ходовой части.

В одном из актов комиссии перечислены десятки неполадок при испытаниях КВ-2. Вот только некоторые из них:

«При испытании машины с большой башней воздухоочиститель работал менее 1,5 часов, двигатель из-за этого вышел из строя через 20,5 часа. Температурный режим двигателя: 20 – 30 градусов воздуха, вода 85 – 100 градусов, масло 95 – 105 градусов. Не предусмотрен спуск масла и промывка маслобака. Перетираются трубки топливной и масляной системы. Монометр масла отказал два раза».

Заключение, сделанное комиссией, гласило:

«В основном по тактико-техническим характеристикам машина не плохая, хотя войсковые испытания не проходила, корпус не расстреливался».

Нужно сказать, что беспокойство за качество танков КВ не покидало НКО и НКТМ, а впоследствии, когда был создан народный комиссариат танковой промышленности (НКТП), и его – тоже. Не прошло и трех месяцев со дня окончания работы комиссии, как была назначена следующая, которая работала с 1 по 10 октября 1940 года. Она также проверяла факты конструктивной недоработки машины. В акте комиссии указано, что КВ-1 не прошел гарантийный километраж по причинам выхода из строя: коробки передач, бортовых фрикционов и траков. В коробке передач слабыми оказались шестерни 2 – 4 передач, валы, поэтому наработать двухтысячный километраж не удалось. Коробка передач за время этих испытаний дважды вышла из строя, бортовые фрикционы отказали в работе. Неполадки были и в системе охлаждения: температура воды достигала 107 градусов, масла до 110 градусов, то есть и вода, и масло в системе охлаждения кипели...

Кончилась война с белофиннами, начался выпуск танков КВ-1 и КВ-2 серийно. Начались и их испытания. Крепость брони не вызывала сомнений. Пушка 76-миллиметрового калибра танка КВ-1 также удовлетворяла, так как на полигоне после ее выстрелов по деревянным мишеням от них оставались только щепки. Это тоже впечатляло и вызывало восторг!..

В начале Великой Отечественной войны, когда наши войска отступали, танки КВ-1, как правило, действовали из засады. Немецкие же танки, прыгнувшие через нашу границу, имели броню максимальной толщины лба корпуса и башни 50 миллиметров, а бортов – 30 миллиметров. Да и то не все были защищены броней такой толщины.

Конечно, для того чтобы пробить броню 50-миллиметровой толщины, стреляя из засад, 76-миллиметровые пушки КВ-1 были довольно-таки эффективны. Ну а мощная броня корпуса и башни этого нашего танка с предельных расстояний немецко-фашистскими танковыми и противотанковыми пушками той поры не пробивалась.

Несмотря на полученные повреждения, например ходовой части или выхода из строя двигателя, КВ-1 способен был постоять за себя, продолжать боевые действия, пока есть снаряды. Понятно, почему танкисты в начале войны так высоко ценили это свойство КВ-1.

Конфликт

Читатель уже знает, как создавалась пушка Ф-32 для танка КВ-1. Ее приняли на вооружение, запустили в серийное производство на Кировском заводе в Ленинграде. Тщательно отработанная конструкция пушки и техническая документация на нее позволили избежать частых выездов на завод сотрудников КБ В.Г. Грабина.

Казалось бы, все обстояло хорошо, и грабинцы должны быть довольны результатами своей работы: КБ приобрело новую специальность «танковых пушкарей», их «первый блин» испекся удачно. На танке КВ, развивающем скорость до 35 километров в час и имеющем броневую защиту в 75 миллиметров (по этим двум показателям он превосходил все существующие танки мира), пушка Ф-32 не «смотрелась». Конструктивная схема, выгодно отличавшая этот тяжелый танк от всех подобных ему в мире, никак не соответствовала его огневой мощи даже с новой грабинской пушкой.

К сожалению, КБ Грабина, создававшее танковые н противотанковые орудия, не имело исчерпывающих сведений о фактическом состоянии такого же вооружения у вероятного противника.

К осени 1939 года, когда стали известны уроки Испании, отгремели бои на озере Хасан, у реки Халхин-Гол, когда уже вермахт маршировал по дорогам Польши, Грабину и его сотрудникам стало ясно, что сегодняшняя недооценка артиллерийского вооружения вообще и танкового в частности завтра обернется напрасными жертвами. Впоследствии В. Г. Грабин писал: «Весь вопрос сводился только к тому, когда именно настанет это завтра...» Его партийный и гражданский долг, его обязанности конструктора оборонной техники заставляли пристально смотреть в это «завтра», предвидеть развитие танковой техники противника и уже сегодня предусмотреть средства борьбы с ними. Василий Гаврилович не мог удовлетвориться достигнутым, успокоиться на том, что его пушка Ф-32, созданная для танка КВ, выдержала конкуренцию с пушкой Л-11 Ленинградского Кировского завода и уже находится на пути в армию.

У читателя не должно сложиться впечатление, что помыслы конструкторов и производственников артиллерийского завода, равно как и самого Грабина, были направлены на то, чтобы выиграть соревнование с киров-цами. Отнюдь не так. Им нужно было дать Красной Армии современную, мощную, надежную танковую пушку. А выиграть соревнование с кировцами было чисто формальной задачей, которая могла показаться главной лишь в том случае, если вывести «за скобки» международную обстановку тех дней. А это невозможно.

Предгрозовая атмосфера, сгущавшаяся над миром, стала частью личной жизни каждого советского человека, особенно – работника оборонной промышленности. Хроника международных событий обсуждалась конструкторами чуть ли не ежедневно и близко принималась к сердцу. Патриотические чувства каждого откликались в делах. Коллектив Грабина не мог удовлетвориться тем, что его танковая пушка находится на пути в армию. Заглядывая в «завтра», как известно читателю, Грабин не только писал в Генштаб РККА, но он, не ожидая указаний, предпринял практические шаги для того, чтобы вооружить танк КВ как минимум 85-миллиметровой пушкой мощностью 3000 тонно-метров, а в перспективе предусмотрел переход на калибр 107 миллиметров. КБ развернуло широкие проектные работы по этим танковым пушкам с тем, чтобы, как только они понадобятся...

Собственно, «как только понадобятся» – не то выражение. Они уже нужны были для КВ сегодня, сейчас.

Теперь уже уместно рассказать о новой очень важной инициативе Василия Гавриловича. На одном из заседаний Комитета обороны, на котором рассматривался вопрос о создании тяжелого танка, более мощного, чем КВ-1 и КВ-2 (о нем будет рассказано дальше), Грабин предложил установить в КВ-1 уже созданную в его КБ 85-миллиметровую пушку.

Но это предложение было отклонено и заказчиком (военными), и заводом. Особенно настойчиво от этого предложения отбивался Котин, поддержанный маршалом Г. И. Куликом. Мотивы – «эту пушку не разместить в танке, кроме того, существующая 76-миллиметровая пушка обеспечит решение всех боевых задач».

Надо сказать, у Грабина был железный характер, волевой, напористый. Сейчас приходится удивляться, каким образом Василий Гаврилович (честь ему и хвала) добился получения образца танка КВ-1. Он установил в его башне 85-миллиметровую пушку и испытал на полигоне. Результаты оказались блестящими.

Грабин понимал, что наш танк своей мощной пушкой должен поражать танки врага с предельных дистанций, сам же оставаться неуязвимым.

Да, очень жаль, что предложение Грабина не нашло воплощения в жизнь. Ведь 85-миллиметровая пушка была первым мощным специальным орудием в мире, созданным специально для тяжелого танка, которое было готово для серийного производства еще в 1940 году. Поставь Котин в КВ 85-миллиметровую пушку и надежную коробку передач, это был бы самый мощный танк в мире и наряду с Т-34 благополучно прошел бы всю Великую Отечественную войну. Безусловно, как и Т-34, совершенствуясь.

Грабин – этот впередсмотрящий конструктор артиллерийского вооружения – в целях дальнейшего усиления танкового оружия разработал еще более мощную пушку – калибра 107 миллиметров. Котин и ее отверг. Конечно, Котин не по злому умыслу это делал. Видимо, у него на этот счет были свои резоны.

По прошествии полсотни лет задумываешься, почему же здоровая, технически обоснованная инициатива одних натыкалась на косность других? Ответить на этот вопрос не просто.

Учитывая опыт войны с белофиннами, руководство наркомата обороны понимало, что КВ-1 по огневой мощи как тяжелый танк слаб. Поэтому в авральном порядке был создан КВ-2. Но и существенная прибавка массы этого танка за счет установки 152-миллиметровой гаубицы и создания специальной башни для нее привело к дополнительной нагрузке на двигатель. Это понимали все.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко 13 июня 1940 года направил в три адреса: в ЦК ВКПб), СНК СССР и Комитет обороны при СНК СССР докладную записку о ходе испытаний новых образцов танков, в которой он писал:

«Принятые на вооружение танки КВ и Т-34 в настоящее время вооружаются:

а) танк КВ № 1 одной 76-мм пушкой Л-11 и 3-мя пулеметами ДТ;

б) танк КВ № 2 одной 152-мм гаубицей М-10 и 3-мя пулеметами ДТ;

в) танк Т-34 № 1 одной 45-мм пушкой и 2-мя пулеметами ДТ;

г) танк Т-34 № 2 одной 76-мм пушкой Л-11 и двумя пулеметами ДТ.

Изготовленные образцы танка КВ № 1 в количестве 13 штук испытаны и дали положительные результаты. До конца 1940 года промышленность, получившая заказ, должна выпустить 130 танков.

Танк Т-34 испытания прошел и пущен в серийное производство с выпуском в 1940 году в количестве 600 штук.

Танки КВ предназначаются как танки прорыва и по своему бронированию должны снимать снаряды до 76 мм, а вооружение танков должно быть способно пробивать броню до 80 – 100 мм.

Проведенные испытания пушки 76-мм Л-11 показали, что она способна пробивать броню до 50 мм с дистанции 500 метров при угле встречи 30°, а 152-мм гаубица М-10 способна пробивать броню до 90 мм с дистанции 900 метров. Кроме того, 152-мм гаубица М-10 дает незначительное количество выстрелов в единицу времени, а 76-мм пушка Л-11 при стрельбе с углами склонения больше 5° работает не вполне надежно.

Пулеметы ДТ не дают необходимой скорострельности, и стволы их быстро изнашиваются.

Такое вооружение танков КВ и Т-34 не соответствует предъявленным к ним требованиям и требует замены.

Докладывая о вышеизложенном, считаю необходимый внести следующие изменения в вооружение танков КВ и Т-34:

1. Танк КВ № 1 вооружить 76-мм зенитной пушкой образца 1931 г., способной пробивать броню до 80 мм с дистанции 1000 – 500 метров и по своей конструкции – скорострельной.

2. Танк КВ № 2 вооружить 107-мм пушкой М-60, способной пробивать броню 100 – 110 мм с дистанции 1000 – 500 метров.

3. Танк Т-34 вооружить 76-мм пушкой Ф-34 с пулеметами ДС с утолщенными стволами.

Танк Т-34 № 1 на 1940 год ввиду недостачи пушек Ф-32 вооружить 45-мм пушкой, а танк Т-34 № 2 вооружить пушкой Ф-32.

До изготовления в достаточном количестве 76-мм пушек Ф-32 и пулеметов ДС на 1940 год оставить на вооружении танков 76-мм пушки Л-11 и пулеметы ДТ...»

Поэтому АБТУ выдало СКБ-2 ЛКЗ техническое задач ние на создание еще более тяжелого танка – КВ-3.

Объект 220

Начало этой работе было положено ровно за год до нападения фашистской Германии на Советский Союз. Проектирование танка КВ-3, нареченного объектом 220, началось после издания постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 5 мая 1940 года. Постановление определяло и тактико-технические данные будущей машины. Это должна была быть машина-гигант: масса 67 – 68 тонн, броня: лоб – 115 – 120 миллиметров, башня – 115 миллиметров, борта – 90 миллиметров. Вооружение – 107-миллиметровая пушка с начальной скоростью снаряда 800 метров в секунду. Дульная энергия этой пушки была 1200 тонно-метров. Пулеметов столько же, как на КВ-1, Размеры танка предполагались внушительными:7,85 X 3,41 X 2,95, клиренс: 0,45. Диаметр башни по свету равнялся 1,67 метра. Максимальная скорость передвижения – 30 километров в час. Боекомплект составлял 50 снарядов 107-миллиметрового калибра, 44 диска для пулемета и 1000 патронов для автомата ППШ. Двигатель – дизель мощностью 850 лошадиных сил. Экипаж 6 человек.

Надо сказать, в макет танка КВ-3 пришлось поставить 85-миллиметровую пушку, тогда как оговоренная в техническом задании 107-миллиметровая пушка уже существовала.

О проектировании этого танка имеются материалы Госархива и весьма интересные воспоминания участников его создания, например С. М. Касавина. Он пишет об этом танке:

«Как помнится, в 1940 году в КБ велись большие работы над объектом 220, это был танк с усиленным вооружением – 85-мм пушкой и броней в 100 мм, штампованной башней, с двигателем в 850 л. с. и новой коробкой передач.

Наша группа военных: Б. П. Павлов, В. Л. Сннозерский, Л. Н. Переверзев работали над планетарной КПП. Эту идею поддержал Котин. Работа нами была доведена до рабочих чертежей. Но, к сожалению, началась война и мы не успели закончить работу, в которую вложили много сил и энергии. Планетарную КПП и сервопривод проектировал Переверзев. По тому времени подобная конструкция трансмиссии была значительным шагом вперед, так как обеспечивала большие запасы прочности и имела отличную динамику».

Но опять произошло поистине удивительное и невероятное. Опять же камнем преткновения стала коробка перемены передач. Наряду с планетарной КПП, изготовляемой на перспективу группой военных, Котин поручил Л. Е. Сычеву и Ф. А. Маришкину разработать и обычную. Уже вся документация проекта танка находилась в производстве, когда вдруг выяснилось, что новая КПП непригодна в связи с наличием в ней конструктивных недостатков.

Еще в начале проектирования новой машины Н. Ф. Шашмурин, наряду с основным заданием, опять-таки в инициативном порядке, самостоятельно разработал новый вариант КПП. Однако, как при создании КВ-1, Котин отклонил этот проект и категорически запретил им заниматься. Позиция начальника СКБ-2 была совершенно непонятна.

Корректный, интеллигентный, всегда деликатный Николай Федорович не стал перечить. Но убежденный в том, что принятый к производству вариант КПП, разработанный Сычевым и Маришкиным, непригоден, днем в КБ, ночами в домашних условиях продолжал дорабатывать свой проект. И это несмотря на чрезвычайную перегрузку основным заданием. Своего он добился.

Здесь вновь обращусь к воспоминаниям С. М. Касавина. Он пишет:

«В этой связи следовало бы остановиться на одном небольшом эпизоде... В КБ, как я говорил, велись работы над 220 объектом. В частности, отделом трансмиссии под руководством Ф. А. Маришкииа и Л. Е. Сычева выпускались рабочие чертежи обычной трехвальной КПП.

Подготовка производства под эту коробку в основном была завершена. Но конструирование этой коробки в КБ шло с большим скрипом, было много нетехнологических деталей. Особенно этим грешили узлы и детали управления КП, да и сама схема и габариты ее не удовлетворяли требованиям, предъявленным к танковым трансмиссиям.

В это время (примерно, в августе месяце) Н. Ф. Шашмуриным была предложена новая схема КПП, более простая, с лучшей динамикой, большим запасом прочности, меньшими габаритами. Несмотря на сжатые сроки, машина должна была быть собрана к ноябрьским праздникам, то есть через три месяца. Ж. Я. Котин принял, как мне казалось, рискованное решение, потому что времени оставалось очень мало. Он отдал приказ прекратить работы над КПП, разработанной Маришкиным, а немедленно разработать КПП по схеме, предложенной Шашмуриным. Вот тут-то и свершилось чудо. Через три месяца, что является в настоящее время рекордным сроком, коробка заработала на стенде».

Радоваться и в самом деле было чему. Ведь не только новый танк получал работоспособную надежную КПП с системами управления, но и КВ-1 мог быть оснащен ими. И не только вновь выпускаемые экземпляры, а и те, что уже находились в армии. По решению Ленинградской партийной организации на одном из заводов приступили к подготовке производства для выпуска этой модификации КПП специально для танка КВ-1.

Коробка перемены передач, конечно, частная задача.

Главное – новый танк, КВ-3. С огромным напряжением сил были изготовлены его первые образцы, изданы соответствующие постановления и приказы об их испытании, принятии на вооружение Красной Армия и организации серийного производства. Разумеется, с последующим сокращением выпуска танков КВ-1 и КВ-2.

Что касается испытаний, то первый образец КВ-3 прошел полный их объем. Шашмуринская КПП работала безотказно. Иначе и быть не могло, потому что конструктивные достоинства стали очевидными еще в чертежах. Тем более она подходила для КВ-1 – танка с меньшей массой, с меньшей мощностью двигателя.

Ну а какую же оценку получил КВ-3?

Касавин пишет:

«Танк КВ-3 (объект 220) успешно выдержал с этой коробкой все испытания и был принят на серийное производство до начала войны».

Приказ НКТМ устанавливал первоначальный план производства танков на Кировском заводе: КВ-1 – 400, КВ-2 – 100, КВ-3 – 500. Причем выпуск КВ-3 намечалось начать с августа 1941 года.

Надо сказать, что в момент издания приказа о начале производства танка КВ-3 с августа 1941 года на серийном производстве не было ни пушки, ни двигателя, поэтому первоначальный план выпуска КВ-3 устанавливал серию в 100 машин.

Касавин, продолжая рассказ о создании КВ-3, пишет: «Но война не позволила развернуть производство этих новых танков вместо танка КВ-1».

Нужно к этому еще добавить. Широта взглядов, беспокойство за судьбу КВ-1, созданного коллективом, в котором он работал, исключительная благожелательность к товарищам заставили Шашмурина поставить перед собой более сложную задачу: новая КПП должна не только работать в новом КВ-3. С системами управления она обязана «лечь в прокрустово ложе» танка КВ-1. Когда проект был уже завершен, никто не верил в такую возможность. Но Шашмурину это удалось.

Как удалось – сказано в воспоминаниях Касавина:

«Работать приходилось крайне много. Небольшой коллектив конструкторов, возглавляемый Н. Ф. Шашмуриным, в который входили я, Алексеев, Спиридонов, Федорчук, Струков и другие, выпуская рабочие чертежи, тут же передавали их на станки. При этом линейные увязки (увязки размеров) проводились одновременно с изготовлением коробки. Конструкторы и технологи цеха МХ-1, работая совместно над этой коробкой, не выходили из цеха по нескольку суток. Через три месяца после принятия схемы КПП были собраны и обкатаны».

Не надо думать, что все обошлось сразу же благополучно. Даже у самых талантливых и грамотных конструкторов не бывает сразу же без сучка и задоринки. С новой КПП пришлось тоже повозиться, и немало.

Касавин дальше пишет, каким изнурительным трудом оказалось устранение дефекта, связанного с выходом из строя одного подшипника.

«Помню, мы с Шашмуриным не покидали цех несколько суток, пока не установили причину выхода из строя подшипника ведущей конической шестерни. Дело оказалось в том, что крышка картера КПП была недостаточно жесткой, поэтому появился дефект – изменение зазора в подшипниках конической шестерни. Зазоры в подшипниках этой шестерни замерялись при снятой крышке. В собранной КПП подшипник зажимался, зазоры в нем выбирались и при испытаниях он выходил из строя».

Казалось бы, такой пустяк – зазор в несколько сотых миллиметра, а сколько хлопот он доставлял конструкторам. До двух десятков раз пришлось снимать КПП со стенда для тщательного анализа причин ее выхода из строя. И какая была радость, когда причину дефекта удалось устранить и коробка прекрасно заработала.

И, надо сказать, хорошо, что не поставили КВ-3 на серийное производство. Для такого вывода есть основания. Если на опытном КВ-3 башня была сварно-литейная, то серийные машины предстояло выпускать со штампованными башнями. Но как ни «облизывали» башню, масса КВ-3 оказалась предельной – 62 тонны, хотя по техническому заданию она должна была составлять 67 – 68 тонн. Уменьшилась же масса за счет установки пушки меньшего калибра с меньшей башней. Если бы КВ-3 поставили на серийное производство, то его не на чем было бы развозить по фронтам, так как предельная нагрузка на железнодорожные платформы того периода допускала не более 55 тонн. А в войну масса танка возросла бы еще за счет грубой обработки, увеличения допусков.

Бывший начальник ОКМО и директор опытного завода имени С. М. Кирова Н. В. Барыков как-то рассказал об уроке, который ему преподнес Сергей Миронович Киров.

«Вспоминаю, что в 1931 году мы начали строить тяжелый по тем временам танк Т-35. Как всегда, началом этих работ интересовался Киров. В Смольном, при очередном вызове, Сергей Миронович задал вопрос: знаю ли я грузоподъемность наших и зарубежных мостов и веса паровозов?

Не подумав, я ответил, что на командирских курсах изучал, как взрывать мосты и паровозы, а весами и грузоподъемностью не интересовался.

Киров посмотрел на меня так, что я почувствовал себя неловко и пожалел о своей неосведомленности.

Он достал с полки какой-то справочник и сказал: «Посиди в соседней комнате, перепиши себе все данные. Нельзя строить тяжелые танки, не зная грузоподъемности мостов».

Такие уроки запоминаются на всю жизнь.

Но вот СКБ-2 получило новое задание: спроектировать еще более тяжелый танк. О нем следует рассказать, потому что в процессе формирования взглядов на будущие сверхтяжелые танки выявились разные подходы к их вооружению и тому, каким он должен быть.

Сверхтяжелые

На основании постановления правительства в апреле 1941 года был издан приказ НКТП по вопросу усиления брони путем установки экранов на КВ-1 и КВ-2, о вооружении и усилении бронирования танка КВ-3 и проектировании танков КВ-4 и КВ-5. Этот приказ обязывал ЛКЗ с 1 июня 1941 года все танки КВ-1 и КВ-2 выпускать с экраном. На танки же, находящиеся в войсках, поручалось также установить экраны и закончить эту работу к 1 января 1942 года.

Экранировку брони танков КВ-1 и КВ-2 предстояло осуществить путем введения дополнительных 30-миллиметровых экранов для лба и бортов сварных башен и лба корпуса. Толщина у этих узлов броневой защиты впервые в истории танковой техники доводилась до 105 миллиметров.

Этот же приказ обязывал ЛКЗ спроектировать и изготовить по тактико-техническим характеристикам НКО танк КВ-4 с удлиненной базой, вооруженный 107-миллиметровой пушкой ЗИС-6, с основной броней толщиной 125 – 130 миллиметров, а наиболее уязвимые башня и лоб корпуса должны быть толщиной 110 – 150 миллиметров. СКБ-2 ставилась задача к 15 июня 1941 года разработать технический проект, а к 1 сентября изготовить опытный образец танка.

Определялось проектирование и изготовление к 3 сентября 1941 года КВ-5. Лоб и башня планировались толщиной брони 170 миллиметров, борта – 150 миллиметров. Вооружение танка – та же 107-миллиметровая пушка. Двигатель – 1200 лошадиных сил. Ширина машины не должна была превышать 4,2 метра. К 1 августа 1941 года заводу поручалось предъявить макет и технический проект КВ-5 на утверждение НКО. Ижорскому заводу вменялось в обязанность к 10 октября 1941 года изготовить его корпус и башню.

Главному конструктору ЛКЗ по моторостроению ставилась задача спроектировать дизель 1200 лошадиных сил на базе моторов М-40 и М-50. Аналогичное задание получил и Харьковский завод.

Главному конструктору артиллерийского завода предписывалось спроектировать и изготовить пушку ЗИС-6 107-миллиметрового калибра с начальной скоростью снаряда 800 метров в секунду и унитарным патроном массой 18,8 килограмма.

Масса танка предварительно определялась 100 тонн. Гигант!

Надо сказать, что появлению приказа НКТП о создании танков КВ-4 и КВ-5 предшествовали весьма интересные события, о которых следует рассказать.

...Рано утром в один из пасмурных мартовских дней 1941 года в кабинет главного конструктора артиллерийского завода В. Г. Грабина зашел военпред Главного артиллерийского управления и сообщил:

– Василий Гаврилович, в наш город приехал Маршал Советского Союза Кулик. Он просит прибыть к нему в любое удобное для вас время.

– Какой вопрос интересует маршала? – споосил Грабин.

– Об этом он ничего не сказал...

Обычно, когда Г. И. Кулик приезжал на завод, его

интересовало производство – количество и качество выпускаемых пушек. На заводе дела шли неплохо: бесперебойно выпускались танковые пушки Ф-34 для Т-34, осваивалась противотанковая ЗИС-2. Грабин терялся в догадках: может быть, маршала интересуют опытные работы? Но почему в таком случае он назначил встречу в своем салон-вагоне на вокзале, а не приехал на завод?

Когда Грабин прибыл в салон-вагон, заместитель наркома обороны, поздоровавшись, без всяких предисловий сказал, что приехал посоветоваться по вопросу вооружения танка КВ-1. Выглядел маршал встревоженным. Только теперь Грабин понял причину приезда начальника ГАУ с группой военных.

Г. И. Кулику были известны взгляды и самого Грабина, и его конструкторов на вооружение тяжелого танка. Раньше они не вызывали у маршала особого интереса. Видимо, теперь что-то изменилось. Грабин ответил, что он готов принять участие в обсуждении этого вопроса.

Кулик начал издалека. Говорил о вероятном противнике, прямо назвав фашистскую Германию.

– Танки, находящиеся на вооружении вермахта,– продолжал он,– по своей бронезащите и вооружению значительно уступают нашим. Но перспективы танкостроения в Германии внушают очень серьезные опасения. В этой связи особенно беспокоит вооружение нашего танка КВ-1 76-миллиметровой пушкой Ф-32, которая по мощности уступает даже пушке Ф-34 среднего типа. КВ-1 нужно срочно перевооружить...

Грабин изложил свою точку зрения на танковое вооружение (читателю она уже известна из предыдущих глав).

– Я с вами согласен,– выслушав Грабина, сказал Кулик.– У некоторых из нас сложилось неправильное представление о танковой пушке. Она действительно должна быть специально создана для данного типа танка.

Грабин внутренне сиял. Наконец-то дошло... Дошло до самых ярых противников перевооружения танка КВ-1 мощной пушкой.

Заручившись принципиальным согласием Грабина на создание новой мощной танковой пушки, маршал Кулик отбыл в Ленинград на Кировский завод.

...Прошло некоторое время после отъезда Г. И. Кулика в Ленинград, как туда же поехал и Грабин, но с иной целью. Ему нужно было прочитать участникам конференции в Ленинградском институте усовершенствования инженерно-технических работников лекцию о методах скоростного проектирования. Когда Василий Гаврилович находился в аудитории, где проходила конференция, его вдруг пригласили к телефону:

«Странно,– подумал Василий Гаврилович. – Кто здесь может мне звонить?»

– Куда мне идти? – осведомился Грабин у незнакомца, который звал его к телефону.

– Оденьтесь и пойдемте со мной.

Незнакомец привез Грабина в Смольный. Как только он переступил порог кабинета секретаря обкома, ему протянули телефонную трубку. Грабин сразу узнал голос Поскребышева, который предупредил, что с ним будет говорить Сталин.

Грабин заволновался. Значит, случилось что-то важное, не терпящее отлагательства.

Процитирую диалог между Грабиным и Сталиным по воспоминаниям самого Василия Гавриловича:

– Здравствуйте, товарищ Грабин,– послышался в трубке голос Сталина.– Я хочу с вами посоветоваться. Есть мнения, что тяжелый танк вооружен маломощной .пушкой, не отвечающей задачам тяжелого танка. В настоящее время рассматривается вопрос о перевооружении его: вместо 76-миллиметровой пушки предлагается поставить мощную 107-миллиметровую, Хотелось бы знать вашу точку зрения по этому вопросу. Возможно, вам трудно будет оценить это предложение, так как тяжелый танк вооружен вашей 76-миллиметровой пушкой.

– Я готов высказать свое мнение.

– Пожалуйста, я вас слушаю.

– Когда нашему конструкторскому бюро ГАУ выдало тактико-технические требования на 76-миллиметровую пушку для тяжелого танка, мы тщательно изучили вопросы, связанные с танками и их вооружением, и пришли к выводу, что 76-миллиметровая пушка для тяжелого танка неперспективна и не отвечает требованиям даже сегодняшнего дня. Мы считали, что тяжелый танк следует вооружить более мощной пушкой, снаряд которой пробивал бы броню, равную по мощности броне своего танка, с дистанции в тысячу метров. Свое мнение высказали руководству ГАУ и АБТУ, но с нами никто не согласился.

Эти взгляды Грабина на пушку тяжелого танка воплотятся в жизнь, но уже после того, как урок преподнесет война, а сейчас им пока не суждено было сбыться.

Далее Грабин вспоминает:

– Значит, у вас давно сложилось мнение о недостаточной мощности 76-миллиметровой пушки для тяжелого танка?

– Да, товарищ Сталин.

– Вы уверены, что 107-миллиметровую пушку можно поставить в тяжелый танк? – повторил он свой вопрос.

Я хорошо знал, что если Сталин задает несколько раз один и тот же вопрос, то это означает проверку, насколько глубоко проработан вопрос собеседником и насколько убежден человек в своем мнении.

– Да, товарищ Сталин, я глубоко убежден, что 107-миллиметровую пушку можно поставить в тяжелый танк,– еще раз подтвердил я.– Если я правильно вас понял, эта пушка по своей мощности должна быть выше 107-миллиметровой модернизированной?

– Вы правильно меня поняли. То, что вы уже имеете опыт по установке 107-миллиметровой пушки в тяжелый танк – прекрасно. Значит, мощную 107-миллиметровую пушку мы установили в тяжелый танк?

– Да, товарищ Сталин.

– Это очень важно, товарищ Грабин. До тех пор пока мы не вооружим тяжелый танк такой пушкой, чувствовать себя спокойно мы не можем. Задачу нужно решать как можно быстрее. Этого требует международная обстановка. Скажите, не смогли бы вы быть завтра в Москве? – продолжал Сталин.– Вы нам здесь очень нужны.

Уже в «Красной стреле» Грабин обдумывал разговор со Сталиным и его слова: «Задачу нужно решать как можно быстрее. Этого требует международная обстановка».

Начальник АБТУ генерал-лейтенант Я. Н. Федоренко встретил Грабина словами:

– Василий Гаврилович, как вы вчера меня подвели?!

– Как только Грабин даст пушку, танк будет готов,– ответил Котин.

Жданов обратился к Грабину:

– Товарищ Грабин, когда вы сможете дать пушку?

– Через сорок пять дней,– ответил Василий Гаврилович.

– Товарищ Грабин,– сказал Жданов,– мы собирались здесь, чтобы серьезно решить вопрос, а вы шутите.

Но Грабин не шутил, ему было не до шуток. Он хотел получить возможность проверить свое умение и готовность работать так, как потребуется в условиях войны. Так и записали в проект решения: «Срок изготовления опытного образца танка и пушки установить в 45 дней с момента подписания решения».

На следующий день, 6 апреля 1941 года, проект решения был утвержден ЦК ВКП(б) и СНК СССР.

Первый выстрел новой 107-миллиметровой танковой пушки ЗИС-6 должен был прозвучать 15 мая 1941 года. Но он прозвучал на день раньше. Пушку установили в танк КВ-2. Последние сомнения были развеяны.

19 мая 1941 года Грабина опять вызвали в ЦК, к Жданову. Фашистские дивизии уже стояли у границ страны. Жданов после обсуждения интересующего вопроса спросил:

– Что со 107-миллиметровой танковой пушкой?

– Пушка в металле, заводские испытания подходят к концу, результаты хорошие.

– Неужели за 45 дней создали?

– Опытный образец готов 14 мая. Затратили всего 38 дней,– с гордостью ответил Грабин.

А через 77 дней после начала проектирования завод начал выпускать мощные танковые пушки серийно.

Грабинцы свое задание выполнили, дело было за конструкторами тяжелого танка, а у них пока дело не шло на лад.

Надо признать благом, что танк не был создан, хотя СКБ-2 разработало огромное количество вариантов (около 20) проекта сверхтяжелого, многобашенного танка КВ-4. Большинство из них скорее могло сойти за прототип будущего немецкого сверхтяжелого танка «Мышонок», созданного Фердинандом Порше в 1944 году. КВ-4 весил 100 тонн! Какие мосты и железнодорожные платформы могли его выдержать! А ведь еще недавно было принято решение (при оценке танков СМК и Т-100) отказаться от подобных проектов.

Надо отметить, что единственным вариантом КВ-4 в однобашенном исполнении был танк, разработанный Шашмуриным. Николай Федорович 107-миллиметровую пушку большой мощности ЗИС-6 установил по схеме будущего СУ-152. Котина этот проект буквально взбесил. Как же: Шашмурин превратил «танк в повозку для пушки», нашелся «еще один Грабин».

Но Зальцману почему-то решение Шашмурина понравилось, и ему была выдана премия в сумме 1000 рублей.

Разумеется, ни один из указанных проектов СКБ-2 реализован не был. Не прибавили они и опыта на будущее. А силы и энергию конструкторов отвлекли от основной машины, которую должны были серийно выпускать два завода: ЛКЗ и ЧТЗ. Если еще учесть, что до этого многим конструкторам пришлось разрабатывать и внедрять в производство легкий танк СП – Т-50 – дефектный, не выдержавший конкуренции со своим прототипом, разработанным и принятым на вооружение на другом заводе, то можно себе представить, сколько драгоценного времени пришлось потерять.

Вот почему ЛКЗ крайне медленно готовил чертежи КВ-1 для Челябинского тракторного завода. В то время некоторые инженеры на ЛКЗ считали КВ-1 грубой машиной, для которой особенная точность в чертежах ни к чему. В технологических картах встречались приписки: «Подогнать по месту», «Приварить», «Обработать по месту» и т. д.

Согласно постановлению ЦК ВКПб) и СНК СССР от 19 июня 1940 года на ЧТЗ предстояло выпустить опытную партию КВ-1 в количестве 5 штук. Из-за задержки чертежей в 1940 году ЧТЗ не успел выпустить ни одного танка КВ. Детали на сборку первого танка были поданы только 27 декабря 1940 года. Поэтому челябинцы изготовили свой первый танк только 10 января 1941 года. Это означало, что создание второй базы по производству тяжелых танков затягивалось. Строительство отдельного корпуса для сборки боевых машин на ЧТЗ только наметилось. А пока выпуск КВ продолжался на Кировском заводе в Ленинграде.

Профессия танкостроителя раскрыла такие способности Николая Леонидовича Духова, о которых он и сам не подозревал. Она же обострила его гражданское чувство, сделала трезвым политиком. Он понимал: если столкновение с фашизмом неизбежно, то победу в схватке с этим сильным и жестоким врагом голыми руками и быстро не добудешь. Ее надо терпеливо, буднично подготовить, в том числе и материально. Сознание личной ответственности за судьбу Родины и народа привело его в ряды коммунистов. В протоколе заседания парткома Кировского завода от 2 апреля 1941 года есть запись, в которой отразилось главное для конструктора событие:

«Решение партийной организации СК.Б-2 утвердить – принять тов. Духова Н. Л. в члены ВКП(б)».

Чуть больше 600 танков KB Кировский завод дал Красной Армии до начала войны (в 1940 году 243 и в первом полугодии 1941 года – 393). Такой техники у фашистов не было. Но ее было мало для огромного фронта от Черного до Баренцева моря.

Постановление Государственного Комитета Обороны предусматривало резкое увеличение производства танков. К этому привлекались новые заводы. В их числе Челябинский тракторный, на который возлагалась организация выпуска тяжелых машин КВ-1. Николаю Леонидовичу предстояло возглавить на ЧТЗ коллектив конструкторов-танкостроителей. И. М. Зальцман в своей биографии пишет:

«В первые дни Великой Отечественной войны я в составе комиссии Малышева (зам. председателя СНК СССР.– Д. И.)был направлен в Челябинск для проверки состояния дел с организацией выпуска тяжелых танков KB... Завод оказался совершенно неподготовленным. По возвращении в Москву, после доклада комиссии, было принято развернутое решение о быстром развитии производства танков на ЧТЗ. Ленинградский Кировский завод оказал ЧТЗ максимальную помощь кадрами во главе с зам. главного конструктора Н. Л. Духовым, материалами».

Но Зальцман в биографии не пишет вот о чем. Комиссией было принято решение на Кировском заводе продолжить выпуск танков КВ-1, а на Урале развернуть производство танков КВ-3. При этом не надо забывать, что на ЧТЗ, плохо или хорошо, но уже год велась подготовка к производству танков КВ-1.

Эшелон с образцом танка -КВ-3, конструкторской и технологической документацией в сопровождении группы конструкторов и технологов во главе с Духовым вышел из Ленинграда на Урал 4 июля 1941 года. В составе этой группы находился и Шашмурин. Пока эшелон добирался до Челябинска, обстановка на фронте настолько обострилась, что о выпуске на ЧТЗ КВ-3 не могло быть и речи. Ведь для подготовки производства этого танка требовалось минимум 3 – 4 месяца. Единственно разумным решением было форсировать выпуск танков КВ-1. Такое решение и последовало из Москвы.

Но требовалось еще одно, сравнительно простое, но отчаянно нужное решение: на новом месте для танка КВ-1 запустить в производство новую коробку перемены передач. Бывший военпред на ЛКЗ и ЧТЗ до войны и во время войны Н. Н. Плаксин выразился так: «Если бы была новая, надежная КПП, то машина КВ-1 была бы – первый сорт».

Ведь на ЧТЗ только начиналась раскачка. Вся документация по новой КПП находилась с Шашмуриньш. Оставалось принять решение Котину, который считался главным конструктором тяжелых танков. Но он от этого решения уклонился. Не хватило смелости на это и Духову. К чему это приведет, об этом чуть позже.

Одним из тех, кто в мемуарах высказывал самое лестное отношение к танку Т-34 и пренебрежение к проектам, не учитывающим боевого опыта, и стремлению создать «сверхтанк», был генерал Д. Д. Лелюшенко, во время Великой Отечественной войны командовавший танковыми соединениями и объединениями. Дмитрий Данилович описывает эпизод своего знакомства с В. А. Малышевым. Оно состоялось в Кремле. Малышев, узнав, что Лелюшенко прибыл с фронта, пожелал с ним познакомиться. Они представились друг другу.

– Присядем,– предложил Малышев,– хотелось бы кое-что спросить у вас. Скажите, как показали себя в боях наши Т-34?

– Очень хорошо,– последовал тут же ответ Лелюшенко.– Танки противника T-IV с их короткоствольной 75-миллиметровой пушкой по силе огня, маневренности и броневой защите не идут с тридцатьчетверками ни в какое сравнение.

– А как БТ и Т-26?

– Эти явно устарели. Еще до начала войны мы, танкисты, предлагали надеть на них дополнительную броню. Приходилось приспосабливать к этим машинам так называемые экраны, даже своими силами в походных мастерских. Помню, в экранизированный таким образом танк Т-26 попало во время финской кампании 12 снарядов. И ни один не пробил броню! Но это разумное предложение не было осуществлено,– с огорчением произнес Лелюшенко.

– Решение в свое время было принято, но оно не доведено до конца,– с неменьшим огорчением сказал Малышев.– Вот конструкторы предлагают новые проекты танков, более мощных, чем Т-34 и КВ. Хотите посмотреть одну из этих моделей?

– Конечно... Но меня могут вызвать в Ставку...

– Найдут – это рядом.

Дальше приведу дословный диалог между Малышевым и Лелюшенко из воспоминаний:

«Мы поднялись наверх. У входа в кабинет на табличке читаю: „Заместитель председателя Совнаркома В. А. Малышев“. Я даже вздрогнул, но вида не подал.

В кабинете Вячеслав Александрович взял со стола увесистую модель неизвестного мне танка. Из башни глядели два пушечных ствола. Внешне машина чем-то напоминала тридцатьчетверку, только башня была перенесена к корме.

– Как подсказывает боевой опыт? – спросил Малышев.

– Честно? – Я с пристрастием разглядывал модель.

– Совершенно честно, как думаете.

– Тут две 76-миллиметровые пушки. Значит, нужно иметь двух наводчиков, двух заряжающих. Не много ли? Габариты танка от этого увеличатся. Увеличится и вес машины, а следовательно, замедлится маневр. Может быть, лучше поставить одну пушку, но дать к ней побольше боеприпасов, посильнее сделать броню, особенно в лобовой части корпуса и башни. Побольше иметь горючего.

– Соображения серьезные, над этим следует подумать,– сказал Вячеслав Александрович».

Ту модель, которую показал Малышев генералу Лелюшенко, была одним из вариантов танка КВ-4, разработанного в СКБ-2 Кировского завода. Боевой генерал-танкист в деликатной форме отверг проект этого танка.

В огненном вихре

Шестнадцать часов перед войной

Такова военная служба: еще несколько дней назад капитан А. В. Егоров жил делами и заботами командира отдельного танкового разведывательного батальона, а сегодня он вступал в новую должность – начальника штаба 63-го танкового полка 32-й танковой дивизии.

Утром 21 июня 1941 года капитан прибыл в штаб, разместившийся в помещении бывшего кадетского корпуса. Командир дивизии полковник Е. Г. Пушкин, медленно прохаживаясь по кабинету, говорил:

– Дивизия в основном заканчивает формирование. Командование Киевского особого военного округа посылает в корпус и в нашу дивизию новые танки, которые получает от промышленности. Отличные танки! Пойдешь по парку боевых машин полка, посмотришь на них и не раз скажешь спасибо и конструкторам, и рабочему классу. Так что наша дивизия необычная. Она одна из немногих в Красной Армии, имеющих на вооружении КВ и Т-34.

Из рассказа комдива капитан Егоров узнал, что в каждом полку дивизии уже есть по два батальона новейших танков и по одному батальону легких. Всего танков более ста. Однако новые машины начали поступать полтора-два месяца назад, и механики-водители только начали их осваивать.

В штабе командира танкового полка майора М. И. Жеглова Егоров не застал. Тот с командирами батальонов и рот уехал на рекогносцировку маршрутов и районов сбора по боевой тревоге.

В течение часа с дежурным по полку обошел казармы и заспешил в парк боевых машин. Да, видать, хороши эти КВ и тридцатьчетверки. А интересно: какими танками располагает враг? Капитан вспомнил события 1939 года, когда он, командир танкового разведбатальона, участвовал в освободительном походе в Западную Украину. Тогда приходилось видеть немецкие танки Т– III. Наши КВ и Т-34 имели явное преимущество перед ними.

«Наверное, за последнее время и у немцев появилось что-то новое», – думал Егоров.

Да, у гитлеровцев после оккупации Польши появились новые танки Т– IV с 75-миллиметровой короткоствольной пушкой и усиленной броневой защитой. Но о них капитан еще не знал.

Когда прибыл командир полка, Егоров представился ему и познакомился со своими помощниками. Большего сделать ему в этот день не удалось. Время было уже позднее, надо отдохнуть, а завтра...

Не думал капитан Егоров, что пройдет всего 16 часов после того, как он представится командиру дивизии, прозвучит слово – «война», что не пройдет и суток, как он уже будет командовать танковым полком.

Рубежи 41-го

23 июня 1941 года, на второй день войны, сводка Главного командования Красной Армии сообщила:

«На Шяуляйском и Рава-Русском направлениях противник, вклинившийся с утра на нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за границу...»

Так было. Уже в первый день войны хорошо отрегулированная немецко-фашистская военная машина забуксовала.

Погиб командир 63-го танкового полка майор Жеглов, и командование принял на себя капитан Егоров. Он и возглавил бой танкистов с ворвавшейся на нашу территорию вражеской ордой. Рота танков КВ под командованием старшего лейтенанта А. Хорина, совершив обходный маневр, отрезала врагу путь к отступлению. Пытаясь выручить попавшие в западню подразделения, противник непрерывно бомбил боевой порядок роты, но наши танкисты закрыли люки и усилили натиск.

Видя, что противотанковые орудия одно за другим гибнут под гусеницами советских стальных гигантов, не причиняя им вреда, окруженные гитлеровцы вызвали свои танки. Один из них обстрелял машину Хорина. Снаряды рвались сзади, спереди, ударяли по броне танка. Старший лейтенант хладнокровно подвел угольник прицела под башню немецкого Т– III и нажал на спуск. Пушка вражеского танка сразу же смолкла, выведенная из строя метким попаданием, а танк пытался выйти из-под обстрела. Хорин приказал настигнуть его. Через две минуты новая команда: «Короткая!» – и снова выстрел. Танк противника вспыхнул. Почти в эти же секунды из рощицы по нашему КВ ударило самоходное штурмовое орудие «артштурм».

– Сбит сигнал, оторвано крыло правого борта,– доложил механик-водитель.

– Спокойно,– среагировал командир. Он быстро повернул башню, установил новый прицел. Заряжающий дослал новый снаряд и доложил: «Готово!» Выстрел. Немецкое штурмовое орудие осело, развалив борта.

Рота продолжала атаку. Слева и справа шли танки из других батальонов полка. На шоссе Львов – Буек всюду были следы панического бегства гитлеровцев. Когда налетела вражеская авиация, наши танки увеличили скорость, чтобы сблизиться с противником и заставить его авиацию прекратить бомбежку или бомбить вместе с советскими танками и свою пехоту. Гитлеровцы, бросая оружие, машины, сдавались в плен. Государственная граница была восстановлена...

Однако так было не на всех направлениях советско-германского фронта. В большинстве случаев силы сторон были неравными. Наша промышленность к началу войны успела выпустить только 1225 Т-34 и 636 КВ. Из них в пограничных округах находилось 1475. Конечно, этого было мало.

Немецкое командование, встретив новые советские танки и видя бессилие своих противотанковых средств, переложило борьбу с КВ и Т-34 на плечи авиации, которая в то время господствовала в воздухе.

На советской земле враг встретил такое сопротивление, на которое он не рассчитывал. И хотя ему удавалось продвигаться в глубь нашей страны, темп его наступления замедлялся с каждым днем. По расчетам немецкого генералитета, он должен был составлять 50 километров в сутки. Однако Красная Армия срывала планы гитлеровцев. До 10 июля их средний темп наступления, например на Ленинград, составлял 26 километров. В июле он снизился до 5 километров. В августе до 2,2 километра, а в сентябре – до нескольких сотен метров.

Немецко-фашистские танки, которые молниеносно рассекали боевые порядки на полях Польши и Франции, здесь, в России, вынуждены были втягиваться в затяжные бои с советскими танковыми частями. Командиры немецких частей наперебой доносили своему высшему командованию, что средние танки вермахта Т– III и Т– IV не в состоянии бороться с появившимися у русских новыми танками. Огромная бронированная армада завопила о помощи, встретив на поле боя тридцатьчетверки и КВ.

В воспоминаниях, относящихся к тому времени, бывший комиссар 104-й танковой дивизии Александр Софронович Давиденко свидетельствует:

«Хочу отметить, что хорошо показали себя в боях наши тяжелые танки КВ, и это наводило на врага ужас. КВ были неуязвимы, очень жаль, что их у нас было так мало. Вот пример: 30 июня вернулись с поля боя два танка КВ, у которых не было ни одной пробоины, но на одном из них мы насчитали 102 вмятины».

Не надо думать, что только толстая броня – залог успеха в бою. Прежде всего важны боевое мастерство экипажа, уверенность его в своей машине, храбрость и отвага. А этих качеств нашим воинам не занимать. Вот некоторые примеры из далекого сорок первого.

Танк КВ, экипаж которого составляли лейтенант И. И. Жабин, младший воентехник С. П. Кисилев, сержанты и рядовые Т. И. Тогин, Л. К. Верховский и В. И. Гришин, был отрезан от своих на окраине Бердичева. Вскоре в этот танк перебрался и командир роты старший лейтенант А. Е. Кожемячко. В первые же часы боя у КВ была перебита гусеница – и у него оказались уязвимые места. Отстреливаясь из пушки и пулеметов, отбиваясь гранатами, экипаж установил новый трак и снова натянул гусеницу. До утра на улицах Бердичева гремели глухие выстрелы танковой пушки. КВ, неожиданно появляясь в разных местах города, давил вражеские грузовики, разгонял колонны пехоты. А рано утром он встретил на перекрестке дорог колонну танков противника и вступил с ними в единоборство. Результат – восемь подбитых танков и один доставленный в наше расположение в исправном состоянии.

Трудное было то время. На каждый КВ или Т-34 приходилось 3 – 4 танка врага. А иногда и больше. К тому же гитлеровцы могли ремонтировать свою подбитую технику, ведь поле боя оставалось за ними.

Несмотря на явное превосходство врага, советские танкисты наносили танковым полчищам Клейста, Гота, Гудериана, Геппнера невосполнимый урон.

Высочайший пример мужества, героизма и воинского мастерства показал экипаж КВ во главе со старшим лейтенантом З. Г. Колобановым в августе 1941 года под Ленинградом.

...Шел 58-й день войны. Командир 1-й танковой дивизии генерал В. Н. Баранов вызвал к себе командира роты старшего лейтенанта Зиновия Колобанова. Известно, что ротных к командиру дивизии вызывают не часто. «Значит, предстоит выполнить какое-то особое задание»,– думал Колобанов, идя в штаб.

Генерал, оторвавшись от карты, пристально посмотрел на старшего лейтенанта. Собственно, он его знал хорошо. От роду около тридцати лет. Не новичок в танковых войсках, имеет боевой опыт. Участвовал в войне с белофиннами. Трижды горел в танке. Недавно отличился в бою – его экипаж уничтожил фашистский танк и пушку. Надежный командир. Именно ему генерал решил поручить непростую задачу.

– Ну-ка взгляните...– комдив указал на карту.– Куда ведет эта дорога?

– На Лугу.

– Так... А эта?

– На Кингисепп.

– Верно. Так вот, старший лейтенант, своей ротой перекроете все дороги к Красногвардейцу. Так, чтобы враг по ним не прошел.

Дорог, которые следовало перекрыть, было три. Командир роты отдал приказ экипажам, направив их на перекресток, а сам решил встать посередине, выбрав высотку за населенным пунктом Войсковицы. Дорога здесь шла мимо позиции под небольшим углом и отлично просматривалась. Экипажи оборудовали основные и запасные позиции, замаскировались.

Вместе со старшим лейтенантом в экипаже было пятеро: командир орудия Андрей Усов, механик-водитель Николай Никифоров, радист Павел Кисельков и заряжающий Николай Родников.

К ночи подошли пехотинцы. Молоденький лейтенант отрапортовал Колобанову. Тот приказал разместить бойцов позади танка и по сторонам, чтобы они не попали под орудийный огонь. Потом экипажу приказал спать. Самому же ему не спалось, На рассвете воздух наполнился отвратительным прерывистым гулом: на большой высоте в сторону Ленинграда шел строй фашистских пикирующих бомбардировщиков. Тут Колобанов понял, что не спит не он один. Кто-то, скрипнув зубами, произнес:

– Когда же мы их бить будем?

– Будем! – успокаивающе ответил командир.

День начинался ясный. Солнце поднималось все выше. После того как прошли самолеты, тишина и спокойствие установились под Войсковицами.

Только во втором часу дня вдали появился клуб пыли.

– Приготовиться к бою! – отдал приказ командир.

Тут же были закрыты люки. Члены экипажа заняли свои места. Пехотинцы также приготовились к бою, на бруствер окопов положили гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

Первыми шли три мотоцикла с колясками.

– Пропустить! – отдал приказ Колобанов.– Это разведка.

Густая пыль еще не улеглась, когда показалась механизированная колонна. Впереди – штабные машины, за ними – танки. Казалось, колонне нет конца. Голова ее миновала перекресток и шла дальше, в направлении видневшихся двух березок, что росли у самой дороги. Расстояние до врага —метров полтораста, и экипаж КВ видел все совершенно отчетливо. Танки Т– III и Т– IV шли на сокращенной дистанции. Люки были открыты. Часть гитлеровцев сидела на броне. Кто-то жевал, кто-то играл на губной гармошке.

– Восемнадцать... Двадцать... Двадцать два, – считал Колобанов.

Двадцать два против одного! Арифметика была далеко не в пользу КВ, но боевую задачу нужно было решать.

Дальше все шло буквально по секундам. В шлемофоне командира послышался голос комбата И. Шпиллера: «Колобанов, почему гитлеровцев пропускаешь?!» В это время первый фашистский танк подошел к березкам, и Колобанов скомандовал:

– Ориентир первый, по головному наводить под крест, бронебойным, огонь!

Грохнул выстрел, остро запахло пороховым дымом. Первый фашистский танк содрогнулся, замер, изнутри вырвалось пламя.

Задние танки продолжали накатываться вперед, еще больше сокращая дистанцию между собой. Горел уже второй танк, и Колобанов перенес огонь на хвост колонны, чтобы окончательно запереть ее на обширной болотине, которая тянулась по обеим сторонам дороги. Фашисты были застигнуты врасплох, но шок у них вскоре прошел, и они стали искать, откуда бьет советский танк. Первые выстрелы они сделали по копнам сена, стоявшим на поле за перекрестком. Но через несколько секунд все же обнаружили цель.

Что думали вражеские танкисты, разворачивая башни и приникая к прицелам? Вероятно, экипаж одинокого советского танка казался им просто небольшой группой самоубийц. Гитлеровцы еще не знали, что имеют дело с КВ.

Началась дуэль на дистанции прямого выстрела. Пушка КВ била по фашистским танкам, те били по башне КВ. На его позиции земля кипела, взметалась фонтанами. От маскировки не осталось и следа. Фашистские снаряды кромсали 95-миллиметровую броню башни нашей машины, снаряды КВ – 50-миллиметровую лобовую броню и башни немецких танков. Колобанов, его бойцы глохли от грохота своих выстрелов и разрывов вражеских снарядов, задыхались от пороховых газов. Окалина врезалась им в лица. В танке было душно и жарко, как в топке. Но Усов на огонь отвечал огнем, отправляя по гитлеровской колонне снаряд за снарядом.

Танковый бой может длиться час, а иногда и несколько суток, превращаясь в побоище, сходное со сражениями морских кораблей. Подбитый танк не разваливается, как корабль, не тонет, погружаясь на дно. Его, неподвижного, добивают с жестоким усердием артиллерийским огнем.

Этот бой длился час с лишним. Разрывом вражеского снаряда срезало командирский перископ. Радист Кисельков, рискуя жизнью, вылез на башню и установил вместо поврежденного запасной. Тут же ударом другого снаряда заклинило башню. Механик-водитель Никифоров проявил мастерство, разворачивая всю тяжелую машину для наводки орудия.

А потом удары по нашему танку прекратились. Дорога молчала. Горели все 22 фашистские бронированные машины. В их утробах продолжали рваться боеприпасы, тяжелый дым тянулся над равниной.

В наступившей зловещей тишине КВ сменил позицию, перешел на запасную. Вдруг Колобанов заметил, что из-за деревьев фашисты выкатывают противотанковые пушки.

– Ориентир...– закричал он,– наводить под щит, осколочным, огонь!

Пушка взлетела на воздух, за ней – точно так же – вторая, потом третья.

– Колобанов, как у тебя? Горят? – раздался по радио голос Шпиллера.

– Хорошо горят, товарищ комбат!

После боя экипаж КВ подсчитал следы попаданий в свой танк – их было 147. И ни одной пробоины!

Отличились в этот день и другие экипажи из роты Колобанова. Пять советских КВ уничтожили 43 вражеских танка.

На Лужском шоссе экипажи лейтенанта Федора Сергеева и младшего лейтенанта Максима Евдокименко в этот день также приняли первыми бой. Экипажем Сергеева было уничтожено восемь фашистских танков, экипажем Евдокименко – пять. Младший лейтенант в этом бою погиб, трое его товарищей были тяжело ранены. Уцелел лишь механик-водитель Сидиков. Пятый фашистский танк, уничтоженный экипажем в этом бою, на счету именно механика-водителя: Сидиков таранил его.

Танки младшего лейтенанта Дегтяря и лейтенанта Ласточкина в этот день сожгли по четыре вражеских танка каждый.

Бой под Войсковицами помогает лучше понять, почему уже в июле 1941 года немецкой фирме «Рейнметалл» был дан заказ на срочную разработку мощной танковой пушки, почему спешно форсировалось создание «тигра», почему 25 ноября 1941 года гитлеровское министерство вооружений поручило фирмам «Даймлер-Бенц» и MAN создать новый мощный танк, задание на который было определено, исходя из характеристики Т-34.

Фашистское командование, давая заказ на создание новых танков, хотело, чтобы конструкторы скопировали наши Т-34 и КВ. Но не по зубам оказалось это немецким промышленникам, они не смогли воспроизвести советскую технологию. Особую зависть у них вызывал мощный дизель В-2, установленный на наших танках.

Война. ЛКЗ

В воскресное утро 22 июня 1941 года всем конструкторам СКБ-2 поступило распоряжение: «Никуда не отлучаться и ждать указаний!»

С. М. Касавин, вспоминая это утро, пишет:

«Думали, что это очередной аврал, оказался этот аврал затяжным на четыре долгих года – война!.. Мы, военные, естественно, рвались на фронт, считали, что там мы будем более полезны. Я и Переверзев в течение двух недель подали Котину по пять рапортов, но получили отказ.

Завод превратился в военный лагерь, формировалось ополчение».

На заводе и до войны действовал учебный танковый центр, готовивший механиков-водителей КВ. Теперь же этот центр занимался комплектованием танковых батальонов и отправкой их на фронт. Командовал учебным центром майор Крымцев, которому не давали покоя выпускники Военной академии, просясь на фронт, но и от него получали отказ.

В июле Касавина, Переверзева и Турчанинова Котин обязал оказать помощь учебному центру по переподготовке механиков-водителей танков Т-26 и БТ на механиков-водителей КВ. Жозеф Яковлевич и сам, несмотря на большую загруженность в КБ и на заводе, принимал активное участие в подготовке экипажей КВ, вникал в учебный процесс. Для более надежного изучения КВ он рекомендовал изготовить специальный тренажер. На нем более качественно пошла подготовка механиков-водителей.

Все же группе конструкторов удалось уйти в танковые части, формировавшиеся на заводе. В их числе были инженеры Ковалев, Резниченко, Левашев и другие. Конструкторы Каливода, Масалкин ушли на фронт заместителями по технической части 84-го и 86-го отдельных танковых батальонов.

В августе 1941 года в соответствии с постановлением ГКО Кировский завод сформировал три подвижных базы по ремонту танков КВ в полевых условиях. Котин внял просьбам Переверзева и Касавина об отправке на фронт, и они были назначены начальниками авторемонтных баз.

Начались хлопотные дни и бессонные ночи формирования этих баз, конструирование и изготовление походных летучек, комплектование личного состава из кировцев, обучение их ремонтным операциям, подбор оборудования, инструмента, запасных частей. Всю эту огромную работу нужно было осуществить за два месяца.

Михаил Яковлевич Давыдов, испытатели опытного цеха Виктор Успенский, Калистрат Иванов, бригадир цеха МХ-2 Владимир Клопов и другие вместе с конструкторами СКБ-2 и отдела главного механика, рабочими дерево-модельного и ремонтного цехов, не считаясь со временем, в короткий срок оборудовали около 150 летучек. Съемные и грузоподъемные средства были изготовлены и смонтированы собственными силами.

База, которой командовал Л. Н. Переверзев, успела 28 августа у Шлиссельбурга перейти Неву и убыть на Западный фронт.

База, которой командовал С. М. Касавин, 29 августа не смогла уже уйти из Ленинграда и поступила в распоряжение Ленинградского фронта. Она расположилась в Екатерининском парке г. Пушкина, у Орловских ворот. Начались военные будни.

В то воскресное утро 22 июня 41-го на загородную дачу, где летом с семьей жил Н. Л. Духов, примчалась легковая машина. Увидев, что к дому бежит вестовой, Духов понял: что-то случилось. Накинув пиджак, он вышел бегущему навстречу.

Вместо приветствия посланец завода, опустив голову, глухо сказал:

– Война, Николай Леонидович!.. Не прошло и получаса, как Духов был на заводе. Все, кто собрался в эту тяжелую минуту, поняли, что от их работы во многом зависит победа, что они должны поставить фронту первоклассное вооружение.

В конце июня на завод приехал начальник ГАБТУ Красной Армии генерал-лейтенант Я. Н. Федоренко. Он ходил по цехам, подолгу разговаривал с рабочими, конструкторами, интересовался испытаниями на танкодроме. На оперативке у директора, отдав должное боевым качествам танков КВ-1 и КВ-2, Яков Николаевич отметил и недостатки конструкции: на КВ-2 высока башня, не совершенно место стыка башни с корпусом у обеих моделей. Генерал рекомендовал, чтобы на танк КВ-1 поставили более сильную пушку.

Конструкторы-танкисты обещали отдать все силы для создания в наикратчайший срок совершенных боевых машин.

1 июля 1941 года в «Труде» было опубликовано «Слово конструкторов», в котором сотрудники СКБ-2 Кировского завода присягали внести свой вклад в разгром гитлеровских захватчиков. «Слово конструкторов» обошло все заводы, вдохновляло на подвиг воинов, которые вели на врага танки, самолеты, поднимались в атаку. Фронт был уверен, что советские инженеры создадут грозную технику для разгрома фашистов.

В первые дни войны на одном из ночных совещаний в наркомате В. А. Малышев медленно зачитал два коротких сообщения с фронта:

«На Луцком направлении в течение дня (29 июня 1941 года – Д. И.)развернулось крупное танковое сражение, в котором участвовало до 4 тысяч танков с обеих сторон. Танковое сражение продолжается».

На следующий день, 30 июня,

«...на Луцком направлении продолжаются крупные танковые бои, в ходе которых наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по танкам противника. Результаты боев уточняются».

Зачитав эти сообщения, Малышев добавил:

– Вот это бой! 4000 танков! А мы над чем бьемся? 200 – 300 Т-34 в месяц на головном Харьковском заводе!.. Надо довести выпуск до 100 танков в день!

Это была совершенно иная мера, задание чрезвычайно сложное. Танк на конвейере! Даже видные специалисты по организации массового производства задумались: нигде в мире не было не только массового, но и крупносерийного производства танков. Поэтому первые предложения высказывались осторожно.

Малышев уже в основном знал, что надо делать.

24 июня он докладывал Политбюро ЦК ВКП(б) о нуждах танкового производства. На следующий день, 25 июня, Политбюро приняло решение об увеличении выпуска тяжелых и средних таков. В соответствии с этим решением изданы два совместных постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР: «О производстве брони и танков КВ» и «Об увеличении выпуска танков КВ, Т-34 и Т-60, артиллерийских тягачей и танковых дизелей на III и IV кварталы 1941 года».

Затем Вячеслав Александрович с группой директоров, специалистов, конструкторов побывал в Горьком и на Урале, изучал возможность переключения на новый профиль гигантов советского машиностроения, перераспределения в пользу танкового производства ресурсов металла, оборудования, топлива, рабочей силы.

В цехах Челябинского тракторного завода в то время разворачивался выпуск тяжелых танков КВ-1.

– Какой месячный план выпуска КВ? – спрашивал Малышев у директора завода М. И. Шора.

– За первое полугодие ЧТЗ выпустил всего 25 танков КВ, по 4 – 5 машин в месяц,– ответил Шор.– Сами знаете наши трудности.

Вячеслав Александрович остался недовольным;

– Сегодня дайте столько, сколько можете. Но завтра... Завтра на фронт должны идти танки не по одному в день, а десятками. Сотнями – в месяц! Что вам нужно для этого?

Освоение КВ на ЧТЗ шло медленно. Конструкторы тогда находились в Ленинграде, не хватало технологов, высококвалифицированных рабочих-универсалов, негде было полностью разместить оборудование для изготовления нового объекта. Требовались десятки и сотни специальных станков.

Малышев видел, понял все это и обещал в первую очередь укомплектовать завод недостающими инженерными кадрами танкостроителей.

Директор ЧТЗ сразу ухватился за это обещание и попросил оставить на заводе Илью Александровича Маслова, главного технолога одного Кировского завода. Маслов входил в группу специалистов, сопровождавших Малышева.

– Согласен,– ответил нарком.

– Разрешите слетать за семьей? – попросил Илья Александрович.

– Правительство позаботится об этом, немедленно начинайте работу здесь!

...Уже утром 25 июня 1941 года на Харьковский танковый завод имени Коминтерна пришла телеграмма за подписью В. А. Малышева. В ней говорилось, что в связи с необходимостью развертывать поточное конвейерное производство на ЧТЗ главный инженер завода Сергей Нестерович Махонин должен срочно прибыть в Челябинск.

В ту же ночь директор Ю. Е. Максарев, парторг ЦК ВКП(б) С. А. Скачков и другие руководители завода проводили Махонина в Москву. Он выехал на стареньком пикапе. Если учесть, что Сергей Нестерович сложением был могуч, роста немалого, то поездка в Москву в тесной кабине была для него не из легких. К полудню 26 июня он уже был в наркомате. Там ему сказали:

– Немедленно поезжайте в Ленинград, на Кировский завод. Отдохнете в поезде... Все понимаем: вы делали Т-34 и мотор В-2, теперь нужно срочно организовать конвейерное производство на ЧТЗ танка КВ. В Ленинграде ознакомьтесь с производством танка, возьмите кое-кого с собой и сразу же выезжайте в Челябинск... Вячеслав Александрович сейчас на Урале...

Бывший выпускник Военно-технической академии, успевший поработать конструктором, начальником отдела и главным инженером, Махонин приобрел репутацию одного из крупнейших военных инженеров. Немногословный, неторопливый, казавшийся даже тугодумом, умеющий, как говорили начальники цехов, «душу вымотать» – и чем? – каким-то активным ожиданием, цепкой памятливостью, он был человеком-скалой в глазах Малышева. Он сам не кричал, но и не крошился от нажима, перегрузок. За молчаливость его прозвали дедом. Нередко за эту молчаливость, за особое махонинское «давящее ожидание» ему доставалось от начальства, но Малышев знал, что внешне замкнутый дед, в сущности, всегда необыкновенно пристально следил за производством, улавливая даже через интонации, тонкие увертки и покаяния должностных лиц завода действительное положение дел.

Эту же проницательность, охватистый русский ум Махонин проявил и на Кировском заводе, куда он прибыл 27 июня поездом. По сравнению с Т-34, кстати, тоже еще не лишенного недостатков, танк КВ показался ему во многом не избавленным и от лишнего веса, и от громоздкого «силуэта».

Вместе с директором завода Зальцманом Махонин обошел цеха, побеседовал в КБ, на участке сборки танков. Этого ему было достаточно, чтобы отобрать себе конструкторов, технологов, назначить руководителей групп.

Махонин выбрал для работы в Челябинске лишь одного помощника из конструкторов:

– На должность главного конструктора хочу просить Николая Леонидовича Духова,– сказал Махонин,– поскольку машину он знает лучше всех.

Этот выбор сразу заставил заводских товарищей иначе взглянуть на немногословного гостя.

Уже говорилось, что в ярком созвездии инженеров, конструкторов, технологов Кировского завода Духов был одним из самых блестящих талантов, и Зальцман, подумав, дал согласие, хоть в душе и не имел желания отпускать человека, которого высоко ценил как конструктора. Но государственные интересы стояли выше интересов своего предприятия.

«Самостоятельная работа будет большим стимулом в его конструкторских разработках. Там он сможет проводить свою техническую политику в конструировании танков. Обладая инженерным талантом и эрудицией, Духов успешно поведет за собой челябинских конструкторов, добьется новых успехов»,– думал Зальцман.

Николая Леонидовича вызвали к директору и уведомили о назначении его главным конструктором Челябинского тракторного завода.

После разговора у директора Махонин зашел в кабинет Николая Леонидовича и спросил, как скоро Духов может подготовиться к отъезду.

– Собраться мне не долго, Сергей Нестерович,– ответил конструктор.– За день-два могу уложиться.

– Тогда до встречи в Челябинске,– попрощался главный инженер.

10 июля 1941 года Духов во главе группы конструкторов выехал на Урал. Вместе с ним ехала и его семья. На платформе стоял обтянутый брезентом новый танк КВ-3. Да, да!.. КВ-3, а не КВ-1. Возникает вопрос: почему? Сейчас ответим. Здесь нужно привести два любопытных факта.

В книге «Конструктор Морозов» В. Листового и К. Слободина читаю:

«Еще в 1940 году, когда был запущен в серийное производство танк Т-34, КБ Харьковского завода сразу же принялось за его модернизацию. Созданный конструкторами танк Т-34М был расценен как важный шаг вперед в развитии бронетанковой техники и даже намечался к выпуску».

И в самом деле, военные, руководители танкового полигона почти настояли о снятии с производства танка Т-34 и запуске вместо него модернизированного Т-34М.

...Война застала директора Харьковского завода Ю. Е. Максарева в Москве. Он сразу же позвонил Малышеву. Неизменный помощник наркома В. С. Сумин предложил:

– Срочно приезжайте! Вячеслав Александрович скоро будет. Вы понадобитесь...

Разговор у наркома был коротким:

– Немедленно возвращайтесь на завод,– сказал Малышев.– Никаких модернизаций и никаких модернизированных Т-34, задерживающих выпуск машин. Фронт будет поглощать танки тысячами. Чтобы не тормозить их поток, конструкция должна быть незыблемой. Следите за этим со всей строгостью, охраняйте от изменений каждую гайку, каждый болт. Улучшения, модернизация – потом, после налаживания потока, без снижения выпуска машин. План.– И тут Малышев сделал, как всегда, отметку в знакомой всем в наркомате записной «Красной книжечке»: – 250 машин в месяц уже в июле. Считайте это не приказом наркома, а... постановлением Совнаркома. И немедленно по возвращении на завод всю документацию на Т-34 отправить с группой специалистов на Волгу.

– Как? В «Красное Сормово»? Судостроителям?

– Да, в ближайшие дни, вероятно, многое прояснится...

Так обстояло дело с танком Т-34.

Иначе произошло с танком КВ. Эшелон с образцом танка КВ-3, с конструкторской и технологической документацией, в сопровождении Духова и группы конструкторов и технологов двигался на Урал. И хотя этому эшелону давали зеленую улицу, до Челябинска доехали только на тринадцатый день. В дороге Духов и конструкторы напряженно работали. Подолгу спорили по тому или иному вопросу. На больших стоянках Духов брал ведро и выбегал на перрон набрать кипятку, обходил каждую семью в эшелоне. Если кто из товарищей предлагал свои услуги, говорил, что неудобно главному конструктору бегать по станции с ведром в поисках горячей воды, Николай Леонидович отшучивался:

– Пока я гуляю, вы работайте. Как только пойдет поезд, выслушаю ваши предложения.

Седой Урал встретил ленинградцев новостями.

Читатель помнит: до начала войны состоялось решение о том, что ЧТЗ делает танки КВ-1, а Кировский завод переходит на выпуск КВ-3. В этом направлении и велась подготовка производства. Но с началом войны было принято новое решение: продолжить на Кировском заводе производство танков КВ-1, а на Урале с 1 июля развернуть подготовку производства танков КВ-3. Это было связано с тем, что 85– и 107-миллиметровые пушки, которые ставились на КВ-3, производились на Урале и возить их в Ленинград не было смысла.

Что же могло произойти, если бы КВ-3 поставили на производство на ЧТЗ? Кировский завод прекратил бы выпуск КВ-3 к сентябрю 1941 года, а ЧТЗ, прекратив работы по КВ-1 (они у него уже заняли около года) и перестраиваясь на производство КВ-3, потратил бы 3 – 4 месяца дорогого времени и вновь вернулся бы к производству танка КВ-1.

Но, к счастью, этого не случилось благодаря вмешательству Малышева. Кировцы в Челябинске разгружали эшелон, когда пришел приказ: никаких танков КВ-3, выпускать только КВ-1.

Но при начале выпуска танка КВ-1 на новом заводе нужно было запустить в производство и новую КПП. Ведь вся документация была с Шашмуриным, который приехал вместе с Духовым.

Русское чудо

Гитлеровская Германия безмерно хвасталась традиционным «немецким порядком». Но, имея в своем распоряжении громадные ресурсы и производственные мощности Рура, Силезии, Эльзас-Лотарингии, а также в захваченных странах – Австрии, Франции, Бельгии, Голландии, Чехословакии,– фашистские заправилы не смогли создать высокоорганизованного военного хозяйства, развернуть полностью потенциальные силы экономики. На этом пути неодолимой преградой встали объективные законы капиталистического производства.

Как-то прочитал в одной книге фразу и выписал ее: «Мост Победы, который мы обязательно построим, будет опираться на два берега – фронт и тыл». Так сказал сталевар с Магнитки, уходя на фронт. Удивительно емкое выражение. Такими мыслями тогда и жила вся страна. Ценой величайшего напряжения воли, сил, массовым героизмом на фронте и в тылу был построен Мост Победы. Но был еще один решающий фактор в этом – величайшая организованность, основанная на преимуществах социалистической экономики, общественной собственности на средства производства, руководящей и организующей деятельности партии во всех звеньях; от Политбюро ЦК ВКП(б) до партийных организаций на местах.

Коммунистическая партия и ее Центральный Комитет смогли успешно мобилизовать экономические силы страны в условиях массовой эвакуации промышленных предприятий, быстро и гибко маневрировать производственными мощностями. Партия выступила коллективным организатором производства. Собранность, всенародный подъем, высокий патриотизм слились в единое целое.

...Третий день войны. Американский конгрессмен Мартин Дейс вещал:

«Гитлер через тридцать дней уложит Россию на лопатки».

Ему вторили американские газеты. К примеру, «Нью-Йорк пост» писала:

«Для того, чтобы Красная Армия могла спастись от катастрофы, в течение короткого времени должно последовать гораздо большее чудо, чем это было когда-либо со времени написания библии».

Но, вопреки пророчествам конгрессменов и газетных трубадуров, это чудо произошло.

30 июня 1941 года по решению Президиума Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО) под председательством И. В. Сталина. В этом чрезвычайном органе была сосредоточена вся полнота власти в государстве, чтобы объединить усилия фронта и тыла в вооруженной борьбе с врагом.

Еще за 6 дней до создания ГКО, Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 24 июня был создан Совет по эвакуации, председателем которого был назначен Н. М. Шверник, его заместителями – А. Н. Косыгин и М. Г. Первухин. Совет определял порядок, сроки, очередность и конечные пункты эвакуации людей и материальных ценностей. Его решения, утвержденные правительством, являлись обязательными для всех партийных, советских и хозяйственных органов.

О том, какая огромная работа была проделана Советом по эвакуации, говорят данные, приведенные в книге «Великая Отечественная война Советского Союза 1941– 1945». В течение июля – ноября 1941 года было перемещено на Урал, в Сибирь, Поволжье, Казахстан и Среднюю Азию 1523 промышленных предприятия, в том числе 1360 крупных, преимущественно военных заводов. По железным дорогам за пять с лишним месяцев войны прошло около полутора миллионов вагонов с эвакуационными грузами.

Это было действительно чудом, великим переселением... В октябре 1941 года, казалось, полстраны находится на колесах. В эшелонах, спешащих на запад,– танки, орудия, броневики, полевые кухни, цистерны с горючим. А навстречу потоку, идущему к фронтам, двигались тысячи составов: вагоны с людьми и платформы со всевозможным оборудованием, металлоконструкциями, подъемными кранами. Не было в мире прецедентов, когда заводы-громады с их многотысячными коллективами в считанные дни снимались с фундамента в одном конце гигантской страны и через короткое время, почти с колес железнодорожных платформ, пускались в ход в другом. У нас это было.

Немецкое радио без устали, взахлеб твердило о паническом бегстве русских, о беспорядочной эвакуации нашей промышленности якобы куда глаза глядят. Но через несколько месяцев фашисты на собственной шкуре почувствовали результаты этого «панического бегства». Спустя годы, английский журналист Александр Верт, проработавший всю Великую Отечественную войну в Советском Союзе корреспондентом газеты «Санди тайме» и радиокомпании Би-би-си, в своей книге «Россия в войне 1941 —1945 годов» напишет:

«Эту эвакуацию промышленности во второй половине 1941 года и начале 1942 года и ее „расселение“ на востоке следует отнести к числу самых поразительных организаторских и человеческих подвигов Советского Союза во время войны».

Шла эвакуация. В этом великом, невиданном мире перебазирования людей и промышленности в глубокий тыл у каждого завода, каждого человека была своя дорога, своя судьба...

Уже упоминалось о заседании Политбюро ЦК партии 24 июня и его решении об увеличении выпуска тяжелых, средних и легких танков. Присутствовавший на этом заседании бывший директор Ижорского завода и заместитель Малышева в наркомтанкопроме Михаил Попов (да, это тот самый Попов, который писал письмо в ЦК о броне) рассказал о таком моменте:

«– Сталин неожиданно спросил: „А где у нас бронепрокатные станы?“ Я ответил, что это известно всем присутствующим. В основном у судостроителей. На Севере – в Ижоре, в Приазовье – в Мариуполе, относительно небольшой стан есть на одном старом заводе.

– Эвакуируйте их немедленно на Урал, в Западную Сибирь...»

Читателю, наверное, трудно представить себе демонтаж стана, прокатывавшего листы длиной до 10 – метров, шириной от 3 до 4 метров. Это дело колоссальной трудности. Десятки валков, электромоторов, нагревательные колодцы, система коммуникаций, электромоторы, гидравлика, километры проводки...

Предложение эвакуировать бронепрокатные станы – исходную базу танкостроения – на восток смяло, жестко отбросило все, что каждый из наркомов, директоров, танкистов до этого планировал, замышлял. Но никто не потерял самообладания: ни председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский, ни генерал-лейтенант Я. Н. Федоренко – главный танкист, ни нарком тяжелого машиностроения Н. С. Казаков. Но нарком танковой промышленности Малышев почувствовал себя в положении железнодорожного машиниста, которому вдруг на полном ходу, на подъеме, когда и локомотив работает на пределе, добавили сотню тяжелых вагонов. От неожиданной тяжести в таком случае по всему составу пробегает судорожная волна, запоют, заскрипят, напрягаясь, сцепления.

Малышеву виделся бронелист, который вылетает в шуме и грохоте из-под валков, правится на особых прессах, режется огнем и мечом для деталей корпусов КВ и Т-34... И вдруг этот поток прекращается, а враг, уже подходивший к Минску двумя танковыми бивнями Гудериана и Гота, будет взламывать оборону на смоленском направлении, а затем рваться на Москву, а Геппнер поведет свой танковый клин на Ленинград. А на сборочных стендах нет листа, и сами бронепрокатные станы в десятках эшелонов, рассыпанные на тысячи узлов, еще проталкиваются – месяц-два – сквозь встречный поток военных грузов на перегруженных железнодорожных путях...

В ночь с 25 на 26 июня Малышев с группой директоров, конструкторов, как уже говорилось, вылетел в Горький и на Урал. Результат?.. 1 июля ГКО постановил перевести завод «Красное Сормово» на выпуск Т-34, кооперировав его с Горьковским автозаводом и рядом других предприятий Горьковской и Ярославской областей, а также утвердил план производства танков на оставшиеся месяцы 1941 года и на 1942 год. Таким образом, была создана комплексная база танкостроительной промышленности почти в самом центре европейской части СССР.

В течение четырех последних месяцев 1941 года в Поволжье и особенно на Урале на основе перемещенных и некоторых вновь созданных предприятий были развернуты танковые, корпусные и дизельные заводы. На базе Челябинского тракторного завода вырос мощный танкостроительный комбинат, заслуженно получивший в народе название Танкоград. Сюда из Ленинграда было перебазировано танковое производство КВ и Харьковский дизельный завод. На заводе заводов – Уралмаше, где раньше создавались главным образом уникальные крупногабаритные машины, началось серийное производство корпусов и башен танков КВ. Группа заводов во главе со Сталинградским тракторным образовала важную комплексную базу танкостроения в Поволжье. Одновременно предусматривалось перебазирование на Урал Харьковского танкового завода имени Коминтерна.

С 1 августа 1941 года на выпуск бронелиста переводился Кузнецкий металлургический завод. Наркоматы среднего машиностроения и черной металлургии получили задание обеспечить немедленную переброску прокатного броневого стана с Ижорского на Новотагильский металлургический завод и установить его к 1 сентября.

Управление производством танков, доверенное В. А. Малышеву, было ответственнейшей задачей. Об этом мне рассказывал И. М. Зальцман, а позже я прочитал в его и Г. Эдельгауза статье «Вспоминая уроки Танкограда» в одном из номеров журнала «Коммунист». Там говорится:

«Сложившаяся в годы войны организационная структура была чрезвычайно простой, в ней отсутствовали промежуточные звенья, по сути, выполняющие лишь передаточные, функции. Сверху донизу она была рассчитана на непосредственную связь руководителя с подчиненными. Наркомат танковой промышленности не имел никаких главных управлений, и все вопросы сразу же решались отделами его центрального аппарата в ходе постоянного общения с заводами. Для сближения наркомата с предприятием в начале войны руководитель комплекса уральских заводов был назначен одновременно заместителем народного комиссара и наделен всеми его правами и обязанностями. Заместителем народного комиссара является и главный конструктор Танкограда».

Танкостроительная промышленность получила задание во втором полугодии 1941 года значительно увеличить выпуск танков КВ и Т-34. Положение было отчаянным. В стране не хватало порохов для боеприпасов, металла. Невероятно трудное положение сложилось и на ЧТЗ. Не хватало броневых корпусов и башен, не было оборудования для обработки крупных деталей, заканчивался запас танковых пушек. Конструкторы, технологи, мастера, рабочие не дрогнули. Казалось, чем неразрешимее задача, тем яростнее брались они за ее решение.

– Прекратилась поставка танковых раций,– доложили директору.

– Доставайте самолетные и приспособьте их,– приказал Зальцман.

При сборке дизель-моторов неожиданно кончилось касторовое масло. Два часа на размышление отвел начальнику отдела снабжения М. Г. Ушкову директор завода. Михаил Григорьевич скупил в ближайших аптеках всю касторку.

Танкостроение – чрезвычайно металлоемкое производство. Из металла, который расходовался на один танк Т-34, можно было сделать, примерно, 10 больших автобусов, или 20 грузовых автомобилей, или 50 легковых автомашин. Для того чтобы организовать массовый выпуск танков, нужно было прежде всего обеспечить поставку металла и производство металлозаготовок в виде слитков, проката, поковок, штамповок и отливок из многочисленных марок черных и цветных металлов, из броневой стали – в крупных масштабах.

Большое количество металла понадобилось уже в процессе всеобщей перестройки заводов – в особенности чугунного литья. Оно требовалось для металлургической оснастки, строительства термических печей, изготовления приспособлений и других работ. А его не хватало.

В один из дней осени 41-го в присутствии генерала армии Г. К. Жукова В. А. Малышев доложил И. В. Сталину, что нет нужной стали для выпуска танков в количестве, установленном ГКО.

Сталин посмотрел на наркома колючим взглядом и сердито произнес:

– Почему вы мне об этом сообщаете? Вы задание от ГКО получили? Ищите! Выполняйте!

Г. К. Жуков после войны, вспоминая этот случай, рассказывал писательнице Елене Ржевской:

– И представьте себе – нашли! 300 тысяч тонн. Малышев написал Сталину докладную записку: «Имеется 300 тысяч тонн стали. Прошу разрешить использовать».

А это был фундамент Дворца Советов, который закладывался на месте разрушенного в 30-е годы храма Христа Спасителя. Храм строился около 50 лет в прошлом веке «в благодарность богу» за победу над Наполеоном и на память последующим векам. Но фундамент для строительства Дворца Советов, как ни насыщали его металлом, оседал на неблагоприятной почве, где выстоял храм. Строительство законсервировали.

Сталин прочитал записку наркома танковой промышленности, походил по кабинету, что-то обдумывая, а затем взял синий карандаш и написал резолюцию: «Разрешаю. Войну выиграем, построим заново».

Для размещения эвакуированных предприятий не хватало производственных площадей, жилья. Московский завод «Калибр», например, был размещен в Челябинске в недостроенном здании оперного театра. А некоторые предприятия начинали свою вторую жизнь буквально на пустом месте, в тайге. Это было еще одно чудо, но не «со времен написания библии», а со дня свершения Великой Октябрьской социалистической революции, вместе с которой родился не только новый строй, но и новый – советский человек.

Как раз в те дни и недели, когда танки были особенно необходимы фронту, когда враг угрожал Москве, производство их из-за вынужденной эвакуации ряда заводов упало до самого низкого уровня. Во втором полугодии план удалось выполнить лишь на 61,7 процента. Особенно заметно снизилось производство танков Т-34: если в третьем квартале их было выпущено 1121, то в четвертом только 765.

Кроме того, большое количество танков в первые дни войны, имея даже небольшие повреждения, осталось на территории, захваченной врагом. Имевшееся горючее было быстро израсходовано, а организовать его подачу в войска при стремительном продвижении врага не всегда удавалось.

В то же время противник, хотя и терял тысячи танков на советско-германском фронте, пополнял свой танковый парк в значительной степени путем восстановления подбитых машин. Главное же то, что на гитлеровцев работали не только мощные предприятия самой Германии, но и танковые заводы Чехословакии, Франции, других порабощенных стран Европы.

Чтобы временно удовлетворить нужды фронта в танках, пока развернется их выпуск на «Красном Сормове», Сталинградском тракторном и эвакуированном в Нижний Тагил Харьковском танковом заводе, ГКО решил срочно, с 1 августа 1941 года, на Горьковском автомобильном заводе наладить массовое производство легких танков Т-60 конструкции Н. А. Астрова. Правда, это были не Т-34, которых боялись немецко-фашистские войска, но и не устаревшие Т-26 и БТ. Они могли вполне соперничать с немецкими легкими танками Т– II и такими же машинами чехословацкого, французского и итальянского производства, находившимися на вооружении войск противника.

Производство танков КВ на ЛКЗ оставалось примерно на одном уровне до конца года: в третьем квартале было выпущено 492, а в четвертом – 441 танк.

Нерасторжимый сплав

11 октября 1941 года в Челябинск прилетела группа из 16 человек во главе с И. М. Зальцманом. Он стал новым директором ЧТЗ и одновременно заместителем наркома танковой промышленности СССР.

Говорить об этой сложной, волевой, целеустремленной, фантастически работоспособной фигуре очень трудно, ибо можно впасть в крайности.

В экстремальных условиях периода Великой Отечественной войны деятельность Зальцмана была сложной, а ответственность огромной. Мне кажется, наиболее верно подметил черты характера Зальцмана разметчик производственного объединения «Кировский завод» Б. Черняков:

«...Директор Кировского завода в предвоенные и военные годы Исаак Моисеевич Зальцман – личность столь же яркая, сколь и противоречивая».

И. М. Зальцман родился 9 декабря 1905 года в местечке Томашполь Винницкой области в семье портного. Там он закончил четырехклассную школу и с 14 лет начал работать на сахарном заводе. В 1922 году вступил в комсомол, занимал руководящие комсомольские должности. Одновременно учился в профтехшколе, получил среднее образование и специальность токаря.

В 1929 году поступил в Одесский политехнический институт, который закончил в 1933 году, и был направлен в Ленинград на завод «Красный путиловец», где работал в качестве мастера, заместителя начальника турбинного цеха, начальником этого цеха, главным инженером завода. В начале 1938 года Зальцман был назначен директором этого завода, который после смерти С. М. Кирова был переименован в Кировский.

Столь стремительный рост за неполных пять лет от мастера до директора крупнейшего предприятия страны объяснялся, конечно, незаурядными организаторскими способностями молодого инженера.

Вот что пишет далее о И. М. Зальцмане Б. Черняков:

«В тридцать три года, встав во главе одного из самых крупных и важных по своему оборонному значению заводов, он заявил о себе, как талантливый организатор производства. И. М. Зальцман – один из тех, кому принадлежит поистине историческая заслуга быстрого перевода на военные рельсы танковой промышленности страны. В самые трудные военные годы он был заместителем наркома танковой промышленности, а затем снова вернулся к руководству заводом. И недаром к его званию Героя Социалистического Труда прибавился во время войны орден Суворова».

Хозяйственный механизм тогда функционировал в экстремальных условиях. Фактор времени и интенсивный характер производства имели в то время решающее значение. Создавать, осваивать и выпускать все более совершенные танки надо было в предельно сжатые сроки. Только 35 дней с момента прибытия первого эшелона в Челябинск (всего их было 26) потребовалось коллективу харьковчан для того, чтобы начать серийный выпуск дизелей.

Черняков, многие, кто знал Зальцмана, отмечают также, что он не был лишен и недостатков, таких, как явное тяготение к волевым методам руководства, вспыльчивость, порой переходившую в грубость. Имея в годы войны практически неограниченные полномочия, данные ему Государственным Комитетом Обороны, он пользовался ими не всегда с должной мудростью и дальновидностью.

В то же время надо понимать, что многие его действия вызывались напряженной обстановкой, что шла тяжелейшая, кровопролитнейшая война, что в тылу, как и на фронте, действовали законы военного времени.

Зальцман был крут, и это всем известно. Но сотни людей могут привести примеры его доброжелательства, чуткости, особой душевной деликатности...

«Я по многим примерам знаю,– вспоминает старейший работник завода Н.. Ф. Шашмурин,– что в отношении к людям он не был пакостным, зажимщиком, вельможей и т. д.». И дальше: «И. М. Зальцман, как директор завода, был отличным организатором и проводником текущих оперативных задач. Рассматривать его деятельность в широком плане я не правомочен, но для нас, конструкторов, он в этом качестве был поистине незаменим. Не знаю случая, чтобы он не поддержал, тем более необоснованно затруднял нашу деятельность на производстве. Есть основание утверждать, что в этой области он был излишне доверчив».

Зальцман любил рабочего и знал о любви рабочих к себе. Однако он никогда не позволял себе никакой фамильярности в отношении к рабочим, не искал ложной популярности.

Я знаю из личного опыта, что в восприятии людей иной руководитель-крикун предстает обычно как отчужденная частица коллектива. После угроз он же будет заискивать, прибегать к ненужному похлопыванию по плечам, псевдодемократическому одариванию.

Вернемся к биографии Зальцмана. Не успел он закончить организацию выпуска тяжелых танков КВ на ЧТЗ, как в январе его назначили директором эвакуированного в Нижний Тагил Харьковского танкового завода. Полгода потребовалось ему вместе с Ю. Е. Максаревым, временно ставшим главным инженером завода, чтобы на новом месте наладить выпуск танков Т-34 на конвейере. 30 танков в день! Таков итог его деятельности на этом заводе.

Портрет И. М. Зальцмана был бы однокрасочным, если бы я не привел еще несколько эпизодов из его жизни и деятельности, рассказанные людьми, хорошо знавшими его.

В декабре 1940 года Советское правительство вынесло решение о срочном запуске в серийное производство самолета-штурмовика Ильюшина Ил-2. Это был летающий танк, так его назовут наши воины. Известно, что Ил-2 был бронированным, у него, как и у танка, имелся бронекорпус, расположенный в носовой и средней частях фюзеляжа и предохранявший жизненные узлы и агрегаты самолета (мотор со всеми его системами и кабину экипажа с оборудованием) от огня зенитной артиллерии и пулеметного огня авиации врага.

Изготовление бронекорпусов для Ил-2 поручили трем ленинградским предприятиям. Завод имени Г. К. Орджоникидзе должен был наладить замкнутое производство, то есть штамповать бронедетали, собирать из них готовые бронекорпуса и сдавать авиационному заводу. На двух других заводах производственный процесс расчленялся. Кировский завод получил задание изготовлять бронедетали, а Ижорский завод – производить сборку и сдавать готовую продукцию.

Прежде чем перейти к сути дела, отмечу, что в довоенные годы цех горячей штамповки Кировского завода представлял огромное производство с огненными печами, десятками прессов, подъемными кранами и другим крупным оборудованием. Конечно, такой цех на любом заводе не блещет чистотой. На рабочих верстаках этого цеха были и металлическая пыль, и капли масла, которые немедленно оставляли на чертежах грязные, жирные пятна, стоило их разложить в процессе работы на верстаке. По многолетнему своему опыту конструктора знаю, что это никого и никогда не смущало – ведь это обычная работа.

Для кировцев освоение процесса штамповки и закалки авиационной брони было новым и шло без особого энтузиазма – и без бронекорпусов для Ил-2 у них было много срочных заказов, особенно по выпуску танков КВ. Так продолжалось до тех пор, пока парторг ЦК ВКП(б) на авиационном заводе Мосалов в очередном докладе в Центральный Комитет партии не заострил внимание на запаздывании поставки бронекорпусов. Из ЦК последовал звонок А. А. Жданову – секретарю ЦК, первому секретарю Ленинградского обкома партии – срочно разобраться в обстановке. Жданов связался с директором ЛКЗ Зальцманом, потребовал доложить о состоянии работ по бронекорпусу для Ил-2.

Зальцман, захватив с собой из цеха несколько «разукрашенных», в масляных пятнах, местами порванных чертежей элементов бронекорпуса, поехал к Жданову:

– Андрей Александрович! Разве можно быстро и качественно работать по таким скверным чертежам? И тут же пояснил:

– У меня на заводе сидит представитель самолетного ОКБ Виктор Николаевич Бугайский. Вот он со своими конструкторами так и «разукрашивает» свои чертежи...

Жданов отругал Зальцмана за то, что тот раньше не доложил ему о плохом состоянии технической документации, полученной от Ильюшина. В заключение объявил:

– Завтра я выезжаю на доклад Сталину, расскажу ему и об этом безобразии. Вам, Исаак Моисеевич, предлагаю выехать в Москву со мной, а сейчас возвращайтесь на завод и принимайте срочные меры для изготовления бронедеталей для Ил-2.

Бугайский тут же позвонил в Москву Ильюшину и рассказал ему о случившемся.

– Я сам приеду в Ленинград,– сказал Сергей Владимирович.– Встречай меня утром.

Прибыв в город на Неве, Ильюшин рассказал Бугайскому, что ему позвонил Сталин и сказал, что он, Ильюшин, безответственно отнесся к важному делу и выдал Зальцману негодную техдокументацию. Объяснений он даже слушать не стал, отослал к Жданову. Вот и пришлось срочно Сергею Владимировичу приехать сюда.

Ильюшин и Бугайский отправились на Кировский завод. Здесь в цехе горячей штамповки они заметили значительные перемены. Прежде всего им сообщили, что Зальцман снял с должности начальника этого цеха. Затем воочию убедились, что на многих прессах идет энергичная работа по освоению штамповки элементов бронекорпусов. Это задание объявлено в цехе главным, на его выполнение поставлены лучшие люди, им выписаны аккордные наряды.

Довольные увиденным на Кировском заводе, авиаконструкторы направились в Смольный, к Жданову, которому показали чертежи своего ОКБ, продемонстрировали светокопии этих же чертежей, «разукрашенные» технологами Кировского завода для своих нужд. Ильюшин объяснил причину этих «разукрашиваний», и все стало на свои места...

После эвакуации ряда промышленных предприятий с запада на восток, в Челябинске образовался поистине производственный конгломерат, в лучшем смысле этого слова: уральцы, москвичи, ленинградцы, харьковчане и тысячи, как правило, неквалифицированных людей со всех концов страны. В совместном труде они успешно решали задания Родины по производству танков. Но при этом Зальцмана обвиняли в гонении представителей Челябинского тракторного завода. Видимо, здесь была доля его вины, как директора завода, да и как заместителя наркома. Как же он реагировал на это обвинение? Приведу пример.

Начальником производства особо ответственных узлов танков был представитель целой династии кировцев – К. Е. Титов (тот самый Титов, который в числе 16 ленинградцев с Зальцманом прилетел в Челябинск 11 октября 1941 года). Это был отличный организатор, крупный специалист, авторитетный и уважаемый в коллективе человек. Так его характеризовали мне ветераны-кировцы. Кстати, уже в послевоенные годы, по возвращении в Ленинград, на Кировский завод, Титов избирался депутатом Верховного Совета СССР.

В своих воспоминаниях он рассказывает о таком случае.

«На одном широком совещании (это было в 1942 году) Зальцман потребовал от меня сверх плана изготовить 6 комплектов узлов танковых трансмиссий. Я напомнил ему, что еще накануне мы совместно установили – в силу ряда причин выполнение планового задания не обеспечено, неосуществимо. Однако с большим напряжением коллектив выполнял не только план, но и большую часть дополнительного задания. Об этом директор завода прекрасно знал.

Однако на очередном совещании Зальцман очень жестко обошелся со мной и огласил приказ о моем увольнении за невыполнение приказа.

Когда я покинул зал заседаний, референт директора вручил мне пакет с указанием вскрыть его дома, что я и сделал. Там оказалась записка Зальцмана следующего содержания: «Кузьма! Пойми меня правильно. Так нужно. Отдохни. А потом будем считать, что нарком (В. А. Малышев) освободил тебя от исполнения моего приказа. В пакете была путевка в дом отдыха».

Насколько справедлив или ошибочен поступок Зальцмана в этом случае, пусть судит читатель.

Челябинский Кировский

Теперь уже трудно представить себе, что до 22 июня 1941 года уральские заводы не выпустили ни одного танка, что продукция эта была им незнакома. Трудно потому, что каждый танкист-фронтовик знает: танки в годы войны шли с Урала.

Как проходила эвакуация ленинградского Кировского завода в Челябинск? Об этом уже написано и рассказано немало. Да и это не тема нашей повести. Но кое-какие эпизоды, характеризующие ход такого гигантского мероприятия, привести следует.

Переломным на ЧТЗ оказался сентябрь 1941 года, когда сюда прибыло 6000 рабочих и 700 станков с ЛКЗ. А всего в октябре – ноябре 1941 года из Ленинграда в Челябинск было эвакуировано свыше 15 тысяч лучших мастеров, квалифицированных рабочих и членов их семей. Туда же перебазировали наиболее ценное оборудование.

Василий Иванович Ефимов, вспоминая те дни, рассказывает:

– Я на Кировском на сборке работал. Жили неплохо. 10 июня дочка родилась. Только-только привезли из роддома... Вдруг – война. Многие ушли добровольцами на фронт, не раз и я просился, не отпускали. Однажды вызывают в заводоуправление: «Собирайтесь». Куда – не сказали. Летели самолетами до Тихвина. Потом погрузились в теплушки и почти месяц прожили на колесах.

После тяжелого вздоха, Василий Иванович продолжил:

– Что было, когда прибыли? Рая не было, остальное было. Стены без крыши, крыши без стен, ботинки брезентовые на деревянной подошве, селедка без гарнира. Народу со всей страны тьма тьмущая. Станки, оборудование, машины – день и ночь поступали. Всего не расскажешь. Одно слово – эвакуация.

Челябинцы встречали ленинградцев с особой теплотой. С поезда сразу вели в столовую. Там дежурил врач. Часть людей направлял прямо в больницы. Но на следующее утро они были уже в цехах.

Как ни странно, славу первоклассного предприятия Челябинскому тракторному заводу создали именно специфические трудности. Ведь производство боевых машин требовало серьезного изменения технологического процесса, перепланировки и перестановки оборудования, изготовления новой оснастки, инструментов – короче говоря, коренной ломки и перестройки почти всех цехов.

Приняв под свое начало ЧТЗ, новый директор Зальцман шел к своей цели решительно. Тракторное производство было приостановлено: станки срывались с фундаментов, перетаскивались на новое место, где стояли сиротливо, никому ненужные. А ломать то, что вчера с любовью и большим трудом налаживалось, не просто. Некоторые кадровые рабочие завода буквально плакали.

Жизнь показала, что Зальцман, ломая старые линии, приспособления для тракторного производства, оказался прав: после войны к старой модели трактора возвращаться не пришлось... Особо нажимал он на концевые операции, не «слезал» со сборочного цеха. «Нет заготовок – посылай людей, иди сам, проси кузнецов»,– требовал он от начальников механических цехов.

Снег сыпался сверху, застывшую эмульсию смывали кипятком... Порой станки ставили моментально, иногда даже не заливали фундамент бетоном. Шлифовальные, зуборезные, требующие особой точности, правда, успевали все же и в этих условиях устанавливать капитально, чтобы не было тряски. Механики так уставали, что, получив отдых на 3 – 4 часа, здесь же, в подсобке засыпали. Иной засыпал, только начав снимать сапог. Один-то сапог он снимал, а на другой уже не хватало сил. Начнут человека будить, он проснется и... начинает снимать второй... Смешно, но и посмеяться не было времени: «Не спал, а на работу пора...»

Маневрировать приходилось даже отдельными станками, перенося их из цеха в цех, заимствуя временно «у соседа».

Кроме ленинградцев и москвичей на территории ЧТЗ разместился и Харьковский дизельный завод, возобновивший производство танковых моторов В-2.

Но если моторостроители-харьковчане, сохранившие и командный персонал, и основное оборудование, в Челябинске остались особым производством, заводом в заводе, то в танковых цехах многое было гораздо сложнее. Легендарный Танкоград, фантастические догадки о котором будут страшным кошмаром давить на инстинкт и сознание гитлеровской верхушки, складывался не вдруг, а в атмосфере исканий, споров и борьбы.

До войны челябинские машиностроители понимали, что хорошо налаженное массовое поточное производство тракторов не требовало высокой квалификации рабочих. Иное дело танк, особенно такой, как КВ. Он пока изготавливался небольшими сериями с подгонкой многих сложных деталей и наладкой. Делали это опытные мастера. Но для массового производства таких мастеров не хватало. Поэтому требовалось прежде всего максимально упростить конструкцию многих узлов танка. И здесь вступали в конфликт конструктор и технолог – извечный и плодотворный. Лучше всех знал и понимал этапы этого традиционного конфликта нарком В. А. Малышев. Конструктор, как правило, влюблен в свою машину. Создавая ее, он добился идеальной компоновки, гармонии между огневой мощью, броневой защитой, мощностью двигателя, учитывая массу других обстоятельств (удобство работы экипажа, замены и ремонта узлов и т. п.). Немаловажным он считал и возможность перевозки танка по железной дороге...

И вдруг конструктор получает от технолога отзыв: «Конструктивное оформление ряда деталей осуществлено таким образом, что выполнение их штамповкой затруднительно и для изготовления требуется значительное количество ручного труда. Для освоения в серийном производстве необходимо значительное количество оснастки. Целый ряд деталей ввиду сложности конфигурации вообще нельзя отлить» и т. д. В общем, узел, по заключению технолога, нетехнологичен, требуется его коренным образом переработать. Такое заключение подобно традиционному ушату холодной воды.

Конечно, технолог по-своему прав. Но не так то легко соглашается с ним конструктор. Обычно он резко отвергает всякие изменения. «Отехнологиченное» детище кажется ему чужим, непохожим на то, которое он выстрадал.

В таких случаях спор выносится на уровень главного конструктора и главного технолога завода. У них конфликтующие конструктор-разработчик и технолог излагают свои точки зрения...

Верные себе челябинцы настойчиво боролись за организацию конвейера или хотя бы его элементов, тянулись к тому, чтобы, скажем, свободную ковку, рассчитанную на первоклассного кузнеца, перевести везде на штамповку, где чутье, опыт человека во многом заменяет штамп... Чтобы меньше было «возвратных» движений деталей, чтобы конфигурация их была проще...

Наркому танкопрома В. А. Малышеву, теперь почти безвылазно сидевшему на танковых заводах, и раньше приходилось быть арбитром в спорах конструкторов и технологов. Но сейчас на ЧТЗ он должен был сглаживать нечто большее и серьезное – противоречия двух принципов, двух предприятий, двух заводов со своими устоявшимися традициями. И он постоянно думал над мучившим его вопросом: «Как совместить кировчан, бывших краснопутиловцев, представителей традиционного универсального предприятия и, с другой стороны, челябинцев, знавших только принцип крупносерийного производства?»

Выпуск танков на ленинградском Кировском заводе не мог быть крупносерийным. Сам принцип универсализма предприятия сдавливали это производство, подминали мысль конструкторов, заставляли их ориентироваться на специальное оборудование, на «кудесников»-слесарей, фрезеровщиков, литейщиков. Сейчас Малышев убеждался, что танк КВ – детище именно ЛКЗ, созданное в какой-то мере без расчета не только на крупносерийное производство, но даже просто серийное, изобилующее деталями сложной конфигурации, нередко не только малоунифицированными, но даже без намека на это...

На первых порах новое руководство завода и здесь, в Челябинске, решило, правда, без особой убежденности, по своему:

– Мы на Кировском заводе не знали конвейера, а танки делали...

Да, делали, но как? Собирали их стационарным методом – в сборочном цехе было несколько постоянных площадок, на которых танк обрастал узлами и деталями. Изготовление очень важных узлов возлагалось на рабочих-универсалов. Поэтому ленинградцы считали, что и на новом месте следует установить в цехе нужное количество тупиков, позиций для корпусов КВ и доставлять к ним детали россыпью, оснащать и сдавать. Умри, а танки дай!

Нельзя, конечно, видеть в этом только упрямство кировцев. У них опыт серийного производства тоже был. Они серийно выпускали тракторы «Универсал», полковые орудия... Но не танки. А танки нужны были немедленно.

Просматривая директорские распоряжения, протоколы совещаний у главного инженера, видишь муки рождения нового. Перемещались начальники цехов, участков, а корпуса пятидесяти КВ все еще стояли в тупиках. Бывшие тракторостроители искали нужные детали в груде металла, разбирались в последовательности сборки. Детали для них были новые, незнакомые. Иная из них и лежала на виду, но рабочие ее еще не знали. Попробуй найди.

Челябинцы же привыкли к другому, у них было все иначе. Тракторный завод, все его службы и цеха работали на главный сборочный конвейер, где каждый труженик выполнял только свою операцию. Обычно рабочие знали свои детали не по нумерации, а по прозвищам. Если начальник цеха или мастер спрашивал: «За чем задержка?», то в ответ можно было услышать:

– Опять не подали на конвейер барабан, клык и т. п.

Махонин твердо знал, а Духов понял сразу, что только сборочный конвейер даст возможность увеличить выпуск танков по сравнению со стационарным методом сборки. Понял Духов и другое: сборка КВ на конвейере требует изменения всего технологического процесса, рассчитанного на золотые руки слесарей.

Но многие ленинградские технологи, начальники цехов и другие работники никак не хотели принять челябинскую технологию, работать по-новому. Поточный метод в сборке выявил и недостатки в конструкции танка, ее крайнюю нетехнологичность. Много деталей нужно было срочно перевести с механической обработки на литье или штамповку, некоторые узлы упростить или совсем заменить, спроектировать новые, применив другие металлы.

Духов, тщательно ознакомившись с технологией производства на ЧТЗ, решительно заявил на планерке у Махонина:

– Будем переходить на челябинский метод!

– Тогда придется весь технологический процесс переработать,– выкрикнул кто-то из ленинградцев.

– Ну, что же, будем перерабатывать и немедленно. Ведь смотрите, что мы делаем? Опорный каток вытачиваем несколько суток. А сколько их нужно! Это ведь варварство – гнать столько стружки.

– Правильно! – поддержал Духова технолог-челябинец Артем Иванович Глазунов.– Каток мы можем отливать, потом проводить незначительную механическую обработку. Сколько сэкономим металла и времени!

Так в итоге побеждал принцип массового производства. Челябинские технологи А. И. Глазунов, С. И. Самородов, Ю. А. Божко, С. А. Хаит определили техническую политику завода.

В сжатые сроки конструкторский отдел, возглавляемый Духовым и его заместителем Михаилом Федоровичем Балжи, одним из самых опытных конструкторов ЧТЗ, проделал огромную работу, неутомимо перерабатывая чертежи КВ. Технологи потрудились над тем, чтобы не требовались уникальное оборудование и высокая квалификация рабочих. А когда переработка чертежей и технологий производства завершились, все облегченно вздохнули.

Скоро все три коллектива – челябинские тракторостроители, ленинградские танкисты и харьковские моторостроители – образовали столь прочный, нерасторжимый сплав, которому оказалось все по плечу.

Когда враг был у ворот Москвы

Во время оборонительных боев под Москвой у нашего командования на строгом учете находилась каждая боевая машина. Особенно не хватало средних и тяжелых танков. В этот период из Государственного Комитета Обороны почти ежедневно звонили на завод и просили дать для защитников столицы хотя бы несколько танков сверх плана. В один из таких дней со сборки доложили, что заканчивается запас двигателей. После эвакуации моторного завода из Харькова производство их в Челябинске еще не было налажено. У директора завода собралась очередная оперативка, и тут-то старший военпред завода полковник Александр Федорович Шпитанов вспомнил, что среди доставленного из Ленинграда имущества есть бензиновые моторы, которые прежде устанавливали на танках Т-28.

– Придется ставить на КВ мотор М-17,– произнес неожиданно для всех Шпитанов.– Конечно, в мощности он уступает дизелю, и это не может не сказаться на подвижности тяжелого КВ. Но сохраняются остальные козыри машины: мощная броня, сильное вооружение. А главное – выигрывается время.

– Хоть обстановка этого и требует, я возражаю,– категорически заявил Духов.– Хочу обратить внимание всех, что КВ проектировался под дизель В-2. С ним он может показать все свои лучшие качества. Если же поставим бензиновые двигатели М-17, танк будет гореть как свечка. Машины скомпрометируют себя.

Помолчав какую-то минуту, Духов добавил: – Танкисты потом будут бояться их брать.

Все притихли. Нарушил молчание Зальцман: – И как бы там ни было, Николай Леонидович, придется ставить бензиновый двигатель. Вы сделаете все возможное, чтобы он не горел,– спрячьте его в корпусе как следует.

Моторы тут же разыскали, их оказалось около сотни. По мощности они были слабоваты для КВ. Но, учитывая безвыходность ситуации, их направили на сборку.

Буквально сутки Духов и несколько его помощников не выходили из конструкторского бюро. Они произвели необходимые расчеты для установки двигателя, его центровки, сочленения с другими агрегатами КВ. И выдали цехам чертежи переходных деталей для установки бензиновых двигателей. Опытные рабочие изготовили необходимые детали. Шпитанов провел испытания. И вскоре около сотни тяжелых танков были отправлены с Урала под Москву. Они могли идти лишь со сниженной скоростью, иначе мотор перегревался. Но они шли в атаку и стреляли по врагу.

По штату того времени в танковых бригадах насчитывалось по 10 тяжелых машин. Этими КВ было укомплектовано до десяти бригад...

Впоследствии они участвовали в боях и на других фронтах. Когда двигатели израсходовали свой ресурс, их заменили штатными, дизельными. Это полковнику Шпитанову довелось делать непосредственно в боевых условиях, уже будучи заместителем командира 1-го танкового корпуса по технической части.

...В один из самых напряженных моментов битвы за Москву Зальцману позвонил Сталин. Поздоровавшись и расспросив о делах на заводе, Верховный приказал отправить эшелон с 30 танками под Москву.

– Товарищ Сталин,– начал докладывать Зальцман,– танки готовые есть, а вот стартеров к двигателям нет. Мы их получаем пока из Москвы, с завода «Динамо», а у себя их производство пока не наладили. У нас бушуют свирепые метели, и два самолета с необходимым грузом, пытавшиеся пробиться к нам, потерпели аварию.

– Танки ждет фронт,– произнес Сталин,– их нельзя задерживать и на день. Что вы думаете делать, товарищ Зальцман?

– Товарищ Сталин, сейчас дам команду грузить танки на платформы и позвоним в Москву на завод «Динамо», чтобы стартеры направили в вагоне встречного эшелона. С нашим эшелоном поедут монтажники, которые на станции встречи эшелонов перегрузят стартеры и до Москвы поставят их на танки.

– Товарищ Зальцман, а успеют ли ваши люди поставить стартеры на танки? Где, вы думаете, эшелоны встретятся?

– Где-то в районе Куйбышева или Пензы.

Сталин удовлетворенно хмыкнул и, попрощавшись с Зальцманом, повесил трубку.

Директор завода поехал с эшелоном танков и бригадой монтажников на запад. Как он и рассчитывал, около Куйбышева железнодорожные составы встретились. Работники завода перегрузили в свой эшелон стартеры и в пути ставили их на танки. Ставили во время движения эшелона, ставили днем и ночью, невзирая на непогоду, и Зальцман сам руководил работами.

Все это было и все это осталось в памяти Исаака Моисеевича. Этот эпизод он мне рассказал при нашей встрече:

«Так, прямо с железнодорожных платформ танки вместе с нашими рабочими и пошли в бой на одном из решающих направлений – битвы за Москву».

И на могучих КВ наши танкисты проявляли чудеса героизма.

Этот бой произошел 5 декабря 1941 года на Западном фронте под Москвой в деревне Нефедьево. О нем 8 декабря 1941 года написал корреспондент газеты Западного фронта «Красноармейская правда» Е. Воробьев, а в начале февраля 1942 года Н. М. Шверник об этом рассказал на массовом митинге в Лондоне.

...Ночь 5 декабря была такой темной, что не было видно дальше вытянутой руки, а танк можно было различить, лишь когда он двигался буквально по пятам.

Впереди, нащупывая дорогу, шагал лейтенант Павел Гудзь. Тяжелый КВ послушно следовал за своим поводырем. Он сейчас не шел, а полз, медленно полз... Это было во всех отношениях благом: и в ров не угодишь, и, когда мотор работает на малых оборотах, не виден огонь из выхлопных труб.

Еще в сумерки Гудзь присмотрел ветлы на берегу речушки, петляющей у околицы деревни Нефедьево. Заросли были густыми, у самой дороги. А то, что ветлы были низкорослыми, Гудзя не смущало, лишь бы укрыли танковую башню. Механик-водитель Кирин ввел машину в эту рощицу, как в гараж, и заглушил мотор.

По ту сторону речушки, в лощине, раскинулась деревня Нефедьево, занятая немцами. Противоположный берег был скрыт темнотой. Но Гудзь еще днем видел в бинокль: на улице стояли немецкие танки. Теперь он прикинул, что занял позицию метрах в семидесяти пяти от крайних изб, не дальше.

Гудзь приказал стрелку-радисту Татарчуку вылезти из танка и подать сигнал артиллеристам. Это под их канонаду Гудзь выводил свой КВ на позицию: за батарейным громом не слышно мотора и грохочущей поступи гусениц. Две ракеты одна за другой взвились ядовитым белым змеем. Мало ли ракет – красных, зеленых, белых – пытались раздвинуть черноту той декабрьской ночи. Но именно двух этих белых, одну вдогонку за другой, ждали наблюдатели на батарее. Сигнал был принят и артиллеристы замолчали.

Татарчук вернулся, закрыл за собой люк, но в машине не стало теплее. Зима 41-го! Она была особенно холодной. Каждый из членов экипажа примостился на своем месте и прикорнул в ожидании близкого боя, но вряд ли кто заснул. Лишь Старых остался дежурить у открытого люка.

Только вчера фронтовая судьба свела лейтенанта Гудзя с его экипажем. Он чувствовал себя не совсем уверенно и понимал, что еще меньше оснований для такой уверенности у его товарищей: идти в бой с незнакомым командиром! Каждый из них думал сейчас свою думу и, конечно, каждый терялся в догадках: каков он, новый командир танка? Не стушуется ли в бою? Хватит ли у него умения?

Комбат Константин Хорин пришел вчера с незнакомым лейтенантом.

– Вот ваш командир. А Старых займет пока место у орудия.

Невысокий, смуглолицый, черноволосый лейтенант в кожанке откозырял экипажу.

Танкисты встретили его по-разному: кто с открытой душой, а кто и недоверчиво. Но потом сошлись на том, что, уж если Хорин нашел нужным пересадить к орудию Старых, значит, новенький из отборного десятка. Только вот говорит он чересчур тихо, часто смущается, краснеет и, по слухам, до армии работал где-то в театре... Лейтенант очень молод, на вид ему года двадцать два – не больше. Но командир батальона обмолвился, что воюет с первых дней, чуть ли не с самой государственной границы.

Экипаж присматривался и изучал Гудзя, а он присматривался к экипажу.

Знать всех четырех в лицо и запомнить их фамилии не трудно. А вот как загодя узнать – стоящий ли это танкист, каков в бою? Гудзь про себя уже похвалил радиста Татарчука – парень исполнительный и расторопный, не стал зажигать ракеты близ танка, а отошел на солидное расстояние. И еще понравилось, как лейтенант Старых встретил вчера весть о своем понижении в должности – никакой обиды. Он всячески старался помочь Гудзю войти в курс дела, узнать все капризы машины.

Единственно, на что новый командир обратил внимание экипажа: необходимо опережать врага в бою, полностью использовать огневую мощь грозного КВ.

– Когда немец берется за снаряд,– сказал экипажу лейтенант,– мы уже должны выстрелить по нему. Кто первым выстрелит, тот уцелеет в дуэли.

Он говорил вовсе не поучающим тоном, а как бы напоминая эту истину самому себе...

Тот декабрьский рассвет 5 декабря был неторопким. Туман рассеивался медленно. Гудзь вылез на башню. Он стоял, упершись ногами в край люка, и всматривался вперед.

При скоротечном свете дальней ракеты ему удалось разглядеть крайнюю избу. Позже стал виден весь деревенский порядок. Где-то там, на улице, стояли танки, днем он насчитал их восемнадцать.

Восемнадцать против одного. Правда, все это были средние танки Т– III и Т– IV . КВ мог с ними состязаться, прикрываясь своей мощной броней. Главное – не подпустить близко, чтобы не ужалили.

Гудзь долго всматривался в деревню, затем закрыл глаза, словно так ему легче было напоследок обдумать план боя. Он спустился в машину и занял свое место.

– Начнем, друзья,– спокойно сказал он, но голос чуть дрогнул.

Все пятеро сняли с себя снаряжение, чтобы не мешало в тесноте боевого отделения.

Лейтенант решил ударить по головному танку, чтобы горящую машину увидели изо всех остальных, стоявших в затылок.

Подал команду:

– По головному, бронебойным, наводить под крест, огонь!

Прогремел выстрел, танк дернулся, проседая на балансирах. Гудзь и Старых стояли, прильнув к перископу и прицелу. Старых внес небольшую поправку и снова выстрелил.

Передний танк засветился в дрожащем пламени, а через четверть минуты выпустил красного петуха.

Второй танк зачадил дымным столбом без огня.

Татарчук до боли в пальцах сжал рукоятку и, плотно прижав приклад к плечу, готов был встретить немецкие экипажи и поводил стволом пулемета. Но никто не выскочил из горящих машин, даже люки не открылись.

Зарево вставало над деревней, отодвигая тусклый рассвет. Небо почернело, будто время повернуло вспять и на смену рассвету снова шла декабрьская ночь.

Пороховые газы и пламя первых выстрелов снесли, опалили верхушки ветел. Танк Гудзя стоял теперь «на самом на юру» – так выразился механик-водитель Кирин. Пока Гудзя выручало зарево, на него и рассчитывал командир: он знал, что из немецких машин сейчас танка не видно. Фашисты открыли ответный огонь, но он не был прицельным.

Экипаж неотрывно наблюдал за деревенской улицей, где поднялась паника. Немцы выбегали из домов полуодетые, несколько солдат выпрыгнуло из окон.

Татарчук открыл огонь из пулемета. Теперь танк, стоявший в засаде, полностью себя демаскировал, но командир не думал менять позицию – уж больно заманчивой была цель.

Не прошло и минуты, как танк содрогнулся в страшном грохоте. Ощущение у Гудзя было такое, будто его по танкошлему огрели кувалдой, после чего наступил конец света.

Снаряд ударил в лобовую броню, но она выдержала. Благословенны руки сталевара, который сварил эту снарядостойкую сталь.

Гудзя отшвырнуло от перископа, он больно ударился о что-то плечом, но тут же закричал:

– Быстрее! Опережайте их! Огонь!

Лейтенант Старых ничего не слышал, но понял командира.

Заряжающий едва успевал подавать снаряды, гильзоуловитель уже был набит до отказа. Саблин швырял пустые гильзы себе под ноги, складывал их за спину механика, бросал на десантный люк.

После трех десятков выстрелов дышать стало совсем нечем. Вентилятор гудел, выбрасывая загазованный воздух, но все равно все кашляли и задыхались.

Еще несколько раз свирепые удары сотрясли танк, но лобовая броня успешно противостояла им.

Уже пять танков горели на деревенской улице, высвечивая ее из конца в конец.

Гудзь мастерски использовал преимущества огневой мощи и толщину брони своей машины.

Вскоре один за другим запылали еще три немецких танка, не успевшие укрыться за домами. Гудзь даже приметил, что вокруг первого, головного, растаял снег, растопленный пожаром, и машина стояла на голой земле, как на черном острове.

Восемь чадящих костров, восемь зловещих факелов!

Откуда-то издалека донеслось нестройное «Ура-а-а». Или это броня отдалила клич? Пехота поднялась в атаку.

– Вперед! – скомандовал Гудзь.

Танк тронулся с места и пошел, набирая скорость. Командир опасливо посматривал по сторонам. Машина оставила выгодную позицию, где борта ее были защищены. Теперь она поневоле подставляла их противнику.

Танк миновал мостик, ворвался на деревенскую улицу. Немецкие машины бросились врассыпную. Гудзь дошел до западной околицы деревни и остановился за одной из крайних изб. Открыли люки. Все жадно глотали чистый морозный воздух. Саблин выбросил гильзы, которыми завалил весь пол.

Танк двинулся дальше. Немцы пытались преградить ему дорогу за околицей деревни. Но первым же снарядом лейтенант Старых с ходу подбил ближний танк, а вторым поджег еще одну машину. Восемь уцелевших танков бросились наутек от грозного КВ и скрылись по дороге на запад.

Кто-то из пехотных пулеметчиков или радист Татарчук догнал очередью немецких танкистов, которые выскочили из подбитых машин.

А Гудзь вел танк все дальше, настигая противника огнем, вминая в снег его орудия вместе с расчетом.

Но вот Саблин подал последний, сто восемнадцатый снаряд. Татарчук расстрелял последний, пятидесятый диск.

Остыл замок орудия, остыл на морозном ветру и раскаленный ствол пулемета.

В танке вовсе не осталось боеприпасов.

К этому времени в машине снарядами была вмята бортовая броня, разбит каток. Начал барахлить мотор.

Гудзь приказал повернуть назад. И танк медленно, боясь потерять гусеницу, двинулся через Нефедьево, уже занятое советской пехотой, прошел мимо горящих немецких машин, через мостик, мимо сожженных, вырубленных осколками ветел.

Когда танк вернулся на исходную позицию, его нельзя было узнать. Снаружи все смело: крылья, бачки, инструментальные ящики, запасные траки. Броня во вмятинах, царапинах, застругах, окалине.

Пять часов назад танк радовал глаз белой краской (это Кирин перекрасил его «для незаметности в пейзаже»). А вернулся опаленный дыханием боя, обугленный, закопченный...

Назавтра Павел Гудзь вместе с комбатом и корреспондентом фронтовой газеты насчитает на черной, покореженной броне танка двадцать девять вмятин.

И каждая вмятина была подобна шраму на его собственном теле.

За бой 5 декабря 1941 года в деревне Нефедьево Павел Данилович Гудзь был награжден орденом Ленина.

В 1947 году П. Д. Гудзь окончил Военную ордена Ленина академию бронетанковых и механизированных войск Советской Армии и остался здесь адъютантом. Много лет он руководил кафедрой академии. Ныне П. Д. Гудзь – генерал-полковник, доктор военных наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.

Так воевали наши танкисты на грозных КВ в тяжелейшем 1941 году.

Корпуса и башни

Приступившие к исполнению своих обязанностей на ЧТЗ 23 июля 1941 года главный инженер Махонин и главный конструктор Духов встретили сразу же массу сложностей в организации танкового производства на заводе. Челябинский тракторный завод не имел своего крупного металлургического производства, без которого не может обойтись выпуск танков. Нужна была кооперация с заводом, который имел такое производство. Поэтому еще 29 июня 1941 года знаменитый на всю страну завод Уралмаш получил распоряжение Москвы: освоить выпуск корпусов, башен и фигурного профиля-бандажа опорных катков для танков КВ и в августе дать челябинцам первую партию этой продукции.

Корпуса КВ, огромные коробки длиной до шести метров и шириной почти в два метра с массой сварки, газорезки, расточкой кромок... Это было нелегким делом!

Как вспоминает С. И. Самойлов, главный технолог завода, профессор Уральского политехнического института, положение было более чем трудным.

«Все детали корпуса танка КВ – производство началось с него – требовали в большей или меньшей степени механической обработки до сборки и последующей сварки. После сварки корпус – громоздкая тяжелая коробка сложных очертаний – подвергался окончательной механической обработке на крупных станках, так называемых расточках.

Технология изготовления корпусов требовала ни мало ни много, а 700 станков, отличных от тех, которыми располагал довоенный Уралмаш. 700 станков! Огромная цифра.

Малышев, как челнок в ткацком станке, носился из Челябинска в Свердловск, оттуда в Нижний Тагил и снова летел в Челябинск.

...Совещания в дирекции, переносившиеся порой в кабинет первого секретаря обкома партии, были в эти дни предельно конкретны. Вновь и вновь излагали Д. Я. Бадягин, И. А. Маслов и И. С. Исаев весь путь деталей корпуса. Заседания шли бурно, горячо. О мелочах Малышев просто говорить не разрешал: терялся темп, нужная острота, высота мысли.

«Бронелисты, а точнее, детали корпуса после термообработки...» Тут лица у многих невольно напрягались... Печей еще не было... «После термообработки,– продолжал Бадягии,– правятся, разглаживаются на прессах...» И слышался возглас: «А где они, эти прессы?»

Следовали подсказки членов комиссии Малышева: «Можно править и на ковочных прессах... У вас же есть они».

В ответ на это уралмашевцы резонно замечали: «А где же мы будем производить поковки для артиллерии – стволы орудий и казенники? Вы не знаете нашей программы по артиллерии».

Цепочка обрывалась – не было нужного звена. Неожиданный выход, реализованный уже осенью, подсказал, а затем и осуществил конструктор Д. Г. Павлов. На заводе до войны создавался пресс для производства дельты – фанера для самолетостроителей. Это должен был быть гигант в своем роде: он развивал усилие 12 тысяч тонн! Но пресс не был готов. И поэтому не отправлен. Это являлось спасением: решили разобрать его и из трех цилиндров с вспомогательным оборудованием сделать три бронеправильных пресса.

Так шла инженерная и организаторская, конструкторская и технологическая деятельность.

Иногда Малышев после многочасовой работы в кабинете директора Уралмаша Б. Г. Музрукова шел в цех, на участок бронекорпусного производства. Корпус КВ давался все еще очень трудно. Махонин и Духов сделали все от них зависящее, чтобы помочь заводу – предложили упрощенные соединения броневых листов.

Нововведение держало проверку под градом артиллерийских снарядов. И выдержало! Как потом рассказывал своим коллегам Духов, свою идею он хорошенько продумал еще в поезде по пути из Ленинграда в Челябинск, благо времени было достаточно.

Прибывали новые люди, оборудование, но как трудно было обрабатывать эту броневую коробку! Поворачивать ее, подносить детали к станкам... Надо было не только стыковать, добиться сопряжения различных плоскостей, порой до шести, но и зафиксировать на стенде положения бронелистов... Плоскости эти весом по нескольку тонн надо было профрезеровать, расточить, сделать отверстия для ходовой части. Корпус оборудовался и изнутри – готовилось моторно-трансмиссионное отделение, особые опоры для них, управления, изнутри приваривалась масса бонок и т. п. Коробка заполнялась гарью, фиолетовым дымом, газом. Днище приваривали, лежа на спине. И красными глаза у сварщиков были не только от того, что они «нахватаются солнечных зайчиков» от своих вспышек – от них защищал щиток. Но ведь рядом работает сосед, сбоку другой – и от их вспышек его щиток уже не защищен.

Люди работали безотказно, на просьбы директора, начальников цехов сварщики даже тогда, когда глаза уже были воспалены, клонило в сон, отвечали:

– Ничего, отлежимся часок, глаза отдохнут – и сделаем.

Но Малышев уже решил: так не может продолжаться! Необходимо срочно решать вопрос о внедрении автоматической сварки и здесь, на Уралмашзаводе. И прежде всего в бронекорпусном деле...

Литье танковых башен Уралмашу давалось с большим трудом. В изготовлении многотонных отливок сложной конфигурации, да еще из особых сортов стали, завод не имел никакого опыта. Сроки поставок не выполнялись. Напоминания и телеграммы не изменили положения. Тогда Махонин и Духов снова поехали в Свердловск.

В беседе с руководителями технологических служб завода ничего определенного добиться не удалось. Они ссылались на объективные трудности – недостаток оборудования, квалифицированных специалистов.

– Но ведь в Челябинске на сборке заняты люди, которые и танка-то раньше не видели. И ничего – работают. Учатся на ходу и работают,—убеждал свердловчан Махонин.

– Вот что, Сергей Нестерович, давайте поедем в обком партии, может, там нас поймут,– вдруг жестко сказал Духов. От его приветливости, мягкой улыбки не осталось и следа.

В обкоме шло заседание бюро. Ждать было нельзя, отведенный на командировку единственный день подходил к концу. Однако Духов не собирался отступать. Обычно осторожный в своих решениях, он почти никогда не прибегал к административному нажиму. Но если чувствовал свою правоту и видел, что иначе нельзя, не боялся даже крупных конфликтов.

– Где у вас книга жалоб? – спросил он секретаршу.

– На втором этаже.

Она назвала комнату.

В книге жалоб обкома партии Махонин и Духов записали требования к своим смежникам. Указали на необходимость срочно освоить технологию литья танковых башен. Конечно, записи отправили в ГКО.

Через несколько дней Махонин пригласил главного конструктора к себе в кабинет и протянул ему копию правительственной телеграммы, переданной из Москвы на Уралмаш. В ней свердловчанам предлагалось изменить отношение к требованиям головного завода.

Но для уральцев это дело было новое и все пришлось начинать с азов. Сначала попробовали вручную готовить земляные формы – так когда-то делали колокола. Вырыли на заводском дворе котлованы и отлили несколько башен.

Для серийного производства такой способ оказался непригоден. На одно остывание башни в земле уходило до двух суток. Преодолевая массу трудностей, стали осваивать механическую формовку. Число изготовленных башен постепенно стало расти. А дальше – больше...

Вот как вспоминают об этом сами уралмашевцы:

«Уралмаш перешел на выпуск военной продукции сразу же. Постановлением Совнаркома заводу поручалось изготовление бронекорпусов и башен для танков. Сроки на перестройку производства отводились минимальные. Танки Урала должны были остановить стальную гитлеровскую лавину, превзойти ее мощью и огнем. Перейти на серийное производство заводу, специализировавшемуся на выпуске несерийных машин и узлов,

крайне сложно. Но «надо» тогда звучало как приказ. И уралмашевцы совершили чудо, переведя цеха на военные рельсы, перестроив технологию в поистине фронтовом, героическом темпе.

Одним из первых взялся за изготовление военных заказов модельный цех. Это были модели башен КВ. Длина каждой 2900 миллиметров, допуски минимальные... Рабочие не выходят из цеха, пока модели не готовы. Спали в красном уголке по очереди, когда уже не в состоянии были держать инструмент. Не хватало размноженных чертежей, эскизов, просто элементарного опыта. На помощь приходила уралмашевская смекалка, привычка иметь дело с постоянно обновляющейся продукцией.

Первые отлитые в земляные формы башни оказались не слишком прочными; в тело брони попадала земля, нарушалась структура стали, образовывались раковины. У этого метода были и другие несовершенства – для каждой башни требовалась своя деревянная модель, амбразурное окно из готовой башни приходилось вырезать автогеном, тратить на это драгоценное время, дефицитный ацетилен. Огромное количество броневой стали, вырезанной из башни, шло в переплавку».

В этот начальный период освоения Уралмашем военной продукции у контрольного мастера модельного цеха Ивана Петровича Литвинова соседом по дому оказался военный, испытатель танков Николай Пермяков, человек молчаливый, тихий, вечно занятый своими мыслями. Приезжая с полигона, он подолгу не ложился спать, курил на кухне. Однажды Литвинов вышел к нему, сел рядом, собравшись с духом, поинтересовался:

– Ну, как там наша продукция?

Пермяков ответил не сразу. Откровенничать на эту тему можно не с каждым. Но это был свой, уралмашевский.

– Нормально. Отличная техника. Только вот башни. Хлипкие, понимаешь, не выдерживают лобового выстрела. Мы уже конструкторам докладывали, говорят, что думают... А немцы под Москвой, Ваня, так-то...

Конечно, не все башни после отливки получались некачественные, но даже если единицы! Ведь эта броня защищала сыновей, братьев и отцов тех, кто ее делал. «Башни должны быть надежными, и точка!» – постановили на заводе. Над решением этой задачи бились сотни людей, от ведущих конструкторов до простых рабочих.

Тем временем комсомольская организация Уралмаша распространила листовки с призывом: «Товарищи изобретатели и рационализаторы, стахановцы и служащие! Вносите ваши изобретения и рационализаторские усовершенствования в фонд обороны страны...»

Иван Петрович Литвинов прочел листовку и положил в инструментальный ящик одну из этих листовок.

Никогда еще в истории завода техническая мысль рабочих масс не была столь активной, как в первые военные годы. Технологические новации, предлагаемые уралмашевцами, пронизывали все производственные процессы, все более и более ускоряя выпуск военной продукции. Одним из замечательнейших достижений завода стало внедрение уже в 1942 г. скоростной автоматической сварки корпусов танков по методу академика Е. О. Патона. Ведущие американские военные фирмы пришли к этому спустя годы. А закаливание заготовок для танковых траков методом «бутерброда»! А рекордные съемы стали с квадратного метра пода печи, так и не перекрытые никем. Но об этом всем не расскажешь, ибо примеров технического, конструкторского творчества уралмашевцев, примеров величайшей рабочей организованности, трудового героизма были сотни, тысячи. Шла война, и завод тоже воевал. И по-своему держал оборону фронтовых рубежей. И наносил врагу удар за ударом. Недаром на знамени Уралмаша прикреплены боевые ордена.

Но вернемся к литью башен. Литвинов думал о них не переставая, изъяны при литье в земляные формы не давали ему покоя. Он поделился своими мыслями с Николаем Бурлаковым, тоже мастером модельного цеха, комсомольцем, и они стали думать о башнях вместе.

16 ноября 1941 года комсомольцы Иван Литвинов и Николай Бурлаков принесли в заводской комитет ВЛКСМ рационализаторское предложение, зарегистрированное под номером 1254. Суть его заключалась в том, чтобы отливать башни танков не в земляные формы, а в металлические, в кокиль, как называют это специалисты, с готовым амбразурным окном.

Кокильное литье само по себе было не новым и даже древним способом литья. Еще скифы в четырехместный металлический кокиль отливали наконечники стрел. Но чтобы отливать многотонную, громоздкую башню танка в кокиль – было смелым решением. Поэтому вокруг предложения Литвинова и Бурлакова начались горячие споры. Многие усомнились – получится ли? Да и за точность расчетов нельзя было поручиться, ведь делал их не инженер, а мастер, у которого за плечами только техникум. Но дело даже не в этом. Ведь и не всякий инженер может правильно сконструировать и рассчитать кокиль. Для этого, как выражаются инженеры, нужно быть кокильщиком. У этого мастера было уже два десятка принятых и внедренных рацпредложений. Да и время то было горячее, каждый день на счету. Надо было идти на технический риск. Решили попробовать, так как кокильное литье само по себе сулило большие выгоды и преимущества. Во-первых, их можно было использовать и тем самым избежать такой трудоемкой операции, как формовка. Во-вторых, при кокильном литье сокращается расход металла, в них отливка затвердевает быстрее, получается точнее, уменьшаются припуски на обработку, потребность в формовочных материалах. Отливки в кокиль характеризуются как более высокими механическими свойствами металла и лучшим качеством поверхности, так и большей точностью размеров, по сравнению с отливками в разовых песчано-глинистых формах.

Однако кокиль башни сулил быть громоздким и трудоемким сооружением, довольно высокой стоимости. Кроме того, при изготовлении кокиля необходимо было обеспечить свободное удаление отливки вместе с литниковой системой из формы, выход газов и устранить пригорание и приваривание отливки к кокилю, для чего поверхность полости кокиля нужно было покрывать огнеупорной облицовкой и краской.

Поэтому Литвинов и Бурлаков советовались с ведущими инженерами, литейщиками. Модель кокиля делали комсомольцы Василий Щербаков, Александр Тетляков, Александр Юрков. Литвинов и Бурлаков от них ни на шаг не отходили, едва возникала заминка – брались за инструмент. Дома в те дни Литвинов практически не бывал.

Первые две отливки в металлический кокиль башни Литвинов пометил знаком «ОП» – опытная партия. И попросил соседа Николая Пермякова, собиравшегося на полигон, их не жалеть.

Вернувшись с испытаний, Пермяков разыскал Литвинова, оттащил от контрольной плиты, обнял. «То, что надо, Ваня. Стоят ваши башни, как заколдованные».

Уже потом будет подсчитана годовая экономия от внедрения рацпредложения двух мастеров. Она составит два миллиона рублей. Потом выйдут листовки с их портретами, потом в лабораториях точно определят, насколько упрочилась структура металла, отлитого в кокиль, обнаружат дополнительный слой плотности, который приобретает отливка. Все это будет потом. Но никогда Литвинов не будет счастлив так, как в тот день, когда с испытаний вернулся и разыскал его в цехе Николай Пермяков. Остается добавить, что все причитающиеся вознаграждения за внедрение рацпредложения номер 1254, а оно было немалым, Литвинов и Бурлаков перечислили в фонд обороны страны.

Рацпредложение Литвинова и Бурлакова распространили и на другие танковые заводы. В кокиль стали отливать и башню танка Т-34.

Еще до войны инженерами В. С. Ниценко и В. Б. Бусловым и другими была решена проблема отливки башен. Это означало поистине титанический процесс в танкостроении и в литейном деле.

На Урале этот метод был усовершенствован и внедрен. Создатели кокильного литья башен удостоились Государственной премии.

Литые башни отлично показали себя во фронтовых условиях.

Так как кокиль использовался многократно, исключая потребность в трудоемкой песчаной форме, то уже на 10 – 15 заливках расходы на его изготовление полностью окупались.

У стен Ленинграда

К десятым числам сентября линия фронта вплотную приближалась к Ленинграду. Создалась реальная опасность выхода противника на окраины города вслед за отступавшими советскими войсками.

Подтянув дальнобойную артиллерию, противник 4 сентября произвел первые выстрелы по городу из 240-миллиметровых орудий. Этот день явился началом долгих и тяжелых испытаний для ленинградцев. Огонь велся одиночными выстрелами со стороны Тосно. Снаряды попали в заводы «Большевик», «Салолин» и 5-ю ГЭС.

8 сентября в 18 часов 55 минут авиация противника произвела ожесточенный налет на город, сбросив 6327 зажигательных бомб, а в 22 часа 35 минут тяжелые бомбардировщики неприятеля сбросили 48 фугасных бомб массой до 250 – 500 килограмм.

10 сентября в Ленинград прилетел новый командующий Ленинградским фронтом генерал Жуков. Когда он доложил в Ставку по прямому проводу: «В командование вступил», Сталин попросил к телефону Жданова и предложил эвакуировать Кировский завод на Урал, считая, что немцы не дадут работать. Учитывая конкретную обстановку в Ленинграде, Жданов и находившийся в его кабинете директор ЛКЗ Зальцман просили Сталина временно не трогать ЛКЗ и взяли на себя обязательство в ближайшие дни выпускать по 10 танков в день и восстановить производство полковых пушек в необходимом количестве. Предложение Жданова и Зальцмана было принято, и они слово сдержали.

«Удивительно мужественно», по словам Жукова, дрались войска и ленинградцы, оборонявшие ближние подступы к городу. Прославленный Кировский завод не только продолжал давать продукцию – тяжелые танки КВ и полковые пушки,– но и посылал на фронт бойцов. У порога родного города под огнем противника ополченцы превращались в опытных солдат. Впереди, как всегда, были коммунисты.

Трофейный немецкий документ, отнюдь не предназначавшийся для посторонних глаз, показывает как мужество наших людей, так и возможность боевой техники, создававшейся в те дни кировцами.

«Русский танк КВ-1 сумел достичь единственной дороги в тылу немецкой ударной группы и блокировал ее на несколько дней. Появившиеся первыми, ничего не подозревавшие грузовики с припасами были немедленно сожжены танком. Практически не было средств, чтобы справиться с чудовищем. Танк нельзя обойти, вокруг топкая местность. Нельзя подвезти боеприпасы, тяжелораненые умирали, их нельзя было вывезти. Попытка ликвидировать танк огнем 50-миллиметровой противотанковой батареи с расстояния 500 метров привела к тяжелым потерям в расчетах и орудиях. Танк не имел повреждений, несмотря на то, что, как выяснилось, получил 14 прямых попаданий. От них остались лишь вмятины на броне. Когда подвезли 88-миллиметровое орудие на расстояние 700 метров, танк спокойно выждал, пока оно будет поставлено на позицию, и уничтожил его. Попытки саперов подорвать танк оказались безуспешными. Заряды были недостаточными для громадных гусениц. Сначала группа солдат и гражданских лиц снабжали танк снарядами и припасами по ночам, затем все подходы к нему были перекрыты. Однако и это не заставило танкистов покинуть свою позицию. Наконец, он стал жертвой хитрости. 50 немецких танков симулировали атаку со всех сторон, чтобы отвлечь внимание. Под прикрытием ее удалось выдвинуть и замаскировать 88-миллиметровое орудие с тыла танка. Из 12 прямых попаданий 3 прошли броню и уничтожили танк».

Так описан подвиг безымянных советских танкистов сухим языком гитлеровского штабиста. А героические подвиги наших бойцов и командиров были не исключением, а повседневным правилом.

Но это свидетельство немецкого штабиста не только ода мужеству и героизму танкистов, но и ода самому танку – детищу конструкторов Кировского завода, ода грозной продукции золотых рук рабочих-кировцев.

К этому времени героические защитники легендарного города справились с труднейшей задачей: фронт под Ленинградом стабилизировался, непосредственная угроза городу была снята. 18 сентября Гальдер признал поражение германского оружия:

«Положение здесь будет напряженным до тех пор, пока не даст себя знать наш союзник – голод».

22 – 23 сентября ушли из-под Ленинграда на юг избитые у стен невской твердыни танки группы Гота, которой предстояло наступать на Москву. 22 сентября Гитлер отдал директиву:

«Стереть с лица земли город Петербург... Город надлежит блокировать и путем обстрела артиллерией всех калибров и непрерывными бомбардировками сравнять с землей. Если в результате этого город предложит капитуляцию, ее не принимать».

Началась эпохальная оборона Ленинграда. В связи с систематическим беспрерывным обстрелом завода с расстояния четырех километров обком партии и Военный совет фронта в эти дни предложили эвакуировать Кировский завод на правый берег Невы с расположением его в нескольких местах. Кировцы рассредоточили завод в течение трех ночей.

4 октября позвонил в Смольный Сталин, в кабинет Жданова, в котором в это время находились командующий фронтом Жуков и члены Военного совета фронта Кузнецов, Штыков, Капустин, Соловьев. Здесь же находился директор Кировского завода Зальцман.

Переговорив с Жуковым об обстановке на фронте, Сталин попросил к телефону Зальцмана и сообщил, что есть решение ГКО эвакуировать Кировский завод на Урал.

Зальцман стал убеждать Сталина, что Кировский завод, находясь в Ленинграде, окажет неоценимую помощь Ленинградскому фронту, поставляя ему танки и орудия. Сталин прервал Зальцмана словами:

– Вы, товарищ Зальцман, в романтику не играйте. Ленинград уже вне опасности. Нам нужно много танков, а не по десять штук в день. Эвакуируйте завод: людей и то оборудование, которое возможно,– самолетами. Жукову передайте, чтобы обеспечил всем необходимым для эвакуации. Как только прилетите в Москву, сразу же приезжайте ко мне.

Попрощавшись с Зальцманом, Сталин положил трубку. Но выполнять приказ по обеспечению эвакуации Кировского завода пришлось уже не Жукову, он сам 7 октября был в Кремле. На подступах к столице сложилось тяжелое положение.

– В Москве в те дни,– рассказывал мне во время встречи И. М. Зальцман,– несколько раз был у Сталина. Разговор, как правило, шел об обстановке в Ленинграде, а главное – как развернуть производство танков на востоке. Сталин неоднократно повторял: «Нужны танки! Сегодня без танков нельзя. Вы видите, чем берут немцы: массированными танковыми клиньями. Мы им должны противопоставить свои клинья». А военным неустанно повторял об истреблении танков врага, главной мобильной силы вермахта. «Беспощадно истребляйте вражеские танки!», «Свести к нулю превосходство врага в танках!»

В один из этих дней, оставшись вдвоем в кабинете, Сталин, осведомившись о делах в Ленинграде, спросил неожиданно:

– А как вам нравится Жуков?

– По-моему, товарищ Сталин, он родился в военной рубашке. В Ленинграде мне часто в эти дни пришлось с ним общаться и наблюдать за ним. Все члены Военного совета фронта пожалели, когда узнали, что вы его отзываете в Москву.

– Да, положение под Москвой серьезное, мы решили его назначить командующим Западным фронтом.

10 октября Г. К. Жуков стал командующим Западным фронтом, и когда ему об этом объявили, в кабинете был Зальцман. Жуков с ним поздоровался уже как со старым знакомым и сказал:

– Исаак Моисеевич, первый выпущенный танк заводом на Урале прошу прислать мне под Москву, для защиты столицы.

Сталин, слушавший этот разговор, сказал:

– Товарищ Жуков! Товарищ Зальцман здесь членам Политбюро обещал выпускать на Урале столько танков в день, сколько ему лет. Жаль только, что молод, всего 30 лет. Так, что ли, товарищ Зальцман?

– Так, товарищ Сталин!

Сталин говорил хрипловатым голосом – у него был грипп – и бросил следующую фразу почти без паузы, обращаясь к членам Политбюро и более всего к Молотову:

– А что, если мы назначим товарища Зальцмана наркомом танковой промышленности? – И, подумав, добавил: – Это намного разгрузит товарища Малышева.

Зальцман был поражен. Он ожидал чего угодно, но только не такого предложения, и стал отказываться, приведя множество, казалось, убедительных доводов, а главное, старался доказать, что не сможет работать на такой большой руководящей работе, не справится, так как не имеет достаточного опыта, так как еще очень молод.

– Это не препятствие, а преимущество,– вставил Сталин.

В разговор вмешался Молотов, он внимательно через пенсне смотрел на Зальцмана, изучая его, а затем произнес, немного заикаясь:

– Ра-а-з товарищ Зальцман не согласен быть наркомом, назначим его заместителем наркома и пусть курирует все танковые заводы на Урале и все заводы, связанные с производством танков.

– Правильно,– подхватил эту мысль Сталин, – и перенесет традиции краснопутиловцев на Урал.

Ободренный этим предложением Сталина, Зальцман все же не без робости произнес:

– И переименовать ЧТЗ в Кировский!..

В кабинете воцарилось молчание, все смотрели на Зальцмана, внутренне осуждая бестактность новоиспеченного замнаркома.

Только Сталин не понимал, почему у всех стал смущенный вид, и он спросил:

– А как он называется сейчас?

– Имени Сталина,– прямо смотря в глаза, ответил Зальцман.

Сталин сделал несколько шагов в сторону и, смотря куда-то в угол кабинета, проговорил:

– Ну, что же, имени Кирова, так имени Кирова, пусть будет так...

6 октября 1941 года приказом народного комиссара танковой промышленности СССР Челябинский тракторный завод был переименован в Кировский (ЧКЗ). Дань уважения прославленному коллективу, его мужеству, стойкости. Направляясь в далекий уральский город, ленинградцы ехали к себе, на свой завод, временно переведенный в Челябинск. За их спинами оставался осажденный, но не покоренный город, в котором жили их родственники и друзья, в котором сражались их отцы, сыновья и братья. Город, в который после длительной командировки они должны были вернуться. Ни один человек в Танкограде не посчитал это решение несправедливым. Опыт, мастерство, самоотверженность ленинградцев были ярким примером для тех, кто приехал в Танкоград.

Как мне рассказывал И. М. Зальцман, нужно было самолетами переправить в Челябинск 10 – 12 тысяч человек.

«Я точно не могу сказать, но думаю, что 10 тысяч человек нам удалось переправить самолетами до Тихвина».

Модернизация

Тревожные вести

Первые же недели войны для многих конструкторских бюро, создававших боевую технику, принесли вести о том, как она действует на фронте. Пришли такие вести в КБ Челябинского Кировского завода, где выпускались тяжелый танк КВ и дизель В-2, в Нижний Тагил, куда вместе с заводом было эвакуировано КБ, сконструировавшее знаменитый Т-34, а также в КБ завода, поставлявшего для танков пушки. Вести были хорошие.

Прекрасные тактико-технические данные Т-34 сделали его предметом восхищения и гордости наших танкистов. Он стал любимцем бойцов Красной Армии. В начале войны радовали танкистов и тяжелые КВ. Но вот с фронта стали приходить вести о том, что танки, прибывающие из Челябинска, хуже, чем КВ довоенного выпуска. Они слишком тяжелы и менее маневренны, часто выходят из строя.

О неприятных сигналах доложили наркому танковой промышленности В. А. Малышеву. Доложили и о том, что 10 марта на двух танках КВ разрушилась коробка перемены передач.

– Опять! – Тяжело вздохнул Вячеслав Александрович.

Разрушение КПП на КВ – старая болезнь. Она то затухала, то снова беспокоила. И не было времени ее изжить, вырвать, как больной зуб: ведь тогда надо менять целый узел!

Малышев стоял у окна в своем челябинском кабинете и думал об этом танке. Только в конце декабря 1941 года и в начале января 1942 года ГКО присылал на Челябинский Кировский завод специальную комиссию, которая обстоятельно разбиралась с причинами выхода из строя танков. О своих выводах она докладывала на совещании у члена ГКО В. М. Молотова. По результатам проверки завод, казалось, принял все мыслимые и немыслимые меры по доводке танка. И вот опять...

В апреле 1942 года на одном из участков Воронежского фронта вместе с пехотой в наступление пошли два десятка КВ. Была оттепель, глинистый грунт подтаял и размок. Первые сотни метров танки двигались в запланированном [264] темпе, а дальше, когда начался подъем, одна машина неожиданно остановилась. Командир экипажа передал по рации, что танк не может дальше двигаться.

Рядом остановился еще один КВ, чуть поодаль – третий. За полчаса все КВ, которые предназначались для поддержки наступающей пехоты и прорыва вражеской обороны, стали как вкопанные. При этом ни один снаряд, выпущенный из противотанковых орудий противника, не пробил броню КВ. Но машины двинуться ни вперед, ни назад не смогли. Наступление на этом участке провалилось.

На фронт с Челябинского Кировского завода срочно вылетела бригада для расследования причин случившегося. Ее возглавил заместитель главного конструктора Н. Л. Духов. Он выслушал объяснения экипажей, других специалистов и улетел. На заводе он отобрал несколько танков, выпущенных только что, и снарядил их в пробег. Маршрут Духов определил у берега большого озера. Расчет на то, что чем ближе к воде, тем вязче грунт. Поскольку сам Духов о причине поломки трансмиссии догадывался, он не стал много времени уделять испытаниям, а поручил их молодому конструктору Владимиру Дурановскому.

– Особое внимание обратите на коробку передач, шестерни и подшипники трансмиссии. Выжмите из трансмиссии все, что можете. Гоняйте танки до тех пор, пока не остановятся, – наставлял Духов. – Что выйдет из строя первым, то, должно быть, и является причиной происшедшего на фронте случая.

Через два дня молодой конструктор явился к Духову.

– Отчет об испытании танков принес, Николай Леонидович.

– Что там?

– Большие напряжения не выдержал металл,– доложил Дурановский.

Духов взял в руки отчет, внимательно прочитал его.

– Так я и знал,– сказал он.– Не ту марку стали дали нам металлурги. А мы согласились на это. Значит, виноваты мы.

Чувство собственной вины тяжелым грузом легло на душу Николая Леонидовича. Требовалось немедленно устранять все дефекты и недоделки и еще раз испытать машины в тяжелых условиях.

Случай с двадцатью КВ оказался не единичным. Жалобы на тяжелые танки продолжали поступать и в Ставку Верховного Главнокомандования, и в Государственный Комитет Обороны.

К сотрудникам артиллерийского КБ В. Г. Грабина, которые создали танковую пушку Ф-34 для Т-34 и КВ, претензий не поступало. Но главного конструктора беспокоило то, что эта пушка не была оформлена правительственным решением о принятии ее на вооружение. Грабина нет-нет да и «подсасывало»: пушка-то хорошая, да мало ли что может случиться. Главное артиллерийское управление и Главное бронетанковое управление Красной Армии по-прежнему молчали. А их представители на артиллерийском заводе беспрекословно принимали все новые и новые партии Ф-34.

И вот представился случай узаконить «полузаконное дитя». Это произошло в середине июня 1942-го после апрельско-майских драматических событий под Харьковом. На заседании Государственного Комитета Обороны присутствовали народные комиссары А. И. Шахурин, В. А. Малышев, Б. Л. Ванников, начальник Главного бронетанкового управления генерал-лейтенант танковых войск Я. Н. Федоренко, конструкторы танков и артиллерийских КБ, связанных с вооружением танков, авиационные конструкторы.

Это заседание ГКО довольно подробно описал авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев в книге «Цель жизни». О нем же упоминает в своих воспоминаниях В. Г. Грабин «Оружие Победы». Он описал этот момент в нескольких фразах, сжато сформулировав в них то, что было сказано выступавшими в адрес КВ и Т-34:

«...На заседании Государственного Комитета Обороны СССР рассматривались технические характеристики тяжелого танка КВ... КВ подвергся резкой критике. Все выступавшие требовали значительно снизить его вес. Заключил обсуждение Сталин. Он сказал:

– Танк слишком тяжел, его не выдерживают мосты, поэтому приходится их обходить, на что тратится много времени. Это недопустимо. Такой танк нам не нужен. Его нужно значительно облегчить. Если не удастся – снять его с производства.

Это и было заданием конструктору танка Котину – переработать конструкцию, снизить массу машины. [266]

В ходе обсуждения почти все выступавшие, нелестно отзываясь о КВ, хвалили ходовые и огневые качества тридцатьчетверки.

Малышев, сидевший рядом с наркомом авиационной промышленности Шахуриным, придвинул ему блокнот с какими-то записями и вытер платком свой большой лоб с глубокими залысинами, ероша при этом густые брови над крупными, светившимися глубоким умом глазами. Они были спокойны, улыбчивы и придавали его интеллигентному лицу безмятежность, будто то, о чем говорил Сталин, его не касалось. Но это только казалось со стороны. Малышев уже думал над тем, как исправить столь критическое положение с тяжелым танком КВ.

– Скажите вы, товарищ Федоренко, в чем дело,– обратился Сталин к начальнику ГАБТУ,– почему фронтовики стали ругать тяжелый танк КВ?

Но испытанному коммунисту, участнику гражданской войны, сражавшемуся за власть Советов в рядах революционных моряков, человеку большого опыта и незаурядных организаторских способностей, которому партия доверила в тяжелую годину высокий пост, определив его место во всенародной войне против захватчиков как начальника Главного бронетанкового управления наркомата обороны, сейчас сколько-нибудь вразумительно объяснить причину создавшегося положения с танком не удалось.

Тогда Сталин обратился к наркому танкопрома В. А. Малышеву:

– Мы вам доверили, товарищ Малышев, организацию новых центров танковой промышленности. И ЦК надеется, что вы сумеете дать сколько-нибудь вразумительное объяснение: почему танкисты хвалят средний танк Т-34 и почему ругают тяжелый КВ?

Из объяснений Малышева следовало, что уже в начале 1941 года танк КВ был модернизирован. На нем установили более мощную 76,2-миллиметровую пушку Ф-32 (вместо прежней Л-11), а также увеличили до 105 миллиметров бронирование лобовых деталей корпуса (вместо 75 миллиметров в прежних танках). Он получил литую башню массой 7 тонн. Масса танка возросла.

Также выяснилось, что военные предъявили ряд необоснованных требований по улучшению танка, а конструктор [267] по мягкости характера пошел на удовлетворение этих требований.

Здесь нужно дать кое-какие пояснения. Те, кто говорил, что военные предъявили ряд необоснованных требований по улучшению танка, а конструктор по мягкости характера пошел на удовлетворение этих требований, не знали о положении дел в конструкторском бюро Котина. Там просто не могли уделить достаточно внимания на устранение недостатков танка КВ-1, так как основные силы наиболее грамотных, опытных конструкторов были отвлечены на разработку новых проектов танка СП-Т-50 и сверхтяжелых танков КВ-3, КВ-4 и КВ-5.

Дважды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза И. И. Якубовский в книге «Земля в огне» приводит эпизод своего разговора с К. Е. Ворошиловым о наших танках:

«Припоминается в связи с этим беседа о нашей боевой технике с Маршалом Советского Союза К. Е. Ворошиловым. Было это в конце апреля 1942 года в Казанских лагерях. Климент Ефремович выполнял ответственное задание партии и правительства по созданию резервных армий. А в лагеря прибыл, чтобы посмотреть двусторонние тактические учения...

Климент Ефремович спросил, как молодые танкисты овладевают техникой, попросил высказать мнение о различных марках боевых машин. В частности, он спросил, какие образцы танков мне знакомы и на каких довелось воевать. Я ответил, что служил в частях, где на вооружении были легкие и средние танки – Т-26, БТ, Т-37, Т-60, Т-34 и тяжелый танк КВ. Самым маневренным, мощным и совершенным считают Т-34».

Якубовский аргументированно доказывал Ворошилову преимущества танка Т-34 и заключил: «Не случайно его ставят выше любых отечественных и зарубежных образцов».

«Что же касается тяжелого танка КВ,– пишет далее И. И. Якубовский,– то я сказал К. Е. Ворошилову, что, по-видимому, эта машина недостаточно отработана и доставляет больше хлопот в боевой обстановке из-за неисправностей».

Это было прямое и честное мнение Якубовского, совпадающее и с истинным положением дела. «Сырая», неотработанная трансмиссия и ее злополучная КПП давала [268] о себе знать. Конечно, Клименту Ефремовичу, чьим именем был назван танк, было неприятно слышать нелестный отзыв о машине, и он решил дальше не говорить о недостатках, о которых он, часто бывая на фронтах, уже, должно быть, много раз слышал, а попытался переложить вину конструктора на плечи экипажей. Беда в том, сказал он, что не все экипажи могут освоить машину за короткий срок. Не всегда правильно она используется в бою – разрозненно, в низинных местах.

Ворошилов обратил внимание воинов на необходимость мастерского овладения боевой техникой, всеми ее образцами. Промышленность дает войскам танки Т-34 в достаточном количестве, но пока надо уметь воевать и другими видами танков. Каждый танкист должен стать их подлинным хозяином, до предела выжимать их возможности.

Приведу еще один эпизод. О нем рассказывает в своих воспоминаниях «Танки идут на Берлин» генерал армии А. Л. Гетман. В апреле 1942 года он был назначен командиром 6-го танкового корпуса. Во время формирования в подмосковный городок прибыли нарком танковой промышленности Малышев и конструктор Котин, которые интересовались мнением танкистов о танках Т-34 и КВ.

Андрей Лаврентьевич пишет:

«Думаю, что не всегда конструктору были по душе восхищенные высказывания приверженцев танка Т-34, но ведь это говорили люди, недавно вышедшие из боя.

Помню, в одной из бесед Ж. Я. Котин спросил у механика-водителя, какая машина ему больше понравилась. Этот танкист до получения танка КВ в предшествующих боях водил тридцатьчетверку. Подумав, боец ответил, что лучше все-таки Т-34.

– Почему?

– Видите ли, КВ всем хорош, но он тяжеловат, а на тридцатьчетверке и догонишь врага и, когда надо, уйдешь от него. Хорошая, маневренная машина...»

Дополним разговор о качестве наших танков следующим сообщением. Уже упоминалось, что в начале 1942 года КВ-1, а также Т-34 по одному экземпляру были отправлены в США. Бывший начальник бюро технического контроля цеха МХ-2 П. И. Салакин, вспоминая об этом, [269] пишет:

«...В 1942 году заводом ЧТЗ был изготовлен и отправлен танк КВ в Америку. Я не могу сказать, чем это вызвано. Но я подбирал детали для узлов этого танка и точно утверждаю, что танк КВ в то время очутился в Америке. Там он подвергался всестороннему испытанию. Отчет об испытании танка КВ был получен заводом ЧТЗ. Я с ним знакомился».

Естественно, прежде всего отчет побывал в руках наркома Малышева. Прочитав отзывы о танках Т-34 и КВ, которые дал Абердинский полигон в США, Малышев подумал, что заокеанские испытатели не знают, что такое непокой, тревоги, бессонные ночи...

По танку Т-34 вывод американских обследователей сводился к тому, что конструкция машины превосходна, но исполнение... И далее шел список незашлифованных головок, непружинящих сидений, грубовато сопряженных узлов и т. п. О КВ, как вспоминает Салакин, отзыв американцев был примерно таков: внешний вид танка хороший, качество брони удовлетворительное, ходовая часть удовлетворительная, вооружение – удовлетворительное. Узлы танка – коробка перемены передач – устаревшая конструкция, бортредукторы, мотор удовлетворительные. Все посадочные поверхности в механизмах имеют недопустимо грубую шлифовку-доводку. Термическая обработка, цементация изделий – низкого качества. Отмечено также, что конструкторы мало позаботились об облегчении работы водителя...

Но вернемся на заседание ГКО в Кремль. Как только закончился разговор о тяжелом танке КВ, слово для справки о танковой пушке Ф-34 попросил В. Г. Грабин. Василий Гаврилович сообщил, что пушка для Т-34 правительством на вооружение Красной Армии не принята.

Всех, кроме начальника ГАБТУ Федоренко, это сообщение ошеломило. Все молчали. Молчал и Федоренко.

Сталин внимательно слушал Грабина, а когда тот закончил, под густой проседью его усов промелькнула улыбка:

– Значит, вы, товарищ Грабин, с директором завода запустили в производство пушку, которая не была принята на вооружение? Это очень смело и рискованно. А если бы военные пошли на доработку кировской пушки Л-11, тогда что бы вы стали делать?

Грабин объяснил, почему риск казался ему оправданным. [270]

– Следовательно, вы, товарищ Грабин, знали кировскую пушку не хуже своих? – спросил Сталин и, услышав утвердительный ответ Грабина, обратился к начальнику ГАБТУ:

– Скажите, товарищ Федоренко, как войска и лично вы оцениваете пушку Грабина?

– Пушка очень хорошая, танкистам нравится, это самая мощная пушка в мире: наш танк Т-34 с этой пушкой господствует на полях сражений. Немецкие танки Т– III и Т– IV она поражает с расстояния 1500 – 2000 метров, тогда как немецкие могут поразить наш танк только с расстояния 500 метров и то при попадании в борт.

– Значит, вы считаете возможным принять пушку Грабина на вооружение танка Т-34?

– Так точно!

Буквально через два дня на завод прибыла комиссия с утвержденной программой испытаний. «Пушка Ф-34 испытания выдержала...» – было записано в отчете.

Гости из КБ

Примерно в то же время, когда проходило заседание ГКО, 7-й танковый корпус генерала П. А. Ротмистрова, выведенный из района боевых действий в 30 – 50 километрах севернее Воронежа, приступил к обслуживанию боевой техники. Танкисты любили свои машины.

Находившемуся среди подчиненных командиру 3-й гвардейской тяжелой танковой бригады полковнику Ивану Антоновичу Вовченко по полевому телефону позвонил Павел Алексеевич Ротмистров и сообщил:

– Сейчас к вам прибудут важные гости – конструктор танка КВ и конструктор двигателя этой машины.

– Чем вызван такой визит? – спросил Вовченко.

– Командированы Ставкой и наркоматом танковой промышленности. Стали поступать жалобы на эту машину,– ответил Ротмистров.

– Не может быть! – воскликнул темпераментный Вовченко.– КВ – это гордость не только наша – танкистов, но и ее создателей.

– Однако не все думают, как вы, Иван Антонович. Дело очень серьезное. Находится под угрозой дальнейший выпуск КВ, его хотят снять с производства. Так меня информировали конструкторы. Вашей бригаде досталось [271] больше всего синяков и шишек от немцев, поэтому я посылаю гостей к вам,– продолжал комкор.

Действительно, тяжелые танки бригады Вовченко в наступлении находились впереди, поскольку им менее страшен огонь противотанковой артиллерии. За ними двигались средние Т-34 и легкие Т-70. Поэтому КВ и досталось больше всех. Фашисты, зная мощь брони этих танков, в первую очередь сосредоточивали огонь всех видов артиллерии по ним.

– Спасибо за честь! – невесело ответил Вовченко и спросил: – В чем же недостатки машины?

– Некоторые из военных считают, что машина слишком громоздкая, тяжелая, неповоротливая, ломает деревянные мосты, много берет горючего, а все это беспокоит саперов, снабженцев, тыловиков и, конечно, командование.

– Мы примем гостей,– пообещал Вовченко.

Главный конструктор Челябинского Кировского завода Жозеф Яковлевич Котин и главный конструктор дизельного производства этого завода Иван Яковлевич Трашутин привезли с собой бланки актов, формуляры, их надо было заполнить на месте. Командир корпуса Ротмистров сказал им, что все они увидят непосредственно в бригаде, в боевой обстановке.

Котин и Трашутин наперебой рассказывали И. А. Вовченко о своих тревогах. Вовченко слушал и молчал. Своего заместителя по техчасти он предупредил, чтобы и тот не спешил с выводами. Пускай конструкторы сначала сами выскажут свое мнение.

– Некоторые военные требуют, чтобы КВ был полегче. Но ведь немцы все время увеличивают калибр орудий. Вместо 37-миллиметровых противотанковых пушек сначала появились 50-миллиметровые, а теперь уже и 75-миллиметровые, имеющие длинный ствол с большой начальной скоростью снаряда. На своем среднем танке 37-миллиметровую пушку гитлеровцы заменили 50-миллиметровой, а на Т– IV короткоствольную 75-миллиметровую пушку – длинноствольной того же калибра. Появились у них кумулятивные снаряды. Они упорно добиваются выпуска тяжелого танка с мощной броней и не менее мощной пушкой.

– Немцы только добиваются, а у нас уже есть такой танк,– вставил Вовченко.

Конструкторы сослались на жалобы из войск. [272]

Когда Котен и Трашутин благословили КВ в серийное производство, все будто бы было в порядке. А сейчас, оказывается, машина не оправдывает себя...

Вовченко представил гостям своего зампотеха как отлично знающего танк, его хорошие стороны и недостатки. После продолжительной беседы с ним Котин обратился к комбригу:

– Иван Антонович, теперь пойдемте к танкам и поговорим с экипажами машин и инженерно-техническим составом. Но я вас прошу меня не представлять. Я хочу откровенного разговора.

Вовченко повел гостей к танкам. Когда они подошли к командирскому танку и увидели возле него старшину Свириденко, Иван Антонович спросил подчиненного:

– У вас есть жалобы на танк?

– Жалобы? – удивился старшина.– Я из тех, кто не жалуется. Бывало, в МТС дадут не трактор, а такую рухлядь, что хоть в металлолом ее отправляй. И то работал! А КВ – это же класс! Мотор без ремонта отработал два срока, но и сейчас как часы!

Котин стоял рядом и записывал в блокнот. Комбриг нарушил уговор:

– Тут дело посерьезнее! С вами будут разговаривать сами создатели КВ. Так вы, земляк, не торопитесь, а дайте им возможность самим все пощупать. Потом выскажете свое мнение о машине. Дело государственное. От таких механиков-водителей, как вы, как ваши товарищи, может быть, зависит судьба КВ.

– Понял,– ответил старшина.– Все сделаем на совесть.

Старшина не хвастался. Только за несколько дней перед появлением гостей ремонтная бригада всю ночь «ворожила» возле его танка. К утру машина была готова к бою. Только вчера в ее башне застряли две болванки. Сотни раз танк царапали осколки и пули, в нем было с десяток вмятин от осколков бомб. Броня стала шероховатой, как дубовая кора,– так потрескалась от ударов. Однако танк выдержал.

Потом Вовченко с гостями подошел к группе бойцов, среди которых был и командир танкового батальона майор Гуменюк.

– Вот эти товарищи – конструкторы КВ и двигателя к нему. Вы сейчас их судьи,– обратился к подчиненным полковник. [273]

Коренастый черноусый Гуменюк засучил рукава линялой гимнастерки и произнес басом:

– Хлопцы! Ура нашим славным конструкторам!

Гостей тут же подхватили мускулистые, измазанные в солярке, пропахшие порохом и металлом руки и стали подбрасывать выше танковых башен.

Котин побледнел и схватился за голову. Еще осенью 1941 года, когда враг подошел к стенам ленинградского Кировского завода, как-то поздно вечером вой сирены возвестил о воздушной опасности. Тысячекилограммовая бомба, сброшенная вражеским самолетом, к счастью, слегка отклонилась от цели. Лишь воздушная волна хлестнула по зданию танкового КБ, вырвала оконные рамы, обрушила перегородки. Котина контузило и ранило так, что только через несколько суток он пришел в сознание. И вот теперь головная боль нет-нет да и давала о себе знать.

Отдышавшись, Жозеф Яковлевич взволнованно произнес:

– Я верил, что настоящим танкистам понравится наша машина. Верил!

Майор Гуменюк обратился к командирам экипажей:

– Рассказывайте конструкторам, что и как.

Котин и Трашутин осматривали побывавшие в боях машины, особенно те, у которых имелись вмятины от снарядов, беседовали с ветеранами. Все они давали высокую оценку боевым качествам КВ.

У одного танка, который был разобран, Котин особенно внимательно осмотрел узлы и механизмы, задавал вопросы экипажу и ремонтникам, те задавали вопросы ему. Никаких существенных замечаний не поступило.

Подошли еще к одному танку. Экипаж его работал с полным напряжением. Боеукладка была вынута из машины. Ремонтировали подбитое направляющее колесо (ленивец). Котин, которого Вовченко не представил экипажу танка, спросил:

– Ну, хлопцы, как машина? Хороша?

И тут случилось неожиданное. Лейтенант, командир танка, не сдерживаясь в выражениях, стал ругать машину:

– Что за конструктор придумал такую башню, что на поле боя видишь землю да небо. Этого конструктора посадить бы самого в танк да послать в бой... [274]

Все оторопели. Котин от растерянности не знал, что ответить. Лейтенанта остановил командир роты, сказав ему, кто перед ним. После этого началась деловая беседа. Котин объяснил лейтенанту, почему трудно устранить недостатки башни. И все же на душе у него остался неприятный осадок. Значит, думал он, упреки, идущие из войск, небеспочвенны.

Вовченко, видя упавшее настроение конструктора, решил подбодрить его и рассказал о таком случае. 500-килограммовая бомба упала на расстоянии полметра от КВ и взорвалась, образовав воронку диаметром около 18 метров. При взрыве танк основательно тряхнуло, и он сполз в образовавшуюся воронку. Была сорвана гусеница, разбит телескопический прицел. Экипаж контузило. И вот этот танк, уже исправленный, через пять часов, пошел вбой.

К вечеру вместе с комбригом возвратились в штаб, и Жозеф Яковлевич зачитал одно донесение, которое ранее пришло в КБ с фронта. Командир батальона 76-й танковой бригады майор Я. И. Плисов писал:

«В марте 1942 года в районе Холм (Калининский фронт) в поле остался застрявший КВ. В течение двух дней его бомбили... В результате бомбежки вся земля около него была изрыта воронками. Осколки поражения машине не причинили».

Конструкторы заполнили формуляры и бланки актов, в которых говорилось не только о крепости брони КВ, об ее устойчивости против вражеских средних и крупнокалиберных снарядов, но и о том, что танки в руках опытных водителей (а их было большинство в бригаде Вовченко) отрабатывают в походе и в бою по тысяче часов, проходят без ремонта мотора до 3000 километров. Это почти в три раза больше, чем предусмотрено техническими условиями эксплуатации машины.

– Семьдесят вмятин и 3000 пройденных километров! На этих танках можно идти и до Берлина без ремонта! – восхищался майор Гуменюк.

– Кстати, о мостах,– вмешался в разговор Вовченко.– Хотите, расскажу вам байку. Недавно слышал от генерала Ротмистрова. Однажды молодого бойца послали разведать мост. Он вернулся и доложил: «Красивый мост, легкий и устойчивый. Так что танки пройдут, а пехота не пройдет». Командир удивился: «Почему так?» А тот в ответ: «Да там у моста злые собаки». [275]

Байка вызвала у присутствующих улыбку, а Вовченко уже серьезно сказал:

– Да, танки пройдут! КВ сейчас лучший в мире танк! Так и передайте в Москву!

Таково было мнение танкистов 3-й гвардейской тяжелой танковой бригады 7-го танкового корпуса, которым командовал Павел Алексеевич Ротмистров.

Совпадало оно и с мнением врага. Вот некоторые тому свидетельства. Среди инструкций гитлеровским воякам одна листовка особенно поражала своей нелепостью. В ней говорилось, что в атаку против «духов-панцера» следует идти с ведрами бензина в руке. Солдату предписывалось взобраться на танк, облить его горючим и поджечь. За такой поступок полагался внеочередной отпуск в Германию. Конечно, охотников бегать с ведрами навстречу стальной громадине не находилось...

Сейчас трудно поверить, что в армии, которая намеревалась в течение нескольких недель сокрушить одну из могущественных держав мира, пришлось издавать такие инструкции. Но издавали.

Побелевшие лица, полные ужаса глаза – такой была реакция завоевателей во время столкновения с КВ и другим замечательным советским танком Т-34. Генерал фон Клейст еще осенью 1941 года вынужден был издать особый приказ, запрещающий при объявлении тревоги панические крики: «Русские танки прорвались!»

Тяжелый... скоростной

Спешка и вечная нехватка времени брали за горло... Война – это сверхнапряжение, страшная усталость. Нарком танкопрома временами словно своим телом ощущал, как буквально стонет скручиваемый металл, как бегут по нему трещины и изломы, как повторяющиеся многократно нагрузки в местах концентрации напряжений раздирают валы, шестерни и картеры.

Да, несмотря на многочисленные хвалебные отзывы о КВ, продолжали поступать и рекламации на него. Выход В. А. Малышев видел в срочной коренной модернизации танка.

Война всегда строга ко всякого рода изменениям, но то, что происходило в суровые весенне-летние дни 1942 года, казалось бы, начисто отвергало даже мысль о новом [276] танке. Какой там новый танк! Дай-то бог давать фронту уже освоенную машину.

В конце апреля 1942 года Вячеслав Александрович прилетел на Челябинский Кировский завод. Поздно вечером в кабинете директора завода Зальцмана собрались главный инженер Махонин, два главных конструктора – Котин и Трашутин, их заместители Духов и Вихман. Все поняли: нарком привез какие-то важные вести именно для конструкторов, и разговор будет профессиональным.

А Малышев был профессионалом.

Как представитель рабочего класса, он по путевке МК и ЦК ВКП(б) в 1930 году пришел в Московское высшее техническое училище имени Баумана. Талант Малышева как организатора в полной мере проявился уже во время его работы на Коломенском паровозостроительном заводе, где он прошел путь от инженера-конструктора до директора. Здесь на всю жизнь усвоил первейшую заповедь руководителя: быть в гуще коллектива, всегда советоваться с ним, чувствовать его пульс. С 1939 года и до последних своих дней (он умер в 1957 году) Малышев возглавлял важнейшие отрасли нашей экономики, определявшие ее передовые научно-технические рубежи. Был народным комиссаром и министром, заместителем председателя Совнаркома и Совета Министров СССР.

Да, жизнь оторвала Малышева от чертежной доски. Партия ковала поколение новой, социалистической интеллигенции – боевой отряд первостроителей нового мира. К этому поколению принадлежали ученые и инженеры, обеспечившие техническое переоснащение огромной страны и выход ее на позиции индустриального прогресса к моменту смертельной схватки с фашизмом. Это был совершенно новый кряж государственных руководителей, овладевших тайнами планового социалистического воспроизводства, мыслящих необыкновенно широко и масштабно, научившихся ставить государственные интересы во главу угла всех своих действий. К ним относится и В. А. Малышев. Но в нем навсегда осталась конструкторская жилка.

Чтобы не возвращаться к этому, сообщу, в октябре 1947 года Малышев, министр транспортного машиностроения СССР и заместитель Председателя Совета Министров СССР, впервые за десять лет написал заявление [277] об отпуске. Понимая, что идет большая работа по восстановлению заводов, разрушенных фашистскими оккупантами, Вячеслав Александрович не мог позволить себе длительный отпуск. Он просил его всего «на одну неделю, с 12 по 19 октября с. г. и использовать эти несколько дней для охоты в районе Калининграда».

Десять лет! А кажется, совсем недавно, в предвоенный 1939 год, 37-летний Малышев принял дела первого «своего» наркомата... Это был именно его, малышевский, заново образованный в 1939 году наркомат тяжелого машиностроения. Прошел лишь год, и пришлось осваивать другой участок – в 1940 году он стал наркомом среднего машиностроения... Отдых, семейные тихие радости, прогулки с семьей на лодке по Оке в воскресные дни... В Коломне это было возможно. Позже – нет. Тем более, когда грянула война и Малышев стал у руля наркомтанкопрома. Теперь отдых – это дорога, вырвавшая Вячеслава Александровича на несколько часов из стихии совещаний, расчетов, переговоров.

И вот опять – совещание. В директорском кресле сидел И. М. Зальцман.

– Разрешите курить, Вячеслав Александрович.

– Пожалуйста, курите.

Зальцман закурил, выпустил колечко дыма. Он тоже устал. Его можно видеть в цехах в течение полных суток. Ни один начальник цеха или участка не мог позволить себе роскошь почувствовать усталость раньше, чем добивался хотя бы относительного благополучия в своем хозяйстве...

– С чего начнем? – спросил Зальцман.

– Послушаем главных: над чем сейчас работают?

Котин коротко доложил, какие работы ведутся в конструкторском бюро по танкам. Затем говорил дизелист Трашутин. Малышев слушал внимательно, делал пометки в записной книжке, не перебивая вопросами. Ему не надо было все долго разъяснять.

Затем нарком задал несколько вопросов Духову относительно танка КВ. Николай Леонидович отвечал с присущей ему скромностью. Хотя конструктор он был незаурядный, человек духовно значительный, но побороть в себе застенчивость не мог.

Нарком знал, что в КБ Духова называют «хитрым хохлей» за его умение находить компромиссные инженерные решения. Нередко во время коллективных обсуждений, [278] когда споры особенно разгорались, глаза Николая Леонидовича наполовину смыкались и можно было подумать, что он засыпает. На самом же деле мысль у него работала вовсю, а сонный вид его говорил не о равнодушии, а наоборот, о глубокой внутренней заинтересованности в происходящем.

– Вы, Николай Леонидович,– сказал Малышев,– кажется, органически не способны делать то, что вам неинтересно, так?

– Безусловно,– в тон ему ответил Духов.

– Я вам сейчас кое-что расскажу и прошу вас принять это не только как указание наркомата, но и как интересное, важное дело...– Малышев помолчал, поудобнее устроился в своем кресле.– Недавно ГКО рассматривал технические характеристики танка КВ. Так вот, вывод был неутешительный для всех нас. Было сказано: танк слишком тяжел, его не выдерживают мосты, поэтому их приходится обходить, на что тратится много времени. Такой танк нам не нужен. Его надо значительно облегчить. Если не удастся – снять с производства.

Последние слова Малышев произнес тихо, с какой-то болью. Для всех сидящих в директорском кабинете, в том числе и для наркома, танк КВ был родным детищем. Совсем недавно им восхищались. Это КВ сметал со своего пути эскарпы, надолбы, ежи, проволочные ловушки, французские сетки над ямами, подавляя доты и дзоты. Не раз осматривали танк после боя – с короткими ручейками-бороздами в лобовой броне и бесчисленными вмятинами в бортовой – следами вражеских снарядов. Все выдержал! И вдруг – снять с производства?

Конструкторы хорошо понимали, что за последний год в машину внесено много изменений, знали они и об опасности пагубных последствий, связанных с наспех проводимыми улучшениями. Ведь для тщательной отработки того или иного нововведения не было ни времени, ни испытательных стендов. Но сейчас нарком говорил не о мелких изменениях, вносимых недостаточно организованно и способных стать бичом производства. Речь шла об одной из самых важных характеристик танка – его массе.

Духов, возглавлявший конструкторский коллектив Танкограда в первые месяцы войны, напомнил предысторию – как получилось, что машина стала тяжелее, чем предусматривалось в проекте однобашенного КВ в 1939 [279] году. Сначала у танка была башня сварная из броневых листов. Потом, как уже знает читатель, на Уралмаше группа инженеров приступила к опытам, стараясь научиться делать литье башни формовкой в землю. И как пригодилась эта технология! Ведь два крупных бронепрокатных стана – мариупольский и ижорский – после начала войны пришлось эвакуировать на Урал, листового материала не хватало. Уже в начале 1941 года на КВ стали устанавливать литую башню. Толщину ее стенок пришлось увеличить, так как литье более рыхлое, чем катаная сталь, и при равной толщине стенок она была менее стойкой к снарядному обстрелу. Поэтому она и весила 7 тонн.

В это же время на КВ установили более мощную 76,2-миллиметровую пушку Ф-34 с длиной ствола 41,5 калибра.

В апреле 1941 года был издан приказ НКТП, обязывающий завод установить на танках КВ-1 и КВ-2 экраны, и с 1 июня эти танки стали выпускаться с экраном толщиной 25 миллиметров. Это позволило увеличить толщину лобовых деталей корпуса до 105 миллиметров, а башни – до 90 – 100 миллиметров.

В этом и заключалась главная причина утяжеления танка.

Как бы разгадав, что именно вопрос о снятии танка с производства волнует и директора завода, и конструкторов, Малышев сказал:

– Мы техники. Мы конструкторы. И нам нельзя попадать в плен эмоций. Военную технику нельзя рассчитывать на десятилетия, и особенно в военное время... Мы уже имеем печальный довоенный опыт с танками БТ и Т-26, принятых на вооружение в 1931 – 1934 годах и находившихся на вооружении Красной Армии почти 10 лет. Мы не видим своего врага – гитлеровского конструктора, который сидит над своими чертежами где-то в Германии, в своем кабинете, но, не видя его, мы воюем с ним. Я знаю: что бы там ни придумал вражеский конструктор, мы обязаны придумать лучше. По уровню вооружения, бронезащите танка, по его проходимости и маневренности, по уровню моторесурсов, запасу хода. По всем этим показателям нам нужно вырваться вперед. Если мы будем в итоге совершенствования и модернизации танков создавать боевые машины на уровне той, которая действует на поле боя, то такие модернизации и совершенствования [280] никому не нужны, они отстали. Конструктор – это впередсмотрящий нашей индустрии, разведчик. В незримой дуэли конструкторов мы должны быть сильнее, вооруженнее! Нет сомнения, что фашисты уже разглядели до конца и Т-34 и КВ и, вероятно, в ближайшем будущем попробуют что-то им противопоставить. Мы должны собрать всю свою волю и фантазию, все свои знания и опыт, чтобы в день, когда два новых танка – наш и вражеский – столкнутся на поле боя, наш оказался бы победителем. Готовы ли мы к этому?

Нарком призвал к новому поиску...

Где набраться новых конструкторских идей? Быть ближе к действующей армии, там, где днем и ночью танки идут в атаку, где ведется кровавая битва, в которой происходят испытания не только характера, но и самих танков,– в самых сложных, самых трудных условиях, какие невозможно создать ни на одном танкодроме?..

После отъезда Малышева два главных конструктора – Котин и Трашутин, а также два их заместителя – Духов и Вихман начали искать пути модернизации машины. Все понимали, что им, реализующим замысел, надо идти от общего к частному, чтобы потом это частное точно заняло свое место в общем, чтобы, расчленив на бумаге целое на элементы, собрать из этих элементов целое, обеспечить максимальную гармоничность в сочетании частностей.

Постепенно стали вырисовываться основные направления предстоящей работы: некоторое уменьшение толщины бортовой брони, более рациональная конструкция башни, совершенствование трансмиссии, повышение мощности двигателя.

Эти изменения нужно было сделать в короткий срок и, самое важное, без остановки серийного производства.

Когда река заданий потекла вспять, когда к Духову начали стекаться идеи конкретных исполнителей, корректирующие и обогащающие первоначальные замыслы, чертежи узлов, агрегатов, деталей, которые предстояло объединить, сделав сочетание наиболее выгодным, гармоничным, конструкторы продемонстрировали талант огромной (если не решающей) для руководителей важности – дар почти безошибочного выбора. Известно, что людей, не совершающих ошибок в работе, просто не существует. Но способность свести возможные (а иногда [281] и неизбежные) ошибки к минимуму – драгоценный талант большого конструктора.

Надо глубоко знать и понимать танк, чтобы не ошибиться на этой стадии работы – то есть на стадии совершенствования машины. Набор отдельных, предельно рациональных частей далеко не всегда порождает лучшее целое. Иногда приходится жертвовать чем-то заведомо хорошим. Или же, напротив, делать ставку на еще не доработанное, но перспективное. Шашмурина и Духова отличало умение выбирать из множества вариантов самый лучший, самый интересный, хотя проявлялось это у каждого по-своему.

Превращение компоновочной схемы в рабочие чертежи всегда изобилует конфликтами. Проектировщики каждого узла, агрегата, системы танка – от башни до шасси, от двигателя до вооружения – хотят вложить в машину максимум. Сделать это можно зачастую только за счет чего-то. Отсюда – естественные споры. Точно отработанная компоновка и ее очень четкая реализация немало способствовали тому, что число чертежей при модернизации КВ оказалось минимальным, хотя конструкторам конкретных узлов и агрегатов пришлось нелегко. Ведь, по сути, все узлы и агрегаты танка были разработаны заново. Для повышения скоростных данных его масса уменьшалась на 5 – 6 тонн за счет броневой защиты. Теперь машина весила 42,5 тонны. Толщина брони бортов составляла 60 миллиметров, а лба корпуса – 75 миллиметров.

Направляя работу компоновщиков, Духов проводил у Шашмурина больше времени, нежели в других группах конструкторского бюро. Машину скомпоновали плотно. В иных, более «либеральных» условиях сделать так просто не пришло бы конструкторам в голову.

Выделено, скажем, на сиденье механика-водителя 50 сантиметров, его и скомпонуют на 50 сантиметров. Вот и ломай голову, куда же засунуть при этом все педали и рычаги в отделении управления? Направляя работу своих помощников, конструировавших узлы и агрегаты, Шашмурин добивался, чтобы каждый из них нашел наиболее интересное, наиболее эффективное и наиболее выгодное решение. Благодаря более плотной компоновке внутренностей танка, удалось несколько сократить размеры корпуса, что также дало снижение массы машины. Были вновь сконструированы главный фрикцион, [282] усовершенствованы системы охлаждения и смазки двигателя, введена командирская башенка, которая значительно улучшила обзор.

Но основной модернизации подверглась коробка передач, в последующем надежно обеспечивавшая эксплуатацию танка.

Когда вдумаешься в этот период творчества конструкторов КБ Танкограда, особенно трудный, потому что разгоняться, преодолевая неизбежную инерцию, всегда труднее, чем быстро мчаться в уже устоявшемся темпе, хочется найти движущие пружины разгона.

Пружины эти – научный подход к делу, точный инженерный расчет.

Результат – стремительный запуск в производство танка, получившего марку КВ-1С (С означало скоростной).

Благодаря снижению массы скорость машины возросла до 42 километров в час. Оставаясь тяжелым танком, КВ-1С по маневренности приблизился к знаменитой тридцатьчетверке. Уже с августа 1942 года КВ-1С стал поступать на фронт.

Основную массу вновь выпущенной техники завод направлял к берегам Волги, где разгорелось жаркое пламя Сталинградской битвы. Танк КВ-1С состоял на производстве около года. В то же время промышленность наладила выпуск огнеметного танка КВ-8, он оснащался огнеметом и 45-миллиметровой пушкой в башне.

Различный подход

Пойдет речь о коробке перемены передач, которая в трансмиссии танка играет весьма важную роль.

Приведу еще один эпизод о гибели танков на поле боя из-за выхода из строя КПП. Это случилось 8 мая 1942 года во время боев в Крыму, на Керченском полуострове. Противник, определив слабое место в обороне нашей 44-й армии, нацелил туда крупные силы танков и авиации, готовил высадку морского десанта. Наши танки КВ после безответственного вмешательства представителя Ставки ВГК на Крымском фронте Л. З. Мехлиса использовались для контратак в танконедоступных местах. Они ползли по песку буквально на брюхе, проглатывая моторесурс. Ходовая часть испытывала перегрузки. [283]

Кстати, как свидетельствует генерал армии С. М. Штеменко в мемуарах «Генеральный штаб в годы войны», за провалы в организации боев Л. З. Мехлис был снят с постов заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии, понижен в звании до корпусного комиссара. Были сняты с должностей и понижены в звании командующий Крымским фронтом генерал Д. Т. Козлов и некоторые другие должностные лица.

До сих пор будь то мемуарная, документальная или художественная литература, в которой идет речь о снятии спроизводства танка КВ, основной причиной указывают «перетяжеление» его конструкции. Справедливо ли такое утверждение?

Созданные на базе КВ-1С самоход СУ-152 и танк КВ-85, а также танк ИС-1 имели массу порядка 44 – 46 тонн, а ИС-2 и ИСУ-152 были легче КВ-1 на пять тонн. Но в них из-за трансмиссии неприятностей не было, КПП из строя не выходила.

Напрашивается вопрос: в чем же была причина снятия с производства КВ-1?

В хранящихся в фондах ЦГВИА документах, относящихся к испытаниям танков КВ-1 и КВ-2 в 1940 году, можно заметить, что основной причиной выхода из строя танков была неблагополучная трансмиссия и главное ее звено – коробка передач. Еще в 1940 году было принято решение:

«В существующей КПП усилить шестерни, ввести фиксацию нейтрали» и «Разработать новую КПП в соответствии с новыми техническими требованиями».

Я уже подчеркивал, что во время разработки танка КВ-3 под руководством Л. Е. Сычева и Ф. А. Маришкина была сконструирована новая коробка передач. В августе 1940 года на эту трансмиссию, как утверждает С. М. Касавин в своих воспоминаниях, «уже были заказаны: литье и поковки, а также в основном проведена подготовка производства». Однако стало очевидным – эта трансмиссия непригодна для танка: она сложна, габариты ее велики, узлы и детали не технологичны.

Читатель уже знает участь танка КВ-3, знает также, какие негативные явления могли последовать в случае его производства на ЧТЗ. Следует отметить и особо подчеркнуть, [284] что коробка передач, о которой идет речь, с незначительными изменениями планировалась и в КВ-1. Для этой цели, по словам Касавина, даже намечалось перестроить один из заводов. Но помешала война. Нападение фашистской Германии и неблагоприятный ход боевых действий в первые месяцы 1941 года не позволили развернуть производство новых танков КВ-3 даже в тыловых районах страны. Пришлось довольствоваться уже налаженным изготовлением КВ-1, в их исходном конструктивном исполнении (вплоть до снятия их с производства летом 1942 года).

А почему же при запуске в производство КВ-1 на ЧТЗ не была осуществлена замена коробки передач?

По указанию Сталина, у которого сложилось ошибочное мнение о причинах выхода из строя КВ, их масса снижалась за счет ухудшения броневой защиты.

Шашмурин портить отношения с руководством КБ и завода по поводу установки КПП с танка КВ-3 на КВ-1 не стал.

В чем особенность коробки скоростей, разработанной Шашмуриным для танка КВ-1С, которая «ложилась» с незначительными изменениями «в прокрустово ложе» любого тяжелого танка массой до 100 тонн?

Во-первых, удалась кинематическая схема коробки с лучшей динамикой, большими прочностными резервами, меньшими габаритами. Это очевидно. Но Шашмурин не обошелся без нововведений, которые вызвали не только недоумение, но и естественное противодействие.

Николай Федорович, во-первых, вместо легированных дорогостоящих конструкционных сталей при разработке коробки передач применил для некоторых валов и шестерен углеродистые стали с последующей их термической обработкой токами высокой частоты. Это явилось совершенно новым в технологии основного производства на танкостроительных заводах страны. И второе – не менее необычное для того времени – картер КПП изготовлялся не из силумина, как прежде, а из чугуна.

Помните, что происходило с коническими подшипниками КПП танков КВ-1 и КВ-2, у которых картер был силуминовый? Эти подшипники разрушались. В коробке передач с чугунным картером, поскольку коэффициенты линейного расширения стали и чугуна близки по значению, выход из строя подшипников по этой причине исключался. [285]

В воспоминаниях бывшего главного металлурга Ки-" ровского завода А. Г. Веденова по этому поводу говорится так:

«...Большой неприятностью во время войны являлся износ зубьев...

Многие думали и считали, что это вина металлургов... Была создана правительственная комиссия. Металлурги доказывали, что дело не в этом. Складывалось мнение, что все зависело от конструкции и, в частности, от прочности силуминового кар