Book: Евангелие от Крэга



Ольга ЛАРИОНОВА

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ КРЭГА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛЮТЫЕ ОСТРОВА

I. Менестрель Аннихитры Полуглавого

По трезвому разумению, выходить из леса надо было бы сторожко, по-кошачьи пружиня на послушных, натренированных ногах. Но Харр по-Харрада, едва завидев долгожданный просвет между кольчатыми стволами, рванул из-за пазухи заветный бурдючок из шкурки мускусной белочки, в котором вино, истомляясь, приобретает ни с чем не сравнимый дух, подвигающий пьющего на деяния возвышенные и неосмотрительные; торопливые глотки не позволили ему просмаковать, как должно, всю глубину аромата этой поистине бесценной жемчужины Аннихитровых погребов, но зато в избытке одарили его безрассудной легкостью, коей у него и без того хватало. Он отшвырнул шкурку, выжатую до влажного поскрипывания, и, по-детски подпрыгивая на бегу, выскочил на опушку.

И тогда навстречу ему хлынула степь, шелестящая зрелым золотым разнотравьем.

Даже не оглядываясь по сторонам, он безошибочным чутьем прирожденного странника отметил желанное безлюдье этого края, удаленного от большой дороги не менее чем на два перехода; разномастное же зверье, как испуганно вжимающееся в землю при звуках его шагов, так и хищно ловящее запахи человеческой плоти, нимало его не заботило. Поэтому он позволил себе то, о чем грезил все последние свои три или четыре скитальческие преджизни: раздвинул высокую, доходящую ему до пояса траву и нырнул вниз, точно в озерную воду. И теплая комковатая земля подалась ему навстречу и коснулась губ. Земля его юности. Он зажмурился, подсунул левый кулак под переносье и замер, вдыхая горьковатые запахи травяных корней и въедливую земляную пыль.

Ну и естественно, чихнул. И раз, и два, и понял, что с этими сопливыми сантиментами пора кончать. Он перевернулся на спину и вгляделся в высокую голубоватую дымку, перечеркнутую качающимся стеблем. Ему почему-то помнилось, что небо его родины ниже, чем голубой ослепительный свод, вздымавшийся над чужими дорогами, и оттого жизнь под ним уютнее и безопаснее. К последнему он никогда не стремился, а уют, который он быстренько обретал на любой из дорог, был именно тем, от чего он сбегал многократно и в какой-то степени даже обреченно. Так что же тянуло его сюда, под это дымчатое небо?

А кто его знает. Потянуло, и все. Может, предчувствие конца всех дорог? Тьфу, тьфу! Молод еще. Не зелен, но как раз в полной силе. И все, что нужно, при нем — не сбитые ноги, ухватливые руки и то, что всегда было мечтой каждого мужчины, если он ощущал себя настоящим мужчиной: меч. Это было сокровищем, которое позволяли себе только самые толстосумые караванники, ведь на одной-единственной дороге, у полоумного Аннихитры, у подножия Инеистых гор добывали драгоценную руду. С ранней весны плавить ее было нельзя — не подрастали деревья на уголь; потом неопытные, знавшие свое потомственное дело только от стариков, понаслышке, плавильщики гробили не одну плавку, пока не удавалось сварганить огненное варево, годное разве что на дамские ножички к княжескому столу. Затем уже удавалось воскресить полузабытые премудрости старины и наладить ковку кинжалов и наконечников для копий дворцовых стражников; а вот до мечей дело доходило лишь тогда, когда осень подступала к Железному Становищу. Много ли тут накуешь? Да и мечи отписывались все до единого в княжескую казну, так что Аннихитра распоряжался ими сообразно тому, какой половиной своей несчастной головы он в это время ворочал: если светлой, то почетное оружие пополняло сокровищницу и им оделяли, как высшей наградой, самых верных приспешников. Если же Аннихитру захлестывало периодически повторяющееся безумие, то драгоценные мечи сплавлялись за смехотворную цену сопредельным князьям, а то и просто за кудлатую бабу побесстыжее.

Вот тут-то, попав в Железное Становище подмастерьем ковача, Харр по-Харрада (тогда, впрочем, он звался несколько иначе) и загорелся мечтой о собственном мече. И сбыться этой мечте удалось ох как не скоро…

Он, все еще лежа, поднял руку и остановил мерное качание стебля, дразнившего его аппетит золотистым, но еще чуточку недозрелым колосом. Ну что ж, раз вино все выпито, не грех и закусить. Пока не мешают. Он сорвал колос, растер в ладонях. Ни на одной из дорог не вызревало таких зерен, полновесных, величиной с ноготь. Приподнявшись на локте, сдул шелуху и высыпал зерна в рот. Твердоватые снаружи, они хранили внутри нежную молочную мякоть, чуть сладковатую на вкус. Харр уселся поудобнее, достал из дорожной сумки печеное яйцо, припасенное на выход из леса — в открытой степи не очень-то разведешь костерок! — и решил заправиться обстоятельно. Самыми крупными колосьями наполнил суму; что были помельче, принялся шелушить и жевать неспешно, благо, наполняя рот молочным соком, они не требовали запивки. Под правым локтем что-то засвистело, но не по-змеиному, холодно и люто, а доверчиво и просяще. Ага, сурчата. Харр высыпал чищеные зерна на землю, и четверка проворных грязно-белых малышей накинулась на даровое лакомство. Глаза они открыли, похоже, уже давно, а вот на крыло становились только-только, но в драке за корм уже подлетывали, расправляя кожистые угловатые крылышки. Он еще будет искать себе новый караван, где его будут поить и кормить за бесшабашные застольные куплеты (осточертевшие ему самому до желчной отрыжки), а эти уже покинут норный холмик с теплыми разветвленными подземельями и, оставив родителей доживать свой недолгий сурочий век, устремятся на восток, вслед за солнцем, как и надлежит всему живому; рассекая траву узкой мордой и выступающей клином грудной костью, вслед за ними устремятся степные шакалы, чтобы загнать притомившийся выводок на одинокое дерево, залечь под ним и затем воем и тявканьем не давать неопытным зверькам уснуть, пока один за другим они не плюхнутся вниз. Те, что повыносливей да посметливее, успевали развернуть куцые крылышки и упорхнуть к спасительному лесу; недотепам же оставалось отправиться на шакалий ужин. Вот так и он сам, измученный бесконечными переходами через лесную полосу, разделявшую владения двух князей, забирался на дуплистое, устойчивое дерево и, если не удавалось разместиться в дупле, просто выбирал развилку ветвей поуютнее, привязывая себя к стволу; под деревом неизменно появлялся какой-нибудь обладатель двухвершковых клыков и неуемного аппетита и принимался воем и рыканьем доводить намеченную жертву до кондиции. Но Харр, достав из сумы пучок сухого подремника, меланхолично разжевывал один-два листика и засыпал блаженным сном. Отоспавшись вволю, он доставал из дупла припасенный заранее камень или тяжелый сук, на худой конец, и вместо утренней разминки свешивался с нижней ветви своего спального древа и хорошенько врезал своему измаявшемуся стражу между глаз. Затем оставалось только спрыгнуть вниз с мечом в руке — и завтрак был, почитай, готов.

А кстати, о завтраке. Он с сомнением оглядел прожорливых, но отнюдь не упитанных сурчат — проку с них… Одни косточки. «Кыш, — махнул он на них рукой. — Не поняли? Порхайте отсюда и живите на здоровье. Я сегодня добрый».

Сурчата поняли. Теперь надо было приготовиться к возможным встречам кое с кем и посерьезнее.

Харр достал из поясного кисета глиняный фирман на право обращения к Вечному и Незакатному непочтительной спиной — самодельную оловянную бляху с вытесненной на ней чудовищной мордой (на всевозможных стражников действовала безотказно, потому как подобного безобразия никто на Тихри не видывал), и принадлежности менестреля: две косицы, сплетенные из разноцветных шелков, и набор узких полосок из сушеной кишки озерного рыборыла. Так, все на месте, и до сих пор с помощью этих оберегов он выпутывался из любой передряги гораздо успешнее, чем если бы полагался на магические амулеты и заговоренные (ох как не бесплатно!) сибиллами талисманы.

Он пружинисто поднялся, сдвинул меч на правое бедро и размашисто зашагал прямо на солнце, полускрытое нежной дымкой. Некоторое время придется на всякий случай держаться кромки леса, пока не попадется отбившийся от выводка строфион, желательно молодой, так как обуздать заматерелого без должной сноровки будет ему не под силу. Вскоре послышался плеск воды, и путь ему преградил глубокий овраг: направо уходящий прямо в чащу леса, а налево уныло тянущийся к большой дороге и, наверное, далее, к новому лесу, где он расступится вширь, и обернувшись уже полноводной рекой, стремящейся, как и все реки, к Бесконечной Воде, по берегу которой, говорят, пролегла последняя дорога. Он подошел к самому краю и завертел головой, прикидывая где бы сподручнее спуститься, как вдруг, на свое счастье, приметил здоровенный ствол, перекинутый с одного края оврага на другой. Тут же торчал и пень, почти свежий — значит, поваленное дерево не успело сгнить. Харр еще раз зорко огляделся — перебираясь по шаткому мостику, который потребует максимальной сосредоточенности, он на какое-то время станет беззащитной и заманчивой мишенью — но степь была по-прежнему пуста. Он одним ударом меча срубил молоденькое деревцо и, освободив его от чахлых веточек, примерил получившуюся жердину в качестве балансира. Ничего, годилась. Он вздохнул и шагнул вперед, стараясь глядеть только на носок сапога. Кора зашелушилась и посыпалась вниз — ну вот, этого ему только и недоставало! Но переход закончился благополучно, и он уже скорее по привычке, чем по необходимости, глянул назад.

На той стороне оврага, по пояс в траве, стояли ровной шеренгой четверо и молча глядели на него.

Как это бывало, после одного беглого взгляда, самым точным и сильным было общее впечатление, а не усмотренные детали. Так вот: в этой четверке было что-то необычное, до дикости. Эта странность состояла не в их непостижимом бесшумном появлении и не в сосредоточенном внимании к его скромной персоне. Разглядывать их в упор было бы непростительной неосторожностью глядеть противнику прямо в глаза следует только во время нападения, а до этого лучше всего делать вид, что за врага его не держишь, и рассматривать боковым зрением, исподтишка. Он так и сделал: ухватил жердину поудобнее и принялся деловито подсовывать ее под тонкий конец бревна, только что послужившего ему так вовремя подвернувшимся мостком. Бревно дрогнуло, съехало с места и, недолго покачавшись, гулко ухнуло в расселину, подняв на дне фонтан недолетавших сюда брызг.

Четверка наблюдателей не шелохнулась, Харр по-Харрада так же деловито отряхнул руки, не без некоторой демонстративности поправил меч на правом бедре и, круто повернувшись, зашагал прочь, влажной ложбинкой между лопатками ощущая сверлящий зуд от четырех пар глаз. И еще: до него наконец донеслось слово, вполголоса брошенное кем-то из чужаков. Чуткий слух менестреля позволил ему даже разобрать сказанное — это слово было «левша».

Ага, оценивали его все-таки на предмет драки. Да и сейчас не поздно угостить его короткой стрелой или столь популярным на этой дороге боевым топориком из железного дерева. Но ни то ни другое не летит бесшумно. Он шел и шел, быстро, но не срываясь на бег, и ни один шорох за спиной не говорил об опасности. И все-таки было чертовски неуютно. Наконец он не выдержал и обернулся — насколько хватало зоркости, степь была по-прежнему безлюдна. Ну и хорошо. И тут впереди, из-за купы едва начавшего желтеть кустарника, он услышал глуховатый, отрывистый рык.

Чужаку с соседней дороги обязательно почудился бы гибкий пятнистый зверь, вроде тех, что ходят у Аннихитры в упряжи; но он-то прекрасно помнил, что этот совсем не птичий, резонирующий звук исходит из раздутого зоба крайне рассерженного строфиона. Вопрос только: дикого — или уже прирученного?

Позабыв обо всем, что могло еще возникнуть у него за спиной, Харр рванулся вперед, на цыпочках обошел кусты и вытянул шею, приглядываясь. Надо же, и тут повезло: громадная черная птица, лежавшая на затененной проплешине, была запряжена в легкую повозку, уже наполовину загруженную валежником Ага, значит, недалеко и становище. Харр, уже не таясь, подошел и ударом ноги вытряхнул валежник. Строфион глянул на него наглыми красноватыми глазками и отнюдь не благодарственно зашипел. Харр порылся за пазухой и выудил незрелый мякинный орех, сердцевина которого особенно хороша с диким медом. Кинул строфиону. Тот сглотнул подношение, словно муху, и снова зашипел. Харр размахнулся и весьма ощутимо врезал ему по клюву подействовало. Строфион вскочил на ноги и послушно пригнул шею. Харр забрался в повозку, подбирая вожжи, и тут из леса выскочил смерд, вереща испуганно и призывно. Странный смерд, больно раскормленный и опрятный. Другой на его месте бухнулся бы в ноги и головы не подымал, пока знатный караванник — а уж это-то было заметно по многочисленным галунам на харровой одежде — соизволит удалиться на его убогой таратайке. Но смерд продолжал что-то кричать вслед, зазывно и даже радостно. Харр, не оборачиваясь, натянул поводья и пустил строфиона по старому следу, хорошо различимому по еще не успевшей подняться смятой траве. Эта прочерченная по степной позолоте колея должна была привести его на кочевую стоянку; что это был не город, Харр не сомневался — слишком уж далеко от большой дороги. У междорожного леса городов не ставят. Он, насколько это было возможно, развалился в подпрыгивающей таратайке, принимая позу небрежную и ленивую — по тому, каким его увидят, будет и стол, и постель. Свободною рукой взбил волнистые серебряные кудри, в которых змеилась иссиня-черная, как строфионово перо, приманчивая прядь — меч острый для женских сердец. Мысль при этом невольно обратилась к диковинным чужакам, с таким непостижимым спокойствием, если даже не равнодушием, наблюдавшим за ним с той стороны оврага. И что только…

И тут он разом понял, что именно было в них диковинным.

Это были ряженые. Самые настоящие ряженые, словно перенесенные сюда с княжеского пира в земляном дворце Аннихитры, где ему однажды довелось-таки петь. Ну конечно, ряженые, а кто же еще: крашеные волосья, лица тоже чем-то намазаны — светлые, как свиные рыла. Только наряды не шутовские, без лоскутков разноцветных. И оружия не заметно. И непременных колокольцев. А если все-таки не ряженые, то кто?

А вот кто: сибиллы. Ни разу живьем ни единого не видал, но слыхал чудные они; ежели старые да поднаторевшие в своем искусстве (а при гарантированном бессмертии чем, кроме колдовства, и заниматься?), то любую личину принять могут. И еще рассказывали — если встретятся двое, обязательно друг перед другом похваляются кто чем горазд, может, и к нему приглядывались, не испробовать ли на нем свои заговоры?

Одно смущало, редкостное это дело — сибиллу встретить. А уж сразу четверых… И тут у него над головой что-то словно прочирикало. Он невольно втянул голову в плечи, и напрасно: это была всего лишь стремительная пичуга-посланница, изумрудная, с яркой желтой грудкой. Ну да, ведь на Дороге Строфионов они именно такие. Другое чудно: чтобы простой смерд послал молвь-стрелу? Сколь же богат должен быть его караванник…

Ну тем слаще будет прием. Да вот, кстати, и купола стойбищных юрт поднялись из травы. Строфион ускорил бег без понукания. Харр, однако, придержал вожжи — приближаться следовало солидно, без спешки, как подобало именитому гостю. Навстречу уже выбегали обитатели становища, что-то уж чересчур восторженные и изумленные. Впереди всех — детина на голову выше его самого, с пышным алым бантом на шее. Рот до ушей, глазки прищуренные, маслянистые, оценивающие — сразу видно, на ходу прикидывает, какой прок с нежданного посещения. Надо будет что-нибудь наврать про знакомство с князем. Строфион лег на тропу и выгнул шею, всем своим видом показывая, что с него довольно. Детина с бантом одной рукой поднял вожжи, упавшие на землю, другую почтительно подал Харру, помогая ему сойти с повозки. Толпа, следовавшая за ним на расстоянии трех шагов, приветственно загудела — приглашали осчастливить жилище, разделить трапезу и постель. Понятно.

Харр по-Харрада протянул руку, хотя мог бы отлично обойтись и без посторонней помощи, и оперся на здоровенную лапищу. И вздрогнул: ладонь словно утонула в теплом вязком тесте. Затем мяконькие подушечки пальцев пробежались по тыльной стороне его кисти, обогрели запястье и шаловливо скользнули под обшлаг рукава.

Харр, словно ожегшись, отдернул руку и отпрыгнул назад. Толпа зашевелилась, растекаясь надвое, открывая перед ним проход к юртам и одновременно обтекая его справа и слева. Кланяющиеся, улыбающиеся мужчины, юноши, мальчики. И ни одного женского лица. Бесстрашного Харра едва ли не впервые в жизни прошиб холодный пот, когда он понял, куда попал.

Это было становище сиробабых.

Он рванул что есть мочи обратно, путаясь в высокой траве и кляня себя за то, что слишком поспешно, не разобравшись, покинул легкую спасительную повозку; за спиной бухали сапоги детины с алым бантом. Он сделал глубокий вдох и удвоил скорость, отчетливо сознавая, что надолго его не хватит; но ведь и сиробабые далеко от своего поселения оторваться не рискнут. Он споткнулся о бугорок и вдруг прямо перед собой, в каких-нибудь тридцати шагах, увидел прежнюю четверку ряженых.



Он круто свернул влево, к лесу, одновременно вытаскивая на бегу меч — не уйти зайцу от двух шакалих стай. Но за спиной раздалось гулкое «пом! пшшшш…» Он невольно оглянулся: между ним и сиробабыми подымался заслон белого лучистого пламени.

Видно, все-таки один из ряженых был сибиллой. Ну спасибо и на этом, а то силы кончались. Сиробабые с воем мчались восвояси, и он рухнул в высокую траву, переводя дыхание, так как биться ему предстояло сразу с четверыми. Они подходить не торопились; если не считать сухого шелеста травы, стояла полная тишина. И тут прямо у него над головой раздался негромкий голос:

— Слушай, мужик, нам твоя помощь нужна.

Харр осторожно перевернулся на спину и сел, красноречиво положив меч на колени. И чуть не присвистнул: у всех четверых на поясе висели длинные мечи с изукрашенными рукоятками. Уж не князья ли это с каких-то неведомых дорог? А говорят чисто, по-здешнему. Он кашлянул, чтобы голос не прозвучал неуверенно.

— Зачем помощь тому, при ком его меч? — спросил он сурово.

Чужаки переглянулись — как ему показалось, с уважением. Только сейчас он заметил, что у троих на лоб надвинуты какие-то обручи с завитками — короны, что ли? И как это им удалось подобраться к нему так быстро и столь бесшумно?

Тот, который был без короны, потер рукой чисто выбритый подбородок и со вздохом проговорил:

— Знаешь, сила не всегда в оружии. Чаще она в информации.

— Это что, амулет такой?

— Вот именно. Информация — это знание.

Харр по-Харрада не выдержал и засмеялся:

— Ну вы нашли время и главное — место… Что, будем байками тешиться на виду у сиробабых?

— Сиро… что? — переспросил ухмыляющийся красавец в ослепительно сверкающей изумрудно-огненной короне. — Это от которых ты так улепетывал, почтеннейший?

Харр насупился: с воинами так не разговаривают. Тот, светловолосый, что был без короны, похоже, тоже это почувствовал и дернул насмешника за рукав:

— Не годится начинать знакомство с перепалки, тем более что против одного было не менее дюжины. Что им было от тебя надо?

— Сирые это. К себе зазывали.

— Сироты?

— Во-во. Как один сиротки. Все без матерей, но у каждого — по два папаши. Понял?

Те, что в коронах, недоуменно переглянулись, потом тот, без короны, что-то буркнул себе под нос; тогда самый юный, у которого яркая синева его головного убора подчеркивалась узкой белоснежной каймой, тихонечко ахнул и тут же прикрыл рот ладонью.

— У нас же за такое — сразу на кол…

— У нас на других дорогах — тоже, — не без злорадства отозвался Харр. Только сибиллам разрешено сие.

— А тут что, все поголовно — сибиллы?

— Здесь — другой расклад. Строфионы бегут резво, но тяжелой поклажи не тянут, как рогаты или, скажем, кабаны. Оттого здешние караваны зело убоги. А где убожество, там лишний рот ни к чему.

— При чем же здесь эти… сирые? — удивился юный чужеземец.

— А при том, что один от них прок — они смердов не множат. Но на воспитание берут охотно и ладных воинов выставляют, если князь призовет. Ремесло, как правило, знают не одно, а несколько — искусники. В обхождении ласковы. Если кто из приемышей из стойбища сбежать надумает — добром отпускают. Только не многие бегут — сытно у них…

— Ты, часом, у них не зазывалой работаешь? — не выдержал скалозубый красавец.

Одного мгновения Харру было достаточно, чтобы принять боевую стойку:

— Защищайся!

Чужестранец только повел тонко подбритой бровью:

— И рад бы размяться, только мой меч против твоего тесака — это, знаешь, будет не на равных…

Он словно нехотя наполовину вытащил из ладных ножен свой меч, и Харр по-Харрада застыл на месте, пораженный сказочным зрелищем: узкое лезвие сверкало, отражая голубизну неба, безупречное до неправдоподобия.

Харр сглотнул слюну.

— Ты что? — спросил обладатель ратного сокровища.

— Я подумал, что меч твой ковали не человеческие руки, а солнечные лучи…

— Да ты поэт, братец! В самом деле, наши мечи штамповали сервы…

— Флейж, не отвлекайся, — негромко заметил до сих пор молчавший обладатель скромной серебряной короны с единственным украшением в виде черных глазков из сверкающих камушков.

— Да, действительно, — проговорил тот, что был без короны — похоже, их предводитель, — мы не выяснили главного. Ты путешествуешь, как мы видели, в одиночку. Хорошо ли ты знаешь здешние дороги?

Харр пожал плечами — скорее в ответ на собственные мысли, чем на этот вопрос. Похоже, врать не имело смысла.

— Да уж получше, чем кто бы то ни было.

— Готов ли ты служить нам проводником… в довольно опасное место?

— Вся жизнь — сплошная опасность. Сами видели. А куда?

— Это место называется Адом.

Харр только присвистнул. Издалека, видать, чужаки-то!

Но его поняли неправильно.

— Если не побоишься и приведешь нас к огненным горам, — продолжал светловолосый, — то наградой тебе будет мой меч.

Он вытащил из ножен золоченый клинок с магическим изображением анделиса возле самого эфеса, на вытянутых руках поднес к самому лицу Харра. Тот невольно зажмурился, так сильно было искушение наложить руку на украшенную эмалью рукоять.

— Ты наивен или не в меру неосторожен, чужеземец? — проговорил он, отступая на шаг. — На моем месте любой другой завел бы вас в гиблое ущелье, опоил подремником — и был таков вместе с булатом бесценным.

Предводитель чужеземцев одобрительно хмыкнул:

— Я осторожен и далеко не наивен. И еще я проницателен. Ну, гожусь я тебе в наниматели?

— Нет, — со вздохом ответствовал Харр. — Годиться-то ты годишься, да вот дороги в Ад сейчас нет. И долго не будет. Сейчас все Инеистые горы во власти ночи. И обитают там только души умерших. Не с ними ли вы хотите свидеться?

— Нет. Души нам как-то ни к чему.

— Тогда…

— Сам посуди, зачем я буду тебе обо всем рассказывать, если ты не соглашаешься нам помочь?

— Да как вам помочь? Вот загубить вас — это плевое дело. Да и не дошли бы вы до Инеистых гор, ноги-то у вас всех, не прими за обиду, жидкие, куцые…

Насмешник в рыже-травянистой короне весело заржал и задрал ногу в ладном, мастерски скроенном сапоге. Похоже, критика в адрес собственных конечностей была принята чуть ли не как комплимент.

— А мы пешком не ходим!

Харр покачал головой неодобрительно:

— Все равно пропадете. В ледяные камни вас ночь превратит!

— Ну это не твоя забота, — чуточку высокомерно обронил младший, которого весь этот разговор, похоже, больше раздражал, чем смешил.

Светловолосый вздохнул, и его солнечный меч скользнул обратно в ножны со скорбным, разочарованным звоном.

— Ну, хватит. Значит, не договорились. Поищем кого-нибудь другого. А ты вроде нам подходил. Сейчас бы и отправились, во имя Хатты и Гихатты.

— Так я-то согласный, — сказал Харр.

— А что тогда волынил?

— Так вас жалко…

II. Заклятые горы

Мона Сэниа сидела на плаще, обхватив колени сцепленными руками. Рядышком, уткнувшись друг в дружку, дремали маленький Юхани и белоснежный детеныш гуки-куки. Мамаша последнего, тоже беленькая, пристроилась тут же на траве, похожая на громадного короткоухого кролика. Временами она грациозным движением вытягивала шею и облизывала притомившихся малышей нежным лиловым языком.

Чуть поодаль Лронг со Стаменом молчаливо трудились над изготовлением громадного дальнобойного лука; перелечив всех стражников, охранявших лагерь пришельцев, лекарь с далекой Земли хотел было приняться за тех, кто получил ожоги на недавнем пожаре, но скоро выяснилось, что безнадежных отправили в анделахаллы, а ходячие перекочевали на восток, в новую столицу со смешным названием Куличик. Сидеть сложа руки, пока Юрг разыскивает проводника, Стамен был просто не в состоянии; но тут правитель Лронг, заслышав о том, что вернулись обитатели другого мира, спешно прибыл к пепелищу Пятилучья и, застав только принцессу со Стаменом, принялся сетовать на плохое вооружение своих ратников, опасаясь нападения соседей, прослышавших уже про грандиозное огневище, пожравшее город-дворец, но оставившее нетронутой башню с сокровищами. Сейчас мешки с жемчугом спешно грузили на вьючных единорогов и переправляли в Куличик под надежной охраной; оцепление стояло и вокруг нетленного зиккурата. Но если через пограничный лес прорвется орда на бешеных кабанах, да еще и с презираемыми здесь луками, стреляющими короткими стрелками, напитанными едким соком, утаиться от них будет непросто.

Стамен взялся помочь, хотя возня с оружием была ему органически противна.

А принцесса нянчилась с Юхани, изредка поднимая глаза к небу, окрашенному в предзакатные тона, словно ее Юрг, ее звездный эрл, мог появиться откуда-то сверху. В ней ничего не осталось от той бешеной, неукротимой воительницы, которая говорила: «Мы будем жечь города…». Сейчас она была только матерью, вернувшей своего сына, и женой, ожидающей мужа, которого она чуть было не потеряла навсегда. Вот только женщиной, соединившейся со своим возлюбленным, она не стала — с того момента, как они узнали об исчезновении Таиры, ни Юрг, ни Сэнни не позволили себе даже мысли о собственном счастье. Его просто не могло быть, пока они не отыщут и не вернут отцу угаснувшего Светлячка…

Мона Сэниа зажмурилась и еще крепче стиснула руки. Не думать. Не вспоминать. Сохранять то царственное спокойствие, которое всегда отличало принцессу в моменты невидимой постороннему глазу готовности к любым стремительным действиям. Бессильная боль воспоминаний может только затуманить рассудок. Но воспоминания возвращались, и даже не чередой всех нелепых, трагических событий, а ощущением собственной тогдашней отрешенности от любых человеческих чувств — теперь-то она сознавала, что стремление вернуть себе своего малыша было даже не горем женщины, а слепой яростью тигрицы, потерявшей детеныша. И она предчувствовала, что эта память о ледяной беспощадности, не знающей ни любви, ни сострадания, будет преследовать ее до конца дней…

Пальцы хрустнули, и она, вздрогнув, увидела, как побелели ее сведенные руки. Так нельзя. В любой момент может появиться Юрг, ее командор, и надо будет действовать. Она глубоко вздохнула и постаралась как можно дольше задержать дыхание. Серебряное и голубое, соединить серебряное и голубое. Тогда в этом сплаве родится цвет далеких звезд. Серебряное и голубое… Это маленькое нехитрое заклинание всегда помогало ей обрести душевное спокойствие. В глубине зажмуренных век задрожала, отдаваясь трепетом ресниц, рожденная в потемках холодная звезда. Мысли снова стали трезвыми, послушными, ограниченными лиловым островком плаща, на котором спал, посапывая, смуглый золотоволосый Ю-ю.

Она протянула руку, чтобы пригладить светлые теплые завитки, белая самочка гуки-куки тут же встрепенулась и подняла голову, уставившись на принцессу укоризненным оленьим глазом. «Не бойся, твоего не трону», шепнула мона Сэниа. Зверушка недоверчиво шевельнула ушами, но успокоилась. А не взять ли ее с собой на Джаспер? Когда Ю-ю начнет подрастать, ему станет одиноко. Никто из дружинников еще не обзавелся потомством, а семьи ее драгоценных братцев навсегда для нее закрыты. Остров большой, корма для двух гуки-куки будет предостаточно, только вот как перенесут тихрианские теплолюбивые звери неминучие осенние ураганы? Нет, в первый год нельзя, хорошо еще, если сами они с Юргом как-то приспособятся. Эрромиорг пришлет из замка сервов, над всей чашей кратера можно будет возвести прозрачный купол, до зимы еще далеко. А зимой… Сама она не боялась зимы — разлука с любимым ощущалась сейчас так мучительно, что целой вечности, казалось, не хватило бы, чтобы восполнить чудовищную разъединенность, на которую обрекли их окаянные крэги; но Юрг… Сколько выдержит он взаперти, пусть с любимой женой и тщательно оберегаемым малышом — но все-таки в постоянном бездействии, если честно оценивать по мужскому счету? Одиночество втроем, и так на долгие годы, и руки связаны нерушимым словом… О таком будущем было думать так же странно, как и о тихрианском прошлом. Значит — только настоящее. Вот ее загорелый малыш, вот тихрианин и землянин, до изумления просто нашедшие общий язык, вот три малых кораблика, спаянные воедино, — не такие уж и маленькие они, эти кораблики, без командорского шатрового корабля, оставленного на Джаспере. Каждый высотой в два человеческих роста, как раз для всадника с его крылатым конем. Но кони в этом походе ни к чему, зато один из кораблей доверху загружен какими-то неведомыми приспособлениями — как офиты, подарившие им всем утраченное от рождения зрение, дары щедрой родины ее командора. Юрг утверждал, что чуткие приборы, превосходящие любой амулет, волшебным образом отыщут даже крошечную мышь на вершине неприступной горы. Только откуда он об этом знает — мыши ведь на неприступные горы не взбираются…

Сэниа встряхнула головой, отбрасывая назад непослушные тяжелые волосы. Во время походов она туго перетягивала их сзади, чтобы не мешали прицелу — на войне как на войне, говаривал Юрг. Но сегодня ей хотелось, чтобы Юрг, вернувшись с дальних дорог в поисках проводника, увидел ее именно такой. Только увидит — и все. Она подавила невольный вздох — и вдруг поняла, что он стоит перед нею и смотрит, смотрит, словно пьет и не может напиться…

Появившийся рядом с ним Сорк тактично опустил глаза и отступил назад. В тот же миг чуть правее появилась еще троица — Флейж и Ких держали под руки статного красавца в изукрашенном блестками одеянии. Глаза его были крепко зажмурены.

— Открой глазки, что ли, — привычно-насмешливо бросил ему Флейж.

Но незнакомец, вместо того чтобы поднять веки, еще сильнее зажмурился и чутко повел носом, принюхиваясь.

— Горим!!! — заорал он на всю рощу хорошо поставленным голосом.

Эхо с удовольствием повторило крик, рогаты под стражниками взвились на дыбы. Мона Сэниа почему-то подумала, что в голосе недостает страха.

— Уже сгорели, — флегматично констатировал Сорк.

Незнакомец широко раскрыл глаза, зыркнул направо и налево, оценивая обстановку, и ринулся навстречу принцессе, завершая стремительный прыжок падением на колени:

— Позволь, о прекрасная дева, быть твоей опорой и защитником!

Самочка гуки-куки взвилась и прикрыла обоих малышей своим телом.

— Опоздал, братец, — сдержанно заметил Юрг. — Прекрасную деву уже защищают. В опорах тоже недостатка не наблюдается. — Все, кроме нежданного гостя, не могли оставить без внимания то, что своих отношений с принцессой командор не афишировал. — Кстати, пора и познакомиться: Мона Сэниа, позволь представить тебе…

Он сделал вопросительную паузу. Гость, не вставая с колен, развел руками и лбом коснулся краешка лилового плаща:

— О прекраснейшая из светлокожих, принесенная благостным ветром с отдаленной и неведомой мне дороги! Да пребуду вечно я в слугах покорных твоих, я, Харр по-Харрада надо…

— Вполне достаточно, — поднял руку Юрг. — Длинные имена — в трудном деле только помеха.

— Ну вот, — недовольно проворчал Харр, подымаясь и стряхивая пыль с колен, — а я только приноровился врать и дальше… В утеху прекрасной деве.

Мужчины, исключая Стамена, дружно заржали, мона Сэниа только головой покачала.

— Брехун и бабник, — вполголоса прокомментировал Флейж, впрочем, не без удовлетворения.

Мона Сэниа снова покачала головой, на этот раз укоризненно:

— Флейж!.. А ты, странник, назови свое истинное имя.

— О царственная мона, да не оскорблю я своим наипаскуднейшим именем твой нежный слух! Ибо назвали меня Поск… Может, Харр по-Харрада все-таки лучше?

— Мне тоже так больше нравится, — кивнула принцесса. — А каково твое ремесло?

— Ты угадала его — я странник, поющий разными голосами. Я исходил четыре дороги, я шел на четыре стороны — на вечное светило и против него, правой бровью к солнцу и левой… Если бы меня вопрошали стражники на рогатах, как видно, купленных у Оцмара Великодивного — непонятно только, на кой ляд? — то я показал бы им фирман краденый, или амулет поддельный, я наплел бы им, что продан на три преджизни в очередной раз тронувшимся Аннихитрой здешнему князю, который за приверженность к изящным искусствам…

— Что-что?.. — невольно вырвалось у Лронга, который до той поры молчаливо вслушивался в разговоры своих гостей.

— Правитель здешней дороги, Лилилиеро, прозванный Князем Нежных Небес, покровительствует…

— Должен тебя огорчить, — прервал его Флейж. — Это — Пятилучье, или, вернее — то, что от него осталось. И ты не у своего Лиля.

Харр, застыв с разинутым ртом, переводил взгляд с одного джасперянина на другого, и сквозь пепельную темь его лица начало пробиваться что-то вроде гневного румянца.

— Это мне что, снова пробираться через два леса?! — завопил он, хлопая себя по бедрам, как петух, взлетевший на изгородь. — И мне снова крутить мозги всем странникам Оцмара, Аннихитры и Лила Нежного, пропади они пропадом!

— Со здешними странами мы как-нибудь разберемся, — сдержанно проговорил Лронг, бросая недоделанный лук и выпрямляясь во весь свой гигантский рост. Скажи мне, повелительница дороги Джаспера, тебе надобен этот балагур?



— По-видимому, лучшего проводника не нашлось, — осторожно заметила мона Сэниа.

Это замечание окончательно вывело бродячего певца из себя:

— Много ты понимаешь в дорожных стражах, ты, сиделый оружейник! И лук ты мастеришь дерьмовый, его никто и натянуть не сможет, так что годен он только на то, чтобы тетиву с него снять и таких, как ты, указчиков вон на той башне копченой…

— Знаешь что, Юрг, — негромко проговорил Стамен, — я пойду один.

И было это сказано так, что все кругом замолчали и посуровели. Только Харр переводил взгляд с одного великана, темнокожего как и все тихриане, на другого, светлолицего, как и эта женщина, ничего не понимая.

Лронг махнул рукой одному из верховых, крутившемуся поодаль, но не сводившему глаз со своего князя, и тот, почтительно склоняясь до самой гривы своего скакуна, приблизился и замер.

— Охранный фирман Харру по-Харраде на всю дорогу от восхода до заката, велел Лронг, и всадник, сорвавшись в галоп, умчался к грузившемуся жемчужному каравану.

Харр открыл было рот — и снова закрыл. Какой-то благодатный инстинкт подсказал ему, что следует воздержаться и не объяснять этому — не сказать чтобы миловидному, но на удивление величественному исполину, на какой предмет ему может понадобиться еще один поддельный фирман. Потому что настоящий можно было получить только из рук самого Оцмара.

Но тут вмешалась женщина, до сих пор сидевшая на лиловом плаще, хотя все мужчины кругом нее стояли — уж не новая ли пассия любвеобильного Оцмара?

— Твой фирман подождет до нашего возвращения, владетельный Лропогирэхихауд, — проговорила она своим чуть хрипловатым голосом, так не похожим на зазывную воркотню здешних дев. — Мы теряем время. Ких, принеси из моего корабля запасную хрустальную цепь да и мой походный скафандр. Всем надеть полное боевое снаряжение, чтобы не повторить печальную участь Гаррэля.

— Минуточку. — Юрг поднял левую руку, и Харр с удивлением отметил, что на ней не четыре пальца, коих вполне хватает нормальному человеку, а пять, и самый крайний — серебряный. — Транслейтор не помешает, скафандры мы захватили с Земли, и для аборигенов смастерили полдюжины, разных размеров и соотношений рук и ног. Ваше снаряжение выше всех похвал, но боюсь, что в нем вы все-таки замерзнете. А наше — с подогревом. Так что, Ких, пригласи гостя в корабль и подбери ему что-нибудь подходящее. Теперь ты, Сэнни. С нами ты не пойдешь.

— Но…

— Прости, дорогая, но скалолаз из тебя никудышный. Останешься здесь, под надежной охраной. Твой кораблик тоже не берем, если что непредвиденное перемещайся в него, задраивай люки и можешь пережидать хоть потоп. А мы быстро.

— Но…

— Никаких «но». Я объяснял тебе, что наши приборы позволят обнаружить бабочку под десятиметровой скалой.

— Но, Юрг…

— Я даже не прощаюсь. Сорк, Флейж, за мной. Стамен, поможешь им облачиться в наши доспехи — думаю, эта процедура будет самым сложным делом, с которым им придется столкнуться в этой экспедиции.

Вопреки командорской твердости голоса, взгляд, который он позволил себе бросить на жену, был жадным и немного растерянным.

— На этой планете так легко одерживать победы… — невольно вырвалось у моны Сэниа.

— Не сглазь, любовь моя!

* * *

— Ну точно, это здесь! — Харр по-Харрада удивительно легко расстался со страхом высоты и теперь сквозь нижнее смотровое оконце разглядывал снежные горы. Низкие облака, освещенные заревом неугасимого вулкана, отбрасывали алые блики на три конусообразные глыбы камня, покрытые льдом и инеем. Отсюда, из-под самых туч, где зависли спаянные воедино два джасперянских кораблика, высота этих гор как-то терялась, и Юрг мысленно чесал в затылке, припоминая то, что открылось ему, когда он вылез из кадьянова Гротуна.

— Но я точно помню, что была еще и четвертая гора, напротив этих трех, заявил он.

Четвертой горы, которая должна была своей вершиной уходить за эти облака, почему-то не наблюдалось.

— Туман… — неуверенно прошептал Ких.

— Какой, к чертям, туман — это была горища не меньше Эльбруса, да и весь хребет за ней как корова языком слизала. Что-то ты нас не туда завел, Сусанин!

Харр последнего не понял, но обиделся:

— Ну так ищи себе другого вожатого! А на горе, видать, заклятие, для Ада — дело обычное.

— Давайте только без сказок, — прошептал, как простонал Стамен.

Юрг положил ему руку на плечо и сквозь скользкий пластик скафандра почувствовал нервную дрожь.

— Сейчас спустимся и выясним. Сорк, ребята — вон туда, чуть правее черной выемочки…

Смотровое окошко словно задернули черной шторкой — кораблики стояли на каменистой почве.

— Так, — сказал командор. — Закрываем щитки… правильно, кнопка под левым нагрудным карманом. Меня слышно отчетливо? Прекрасно. Вторая кнопка на воротнике — дополнительная подача кислорода… Это на всякий случай, даже при выходе прибора из строя десять минут вам обеспечены, а за это время хозяева кораблей вернут нас в безопасное место… Только, пожалуй, не к Пятилучыо, не стоит тревожить тех, кто там остался. Итак, в случае вынужденного отступления — на берег оврага, где мы впервые увидели Харра. Место хорошо запомнилось? Ну и прекрасно. А теперь мы с Кихом отправляемся на разведку, остальные пока ждут и аппаратуру не выгружают. Ких, выпрыгивай быстренько, за бортом морозец…

Место все-таки было то — Харр по-Харрада не подкачал. За пару недель, ушедших на подготовку экспедиции, здесь, по-видимому, температура значительно понизилась, или на Юрга тоже напал нервный озноб. Он беспокойно пробежался пальцами по клавишам терморегулятора — кой черт, на базе этот скафандр проверяли десять раз.

— Ты не замерзаешь? — негромко спросил он Киха, который легко шагал за ним след в след. — Когда остановимся, держись на полшага сзади и, если я только крикну: Ких! — сразу выдергивай меня из этого Ада — и туда, в степь. Если не успею крикнуть — сам понимаешь… По обстановке. Но главное — рта не раскрывай. Говорить буду я один.

Ких чуть было не спросил: с кем? Но жесткая дисциплина дружинника не позволила ему раскрыть рот — приказ был отдан, выполнять следовало буквально и не раздумывая.

На краю выемки они остановились. Гигантский блин был снова на месте живая вода помогла, не иначе, — только теперь он был как бы сшит из разных лоскутков, точно деревенское одеяло. Темные, посветлее, полосатые, в крапинку, они чуть подрагивали, меняя свои границы. Дышали?..

— Зверь или человек? — вознесся нестройный гул десятков голосов.

— Человек, человек, — поспешил ответить Юрг. — Или не узнал?

Границы между отдельными участочками задрожали, послышалось нестройное хоровое хихиканье.

— Узнал, узнал… А скажи-ка, что есть белое среди черного?

— Ох и однообразен же ты, братец! Бельмо это на глазу Аннихитры Полуглавого.

— А мне что-то никто не сказывал, чтобы князь окривел…

— Так у тебя ж гости — редкий праздник. Или после меня кто-нибудь наведался?

— Да-а, — самодовольно протянул Скудоумный дэв. — Не забывают меня, навещают, советуются. А как же!

— Только вот ты сам собственных правил запомнить не можешь — опять проляпался!

— Это когда? — встрепенулся дэв, и по его поверхности побежали мурашки.

— Только что, вот и свидетель подтвердить может. Так что отвечай быстро и коротко: был у тебя Кадьян?

— Был.

— И с ним… он был не один? — зная, что Стамен слышит его по внутреннему фону, Юрг вдруг почувствовал, что язык не поворачивается произнести страшное слово «тело».

— А это уже второй вопрос! — взъелся дев.

— Слушай, тебя же как человека спрашивают! Я пришел не за твоей драгоценной водой, на один глоточек у меня еще хватит. Я ищу того, кто был с Кадьяном. Помоги мне, мудрый дэв!

— Я не ослышался? Ты меня просишь? Умоляешь? А ну-ка повтори погромче, а то у тебя в этот раз голос что-то чересчур тихонький!

Юрг почувствовал, что его охватывает холодное бешенство. Аж горло сдавило.

— Стамен, — негромко позвал он по внутреннему фону, — я с этой склочной сукой договариваться не в состоянии. Резануть его лазерным, что ли, для острастки? А?

Звенящая тишина.

— Стамен! Флейж! Отвечайте!

Теперь это был уже просто страх, естественное состояние в катастрофической обстановке. В небольшой дозе он только мобилизует. Но сейчас это был цепенящий ужас перед неведомой бедой, грозящей тем, кто остался в корабликах. Стамен, господи, Стамен, ни разу не покидавший Земли… Дышать стало окончательно нечем, и Юрг судорожным движением откинул щиток. Морозный, режущий горло воздух подействовал как глоток чистого спирта. Командор резко обернулся и увидел выпученные глаза Киха, судорожно пытающегося поймать разинутым ртом хотя бы каплю кислорода.

— Да говорил же я тебе… — Юрг ткнул пальцем в нагрудную кнопку его скафандра, чтобы включить аварийную подачу воздуха, а в следующий миг уже мчался к корабликам, не чуя под собой ног, и молился всем богам родной планеты, включая идолов с острова Пасхи, чтобы с остальными участниками экспедиции ничего не случилось.

Видимо, изнутри его заметили, потому что в тот момент, когда его руки коснулись упругой стенки кораблика, она расступилась, открывая люк, Юрг нырнул в теплый полумрак и скорее почувствовал, чем увидел, как следом запрыгнул Ких. Легкий толчок воздуха показал, что люк снова закрылся.

— Почему не отвечали? — гаркнул командор, не соизмерив мощности голосовых связок с теснотой помещения, где сейчас находилось сразу три джасперянина, два землянина и один тихрианин.

Впрочем, Стамена можно было смело считать за двоих.

— Мы тебя вызывали постоянно, — ответил он за всех — вопрос, собственно, адресовался именно ему. — Связь отключилась плавно, как и освещение.

Юрг только сейчас обратил внимание на то, что помещение освещено только мерцающим светом порхающего под потолком вечернего жука-фонарика.

— Полетели все системы жизнеобеспечения наших скафандров, — растерянно продолжал Стамен. — Но ведь так не бывает. ТАК НЕ БЫВАЕТ!

— Я тебя еще на Земле предупреждал, — устало проговорил командор. — «Не бывает» — это выражение не для чужих планет. Я-то еще на Джаспере адаптировался, а тебе нужно привыкать принимать все как есть. В первую очередь это относится к сказкам.

— Ты хочешь сказать, что здесь действительно имеет место заклятие?

Юргу невольно пришло на ум, что с таким редкостным сочетанием изумления и отвращения Стамен мог бы только произнести у себя в космодромном лазарете позабытое теперь за ненадобностью словосочетание «бледная спирохета». Но сейчас было не время и не место соленым космодромным шуточкам. А вот то, что он поддался на уговоры Стамена и взял его с собой на Тихри, все-таки было ошибкой… И если они найдут замерзшую Таиру. Ведь тогда надеяться можно будет только на магию. В которой он, честно говоря, и сам без сибиллы смыслил не больше, чем в узелковом письме.

— Я смотрю, ты тут всю аппаратуру разворошил, — заметил Юрг, кивая на биолокаторы, альтиметры, лазерные камнерезы и прочее альпинистское богатство, которое они с трудом втиснули во второй кораблик, служивший им складом.

— И зря, — мотнул головой Стамен. — Работает только ртутный термометр.

— А проверял я сам… Так. Сорк, ребята, быстро — в степь, к оврагу, как мы и договаривались. А там…

— Мы уже там. То есть тут, — доложил Флейж.

Сквозь полупрозрачные стенки в кораблик пробился солнечный свет.

— Так. Стамен, быстренько любой прибор, какой под руку попадет. И люк откройте.

Первым под руку попался биолокатор. Юрг пощелкал тумблерами, и экран отзывчиво вспыхнул мельтешащими звездочками и полосками.

— Трава, качается… Жуков полно, — прокомментировал Юрг. — А там что? Похоже, пригорок, но почему живой, муравейник, что ли? На нем гадюка.

— Так. Строфиониха на яйцах, — голосом командора и в точности копируя его интонации проговорил молчавший до сих пор Харр. — Погодите, сейчас она нам даст…

Юрг уставился на него в изумлении:

— Ты чего?

— Чего — чего?

— Меня передразниваешь!

— А, я и не заметил… Со мной бывает. От волнения. Ой, закрывайтесь!

Кто-то из джасперян догадался отдать люку мысленный приказ закрыться прежде, чем разгневанная строфиониха, стремительно набирая скорость, как ракета «земля-земля», достигла потенциального противника. Мощный удар потряс кораблик, не нанеся ему, впрочем, ни малейшего ущерба.

— Ну силища! — вырвалось у Флейжа, впервые столкнувшегося с представительницей тягловой силы на дороге князя Лилилиеро. — Это она клювиком или всем корпусом?

— Ногой, — пояснил Харр. — Так что в степи ей на пути не становись зашибет до смерти.

— Давайте не отвлекаться, — сказал Юрг.

— Да, да, — кивнул Статен. — Нужно вернуться на прежнее место. Даже если снова ничего не заработает, поговорить с этим монстром мы успеем. Только теперь разговаривать буду я.

— Отставить, — сказал Юрг. — Командор здесь не ты. Мы действительно возвращаемся, но не на прежнее место, а метров на двести дальше от вышеупомянутого монстра. Нужно руками пощупать, что там с пропавшей горой.

— Там что-то вроде пенистого тумана, — заметил Сорк, никогда не упускавший ни одной важной детали.

— Вот на самую кромочку этой мыльной пенки и приземлимся. Со мной по-прежнему Ких. Как, малыш, не страшно?

— Начну задыхаться — приоткрою щелочку.

— Все верно. Молодец. Когда я говорил с дэвом, вы меня отчетливо видели?

— Не то чтобы отчетливо, но силуэт просматривался неплохо.

— Этого достаточно. Когда я взмахну руками над головой — возвращаемся.

— Что, сюда, к птичке? — переспросил Флейж.

— Давайте на сто шагов ближе к лесу, чтобы эту птичью мамашу не тревожить. Ну, поехали!

Когда Юрг с Кихом спрыгнули на промерзший, гулко отзывавшийся на их шаги камень, туман не доходил им даже до щиколоток. За спиной продолжал лениво плевать прямо в небо неугомонный вулкан и неподвижная пелена снеговых туч отражала его сполохи, так что, стоя спиной к лежбищу Скудоумного дэва, можно было вообразить, что небо поганят мигающие неоновые рекламы.

— Держи меня за пояс, — сказал Юрг, полуобернувшись к Киху, чтобы до него долетели эти слова — фон, естественно, снова сдох. Двуглавый контур спаянных вместе корабликов был одет розоватым ореолом, издалека доносились глуховатые удары перманентного извержения. Надо было велеть кому-то приглядывать за дэвом, как бы тот не выполз из своего логова и не натворил тут чудес… Но возвращаться было нельзя: Юрг, как и все межпланетчики, был суеверен, хотя никогда в этом не признавался.

Что-то мешало ходьбе, словно теперь они передвигались по колено в воде. Туман едва стлался по земле, впереди вообще ничего — легкая дымка. И нарастающее покалыванье. Юрг споткнулся.

— Гляди под ноги! — велел он своему сопровождающему, хотя уже понимал, что указание бессмысленно — никакого камня, о который можно было зацепиться, внизу не было. На всякий случай он нагнулся, похлопывая перчаткой по заиндевелому грунту — при каждом прикосновении тысячи стеклянных заноз вонзались в руку, точно он гладил медузу-стрекишницу.

Булыжник обозначился сразу, как только Юрг его коснулся — выступил из белесой пенки, словно кто-то, прячущийся в неощутимой глубине, поднял лысую голову.

Командор отнял руку — камень исчез.

— Едем дальше, — пробормотал Юрг, увлекая за собой Киха.

С каждым шагом передвигаться становилось все тяжелее и тяжелее; хотя туман покрывал грунт всего вершка на два, у обоих разведчиков создавалось впечатление, что они бредут уже по пояс в воде — нет, даже не в воде, а в густом невидимом киселе. Эта замедленность движений спасла Юрга от малоприятных ощущений, когда он внезапно столкнулся с каменной стенкой, которая проявилась только тогда, когда он уперся в нее лбом. По лицу словно хлестнули крапивой.

— Гора! — радостно крикнул он. И ошибся.

Пока это была лишь увесистая глыба, скатившаяся откуда-то сверху. Но каменная осыпь, на которой он теперь спотыкался ежеминутно, и неуклонный подъем грунта показывали, что они находятся у самого подножия невидимого Эвереста. Теперь они брели уже по колено в тумане, по горло в невидимом киселе, вязком и покалывающем. Он обволакивал тело, словно скафандров и не существовало. Ко всему еще добавлялся нарастающий холод.

Вытянутые вперед руки снова ожгло, хотя на сей раз это не было такой неожиданностью.

— Ну если это опять не гора… — Юрг обернулся к Киху, чью твердую руку он теперь постоянно ощущал на своем поясе, и замер: полуметровой толщины туман разливался вдаль, но ни корабликов, ни плавучего вулкана, ни соплеменных гор просто не существовало. Розоватая мерцающая дымка, обманчивая в своей лживой полу прозрачности.

— Назад! — не своим голосом заорал Юрг.

Ких дернул его за пояс, отступая, и в тот же миг они были уже по пояс в степной траве. О черт, он же забыл, что в случае опасности уговор был возвращаться именно сюда, но ведь Флейж и Сорк не могли видеть его сигнала!

— Ких, ты можешь послать им приказ вернуться?

— Конечно. Флейж, мы уже в степи! Давайте сюда!

— Момент! — разнеслось над морем стелющейся травы.

Двуединый корабль завис над кронами деревьев — Флейж с Сорком выбирали место посадки, чтобы не появиться в той самой точке, где уже находились Ких с командором. В следующий миг двугорбое сооружение естественно вписалось в золотистость колосящегося поля.

— Вы что!.. — Стамен первым выпрыгнул из люка и теперь бежал, путаясь в траве, навстречу своему другу. — Вы ж пропали! Размылись, точно растворились в розовом киселе!

— Вы аналогично, — устало проговорил Юрг. — Дело дрянь. Техника не работает, нарастающая вязкость среды не позволяет двигаться без вспомогательных механизмов.

— Я бы добрался, если бы знал, где… — Стамен задохнулся, словно и без шлема ему не хватало воздуха. — Ты можешь оценить, какой примерно высоты была эта гора?

— Не меньше двух с половиной. Массив будь здоров. И нет никакой гарантии, что именно на ней… То есть я хочу сказать, что Кадьян с дэвом вполне могли договориться и учинить что-то вроде ложной приманки. Естественно, мы будем бодать эту невидимую гору, а тем временем…

Они оба каждый раз не договаривали, боясь произнести слова, страшные для них обоих.

— Ты уверен, что дэв знает? — спросил Стамен.

— Уверен. Он с Кадьяном — два сапога пара.

— Тогда ты не можешь, не имеешь права помешать мне говорить с дэвом!!!

Командор шумно вздохнул:

— Да. Не могу и права не имею. Но ни секунды не упускай из вида, что эту тварь вполне заслуженно называют Скудоумным.

— Даю слово! А теперь отпусти меня, мне не нужен даже твой летательный аппарат. Впрочем, и ты лучше останься. Я поговорю с ним с глазу на глаз.

Юрг почувствовал, что здесь запахло какой-то изощренной формой самопожертвования. Нет, все-таки Стамен не в состоянии был представить себе мелочную и подлую душонку этого отрицательного героя варварского фольклора. Самопожертвование годится в том случае, когда в противнике теплится хотя бы капля благородства. Скудоумный дэв был лишен его изначально.

— И не думай, — проговорил он твердо. — Все земное барахло нам ни к чему, так что берем один кораблик, другой пока бросаем здесь под охраной Сорка; тебя страхует Ких как наиболее освоившийся, меня — Флейж. На другой вариант я не соглашусь.

— Тогда скорее!

Ад встретил их столбом огня, протаранившим кристаллическую черноту неба и рассыпавшимся мириадами искр. Какой-то залетный камешек, не утративший тусклой желтизны подземного накала, шлепнулся точно в середину пестрорисунчатого блина; все пятна и полоски незамедлительно пришли в движение и бросились к точке его падения, как пираньи на каплю крови. По поверхности заходили концентрические волны, словно в глубине кто-то смачно пережевывал съестное.

— Уф-ф-ф… — удовлетворенно выдохнул дэв. — Горяченькое…

Четверка людей замерла на краю выемки.

— Я сыт и благодушен, потому и не убиваю тебя сразу, — пророкотал дэв.

— А с какой это стати? — возразил Юрг. — Я ж ответил на твой вопрос. Не имеешь права.

— Ты привел с собой чужака. Я с тобой еще не посчитался за прежнее, а тут еще…

— Минуточку, минуточку! — прервал Юрг рокочущее многоголосие. — Если я в чем-то перед тобой виноват, то готов немедленно извиниться. Только вот ума не приложу, в чем именно.

— А твой дурацкий совет — разорваться пополам? — склочным бабьим голоском выкрикнул дэв. — Я разъял себя на восемь кусков, и они теперь лаются без устали друг с дружкой…

Если бы не присутствие Стамена, Юрг позволил бы себе не вполне лестные комментарии по этому поводу. Но сейчас пришлось ограничиться конструктивным предложением:

— Но ты же у нас самый мудрый из всех дэвов — возьми и воссоединись!

— Не могу! — теперь голос был низким, как орган на басовом регистре, и в нем слышалось неподдельное страдание. — Я уже привык, не вынесу одиночества!

— Ладно, — сказал Юрг, — обещаю, что мы по очереди будем навещать тебя и рассказывать свежие анекдоты… несвежие, впрочем, тоже сойдут. Конечно, если ты не откажешь нам в одной пустяковой просьбе.

И тут Стамен не выдержал:

— Прости меня, о могучий дэв…

— А тебе еще негоже в разговор встревать, чужак неучтивый! — взревел трубными голосами в очередной раз взъярившийся монстр. — Я тебе еще заветного вопроса не задавал! Скажи-ка, что есть белое среди белейшего?

Юрг похолодел: он совершенно забыл о том, что нужно проинструктировать Стамена по поводу сфинксова комплекса этого слабоумного. Нужно было отвлечь его любой ценой…

— Ну, как мужчина мужчине, могу сказать тебе, — затараторил он с гаденькой улыбкой, выступая вперед и заслоняя собой Стамена, — если на свеженьком снежку да начать раздевать…

Тяжелая лапища Стамена, обхватив его вокруг шеи, заткнула рот, а потом мощным толчком отбросила в сторону — космодромный эскулап недаром славился тем, что мог легко поднять на руки любого из своих пациентов.

— Прости меня, чудо невиданное, — проговорил он, опускаясь на колени перед дэвом, — но это была моя дочь, моя девочка…

Блеклые пятна, начавшие собираться у самого края, внезапно суетливо перестроились и образовали один широко раскрытый глаз, который в немом изумлении уставился на коленопреклоненного гиганта. Где-то по диаметру наметился медленно растущий гребень, лоснящийся жирными огненными отсветами. Юрг, потирая ушибленное плечо и переворачиваясь на живот, чтобы иметь возможность одним толчком вскочить на ноги, с ужасом увидел, что Флейж, как зачарованный, уставился на дэва и его рука больше не касается землянина, который продолжал говорить негромко, почти безнадежно:

— У меня нет сил играть с тобой в загадки…

— НЕТ?! — проревел дэв, взметываясь на дыбы, точно невероятных размеров бронзовая монета, поставленная на ребро.

То, что было глазом, вдруг выпятилось ледяным жерлом, откуда с пронзительным свистом выметнулся, как из брандспойта, тугой ураганный поток снежной пыли, сметающий все на своем пути. Реакция землян была мгновенной и скорее автоматической, чем обдуманной: они включили вакуумные присоски, что позволило им удержаться на месте; джасперян понесло прочь точно перекати-поле.

— Стамен, беги! — крикнул Юрг, стараясь перекрыть оглушительный разбойничий свист; он видел, что верхняя кромка циклопического диска начала вибрировать, набирая размах, потом разъяренный монстр изогнулся, точно лосось над речным перекатом, и вся верхняя половина многотонного блина неудержимо понеслась на людей, в неправдоподобной своей стремительности отметая напрочь сопротивление воздуха и прочие условности земной физики. «Ну все. В лепешку…» — мелькнуло у Юрга в голове, и наступила темнота.

III. Игуана, остров изгнания

Земля ухнула и ударила его снизу, совсем как три года назад, когда на летное поле обрушился беспилотный грузовик. Однако сверху он не ощутил никакого прикосновения — его словно прикрыли невесомым одеялом. Но не прошло и двух секунд, как это одеяло взметнулось ввысь и заплясало, постанывая:

— О! О! О!

Левый край подпрыгивающего диска, как раз там, где удар должен был прийтись по Юргу, свисал бессильными лохмотьями. Командор сел, озадаченно глядя на дэва — тот уж очень напоминал недотепу, ударившего по булыжнику вместо футбольного мяча.

— Подымайся, Стамен, — устало проговорил он. — Больше нас не тронут. Не знаю, каким чудом, но похоже, что маэстро фокусник саданул сам себя по… Стамен?!

Вулкан услужливо полыхнул, и в отраженном тучами блике Юрг увидел темные пятна, забрызгавшие изнутри щиток шлема.

— Флейж! Ких! Где вы, черт вас подери?

Они появились почти мгновенно — слава богу, оба целые и невредимые. Ох как кстати, что он не объяснил им про вакуумное закрепление! Лежали бы тут рядком…

Темный пузырь на губах Стамена вспух, лопнул, на щитке появилось новое пятно — значит, Стамен дышал.

— Ребята, тихонечко его подымаем, в кораблик, и — на Землю. Не ошибетесь?

Это было лишнее.

Прежде чем люк за ними закрылся, он обернулся к постанывающему дэву и голосом, не предвещавшим радужных перспектив, пообещал:

— Я вернусь.

* * *

Люк, которому мона Сэниа велела раскрыться узкой щелью высотой точно по ее росту, позволял ей стоять боком, опираясь плечами на упругую кромочку и изредка поглядывая в глубину кораблика, где возился на полу Ю-ю, перекатывая крупные (чтобы нельзя было запихнуть в рот) гладкие орехи. Это занятие пока удовлетворяло его полностью, тем не менее разговор, которым князь Лроиогирэхихауд пытался развлечь свою гостью, то и дело затухал.

— Да?.. — проговорила принцесса, отрываясь от своего бездумного ожидания. — Прости, Лронг, о чем мы говорили?

— О том, что ты всегда сможешь найти меня, где бы я ни был на своей дороге, по княжескому знамени. Оно разделено на четыре части, ибо четыре священное число на Тихри.

— А почему? — спросила она, стараясь придать своему голосу оттенок подлинной заинтересованности.

— Потому что у любого тихрианина есть четыре основных пути: на солнце, против него, левой бровью к нему и правой. В зависимости от того, какой путь он выбирает, изменяется и его судьба.

— Понятно. А цвета?

— Белый — дневной свет, черный — темнота бессолнечности, желтый — тепло, откуда бы оно ни исходило, и красный — кровь всего живого.

— Это прекрасно, что вы не отделяете человека от всех других тварей… Но знамя, даже развевающееся на ветру, трудно разглядеть сверху.

Бывший лекарь раздумывал не долее двух секунд.

— Я велю сделать его таким, чтобы каждая часть была не менее восьми раз по восемь шагов, и расстилать полотнище на земле возле каждой своей стоянки.

Мона Сэниа горестно покачала головой, глядя на сидящего на пне чернолицего великана, руки которого привычно плели травяную косицу.

— Я не перестаю удивляться проницательности этой девочки, выбравшей именно тебя…

— А я не перестаю думать о том, все ли я сделал из того, что могла бы совершить она. И прежде всего я вспомнил о Чернавке.

— Нашли ее?

— Да, и вовремя. Сейчас она в моей новой столице, под надежной охраной.

Мона Сэниа поняла, что чего-то он недоговаривает — вероятно, не хочет занимать ее мысли своими заботами.

— Если я в чем могу помочь — скажи, Лронг! И почему ей потребовалась охрана? Разве недостает твоего княжеского повеления?

Он пожевал губами и взялся за новый плетышок. Сейчас, когда гостья неведомого мира вернулась сюда, освобожденная от черной тени проклятия и исполненная величавой женской красоты, он не смел поднять на нее глаза и только дивился тому, как спокоен и бесцветен его собственный голос. Нет, не ту женщину ждал несчастный Оцмар, не ту… И если бы ему, Лронгу, был дан мучительный дар предвидения, он рисовал бы вот этот светлый лик, изображая его рядом с солнцем. Равносветящая… Сестра Негасимого Светила…

— Лро-онг! Теперь ты задумался?

— Прости, — пробормотал он, теряясь, как мальчик. — Это было не по-рыцарски — забыть о своей даме…

Забыть! И она поверила…

— Но ты же думал о Чернавке — это естественно. Так почему ее нужно охранять? От кого?

— От моих солнцезаконников. Они требуют ее казни, — он отвечал только потому, что не в силах был ни солгать, ни промолчать, когда та, что с первого взгляда стала повелительницей его дум и сердца, требовала ответа.

— Но ведь это ты приказал спасти ее!

— Да. И на то была моя княжеская власть и воля. Но она была Чернавкой, принявшей пожизненный обет, и ее долг — умереть, но не позволить увезти себя из Анделисовой пустыни.

— Это кто так сказал?

— Закон, моя госпожа, который выше княжеской воли.

— Ну так стань князем, который выше закона, разгони своих дармоедов, издай указ, чтобы последний караван забирал каждую Чернавку, отслужившую свой срок…

— Но кто тогда будет блюсти законы, разрешать тяжбы, отпускать содержание стражникам и воинам, возжигать Невозможные Огни? Кто будет разводить и обучать молвь-стрелы… Прости, о увенчанная короной морозного утра, но меня, по-видимому, ожидает неотложное дело.

Принцесса вытянула шею и скосила глаза вправо, следуя за досадливым взглядом Лронга, — там, преклонив колени на красную подушку, терпеливо замер обладатель алого балахона. Что-то уж очень бесшумно он подобрался всего на каких-нибудь пятнадцать шагов. Если у него тонкий слух, то сколько из того, что было сказано совсем не для посторонних ушей, вынесет он из подслушанной беседы?

Как не кстати оказалось решение оставить Гуен на Джаспере! Но в поспешных сборах было решено, что и белой стражнице, и верному Кукушонку, и натерпевшемуся всяких бед крошечному Шоео нечего делать в ледяном Аду. Да и задерживаться здесь надолго они никак не собирались. Юрг обещал, что все возможные осложнения растянут экспедицию от силы на два-три дня — ведь на Тихри так легко одерживать победы! Но сейчас с каждой минутой тревога моны Сэниа росла, и даже появление смиренно потупившегося солнцезаконника, всем своим видом говорившего, что он готов простоять в привычной, по-видимому, позе хоть до самого Невозможного Огня, вызывало у нее недобрые предчувствия.

Лронг размашистым шагом подошел к солнечному жрецу и молча протянул руку — это был царственный жест, и мона Сэниа подивилась, как немного времени нужно, чтобы вот такие повелительные движения стали естественными. Замелькало красное — оказывается, балахон был многослойным, как кочешок капусты; наконец появилось искомое: плетеная клетка-корзинка. Так же, не проронив ни слова, Лронг взмахом руки отослал гонца прочь, и принцесса вдруг подумала, что на его месте она постаралась бы ограничить контакты этого красноризца — где-то неподалеку, говорят, имеются вполне комфортабельные подземные отели с номерами на одного, правда, лишенные естественного освещения и туалетов.

Лронг подошел, прижимая корзиночку к груди — в его громадных лапах она была почти не видна.

— Прости меня, госпожа моя, но я полон смутных предощущений — мне чудится, что весть, принесенная княжеской молвью, касается тебя, а не меня. Открывать ли?..

— Если это действительно касается меня — открывай, добрый Лронг. Ты ведь рядом.

Он покачал головой, польщенный, но не успокоенный ее словами. Неуклюжие на вид пальцы нажали какой-то неприметный замочек, и крышка корзинки поднялась, позванивая бубенчиком, прикрепленным к ней изнутри. Цыплячьего цвета птичка с розовым воротничком, который она тут же кокетливо нахохлила, вскочила на краешек корзины и, наклонив головку, подождала, пока утихнет серебряный перезвон. Затем она прощебетала, почти не отделяя одно слово от другого:

— Один амулет — беда одна, два амулета — две тысячи бед; на Тихри задача тебе задана, но в мире каком ты найдешь ответ?

Мона Сэниа подняла изумленные глаза на Лронга:

— Ты что-нибудь понял, благородный рыцарь?

— Пока только то, что эта весть предназначена не для моих ушей. Она обращена к тому, кто способен смотреть на Тихри как на один из многих других миров.

Да, девочка выбрала мудрого правителя, но повторять это в очередной раз было бы банальностью, и потому мона Сэниа только сказала:

— Значит, к кому-то из нас… Но для моей дружины загадка только одна: где… Светлячок? — она нарочно назвала Таиру именно этим милым прозвищем, данным ей на Тихри, чтобы подчеркнуть, насколько равновелика была эта утрата как для нее, так и для Лронга. — Хотя нет, вот и другая: кто послал эту весть?

— Не знаю, — медленно проговорил повелитель этой земли, — и, что хуже того, у меня нет способа это проверить. Ни одно пернатое создание не летит так быстро, как княжий посланец, но они не приучены следить друг за другом. Если бы ты взяла с собой одну из твоих диковинных птиц…

— Еще не поздно… — начала мона Сэниа, но договорить она не успела: красногрудая вестница чирикнула: «один-амулет-один-амулет!» — и, взвившись над головами растерянных слушателей, исчезла в зеленой кроне орехового дерева, раскидистого, как баобаб.

— Может быть, сибилло? — предположил Лронг. — Он умеет так же ладно сопрягать слова в соразмерные строки.

— А где он сейчас?

— В Куличике, где же еще. Нежит старые кости.

Принцесса нервно хрустнула пальцами. Нет, от сибиллы непрошенной помощи не дождешься. Он бы сперва поторговался и лишь потом соблаговолил изречь подобное предсказание. Какой-то другой мир… А не проделка ли это порфироносных, пытающихся избавиться от непрошенных гостей, каждый раз оказывающихся в опасной для них близости к княжескому трону?

Нет, не похоже — никто из солнечных жрецов не знает об амулете, дарующем невидимость. Он — из мира Шоео, и если не с его планеты, то во всяком случае с того созвездия, где побывал предыдущий экипаж джасперянского корабля. Тем более они и понятия не должны были иметь о каком-то втором магическом талисмане, который обещал две тысячи несчастий.

Она поглядела на Лронга и увидела, что тот, в свою очередь, вопросительно смотрит на нее.

— Нет, — покачала она головой, — по-видимому, вдвоем нам ни одной тайны не открыть. Подождем возвращения наших кораблей.

Она проговорила это с подчеркнутым спокойствием, но в ее голосе отчетливо читалось: «возвращения ни с чем». Печальное предчувствие коснулось ее, и в нем не было ничего магического: это была лишь естественная чуткость любящей женщины.

Где-то вдали прозвучал дисгармоничный всхрип сигнального рога: видимо, подходила смена стражи.

— Я отвлекаю тебя от дел правления, — встрепенулась принцесса. — Боюсь, что мое ожидание затянется. Ты можешь…

Он поднял руку, останавливая ее на полуслове:

— Нет у меня дел важнее, чем находиться ежеминутно в твоем распоряжении. Не надобно ли тебе еды или питья?

— Спасибо, добрый Лронг. Так о чем мы говорили перед тем, как нам доставили молвь-стрелу? О Чернавке? Если опасность для нее так велика, хочешь, я возьму ее с собой на Джаспер? Преданная нянька мне не помешает…

Травяной рыцарь не успел ответить — сильный порыв ветра смел в сторону все сплетенные им перевязки, и под орешниковыми ветвями вырос еще один нездешний корабль.

— Слава древним богам! — невольно вырвалось у моны Сэниа. — Юрг… Юрг?

Но она уже видела, что это не он. Сорк выпрыгнул из незакрытого люка и теперь озирался, явно отыскивая глазами командора.

«Беда! — застучало у нее в висках. — Беда! А я не с ним…»

— Где?..

— Не знаю. Корабли действовали раздельно, — четко доложил Сорк; мы находились в степи, когда получили приказ вернуться сюда.

— Чей приказ?

— Приказ командора. Но его передал Флейж.

— Понятно, — голос совершенно спокоен, как всегда перед решительными действиями. Один миг на то, чтобы прикрыть глаза и представить себе теплый полумрак командорского кораблика.

— Юрг! — позвала она. — Юрг, ты слышишь меня?

Тишина. Либо там, в неведомом Аду, произошло что-то непоправимое, либо кораблик попросту пуст.

— Сорк! Быстро сюда! Ты видел, где они, ты перенесешь нас…

— Ты хочешь взять принца в ледяную ночь?

«О, древние боги, как же теперь им жить, как научиться не расставаться ни на миг, не подвергая опасности малыша? С собой его брать недопустимо, по невозможно и оставить, даже на такого человека, как Лронг. Значит, снова ждать?»

Из люка неуклюже выбрался Харр; очутившись там, где, по его твердому убеждению, могли обитать только мертвые, он начисто забыл обо всем на свете, кроме героических усилий, с которыми он преодолевал собственный ужас — и небезуспешно. Но теперь, очутившись снова под солнечными лучами, пробивающимися сквозь еще не тронутую осенней ржавчиной листву, он сразу же почувствовал себя крайне неловко в чужом облегающем костюме, словно его выставили напоказ в шутовском наряде или, того хуже, в бабьей юбке.

Видя, как он мнется, Сорк подошел и снял с него шлем.

— Собственно говоря, наш помощник свое дело сделал, — резюмировал дружинник. — С ним следует расплатиться и отпустить.

Мону Сэниа слегка покоробило это сухое замечание; разумеется, сейчас, в ожидании неведомой беды, Сорку было не до первого встречного тихрианина, но она почувствовала, что, если сейчас она одарит странствующего певца пригорошней перлов, одолженных у Лронга, она попросту оскорбит его.

Она подошла к тихрианину, чьи непомерно длинные ноги и куцые руки делали его похожим на какую-то замороженную тушку громадной птицы, втиснутую в серебристо-белый скафандр, и каким-то чисто женским краешком летучей мысли поблагодарила здешнюю моду за бесформенность и мешковатость одежд, скрывающих нелепость пропорций этих кочевых аборигенов, для которых, естественно, главным достоинством были именно такие неутомимые ходули. Если бы не смятение, в котором она пребывала, ей сейчас доставило бы большого труда скрыть улыбку. Но Сэниа положила ладонь на скрипучий синтериклон и проговорила с неожиданной даже для нее самой теплотой:

— Останься с нами подальше, Харр по-Харрада, и вовсе не потому, что ты нам нужен, а… да просто нелепо потерять друга, которого только что нашел!

Лронг вдруг почувствовал, как тоненькая иголочка прошла у него между ребер — в голосе принцессы не было ничего от ее прежних королевских интонаций.

— Назови обещанную тебе плату, храбрый менестрель, — невольно вырвалось у него, — и я ее удвою!

А вот это прозвучало уже по-княжески.

— Ты что-то раскомандовался, оружейник, — небрежно бросил певец тихрианских дорог, — то фирман тебе подавай, то перлы сулишь… Тот, кто меня нанял, обещал в уплату свой меч. Его не удвоишь.

Мона Сэниа тихонько опустила голову и слегка приподняла брови. Ну и ну. Нашли время. Нет, все мужчины одинаковы, какой мир ни возьми. А жаль, что этого Харра нельзя пригласить в свою дружину — неспособный перемещаться в пространстве, как это умеют одни лишь джасперяне, он будет только обузой.

— Ты получишь свой меч, как только вернется мой супруг, — сказала она примирительно. — Но если ты торопишься, я попрошу Эрромиорга, сенешаля моих ленных владений, переслать мне сюда самый драгоценный клинок, какой только найдется в оружейной палате моего замка.

Он отступил на шаг и, уперев руки в бока, оглядел ее с ног до головы.

— Слушай, и что вы все передо мной выпендриваетесь — и ленные, понимаешь, владения, и замки-хоромки, и только что голубого золота под ноги не мечете! А ты, я смотрю, баба нездешняя, но зело смазливая с лица, даром что ноги только подкачали — куцые, что у ежихи; да простит меня свет вешний, безгрешный, что таким, как ты, врать не обучен… Вот и пригласила бы меня на свою дорогу, а то я до нее, может, и в жисть не доберусь — и попировали бы, и песен, ко столу пристойных, сердце тешащих, наслушались, а то уж больно ты неулыбчива, а потом…

К счастью, и для растерявшейся впервые в жизни принцессы, и для схватившегося за голову Сорка, и для грозно выпрямившегося князя Лроногирэхихауда это «потом» повисло в воздухе, потому что между кораблями пронеслась невидимая вибрирующая волна, предшествующая появлению голоса, и раздался звучный, хорошо знакомый баритон:

— Принцесса Сэниа! Ты слышишь меня?

Но это не был голос Юрга — всего лишь Флейжа.

— Мы на Земле, принцесса. Так получилось. Если слышишь, ответь, и тогда я перешлю тебе голос командора Юрга.

Земля — это берег озера, и яркий желтый квадрат среди зеленой травы, и чистая раковина бассейна со светящимся дном…

— Я слышу тебя, Флейж! Говори!

— Сэнни! С тобой… с вами все в порядке? — а это уже был ее Юрг, ее звездный эрл.

— Да, да! Мы под крылом у Лронга, за нас не беспокойся. Но почему вы на твоей Земле?

— Полный провал, Сэнни, — голос то усиливался, то затухал, как всегда бывает, когда его пересылает кто-то другой; но слова долетали отчетливо. Стамена покалечило, я не связывался с тобой, пока не прилетели врачи и не сказали, что жить он будет. Ребра переломаны, левую руку раздробило. Точно под танком побывал. Хорошо, шлем выдержал…

— Крэги?

— Нет. Дэв взбесился.

— А… ты?

— Ни царапинки. Непостижимо! И еще невероятнее то, что все наши приборы прекрасно работают в степи, у строфионов, но в Аду, черт бы его побрал, мертвы, как сосульки. Спроси у сибиллы… О, меня зовут. Лечу со Стаменом, пока он не очухается. Ты пойми меня, любимая, я иначе не могу. Оставайся на Тихри сколько хочешь…

— Нет. Я — домой.

— Тогда усиль охрану. Флейжа отсылаю. Ких на нашей озерной площадке, что на Барсучьем, буду держать с ним связь по радио… Бегу, бегу! Ну все. Будь!

Мона Сэниа вздохнула. Вздох получился таким протяжным, словно она вбирала в себя весь воздух, прилетевший с Земли вместе с голосом.

— Вот так, — обернулась она к Лронгу, детским беспомощным жестом поднимая кверху раскрытые ладони. — Я опять одна…

Ну и Харр по-Харрада, естественно, не выдержал:

— То есть как это — одна? А я?


Флейж, уже успевший вернуться под родные джасперианские небеса, почтительно подал руку принцессе, выходившей из только что появившегося кораблика. Кукушонок, истосковавшийся в этой пустынной каменной чаше, где только изредка возникал Эрромиорг, заботливо переправлявший из замка все необходимое, ринулся навстречу и, опустившись на подставленный локоть, от счастья засвистел по-птичьи, подняв изящный серый клюв к вечереющему небу. Гуен, восседавшая на куполе большого корабля, ставшего по совместительству здешним замком, напротив, только захлопала крыльями, приподнимаясь, но не взлетая; взгляд ее немигающих глаз был устремлен на отверстие люка. Когда в нем показалась голова Харра, птица резко взмыла в воздух и заложила крутой вираж, готовая в любой момент сорваться в смертельно опасное пике.

— Гуен, охранять! — успела крикнуть принцесса, подымая правую руку. — Это свой.

Что-то в незваном госте, уже облачившемся в свое привычное одеяние, не удовлетворило придирчивую стражницу; она пронеслась над самой его головой и увесистой известковой каплей осквернила щегольской кафтан.

— Ах ты, кура безмозглая! — завопил Харр своим прекрасно поставленным голосом. — Яйца несет?

— Нет, — пробормотал Флейж, давясь от хохота, но еще не зная, как отреагирует принцесса на оскорбление, нанесенное ее гостю.

— Тогда — на вертел ее, сволочугу!

— Достойный странник, — сурово проговорил Сорк, появившийся из второго вновь прибывшего корабля, — негоже сотрясать здешний воздух словесами, уместными в придорожных кабаках, ибо тебя слышит юный принц.

— А ты не волнуйся, служивый, принцы таковым словам в первую очередь научаются — и от стражников, и от мамок. Дело житейское. Но при даме воздержусь и извинения приношу наинижайшие.

Повернувшись к даме задом, он принялся стаскивать с себя единственное свое одеяние, обнажив при этом спину, густо курчавившуюся черным лоснящимся волосом.

— Эрромиорг! — торопливо крикнула принцесса, посылая свой голос одновременно по всем покоям просторного замка Асмура. — Я вернулась на Джаспер. Благодарю тебя за все, что ты тут для меня приготовил, но вот весьма спешная просьба: разыщи в гардеробе покойного лорда несколько камзолов и плащей, пошире в плечах и подлиннее. И что-нибудь совсем уж до пят, халат, что ли…

— Это отнимет всего несколько минут, моя принцесса, — донесся ответ.

— Ну вот, дело улажено, — бросила мона Сэниа через плечо, чтобы нечаянным взглядом не смутить гостя.

Но что-то не похоже было, чтобы Харр по-Харрада вообще был способен смущаться. Он нагнулся, набрал полные пригоршни голубых колокольчиков, уже наполненных вечерней росой, и принялся этой цветочной кашей умащивать свой ворсистый, как кошма, торс. В воздухе поплыл земляничный аромат, смешанный с запахом мужского пота.

— А может, я его окуну, — неуверенно предложил Флейж, — море совсем рядом, только через стенку перелететь…

— Опасно, — покачала головой мона Сэниа. — Хотя наши птицы не замечали никого постороннего. Нет, рисковать гостем не стоит.

Только сейчас она всей кожей почувствовала, как сама истосковалась по прозрачной, вольной воде — не в ванне, не в бассейне, а хотя бы в озере. А тут — море… — Нет, — сказала она скорее себе, чем Флейжу.

И тут возле группы кораблей, которые, переставленные Эрромиоргом, образовывали в центре каменной чаши что-то вроде крошечного, почти игрушечного замка с одним шатровым залом и четырьмя башнями по бокам начали с шелестом появляться темные, изредка поблескивающие драгоценными камнями, свертки. Да, эрл Асмур не любил пестроты, и если богатство тканей и изысканный подбор черных и серых камней без слов говорили любому джасперянину о несомненной роскоши такого наряда, то бродячему менестрелю с варварской планеты такие одежды могли бы показаться едва ли не убогими.

Не дожидаясь приглашения, Харр по-Харрада с радостным криком: «Ага! Посмотрим, посмотрим!» — устремился к вороху одежды, потирая ладони.

И мона Сэниа вдруг подумала, что в его голосе не сквозит ни тени жадности — скорее восторг ребенка, слишком редко получающего подарки.

— Флейж, займись, — велела она, снова ныряя в свой кораблик, чтобы достать оттуда засопевшего после долгого сна Ю-ю. Заснуть на одной планете, проснуться на другой… И вдруг впервые в жизни ее охватил страх: а сможет ли ее сын совершать эти перелеты, как все джасперяне? Унаследует ли он этот природный дар от матери или таинственное НИЧТО будет закрыто для него, как и для всех остальных обитателей Вселенной?

Она стерла со лба мгновенно выступившую испарину. Не думать об этом, приказала она себе. Не думать четыре года — до того возраста, когда ребенка впервые сажают на крылатого коня, дают в руки легкий меч и объясняют, что такое мгновенный полет. Сейчас гадать бессмысленно.

Она быстро прошла в шатровый корабль через единственный люк, открытый в промежутке между малыми корабликами-башенками. Да, и здесь Эрм был на высоте: четыре приоткрытые двери в боковые помещения, а между ними богатые диваны, крытые коврами, и столики с висящими над ними светильниками. Место для сбора всей дружины. Слева и справа от входа — обставленные без лишней роскоши, по вполне удобные комнаты для тех, кто будет делить с принцессой дни — или годы — ее изгнания, нечто среднее между кордегардией и покоями для гостей. Оружие, оружие, оружие. Эрм рассчитывал на худшее.

Мона Сэниа в который уже раз мысленно поблагодарила своего сенешаля и прошла через весь шатер к двум отдаленным, только чуть приоткрытым люкам. О, вот здесь, наоборот, все наводило на мысли о счастливых временах. Левый дальний кораблик, превращенный в гнездышко для влюбленных, словно говорил о том, что это — изысканная форма поклонения ей как прекраснейшей из женщин: сдержанный в своих поступках и воспитанный в беззаветном почитании королевской семьи, Эрромиорг никогда не позволял себе ничего большего, чем почтительное повиновение; но эта комната была убрана так, как если бы он сам мог провести в ней остаток жизни вместе с той, которая была мечтой всех настоящих мужчин Джаспера.

Мона Сэниа это поняла.

А правый кораблик, стоящий вплотную к левому, был чистенькой, но без фантазии убранной детской. Отделанная перламутром колыбель — дар деда-короля; насест для Кукушонка. Удобное, но простое кресло для нее.

Она перекрыла отверстие, ведущее в общий шатер, и наложила на него нерасторжимое заклятие. Теперь в детскую можно было пройти только через ее собственную комнату. Она тихонечко вздохнула и покачала головой: если все время вот так прятать сына, то ведь можно воспитать из него труса… Нет. Вернется Юрг, они вместе что-нибудь придумают. И хватит тревог и сомнений: недаром говорят, что они передаются младенцу с молоком матери. Чудо еще, что он так спокоен и солнечно-приветлив… Она покормила малыша, уложила в колыбель и кликнула Кукушонка. Вместе с легкокрылой птицей в шатер влетел голос: «Владетельная принцесса! Твой супруг, командор Юрг только что передал мне через магический амулет весть для тебя: „все самое страшное позади, остаюсь при Стамене на эту ночь — возможно, потребуется моя кровь“. Это все, принцесса». — «Как это понять — потребуется кровь? Что, вся?» — «Не знаю, но могу через мой амулет переслать командору твои слова…» — «Нет, нет, Кродрих, не стоит — мы можем помешать ему. Благодарю».

Она впервые назвала его полным именем, и это вырвалось у нее совершенно естественно: ведь они больше не были в походе. В этом тесном, так далеком от королевской роскоши жилище мона Сэниа была наконец дома.

Она скинула тесную походную одежду и выбрала скромное, просторное платье. Оно скорее подошло бы пожилой домоправительнице, чем молодой и счастливой женщине. А ведь совсем недавно ее все называли «юная принцесса»… Наверное, чтобы вернуться к этому ощущению юности, надо прежде всего снова почувствовать себя любимой. А это опять отодвигалось еще на один день. Сэниа досадливо тряхнула головой, и черные волосы рассыпались по плечам, сдерживаемые только драгоценным аметистовым обручем. Какая бы она ни была, а прежде всего она хозяйка дома. Легко и стремительно, как прежде, она покинула свой шатер. Под ногами захрупали стебли по-вечернему полиловевших соцветий; солнце уже коснулось кромки каменных стен, окружавших пологую чашу их маленькой уютной долины.

— Стены растут! — вдруг заорал диким голосом Харр по-Харрада. Спасайтесь, пока они не закрыли все солнце!

— Успокойся, гость мой, — стараясь скрыть усмешку, проговорила принцесса. — У нас солнце прячется каждый раз, когда мы собираемся отойти ко сну и…

Она осеклась и едва по-детски не прыснула: чернокожий певец выбрал-таки себе наряд по вкусу. Вероятно, этот малиновый халат с нежнейшей опушкой персикового цвета когда-то принадлежал Тарите-Мур, и сейчас он едва-едва сходился у тихрианина на пупе, оставляя обнаженной могучую грудь, на которой лишь изредка поблескивали бусинки хрустального транслейтора, прячась в угольно-черных завитках волос. Харр зябко ежился, стараясь стянуть отвороты не вполне уместного здесь пеньюара — розовый пух жалкими клочками выпархивал из-под пугливо подрагивающих пальцев.

— Снег! — снова заорал он. — Разводите костры, сейчас пойдет снег, если исчезнет солнце…

Он бросился к куче одежд и принялся судорожно разбрасывать камзолы и штаны, прежде чем нашел подходящий плащ; к чести его будет сказано, что прежде всего он вернулся к принцессе и бесцеремонно, даже несколько грубовато закутал ее с ног до головы — сделал это он подозрительно умело.

— Ступай в дом и сиди там, пока я огня не спроворю, — велел он безапелляционным топом. — Эй, где тут разжиться дровишками?

Флейж помирал от беззвучного хохота, благо дамский капот с торчащими из-под него громадными сапожищами очень к тому располагали; Сорк хмурился, но молчал, ибо первое слово принадлежало принцессе, которая была растрогана до такой степени, что не находила ни нужных слов, ни подходящего топа. С ней обращались как с девочкой…

— Слушай, ты, гусь, — не выдержал наконец Флейж, — умерь свой пыл. Снег тут выпадет не раньше чем через половину преджизни, если по-вашему. Так что угомонись, пока ты меня заикой не сделал.

Харр недоверчиво поглядел на него, потом на принцессу; все еще сомневаясь, он запрокинул голову, всматриваясь в быстро темнеющее небо. Первая вечерняя луна между тем всплыла над восточной стеной и теперь, положив свой голубоватый округлый подбородок на каменную кромку, заглядывала в долину, словно дивясь нежданным гостям.

Лицо Харра побледнело — то ли от лунного отсвета, то ли от смертельного ужаса. Он вскинул руки, заслоняя собой принцессу от лунного света.

— Призрак солнца… — прошептал он, и этот шепот был страшнее давешнего крика. — Если его мертвый взор упадет на тебя, то все тепло твоей души…

— Милый Харр, — сказала мона Сэниа, легким прикосновением опуская его воздетые руки. — Это всего лишь первая луна, и мы видим ее ежевечерне. Не сомневаюсь, что твои сказания о призраках солнца весьма поэтичны, но сейчас настало время вечерней трапезы.

— Милостивая моя госпожа, — живо откликнулся Флейж, — пока мы не обзавелись тут кухонными сервами и всеми причиндалами для стряпни, не позволишь ли обратиться к Эрму, чтобы он прислал чего-нибудь, что сыщется в замковой поварне?

— Позволю, позволю. Мог бы и сам догадаться.

Флейж исчез с быстротой падающей молнии, и через секунду его голос уже доносился из шатрового корабля. Да, кстати о молниях, подумала мона Сэниа.

— Гуен! — крикнула она. — Ты тоже можешь позаботиться об ужине.

Громадная сова беззвучно сорвалась с места, которое она выбрала себе в качестве сторожевого поста, и умчалась вдогонку за солнцем. Харр было шарахнулся от нее, но потом оглядел с ног до головы Сорка, задумчиво почесал в затылке и с невыразимым сожалением скинул свой неподражаемый капот. Порывшись в груде одежды, он отыскал светло-серый камзол, весьма похожий на тот, что был надет на Сорке; натянул со вздохом.

— На столы подано! — донесся из корабля голос, воодушевление которого свидетельствовало о том, что подано обильно.

— Идем, Харр, — просто сказала принцесса. — Тебе как путешественнику будет любопытно.

Они ступили в шатер, освещенный всеми лампами и фонариками, которые нашлись на корабле. Харр по-Харрада застыл на пороге, и лицо его против воли приняло неодобрительное выражение.

— Что-нибудь не так? — любезно осведомилась мона Сэниа. — Ты — мой гость, так что скажи, что тебе не по нраву.

Гость замялся.

— Давай, телись! — подошедший Флейж легонечко хлопнул его по спине. — Еда стынет.

Гость еще раз окинул взором роскошное убранство помещения, золоченые — от сглаза — блюда, драгоценные кубки. Пошевелил валиками бровей:

— Я почитал тебя прекраснейшей и мудрейшей из женщин… во всяком случае, из оставшихся в живых. Но я никогда не заподозрил бы тебя в жадности…

— В жадности?! — воскликнули хором трое джасперян — так велико было их изумление.

— Ты несметно богата, — пояснил он, плавным движением разводя четырехпалые ладони, словно лаская ими колышащийся ворс бесценных ковров, несравнимо богаче любой стоялой караванницы. Так зачем же тебе понадобилось нанимать меня, отправлять своего супруга и преданных ему воинов на погибель в самый Ад — чтобы добыть еще один клад, не так ли?

Наступило неловкое молчание, прерванное печальным вздохом принцессы:

— Ах, вот оно что. Проследуй к столу, Харр по-Харрада. Ужин стоит того. А потом ты услышишь, может быть, самую грустную из всех историй, какие тебе приходилось узнавать… Прошу.

Все уселись. Однако гость не торопился приступать к еде — он внимательно и неоскорбительно всматривался в то, как едят джасперяне, затем по их примеру вооружился ножом и вилкой и принялся за сайгачий бифштекс с таким изяществом, словно с пеленок был приучен пользоваться столовыми приборами. Флейж округлил глаза, но, поймав предостерегающий взгляд принцессы, от шуточек воздержался.

Острые коготки царапнули локоть моны Сэниа — на скамье рядом с ней распластался Шоео. Она принялась кормить его спелым гранатом, мысленно отмечая, что фаза наиболее интенсивного поглощения пищи, пожалуй, уже миновала.

— А вот теперь, Флейж, ты без лишней торопливости можешь поведать нашему гостю, какая беда привела нас обратно на Тихри и заставила искать дорогу в ледяной Ад, — проговорила принцесса, слегка откидываясь назад и прикрывая ресницы, словно исключая себя из вечерней беседы.

Флейж, безмерно удивленный ее повелением, слегка оттопырил нижнюю губу: уж если рассказывать обо всем, что приключилось с ними на Тихри, то кому, как не ей самой было знать все подробности их далеко не добровольного пребывания на родине Харра? Или, на худой конец, она могла отдать этот мягкий, завуалированный приказ Сорку как старшему. Но она выбрала его. Не потому ли, что он был другом Скюза? Но тогда чего она от него хотела — чтобы легкомысленный, непостоянный Скюз, несравненный стрелок, впервые в жизни полюбивший по-настоящему, стал главным героем разыгравшейся трагедии? Но ведь Флейж-то не был свидетелем несчастья, постигшего его товарища. Там была только сама принцесса, а она почему-то не хочет открывать никому тайну гибели своего лучшего дружинника. Несомненно одно: имело место черное чародейство — и, возможно, заклятие молчания. Да, наверное, так и есть.

Он шумно вздохнул, как перед тяжелым препятствием, и начал рассказ. Повествование получалось суховатым и отнюдь не красочным — там, где не было места язвительным шуткам или откровенному скоморошеству, его красноречие являло миру позорную плешь.

Мона Сэниа слушала, отгородившись на редкость удавшейся ей маской усталой невозмутимости. Все так. Изуродованный с малолетства злополучный князь. Два сибиллы: выживающий из ума старый пень и расцветающий махровым цветом сукин сын. Огненнокудрая девочка, прозванная Светлячком. И ни разу — имя Скюза. Только — «один из нас, полюбивший ее и изведенный неведомой волшбой».

Флейж умолк, и в вечернем покое разлилась нестерпимая тишина. Мона Сэниа удивленно подняла глаза на Харра — за все это время он ни разу не прервал рассказчика, хотя явно принадлежал к тому типу певцов-самоучек, которые слушают других с небрежным, хотя и заинтересованным видом, как бы априорно отметая их как соперников, и время от времени отпускают глубокомысленные замечания. Но нет, с первых же слов печального повествования он, приоткрыв рот, замер в такой неестественной неподвижности, что, казалось, даже только что проглоченный кусок остановился у него в горле.

— Рот закрой, — сказал Флейж. — Я закончил.

Харр сделал глотательное движение и некуртуазно утерся ладонью.

— Хуже перечного ореха, — признался он, — до слез пробрало… Ну а как же ты, владетельная, до скончания дней прокукуешь на этом свином пятачке? Да тут и рогата не выпасешь!

— Я дала слово, — сухо бросила принцесса, досадуя на то, что он угадал ее тоску по просторам Равнины Паладинов.

— Игуана — остров большой, — поспешил вмешаться Сорк. — Эта гора — только западная его оконечность, а к востоку он протянулся настолько, что двух дней пути не хватит, чтобы проследовать на коне вдоль его станового хребта. Правда, лес весьма дремуч, на твоем рогате и не проедешь…

— А что это значит — Игуана? — певец был, несмотря на три полных кубка, трезв и дотошен.

— Это — нездешняя ящерица, — пояснил Флейж. — Когда мы выбирали себе пристанище, оглядывая Лютые острова сверху, из-под облаков, командор Юрг соизволил назвать его земным словом. Как-то приклеилось.

Мона Сэниа невесело улыбнулась — действительно, остров, неожиданно громадный среди мелких, тянущихся плавной дугой островков-бусинок, из поднебесья походил на заснувшего крокодила с головой, обращенной на закат. Замкнутое кольцо каменных стен венчало эту «голову», точно доисторическая корона. И вообще все на Игуане дышало странной смесью первозданной древности и юной свежести начала лета.

— Ну ладно, — по-хозяйски распорядился Харр, хлопнув черной ладонью по белоснежной салфетке. — Погоревали, и будет. Завтра с утречка собирай сибилл-колдунов, чтоб этот нанюханный островок превратить…

— Уймись, — оборвал его Флейж. — Ни сибилл, ни чародеев у нас на Джаспере не водится. В других мирах — да, попадались. Зело занятно было, хотя и не всегда безопасно. Но здесь уж мы как-нибудь… Без волшебства.

Без волшебства. Мона Сэниа вдруг поняла, что скупые звуки двух простеньких слов вмещают в себя всю ее будущую жизнь. Любовь — да. Материнство — да. И дружба. И преданность. И верность своему слову.

Но все это — без волшебства.

— Мне пора, — проговорила она, порывисто подымаясь и оставляя недопитым свой кубок. — Нет-нет, не расходитесь — наш гость наверняка захочет побольше услышать о новой для него земле. И позаботьтесь о его ночлеге.

Створки люка сошлись за ней, повинуясь мысленному приказу. Вечерние жуки-фонарики, кружа под потолком, наполняли уютное гнездышко мерцающим принудительным покоем. Тихонечко посапывал в соседней горенке спящий сын. Завтра здесь будет и Юрг, ее звездный эрл и желанный супруг.

А вот волшебства не будет.

IV. Слуга и повелитель

Камень под босыми ступнями, еще не отдавший ночи тепло летнего солнца, был оглажен ветрами, но достаточно шершав, чтобы подошвы не скользили. Мона Сэниа переступила с ноги на ногу, стараясь вобрать в себя свежесть перволунного часа, когда еще не потускнела на западе золотая подоблачная полоска неба, словно отсекая светилу путь обратно, в сегодняшний день. Однако прохлады, такой желанной после нестерпимой духоты ее одинокого затворничества, она не ощутила. Странно, но здесь, на вершине самой высокой горы не только этого острова, но и всех окрестных островков, и не просто на вершине — на кромке каменной стены, венчающей почти отвесную гору, — здесь не чувствовалось ни дуновения.

Она жадно глянула вниз, где море, облизывая прибрежные камни и причмокивая при этом, сонно похрапывало, как великан, которому снится что-то лакомое. Черный лесистый берег уходил вправо, точно собирался дотянуться до низко висящей лупы, которая своим серебряным лучом, небрежно брошенным на поверхность воды, отделяла море от суши, словно рыцарский меч, лежащий между возлюбленными, на которых наложено заклятие безбрачия.

«Только умоюсь, честное слово, только умоюсь!» — прошептала она самой себе и, приглядев внизу плоский камень, в который упирался лунный луч, прыгнула вниз. Она так любила ощущение бездумного свободного полета, что не могла отказать себе в этой крошечной радости. Просторное ночное одеяние распахнулось, отдавая тело встречному потоку терпкого, напитанного морской солью воздуха, — несколько секунд, начисто сметающих все тяготы этого бесконечного, сумасшедшего дня. Долгожданная свежесть…

Резкий порыв ветра отбросил ее влево, вдоль каменного обрыва, и она чуть было не закувыркалась в воздухе, как подстреленная птица, но многолетние тренировки и чуткая готовность к беде сделали свое дело. «Камень!» — приказ родился как бы сам собой, и в следующий миг, пройдя через спасительное НИЧТО, она уже лежала, вжимаясь в скользкую, пропахшую йодом поверхность небольшого утеса. Ветер и здесь был если не ураганным, то, во всяком случае, столь сильным, что пришлось некоторое время пролежать, не подымая головы и недоумевая, почему при таком шквале море осталось совершенно спокойным.

Где-то в вышине тревожно закричала Гуен, снижаясь и переходя в штопор, и мона Сэниа, вскинув голову, увидела парус, черный на фоне пепельной луны, стремительно скользящий по тусклой дорожке.

— Гуен, жди команды! — успела крикнуть она, птица, белой тенью мелькнувшая у подножия утеса, помчалась навстречу лодке и, взмыв, уселась у нее на носу, намертво вцепившись когтями в мокрое дерево и готовая в любой момент раскинуть гигантские крылья, чтобы заслонить свою новую хозяйку.

Лодка ткнулась носом в камень, остановилась. Гуен отчаянно захлопала крыльями, стараясь удержаться на форштевне; ветер вдруг стих, словно по мановению волшебного жезла. На лодке с жестким шорохом упал парус, и мона Сэниа увидела силуэт человека, прислонившегося к мачте. Она поплотнее запахнула на себе тонкое ночное одеяние и выпрямилась во весь рост. Почему-то не возникло ни естественного страха, ни желания исчезнуть. Она была хозяйкой этого острова, и ей принадлежало право первого слова.

— Понимаешь ли ты мою речь, чужеземка? — раздался звучный, хотя и не молодой голос — вновь прибывший ее все-таки опередил.

— Да, — она постаралась, чтобы и ее голос был наполнен силой и царственным спокойствием. — Так же, как и ты меня.

— Почему вы пришли на этот остров?

Она выдержала паузу.

— Потому что такова моя воля.

Он умел выдерживать паузы не хуже нее.

— Но все эти острова принадлежат мне.

— Тогда назови себя!

— Я — Алэл, король Первозданных островов, слуга и повелитель пяти сущих стихий.

— Мы зовем эти острова Лютыми, — вполголоса и чуточку надменно обронила она, словно поправила нерадивого ученика.

— Тогда твоя воля разошлась с твоим разумом, — послышался насмешливый ответ.

Принцесса почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Луна светила ей прямо в лицо, и собеседник, кем бы он ни был на самом деле, сейчас пристально разглядывал ее, сам оставаясь в тени.

— Если этот остров — твои владения, то назови цену, и я заплачу тебе по-королевски! — запальчиво крикнула она; и осеклась, потому что почувствовала, что в ответ сейчас прозвучит смех.

Но незнакомец не проронил ни звука. Молчание затягивалось.

— Чего же ты хочешь? — не выдержала все-таки принцесса. — Войны? Если только так, то я завоюю этот клочок земли. Не сомневайся.

Вот тут-то он и засмеялся:

— А я и не сомневаюсь. Ты бросишься в драку со сжатыми кулачками. Потому что ты просто упрямое, капризное дитя.

В его словах было столько отстраненной, замкнутой только в нем самом грусти, что мона Сэниа сдержала резкий ответ. Снова наступила тишина, и вдруг она поняла, что он вовсе не нагнетает ощущение величия, а пристально высматривает в ней что-то необходимое.

— Ты приплыл сюда в ночной темноте не для того, чтобы потешаться над безоружной женщиной. Спрашивай. Я отвечу.

Он сделал было шаг вперед, но потом откачнулся и снова прислонился к мачте. Еще некоторое время помедлил.

— Ты говоришь со мною как равная с равным, — проговорил он задумчиво, адресуя слова скорее себе самому, чем стоящей перед ним незнакомке. — Ты понимаешь нашу речь, по на твоих плечах нет пернатого отродья, которого наши прапрадеды именовали кэррирегом. И ты не исчезла при моем появлении, как сделала бы любая женщина, рожденная на Величайшем-Из-Островов.

— Почему ты не решаешься просто спросить меня, кто я такая, король Алэл? Я дочь повелителя Джаспера, принцесса Сэниа.

Казалось, иного ответа он и не ожидал. Его поклон был сдержанным, ответ почти равнодушным:

— Я приветствую тебя, дочь владыки Величайшего-Из-Островов.

Ах, вот оно что. Ему нужно было подчеркнуть, что островной народ не признает ее отца своим королем.

— И, как равная мне по крови, но младшая по годам и опыту, — продолжал Алэл, — ответь мне, какая… дорога привела тебя сюда?

Ну конечно, по его интонациям чувствовалось, что вместо элегантного «дорога» он чуть было не употребил отнюдь не дипломатический термин «придурь». Островного королька следовало поставить на место.

— Мне просто некуда было лететь… Я изгнана из родной земли, — ответила она с обезоруживающей доверчивостью, неожиданной для нее самой.

— Летать, стало быть, ты умеешь… — пробормотал он и сразу же спохватился: — Какая из подвластных мне стихий может помочь тебе вернуться на родину?

— Благодарю тебя, добрый король. Но преградой мне служит не сила, а данное мною слово.

— В чем же была твоя вина? — он снова спрашивал, как старший по возрасту.

— Я… нет, не я — мой супруг, звездный эрл Юрген из рода Брагинов, нашел способ освободить джасперян от власти тех, кого ты назвал пернатым отродьем, а мы именуем крэгами. Тогда они похитили моего новорожденного сына…

— Сына? — вырвалось у Алэла.

— Да. Мое изгнание — плата за его освобождение. Изгнание и отказ от дальнейшей борьбы.

— Тогда тебе предстоит долгая и безоблачная жизнь, принцесса Сэниа! Вернись же к тому, кто сделал тебя счастливейшей из жен, и скажи ему, что я… м-м-м… подарить тебе этот остров я не могу, это противно нашим законам; но я отдаю его тебе в ленное владение на любой срок, какой ты только пожелаешь.

— Ты безмерно щедр, король благословенных островов! Я благодарю тебя от всей души, а завтра, как только мой супруг прилетит сюда, он присоединится ко мне в глубочайшей признательности…

— Значит, он тоже способен летать? — пренебрегая учтивостью, перебил ее Алэл.

— Может быть, я делаю ошибку, поверяя тебе все тайны моей семьи, но мне, принцессе, претит лгать тебе, приютившему меня королю. Нет, мой супруг не обладает этим даром. Он рожден в чужедальнем мире, где я повстречала его и где даже для краткого полета требуется особое волшебство. Его доставят на этот остров воины из моей дружины.

— Значит, ты будешь не беззащитна…

Странные интонации Алэла навели ее на мысль, что он сказал не то, что думал, — и уж не пожалел ли он о своем преждевременном и скоропалительном даре?

— Кроме моей семьи, со мной будут семеро верных — вернее не бывает! дружинников и один гость… совсем издалека.

На некоторое время король Алэл замолчал, раздумывая.

— Можешь ли ты дать слово, принцесса Сэниа, — медленно и внушительно проговорил он, — что никто, кроме перечисленных тобою людей, не узнает о том, что целый народ живет на Первозданных островах? Вы ведь до сих пор считали их необитаемыми.

— Да, — ответ был тверд и однозначен. — Я даю слово за себя и за своих людей. И это слово будет нерушимо. Чем еще я могу оплатить тебе ленное владение этим островом?

Ей показалось, что он как-то еще глубже ушел в тень.

— Я возьму это сам, — проговорил он негромко. — Но не пугайся — я возьму то, что от тебя не отнимется. То, о чем ты не пожалеешь. И то, о чем ты не узнаешь.

Эта речь как-то не прибавила спокойствия ее душе.

— Но…

— Возвращайся в свой дом, счастливая принцесса. Сегодня я властвую над стихией воздуха, и мою лодку понесет ураган.

— Но как я снова найду тебя, король Алэл?

— Ты же видела мою лодку.

Он сделал какое-то движение, и парус со скрипом выметнулся вверх, как язык черного пламени. Гуен, молча восседавшая на носу лодки, как живой щит между принцессой и Алэлом, тревожно взмыла в воздух. И тогда мона Сэниа увидела, за что держались цепкие птичьи когти: форштевень заканчивался маленькой резной фигуркой насекомоподобного существа с выпуклыми многогранными глазами.

И она почувствовала, что в глубинах ее памяти шевелится какое-то воспоминание — те же изображения, но не деревянные…

Парус хлопнул, расправляясь, и струя ветра, рождающегося, как ей показалось, прямо из многометрового обрыва, едва не сбил ее с ног. Лодка полетела прочь, едва касаясь воды.

И ни слова прощания от короля, лица которого она так и не увидала.

* * *

На остров сыпались сервы — оружейники, кухонники, скотопасы.

— Довольно, Эрромиорг, довольно! — крикнула мона Сэниа. — Все цветы перемнут!

Она суетилась, стараясь к прилету Юрга придать небольшой долине обжитой вид. Но домашний уют никогда не был ее стихией, и она гоняла сервов от одной каменной стены к другой, тщетно пытаясь совместить девственность голубой лужайки со всеми аксессуарами джасперянской цивилизации, дополняющими их крошечный замок, слепленный из пяти кораблей.

В довершение всей этой неописуемой суеты под ногами джасперян постоянно путался Харр по-Харрада, который, естественно, лучше всех знал, что, как, куда и какого черта. Флейжа, уже ознакомленного в общих чертах с анналами тихрианской мифологии, все время подмывало спросить, кого он имеет в виду ведь чертей ни на Тихри, ни на Джаспере отродясь не водилось, и это крылатое выражение ввел в обиход звездный эрл — вероятно, на его Земле эти алчные, все и вся подбирающие существа встречались на каждом шагу; он решил обязательно узнать у Киха, когда он вернется вместе с командором, как выглядят эти земные сервы-ассенизаторы. Задавать какие-либо вопросы тихрианскому гостю он уже заклялся — в ответ приходилось выслушивать затейливую и не всегда пристойную легенду, коих странствующий менестрель знал невероятное количество, благо профессия обязывала к тому.

Пристроить Харра к делу сумел рассудительный Сорк: он связался со всеми дружинниками принцессы, пребывающими сейчас в отчих домах на Равнине Паладинов, и нашел-таки у одного из них серва-наставника, запрограммированного на обучение мальчиков ратному ремеслу. Юркий коротышка, вооруженный тупым мечом, на недолгое время стал ангелом-спасителем Игуаны; по голоса дружинников, звеневшие, как натянутая тетива, неуемной тревогой за свою принцессу, поминутно долетали сюда в испрошенной заботе и заставили в конце концов Мону Сэниа пригласить всех на вечернее застолье. Она понимала, что досадная и прямо-таки катастрофическая неудача в Адских Горах сулит им еще не один поход — и, возможно, не только на Тихри; но тем не менее сегодня она, как никогда, хотела бы встретить своего звездного эрла в одиночестве. Лесная тропинка, стремительно сжимающая мир до зеленой коробочки, устланной пушистыми мхами и прикрытой сверху колючими хвойными лапами; голос Юрга, шепчущий бессвязные слова о поспевшей землянике и заповедной поляне… Какой же злобной, неистовой силой было проклятие крэгов, толкнувшее ее прочь из того знойного полуденного, лесного рая? Она невольно оглянулась на щербатую стену, за которой по всему хребту этого протяженного, ящеричного острова топорщился непроходимый седовато-зеленый лес. Не может быть, чтобы там не было ни единой поляны и… Она вскинула руки и ладонями прикрыла аметистовые завитки драгоценного офита, погружаясь в успокаивающую темноту. Только так она смогла сдержать крик, который чуть было не вырвался у нее против воли: «Завтра! Все, все, все — завтра: пиры, походы, битвы, победы и поражения… Но сегодняшний вечер — мой!»

Но она была принцессой королевского рода владык Джаспера, и она опустила руки, раскрываясь навстречу вечернему свету и насущным заботам. Верная дружина хотела быть рядом — что ж, пришлось позвать всех.

— Флейж, — скомандовала она, — пусть пришлют из замка лафетный десинтор помощнее, нужно пробить в стене проход, через который эрл Юрген мог бы беспрепятственно попадать прямо в лес. Затем мы проложим просеку для конных прогулок, возведем там конюшни, чтобы кони не топтали тут цветы, отгородим…

Флейж поклонился, глянув на нее как-то чересчур внимательно и понимающе принцесса отвернулась, покраснев: конечно, он догадался, что весь ее созидательный пыл — всего лишь жалкая попытка унять терпкий мед желания, растекающийся до самых кончиков пальцев.

— Ну, что еще? — в отчаянии крикнула она, чувствуя, что дружинник за ее спиной медлит в нерешительности.

— Но, владетельная принцесса, тогда вход в эту долину будет открыт для любого…

— О, древние боги! Во-первых, здесь никого, кроме нас, нет, а во-вторых, пробьем дыру точно по размеру малого корабля, и тот, на котором мы прилетели с Тихри, вдвинем в отверстие, чтобы он стал одновременно и воротами, и, если потребуется, сторожевой будкой.

За этим многотрудным занятием и застал их Юрг, свалившийся, как это бывает с долгожданными гостями, как снег на голову. Стукнувшись пятками о землю, он тут же завертелся волчком, отыскивая глазами жену, так что Ких, державший его за пояс, едва успел отдернуть руку. Но тут из темного жерла тоннеля, которого вроде бы раньше не было, донесся пронзительный чаячий вскрик, и тут же кольцо смуглых обнаженных рук замкнулось на воротнике его фирменного тренировочного костюма с эмблемой Лаясского космодрома.

— Ф-фу, что это на тебе? — принцесса, донельзя смущенная тем, что позволила себе при посторонних проявить чувства, приличествующие простым смертным, нашла предлог отступить на шаг и гадливо сморщить носик.

Костюм был изысканного цвета гусиного помета.

— Виноват, не при камзоле, — мгновенно сориентировался Юрг. — Но торчать всю ночь в больничном коридоре, потея в скафандре — это как-то неуместно для благородного эрла.

— Ну и?..

— Ну и все в порядке. В определенных рамках, разумеется. Понимаешь, когда этот придурковатый дэв нас прихлопнул… да не пугайся, дэв как дэв, и прихлопнуть нас ему не удалось — так вот, мы со Стаменом стояли на коленях, ситуация была такая, и сдуру закрепились вакуумными присосками. Автоматический рефлекс сработал. Если бы не крепления, нас попросту унесло бы ураганом, как наших мальчиков, и никаких заморочек. А тут мы повалились в разные стороны, ноги рядышком, их и не тронуло. Меня вообще не задело, то ли дэв этот сиволапый ожегся, то ли магия ему какая-то померещилась. Но Стамена он достал, и как раз там, где получалось дальше всего от меня — руки, плечи… Короче, ребра ему дэв стиснул так, что чуть не все треснули, руки размозжило — вот только голова уцелела, шлем оказался надежнее всего.

— И ты говоришь — все в порядке?

— Так его ж латали чуть ли не всю ночь! Косточки склеили, осколочек к осколочку, вот только два пальца на левой руке спасти не удалось ампутировали. Так что в горы ему теперь не ходить…

— А ты? — тихо проговорила она.

— А со мной тоже что-то неладное, только в другую сторону. Ну дэв меня не тронул, испугался — это его личное дело, потом я у него как-нибудь дознаюсь, что к чему. Но вот мою кровь переливали Стамену, так потом чуть ли не весь персонал больницы сбежался на меня посмотреть — у пациента, говорят, началось ураганное заживление ран. Впервые в медицине. Кровушки у меня на анализ выкачали полведра! Ничего не обнаружили, однако. Я обещал через пару дней снова наведаться, оздоровительную процедуру повторить. Только вот Стамену в глаза глядеть не могу…

Они стояли под вечерним, почти тихрианским солнцем и не могли наговориться. Обоим казалось, что сделай они хотя бы полшага друг от друга и снова разнесет их по разным планетам, чужим мирам.

— Ты же голоден! — спохватилась она.

— И не только…

— Переоденься, смотреть на тебя срамно. Как скоморох. Вон, возле кораблика — плащи, камзолы.

— На себя посмотри — вся в пыли. А еще принцесса! Ты что тут без меня, каменотесом заделалась?

Ответить она не успела — по отсыревшей траве зашлепали громадные сапоги, и Харр по-Харрада, вышагивая, как страус, приблизился к ним, сжимая обломанный меч в левой руке. В правой он, точно битую птицу, тащил за ноги многострадального серва. Тот, болтаясь вниз головой, издавал икающие звуки, что для безгласных сервов вообще было недопустимо.

— И меч дрянной, и истукан этот железный годится лишь на то, чтоб орехи им колоть, — заявил он безапелляционно.

— А ты откуда тут взялся, солнышко ты мое закопченное? — изумился благородный эрл.

— Ан-н-нгажировап на прогулочный тур! — с французским прононсом возвестил менестрель.

— Ну и насобачились же наши транслейторы — «ангажирован»! — буркнул себе под нос раздосадованный командор. — А больше ты никого на сегодняшний вечер не пригласила на маленький фуршет?

— Сейчас соберется вся дружина…

Юрг, постанывая, медленно наклонился к жене, подыскивая приличествующие выражения.

— Я их всех… оч-чень люблю, — процедил он, почти не разжимая губ; — я их всех очень, очень, очень…

— А вот и остальные! — радостно возопил Харр по-Харрада.

— Ну тогда я пошел сынулю целовать, — безнадежно проговорил Юрг. — В смуглое пузечко.

Спустя час хлопоты по накрытию праздничного стола еще продолжались, хотя и хрустящая скатерть была брошена прямо на лугу, и в достатке скопилось вдоль золотящейся закатным отсветом стенки по-дневному теплого кораблика всяких кувшинов, заиндевелых бутылей и тончайших графинов-недотрожек. Переносные жаровни с углями, раздутыми еще в асмуровском замке, отзывчиво попыхивали навстречу каждой капле оленьего жира, стекающего с вертела; дразнящие воображение ароматы витали над все прибывающими и прибывающими блюдами, как призраки всевозможных злаков, трав и живности, обращенных в яства. И совсем иным духом тянуло из непроглядной темени овального тоннеля, ведущего, если верить запаху, прямо в заросли смоляной хвои, чьи корни вспоены круто просоленным мелководным морем.

Юрг огляделся: ждали только Эрма. Все семеро дружинников вкупе с их чернокожим гостем хлопотали над сервировкой, так сказать, стола, причем усилия шестерых джасперян в основном были направлены на то, чтобы унять чрезмерную активность самозванного рыцаря с Тихри. Мона Сэниа удалилась в шатер — переодеться и покормить Ю-ю. Ненужные сейчас сервы замерли молчаливой шеренгой вдоль восточной стены, слева и справа от прохода, в глубине которого смутно угадывались контуры кораблика с широко распахнутыми сквозными люками.

И в этот миг оттуда, из почти непроницаемой глубины ночного леса, донесся тот же замирающий, птичий вскрик, которым встретила его жена — только он был тише, приглушеннее, ибо адресовался теперь ему одному. Ни секунды не колеблясь, Юрг ринулся на голос, благословляя всех здешних и земных богов за то, что Сэнни догадалась вылететь за пределы их чертовски многолюдной и уже до безобразия захламленной долины. Он проскочил через сторожевой кораблик с двойными воротами, утонул по щиколотку в податливом, оседающем под ногами мху и с размаху врезался лбом в первое же попавшее дерево.

— Сейчас соберется вся дружина… — прошелестело из глубины леса.

Он вскинул руки и двинулся дальше на ощупь, пробираясь меж чешуйчатых стволов, оставляющих на ладонях душистые смоляные подтеки. Чуть мерцающий силуэт высветлился ему навстречу, и следующий его шаг отозвался внизу слабым потрескиванием, словно взрывались крошечные петарды. Он невольно глянул под ноги — там, загораясь красными искорками, стремительно наливались пламенем и лопались огненные бутоны, и вот уже вся полянка — лесное гнездышко для двоих — была очерчена рдеющими цветами мифического папоротника. Стойкий дурман нереальности на какой-то миг остановил его, но мерцающее видение поплыло навстречу, словно не касаясь земли, замерло в полушаге, зябко кутаясь в какое-то призрачное покрывало; он медленно опустился на колени, неощутимо для себя пьянея от коричного запаха неземных мхов и недобрым словом поминая земных эскулапов, так некстати выкачавших из мужика чуть не бочку крови это после бессонной-то ночи! Не смея коснуться жены, тоже замершей в колдовском оцепенении, он тихонечко поднял ладони, предощущая невесомость ее ночных одежд… И в тот же миг она бросилась на него — не опустилась, не упала, а именно рванулась в гибком куньем прыжке, и цепкие пальцы хищно рванули космодромную куртку. «Фу, что это на тебе?» — донеслось словно издалека, но это уже отключался слух, и от всей обитаемой Вселенной оставалось только это застывшее, словно маска, смуглое любимое лицо, по которому скользили отсветы пылающих папоротниковых пентаграмм; и последнее, что осталось в его памяти, — немигающие глаза, в глубине которых застыл страх.

…Легкий, ускользающий шорох. Юрг по-собачьи встряхнулся — никого. Он похлопал рукой по земле, отыскивая одежду или то, что от нее осталось. Прокашлялся, освобождая легкие от приторного кондитерского благоухания, к которому примешивался душок подпаленной синтетики. Собрал силы и оттолкнулся от земли, выпрямляясь — ну, Сэнни, ну, девочка моя благонравная, не ожидал от тебя! Он и сам истосковался, но чтоб так… Он пошевелил губами и почувствовал, что они словно одеревенели. Ах, вот оно что — кажется, он попытался на прощание поделиться с ней своим восторгом, но она быстро приложила палец к его губам, и их ожгло прикосновением сухого льда. Вот до какой патологической обостренности ощущений доводит затяжное воздержание. А теперь неплохо бы сориентироваться, а то ведь славная дружина глотает слюнки у накрытого стола…

Врожденный инстинкт на пару со спецподготовкой космолетчика уверенно вывели его на опушку. Отсюда было видно, как за каменной стенкой, над теплой долиной, роится облачко мошкары, подсвеченное снизу пламенем то ли костра, то ли факелов. Гул голосов и… точно — лязг оружия.

Он бросился в овальный зев привратного кораблика и почувствовал, как за его спиной тут же замыкаются чуткие к мысленному приказу стенки. Добродушные возгласы дали ему попять, что ничего страшного не происходит, еще раньше чем он выбрался из тоннеля. Действительно, все собрались вокруг расстеленной на земле необъятной скатерти, и только долговязый Харр и приземистый широкоплечий Пы прыгали друг против друга, без малейшей осторожности размахивая боевыми мечами и тем потешая почтенную публику. На появившегося командора тактично не обратили внимания как на человека, на минуточку выходившего по малой нужде. И на том спасибо. Он нога за ногу доплелся до уже облачившейся в парадный узорчатый плащ принцессы и плюхнулся на траву, моля бога, чтобы как-то сдержать блаженную ухмылку на своем командорском лице. Он не дал бы голову на отсечение, что у него получилось. Между тем безнадежно ничейному поединку пора было кончаться, и далекий от истинно рыцарского духа Харр по-Харрада решил этот вопрос по-своему: неожиданным движением выбросил вперед свою громадную, как у страуса, ногу и могучим пинком в грудь отбросил закувыркавшегося противника прямо в объятия заулюлюкавших дружинников.

— Это ты где таким подлым приемчикам обучился? — завелся было Флейж, но принцесса остановила его одним царственным жестом:

— Завтра, доблестный Фрагорелейж, ты продолжишь обучение нашего гостя как боевым искусствам, так и рыцарским канонам. Вы вместе с Эрромиоргом покажете ему мой замок, в котором он волен оставаться столько времени, сколько пожелает. А затем он сможет вернуться на родину, если только никто из вас не захочет проявить гостеприимство, которым так славен зеленый Джаспер, и пригласить его в свои владения.

Дружеский хор однозначно дал понять удачливому страннику, что приглашения уже последовали.

— Но это — чуть погодя, — остановила их принцесса. — К сожалению, повод, по которому я вас собрала, далеко не так радостен. Мы потерпели неудачу, и пашей вины в том не было… Впрочем, об этом вы все уже друг от друга слыхали. Но не все еще знают, что перед тем, как покинуть Тихри, я получила послание.

— Час от часу не легче! — невольно вырвалось у командора. — Это от кого же?

Принцессе показалось, что в голосе мужа проскользнули ревнивые нотки, но сейчас было не до мелочей.

— Отправитель предпочел остаться неизвестным. А в послании говорилось…

Она опустила ресницы, сосредоточиваясь, и, старательно выговаривая каждое слово, повторила четыре загадочные строчки, принесенные тихрианской вестницей.

— Покажи-ка оригинал! — потребовал командор, протягивая руку.

— Ты забыл, благородный эрл — на родине Харра послания приносят молвь-стрелы. Голоса они не воспроизводят.

Юрга слегка покоробила официальность ее обращения, но он тут же решил, что жена права — пирушка с самого начала превращалась в деловое совещание.

— Сибилло, — с уверенностью заключил он. — Сибилло, старый хрыч. Решил снова побаловаться предсказаниями, чтобы о нем ненароком не забыли.

— Князь Лропогирэхихауд считает, что это не так, — возразила принцесса. Шамана не было при княжеском дворе, и ему даже не сообщили о том, что мы снова вернулись на Тихри. Об этом знал крайне ограниченный круг людей.

— Прекрасно! Значит, нам нетрудно будет найти отправителя. Итак, знали стражники, окружавшие наши корабли. Отпадают в силу природной и благоприобретенной тупости. Кто еще?

— Солнцезаконники, принявшие и передавшие птицу.

— Ну эти узнали, так сказать, постфактум, когда получили в руки эту канареечку.

— Если мне позволено будет заметить, — вмешался обычно молчаливый Дуз, то это лучший способ скрыть отправителя — послать весть по кругу, чтобы она вернулась в собственные руки.

— В этом что-то есть, — согласился Юрг. — Значит, вся эта кодла жрецов остается на подозрении. Кстати, они могли о чем-то разузнать, когда в лагерь Лронга пришло сообщение о нашем появлении и он так поспешно куда-то отбыл, не прихватив с собой даже сибиллы. Кто еще?

— А еще сиробабые, — неожиданно вмешался Харр. — Они же видели вас в строфионовой степи!

— Ну это аборигены из тех мест, где мы подцепили нашего проводника, уклончиво ответил Юрг на немой вопрос моны Сэниа. — Малые со странностями, которые, по-видимому, и слыхом не слыхали об Адовых Горах, а тем более об имеющих там место событиях.

— Да, — легко согласился менестрель, — к тому же молвь-стрела не пролетела бы два леса и всю ширину дороги Аннихитры. Но вы хотели перечислить всех…

— Ты молодец, по-Харрада, и впредь не держи в уме, если имеешь что сказать, — ободрил гостя командор. — Значит, придется еще раз нанести визит Лронгу и устроить что-то вроде мозгового штурма, как это называется у нас на Земле. Пригласить мудрых — и не очень — старцев, наиболее лояльных жрецов. Я думаю, для этого достаточно нас с уже зарекомендовавшим себя Сорком. Возражений нет?

— Возражения есть, — твердо сказала принцесса. — Я все-таки гораздо лучше знаю и князя, и сибиллу, и старого Рахихорда. К тому же этот совет продлится недолго. Так что на Тихри отправлюсь я… Ну конечно, не одна. Поскольку нашей стороне придется там только слушать и запоминать, а никакой особой мудрости не понадобится, то я возьму с собой Пы, за которым буду чувствовать себя в безопасности, как за каменной стеной.

Она твердо поглядела на своего супруга, как бы говоря, что на этот раз возражений не примет. И не заметила, что на простодушном лике Пыметсу появилось выражение не свойственной ему растерянности: кряжистый здоровяк, мощь и сила джасперянской дружины, никак не мог сообразить, обижаться ему или кичиться: с одной стороны — «как за каменной стеной», с другой — «особой мудрости не понадобится»… И притом остальных дружинников на этом не совсем обычном пиру называли полным именем, а вот его — только кратким. Как это бывает с весьма ограниченными людьми, Пы выбрал обиду…

— Тогда мы все останемся охранять юного принца, — воскликнул Ких, по молодости не всегда соблюдавший правила этикета.

— И я! — не замедлил вскочить на ноги Харр по-Харрада.

Его движение вспугнуло Гуен, занимавшую свой обычный сторожевой пост на верхушке шатрового корабля, и она принялась описывать бесшумные круги над скатертью, уставленной блюдами со всевозможным мясом, одинаково лакомым как для людей, так и для пернатых. Но кольцо факелов, воткнутых прямо в землю, отпугивало хищницу.

— Всех не надобно, — возразил командор, — достаточно будет двоих. Борб и Дуз, вы ведь уже повидались со своими родными? Да? Завтра мы с женушкой проведем исключительно в узком семейном кругу, а вот послезавтра, пораньше с утречка, прошу сюда. В это же время будем принимать от всех желающих устные соображения по вопросу о двух амулетах, ежели таковые за этот день у кого-нибудь появятся. Ну а теперь вернемся к нашим кубкам и посмотрим, не пересохло ли в них вино!

Харр по-Харрада понял его дословно и метнулся к кораблю, вдоль стен которого выстроились полные емкости. Глядя на его нелепую, с точки зрения джасперянки, долговязую фигуру, мона Сэниа вдруг подумала, что ее эрл, пожалуй, несколько преждевременно обратил взоры собравшихся к хмельным напиткам — у нее имелось еще одно сенсационное сообщение, которым следовало поделиться с дружинниками, коль скоро они будут постоянными гостями этих островов. Разумеется, предварительно следовало взять с них нерушимое слово, что, кроме присутствующих, ни одна живая душа, включая самого короля Равнины Паладинов (мона Сэниа уже не решалась называть отца королем всего зеленого Джаспера), не узнает до поры до времени о существовании островного народа.

— Я хочу… — начала она, постучав пальцем по гулкому глиняному кувшину с остатками терпкого верескового эля.

В этот миг Гуен зависла над Харром так низко, что его фигура буквально потонула в тени ее распростертых крыльев. И вместо чужеземного менестреля она вдруг четко увидела силуэт короля Алэла, предостерегающе качающего головой.

Сова взмыла вверх — возле кораблика снова стоял Харр.

— Ты хотела что-то сказать, любовь моя? — шепнул Юрг, наклоняясь к ее плечу.

— Да, конечно, — она подняла свой кубок и тряхнула головой, отгоняя наваждение. — Пора наконец осушить наши кубки за зеленый Джаспер, за его сладкий воздух, за его прозрачные воды, за его тучную землю, за нежный огонь его доброго солнца…

Все молча ждали, когда она закончит свой тост. А она не могла никак придумать, какую же пятую стихию имел в виду островной король Алэл?

V. Мразь болотная

Пир тянулся вяло и невесело — командор клевал носом, мона Сэниа скрывала одной ей ведомые чувства под любезной миной хозяйки, и даже неугомонный Харр по-Харрада притих, поддавшись общему настроению. Эрм вполголоса рассказывал о том, с какой стремительностью разошлась первая партия офитов, переправленная в подвалы замка — прятать драгоценные приборы смысла не имело, к ним с самого начала стали относиться бережно и почтительно, совсем как… Ну в общем, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Непримиримые сторонники крэгов, еще совсем недавно осаждавшие замок мятежной принцессы, теперь терпеливо переминались в очереди, избегая, однако, разговаривать между собой. Пока, правда, не прибыло никого из восточных пределов, где лежали земли покойного Иссабаста, и самое главное — ощущалась острая нехватка детских светоносных обручей. Юрг машинально кивал, стараясь бороться с отупляющей усталостью, Ких обещал завтра же на рассвете слетать на Землю (ишь, расхрабрился младшенький!), где должны были загрузить новыми офитами оставленный ими на земном острове кораблик. Кто-то догадался впервые поинтересоваться, а как называется этот клочок земли, ставший первой на планете Звездной Пристанью; Юрг попытался вспомнить… Барсучий. Да, точно. Недоумение пирующих показало, что с таковым зверем на Джаспере не знакомы. Юрг попытался описать среднеевропейского барсука, запутался, махнул рукой и пообещал привезти парочку на развод — на предмет обогащения джасперянской фауны.

Стало ясно, что пиршество пора кончать.

Смущенно улыбаясь, принцесса попросила Пыметсу препроводить командора в его покои; дружески извинившись, отпустила остальных дружинников. Когда они исчезли, прихватив с собой суматошного тихрианина, она по-хозяйски проверила надежность сторожевого поста — недремлющую Гуен, в распоряжении которой оставались почти не тронутые кушанья. Вошла в шатер и, попрощавшись с Пы, наложила на все корабли заклятие: их стены не открылись бы теперь ни для кого, кроме нее самой. Попытаться же перелететь через НИЧТО и материализоваться внутри самого корабля никто из ее дружины не посмел бы, а посторонний, не увидавший хоть мельком убранство шатра изнутри, просто не мог. Ну вот и все. Она сбросила на пол тяжелый драгоценный плащ и вынула из волос жемчужную булавку, чтобы они рассыпались по плечам, как это любил ее муж.

Замирая, на цыпочках переступила порог своей разубранной, как драгоценная шкатулка, комнатки.

Юрг, ее звездный эрл, лежал на пушистом светло-сиреневом покрывале, не снимая сапог, и его могучий храп заставлял вечерних светляков испуганно жаться к самому потолку.

* * *

Юрг открыл глаза и с недоумением уставился в потолок, сверкающий аметистовыми блестками; скосил глаза и увидел жену, понуро сидящую на краешке постели, — вид у нее был такой, словно она всю ночь не сводила с него глаз. Он сладко потянулся, хрустнув всеми отдохнувшими косточками, потом резко подскочил, оттолкнувшись лопатками от теплого ложа, и привычным движением сгреб Сэнни в охапку — «Доброе утро, малыш!» — не оставляя ей ни малейшей возможности хотя бы шевельнуть губами в ответ.

— Вчера я не сказал тебе самого главного, — торопливо проговорил он, целуя жену после каждого слова. — Ты теперь (чмок) жена (чмок) полномочного представителя (чмок) планеты Земля (чмок-чмок). Сейчас ты почувствуешь себя в новой дипломатической роли…

Следующие полтора часа она чувствовала себя в новой дипломатической роли.

А затем протест заявил Ю-ю, которому надоело дергать за хвост долготерпеливого Шоео.

И только за весьма поздним завтраком (сервы в буквальном смысле слова закрыли своими телами несколько тарелок со снедью от хищных притязаний Гуен) мона Сэниа решила, что пора поставить полномочного представителя в известность о том, что на Джаспере сосуществуют две великие державы. Она предчувствовала, что это сообщение будет принято, мягко говоря, неоднозначно, но ее бесстрашный командор перепугался так, словно обнаружил под созвездием своих корабликов килотонную бомбу.

— Все! Хватит с меня всей этой чертовщины — пернатой, двуногой, видимой и невидимой! Хватит с меня похищений младенцев! Собирай пеленки, я отправлю тебя с Ю-юшкой на Марс, там у нас небольшой исследовательский оазис. Пересидите несколько дней, пока я не придумаю, куда вас ненадежнее упрятать.

— А почему — на Марс?

— О, дьявольщина, да только потому, что это — пока единственное известное мне место, куда еще не добрались крэги. На Земле, как ты помнишь, уже угнездился их венценосный стервец. Непонятно только, как он туда попал… Хотя в данный момент это не столь существенно.

— Боюсь, что ты ошибаешься. С тем же успехом это пернатое отродье, как назвал их король Алэл, могло обосноваться и на Марсе — ты ведь рассказывал мне, что это пустынная и практически неисследованная планета. Самое подходящее место, ведь им даже не требуется воздух, чтобы дышать; чуточка света и тепла где-то между снегом и кипятком.

— Нам бы такую приспособляемость, — буркнул профессиональный космолетчик. — Мы бы уже всю Солнечную к рукам прибрали. А если бы к тому присовокупить вашу способность к перелетам… Ох. Я только сейчас сообразил, что только один корабль мог доставить крэгов на Землю.

— Какой?

— Твой, душа моя. Твой, и как раз перед тем, как тебе пришла на ум блистательная фантазия заарканить «звездных волков».

— Нет, это невозможно, — решительно возразила принцесса. — Крэги не способны на перелеты через НИЧТО, и нам приходилось опускаться на все планеты, какие только попадались нам на пути, чтобы доставить их к месту вечного покоя. К твоей Земле мы даже не приближались. И потом, как они могли бы спрятаться на все время наших путешествий? Ведь они не обладают даром невидимости.

— Много ты знала об их способностях, когда… О, прости. Я не должен был напоминать.

— Не извиняйся, что было, то было, и, слава древним богам, это больше не стоит между нами. А что касается невидимости — что спорить? Спросим у Кукушонка.

Кликнули Кукушонка, несшего бессменную вахту в детской — тот подтвердил, что способность скрываться от человеческого взора им недоступна, потому что не нужна. В ответе чувствовался привкус прирожденного высокомерия, которого и сам Кукушонок, по всей видимости, не заметил.

— Трудно представить, что на такой густо заселенной планете, как наша, крэги существовали с незапамятных времен и никто их не заметил, — задумчиво проговорил Юрг.

— Этого и не могло быть — ведь если какая-то дружина уже посетила созвездие Костлявого Кентавра, то эта карта должна была навсегда исчезнуть из всех магических колод и уж никак не могла выпасть на долю Асмура. Так что когда мы приблизились к вашему Солнцу, крэгов на Земле быть не могло.

— Тогда кто же? После тебя в Пространство уходил только корабль Иссабаста!

— Нет. Ему не могла выпасть вторично карта Кентавра. Исключено.

— Тогда остается предположить жутковатую штуку — что во Вселенной существует какое-то гнездовье этих дьяволов и Джаспер — всего лишь один из подчиненных ему миров. Ведь занесли же их откуда-то на вашу благословенную равнину!

— Скорее всего, это так и есть, и вряд ли они до сих пор не решили проблему своего передвижения…

— Да уж, такая сволочь вряд ли останется безлошадной. Но как же тогда быть с вашей безопасностью, малыши вы мои?

— Да никак, мой доблестный эрл. Мы остаемся здесь.

— Чтобы тебя зацапал этот королек?

— Ну он свободно мог проделать это при пашей встрече. Нет, муж мой, любовь моя, поверь мне: если мне и придется искать защиты и убежища, то в первую очередь я обращусь к Алэлу. Я не видела его лица, но знаю твердо: это мудрый, бесстрашный по, похоже, несчастливый король. И, успокойся, в довольно преклонных годах.

— Знаем мы этих старичков… Между прочим, если ты не заметила на нем крэга, то как же он тебя видел?

— Не знаю. Может быть, с помощью какого-то волшебства, а может быть… Нет, это невероятно. Такое не пришло мне даже в голову.

— Ты хочешь сказать, что он, а возможно, и весь его островной народ не потеряли зрение тогда, в Темные Времена?

— Не знаю, не знаю… Проще всего было бы спросить прямо у него, но… Он не пригласил меня в свой дом.

— Значит, ты и найти-то его не сможешь?

— Ну почему же. Он сказал: «Ты же видела мою лодку» — то есть мне есть куда направиться, если я решусь перелететь через НИЧТО.

— Ага, и врюхаться в кучу рыбы или, что гораздо хуже, очутиться под градом стрел.

— Нет, я уверена, что это мирный и дружелюбный парод. Ну скажи, ты представляешь себе короля, который вот так, без всякой охраны, отправился бы на убогой лодчонке навстречу непрошенным чужеземцам?

— Псих, пацифист или колдун.

— Насчет последнего — да, он что-то говорил насчет пяти подвластных ему стихий. Но с чародейством — как с оружием: всегда рискуешь наткнуться на мага, который выше тебя в колдовской иерархии. Нет, что касается волшебства, то тут он рисковал. Представляешь себе, если бы на моем месте оказался какой-нибудь всемогущий проходимец вроде Кадьяна? И все-таки король Алэл в одиночку отправился защищать свои владения. Знаешь, это вызывает уважение.

— Ну допустим, — нехотя уступил Юрг. — И как же он защитил этот остров от тебя?

— А никак. Он отдал его мне в ленное владение.

— Что, за красивые глаза?

— О, древние боги, ты неисправим. Король Алэл сказал, что сам выберет что-нибудь из того, что мне не очень нужно.

— Так, значит, в следующий раз надо прихватить с Земли побольше ярких бус, зеркалец и огненной воды.

Она не заметила шпильки в его реплике:

— О, зеркала — это самая диковинная вещь на Джаспере, они ведь по Уговору с крэгами были запрещены. А огненная вода — к чему она? Алэл сам может совокупить огонь и воду, раз уж эти стихии ему подвластны.

— Ты поняла меня слишком буквально, душа моя. И, черт бы меня побрал, как бы мне хотелось хотя бы один день прожить нормально, без волшебства!

— Что-что? — непроизвольно вырвалось у нее.

— Без волшебства, без шаманства, без магии — черной, белой, в полоску и в крапинку. Может, попробуем?

Естественно, на такое предложение она не успела даже ответить — стонущий ветер всколыхнул всю утреннюю, счастливую долину, и голос, хриплый до неузнаваемости, возвестил:

— Беда! Командор, принцесса, откликнитесь — беда!

— Эрм?.. — неуверенно отозвалась принцесса.

— Да, да! Прибыл посол от Джанибаста — да-да, лично. К счастью, все офиты уже были розданы, И он потребовал… — голос ненадолго исчез, словно у сенешаля перехватило дыхание. — Он потребовал прекратить доставку офитов, а те, которые уже имеются на Джаспере, — уничтожить. Да-да, все до единого!

— Успокойся, мой верный Эрромиорг, — принцесса недоумевала: никогда старший из ее дружинников не говорил так бессвязно и не подтверждал ежесекундно собственные слова, словно боясь, что его недопоймут; что-то здесь было не так. — Следующую партию офитов мы сразу же укроем в подземелье, а то, что кто-то недоволен, — это мы предполагали.

— Это не просто «кто-то», это все восточные эрлы, лесные глухари, шваль болотная…

— Эрм?!

— Прости меня, принцесса, я забылся. Они назвали себя «ревнители крэгов». И они не просто нам угрожают: они взяли заложницу.

— Как это — заложницу? — на этот раз принцесса действительно не поняла, о чем идет речь. Аманатов брали только в глубокой древности, сейчас это было такой же дикостью, как людоедство.

— Они захватили женщину… подругу одного из нас. И пригрозили, что если мы не выполним их требований, то они скормят ее жавру. Ее и младенца, который должен у нее вот-вот родиться.

— Дружина, ко мне! Все! Немедленно! — этот клич вырвался у нее так страстно и столь грозно, что Юрг невольно схватил ее за руку — ему показалось, что она, позабыв обо всем на свете, сейчас исчезнет, ринувшись в неведомые восточные леса. Но она ничего не забыла — кровь отливала от ее лика, стынущего в бессильной ярости, словно на него опускалась белая маска.

— Я не могу лететь с ними… — прошептала она. — Я не могу ступить на землю Равнины Паладинов…

— Спокойно, Сэнни, спокойно, — для Юрга это сообщение не было такой уж ошеломляющей неожиданностью — может быть, оттого что на Земле подобные акции имели место в самом недалеком прошлом. — Сейчас главное не бросаться в бой очертя голову, а найти единственно верный тактический ход. Ага, Флейж… привет. Харра мог бы оставить в замке, сегодня нам не до песен. Борб, Дуз, оружия и тут хватает.

Не прошло, наверное, и двух минут, как все семеро дружинников уже находились в командорском шатре — с весьма шумливым приложением в виде тихрианского менестреля.

— Что, предстоит дельце? — Харр нетерпеливо потирал четырехпалые ладони для него в словах Эрма, которые он слышал непосредственно, находясь рядом с ним в асмуровском замке, не было ничего экстраординарного — заложники на Тихри брались по любому поводу, а иногда и без оного. — А что это за звери жавры?

— Жавр — болотный гриб. — Мона Сэниа не столько отвечала на его не совсем уместное любопытство, сколько доводила это до сведения своего мужа, который этого не знал, но решил не тратить время на восполнение пробелов в собственных познаниях о джасперянской флоре и фауне. — Это — чудовище, страшнее которого нет на зеленом Джаспере. Джанибаст, племянник покойного Иссабаста, разводил и поставлял жавров по ленному долгу.

— Это что, вроде шампиньонов? — все-таки вырвалось у Юрга.

— Не совсем. Наши корабли — это оболочка старого, хорошо выдрессированного жавра.

Юрг и Харр невольно подняли глаза к потолку с каким-то почтением — ничего себе был гриб. Да еще и дрессированный.

— Как и ожидалось, не все согласны освободиться от власти крэгов, продолжала принцесса, уже успевшая взять себя в руки и вернуть своему голосу командорскую твердость. — Неожиданностью оказалось то, что они захватили в заложницы женщину… подругу одного из вас.

Дружинники изумленно переглянулись — было очевидно, что ни одного из них это сообщение непосредственно не касается.

— Прости меня, принцесса Сэниа, — проговорил Эрм, — я не успел закончить свое сообщение. Касаулта, захваченная людьми Джанибаста, была возлюбленной Скюза.

Наступило мертвое молчание, которое значило только одно: теперь в битве за освобождение Касаулты равны будут все.

— Так, — сказал Юрг. — Соображение у всяких подонков небогатое, следовательно, им пришло в голову то, что доступно взору. Жавры что, находятся на территории замка Джанибаста?

— Какой там замок! — буркнул Эрм. — Свинарник.

— Скотобойня, — уточнил Сорк. — Нет, содержать жавра вблизи людей нельзя — всех переест. Их загоны — на окрестных болотах.

— Но все-таки это — замок Джанибаста, а не какой-нибудь другой.

— Дак вдарим по нему — увидим… — решился подать голос Пы.

— Напасть на замок нетрудно, — оборвала его принцесса. — Но как только перевес будет на пашей стороне, они тут же перепрячут пленницу в другом замке… или хотя бы в лесу. И найти ее в дремучих чащобах будет просто невозможно.

— Значит, главное — установить место ее заключения, — деловито подытожил Юрг. — А разведка боем исключена.

— Если бы у нас был амулет невидимости… — прошептал Ких, вспомнив свои похождения в узилище Рахихорда.

— Но там, где увидят человека, могут не заметить маленького зверька, раздался застенчивый голосок Шоео.

Мона Сэниа наклонилась и подняла пушистый клубочек, свернувшийся у ее ног:

— Нет, милый малыш, ты уже однажды сослужил свою службу. Я не позволю тебе рисковать во второй раз. К тому же, чтобы кормить жавров, Джанибасту приходится все время охотиться, и на дворе у него полно охотничьих псов.

— Ну, значит, пойду я. В скафандре высокой защиты, — по-командорски распорядился Юрг. — Джаспер еще не вырос из парчовых пеленок рыцарства, так что к послу с белым флагом должны проявить почтение.

— Не знаю, насколько тебе это польстит, — решительно возразила принцесса, — но у этих подонков ты, несомненно, пользуешься особой симпатией. Так что для начала ты угораздишь в волчью яму, от которой тебя никакой скафандр не спасет, потом по подземному лазу тебя протащат в один из подвалов, где джанибастовы умельцы будут обращаться с твоим скафандром, как макака — с орехом.

— Ну, бог им в помощь, — буркнул выпускник военно-воздушной космической академии, уже сообразивший, что подобная нештатная ситуация не предусматривалась ни одной из тренировок. — Мне ж даже щекотно не будет… Но проблема останется.

— Вот именно. Но кого же они все-таки пропустят за стены замка?.. Вопрос был почти риторическим.

— Того, с кем они будут вынуждены считаться, — рискнул предположить Сорк.

— Нет. Они не посчитались с законом — следовательно, поставили себя вне королевской власти.

— Того, кто превосходит их силой, — уверенно произнес Флейж. — На родине командора имеется оружие…

— Нет. Земля может подарить вам лекарство, но даже примитивную атомную бомбу — никогда. Не говоря уж о современных видах вооружения.

— Ну тогда — того, кто удивит их, — сказал Харр. — До икоты.

* * *

Жавр был голоден, потому что голоден он был всегда. Всего один раз его накормили досыта, когда голова оленя с отпиленными рогами торчала у него из пасти, которую он был не в силах закрыть. Это случилось вскоре после того, как у него на темени, посреди пучка щупалец появился пульсирующий нежный нарост, который он поначалу заботливо прикрывал от дождя. Но со временем непрошенная шишка начала его беспокоить: у него появилась уверенность, что скоро там откроется еще одна пасть, с которой надо будет делиться пищей. Он попытался обхватить скользкий придаток щупальцем и придушить, но ничего не получилось. Огорченный жавр предался размышлениям, но тут как раз подоспели те маленькие и несъедобные, которые приволакивали звериные туши и охапки травы и сучьев; как ни странно, с ними не было человека — загадочного, непостижимого и сладостно притягательного существа, в котором и на расстоянии угадывалось так много солоноватой крови и нежнейшего жира, что аж щупальца сводило. Как правило, человек начинал с ним незатейливую игру в «откройся — закройся» или «темнее — светлее». Правила жавр понял с первого раза, но близость лакомой плоти и недосягаемость оной для его щупальцев мутила его ум (если таковой у него вообще имелся) и заставляла ошибаться.

В тот раз человека не было, но зато в пасть угодило столько корма, что он замкнулся в блаженном удовлетворении и отключился от внешнего мира, потому что мир этот существовал для него только как источник сигналов для его ненасытной прорвы. Когда же голод щекотливым непридушенным зверьком проснулся раньше его самого и вернул его к действительности, жавр ощутил на темени легкое жжение и, изогнув щупальце, привычного нароста не отыскал была на больном месте смоляная нашлепка. Человек в игре был снисходителен, несъедобные покормили обильно, но не до отвала. Страх разделить ежедневный корм с непрошенным прихлебалой постепенно забылся, но осталась легкая тревога, что с ним против его воли могут сотворить непредугадываемое им действо.

Жавр, естественно, не мог и представить, что в самом недалеком будущем, года через три-четыре его накормят уже не сонной, а парализующей травой, ловко вставят распорки в судорожно раскрывшуюся пасть, и когда упругие щупальца превратятся в расслабленные плети, обрубят их и со страшным чавкающим звуком вытащат прозрачный кокон, наполненный полупереваренным кормом, из благодатного болота; проворные, как жуки, металлические существа заберутся в его нутро и выскоблят стенки до приятной замшевой шершавости, а затем набьют камнями и оставят на жгучем солнце, пока он, уже не живой, но и не мертвый, не превратится в то, для чего его столько лет и растили, неуязвимый для любого оружия, но послушный человеческому мысленному приказу остов кораблика.

Вот и сейчас он следил за приближением какой-то живой твари без малейшей боязни — ему ведом был только страх голода. Лишенный от природы слуха, зрения и обоняния, он воспринимал только колебания зыбкой почвы и то неощутимое для человека веяние, которое исходит от любой плоти. Принимаемая им эманация отчетливо указывала на то, что эта тварь — человек; но, с другой стороны, вел он себя как зверь. Человек никогда не приближался — он возникал внезапно и так же, не удаляясь, в один миг исчезал. Этот же забрезжил, точно неуловимая мошка, где-то в самой чаще, и теперь беспорядочные, прыгающие из стороны в сторону удары его тяжелых копыт показывали, что он перебирается с кочки на кочку и скоро уже очутится в пределах досягаемости.

Жавру нередко удавалось подстеречь беспечную живность, забредающую на болотистую опушку бескрайнего восточного леса, и охотничьи инстинкты его ни разу не подводили. Вот и сейчас он свернул щупальца в тугие спирали и, чувствуя, как их кончики меленько трепещут, томясь от предощущения солоноватого мяса, изготовился к броску. Двуногий приближался безбоязненно, и жавр, не выдержав искушения, приоткрыл пасть.

Сделал это он совершенно напрасно: смрадный дух, вырвавшийся из его утробы, способен был сбить с крыла даже грифа-падальщика. Человек прянул в сторону, и запоздало выметнувшееся ему вдогонку щупальце только скользнуло по голени, обжигая едкой крапивной злостью. Если бы жавр имел уши, то до них донесся бы общеупотребимый во всей Вселенной вскрик, переводимый на язык зеленого Джаспера как «у, мать твою!». Шаги быстро забухали прочь, и жавр горестно заключил, что такие громадные копыта ему, пожалуй, пришлось бы выплюнуть…

Гулкий топот был услышан и в замке Джанибаста и так же, как и жавра, привел его обитателей в недоумение. Противника ожидали повсюду — он мог появиться и на двойных бревенчатых стенах, образованных вкопанными в землю неохватными стволами сухостойного кедра, прозванного за свои габариты «башенным». Враг мог свалиться и прямо на односкатные наклонные крыши прилепившихся друг к другу бесчисленных строений, образующих собственно замок со всеми вспомогательными службами — но это значило бы попросту угодить в западню. Более всего ждали просто голоса, который должен был раздаться в ответ на выдвинутый ультиматум.

Но вот появление противника напротив замковых ворот, да еще и в гордом одиночестве — это было полнейшим абсурдом.

Джанибаст, сутулясь под взъерошенным перовым бурнусом непомерно крупного серовато-зеленого крэга, собственной персоной подобрался вдоль стен к воротам. В правой створке был вырезан овал, затянутый сдвоенной шкурой какого-то тупого жавра, не поддавшегося, на свою беду, обучению по полной программе и поэтому не внесенного в податной список. Он ткнул кулаком в упругую мутноватую плоскость, которая в месте удара как-то нехотя просветлела, Джанибаст прильнул к образовавшемуся оконцу. То, что он узрел, повергло в изумление не только его самого, но и болотного крэга: тот от растерянности запрокинул головку назад и защелкал клювом, как клекочущий аист, так что его хозяин на несколько мгновений потерял дар зрения и не мог видеть, как стоящий за воротами человек — если только он был человеком сложил ладони лодочкой и поднес их к губам. Раздалась нестерпимая смесь скрежета и свиста — барабанные перепонки ободрало кремневым наждаком. Крэг резким движением вернул Джанибасту способность видеть, и тот сразу понял, что жесты, производимые пришельцем, недвусмысленно говорят об умственных способностях всех тех, кто смеет держать его по ту сторону ворот.

Джанибаст с отвисшей челюстью попятился, все еще не зная, как поступить; но жаврова шкура на правой створке ворот по-своему восприняла его спазматически чередующиеся «да» и «нет» и начала раскрываться такими же пульсирующими толчками. Пришелец ждал, нетерпеливо притоптывая серебряным сапогом и указательным пальцем делая вращательное движение, как бы говоря: «пошире, пошире…» Наконец он нагнул голову и, задевая верхнюю кромку дыры своим султаном из диковинных громадных перьев, перелез через порог и нелепым церемониальным шагом, по-журавлиному задирая и выбрасывая вперед длиннющие голенастые ноги, двинулся по загаженному собачьим дерьмом и горами костей пространству, претендующему на звание двора рыцарского замка.

Псы оторопело вжались задами в бревенчатые стены.

Джанибастовы прихвостни ссыпались с крыш и замерли недвижимо, но без малейшей боязни: на нелепом госте, кроме серебристо-белых сапог, пучка пышных перьев на голове и нитки стеклянных бус, не было абсолютно ничего.

Голого бояться просто невозможно. Он не может быть врагом.

Степень нелепости происходящего была столь велика, что могла сколь угодно долго продержать присутствующих на зыбкой грани между громовым хохотом и паническим ужасом перед черным ведовством, потому что диковинный чужак ко всему прочему был черный, как головешка. В нем вообще было много птичьего, от журавлиной походки и невиданных перьев, воткнутых в пук волос, собранный на темени, до не людской, зябкой позы, в которой он застыл, стоя на одной ноге и поджав другую. Непостижимо было то, что гость не нес на себе ни крэга, ни чародейского обруча, и тем не менее его глаза, неестественно светлые под густыми бровями, заплетенными в косички и заправленными вверх, в общий пук волос, внимательно ощупывали каждого из присутствующих, пока не остановились на обладателе сизо-зеленого крэга с драчливым розовым хохлом.

Лицо, осененное болотной зеленью, могло вызвать только крайнее омерзение: молодой, но уже морщинистый лоб, скошенные от висков к носу глазки, отсутствие подбородка под крошечным, как перепелиная гузка, ротиком. И громадные, чутко трепещущие ноздри — признак неуемности желаний. От такого чего хочешь дождешься.

— Ты! — крикнул гость, нацеливая угольный палец прямо в алеющее яблочко рта. — Выдь вперед. Я тебе поклоняться буду.

Джанибаст, как зачарованный, сделал несколько шагов, оскальзываясь на необглоданных костях. Остановился. В какой-то миг положение главы всей этой оравы, безошибочно угаданное чернокожим ведьмаком, толкнуло его на дерзкий вопрос:

— А сам-то ты кто?..

— Я — кширрафутарр! — гаркнул гость, выбросив вперед лоснящиеся ладони, на которых Джанибаст с ужасом насчитал только по четыре пальца. — Видал? Я кширрафутарр всеведущий, крэгопочитающий и победуприносящий. Только за то, что ты не узнал меня, в Темные Времена тебя заживо прикоптили бы на собачьей поварне. Но сейчас ты осенен благословением крэгов светоносных, и я преклоняюсь перед тобой!

Он собрался было грохнуться на колени, но невообразимая грязь под ногами удержала его от этого поползновения. Тогда он выдернул из пышного султана одно перо и, низко поклонившись, отчего его голая задница непристойно блеснула на не вовремя проглянувшем солнышке, положил его у ног вождя мятежников. В руке необремененного одеждами мага вдруг обнаружился серябряный, примитивной формы амулет не иначе как из сапога; амулет затеплился лиловатым язычком пламени, и перо, потрескивая, занялось быстрым огнем. Через несколько секунд оно уже было горсточкой праха. Колдун повозил пальцами по тому месту, где только что сгорело его подношение, потом выпрямился и широким, торжественным жестом коснулся своего лба, груди и того самого, что не было прикрыто даже брусничным листиком, хотя, по чести говоря, требовало бы здоровенного лопуха.

— Да будешь прославлен в веках ты, светлый разумом, бесстрашный сердцем и неутомимый в чреслах своих, о чем будут поминать потомки твои до пятьдесят седьмого колена. Поминать они будут, не сомневайся. А теперь перейдем к делу. Откровение, только что посланное мне… тебе не надобно знать кем, гласит, что ты чуть не совершил роковую для всех вас ошибку. Ты содержишь пленницу.

В глазах Джанибаста, как ни были они затуманены никогда не виданной волшбой и откровенно наглой лестью, мелькнул проблеск подозрительности.

— И ты собираешься швырнуть ее жавру, — продолжал колдун.

Настороженность предводителя передалась всей шайке.

— Так вот, ты не прав, — пришелец выдержал паузу ровно настолько, чтобы не позволить взорваться хору недоверчивых и возмущенных голосов. — Ты не прав, потому что казнить ее следует немедля!!!

— Я и сам думал… — начал было племянничек Иссабаста.

— Правильно. Соображаешь, — махровый султан одобрительно качнулся. Иначе уважать не будут. Только жавру скармливать ее не след, он к человечине пристрастится, потом в такой кораблик сунешься и ам! — слопали. Вместе с крэгом, учти! Это грех.

Джанибаст внимал благоговейно.

— Так что с твоей де-ви-цей, — при атом колдун гулко шлепнул себя по животу и гнусно заржал, что сразу же нашло живой отклик у джанибастовой сволочи, — мы сейчас распотешимся по-своему, без жавров осьминогих. Чего делиться, правда?

Джанибаст сделал глотательное движение, что должно было, вероятно, служить залогом согласия.

— Ну… и как? — слова вылетали из его крошечного ротика, как горошины совершенно непонятно было, как при подобном даре красноречия он умудрился объединить вокруг себя столь многочисленную когорту лесных головорезов.

— Как, как… — невольно передразнил его колдун. — А по-всякому! Мы ее по кусочкам! Один — сожжем, другой — утопим, третий — отошлем самому королю в его расписной урыльник (кого-то из доблестных сподвижников Джанибаста раскатисто стошнило), а ушки да пальчики разошлем по всем замкам зеленого Джаспера, чтоб никому неповадно было! Ну, начнем, благословясь. Чумазиков-то своих разгони по сторожевым постам, не ровен час кто-нибудь из принцев сунется, порядок навести.

Он снова поднес сложенные ладони ко рту, и двор огласился высоким, переливчатым свистом. Мятежники, приняв этот звук за сигнал к действию, в одно мгновение разлетелись по своим постам.

— Ну, пошли, браток, — сказал маг, хлопнув их предводителя по укрытому перьями плечу. Болотный крэг дернулся, словно его ударило током.

Они шли по узким дощатым коридорчикам, богатым покоям, увешанным разномастными гобеленами (один из них маг бесцеремонно содрал со стены и набросил себе на плечи), по анфиладам одинаковых светелок с косым окошком под самым потолком, все время то подымаясь на несколько ступенек вверх, то ныряя вниз по стертым доскам. Видно было, что каждый хозяин этого, с позволения сказать, замка старался прилепить к уже сложившемуся ансамблю еще несколько клетушек и галерей, не заботясь о смысле и доступе света. Рацее прорезанные окошки забивались досками, а наклонная крыша, как правило, позволяла застеклить лишь крошечный треугольник, выходящий в несуразный лабиринт таких же беспорядочно нагроможденных косых плоскостей. Маг все поглядывал на эти окошки, отчего поминутно спотыкался и поминал предка по материнской линии какой-то мифической птицы, на зеленом Джаспере неизвестной. Похоже было, что он пытается запомнить направление, в котором его вел хозяин дома, но безуспешно. Наконец после очередной лесенки, на сей раз витой, они очутились в тупичке, освещенном одиноким факелом, укрепленным над тазом с водой. На полу без всякой подстилки лежал кто-то укрытый плащом; небольших размеров крэг висел под потолком вниз головой, вцепившись когтями в какую-то скобу.

— Ты это что? — сурово спросил колдун, указывая на крэга. — Нехорошо. Грех. Дай-ка меч!

Джанибаст, как завороженный, протянул ему оружие. Чернокожий верзила потыркал острием в потолок, отчего сверху посыпалась труха и что-то напоминающее птичий помет. Он деловито расширил дыру, сгреб обвисшего крэга за шиворот и выбросил наружу, как тряпку. Новоявленное оконце поначалу затмилось — крэг оправлял крылья, — а потом доверчиво заголубело.

— Вот это по-нашенски, — удовлетворенно произнес колдун. — А теперь отыдь от свету, я твою кралечку малость побрею…

И он снова заржал мерзостно и до того заразительно, что хозяин апартаментов тоже залился нервным смехом. Между тем гость наклонился над лежащей — так и есть, крепко связана, рот заклеен липучей травой. Он, заслонившись топорщившимся на его плечах гобеленом, тихонько погладил женщину по голове и едва слышно шепнул: «Потерпи чуток…» Затем все с тем же грубым, по подозрительно монотонным хохотом взмахнул мечом и отхватил прядь черных волос, рассыпавшихся по полу.

— Во, гля! Во что мы учиним! — Он выдрал из своей прически махровый султан и водрузил отрезанный локон в самую его середину. — Гля, как полыхнет!

Полыхнуло будь здоров — пороховая закладка в перьях была сделана наспех, но умело. Колдун тут же выбросил огненный ком в потолочную дыру, и черный столб дыма свечкой полез вверх, ввинчиваясь в незамутненное доселе небо. Ориентир для дружинников был означен.

Джанибаст разинул рот — до него что-то начало доходить.

— Маши лапами, Бастов сын, рассылай дым по всем замкам, по королевским покоям! — вопил чернокожий пришелец, понемногу отступая и примериваясь рукой к незнакомому оружию — рукоять в четырехпалую ладонь ложилась неладно, да и клинок был тяжел, таким мечом только скотину забивать.

— Братья! Защитники веры и крэгов, ко мне! — срывающимся голосом завопил Иссабастов родич, выхватывая длинный кинжал и бросаясь на гостя. Тот взмахнул мечом, целясь в горло, чтобы оборвать клич, но в этот миг сизоватый капюшон сорвался с головы болотного эрла и, точно короткое копье, опушенное перьями, ринулся на защиту хозяина, целясь пришельцу между глаз. Черная рука взметнулась, заслоняя лицо, и удар меча пришелся мимо цели.

Но дело было уже сделано — по задымленной крыше грохотали шаги, кто-то уже проваливался, пробив сапогами тонкий настил; голос Флейжа гаркнул:

— Харр, в сторону! — Чернокожий великан схватил на руки женщину, подивившись неожиданной тяжести обвисшего тела, и едва успел отскочить в проход, как в комнатенке стало так тесно, что уже было не разобрать, где свои, а где эрловы пособники.

Одной рукой прижимая к себе женщину, а другой делая отчаянные попытки размахнуться, чтобы пустить наконец в дело меч, Харр не выдержал и завопил:

— Бабу от меня возьмите!

Они так и появились на голубом лугу Игуаны — орущей, гогочущей кучей, валясь друг на дружку и заботясь только о том, чтобы на меч не напоролся кто-нибудь из соседей. Мона Сэниа с болью в сердце отметила, что наконец-то им выдалось то, что было в их жизни превыше всего — рыцарский подвиг, победоносный бой ради освобождения невинной жертвы… И надо же было случиться так, что их мечи оказались направленными против джасперян.

Она была принцессой этой страны, и в сердце у нее шевельнулся птичий коготок недоброго предчувствия. Но сейчас было не до смутных предощущений.

— В сторону, в сторону! — крикнула она, раздвигая горячие, пахнущие боем и чужой кровью тела.

Все послушно шарахнулись, образуя круг — в центре остался только коленопреклоненный Пы с женщиной на руках.

— Под крышу! — скомандовала принцесса, указывая на один из малых корабликов, предназначенных для дружины.

— А вся орава — в воду, — добавил Юрг, у которого тоже кошки на сердце скреблись — впервые его отряд одерживал победу без своего командора…

Пы неуклюже поднялся с колен и понес на вытянутых руках все еще спеленутое какими-то тряпками тело. Темные спутанные волосы волочились по неувядаемым колокольчикам, вбирая в себя пыльцу и нектар.

— Вели сервам подогреть вина. И воды для грелок, — распорядилась Сэнни. Юрг потрусил к стене, где безгласная прислуга уже успела соорудить что-то вроде походной кухни.

Уложив свою ношу на жестковатую, предназначенную для мужчин койку, Пы попятился и, не дожидаясь приказа, пугливо испарился — надо думать, вдогонку за уже плещущимися в море товарищами. Мона Сэниа разрезала стягивавшие все тело женщины путы вместе с одеждой, отлепила клейкий болотный лист от лица, молясь всем древним богам, чтобы растение не оказалось ядовитым. Миловидное личико, и ничего более. Вероятно, одна из случайных подружек — недаром при дворе поговаривали, что старая владелица замка Кюз окружает себя многочисленными компаньонками, которые чуть ли не втрое моложе ее — и все для того, чтобы единственный сын не порхал по всем окрестным владениям, к чему имел неудержимую склонность… На Джаспере она его уберегла.

Принцесса заботливо укрыла молодую женщину, стараясь не дотрагиваться до огромного, туго натянутого живота — и все же этого движения было достаточно, чтобы недавняя пленница открыла незрячие глаза. Вероятно, еще один незнакомый голос — а все они приносили только боль и ужас — так напугал ее, что она дернулась и, натягивая на себя покрывало, протяжно закричала.

— Не бойся, Касаулта, все позади, я принцесса Сэниа, и ты под моей защитой! — она попыталась произнести эти слова как можно сердечнее и мягче, но то ли ее тон не убедил несчастную, то ли она не расслышала за собственным воплем чужого голоса, но крик продолжался — было просто непонятно, когда она умудрялась переводить дыхание.

— Тише, тише, ты уже в безопасности, — уговаривала ее принцесса, теряя терпение — до сих пор двух-трех ее слов бывало достаточно, чтобы ей повиновались.

Но крик только нарастал — теперь он уже был не женским, а каким-то неопределенным, даже не звериным. И вдруг мона Сэниа поняла, что это вовсе не страх. Это — началось…

Она внезапно сама испытала панический ужас, до тошнотного комочка там, где сходятся ребра и рождается вздох. Ее малыш появился на свет в окружении королевских повитух и лекарей, к тому же ее тело, закаленное в походах и тренировках, справилось со своей первейшей естественной задачей без особых проблем и боли. Так что теперь она очутилась лицом к лицу с чужим страданием в той степени растерянности, которой не испытала еще ни разу в жизни.

— Юрг! — тоненьким беспомощным голоском крикнула она, выбегая из шатра и хватая мужа за руки. — Юрг, сделай что-нибудь!

— Да я-то что могу? — оторопел командор. — Может быть, ты свяжешься с королевским двором…

— Нет! Никто посторонний не должен видеть этой долины — иначе кто поручится за безопасность Юхани? Лекари часто становятся предателями, и, побывав на Игуане, он сможет потом открыть дорогу сюда и похитителям, и убийцам!

— Но Касаулта ведь увидит ее неминуемо!

— Потому-то я и оставлю ее здесь — будет нянчиться с двумя. К тому же… О, древние боги, она же без крэга! В темноте ей втрое страшней!

А крик не прекращался, и страха в нем не было — только боль.

Мона Сэниа зажала уши ладонями, как перепуганная девочка. Юрг перехватил ее руки и резко опустил.

— Думай! — крикнул он прямо в лицо жене. — Думай, что делать! Она же помирает!

Как и свойственно всем мужчинам, он несколько перегнул в своих опасениях. Но мона Сэниа вырвалась из его рук и отчаянно тряхнула головой:

— Ну тогда у меня остался последний выход! И исчезла.

VI. Фирюза

Она слегка удивилась тому, что королевская лодка с лупоглазым божком на носу не качалась на воде, а была поднята высоко на берег и вкопана в песок рядом с пологой каменной лестницей, подымающейся к затейливому домику, сложенному из обожженных бревен. На верхней ступеньке сидел пожилой смерд в расшитой рубахе и полировал шкуркой рукоятку короткой остроги с костяным наконечником. Взбегая вверх по лестнице, мона Сэниа каким-то сторонним зрением воина успела отметить, что острога не боевая — видно, предназначена для рыбьего арбалета.

— Мне нужен король Алэл! — крикнула она, наклоняясь к сидящему. — Где мне найти короля?

Смерд отложил острогу и неожиданно гибким, молодым движением поднялся солнце вспыхнуло на диковинных шелковых цветах, которыми была вышита вся его одежда. Но еще удивительнее было его лицо, так же, как и рубаха, разрисованное мелкими цветами и ягодками. Это не была татуировка — на лбу, где от удивления шевельнулись неглубокие морщины, красочка треснула, готовая осыпаться легкими шелушинками.

Выпрямившись, островитянин оказался ниже принцессы вершка на два. Она уже хотела повторить свой вопрос, но он почтительно склонил голову и произнес негромко, словно не желая, чтобы его слышали в доме:

— Приветствую тебя, владетельница Сэниа. Какая тревога привела тебя?

Знакомый голос помог ей разом стряхнуть с себя сковавшее ее изумление, но на смену ему пришло разочарование. В ночной темноте, поднявшись на скамейку, так что виден был лишь загадочный силуэт, он показался ей могущественным морским владыкой, и она доверилась этой иллюзии. Стоило ли теперь объяснять…

— Говори, девочка, — мягко велел Алэл. — Тебя привела нешуточная забота. Но не беда, — он говорил так, словно уже знал.

— На моем острове женщина… она должна родить. Я — одна среди мужчин, и я не знаю, что делать!

Он мягко улыбнулся:

— Все сущее рождено. Но ты не говорила, что среди твоих воинов есть женщина.

— Это — подруга одного их них. Мы отбили ее у мятежников, которые взяли ее в заложницы. Она так напугана…

— Ушинька! — неожиданно крикнул король, обернувшись к дому.

Дверная занавеска отлетела в сторону, и на пороге возникла легкая, как облачко, женщина, осененная ореолом серебряных волос. Розовое от природы лицо было украшено изящной росписью — серебряные ягоды, а может, и ландыши. Со второго раза эти островитянские причуды показались принцессе уже почти естественными.

— Королева Ушинь — владетельница Храмового острова Сэниа. — Алэл представил женщин друг другу с учтивой легкостью, которая как бы должна была определить ненужность церемоний в их дальнейших отношениях. — Ушинька, тут требуется твоя помощь.

Королева кивнула и потерла пухлые ручки — с них посыпалась рыбья чешуя. Только тут Сэнни заметила, что на ее величестве надет обычный кухонный передник.

— Одну минутку, я облачусь, — певуче проговорила Ушинь, исчезая в глубине дома.

Принцесса не успела моргнуть, как она уже появилась на пороге, теперь на ней был блистающий чистотой фартук из скобленой рыбьей кожи. Объемистая плетеная корзинка, которую она держала в руках, тяжелой не казалась, по большую глиняную флягу она тут же передала принцессе — «Держи, милая!» — и нежно поцеловала супруга, избегая, впрочем, накрашенных мест.

— Мы возьмем лодку… Оюшки, ты же сегодня не властен…

Алэл остановил ее взмахом руки:

— Лодка не надобна. Владетельница Сэниа воспользуется даром, в котором древние боги нам отказали.

В лице королевы Ушинь что-то непроизвольно дрогнуло, розовые губы сжались в одну полосочку, по в следующий миг она овладела собой. Моне Сэниа вспомнился собственный инстинктивный ужас, когда она впервые решилась прыгнуть с отвесной скалы, чтобы ощутить невесомость свободного падения наверное, ее собственное выражение было именно таким. Но Ушинь уже справилась со своим замешательством и виновато глянула на принцессу:

— Твори скорей свои заклинания, моя милая, а то мне боязно…

Вероятно она полагала, что мона Сэниа перенесет ее в свои владения одним словом или жестом.

Принцесса невольно улыбнулась:

— Нет, не так, ваше ве…

— Ушинь, зови меня Ушинь, моя милая.

Одной рукой прижимая к себе тяжелую глиняную флягу, мона Сэниа другой обняла женщину за топкую, податливую талию и сделала короткий шажок вниз, со ступеньки; самого момента переноса Ушинь так и не почувствовала. Голубой ковер неувядающих колокольчиков, словно подстеленный под ее маленькие ноги, ошеломил ее, но протяжный крик (для привычного слуха повитухи, впрочем, не такой уж страшный) разом вернул ее к действительности. Она опустила на землю корзину и коротко велела принцессе:

— Полей-ка, милая.

Мона Сэниа раскупорила флягу и топкой струйкой полила содержимое на подставленные руки — над голубой поляной поплыл сладостный дух самогона тройной перегонки. Из привратного кораблика выскочил полуголый Харр с Ю-ю на руках.

— Сиди, где сидишь! — рявкнула на него принцесса, вложив в свой голос всю командорскую властность.

Ушинь, помахивая влажными руками, бросилась на голос; принцесса, подхватив корзину, — за ней. В корзине что-то шевелилось.

Очутившись у изголовья роженицы, Ушинь первым делом наклонила полураскрытую корзину, и оттуда выпорхнул то ли крошечный летучий зверек, то ли очень крупное насекомое. Лупоглазое существо уселось на спинку кровати, точно кузнечик, и тотчас комнатку наполнила мелодичная пульсирующая трель, как будто запел сверчок с необычайно развитым музыкальным слухом. Откуда-то сверху спрыгнул Шоео, настороженно принюхиваясь, — лупоглазик тотчас оборвал песню и уставился на хозяина дома строго и выжидающе, Шоео замер, а потом, как завороженный, медленно двинулся к невиданному гостю, угнездился рядышком и… тоже запел. Сначала его трель сбивалась и глохла — зверьку не хватало дыхания, по косой взгляд сверкающих разноцветными гранями глаз подстегивал его, и вот они уже пели в унисон. Касаулта затихла, и ее хриплое, постанывающее дыхание подчинилось ритму сверчковой трели.

— Воды, побольше воды, моя милая, — шепнула Ушинь, и мона Сэниа выбежала вон, стараясь припомнить, догадалась ли она отдать приказ сервам относительно воды. Наткнулась на мужа, который переминался с ноги на ногу и неловко крутил в руках тоненький хрупкий обруч.

— Дай сюда, согнешь ведь! — крикнула мона Сэниа, выхватывая у него офит. — Ну до чего же вы, мужчины, бываете бестолковыми…

И помчалась к сервам, копошившимся у южной стены возле кухонного навеса. Юрг только хмыкнул ей вслед — его чуткость не всегда оказывалась на должной высоте, по сейчас он понимал, что сопричастность высшему акту человеческой жизни делала его жену, как он однажды выразился — а она, выходит, запомнила — «старшей сестрой по развитию». Чтобы не мешать сервам, семенящей рысью устремившимся к их крошечному звезднокорабликовому замку, он убрался подальше — в прохладную тень привратной каморки, где босой полуголый Харр развлекал Юхани, водя угольным пальцем по затейливым узорам гобелена, брошенного на пол. Юный принц уже успел осчастливить джанибастову рухлядь двумя мокрыми пятнами, о чем Юрг нисколько не пожалел, ибо вытканная на гобелене картина отнюдь не предназначалась для детей младшего школьного возраста: она изображала жавра, совращающего отроковицу.

— А вот цветочек аленький, — сюсюкал Харр по-Харрада, как видно, тоже выбитый из привычной колеи, — а вот куколка голенькая… А вот чудище то ли осьмирукое, то ли…

— Это жавр, между прочим, — поспешил перебить его заботливый отец. — Ты, когда шел по болоту, имел все шансы познакомиться с ним на такой же короткой дистанции.

Харр так и подскочил:

— У, строфион твою мать, да ежели бы я знал, ни за что не сунулся…

— Выбирай выражения при детях, — строго заметил Юрг, — а то вылетишь вон туда!

Он указал большим пальцем на полупрозрачную заднюю стенку, за которой маячили силуэты дружинников, маявшихся в традиционном мужском ожидании. Теперь, после загадочной для них гибели товарища, каждый чувствовал себя в какой-то степени опекуном еще не родившегося малыша.

Харр пожал плечами и босой ногой подгреб поближе разноцветные земные погремушки, заброшенные на их корабль еще на Барсучьем.

— И откуда это в тебе, — флегматично обронил он, — ты ж вроде и не князь…

— Вот закончится вся эта катавасия, — пообещал командор, которого сейчас, когда он чувствовал себя не в своей тарелке, отнюдь не тянуло препираться с тихрианином, — и я тебе покажу, кто я таков. Кстати, за мной обещанный меч, не забыл?

— А я уж думал — замотаешь… — у Харра была какая-то врожденная антипатия к субординации.

Оба замолкли, прислушиваясь. Ничего не доносилось, кроме механического топотка сервов.

— Однако небывало тихо, — заметил Харр. — Не окочурилась бы девица. Говорил я тебе — надо было мне браться задело, сам двоих сыновей принимал, да и у чужих случалось, мало ли передряг на дорогах. Через колено перекинуть — враз опростается…

Юрг еще раз восхитился синонимической емкости транслейтора.

— А ежели дело замаринуется…

— Заткнись, и как там далее про строфиона, — сказал командор.

— Ни фига себе ордонанс, — с уважением проговорил по-Харрада и замолк.

И вовремя: из растворенного настежь шатра явственно донесся слабый, но постепенно набирающий силу плач новорожденного.

— Заблеял! — радостно возопил Харр, ткнув командора кулаком в грудь.

— Нашей дружины прибыло! — отозвался Юрг, награждая собеседника ответным тычком.

Ю-ю чутко прислушался и, как это бывает у младенцев, тоже завопил беззлобно и не требовательно, а просто так, за компанию.

Харр вскочил на ноги, обратился лицом к стене, за которой томились в ожидании семеро джасперян, и, поднеся ладони к губам, издал ни на что не похожий разбойничий свист.

Из шатра вылетела разгневанная Сэнни:

— Совсем обалдели, мужики?

— Кто? — заорали два голоса одновременно.

Принцесса заулыбалась, счастливо и чуточку виновато, словно она сама за чем-то недоглядела:

— Девочка…

— О-го-гей! — завопил тихрианин.

— А ты-то чего радуешься? — резонно спросил Юрг.

— Так у нас невеста!

Юрг уже поднял было руку, чтобы покрутить пальцем около виска в интернациональном, как он полагал, жесте, но мона Сэниа неожиданно подбежала к гостю, обняла его за плечи и чмокнула в серую щеку. Харр утерся лапищей, которая, в отличие от лица, была абсолютно черной, словно тихрианин носил лайковые перчатки.

— Ну, хозяюшка, уважила, — сладким голосом промурлыкал менестрель. Только это, я понимаю закуска, а сам пир впереди? А то я не против подмогнуть на кухоньке — твои-то блошастики много ли наготовят!

Мона Сэниа махнула рукой — ну конечно же, как такой день без пира, да и Ушинь надо усадить за стол, соответствующий ее королевскому рангу. Потом спохватилась — ведь остальные еще не знают!..

Повинуясь ее мысленному приказу, привратный кораблик распахнул настежь оба люка, приглашая истомившихся дружинников, которых Харров свист уже привел в состояние стартовой готовности. Они ворвались возбужденной оравой, сопровождаемые низко парящей Гуен; вот только Кукушонка все это время как-то не было видно, но при его повседневности и неприметности на это никто не обратил внимания.

— Тс-с-с, — заставила всех примолкнуть принцесса, — никому приветственные кличи не издавать, ближе чем на два шага, не подходить. Сейчас принесу это чудо!

Она исчезла в шатре и тут же появилась обратно, неся на сгибе локтя обещанное чудо, запеленутое в расшитое диковинными цветами одеяльце. Все вытянули шеи, а Харр даже высунул кончик лиловатого языка. Несколько секунд стояла зачарованная тишина.

Потом раздался негромкий голос командора:

— Фирюза…

С крошечного сморщенного личика малышки глядели в теплое небо Джаспера неправдоподобно большие глаза — неотразимая васильковая синь скюзовых очей, смягченная и разбавленная материнским молоком.

Когда мона Сэниа вернулась в шатер, королева Ушинь уже сложила свою корзинку, и лупоглазое существо — то ли божок, то ли живой талисман — чуть пошевеливался в ее глубине. Шоео старательно умывался, по-кошачьи стирая лапочкой давешнее наваждение; мордочка его сохраняла выражение крайней озадаченности. Касаулта спала тем глубоким и самым счастливым на свете сном, который недоступен мужскому пониманию; нареченная странным, земным именем новорожденная так же безмятежно взирала на потолок, как и на небо — краткий промежуток покоя между ужасом рождения и первым голодом. Жизнь входила в нормальную колею.

От пира Ушинь отказалась — дела домашние, да и мало ли кому на ее островах понадобится неотложная помощь! Возразить было нечего.

— Прими благодарность, великодушная королева, от всех нас и от этой малышки, которая родилась, чтобы никогда не увидеть собственного отца, проговорила принцесса, невольно вкладывая в свой голос всю радость, облегчение и печаль, которые наполняли ее одновременно. — И соблаговоли сделать мне подарок: обратись ко мне с какой-нибудь просьбой!

Серебряная королева улыбнулась легко и чуточку смущенно, как бы извиняя принцессу за некоторую церемонность ее речи:

— Покажи мне твоего сына, моя милая.

Сэнни унеслась, стремительная, как девчонка; тут же появилась с сыном, держа его поперек живота. Наследник хрюкнул и потянулся к легкому ореолу, окружающему голову королевы, — вероятно, приняв ее летучие волосы за огромный одуванчик.

— Так вот, значит, каков наследник трона Величайшего-Из-Островов, задумчиво проговорила Ушинь.

— Надеюсь, что нет, — вырвалось у принцессы. — После моего отца трон достанется кому-нибудь из братьев, вот и пусть у них голова болит!

— По древним законам Джаспера, который вы, как я вижу, не сохранили, сын не может наследовать трон. Только внука можно успеть научить всему, что следует знать мудрому королю, — тихо проговорила королева, и в ее интонациях мона Сэниа уловила ту же горечь, что и в разговоре с Алэлом. — Но не принимай мои слова как совет, моя милая: древние законы существуют только для первозданных.

Принцесса догадалась, что королева Ушинь называет так не только свои острова, но и обитающий на них народ.

— Мне пора. — Ушинь сияла свой фартук из рыбьей кожи и, сложив, поместила в корзинку, старательно расправив углы, — как показалось принцессе, это было сделано для того, чтобы укрыть от посторонних глаз певучую животинку, чей вид будил какие-то смутные воспоминания. — Мой муж и господин прислал бы за мной лодку, но сегодня он не властен над морской стихией…

— Ушинь, вы не успеете моргнуть, как будете дома, — не могла сдержать улыбки мона Сэниа. — Честное слово, это совсем не страшно. Я сейчас.

Она вернулась в комнатку Касаулты, чтобы подвинуть к ней поближе новорожденную. Ушинь между тем вышла на солнечный луг, жмурясь от яркого света.

— Э-э, бабулька, можно тебя на минуточку? — услыхала она над самым ухом.

Это, несомненно, была незабываемая пара — крошечная розово-серебряная женщина и полуголый верзила, словно обмазанный дегтем с головы до громадных четырехпалых ступней.

— Дай-ка сюда. — Харр по-Харрада бесцеремонно вытащил у нее из корзинки опустевшую флягу; встряхнув, откупорил и с горестным подвываиием выцедил последние капли.

— Анделисова слеза… — пробормотал он сокрушенно. — Где ж это видано такой благодатью да конечности грешные обмывать! Грех. Грех, бабулька. Радость надо людям дарить, а не на землю лить.

Он с горестным вздохом возвратил королеве пустую емкость.

— Ты, как в другой раз будут кликать повитуху, меня возьми. Подмогну. Да не думай, я задаром.

— Благодарствуй, милый юноша, — совершенно серьезно ответила серебряная королева, — я справлюсь. А ты найди дорогу к моему дому, и мои дочери изукрасят твое чело, а древние боги осенят своей благодатью.

— Заметано, — сказал менестрель, хлопая Ушинь по плечу.

В этот момент мона Сэниа вышла из шатра.

— По-Харрада! — взвизгнула она. — Перед тобой королева этих островов!

Обернувшиеся на ее крик дружинники все как один преклонили колена. Юрг немного помедлил, но, вспомнив о возложенной на него дипломатической миссии, решил, что маслом каши не испортишь, и присоединился. Один Харр остался торчать, как Александрийский столп, почесывая одной босой ногой другую.

— Не гневайся, моя милая, — проговорила своим журчащим голоском Ушинь. А ты, сын черной Ночи и хмурого Вечера, и впредь не подлаживай свою речь под чужой голос. Такие, как ты, милы первозданным. Да будет благословен ваш бирюзовый дол!

— Я сразу же вернусь, — шепнула мона Сэниа и, почтительно обняв Ушинь, которая не могла удержаться от того, чтобы пугливо прикрыть глаза, исчезла вместе с нею.

Дружинники подымались, отряхивая штаны.

— Это что за слово дивное — би-рю-зовый? — старательно выговорил непочтительный певец.

— Камень такой, — пояснил Юрг. — У вас что, не встречается? Точь-в-точь как глаза у… у Касаултовой дочки. Имя-то она пусть сама придумывает.

— Ты ж вроде ее нарек, а ты — властитель, твоя и воля.

— Не городи чепухи. По нашим обычаям сыну выбирает имя отец, а дочери мать… Впрочем, иногда это обоюдно. А Фирюза — так прозывают красавиц с голубыми глазами у нас в тех странах, где это — большая редкость; там все больше черные.

— А красных не бывает?

— Бывает. У белых крыс.

Над только что получившим свое название Бирюзовым Долом, примерно на высоте птичьего полета, возникла Сэнни, высматривая себе свободное место для окончательного появления. Гуен с радостным кличем, способным довести кого угодно до заикания, ринулась ей навстречу, и принцесса позволила себе несколько секунд так любезного ее нраву свободного падения. Но стоило гигантской сове поравняться с ней, как она исчезла, чтобы в тот же миг очутиться рядом со своим супругом. Гуен затрясла головой и подняла торчком затылочный гарпиевый гребень — эта способность людей только-только начать игру, а потом пропасть неизвестно как, доводила ее до бешенства. К счастью, характер у нее был отходчивый.

— Пришлось спасаться бегством, — весело сообщила принцесса. — А то алэловы дочки из чувства симпатии чуть было меня не разрисовали. Представляете — я да с маргаритками во лбу.

— Твоему лбу пристала молния, — с неожиданной галантностью изрек менестрель.

— Да уж, — согласился Юрг. — И как там дочки?

Мона Сэниа помялась:

— Да на чей вкус… Глазастенькие, губастенькие — есть в них что-то рыбье.

— Ну это не по мне! — не смог, как всегда, удержаться по-Харрада. — Это еще какая рыбка — если взять, например, барракуду… — Флейж да еще Эрромиорг, как старший, только и были способны как-то умерять варварскую непосредственность тихрианина.

А непосредственность фонтанировала вовсю:

— Пир, пир, пир, мой кастрюли до дыр, мясо жарь на вертелах, будет пышно на столах.

Юрг поморщился — поэтические экспромты менестреля находились тоже на пещерном уровне.

— Делу — время, а потехе — час, — проговорил он с удивившей его самого назидательностью.

— Да, — подхватила его мысль жена, — я сверху присмотрела прелестнейшее плато на северном склоне хребта, трава свежая, не выжженная — будем ставить там загон для коз и конюшни. От центральной просеки туда пойдет плавный спуск, так что давайте подсчитаем наших сервов, их-то в первую очередь придется выдворить за пределы Бирюзового Дола, вот вам еще пристройка к стене…

— Дорогая, не все сразу. Ты не забыла, что мне нужно на минуточку слетать на Землю? Я же Стамену обещал.

— Ладно, а как только вернешься, я на минуточку загляну на Тихри — ты не забыл, что я должна посоветоваться с Лронгом?

— Мне б так жить… — с захлебом вздохнул Харр по-Харрада.

* * *

Юрг неторопливо шагал по свежерасчищенной просеке, и исполинские хвойные, так похожие на корабельные шишкинские сосны, чуть наклоняясь друг к другу, смыкались у него над головой. Старая просека не была прямой, следуя неровностям рельефа, но и теперь угадывалась безошибочно. Судя по аккуратно увязанным охапкам сучьев и плоским брикетам спрессованной хвои, она была затянута порослью цепкого безъягодного можжевельника, необычайно пахучего, с длинными мягкими иглами. Под ногами хрустели крошечные, как горошины, шишечки, под ними должен был залегать ровный камень. Юрг поковырял сапогом почву, но до твердого слоя не добрался. Видно, дорогу мостили в незапамятные времена, и делали это умело; вот только петляла она как-то непредсказуемо и нелогично. Покрытые мелкой плотной чешуей стволы уходили вверх метров на тридцать, заканчиваясь компактной сизой кроной; рассматривая остров с изрядной высоты зависшего кораблика, он не мог определить точно, как широка эта лесная полоса, пролегшая вдоль хребтины протяженного острова, но самую пышную ее часть, прилегающую к Бирюзовому Долу, он еще тогда про себя окрестил Воротником Игуаны.

Где-то вдалеке, за очередным поворотом слышался треск, истеричные взвизги пилы и мягкое буханье — сервы тут же прессовали хвою. Бережливые ребята. Как только Юрг узнал у караульного Дуза, что мона Сэниа на просеке, он рванулся туда чуть ли не рысью, успев лишь поцеловать спящего Ю-ю, но, очутившись в тени сизо-зеленой чешуйчатой колоннады, он разом припомнил все колдовство папоротниковой ночи, и ему вдруг до чертиков не захотелось вливаться в общую суетливую толпу славных братьев по оружию и их жукообразных механических слуг. Ведь была же мысль — шугануть их отсюда и хоть несколько дней провести с женой в отнюдь не целомудренном уединении. Ах да, теперь ведь еще и Касаулта — ну нянька не в счет. И надо ж было затеять его дражайшей половине всю эту сутолоку! Конечно, понять ее можно — улетел на минутку, а проторчал на Земле около суток. Разумеется, он передал через Киха, что непредвиденная задержка — Стамена перевели в Балтимор, а там уже весь медперсонал принял стойку и языки от предвкушения его, торговой, кровушки повысовывал дорвались до волшебства. Пришлось огорчить эскулапов, категорически заявив, что он — не ходячая селезенка, чтобы что-то там им на потеху да диссертаций вырабатывать, эдак ведь они и до головного мозга доберутся, только позволь; вот помрет — пожалуйста, можете развлекаться на вскрытии. Юмор был еще тот, но это от удручающего контакта со Стаменом: тот уже сегодня мог бы подняться на ноги, если бы не полнейшая, непобедимая депрессия. «Понимаешь, — тусклым, шелестящим голосом поведал он другу, — не могу спать: как только закрываю глаза — барахтаюсь в липком тумане, как муха в патоке, и каким-то не моим, посторонним умом понимаю, что никогда и ничего не смогу сделать для моей девочки…»

Юрг что-то бодренько наврал ему относительно победительных планов, прекрасно понимая, что на самом деле никогда больше не возьмет с собой этого закоренелого материалиста, не способного принимать любое волшебство таким, какое оно есть.

Не годился Стамен для других миров.

Всю обратную дорогу от Балтимора до Барсучьего Юрг механически пробегал глазами подсунутые ему медицинские экстренные выпуски: ничегошеньки не понял и не запомнил кроме того, что вспомогательное белокрысиное воинство потеряло энное количество лап и хвостов. Нет, с медициной надо было завязывать. Тем более что в его крови исследователи всех пяти континентов не нашли ровным счетом ничего.

И вот теперь он шел — все медленнее и медленнее — по такому земному лесу, и налево и направо расстилались такие земные белые мхи, одновременно ломкие и пушистые, и кое-где из них торчали абсолютно земные боровики… стоп.

Налево уходила тропинка. Никто из тех, кто по-быстрому расправлялся с можжевеловой порослью и уже ушел далеко вперед, не обратил на нее внимания, потому что выдавал ее только не такой пышный, как везде, мох; но четкая прямизна этой заросшей тропы и темнеющий холм, к которому она однозначно направлялась, не оставляли сомнений в том, что она проторена человеческими ногами. Юрг сошел с дороги на тропу, постучал каблуком — под белым моховым настилом гулко отозвался камень. Не раздумывая, он двинулся к холму.

Вблизи это бурое сооружение не казалось таким внушительным приблизительно два человеческих роста. Кажется, примитивное, глинобитное жилище… Нет. Вовсе не жилище. Элементарный термитник. Конечно, не такой, как в Африке, но очень похож. И давным-давно покинут обитателями. До середины обложен седым мхом, как снегом занесен, и ни одной дырочки. Тропинка делает вокруг него аккуратную петлю и идет дальше, к такому же конусу. Забавно. Это все равно как если бы у нас в нашем бору под Асташковом асфальтировали дорожки от одного муравейника до другого. Ну, пойдем дальше!

…собственно говоря, а почему? Он же искал Сэнни, и если идти, то вместе с ней, а для страховки еще прихватить…

Ни хрена себе муравейничек! Метров пять. А дырку-то сделали не насекомые — она точно в человеческий рост, да и по ширине на не слишком толстопузого. Тук-тук, кто в теремочке живет? Да видно, что никто не живет. Отель открыт для постояльцев. Как говаривали в старицу, пожалуйте на халяву!

…хоть десинтор-то сними с предохранителя, кретин! Где фонарик? Нету. Зажигалка? Отдал Харру. Дерьмо ты, а не космолетчик…

Кажется, меня кто-то обозвал кретином? И справедливо. Я действительно недоумок. Потому что мечтал обойтись без волшебства. Но там, где ты, Сэнни, там всегда… Нет, это даже не магия. Особенно когда ты такая, как сейчас. И как тогда, в папоротниковую ночь…

Юрг очнулся от малоприятного ощущения, что рядом, вплотную к нему, кто-то проползает. Он замер, сдерживая дыхание, и осторожно приоткрыл глаза — на него полз белый мох. Седоватые комья выдирались из обшей массы и торопливо подкатывались к нему, тычась под спину, которой он опирался на стенку термитника. Лаз, через который он каким-то образом успел выбраться наружу, уже был затянут кружевной пеленой; его видавшая виды куртка, с прошлой ночи еще и приукрашенная пятилепестковыми горелыми пятнами — следы огненных цветов, — лежала рядышком, притиснутая снятым с предохранителя десинтором. Под нее тоже подползали моховые шустрые комочки, и она шевелилась, как живая. Юрг поднялся на ноги, пошатываясь — странное дело, ведь всего триста кубиков сегодня перекачали Стамену, а состояние обморочное, как у благородной девицы после первой ночи с эскадроном гусар летучих… Черт побери, а был ли он сам сегодня на высоте? Память не сохранила ничегошеньки, даже интерьера термитного отеля, но оставила твердую уверенность, что — был.

И на том спасибо.

Издалека, оттуда, где должна была пролегать просека, доносились голоса видно, дружинники после трудов праведных решили прогуляться до дома пешком, подышать можжевеловым терпким духом, которым исходила каждая вязанка сучьев с кольчатыми смолистыми срезами. Юрг глубоко вздохнул, и память принесла нежный фимиам персидской сирени, и аметистовый отблеск мха, устилавшего изнутри термитник…

Он не удержался и, благоговейно зажмурившись, ткнулся носом в моховую завесу, уже укрывшую вход в их приют неистовой любви. Из термитника отчетливо несло рыбой.

VII. Гарем по-тихриански

Такие надменные, непроницаемые морды мона Сэниа видела разве что в Королевском Совете собственного отца — потому-то в свое время и держалась от него подальше, опустошая охотничьи угодья сопредельных лепных земель. Отправляясь на Тихри, она рассчитала, что эффектнее всего будет предстать перед этими кочевниками в роли блистательной владетельницы далекого мира — в сиреневом, усыпанном аметистами и затканном серебряными лилиями платье, подхваченном под самой грудью (чтобы создать иллюзию длинноногости).

Не помогло.

Пять пар глаз, подсвеченных алыми бликами ритуальных одежд, глядели на принцессу — или, вернее, сквозь нее — с высокомерным равнодушием. Замечание командора, что-де «мужики — везде мужики, они на красоту — что коты на сметану», по всей вероятности, было справедливо в границах земного космодрома. Или чуточку шире. Но не здесь. Мона Сэниа чувствовала, что на вопросы, которые она задавала знатнейшим мудрецам княжеского двора, у них нет ответа — но ведь они и НЕ ПЫТАЛИСЬ найти хоть какой-нибудь ответ.

Она сделала еще одну попытку:

— Тогда ответьте мне, о стражи законов Незакатного, почему в страшном месте, именуемом Адом, мои воины не утратили свою способность мгновенно перелетать с одного места в другое, в то время как все волшебство, известное моему супругу, потеряло свою силу?

Один из солнцезаконников тоскливо поглядел на потолок четырехугольной воинской палатки, по которой стучал монотонный несильный дождик:

— Чужедальняя владетельница, твои полеты, как и способность всех твоих воинов, — это не волшебство, а естество. Из твоих слов следует, что исчезнувший Кадьян, хаттатутарх Оцмара Великодивного, ограничил свои заклятия волшебством, а не естеством. Мы же блюдем законы, управляющие естественной стороной жизни на Дороге Лроногирэхихауда Милосердного. Кудесная сторона нам чужда, и вопросы о ней не найдут ответа в наших умах.

Последнее в самых различных вариациях, почтительно и не очень, она выслушивала уже в двадцатый раз.

Принцесса зябко повела плечами — и стоило ради этих козлов, как говаривала Таира, облачаться в лучший свой наряд! Только пыли насобирала длинными юбками. Сибилло, притулившийся сзади всех, отлепился от стенки, неслышно скользнул к чудом спасенному от пожара креслу, которое было сейчас предоставлено знатной гостье, и подсыпал ореховой скорлупы в маленькую жаровню, стоящую у ее ног. Затрещало. Мона Сэниа инстинктивно подобрала юбку.

— Хорошо, — сказала она устало. — Последний вопрос: если не вы, то кто же?..

Равнодушное молчание. Впрочем, иного она не ждала. Да-а, разжиревшим охламонам из захолустного Орешника, которые лебезили перед престарелым сибиллой, было до этих истуканов как до небес!

— Все свободны! — резко проговорила она, подымаясь.

Солнцезаконники поднялись только тогда, когда встал молчавший все это время Лронг. Он махнул рукой, и они, накидывая на себя полы верхних одежд, чтобы уберечь от дождя свои многомудрые головы, степенно покинули зал заседаний.

— Распустил ты их, стервецов, — с ненавистью проговорила принцесса, глядя им вслед.

Лронг снял с себя парадный княжеский плащ и накинул ей на плечи. Плащ оказался бесподкладочным и кусачим.

— Это уже не существенно… — проговорил бывший лекарь каким-то странным, донельзя угнетенным голосом.

Мона Сэниа вскинула на него ресницы — неужели на него так подействовал ее царственный наряд? Да, похоже — в его словах звучала неуемная грусть, совсем как прежде, когда он говорил ей: «…если я когда-нибудь забуду тебя, неназванная…» Но в палатку заглянул Сорк, все это время мокнувший под дождем, и напустил целое сонмище прислужниц с подносами, кувшинами, подушками и прочей совершенно ненужной ерундой. Обрадовался только сибилло, вообразивший, что теперь-то и настанет черед тому, ради чего их собрали они с Лронгом наконец «примут принцессу по-княжески».

— Ну хватит суеты, — сказала мона Сэниа, присаживаясь на подушки, чтобы не возвышаться на тронном кресле. — Гони всех, и поговорим.

— Я не смог тебе помочь, — сокрушенно покачал головой Лронг, это у него вышло как-то по-старчески. — На моей дороге сейчас около пяти сибилл, и я посылал ко всем своих самых быстрых вестниц. Но на твои вопросы никто не смог дать ответ. Заклятие, наложенное таким могущественным колдуном, каким был Кадьян, нерушимо.

— К дальним сибиллам посылал, — проворчал себе под нос старый шаман. Ответят они, как же! Недопески. Молоко на губах не обсохло, чтобы князю советы подавать…

— Помолчал бы ты, — с досадой обронил Лронг. — Сам ничего сообразить не можешь, даром что преджизней прожил более, чем перлов в моей казне.

Мона Сэниа тихонечко вздохнула — у нее тоже были кое-какие надежды на этого выживающего из ума ворчуна. И напрасно. Вот и сейчас он, вместо того чтобы думать, строил какие-то нелепые гримасы. Видно, впал в свое обезьянье детство.

— Тогда мне пора, — сказала принцесса, кивая Сорку. — У тебя ведь и без меня забот выше головы, как всегда бывает в начале Правления, не так ли? Кстати, как там Вечная Чернавка? Отстали от нее твои красноштанники?

— Не удручай себя моими бедами. — Лронг покачал головой так безрадостно, что у моны Сэниа сердце перевернулось.

Да и глядел-то он на нее так, словцо видел последний раз в жизни.

— Что с тобой, Травяной Рыцарь? — она порывисто шагнула к нему и положила руки ему на плечи. — Говори, если действительно считаешь меня своим другом! Что, до Чернавки таки добрались?..

— Нет, пока я ее прячу здесь, в гареме. Паянна помогает.

— Что-что? В гареме? У тебя есть гарем?

Выражение бесконечной грусти на черном лице сменилось легким недоумением:

— Так… как же без гарема? Он — не мой, он вообще… княжеский.

Ну да. Вероятно, в здешнем представлении князь без гарема — это все равно что король без трона.

— А что значит — здесь? Не держишь же ты свой гарем в этом походном лагере?

— Так это ж гарем и есть, — хихикнул сибилло.

Принцесса недоуменно покрутила головой. О гаремах она знала только из сказок, которыми развлекал ее Юрг в золотом подземелье ее осажденного замка, и это название как-то невольно ассоциировалось в ее представлении с обязательной роскошью, пышнозадыми красавицами и угрюмой бесполой стражей. Правда, когда они шли сюда от четырехцветного полотнища, по которому она безошибочно нашла лагерь Лронга, ей бросилось в глаза многоцветье крошечных палаточек и шатров, соединенных легкими временными переходами; ей и в голову не пришло, что населяли этот пестрый муравейник одни женщины.

— Паянна присоветовала, — завистливо шепнул сибилло, — говорит — бабы лучше цепных псов, чуть беду учуют — такой гвалт подымут, что только ноги уноси. Бабий слух самый что ни на есть сторожкий. Это она верно сообразила.

— Ну и ну, — покачала головой принцесса, — не знала, что и сказать на то, что благородного рыцаря охраняли визгливые женщины. — Может быть, надежнее приспособить какой-нибудь город под новую столицу? С укрепленным дворцом, стражей надежной…

— Это все делается, — отмахнулся Лронг, — столицу готовят, туда уже и знать потихоньку перебирается. Только я пока отсюда двинуться не могу — надо придумать, как быть с сокровищницей.

— Хочешь, я подниму тебя в небо на моем кораблике, и ты сверху присмотришь себе место для нового хранилища?

Лронг печально покачал головой:

— Это не поможет — когда они до меня доберутся, голубая звезда сама приведет их к новому месту.

— Постой, постой, — спохватилась принцесса, — а куда же сейчас переправляют все твои запасы жемчуга? Караван на виду, стражи не так уж и много; если бы кто-нибудь хотел все это захватить — сделать это можно было бы давным-давно.

— Перлы — это всего лишь деньги, они по рукам ходят только для порядка. Истинный княжеский клад — это голубое золото. Говорят, покойный Оцмар напал на богатую жилу, голубое золото в слитки переплавил — оно, в отличие от желтого, плавится, как олово — и спрятал надежно.

— И ты знаешь где?

— Знаю. Звезда указала. Я уже был там один раз, своими глазами видел… Если б для меня в том и счастье состояло, чтобы таким кладом владеть, мне одного погляда хватило бы, чтобы до самой смерти на седьмом небе пребывать.

Теперь она поняла. Молодой правитель, без надежных друзей, без верных воинов, готовых отдать за него жизнь, и в придачу со сказочным богатством, дорогу к которому открывает голубая звезда, висящая на груди, — это было просто чудо, что он еще жив.

— Что же делать? — проговорила она растерянно. — Чернавку я еще могу взять с собой, пожалуй и Рахихорда. Но ты, князь, согласишься ли и ты укрыться на моем Джаспере?

Он покачал головой:

— Судьба отдала мне в руки эту Дорогу. Я — ее князь, и меня уже прозвали Милосердным. Сколько бы я ни правил, мой народ будет вспоминать меня добрым словом, и я пребуду таким до конца.

— Ага! — взвизгнул сибилло, — Только твой конец — это еще и карачун Рахихордушке, и Чернавке светлячковой, да и мне, болезному, ох как придется…

— Не скули, сам знаю, — отрезал князь. — Паянну покличь.

Сибилло засеменил к приоткрытому пологу, выставил плешивую голову, все еще украшенную земным офитом, надетым на засаленную камилавку, протяжно возопил:

— Почтенную трехстоялую Паянну — к Милосердиому-у-у!

За кожаным пологом клич подхватили, сначала одним голосом, затем, славно отражая его в бесчисленных зеркалах — десятью, тридцатью, сотней, все дальше и дальше…

— Сколько их тут?.. — чуть ли не с ужасом прошептала принцесса, всегда плохо переносившая женское общество.

— А кто их считал, — вздохнул озабоченный князь. — То мать тяжелыми родами отлетит в края бессолнечные, то вот так, как Паянна, схоронит мужа, караван свой в казну отпишет и — сюда; а более прочего дочек на выданье. В соседских караванах — почти сплошь родня, вот и присылают на погляд, чтобы гости княжеские, балуючись, к невестам примерялись.

— И казне прибыток, — вставил шаман, отлепляя ухо от кожаного полога. Ежели караванник именитый да с достатком, то с него наши законники такую брачную виру слупят… Однако не прытко поспешает паша кочерыжка: как Рахихорд на нее глаз положил, так она…

— Разболтался! — оборвал его князь.

Мона Сэниа про себя усмехнулась — раньше она такого тона из уст сердобольного лекаря и представить себе не могла. Лронг искоса глянул на нее, догадался:

— Ты как-то назвалась ненаследной… Да возблагодарит небо того, кто наградил тебя этим титулом. А я и представить себе не мог всей тягости власти. Думал — достаточно одной доброты…

Сибилло снова не удержался — мерзко хихикнул. Сорк, безмолвно застывший на страже у входа, легонько шлепнул его по спине. В тот же миг с другой стороны шамана звучно стегнуло кожаным пологом, и в палатке появилась женщина.

Ее явление было сродни полыханию черного пламени; застыв перед князем, сидящим на туго набитой подушке, она ударила себя кулаком в лоб — звучно, надо сказать; потом неожиданно гибко наклонилась и тем же кулаком ткнула в пол. С достоинством выпрямилась, завершив этим приветственный ритуал. Черные светоносные глаза ее остановились на принцессе, сидящей рядом с князем. Выражения ее лица мона Сэниа определить бы не рискнула — оно было таким черным, что отдельные черты скрадывались, не различить было даже губ. Только две пары молочно-белых уголков, обрамляющих агатовую радужку, совершенно сливающуюся со зрачком.

— Новенькая, что ли? — с таким спокойствием, что это исключало бесцеремонность, произнесла она, упирая кулаки в крутые бока и становясь похожей на торговку-оценщицу. — Откуда только взялась? Бела, как жабье брюхо, и бровью плешива. Кто за такую виру даст?

И тут произошло то, чего мона Сэниа и сама никак не ожидала от себя — она расхохоталась. Действительно, ситуация была более чем нелепая она, дочь короля Джаспера, супруга звездного эрла Юрга из рода Брагинов, да что там говорить — командор могучей дружины, облетевшей чуть ли не все планеты страшного созвездия Костлявого Кентавра, — она сидела на полу промокшей палатки (парчовая подушка не в счет), и какая-то нахальная троглодитка еще привередничала, оценивая ее на предмет купли-продажи!

И, как это нередко бывает, беззлобный смех вернул ей прежнюю уверенность в себе и вместе с тем — безошибочность мгновенных решений.

Она стремительно поднялась:

— Ну вот что. Я знаю, где надежнее всего спрятать голубое золото: его нужно перенести на Джаспер.

Шаман, застонав, присел на корточки, зажимая себе уши ладонями; гримасы на лице беспорядочно сменяли одна другую, сухие губы беззвучно шевелились.

— Да не старайся ты мне открыть, сибилло, что здесь стены имеют уши: я как раз собираюсь достичь обратного. Сорк, ты сейчас слетаешь на Игуану кстати, прихватишь на всякий случай Чернавку, а то в первый момент, не разобравшись в ситуации, кто-нибудь из солнцезаконников поретивее может захватить ее в заложницы, мы такое уже проходили. Далее вот что: оставишь Чернавку с Касаултой, а сам вернешься сюда, захватив Пы… и кто там у нас еще с богатырской мускулатурой? — а, с Борбом. Заодно захватишь для Лронга небольшой десинтор и несколько запасных обойм.

Милосердный князь беспокойно шевельнул плечами, словно у него по спине проползло что-то липкое.

— Не волнуйся, добрейший друг, тебе совершенно незачем рассматривать эту вещицу как оружие, а тем паче — стрелять в людей. Для всех это будет только амулет, способный метать молнии — для поднятия твоего престижа. — Тут принцесса покривила душой: она надеялась, что если уж дело до дела дойдет, то у Лронга не дрогнет рука защитить своего отца или кого-нибудь другого, столь же беззащитного. — Дальше уже совсем просто: ты, Сорк, вместе с Борбом отправитесь туда, куда отведет вас князь Лроногирэхихауд, и переправите все до крупицы голубое золото на Игуану… хотя бы на то место лесной просеки, где вы вчера закончили работу — не мять же цветы возле дома, в самом деле… Когда закончите переброску, вернете князя сюда, а сами, если его светлости больше ничего не потребуется, — домой. И все.

Сибилло продолжал корчиться на полу, зажимая уши — впрочем, не так крепко, чтобы не слышать слов принцессы; Лронг глядел на нее с немым обожанием, ибо уверенность в себе вернула былую царственность ее красоте, а Паянна попросту раскрыла рот в том редкостном восхищении, которое так нечасто встретишь в отношении одной женщины к другой.

Но тут она тряхнула головой, словно сбрасывая с себя очарование, наведенное голосом чужеземки:

— Нет, сибилла светлокожая, не все. Не знаешь ты ледяной лютости солнечных слуг. Если уж учинят они заговор против светлого князя, а рано или поздно это неминуемо случится, негожий он им, не ихнего он каравана; то пытать они его будут смертной мукой, пока не велит он вернуть золото обратно.

— Вот потому-то я и хочу, чтобы все услышали: голубое сокровище в другом мире, распоряжаюсь им я, и нет у вашего князя способа, как в этот мир весть переслать. Запытать его до смерти нетрудно, судя по вашим обычаям; только вот тогда — и пусть все это усвоят хорошенько! — голубое золото будет потеряно навсегда. Навсегда!

Тишина наступила такая, что, казалось, замерли не только находившиеся в палатке, но и те, кто, несомненно, этот разговор подслушивал,

— Ты все-таки собери свой сановный совет, князь, — подсказала она, — и повтори это во всеуслышание, чтоб запомнили накрепко. И прибавь, что время от времени мои воины будут незримо появляться во всех концах твоей дороги, проверять, все ли благополучно. И что тем, кто попробует учинить смуту, завидовать не придется… Амулет свой, молнии мечущий, ты там же и продемонстрируй, только целься в потолок. Тогда рука не дрогнет.

Ну, кажется, все было расставлено по местам.

— Зови Чернавку, — распорядилась принцесса.

Паянна круто развернулась, словно приказ был отдан непосредственно ей, распахнула палатку — светлый грибной дождик хлынул ей навстречу.

— Кивка! — крикнула она — видно, кто-то появился на ее крик, потому что продолжала она уже чуть слышно: — Пусть приведут ту, что под охраной рогаточниц, да покрывала не снимают с головы и маски тоже, чтоб ни один глаз ее не углядел!

Она задернула полог и обернулась к принцессе, как бы извиняясь:

— Замучают очищениями служаки солнцевы…

— Да, — подтвердил Лронг, — закон неизменен — Чернавке маску снимать до смерти не велено, пришлось снова надеть.

— Вот в твоем миру, девонька, пусть она с босым лицом походит, авось загорит, а то уж больно светла, как зола, — не упустил случая вставить свое слово сибилло.

— Ну, это мы уже там решим по ходу дела, — подвела черту принцесса. — У тебя все, милосердный князь? Тогда я возвращаюсь… сын ждет.

Костлявые пальцы поскребли ее сапог. Мона Сэниа с удивлением глянула вниз — сибилло, присев на корточки, снова отчаянно гримасничал, всеми мимическими знаками давая ей понять, что хочет сказать ей что-то без посторонних ушей.

— Что еще, уважаемый? — ей очень не хотелось тратить время на выслушивание пустых баек отставного колдуна, но с другой стороны, еще неизвестно, когда придется снова побывать на Тихри — так уж лучше покончить со всеми вопросами разом. — Подальше от людского жилья? Хорошо, только на минуточку.

Она нагнулась, обнимая шамана за плечи, по в этот миг теплая властная рука сжала ее запястье:

— Я с вами, — непререкаемым тоном проговорила Паянна. — Не верю я трухлявому.

— Отвяжись, кочерыжка! Заколдует тебя сибилло!

— Как же, — усмехнулась женщина, — заколдуешь. Загнулась твоя колдовалка!

Мона Сэниа только головой тряхнула — в ее жизни явно началась полоса стремительных решений, и такой образ действий вполне соответствовал ее нраву. Поэтому, не тратя лишних слов, она покрепче взялась за локоть чернокожей хозяйки гарема, прикидывая в уме, что и сибилло, и эта далеко не старая женщина вместе не тяжелее, чем один боевой конь, которого ей не раз приходилось переносить через НИЧТО.

Один шаг — и вот они втроем уже стояли среди заброшенных домиков того первого селенья, в котором очутилась дружина после зловещего медового Ущелья, которое отнюдь не было медовым.

— Безлюдье гарантировано, — жестко отчеканила она. — Говори, сибилло!

Шаман зябко поежился — между домишками свистел пронизывающий ветер. Неминучая осень царствовала здесь вовсю, выметая все следы человеческого духа.

— Убьют князюшку, порешат милосердного… — сибилло залился неподдельными слезами. — О нем ты заботишься, а о сибилле бесприютном подумала?

Ну вот, только этого ей и не хватало — тащить еще и этого юродивого к себе на Игуану!

— Твой мир здесь, и ты — не беззащитная женщина, — безжалостно отрезала принцесса. — Могу перенести тебя на другую дорогу, если трусишь. Прикинешься всемогущим — сойдет. Отрастишь на каком-нибудь баране шерсть до земли…

— А кто тебя живой водой напоил, забыла? — взвыл шаман.

— Ну так что тебе?

— Амулет! Амулет, молнии мечущий! Только чтоб никто не знал.

— Не давай, — спокойно проговорила Паянна. — Со страху своих перешибет.

— Естественно. Вот возьми другой, огонь рождающий.

Шаман боязливо принял легкую золотистую безделушку с колдовскими рунами вдоль боковой стеночки. Если бы он был сведущ в земном языке, то прочитал бы загадочные буквы: ВАСИ. Волшебные руны означали, что зажигалка изготовлена умельцами-раритетчиками из Валдайской Артели Скобяных Изделий.

— Я уже сказала, что мои воины будут время от времени за вами приглядывать, если что — очутишься на другой Дороге.

— Хорошо б на Морскую, погреть кости на бережку… — мечтательно проблеял шаман.

— Он еще привередничает! — фыркнула Паянна.

Было в ее выжидательной позе что-то такое, что заставляло мону Сэниа предполагать, что тихрианка ждет, когда с сибилловыми капризами будет покончено, чтобы перекинуться с ней парой слов наедине. Поэтому она представила себе самую большую из всех подушек, валяющихся на полу княжеской палатки, и без лишних объяснений отправила сибиллу прямо туда. Исчезновение шамана не произвело на женщину ни малейшего впечатления — она продолжала сохранять невозмутимость эбеновой статуи.

— Говори, — по-королевски бросила джасперянка.

— Князя убьют, — непререкаемость тона граничила с равнодушием.

— Что, и тебя спасать в этом случае?

— Нет. Ты — белокожая сибилла, ты все можешь. Достань живой воды.

— О, древние боги! И как это я сама не догадалась… — естественное недоверие одной незнакомой женщины к другой вспыхнуло у нее совершенно закономерно. — Значит, достать живую воду… и отдать тебе?

— Не стоит — у нас ведь не только каждое слово услышат, по и каждую нитку пересчитают. Могут украсть. Так что отдай этому трухлявому, его за дурачка держат, обыскивать не будут.

— Хм. Что ж ты не посоветуешь князю призвать к себе сибиллу посмышленее?

— Да какого? На нашей дороге настоящий всего один, да и тот еще не в летах; остальные липовые.

И снова возникла пауза, словно чернокожая женщина не решалась о чем-то попросить.

— Ты говори уж все, Паянна; неизвестно, когда мы еще встретимся!

Тихрианка набрала побольше воздуха и задержала дыхание, точно собиралась броситься в воду. Потом решительно тряхнула головой:

— Хорошо. Слушай, белокожая сибилла: ты всемогуща, ты прилетаешь и исчезаешь, так что ты можешь не опасаться неудачи. Так сделай доброе дело: уничтожь всех анделисов на нашей дороге!

Мона Сэниа отшатнулась от нее — так велико было ее изумление:

— Но вы же… вы же молитесь на них?

Шквальный ветер взметнул черное одеяние, и оно жестко захлопало вокруг столпообразных ног тихрианки, прямо-таки ошеломляющих своей величиной. В то же время княжеский плащ, согревавший плечи моны Сэниа, оставался неподвижным, словно какая-то сила заслоняла принцессу от лютости надвигающейся зимы.

Она почувствовала это и беспокойно оглянулась.

— Здесь их нет, не бойся, — угадала ее мысли тихрианка. — Эти твари теплолюбивы. И крутятся там, где люди.

— Но они воскресили твоего Рахихорда, — неуверенно продолжала мона Сэниа, с изумлением отдавая себе отчет в том, что она, собственно, защищает крэгов.

— Да, временами они это делают. Но не из сострадания. Каждый возвращенный к жизни несет на себе печать: «анделисы — спасители всего сущего», словно эти слова огненными буквами горят у них во лбу. Скажи, после чудесного возвращения Рахихорда ты сама не уверовала в это?

Принцесса была вынуждена понуро кивнуть.

— А кроме того… у меня нет четких доказательств, по я полагаю, что каждый воскрешенный несет в себе заложенную анделисами информацию, выгодную…

— Информацию? — этот термин, слишком неожиданный из уст варварки, заставил мону Сэниа снова насторожиться.

— Разве на твоей дороге нет такого слова? Это означает — корзинка с разными мыслями. Вот все то, о чем сплетничают в гареме…

— Я поняла, — оборвала ее принцесса. Действительно, этот специфический термин, так неожиданно выданный транслейтором, на языке Тихри мог существовать в какой-нибудь совершенно посконной форме. — Но ведь вместе со старым рыцарем они воскресили и ребенка?..

— Вот именно. Подозреваю, что ребенок, возмужав, станет самым фанатичным пропагандистом… Опять транслейтор.

— Ты меня убедила, — у моны Сэниа нарастало какое-то предчувствие, что ей не стоит задерживаться здесь ни на одну лишнюю минуту. — И более того: могу тебе признаться, что с наслаждением вымела бы эту пернатую нечисть прежде всего с собственной планеты. А уж с Тихри — это в придачу. Но я поклялась оставить все как есть.

Паянна подалась вперед:

— Но ведь эта клятва касалась только твоей дороги?

Мона Сэниа прикрыла глаза. «Ты можешь поклясться, что сделаешь все, чтобы эти слова стали для Джаспера законом?»

Венценосный крэг промахнулся — ему следовало бы сказать «для всех миров».

— Я не могу обещать тебе, что начну что-нибудь делать немедленно, обнадеживать эту странную, полную решимости женщину у нее не хватило духа. Ты, наверное, не знаешь, но я прибыла сюда, чтобы попытаться найти ту… ту, которой князь Оцмар завещал голубую звезду.

— Об этом весь гарем уже знает, — усмехнулась Паянна. — В корзинке наших новостей эта — с самого верху. Но ведь говорят, что на ее могилу наложено заклятие — ни один человек с Тихри… там еще упоминали два мира, но я не запомнила названий — ни один не сможет отыскать ее. Ты из этих миров, белокожая?

— Да. Значит, мы пытаемся напрасно? Что же делать?

— Ну это просто. Законы волшебства хороши своей незамысловатостью. В твоем деле ничего не смогут сделать все люди трех миров. Ну так найди четвертый мир, такой, в котором отыщется смелый воин — или, если посмотреть с другой стороны, легковерный дурачок, — который не побоится отправиться с тобой в ледяной Ад.

Принцессу потрясла даже не легкость, с которой эта странная, удивительно независимая женщина подсказала ей решение, казалось бы, тупиковой ситуации; глядя на это неподвижное, застывшее, точно маска из черного дерева, лицо, она почувствовала ту притягательность которую всегда ощущала, стоя над бездной.

Маска снова дрогнула, невидимые черные губы разлепились:

— Не теряй времени, светлокожая. И запомни: нашей дорогой правит не Милосердный князь. И даже не солнцезаконники. Здесь правят анделисы, а им голубое золото не нужно. И они всеведущи, потому что, облегчая муки умирающих, они узнают абсолютно все, что происходит на Тихри.

— Разве они умеют читать мысли?

— Какой-то способ у них имеется…

— Знаешь ли ты, Паянна, что ты — самый мудрый человек из всех, кого я встретила на солнечной Тихри? — черное лицо осталось неподвижным, хотя мона Сэниа ожидала, что в ответ на ее искренние слова эта туземка хотя бы поведет своей заплетенной в косичку бровью. — Так вот, Паянна: когда я найду возможность прилететь сюда в следующий раз, я хотела бы знать — каким образом анделисам удается проникать в тайну человеческой мысли.

Черно-угольная маска качнулась в едва угадываемом кивке.

— Ну, возвращаемся…

В княжеской палатке было пусто, если не считать сибиллы, который, сидя на подушках по-турецки, самозабвенно чиркал зажигалкой.

— Ты учти, запасы волшебного огня не безграничны!

— Упреждать надо было сибиллу обездоленного!

— Цыц, обездоленный! — прикрикнула на него Паянна. — Ишь, кисеты напоясные брякают — наклянчил, наворовал…

Милые бранятся — только тешатся.

— Князь?..

— На горе, на горе. С твоими. А Чернавку спровадили на твою дорогу. Только грех это, грех, и окажет он себя…

Мона Сэниа исчезла, не прощаясь.

С подоблачной высоты, на которой она всегда появлялась, чтобы зорким оком хозяйки и воина оглядеть Бирюзовый Дол и его окрестности, ни малейшего шевеления в лазоревой чаше заметно не было, только валялся между боковыми корабликами забытый кем-то плащ, да тусклой цепочкой замерли вдоль стены, не обремененные никакими приказами сервы. Зато на просеке царило оживление: два всадника направлялись к дому, а трое дружинников валяли дурака, затеяв весьма популярную у молодежи игру, которую Юрг как-то окрестил «конно-подпространственной чехардой». В конце просеки то и дело вспыхивали на солнце пронзительные звездчатые блики — принцесса догадалась, что это переправляемые с Тихри слитки голубого золота.

Она опустилась поодаль, среди деревьев, чтобы не испугать коней. Первым всадником был ее муж, державший на руках Юхани. За ним следовал Харр, впервые, вероятно, взобравшийся на крылатого коня. Его громадные ноги не влезали в стремена, и тем не менее он держался в седле, как влитой; Флейж, Дуз и Ких поочередно рысью догоняли его першерона и, поравнявшись, вскакивали на лошадиный круп, чтобы потом соскочить, сделав в воздухе какой-нибудь замысловатый курбет.

Словно почувствовав ее появление, Юрг натянул поводья и остановил коня, озираясь.

— А вот и мамочка, — сказал он, поднимая малыша. — Грабительница тихрианского отделения швейцарского банка. С каких пор, дорогая, ты воспылала страстью к презренному металлу?

— С тех пор, как нашему Лронгу понадобилась весомая гарантия его безопасности. Сейчас расскажу.

Она поставила ногу на стремя своего звездного эрла, он поднял ее и посадил перед собою, совсем как во время их самых первых прогулок по полям бесцветника сразу после свадьбы. Которой, впрочем, и не было. Дружинники тактично поотстали, зато Харр бесцеремонно пришпорил коня своими белыми астронавтскими сапожищами, выглядевшими по меньшей мере неуместно в сочетании со средневековым камзолом, и поравнялся с ними.

Но прежде всего мона Сэниа отобрала у мужа уже изрядно потяжелевшего сына — он тут же уперся голыми светло-кофейными ножонками ей в колени и отчаянно брыкнулся.

— Мужик, — прокомментировал Харр. — Ему отцовские руки под стать, а не бабьи нежности.

— Изыди, — беззлобно огрызнулся счастливый отец.

— А где Чернавка? — вспомнила принцесса, покрепче обхватывая поперек живота неукротимого наследника.

— Сорк оставил ее на солнышке, навалил перед ней кучу лакомых блюд, сказал — на час как минимум ей хватит.

Хорошо утрамбованная сервами дорога начала плавно подыматься вверх, к темнеющему проему незапертых ворот.

— Вы все-таки не оставляли бы Бирюзовый Дол без единого стража, по-хозяйски обеспокоилась принцесса. — Касаулта, правда, еще на воздух не выходит, но все-таки…

— Да ворота же на виду, — сказал Юрг, впервые за много дней пребывающий в блаженной беспечности. — И Гуен там. Присмотрит.

— Гуен купается, я сверху видела.

— Что-что? Новенькое в орнитологии. Совы никогда не купаются, да и гарпии, насколько мне позволяют судить более чем скудные познания в этой области, — тоже. Хотя наша Гуеша что-то зачастила на птичий базар, а с кем поведешься, от того и наберешься.

Харр по-Харрада радостно заржал:

— Это надо запомнить! Когда под телегой блохи одолевают…

Его конь не выдержал и возмущенно захрапел.

— Слезай, — сказал Юрг, натягивая поводья. — Ты мне конягу попортишь своим немелодичным ржанием. Тоже мне менестрель. Эй, Ких, переправь-ка этих мустангов обратно в замок, не бросать же их в лесу, пока конюшню не отстроили.

Он обхватил жену за гибкую талию, которую не испортило материнство, и спустил на землю. Чуть пригибаясь, они прошли сквозь двойные ворота распахнутого настежь кораблика и ступили на неувядающие колокольчики Бирюзового Дола. Воздух, настоянный на солнечных лучах, был жарок и сладок какой-то древней, первобытной медвяностью; дальний гул моря и однотонное гудение пчел слагаемые полуденной тишины — налагали невесомую печать на разом пересохшие губы. В этом мареве хотелось плыть…

— Дайте-ка мальца, — жестко проговорил Харр по-Харрада, выхватывая ребенка у моны Сэниа и отступая с ним в безопасную тень привратного кораблика. — Это пахнет кровью.

VIII. А были легкими победы

Кровь, хлеставшая из неумело перерезанного горла Касаулты, еще не успела запечься. Набухшая кровью подушка гулко шмякнулась на пол рядом с посиневшим от удушья трупиком Фирюзы — здесь уж и уменья не потребовалось. И еще неизвестно, что с Чернавкой — она исчезла.

Первым стряхнул с себя оцепенение Юрг. Растолкав дружинников, застывших за его спиной, он бросился в свою спальню. На постели, взъерошив пестрые перышки, угрожающе щелкал клювом Кукушонок — закрывал собой распластавшегося по сиреневому покрывалу Шоео.

— Видел, кто?.. — отрывисто спросил командор, роясь в своих вещах. Кукушонок только покачал хохолком. А вот и плоская металлическая фляжка. Почти пустая…

Он ринулся обратно, но над изуродованным телом Касаулты снова замер в нерешительности. Потом поднял фляжку и осторожно поболтал ею над ухом.

— Еле-еле на один глоток, — пробормотал он.

Мона Сэниа молча протянула руку, и он вложил в нее серебряную посудину. Ни секунды не колеблясь, принцесса подняла крошечное тельце ребенка и, сдернув зубами колпачок, осторожно влила живую воду в приоткрытый ротик. Ничего не произошло. Она прислонила младенца к своему плечу и тихонько похлопывала по спинке, почти беззвучно что-то напевая. Внезапно в воздухе пронеслась теплая шуршащая молния — Кукушонок опустился на плечо женщины и прикрыл Фирюзу своими крыльями.

— Ты что? — инстинктивно ринулся ему наперехват командор, про себя отмечая, что точеная головка этого удивительного создания была поднята кверху; тонкий изящный клюв глядел в потолок, словно Кукушонок боялся дотронуться до темечка ребенка.

— Ей же холодно, — укоризненно прошептал Кукушонок.

Мона Сэниа зарылась носом в перья, потом медленно подняла голову.

— Дышит, — проговорила она с безмерным изумлением, словно ждала чего-то другого.

Хоронили Касаулту уже в сумерках. Недалеко от груды голубых слитков обнаружился еще один «термитник», в нем пробили отверстие и у противоположной стены выкопали глубокую могилу. Когда опустили туда тело, завернутое в серебристый плащ — сколотить гроб было просто не из чего, Харр по-Харрада забормотал было что-то про Незакатное солнце, но потом спохватился, что молитва Тихри вряд ли подходит для женщины едва знакомого ему иного мира. И замолк. Потом внутрь этой импровизированной усыпальницы покидали слитки голубого золота, до которого как-то всем не было дела, и старательно замуровали вход. У Юрга почему-то возникла твердая уверенность в том, что уже назавтра все следы человеческих трудов будут скрыты под нерукотворным узором инеистого мха.

Вечерняя трапеза напоминала тризну — да в сущности, она таковой и была. Мона Сэниа, покачивая уснувшую девочку (Харр так и не выпускал Ю-ю из своих черных лапищ), силилась представить себе лицо погибшей — и не могла. Мелкие черты, черные — жесткими завитками — волосы. Такие привораживают мужчин, все время их подкалывая и насмехаясь. О таких быстро забывают. Несомненно, кто-то из шайки Джанибаста решил взять реванш за свое поражение, с наглядной жестокостью расправившись с похищенной у них заложницей и вместо нее взяв новую — ничего не подозревавшую несчастную Чернавку, которая вместо обещанной безопасности попала прямехонько в лапы болотных выродков. Правда, оставались и другие варианты…

— Ты как-то говорила, — осторожно начал Юрг, глядя куда-то мимо жены, что члены королевской семьи могут переноситься в любое место независимо от того, видели они его или нет. Может, кто-то из принцев… ну я не хочу допускать намеренного злодейства, но ведь может случиться и приступ помешательства?..

— Нет, — твердо отрезала принцесса. — Такого не может быть. Бой на равных — да, но поднять оружие на беззащитного… Ты не понимаешь. Рука разожмется, это… это, как говорят у вас на Земле, физически невозможно. Разве что кто-нибудь из жавровой банды?

— Жители Равнины Паладинов не бывали на Лютых островах уже лет двести, возразил Эрм. — Перелететь через Внешнюю Цепь, очутиться здесь, где островок за островком тянется, как нанизанные на нитку бусины…

Действительно, островной архипелаг сверху смотрелся точно переплетение плавно изгибающихся гирлянд — во время большого отлива, наверное, можно было бы на конях пройти десятка два островов. В такой необъятной акватории выбрать ничем особенно не примечательную Игуану, да еще и в определенной ее точке, и в тот момент, когда. Бирюзовый Дол опустел, — это могло произойти с ничтожной вероятностью. Это понимал даже туповатый Пы.

— Может, аборигены? — робко подал он голос.

— На них это совсем не похоже, — с сомнением покачала головой мона Сэниа. — Да и остров необитаем. Конечно, какой-нибудь одичавший изгнанник…

— Полоумный робинзон? — усомнился Юрг. — А зачем? И куда он делся вместе с Чернавкой — ведь мы с того момента, как тут появился Сорк, не спускали глаз с ворот. Я допускаю, что, обладая цепкостью дикаря, он смог бы перемахнуть через каменную стену, есть же там трещинки, зацепочки; но перетащить еще и женское тело, пусть легкое — нет, невозможно. Здесь кто-то исчезал по-вашему, по-джасперянски.

— И все-таки королеву Ушинь надо поставить в известность о имевшем место случае вторжения… — чопорный тон Эрма свидетельствовал о том, что он накрепко вошел в роль сенешаля.

— Это само собой, — тоскливо согласился командор. — Когда нам будет что сказать.

А сказать можно было еще одно: появление в Бирюзовом Доле постороннего допускалось лишь в том случае, если кто-то из дружинников хотя бы на долю секунды принес этого постороннего сюда вместе с собой. Они, скажем, появились в запасном кораблике, предназначенном для гостей, один взгляд — и чужак уже исчезал. Чтобы вернуться сюда в любое время.

Пожалуй, все, кроме Харра, это уже понимали. Но никто не мог произнести это вслух: ведь тогда выходило, что один из сидящих сейчас в тесном кругу предатель.

— О, древние боги! — не выдержала принцесса. — А ты-то что на меня уставился и молчишь, славный менестрель? Раньше ведь рта не закрывал!

— А я все жду, когда вы мудрствовать перестанете, — спокойно изрек по-Харрада.

— Дерзишь! — рявкнул Эрм, которому тоже было не по себе.

— На том стою. А гляжу я на тебя, владетельница, потому как ты кожей светла, волосом черна, собой пригожа, летами млада, и дитя при тебе.

Все онемели, уже поняв, к чему он ведет.

— Так ту ли убили?

— Нет на Джаспере человека, который не знал бы меня а лицо, — с королевской простотой изрекла принцесса.

— Так то ж на Джаспере…

— Да ты сам подумай, что говоришь, — накинулся на него Юрг, — мы решили спасти Чернавку от твоих законников, а она, в благодарность за спасение, полоснула своей избавительнице по горлу?

— А другого не дано, — спокойно парировал Харр. — Две бабы, одно дите. Когда одна баба со своим дитем найдены убиенными, на кого думать?

— Знаешь, милый, это даже для варварской логики слишком примитивно.

— А то, что истинно, всегда просто, — пожав плечами, легко бросил менестрель. — Жизнь, смерть, злодеяние. Это как пальцем ткнуть — во, в этот кувшин. Вот я ткнул, это — истина. Вот я в руки взял — а она емкая, стерва. Внутри мно-ого чего.

Эта первобытная сентенция подействовала на всех ошеломляюще.

— Слушай, ты, гусь лапчатый, — встряхнулся наконец Флейж, — ты, конечно, поднаторел на своих пирах сиволапых караванников развлекать, но здесь…

Принцесса остановила его взмахом руки:

— Допустим, от всего пережитого Чернавка сошла с ума. Но тогда где она?

— Эх, жалость, что ваши шустрики служивые говорить не обучены… Так. В ворота она выглянула — увидала коней. Что ей оставалось? Стена. Я бы враз вскарабкался.

— Глядите, у кухонного навеса уголок осыпался — утром был цел, — это, как всегда, не ускользнуло от наблюдательного Сорка.

— Но там же обрыв, высота невероятная, — осторожно вставил Дуз.

— А она что, знала?

Сразу трое или четверо, похватав факелы, воткнутые в землю, в один миг очутились на кромке стены.

— Гуен еще там! — крикнул Ких, вглядываясь в темноту ночного моря, глухо ворчавшего у подножия обрыва, который сейчас казался уходящим прямо в преисподнюю.

— В дом, и затворитесь, — коротко бросила мона Сэниа Эрму, передавая ему девочку. — Все — вниз!

Через секунду все дружинники, подняв факелы, уже стояли, сгрудившись, на отполированном волнами камне, едва выступающем из воды. Примерно в полуполете стрелы от них на остром, кривом, как коготь дракона, утесе сидела Гуен. Она периодически встряхивалась, подымая все три хохла, потом как-то опадала, становясь вдвое меньше. Внезапно она сорвалась с места, скользнула вдоль лунной дорожки и нацелилась на какую-то бесформенную массу, всплывшую из глубины. Послышался удар, сопровождаемый всплеском.

— Гуен, назад! — крикнула принцесса. — Домой, Гуен, домой!

Птица поднялась, описывая над водой сторожевой круг, нехотя начала набирать высоту, временами как-то обвисая и едва не срываясь в вертикальное падение. Флейж догадался, ринулся наперехват — несчастная стражница промокла до последнего перышка; исчез вместе с нею.

— Ты что, велел ей охранять Чернавку? — вполголоса спросила принцесса Сорка.

— Ну да. А разве можно было иначе?

Естественно, иначе было просто нельзя. Но в программе обучения этой могучей птицы не было предусмотрено такого случая, когда из двух вверенных ее попечению людей один нападал на другого. Сейчас было трудно — да в сущности, и незачем — гадать, что произошло в стенах Бирюзового Дола, когда Гуен услышала крики Касаулты и почуяла запах крови. Одно очевидно: спасаясь от разъяренного крылатого чудовища, убийца сумела вскарабкаться по каменному откосу, но там-то ее и достал смертоносный клюв никогда не промахивающейся Гуен.

Появился Флейж и притащил с собой по-Харраду.

— Ой-ей, — вздрогнул тот, обнаружив себя на скользком камушке посреди ночного моря — ситуация для странника, путешествовавшего всю свою жизнь исключительно по суше, не вполне ординарная. — А вы не думаете, что сейчас из воды дракоша вынырнет?

Но мифический дракоша никого сейчас не интересовал; все всматривались в лунную дорожку, на которой, кажется, снова появилось что-то бесформенное. Ких сунул свой факел Пы, скинул камзол и свечечкой бухнул в воду. Плыл он неумело, как подметил Юрг — «по-собачьи»; было видно, как он протянул руку, по-дельфиньи подпрыгнул — на берегу, в непроглядной темени сбегающего к самой воде лесочка, что-то тяжко хлюпнуло. Хорошо, догадался не тащить ЭТО в Бирюзовый Дол…

Склоненные факелы закапали смолой черную дрань одежды. Скрюченные, точно обугленные руки, белый оскал безгубого уже рта. А выше — ничего. Расклеванный бесчисленными ударами череп, мозг вымыло начисто. Влажные изломы кости поблескивали в лунном свете.

Сорк наклонил свой факел совсем низко к тому, что осталось от лица. Лохмотья мышечной ткани, изрядно намокшей за все это время, казались совершенно бесцветными, но вот остатки кожи выделялись аспидной чернотой.

— Кажется, на Тихри кто-то говорил, что ее светлой коже следует немного загореть, — пробормотал он неуверенно.

Но Харру этого было достаточно. Он выдернул из ножен свой меч, и мона Сэниа впервые в жизни вздрогнула от этого свистящего звука. Он поддел влажную ткань, и она с плачевным скрипом распалась надвое, обнажая щуплое мальчишечье тело.

— Вот вам и Чернавка, — присвистнул тихрианин. — На пуп поглядите!

Смотрели-то все не на пуп, но, подняв немного взгляд, каждый мог заметить не до конца смытый серебряный кружок, от которого расходились немногочисленные лучи.

— Солнечный раб, — сказал уверенно менестрель. — Таким назначают испытание; ежели пройдет — законником станет, а не сдюжит… В лучшем случае останется в кабале до самой смерти.

— Ни хрена себе естественный отбор, — пробормотал Юрг.

— Пришли сервов, чтобы закопали, — сухо проговорила принцесса, отворачиваясь.

Продолжать вечернюю трапезу никому даже на ум не пришло. Впрочем, отправляясь на ночь в привратный кораблик, Харр по-Харрада насовал всякой снеди за пазуху столько, что полусонное хрупанье доносилось оттуда до самого утра, как из стойла.

А ненаследному принцу пришлось потесниться в своей драгоценной колыбели подарке никогда не видевшего его деда-короля.

* * *

— Я только упрежу Лронга, а то как бы до него не добрались, — командор был уже одет и застегивал клапаны серебристо-белого комбинезона. — Со вчерашнего дня он вряд ли со своего места стронулся.

Оба, не сговариваясь, подумали об одном и том же: каждый раз, когда им казалось, что для них наступила спокойная семейная жизнь, получалось так, что проходил день — и, оглядываясь назад, они с трудом могли себе представить, что ВСЕ ЭТО могло уместиться в коротенькие двадцать четыре часа.

— Будь осторожен, — чуть слышно шепнула мона Сэниа.

— Что я слышу? — изумился Юрг. — И от кого? И с чего бы?

Она вздохнула:

— Ты что-то слишком тщательно застегиваешься на все пуговицы…

М-да. Неистовая девочка прямо на глазах превращалась в классическую супругу высшей пробы.

— Еще немного, и ты начнешь мне ладанку на шею вешать…

— А что мне еще делать, муж мой, любовь моя? Я теперь немолодая, небогатая, с двумя детьми на руках. Меч возьмешь?

— А как же. Ну а теперь зови тех, кто поумнее, — Эрма, Сорка, и вместе садитесь за Звездные Анналы. Твоя чернокожая советчица права — придется искать какой-то четвертый мир.

— Да уж не соскучусь. Не задерживайся.

— Я ж на минутку! — словно собирался к соседу за спичками. — Ких, возничий мой солнечный, поехали! Подставь-ка носик, Химена…

И кораблика как не бывало. Откуда-то, почесываясь, появился Харр.

— И чего к мужику вяжешься? Ну гульнет на стороне малость, так от тебя убудет, что ли?

— Изыди!

* * *

Жена, как всегда, была права: проговорив с Лронгом не более получаса с глазу на глаз (посторонние уши подразумевались, по на этот случай пригодился язык жестов, доступный без переводчика), Юрг был представлен Паянне — друг другу они не очень понравились, — после чего он незамедлительно отбыл.

Не на Джаспер, разумеется, — прямиком в Ад. По проторенной дорожке.

— Из кораблика ни в коем разе ни ногой, — строго наказывал он Киху, вытаскивая из-под коврика две плоские канистры. — Если что, потянешь меня за тросик. Но не думаю, потому как в прошлый раз это чудище поганое на меня напоролось. Теперь остережется.

Он еще раз проверил крепление тросика к поясу и вылез наружу. Подача кислорода и обогрев, естественно, не работали, так что в узкую прорезь двустворчатого щитка просачивался ледяной до едкости воздух. После субтропиков Игуаны было как-то дискомфортно, да и сатанинские сполохи неугомонного вулкана в этот раз своей трагической красой не пленяли.

Юрг спешной рысью двинулся вперед, досадуя, что под хрустким слоем свежевыпавшего снега не видно их давешних следов. Впрочем, ошибиться было нельзя — широкая полынья дэвова лежбища виднелась прямо по курсу. Он постарался выровнять дыхание, чтобы на традиционный вопрос ответить скоренько и без запинки, и с некоторым удивлением отметил, что Скудоумец прихорошился — блестел, во всяком случае, как стеклышко. И молчал.

— Эй, кладезь премудрости, — крикнул командор, останавливаясь на самом краю, — ты что, навел марафет и разговаривать не хочешь? Зазнался?

Ветер, шурша кристалликами льда, погнал по зеркальной поверхности невесомую поземку. Случилось то, чего он боялся, не позволяя себе об этом даже думать: источника живой воды больше не существовало. Все превратилось в один замерзший пруд.

— Дезертировал, сволочь! — Юрг на всякий случай довел до сведения потенциального слушателя свое отношение к происходящему.

Дэв не отозвался.

Юрг повернулся, захлопнул щиток и потрусил к кораблику, сматывая на бегу тросик, прикрепленный к поясу, и уповая на то, что воздуха внутри шлема ему хватит, а то недоставало ему еще ангины.

За корабликом смутно угадывалась громада неприступной горы, укрытой туманом и заклятиями. Соваться туда на авось не имело ни малейшего смысла. Тем более что покинувший свое рабочее место Скудоумный Дэв мог вполне пригреться именно там.

* * *

Засаленные Анналы листались едва ли не благоговейно.

— Мирт Богдыхана, — читала принцесса. — Кто-нибудь слышал о таком?

— Вроде бы мой двоюродный дед рассказывал, — неуверенно проговорил Борб, подергивая себя за ухо, вероятно, для освежения памяти. — Да, определенно в семье о Богдыхане рассказывают. Но там побывали давно. Поколений пять назад.

— Значит, отпадает. Дальше: Ромбион. Вспоминайте, вспоминайте: четыре желтые звезды да еще одна потухшая. Годных планет для заселения три, сплошные описания райских кущ.

— А что о населении? — спросил Юрг, уже порядком утомленный.

— Ни полслова.

— Тогда положи закладку. Может, Шоео с одной из них.

Мона Сэниа почесала лайковое брюшко зверька, разлегшегося тут же на ковре лапками кверху.

— Вспомни еще раз, малыш: какого цвета было твое солнце?

— Я не мог смотреть на него. Никто не смотрел на солнце. Но я помню, что сквозь щели проникали серебряные лучи, совсем как твой огромный меч.

— А луны? Что было на небе ночью?

— Ночью я спал в дупле, а потом в домике у ет-Хриер-ета.

Попытка отыскать мир, из которого был принесен Шоео, казалась уже почти безнадежной.

Мона Сэниа кротко глянула в куполообразный потолок, восстанавливая душевное равновесие, и монотонно продолжала:

— Стылая Овчарня… Древние боги, кто-нибудь помнит это пленительное словосочетание? Нет? Ну напрягитесь… О, четыреста чертей, да мы же просидим над этими проклятыми Анналами до собственных правнуков! Здесь тысячи созвездий, чтоб им всем перетухнуть…

Увесистый том полетел в угол — хорошо, не за пределы Бирюзового Дола. Юрг осторожно обнял жену за плечи:

— Я с тобой полностью солидарен, малыш. К чертям последовательность, тем более что она никогда не была королевской привилегией. Попробуем с другого конца: до сих пор мы искали, на какой из планет мог проживать уважаемый ет-Хриер-ет. Возможностей, действительно, до… словом, множество. Сузим их круг: на какой из ПОДСТАВЛЕННЫХ вам планет это могло быть? Не понимаете?

Он с некоторой тоскливостью оглядел дружинников, сгрудившихся над кипой старинных звездных карт. Решимость и исполнительность, беззаветная преданность в придачу. Еще бы кроху инициативности…

— Вспомните вашу игру с покойным эрлом Асмуром. Половина колоды у вас на руках, половина — у эрла. Вы одинаково видели изображенные там созвездия?

Хор голосов был скорее удивленным, чем утвердительным: а разве могло быть иначе?

— Но ведь волшебная колода — это тридцать шесть пустых картонок, только и всего. Если вы одинаково воображали, что видите что-то, то это означает… Ну-ка, напрягитесь!

— Что нашими крэгами командовал кто-то рангом повыше, — воскликнул Флейж, опровергая устойчивое заблуждение, что самый задиристый в бою — как правило, самый пустоголовый.

— Вот именно. Кажется, его именуют прокуратором, чтоб ему… прости, дорогая. Надо думать, созвездия он вам подсовывал не случайно, а по обдуманному плану — так сказать, домашняя заготовка. Корабль, который мы захватили, удирая с Джаспера, был брошен прямо со всем грузом — совершенно очевидно, что он побывал в открытом космосе где-то между вашим полетом и экспедицией Иссабаста, иначе его успели бы разгрузить. Но началась заварушка с крэгами — каюсь, не без моего участия, — и на нашу долю таким образом досталось несколько инопланетных амулетов, в том числе и Неоплаканные Звери. Так вот, моя мысль сводится к следующему: я не думаю, что в игре с «командой икс», как я назвал бы пока неизвестных нам путешественников, вышеупомянутый прокуратор стал бы подбирать какие-то новые сочетания созвездий — разве что за небольшим исключением. Так что вам остается…

— Припомнить ход игры! — крикнул Флейж, ударяя себя по колену.

И тут у всех до единого дружинников появилось какое-то отсутствующее выражение… Даже мона Сэниа затаила дыхание. Они снова были там, на Звездной Пристани своей боевой юности, все вдевятером, исполненные воинственного пыла и щенячьего восторга, и магические карты их судьбы рождались ниоткуда, посланные рукой самого прославленного эрла Джаспера, которому еще предстояло назвать себя супругом юной и безрассудной принцессы…

— Первой была Золотая Ступка, — тихо проговорил Дуз. — Ее побили Собачьей Колесницей.

— Нет, — послышался застенчивый, но уверенный голосок. — Эта карта называлась Колесом Златопрялки. Затем — Колесница, Болотный Серв и Кометный Гад…

— Ты все точно помнишь, Кукушонок?

— Конечно. Ведь карты были в руках Гаррэля…

Дальше дело пошло практически молниеносно — во всяком случае, по сравнению с первоначальным вариантом. Были отобраны звезды, у которых имелись планеты, по очевидным или косвенным признакам заселенные человекоподобными (если доверять Анналам) существами. Со всеми допусками таких звезд набралось двадцать две.

— Мы почти у цели, — ликовала принцесса. — Итак, у нас двадцать две планеты, на которые «команда икс» высадиться вроде бы могла — крэги выбирают только ненаселенные миры. Значит, отбираем системы, в которых цивилизация находилась уже в фазе затухания и разумная жизнь могла исчезнуть сравнительно недавно.

Список сократился до семнадцати.

— Ну, этой цифры достаточно для одного похода, — почти беспечно заявила мона Сэниа. — Готовимся…

— Кх-гм, — командор издал неопределенный звук, не поддающийся переводу транслейтора, но прекрасно интерпретированный принцессой. — Это кто готовится? Что-то я припоминаю, что количество детей у нас увеличилось до двух. На кого же ты собираешься их оставить? На нашего старого, доброго по-Харраду?

Мона Сэниа так стремительно повернулась к нему, что старые карты вздыбились на ковре, поднятые маленьким смерчем:

— Всем выйти вон!

Славная дружина шарахнулась из шатра, чуть не сбив с ног уже упомянутого Харра по-Харраду, слонявшегося по изрядно притоптанным колокольчикам в силу своей некомпетентности в вопросах космонавигации. Кукушонок с тихим шелестом последовал за всеми, Шоео тактично скользнул вон на гладком брюшке.

Сцена, разыгравшаяся в обиталище изгнанников между супругами, в джасперянских исторических анналах отражена не была.

Примерно после часовых пререканий командор появился на пороге:

— В нашем распоряжении восемь кораблей, из них один остался на Барсучьем под загрузкой. Я беру три малых корабля и пятерых людей. Эрм и Сорк, вашей зоркости и мужеству я поручаю принцессу и детей. Вопросы есть?

— Шоео с нами?

— Естественно. Ведь нам нужна, во-первых, его планета, во-вторых, человек с его родины, способный нам помочь, в-третьих, если не найдется такого человека, то какой-нибудь захудалый амулетик, уничтожающий заклятие невидимости… ну и в-четвертых, как оптимальный вариант, — сам ет-Хриер-ет. Лично.

— Ну тогда облететь семнадцать шариков действительно можно будет за один поход, — легкомысленно бросил Ких. — Вот Ета придется поискать… То есть его мумию.

Мона Сэниа, как разъяренная фурия, выросла за спиной командора:

— Кто здесь смеет говорить о едином походе? Здесь приказываю я, и вот мое слово: после каждого перелета вы будете возвращаться обратно независимо от результатов. И только я, владетельница Игуаны и ненаследная принцесса Джаспера, буду решать вместе с выбранным мною кругом лиц, куда отправляться в следующий раз. Если таковой вообще будет. Сейчас вам предстоит посетить созвездие, которое в Звездных Анналах носит наименование «Трижды Распятый». Готовьтесь. Я сказала все.

Она круто развернулась и исчезла в глубине Корабельного Замка.

Юрг позволил себе осторожный выдох. Такого тона он от своей жены не слышал ни разу в жизни и, честно говоря, просто не знал, как на него реагировать. Хотя нет — знал, но на это у него просто не было времени. Семнадцать планет. И легкомыслием Киха он не обладал.

— А почему это — Распятый? — вдруг тихонечко проговорил Пы.

В его голосе не было робости, только недоумение: с чего это им начинать с такой поганой планетки, которая невольно ассоциировалась с темно-лиловой картой ночного козыря?

Неужели принцесса забыла, что несчастная масть неминуемо обрекает на гибель одного из участников похода?

— Потому что это — планета белого солнца. И потом, всегда лучше начинать с конца, а это, если я не ошибаюсь, была в игре чуть ли ни предпоследняя карта.

У него самого было другое объяснение: начинать следует с наименее приятного. Потому что от одной экспедиции к другой силы и энтузиазм будут соответственно убывать.

— Ну и ладненько, — уже совсем обыденным тоном проговорил Флейж. Начинаем, как всегда, с проверки обойм и заточки мечей. Эй, сервы!

— Минуточку, минуточку, — раздался голос менестреля, о котором все, на общую радость, совершенно забыли. — А как же я?..

IX. Единожды распятый

Залив, хорошо просматривающийся в донный иллюминатор, был мелководен, а песчаный берег — пустынен. Впрочем, как и все обозримые окрестности.

— Ни малейших следов цивилизации, — буркнул командор. — Может, в Анналах ошибка?

— Они, конечно, составлялись более полутора тысяч лет назад, однако до сих пор никто не жаловался, — ответил Дуз как самый старший и, следовательно, опытный. — За это время, правда, жители могли поголовно вымереть, но остались бы следы.

Три спаянных вместе кораблика снова подпрыгнули, очутившись под заранее выбранным облачком. Метрах в двухстах от залива начинались скалы, сглаженные ветрами и занесенные до половины песком; на них словно нехотя наползал кустарниковый лес, наверняка колючий и непроходимый, тянущийся уже до самого горизонта. Кое-где у самой кромки воды виднелись сероватые валуны, вокруг которых вились некрупные летучие существа — скорее птицы, чем перепончатокрылые.

— Судя по наличию живности, дышать можно, — заметил Юрг. — У вас как, принято брать пробы воды и образцы почв?

— А зачем? — спросил Флейж.

— Да, действительно… Тем не менее я был бы не прочь высадиться на поверхность. Как-то нелепо побывать совсем рядом с чужой планетой и хотя бы не потоптаться на ней.

Дружинники, объединенные широкими проходами, раскрытыми из одного кораблика в другой, выразили полную солидарность — естественно, сесть стоит. Если не потоптаться, то хотя бы облегчиться. Командор чувствовал себя хуже всех — в сущности, он впервые по-настоящему был их командором, без оглядки на опыт и наследственную власть собственной жены. В результате оказалось, что он и команды-то толком отдать не способен — мямлит, как последний слизняк. «Я бы не прочь бы…» В довершение всего самого непредвиденного планета оказалась необитаемой. И он словно чувствовал собственную вину за таковую пакость. Правда, у блеклого лунообразного солнышка насчитывалось еще не менее трех спутников, на которых вполне могли распять неведомого скитальца, чья горестная судьба и определила название созвездия. Юргу совсем не улыбалось на первом же своем шаге врезаться чеканным астронавигаторским профилем в инопланетное дерьмо.

— Садимся возле дюн, — сухо распорядился он. — У них не традиционная форма — возможно, занесенные песком руины.

Дюны, действительно, были какие-то квадратные. И песок сверкал так, словно был смешан с алмазной пылью.

Сели.

— Оседания почвы не наблюдается, — констатировал Юрг.

Замечание не ахти какое глубокомысленное, если принять во внимание, что громадные валуны, то тут, то там видневшиеся на песчаном пляже, красноречиво свидетельствовали в пользу этого хотя бы своей более чем убедительной массой.

Уже без всякой команды с его стороны люк раскрылся, и дружинники попрыгали наружу с легкостью, ужаснувшей командора множественностью вполне предсказуемых трагических последствий.

Но пляж был жарок и пуст, только стайка крыланов торопливо порхнула прочь при виде первого же джасперянина. Из песка выбивались какие-то стеклянисто-прозрачные метелочки, осыпавшие свои сверкающие на солнце семена; их-то и нес по гладкой песчаной поверхности дующий с моря полдневный зефир, вызывая алмазное мерцание. Командор тоскливо глянул на застывшую в жаркой одури гладь залива, и начал прикидывать, как бы не очень резко отказать своим легкомысленным собратьям по оружию, когда они запросятся купаться. Он уже вспотел в своем легком скафандре и высоких сапогах, в которых по желанию можно было включить подогрев. Дружинники же были одеты в их традиционные костюмы, которые они именовали полускафандрами пуленепробиваемые куртки до колен, скроенные, вероятно, из оболочек недоношенных жавров или подобных им болотных гадов. Капюшоны у всех были откинуты, кое-кто уже успел расстегнуться.

Пы вразвалочку двинулся к ближайшему валуну, намереваясь, по-видимому, расположиться в его тени; не успел он сделать и десяти шагов, как «валун» с паническим трубным ревом вскочил на ноги — он напоминал носорога с мордой бульдожки, но без костяных выростов. Гулко впечатывая слоновьи ножищи в плотный песок, он галопом помчался к зарослям, подымая и увлекая за собой дремавших сородичей.

Пляж опустел.

— Так, — сказал Юрг, — с людьми они знакомы. И накоротке. Не мешало бы нам поискать каких-нибудь следов. Пы, держись-ка поближе ко мне. Остальным тоже действовать парами.

Флейж послал шутливый поклон Киху, приглашая его обследовать кромку воды; Дуз и Борб, молчаливо объединившись, двинулись по следам умчавшихся животных. Юрг придирчиво оглядел близлежащую дюну — похоже, ее основанием служили развалины древнего сооружения — подобия ацтекской пирамиды, чьи уступы были немилосердно сглажены ветром и песком. Основание пирамиды казалось не менее ста метров по каждой из сторон; по высота ступеней доходила только до колена, а ширина достигала полутора метров. Даже если бы эта пологая лестница так не располагала к восшествию на ее вершину, Юрг все равно полез бы вверх, движимый исключительно врожденным общечеловеческим инстинктом, повинуясь которому каждый индивидуум, прекрасно отдающий себе отчет в том, что «умный в гору не пойдет», совершает прямо противоположное. Большинство делает это безотчетно, некоторые пытаются найти теоретическое обоснование.

— Знаешь, Пы, — проговорил командор, забираясь на первую ступень, — когда бог создал человека, он предопределил ему движение по горизонтали и предостерег от взгляда вверх. Дьявол не замедлил этим воспользоваться…

«Отсюда-то и появилось выражение: куда тебя черти понесли?» — закончил он мысленно. Смысла в его восхождении не было ни малейшего: они прекрасно разглядели все окрестности сверху. Вероятно, просто хотелось размяться.

— Ладно, я сейчас спущусь, — проговорил он, испытывая неподдельное сострадание к полнотелому крепышу, истекающему потом в своем непроницаемом полускафандре. — Еще пару ступенек… О, четыреста чертей и яйца в майонезе!

А это и в самом деле было яйцо. Зарытое в горячий песок, оно треснуло под ногой и выбросило, как плевок, струйку вонючего желтка. Величины оно было приличной — пожалуй, крупнее страусиного. Какая-то сообразительная птичка а может, и ящерица — заложила здесь кладку, понадеявшись на иллюзорную неприступность пирамиды. И напрасно. Юрг перепрыгнул на следующую ступень, дабы не вляпаться по второму разу, и присел, свесив ноги и соображая, что лучше: попросить Пы перенести его на мелководье или дать яичной корочке подсохнуть, дабы потом она отвалилась сама собой. Инстинктивное тяготение к варианту «само собой» перевесило — видимо, оно тоже было заложено в человеческой сути от Адама. Под таким сумасшедшим солнцем нужно было подождать всего пару минут. Пару тоскливых минут, отнюдь не подслащенных воспоминанием о восторженной готовности ко всем чудесам запредельных миров, обещанных ему Звездными Анналами, по всей видимости, составленными доисторическими фантазерами, дорвавшимися до межзвездных перелетов лишь в силу врожденных способностей.

— Послушай-ка, братец, — спросил он у изнывавшего от дисциплинированности Пы. — А что вы обычно делаете на таких вот планетах?

— Как что? — изумился тот. — Купаемся.

Командор вздохнул. Ни магия, ни подвиги им не светили.

— Ладно, — сказал он. — Можете сигать в воду, только проверьте ее семь раз на безопасность. Я к вам скоро присоединюсь, заодно и обувку помою.

— Эгей! — заорал Пы, рассылая голос веером по всему пляжу. Братцы-первопроходцы, купаемся!!!

В следующий миг он был уже у кромки воды, посеребренной сверкающим просом песчаных метелок. Почти замкнутый залив представлял собой кристально прозрачную лужу без малейших признаков живности. Конечно, могли тут водиться и бесцветные медузы, грозящие смертельно ядовитыми стрекалами, но врожденная невосприимчивость к ядам делала джасперян по-детски беззаботными.

— Щща проверим водичку… — крикнул Пы, прыгая на одной ноге, освобождаясь таким образом от сапога и получая одновременно то несказанное детское удовольствие, какое доставляют прыжки на таких вот небольших планетках с уменьшенной силой тяжести. Вот так безмятежно, по-заячьи прыгать — это все равно как испускать бессмысленные восторженные вопли в солнечном июньском лесу, где каждый шелушащийся от смолистой избыточности ствол рождает серебряное эхо, жадно поглощаемое мхом и зубчатыми трилистниками земляники.

Слева и справа запрыгали еще две пары, и Пы, уже расстегнувший пояс и взявшийся за штаны, небрежно бросил:

— А чего командора-то не прихватили?

— Командора? А где он?

Пы растерянно оглянулся:

— Да вон, на ступенях… — и замер, держась обеими руками за спущенные штаны: командора на песчаной пирамиде не было.

Мгновенный уничтожающий взгляд, которым наградил его Дуз, словно стегнул его одновременно по голой заднице и по розовым вспыхнувшим щекам. Он не в первый раз ощущал на себе не очень-то лестные взгляды своих товарищей, но такое откровенное презрение было для него внове.

Поэтому, растерянный и оскорбленный, он переметнулся на песчаные ступени последним.

— Вот… — он потыкал пальцем в плотный песок, устилавший каменную, подозрительно ровную поверхность. — Вот тут он сидел. А вон там, ниже, в яйцо врюхался… Эк воняет, тухлое было…

— Не мог же он провалиться! — Флейж несколько раз топнул, но неотзывчивость камня неоспоримо свидетельствовала об абсурдности такого предположения.

— Тихо! — велел Дуз.

Все замерли, но кроме легкой, достаточно тошнотворной вони, в воздухе не витало ничего.

— Надо было взять с собой Кукушонка… — скрипнул зубами Дуз.

— Но есть Шоео! Если у него тонкий нюх… — Ких не успел закончить фразу и исчез, ринувшись в обосновавшуюся в центре пляжа трехглавую конструкцию спаянных воедино корабликов.

Дружинники не успели перевести дыхание, как он появился снова с только что разбуженным зверьком на руках.

— Тепло-то как… — блаженно прощебетал пушистый комочек, разворачиваясь и подставляя белым лучам шелковистое брюшко.

— Шоенчик, милый, не время ловить кайф! — Ких опустил зверька на песок. Ты можешь по запаху определить, куда пропал ваш командор? Он только что сидел на этом месте.

Выразительная мордочка сразу как-то заострилась, пушистый хвост напрягся и вытянулся стрункой. Шоео повел головой влево, потом вправо, вбирая в себя целый веер запахов, потом приподнялся, как суслик, и уперся взглядом в стеночку, ведущую к следующей ступени.

— Да тут камень? — досадливо крикнул Флейж и что было силы саданул сапогом в песчаный отвес.

Раздался хруст, слюдяные осколки, покрытые тонким слоем приклеившегося к поверхности песка, обнаружили чернеющую за ними дыру. Борб, стоящий на самом краю неширокой террасы, повторил движение Флейжа — и тут за слюдяным экраном открылся ведущий вниз наклонный лаз. Дружинники принялись молотить по замаскированным окнам, и скоро слюдяные осколки открыли им не менее дюжины отверстий, выстроившихся в ряд, так что ацтекская пирамида разом превратилась в подобие архаичного дота двухвековой давности — впрочем, джасперянам, не знакомым с земными историческими фильмами, такое сравнение прийти в голову и не могло.

— Но не мог же командор сам собой сюда провалиться… — растерянно пробормотал Пы.

— Естественно. Тем более что кто-то задвинул за ним эту заслонку, согласился Дуз. — Шоео, принюхайся — куда нам?..

— Здесь! — зверек, напряженный, как фокстерьер в погоне за уткой, уже ринулся в наклонный лаз, но Дуз успел ухватить его за хвост:

— Хоп! Без команды никуда. Ты еще понадобишься. Ких, ты самый юркий, пойдешь первым; как только очутишься внизу, доложишь обстановку. Чуть что не так — возвращайся. Ну, пошел!

Ких переложил десинтор из кобуры за пазуху, старательно прикрыв, чтобы не запорошило песком, и нырнул в дыру ногами вперед. Некоторое время он скользил относительно плавно, пересчитывая спиной гребенчатые уступчики, позволявшие обитателям пирамиды взбираться по довольно круто уходящей вниз трубе; струйки песка, обгоняя его, успевали, шурша по плечам, умчаться вниз, как бы оповещая хозяев дома о его прибытии. Но когда каблуки его сапог врезались в кучку песка, а всемогущий офит, перейдя на инфракрасное видение, позволил сориентироваться в обстановке, никаких следов владетелей этого подземелья он не обнаружил.

— Глубина — три моих роста, — коротко доложил он, посылая на поверхность свой голос. — Впереди горизонтальный коридор. Пусто. Продолжаю двигаться по направ…

Гулкий, ухающий удар уже не мог быть передан им наверх — но Дуз и Флейж, лежавшие на животе, свесив головы в дыру, отпрянули, когда прямо в лицо дохнуло сухой пылью пополам с ощущением беды. Шелестящий гул песчаного обвала достиг их ушей секундой позже…

Наверное, этот шум, подкрепленный упругим толчком, распространившимся на все подземелье, и привел Юрга в чувство. А может быть, пренеприятнейшее ощущение, когда кто-то пытался загнать тупой гвоздь в синтериклоновую перчатку на его левой руке.

— Не старайся, она непробиваемая, — как-то машинально прохрипел он, одновременно радуясь тому, что горловые хрящи, выходит, не повреждены.

— Врешь, — уверенно отпарировали откуда-то сзади.

В первый миг не было ничего, кроме дошедшего до икоты изумления: голос говорил по-русски. Но, с трудом побарывая непроизвольную пульсацию изрядно-таки травмированного горла, командор, окончательно пришедший в себя, сообразил, что это — всего лишь милость транслейтора. Он рванулся, пытаясь подняться, и не смог: запястья и щиколотки резануло топкими, но абсолютно лишенными упругости путами. Он слегка поерзал спиной по гладкой поверхности того, на чем он лежал, и не без удивления почувствовал под лопатками неширокую доску. Значит, если ему посчастливится освободиться, он еще будет куда-то падать. Что излишне. Так что не мешает срочно выяснить обстановку в тех пределах, в которых его голова способна поворачиваться. В помещении царил скорее полусвет, чем полумрак: окошко в потолке, забранное плетенной из веток решеткой, было затянуто то ли рядном, то ли матовым стеклом и с трудом пропускало солнечные лучи. Вторым ощущением была тошнотворная вонь, приносимая откуда-то издалека равномерными порциями, точно кто-то гнал ее сюда плавными махами крыльев. За головой шелестели и топотали. Уменьшенная сила тяжести — значит, аборигены не должны быть обременены могучей мускулатурой.

Юрг медленно повернул голову влево, к умельцу, все еще старавшемуся загнать какое-то острие в накрепко прикрученную к поперечной доске ладонь. Раздалось раздраженное шипение, и туземец… Нет, все-таки командор ожидал увидеть какое-то лицо, хотя бы издали напоминающее человеческое. Но на него уставилась крайне злобная крупная морда, более всего схожая с кроличьей. Выпуклые красные глаза пуговично поблескивали из редкой бесцветной шерстки; там, где полагалось бы находиться носу, прятались в морщинах и вибриссах множественные крупные поры; полуоткрытая белесая пасть обнажала клыки, вряд ли принадлежащие травоядному, и над всем этим безобразием возвышались кожистые уши торчком, под каждым из которых болталась розовая индюшиная серьга. Красавец, одним словом. Между передними лапками упруго покачивался какой-то свернутый жгут; как только существо заметило, что пленник повернул голову, жгут развернулся и хлестко ударил командора по лицу — прежде чем у него посыпались искры из глаз, командор успел заметить на конце этого хвоста кисточку шевелящихся щупалец. Вот этим-то его и захлестнули вокруг шеи, так что он не смог даже крикнуть и, теряя сознание, только смог порадоваться, что жесткий воротник не позволил сломать шейные позвонки. Хорошее дело скафандр, даже самый легкий: вот и сейчас капюшон, спружинив, спас его от явного сотрясения мозга.

Юрг набрал в легкие побольше воздуха:

— Я приказываю тебе освободить меня, пока на тебя не обрушились кары моих верных слуг! — заорал он во всю командорскую мощь, надеясь не столько на адекватность перевода, сколько на то, что его крик будет услышан дружинниками.

Где-то за головой послышалось хлюпанье, переведенное транслейтером как лающий смех. Шлеп, шлеп — кажется, эти зверюги передвигались короткими прыжками. Да, так и есть: справа в поле зрения возник более крупный абориген, и его движения выдавали в нем родственника исполинского тушкана.

— Я тебе не враг! — крикнул Юрг, с ужасом сознавая, что в Военно-воздушной академии совершенно катастрофически упустили такую дисциплину, как «общение с инопланетными туземцами неканонического вида».

Тушкан бесцеремонно ощупал привязанные ноги.

— Говорливая обезьяна, — промолвил он удовлетворенно. — Мясистая. Жира мало. Тухнуть долго.

Отрывистые фразы, звучавшие как выстрелы-дуплеты, могли бы вогнать в ледяной пот кого угодно; но одновременно всплыл в памяти китайский кулинарный рецепт приготовления «тухлых яиц». Если эти зверотушканы предпочитают пованивающую человечинку, то тут их ожидает непредвиденное затруднение: раскрыть скафандр им не удастся. Для этого пришлось бы набрать двузначный код под клапаном нагрудного кармана… черт, не сообщил этой цифры Дузу! Кретин. И в следующую экспедицию все пойдут в шлемофонах с рациями. Это уж непременно. Но пока надо было как-то выпутываться из сложившейся ситуации, если не сказать — катастрофического положения.

— Каждый, кто попробует моего мяса, умрет страшной смертью! — громогласно пообещал Юрг.

— Обезьяна невежественна. Обезьяна несъедобна.

Ну слава тебе, господи!

— Тогда на кой черт я вам сдался?

— Раздавил яйцо. Снесешь яйцо. Я решил.

Ну и тон — прямо «так говорит Заратустра».

— Пардон, мсье, яйца нести не обучен. — Юргу стало даже смешно.

— Все не.

Где-то за пределами изголовья возникло шушуканье — голосов было не меньше пяти. Удалось различить: «Радость есть» — «Двое много» — «Радость вдвойне» «Уфекалимся зело» — «Всемилостив верховный» — «Нажраться, нажраться…» Все-таки каннибализмом припахивало. И куда подевались верные собратья по разномастному и разнокалиберному оружию?

— Люди! Сюда!!! — заорал он, отталкиваясь спиной от жесткой доски.

— Люди нет. Песок бух. Бух сверху, — проинформировали его.

Разорвать путы снова не удалось. Насчет результативности «бух» он сильно сомневался, но дружинников что-то задерживало. Юрг прикрыл глаза, сосредотачиваясь.

— Обезьяна спит! Сон сказочен! Сон чудорожден! Слава верховному!

Голоса заверещали так, что могли бы разбудить мумию, вздремнувшую веков так пятьдесят назад. Если они считают, что на него снизошел магически наведенный сон, то и пусть себе заблуждаются. Придется копить силы, чтобы потом разочаровать этих тушканов. Хотя уже закрадывалось сомнение в том, кто в конце концов останется разочарованным. Конечно, в защитных силах скафандра сомневаться не приходится, но открытое лицо… Ведь достаточно красноглазым хозяевам проявить капельку гостеприимства и попытаться его накормить бр-р-р… Кстати, они, кажется, именно на жратве и зациклились — гомон, который они подняли, складывался из каких-то писков и хрюканий, звучащих по-разному, но запарившийся транслейтор, не в силах подобрать земных эквивалентов, монотонно переводил: «Еда, еда. Еда, еда. Еда…»

— Я милостив, — снизошел наконец крупный тушкан. — Нажремся вдвое. Потом предадимся.

Уши у него порозовели и выросли сантиметров на десять. Чему он собирался предаться, осталось тайной — вся стая с гоготом двинулась мимо крестообразной дыбы, на которой был распят командор, причем каждый норовил кисточкой на конце хвоста погладить его по лицу. Почти всем это удавалось, и когда шлепающий топоток замер в невидимом для Юрга проходе, вся кожа у него подергивалась от едкой слизи, словно он с размаху врезался лицом в медузу-стрекишницу.

Ну дела. Домечтался о троллях и гоблинах. Так что же предпринять? Он в который раз дернулся, стараясь если не разорвать, то хотя бы ослабить веревки, и снова напрасно. Зато слева послышался едва уловимый стон — так нечаянно выдает себя совершенно обессилевшее животное.

— Эй, кто там?

Надежда вспыхнула — и разом погасла, когда Юрг повернул голову и разглядел то, что до сих пор загораживал от него тушкан с острым шипом, трудившийся над его левой рукой. Да, это был еще один пленник, тоже распятый, с дымчатой шерсткой и бессильно свисавшими вниз ушками, впрочем, ухо отсюда виделось только одно.

— Ты кто, страдалец? Говори, не бойся, все ушли!

— Сын яйца. Яйца черепахи.

— И давно ты здесь?

— Некормлен трижды.

Характерный отсчет времени.

— И как ты думаешь, что с нами собираются делать?

— Засеять отрыжкой.

— Фу, черт! Все равно не понял. Объясни поподробнее.

— Обезьяна глупа, — вздохнул дымчатый хвостатик. — Яйцо расти. Обезьяна питать. Обезьяна протухнуть. Яйцо греться.

Его вдруг заколотило от ужаса прежде, чем память подсказала термин эндотрофное размножение. Комиксы-ужастики, будоражившие детское воображение на продолжении трех веков, вдруг начали приобретать кошмарную, осязаемую реальность. Хотя какая-то часть разума усиленно противилась этому, навязывая вариант бредового состояния (виртуальная реальность исключалась ввиду явного отсутствия цивилизации компьютерного уровня).

Юрг на всякий случай прикусил губу — стало больно. Нет, не сон. Но разум продолжал беспомощно, по-щенячьи тыркаться в поисках альтернативного варианта объяснения всего происходящего.

— Слушай, сын яйца черепахи, я совершенно запутался. Если вот эти красноглазые собираются откладывать яйца, то кто же они — выходит, женщины?

— Женщины — кто? — переспросил пленник, старательно выговаривая явно незнакомое слово.

— Ну вот эти, которые нас сцапали, — это самцы или самки?

— Самцы — непонятно. Самки — непонятно.

— О, черт… Отложим. Сейчас главное: как выпутаться из этой катавасии. Соображай, чей-то сын! Как нам спастись?

— Спастись никак.

И тут снова возникла надежда — на сей раз в форме поросячьего визга. Кто-то катился по боковому, невидимому для Юрга проходу, точно вышвырнутый пинком щенок, и непереводимо голосил. Впрочем, добравшись до пленников, он несколько раз хлестнул себя хвостом по бокам и уже вполне членораздельно пожаловался:

— Мало еды. Не покормили. Говорят — молод. Рыбье дерьмо.

Ага, до изысканных выражений цивилизация здесь уже поднялась.

— Молодой человек, — проговорил командор, прилагая все усилия к тому, чтобы голос звучал как только возможно убедительнее и проникновеннее. — Юрг добрый. Юрг тебя накормит. Накормит сытно.

Пушистое рыльце ткнулось в его плечо.

— Чем, чем?

— Вот что захочешь — то и получишь. Много-много.

— Где, где?

— У меня на животе коробочка… Нашел? Пальчики на лапках имеются? Вот и открой. Доставай, доставай, штука это тяжелая, но для получения еды совершенно необходимая… Так. Вот этот ствол… ну трубочка… палец, если угодно… Ага, понял. Направь прямо в потолок, и еда свалится сверху. Не валится? А, смотри: там видна красная кнопочка… Ягодка, если угодно. Нажимай! Сильнее!

Громыхнуло будь здоров — калибратор стоял на бронебойном разряде. Оставалось только надеяться, что в районе потолочного окна, осколки которого все еще продолжали сыпаться прямо на Юрга, никого из дружинников в этот момент не было. Поросячий визг взметнулся — и затих в том же направлении, откуда появился. И почти сразу же два голоса синхронно рявкнули:

— Командор, не стреляй! Свои!

— Где вас только черти носили, своих-то… — буркнул Юрг, уже не делая попыток освободиться собственными силами.

Встревоженные физиономии Дуза и Борба возникли в потолочной дыре, и Юрг уставился на них с таким восторгом, словно одна рожа принадлежала Венере Милосской, а другая — Сикстинской мадонне. Или наоборот — соображал он сейчас только в одном направлении.

— Да отвяжите вы меня, черт побери!

Джасперяне попрыгали сверху, как кузнечики.

— Если б не разряд — еще сутки проискали бы, — бормотал Флейж, перепиливая веревки. — Кругом заросли стеклянных метелок, даже Шоео не проползти… Готово!

— Десинтор мой поищите, он где-то на полу, — кинул командор, спуская ноги со своего гостеприимного ложа. — О дьявол, до чего же хочется вставить этим тварям здоровенный фитиль!

— За чем же дело стало? — осведомился Ких, да и на лицах остальных дружинников отразилась живейшая готовность посодействовать.

— Да не виноваты они, — вздохнул Юрг. — Угораздило ж их родиться яйцекладущими. Заскоки эволюции. Пошли отсюда.

Он поймал себя на том, что начал разговаривать фразами, состоящими только из двух слов.

— Да, чуть не забыл: этого, примолкшего, тоже развяжите.

Развязали.

— Все наверх!

На плотном песке, заляпанном стекловидными, уже застывшими натеками все, что осталось от прозрачных метелок, — освобожденный пленник показался совсем жалким. Сейчас было видно, что позвоночник у аборигенов плавно закруглялся, так что хвост торчал не сзади, а спереди, являя собой еще одну хватательную конечность. Правда, не у этой особи — дымчатый тушкан трясся всем тельцем, прижимая к груди что-то вроде растрепанной веревки; уши у него тоже висели, точно тряпочные.

— Скажи-ка нам на прощание, приятель, — обратился к нему Юрг, — есть ли на вашей земле еще такие же, как мы?

— Как вы. Есть, есть. Сколько угодно.

— Где?! — воскликнули сразу шесть голосов.

— Как — где? На деревьях.

М-да. Разведка, похоже, была закончена.

— Ну прощай, яйцекладущий, — сказал Юрг. — Желаю вам когда-нибудь дозреть до млекопитания. И держи уши торчком!

Тушкан перестал трястись и задышал тяжело, даже с каким-то жужжанием, словно гигантский шмель, готовящийся взлететь.

— Это вовсе и не уши! — выдал он гигантскую фразу и покраснел, как вареный рак.

X. Королевские сады

Почему каждый раз, когда он возвращается на Игуану, это происходит вечером? Совпадение?

— Где принцесса? — спросил он, отпрыгивая от спешащего с кувшином козьего молока серва, которого он едва не сбил с ног, появляясь на голубом ковре неувядаемого Бирюзового Дола.

— Ее высочество купается. — Эрм все больше входил в роль сенешаля.

— Где?

Эрм испуганно округлил глаза и поджал губы — спрашивать об этом кого-либо, кроме членов семейства, он уже считал неприличным.

Если и дальше так пойдет, то церемонность отношений в боевой дружине может помешать ее боеспособности. Да и вообще… Если бы он сейчас возвращался к себе в космодромную гостиницу, то прямо повалил бы в бар, собрал вокруг себя ребят и признался: ну, братцы, я ведь, честно говоря, наклал в скафандр под самый подвздошный клапан… Впрочем, Стамену он так и скажет.

Но тут разом отхлынуло все: и джасперянская галантность, и космодромное балагурство. Стамен. Каждый раз, когда он возвращался вечером от Стамена…

Он вылетел за двойные ворота, словно его несла неведомая на Земле всепроникающая сила джасперян. Начало просеки, коротенький перешеек, соединяющий почти отвесный конус горы, увенчанной Бирюзовым Долом, с плавно изгибающимся массивом протяженного острова — заросший кустами можжевелоподобного хвойника участок, уже окрещенный Загривком Игуаны. К морю можно было спуститься и с южной стороны, где из воды выступали причудливые утесы, черные по вечерам, но под дневным солнцем обретающие феерическую яшмовую пестроту, и с северной, с крошечным песчаным пляжем, над которым двумя великолепными террасами природа позаботилась о пристанищах для кротких небодливых коз и грозных крылатых коней. Судя по перестукам и повизгиваниям пил, сервы не собирались прерывать строительство стойл и загонов даже на ночь.

Юрг уверенно свернул налево. Здесь не было протоптанных тропинок, и приходилось спускаться к морю, цепляясь за колкие ветви, оставляющие на ладонях полоски смолы, клейкой и сладкой, как рахат-лукум. Он не торопился, потому что уже знал, как все произойдет: совершенно неожиданно из-за корявого ствола или каменного когтя скального выступа покажется лицо, узкое смуглое лицо, замершее в очарованном бережении предназначенной для него страсти, и неотвратимо повторится все то, что могло быть только сладостной карой за его еретические слова: «Я хотел бы хоть один день прожить без волшебства…»

Наверх Юрг глянул нечаянно — подвернулась нога, и он заскользил по усыпанному порыжелыми иголками склону. И лицо, глядящее на него сверху, он сначала и не узнал, столько было в нем нежного отчаяния, словно она по собственной воле прощалась с ним навсегда. И еще что-то, неуловимое и странное, что волновало его каждый раз, так и оставаясь неосознанным…

Обломившийся сучок впился ему в бок, и он раскинул руки, чтобы хоть за что-нибудь уцепиться и остановить падение. Ему это удалось, и он снова вскинул глаза вверх — пусто.

— Сэнни, выходи! — крикнул он. — Я тебя видел!

Можжевеловый склон замер в вечерних лучах, вбирая последние крохи тепла и света.

— Сэнни! — повторил он уже с досадой. — Ну прямо как маленькая… Раз-два-три-четыре-пять, я полез тебя искать!

Вверх, как всегда, карабкаться было проще, чем катиться вниз. Суховатые пряди мха временами оставались у него в руках, обнажая смуглые пятна притаившегося под ними песчаника, и Юргу уже начинало казаться, что виденное им лицо было просто игрой вечерних теней на причудливом склоне; подкрепил это предположение чей-то голос, призывавший его, по-видимому, с просеки.

— Да здесь я, здесь, — отозвался он, сознавая, что на сей раз интуиция решительно и бесповоротно показала ему кукиш.

Рядом возник Борб и разом оборвал его гимнастические упражнения, препроводив с крутого склона прямо на порог их маленького корабельного замка. Вся дружина была уже в сборе вокруг моны Сэниа, которая, отжимая мокрые волосы одной рукой, другой старалась не расплескать полную кружку молока. По тому, как медленно и осторожно закрывал свой рот Флейж при появлении командора, последнему стало очевидно, что ключевые моменты их похождений на трижды-распято-проклятой планете уже доложены, и не без юмора. А он-то ломал себе голову, что бы такое поневиннее наврать жене, чтобы не слишком ее напугать!

Она глянула на него — как ему показалось, чуточку снисходительно:

— А я слетала на козью ферму. На минуточку. Молока хочешь, герой?

…А ночью, когда он уже действительно почувствовал себя героем, нечистая сила дернула его за язык — и тоже не без снисходительности.

— Каждый раз удивляюсь, дорогая: насколько сильна в тебе эта неподражаемая женская черта — оказываться не такой, какую я ожидал…

Она засмеялась:

— Я бы употребила термин: естественная женская черта.

Ей и в голову не пришло, что этот небрежный ответ увел их от опасного поворота разговора, который мог бы изменить всю их дальнейшую жизнь.

— Ладно, вернемся к моему героизму. Как ты сама понимаешь, авантюры вроде вчерашней не на шутку затягивают — это как наркотик. Или собственное вранье: чем больше врешь, тем сильнее тянет фантазировать и дальше. Это я к тому, что слетать еще на десяток-полтора планеток, даже таких помойных, как гнездилище тушканов, — милое дело. И всегда готов. Только вызывает сомнение уверенность в результате…

— И что ты предлагаешь? — спросила она, поудобнее устраивая голову с не просохшими еще волосами у него на плече.

— Пойти двумя путями сразу. Отправить половину дружины на поиски тех, кто побывал на Земле Шоео… или хотя бы знает, как она обозначена в Звездных Анналах. Ведь эти люди здесь, на Джаспере!

— Это не так безопасно, муж мой, как шастать вооруженной бандой по отсталым мирам. Эрромиорг рассказывал, что секта «ревнителей крэгов» разрастается, они нападают на всех, кто носит офиты. С другой стороны, уже появились какие-то оголтелые «поборники света», которые уничтожают крэгов. Сам понимаешь, это почти начало гражданской войны. Все затворились в своих замках, и послать кого-то в такую разведку — это почти что на верную смерть. Единственное место, где относительно безопасно…

— Королевский дворец?

— Вот именно. И как раз завтра в его садах должен был бы состояться традиционный бал… Эрм не слышал, чтобы его отменяли.

— Не хочешь ли ты сама проникнуть туда в маскарадном костюме? — не подумав, предположил Юрг.

Мона Сэниа сняла голову с его плеча:

— Как ты мог подумать такое? Я дала слово. Земля Равнины Паладинов…

— Для тебя недоступна, знаю, — подхватил он. — Но любую формальную клятву, да еще под принуждением данную каким-то сволочам, нужно выполнять дословно, не более. Ты ведь можешь и не ступать на землю — просто пролететь над садами.

— И что это даст?

— Ну… все-таки…

— Что-то не слышу командорской уверенности, муж мой, любовь моя.

— Берегу ее для следующей планеты.

Ему показалось, что упоминание о следующей экспедиции она восприняла как-то слишком равнодушно. Но тут же одернул себя, и нечего удивляться, ведь он рассказал ей только о том, что его привязали с неясной для него целью, а тут и дружиннички подоспели… Знай она, от чего он был буквально на волосок — и еще неизвестно, как отнеслась бы она к возможности его дальнейших полетов, уж слишком уязвимым делало его отсутствие тех врожденных способностей, которыми обладали рядовые джасперяне.

И тут она безошибочно угадала его мысли:

— Скажи, муж мой, а ты все поведал мне о своих приключениях?

Ах ты, глупенькая моя! Да какой же мужик расскажет любимой женщине, что он едва не обгадился со страху?

И вот тут пришел настоящий страх.

— Что ты молчишь? Уж признавайся!

— Послушай, Сэнни, по-настоящему страшно мне стало только сейчас. И знаешь, почему? Я пережил все, что случилось в подземном лабиринте, и вдруг понял, что ни разу не вспомнил о тебе. И в это время тут с тобой могло случиться…

— О, древние боги, что за чушь! Ты же прекрасно знаешь, что я могу схватить обоих малышей и исчезнуть в любом направлении.

— В каком, например? Джаспер для тебя почти целиком закрыт.

— Ну, под крылышко к Дронгу Милосердному.

— Да? А ты забыла, что они даже сюда умудрились подослать убийцу — со жрецами не шутят, это у нас на Земле известно еще со времен Фараонов.

— Значит, на вышеупомянутую Землю. На Щучий… то есть на Барсучий остров.

— Не советую — во всяком случае, без меня. Нам с тобой ведь официально сообщили, что на моей планете угнездился какой-то прокуратор, и надо думать, не без свиты. Боюсь, что некоторые происшествия, так и оставшиеся загадочными для нашего Интерпола, не обошлись без участия этой вселенской нечисти.

— Ага, вот мы и докопались до того, что ты от меня скрывал!

Ох, и не хотел же он ее пугать! Тем более что тайна так и осталась тайной.

— Скажи сначала, Сэнни: бывали у вас случаи, когда бесследно исчезали дети?

— Странный вопрос — возьми хотя бы Ю-ю…

— Нет, раньше.

— Ну я думаю, это всегда бывает. На любых планетах. А у нас, когда мать или отец хочет спрятать малыша от собственной дражайшей половины — хотя бы из ревности… Да сплошь и рядом. А почему ты спрашиваешь?

— Как только мы прилетели на Землю, мне сообщили, что произошло несчастье: в семье покойного Юхани — тогда еще никто не знал, где он и что с ним, — был похищен ребенок. Новорожденный ребенок, о котором сам Юхани даже и не знал.

— Мальчик?

— Девочка.

— А ты не допускаешь, что это — совпадение?

— И это не все, малыш. Помнишь, ты предложила мне навестить вдову, а я тебе ответил, что она в специальной клинике? Так вот, она сошла с ума: все время собирает всякие тряпки, одеяльца, сворачивает их, чтобы это напоминало запеленутого младенца, и прячет. И еще — рисует. Она всегда хорошо рисовала, особенно картинки к детским книжкам. Так вот, она рисовала крэгов. Вернее, одного крэга, сидящего у нее на плечах — так, как если бы увидела это в зеркале. Рисует только это, бессчетное число вариантов. Плачет, если ей не дают бумаги… Вот почему при виде нашей дружины с птичками на загривках люди были потрясены. Ну и выставили вокруг нас охрану…

— Выходит, они нас не охраняли…

— А принимали меры предосторожности.

— Значит, девочку не нашли?

— Нет. И она была бы чуть старше нашего Ю-юшки.

Наступило молчание. Юрг скосил глаза и поглядел на жену — она лежала, какая-то отчужденная, устремив невидящий взгляд в потолок — на ночь она свой аметистовый офит все-таки снимала.

— О чем ты думаешь? — осторожно спросил он.

— Пытаюсь представить себе, где же на Джаспере ее прячут. И главное зачем?

— А меня беспокоит другое: каким образом крэги нашли дорогу к дому Юхани?

— Ну хотя бы по Звездным Анналам.

— Это могло привести их только к Земле. Но они безошибочно появились у Юхани… И вскоре после того, как он погиб. Шастать по всей планете наудачу они не могли — их непременно заметили бы и занесли в Красную Книгу. Причем с восторгом. Но кроме Юхановой вдовы, их никто не видел — даже его два сына. Как это могло быть?

— Не знаю, не знаю. Мы ведь вообще о крэгах почти ничего не ведаем, это для нас было табу.

— А тебя ни на какие мысли не наводит еще и такой факт: вскоре после этого на Земле, причем в самых различных ее уголках, произошло несколько совершенно чудовищных — и одинаковых по исполнению — убийств, жертве наносили прямо в глаз сильнейший удар, причем не ножом, а, как заключили эксперты, костяным или роговым предметом. Орудия убийства обнаружить не удалось, следов — тоже.

— И погибшие были… дети? — глухим голосом спросила мона Сэниа.

— Почему — дети? Нет, вполне взрослые люди. Но всех их объединяло одно; причастность к какой-нибудь религии. Католическая монахиня из Сеговьи, кришнаитский гуру из Мадраса, поп-расстрига откуда-то из-под Читы, слепой служка из синтаистского храма в Иокогаме… Какая-то гаитянка, баловавшаяся вуду… Еще кто-то…

— Может быть, заговор? — осторожно предположила принцесса.

— Тогда это мог быть только заговор сумасшедших, а они, как известно, не могут объединяться и проводить так тщательно подготовленные акции. Нет. Экспертиза утверждает, что все убийства совершены одним и тем же лицом. И с таким разрывом во времени, что ни один вид транспорта не мог бы доставить преступника из одного места в другое.

— Но жертвы, похоже, выбирались случайно… В отличие от новорожденной девочки Юхани, где, как ты говоришь, цель была выбрана точно, а попадание стремительно и безошибочно. Значит, тебя спрашивали обо всем этом, и ты указал на крэгов как на возможных виновников?

Юрг зло фыркнул:

— Скорее — как на несомненных и единственно вероятных.

— Ну и что?

— А мне не поверили.

— Как! Они же видели, кто сидел у всех нас на плечах!

— Знаешь, дорогая, у моих соотечественников удивительно развита способность не верить тому, что они видят собственными глазами. И стоять насмерть за то, чего просто не могло существовать.

— О древние боги! Если бы я не знала тебя… и Юхани — я предположила бы, что у всех землян на загривках угнездились невидимые крэги!

— Ну я бы не сказал, что Джаспер миновал подобную полосу развития кто-то тут частенько поминает каких-то залежалых богов, вряд ли имевших материальное воплощение…

— Как знать, как знать, муж мой, любовь моя. Разве не богиня ночи укрыла нас сейчас своими мягкими крыльями?

— Ага. И по ее темно-синему брюху ползут светящиеся жуки разноцветных лун… Очень поэтично.

Она подняла ладонь и безошибочно хлопнула его по губам:

— Ты врожденный и неисправимый безбожник!

— Да ну? А кто для меня — ты?

— Когда муж начинает говорить своей жене комплименты, это становится подозрительным…

Он вдруг почувствовал, что разговор зашел в тупик. Сколько он мучился, ловил себя на неосторожном слове — только бы не проговориться, только бы не напугать… Самое страшное, что могло произойти с его родной планетой, появление иноземных чудовищ. Первые кровавые жертвы. Овеществление фильмов-ужастиков, создаваемых в беззаботной уверенности, что этого никогда не будет, потому что этого не может быть никогда. Это было так неправдоподобно и жутко, что решено было не оповещать об этом все человечество: началась бы бессмысленная паника, фантастическая по размаху и совершенно безнадежная в попытке избежать опасности, которую никто даже представить не в состоянии. К тому же все убийства уложились в двадцать четыре часа и больше не повторялись.

Может, прилетели — и улетели ни с чем?

То есть — с единственным похищенным ребенком?

Говорила же Сэнни, что крэги никогда не остаются на уже заселенных планетах — иногда они даже требуют уничтожения аборигенов, как это случилось с несчастными кентаврами где-то в его родимом созвездии. Но с другой стороны — расплодились же они на Тихри! И потом этот бред, переданный Кадьяном, относительно власти над мирами, включая и подчинение богов… Вот и поди разберись!

Юрг тихонечко повернул голову и поглядел на жену: в полумраке лунного свечения, проникающего через матовый купол шатра, было видно, что она безмятежно спит, как это нередко с ней бывало, с открытыми незрячими глазами. Он спустил с постели босые ноги, стараясь не зашуршать, натянул штаны и бесшумно выбрался из дома. Присел на пороге. Из сторожевых корабликов, ограждающих вход, одновременно выглянули Дуз и Сорк — командор покачал головой, беззвучно давая понять, что ничего ему не надобно, и они убрались. Остальные дружинники сгрудились в привратном теремке, уже затворенном с внешней стороны; костров было велено больше не разжигать, и они веселились как могли, с превеликим трудом сдерживая свои звонкие, неуемные голоса. В ярком голубом свете полутора лун — вторая вечерняя уже положила свой подбородок на кромку стены — было видно, что потешаются все над Харром, которому взбрело в голову обучиться проходить через НИЧТО. Топая двухпудовыми ножищами, поматывая головой и фыркая, как миннесотский бизон, он делал короткую пробежку, а потом, повинуясь негромкому, но дружному: «Оп!», делал отчаянный прыжок, бодливо пробуя плотность ночного воздуха, и рушился на землю под сдавленный хохот своих тренеров. Потом упрямо подымался и, необидчиво поматывая головой, возвращался на стартовую позицию. Дружинники невольно затихали — ну и упрям тихрианский мужик!

Юрг невольно вздохнул: с таким же успехом он мог обучаться летать. Откровенно говоря, этот инопланетный визитер загостился у них на Джаспере, но, с одной стороны, лишний меч, когда дружина отправлялась в поход, чуточку увеличивал гарантию безопасности и моны Сэниа, и малышей, правда, чуточка эта была микроскопической, но все-таки. К тому же Юрг и сам был в этом мире чужаком, правда, уже признанным за своего, уже совсем адаптировавшимся, по в чем-то Харр был ему даже ближе, чем вся дружина вместе взятая. Притом не надо сбрасывать со счетов и скуку, которая несомненно должна была рано или поздно появиться гнусной ползучей тенью в их уединенном пристанище, особенно тогда, когда большинство дружинников исчезало и принцессе оставались только материнские хлопоты и воспоминания о тех временах, когда предводительницей летучего отряда была она. Во всяком случае, Юргу думалось именно так.

Да и сам он сейчас чувствовал себя претоскливо — то ли из-за несостоявшейся встречи на каменистом склоне, то ли оттого, что, глядя в ночное небо, он вдруг впервые ощутил себя невыразимо далеко от собственной Земли — так далеко, что сейчас, припоминая свои первые впечатления от полета к Марсианской орбитальной станции, он только усмехался. Тоже мне даль! Вот сидит он на пороге высушенного жаврова остова, глядит в галактическую даль, и знает, что нет уголка, в который не перенесли бы его верные вассалы. Беда только в том, что уголков этих невообразимое множество — не выбрать, куда податься.

И ли в одном — подумать только: ни в одном он не может укрыть свою жену с двумя малышами так, чтобы быть на все сто процентов спокойным за их безопасность. Неужели крэги успели заполонить всю Вселенную? Конечно, нет; но появиться они могли где угодно и когда им вздумается. Пример тому Земля. И как, черт их подери, им это удается?..

Кажется, он заскрипел зубами от бессилия.

— Что? — раздался из-за спилы шепот жены.

— Сигарету бы, — вздохнул он. — Была такая радость на первом курсе.

Она переступила порог и устроилась рядышком — тоже босоногая и полуодетая. К счастью, комаров тут не водилось.

— Она блондинка? — спросила она подозрительно безразличным тоном.

— Кто?

— Эта… Сигарета.

— О, да! Пока не сгорит.

Она засмеялась, и Юрг с облегчением понял, что это — хорошо разыгранный экспромт.

— Я не знаю, как это принято у вас на Земле, но у нас полагается отвечать визитом на визит. Поэтому я думаю вот что… — Мона Сэниа на секунду задумалась, пошевеливая губами. — Завтра во дворец полетят Эрм — как самый представительный, Сорк — как самый наблюдательный и Пы — как самый простодушный, при котором можно болтать о чем вздумается, не стесняясь. А мы с тобой — и с чадами, разумеется — отправимся в гости к Ушинь. Я ее домик видела, так что с утречка могу послать туда голос с предуведомлением, чтобы не свалиться чересчур уж непрошенными.

— А что так вдруг? — осторожно поинтересовался Юрг.

— Во-первых, через день-другой ты уже куда-нибудь умчишься, искать себе новых ушастиков или рассказывать об их проделках Стамену.

«Ни хрена себе проделки, — мелькнуло в голове у Юрга. — Да и ушки тоже. Хорошо, я тебе не все рассказываю…» В соответствии с этой здравой, с его точки зрения, убежденностью, он и тут промолчал.

— Во-вторых, — продолжала жена вопреки обычной женской особенности так и останавливаться на «во-первых», — она приглашала в гости нашего по-Харраду. Персонально.

— А «в-третьих» будет? — поинтересовался муж.

— Будет. В-третьих, это единственное место во всей Вселенной между Ушинь и Алэлом, где я почему-то буду чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Недаром на Земле говорят, что муж и жена — одна сатана. Последний, похоже, был крупным мыслителем. Если и жена у него была не безмозглая красотка, и думали они одинаково, как вот сейчас у него получилось с Сэнни, — просто удивительно, как они не одолели Всевышнего?

Все самое сказочное происходило на Джаспере почему-то по вечерам. Каменные ступени, ведущие к королевскому дому — никак не вязалось с ним пышное именование «дворец», — еще источали золотой жар летнего дня, но с моря, уже потемненного предвкушением грядущей ночи, подымалась йодистая целебная прохлада, навстречу которой жадно раскрывались смежившие свои лепестки питомцы королевского сада — здешняя Флора, как видно, блюла сиесту. Ушинь выпорхнула им навстречу, как пуховый шарик — свежая, розово-серебряная, с нежной сетчатой полумасочкой. Нарисованной, естественно. Вместе с ней на гостей снизошел волшебный дух вишневого пирога с ромом, отчего Харр по-Харрада, начисто отметая легенду о собственном благородном происхождении, бесстыдно зачмокал губами.

Ушинь звонко расхохоталась и, осыпая гостей приветствиями, где каждым вторым словом было — «милые вы мои», повела их не в дом, а еще выше, в тот самый садик, который был расположен над ним, на следующем скальном уступе, так что усыпанная морскими пестроцветными камушками площадка оказалась крышей королевского далеко не обширного дома. Сад был зеленой коробочкой, открытой только стороной, обращенной к морю; стены и свод ее были образованы тщательно подровненным кустарником, по ветвям которого струились вверх разноцветные махровые вьюнки. Сад прямо-таки дышал благодатью сосуществования друг с другом как растений, так и людей.

Две девицы — к сожалению, не красавицы, но привлекающие той потаенной силой, которая рождается молодостью, уверенностью в себе и исполнением самых заветных желаний, при виде гостей порывисто поднялись из-за деревянного стола, занимающего чуть ли не все пространство садика.

— Мои дочери… — Ушинь не успела договорить, как Харр по-Харрада, бесцеремонно сунув ей в руки запеленутую Фирюзу, ринулся вперед с буйством вепря и, пав на колено, протянул руки одновременно к обеим царевнам

У них хватило мужества не шарахнуться, по обе непоправимо смутились, чем привели в недоумение королеву-мать.

— Моя старшая, Радамфань, — представила она гостям ту, чей лоб и подбородок были изукрашены сложнейшим геометрическим узором, выписанным с каллиграфической тщательностью. — Она продолжает летопись Первозданных островов.

По тону Ушинь сразу стало ясно, что старшая дочь — ее любимица.

— А это вторая, Шамшиень. — Нет, пожалуй, истинной любимицей была именно эта, чью простоватую румяную физиономию чуть ли не сплошь покрывали изображения крошечных райских яблочек — издали их можно было бы принять за очень крупные веснушки. — Ее руки украшают и наш сад, и наш стол. Да что с вами, милые вы мои? Что вы стоите? Разве гостей в нашем доме так встречают?

Царевны дружно вспыхнули и, похватав со стола исписанные свитки и корзины с черешней, умчались прочь.

— Я их не предупредила о вашем приезде, — оправдывающимся тоном пояснила Ушинь, — а то они красились бы целый день… А ты встань, бездельник, ишь как дочек моих смутил! Что-то муж скажет… Да вон и лодка приближается.

Все невольно глянули вниз, на синеющую до самого горизонта гладь утихнувшего после полудня моря. Справа, вдоль зеленой цепочки островерхих скал, полуприкрытых морским лишайником, кружила, точно стайка чирков, целая флотилия юрких рыбацких лодчонок. Сохраняя свою броуновскую суету, они тем не менее неуклонно приближались к подножию королевского острова, шесть или семь лодок подошли к каменному причалу одновременно, и в общей толчее прибывших мона Сэниа, перегнувшаяся через легкие, едва ли не тростниковые перильца, не смогла различить короля.

— Сегодня был День Огня, — не вполне вразумительно пояснила Ушинь, — мой муж вместе с принцем возвращаются с Кузнечного Подковья.

Она уловила немое недоумение гостей.

— Это дальние земли, — поспешила объяснить Ушинь, — где с незапамятных времен княжит младшая ветвь королевского рода Первозданных. Именно оттуда дочери короля получают своих мужей, а сыновья — жен. Но судьбе было угодно, чтобы сейчас там оказался только один принц подходящего возраста… А, вот и они! Хлеб и солнце вам, милые вы мои!

Появление мужчин как-то скрыло то неприязненное ощущение, которое появилось у гостей при нечаянно сорвавшихся у Ушинь словах: «дочери получают своих мужей…»

Как-то это не вязалось с царящей здесь добротой — бери, мол, что дают. С другой стороны, появился естественный интерес: а кого именно «дали» одной из островных царевен. Поэтому общее внимание оказалось прикованным не к королю, а к принцу-консорту. Он был чуть повыше кряжистого короля, но как-то бледен и жидковолос. Одним словом, выглядел он весьма неубедительно для отпрыска потомственных кузнецов. Да и старше любой из дочек был он, наверное, вдвое. Неудивительно, что у нее, бедолаги, так и не появилось наследника…

— Милые вы мои (это уже гостям), вы познакомитесь с королем Алэлом и нашим зятем, Подковным эрлом Захео, за накрытым столом. А сейчас им приличествует умыться, ибо их огненные филактерии не подходят к праздничной трапезе.

Гости согласно закивали, а Юрг невольно почесал за ухом: от слова «филактерии» несло каким-то сморщенным старинным пергаментом или даже папирусом, ничего себе словарный запас у транслейтора! Только на Земле, кажется, это были тексты молитв или заклинаний, которые прикладывались к лицу — первозданные решили этот вопрос много проще: они прямо рисовали символы этих молитв на собственной коже — вероятно, за недостатком телячьей.

Царственные мужи — о чем, впрочем, трудно было бы догадаться по их кожаным передникам, тюленьим сапогам и пятнам несмытой гари — степенно удалились для приведения себя в надлежащий для приема гостей вид. Уходя, король что-то шепнул Ушинь, и не без укоризны — та вспыхнула и засуетилась, хотя дочери уже прекрасно накрывали на стол и без нее.

— Дорогая Ушинь, — поспешила вмешаться принцесса, — если вас тревожат мои малыши, то достаточно какой-нибудь козьей шкуры, чтобы уложить их тут, в уголку — вон как они посапывают от здешних-то запахов!

— Нет-нет, моя милая, нас с королем встревожило исчезновение пашей младшенькой. Ведь она первая должна была бы приветить вас! Ари! Трусишка! Мы тебя ждем…

Она появилась из-за цветочной стены, словно прошла через нее — самая невзрачная из сестер, худенькая и словно пожизненно угнетенная собственной немиловидностыо.

— Моя младшая — Ардиень. — Ушинь только назвала ее полным именем, но уже стало очевидно, кто на самом деле здесь была любимейшей дочерью. — Ну же, ручки-тонковеточки, мы ждем…

Только тут все вновь прибывшие обратили внимание на то, что на груди у девушки висел на лепте небольшой лоток; он был плотно уставлен какими-то разноцветными чашечками. Ардиень смиренно склонила голову и направилась к мохнатой шкуре, на которой уже мирно дышали — нос к носу — смуглый золотоволосый Ю-ю и белокожая Фирюза, чья головка была еле прикрыта черным пушком. Пальцы девушки сложились щепоточками и легко запорхали над головками младенцев. Юргу вдруг померещилось, что она творит какой-то очень земной старинный обряд, вроде крестного знамения. Но нет — Ардиень отступила на шаг, и стало видно, что она едва уловимыми прикосновениями украсила лобик девочки чем-то вроде василька, а на щечках ненаследного принца появились контуры легко угадываемых крыльев. Малыши даже не проснулись, только Ю-ю сморщил свои августейший нос.

— А меня?.. — не замедлил выступить Харр по-Харрада.

Что-то вроде улыбки промелькнуло на невзрачном личике; Ардиеиь вытерла руки о передник, и тогда стало видно, что в каждой из них — коротенькая кисточка. Она обмакнула их в чашечки, взмахнула руками — двигались они с непредставимой быстротой и независимо друг от друга — и через две секунды на черных руках менестреля появилось изображение пылающего меча и летящей кометы. Девушка снова вытерла кисточки о передник и обернулась к моне Сэниа. На секунду ее глаза расширились, словно она увидела что-то, окружающее принцессу неуловимым для остальных ореолом, потом осторожно взяла ее левую руку и на тыльной стороне ладони осторожно нарисовала черное солнце. Не делая ни малейших попыток объяснить свои действия, она отвернулась от принцессы и приблизилась к командору, не поднимая глаз. Он, словно угадав ее просьбу, протянул ей левую руку. Ардиень взмахнула кисточками, и на ладони Юрга появился едва означенный светлый сиреневатый крест, нежный косой росчерк, как бы печальный знак неприкасаемости.

Что-то подтолкнуло Юрга, и он, поднеся свою руку к губам, почтительно поцеловал этот крест.

Но тут снизу раздался шум шагов, мужские голоса, и король в сопровождении своего блеклого зятя появился возле накрытого уже стола. Ардиень заспешила навстречу, торопливо вытирая кисточки о передник, а затем с привычной молниеносной быстротой разукрасила их лица какими-то магическими знаками и контурами золотых чаш. И снова вытерла кисточки о передник.

Снизу, с невидимой отсюда пристани, раздавался сдержанный гул голосов.

— Ардиень, у дворца ждут подаяния, — негромко, но отчетливо произнесла старшая из сестер.

Девушка завела руки за спину, чтобы развязать тесемки передника, и только тут стало видно, что беспорядочные цветовые пятна, оставшиеся от прикосновения кисточек, сложились в диковинный узор, напоминающий, хотя и отдаленно, летящего зимородка с огненной стрелою в клюве.

— Высокие гости могут истолковать чародейный узор по разумению своему, и будет им дано по речению их, — возгласила Радамфань торжественным тоном верховной жрицы.

Чувствовалось, что она привыкла выступать в роли хранительницы семейных и исторических традиций. Для маленького островного королевства это выглядело чуточку смешно. Тем не менее Юрг, не теряя почтительного выражения, поклонился какой-то средней точке между расписным фартуком, Радамфанью, застывшей в позе Геры, и королевской четой:

— Благодарю за честь и за доброе предзнаменование, ибо синяя птица на моей родине является символом исполнения желаний.

— Ну да, — не замедлил вмешаться Харр, — только предварительно придется врезать кому-то между глаз огненной стрелой!

— Да будет так, — сказал король Алэл.

Ардиень встряхнула передник и, подбежав к перилам, бросила его вниз. Ветер подхватил расписное полотнище, а взрыв нетерпеливых криков и топот подсказали, что на берегу началась погоня за летучим «подаянием». Между тем король подал руку моне Сэниа и почтительно повел ее к столу; старшие сестры привычно и не столь торжественно повлекли под обе руки принца-консорта, так что опять осталось в тайне, с которой из них он повенчан. Юрг, мгновенно сориентировавшись, стал спутником улыбающейся Ушинь, а менестрель суетился вокруг младшенькой, помогая ей освободиться от лотка с красками и что-то нашептывая ей на ухо, что она воспринимала с плохо скрытым недоверием.

Мир и благодать воцарились за простым дощатым столом, единственным украшением которого были створки великолепных раковин-жемчужниц, заменяющие собой блюда и тарелки. Церемонности больше не было — сестры в четыре руки обихаживали консорта, король, орудуя костяной вилкой и грубоватым кинжалом, разделывал запеченного гуся — или какую-то другую водоплавающую птицу, а Харр щелкал орешки для Ардиени. Внезапно мона Сэниа вздрогнула и едва удержалась от пугливого восклицания: перед ее прибором неизвестно откуда появилось то пучеглазое шестиногое существо, которое привозила с собой в корзиночке королева Ушинь. Существо присело на задние конечности — теперь было видно, что они принадлежат отнюдь не насекомому, а некрупному зверьку вроде ласки, только средняя пара торчит коленками наружу. Перетянутое в талии, как у жужелицы, тельце было покрыто темно-бурым ворсом или шерсткой, а аккуратная мордочка с кончиком розового язычка ну никак не сочеталась с огромными фасеточными глазами, над которыми подрагивали два антенных завитка мотыльковых усиков. Существо протянуло нежную аккуратную лапку — совсем как благовоспитанная крыса — и взяло с ракушечной тарелки кусочек хлебной лепешки.

— Это один из наших свяничей, — сказала Ушинь. — Этого сладким не кормите, а то он последнее время что-то почесываться стал.

— А что за зверь? — спросил Харр. — Мышей-то хоть ловит?

Шамшиень, не сдержавшись, фыркнула.

— Сие не зверь, — наставительно заметила Радамфань, — а игрушка вечных богов. В домах он переносит и хранит их силы.

— Понятно. Домовой. — Юрг сам улыбнулся этой мирной допотопной ассоциации. — Нам бы в Бирюзовый Дол такого.

— Не вашего он племени, — неожиданно возразил Харр. — С вами-то ему, поди, тоскливо будет. Облиняет. Не давай ему зверя, королева!

Ушинь почему-то жалобно и просительно глянула на короля, словно напоминая ему о каком-то давешнем разговоре. Но Алэл едва заметно мотнул головой. Королева разочарованно повернулась к чернокожему певцу:

— Я все время думаю, как бы наградить тебя за твою доброту, милый человек…

— А ты отдай за меня одну из твоих дочек!

Сломанная вилка хрустнула в руке короля. Ушинь заморгала, и на ее серебряных ресничках показались слезы. Радамфань сделала глотательное движение и выпрямилась, словно при этом почувствовала в пищеводе полуметровую кость. Шамшиень презрительно выпятила и без того отвислую нижнюю губу. Ардиень впервые лучезарно улыбнулась. Юрг проклял бесчувственность менестрелевых ножищ, по которым он бешено и безуспешно пинал.

И только Подковный эрл продолжал невозмутимо жевать.

Наконец Ушинь справилась с собой:

— Прости нас за наше замешательство, дорогой гость, и не прими за обиду невольный отказ: это невозможно вовсе не потому, что ты, в отличие от твоего спутника, не королевской крови. Просто все три паши дочери уже замужем.

— Это еще за кем? — вопросил так и не угомонившийся Харр по-Харрада.

— За принцем Захео, Подковным эрлом Дымноструйных островов.

Дымноструйный консорт продолжал жевать.

XI. Обретенная мумия

Шоковое состояние, понемногу освободившее от напряжения хозяев, теперь наложило холодную лапу на гостей.

— Почему это вас удивляет? — мягко, чуть ли не извиняющимся тоном проговорил Алэл. — Первозданные острова должны иметь наследника, которому я мог бы передать свое умение повелевать всеми пятью стихиями. Без этого Первозданные острова остались бы беззащитными после моей смерти.

— А что, король, — бесцеремонно спросил Харр, — все пять стихий не могут сделать тебя бессмертным?

— Смерть — шестая стихия, которая мне не подвластна.

— Пх, — фыркнул менестрель отнюдь не мелодично, — и всем-то подавай монарших отпрысков! А может, твоим царевнам простые рыбаки приглянулись?

Юрг пнул его так, что стол подпрыгнул.

— Мои дочери чтят заветы предков, — горделиво улыбнулся король, — и послушны добрым советам отца.

Ушинь едва слышно вздохнула.

— Ну а не случилось бы подходящего принца — что тогда? — не унимался несостоявшийся жених.

— Не знаю, — отрезал властитель заброшенного архипелага. — Такого еще с Первозданными не случалось. Правда, раньше, кроме царствующей, имелись две королевские ветви — еще и на Мелководье. Туда же и отдавали младших отпрысков нашего рода. Но с некоторых пор…

Он замолчал, что-то припоминая. Юрг невольно покачал головой; такие тесные скрещения судеб уже через десяток поколений могли дать плачевные результаты. И, похоже, дали.

— И… давно ли установился такой обычай? — спросил он осторожно.

— С тех пор как наши предки заселили Первозданные острова. Впрочем, лучше меня об этом поведает вам Радамфань. Прошу тебя, милая.

Последние слова короля, однако, относились не к старшей дочери, а к младшей — та проворно соскочила со своего места, подхватила кисточку и, приблизившись к Радамфани, легким росчерком обозначила на тыльной стороне ее ладони соблазнительные полуоткрытые уста — надо сказать, гораздо более привлекательные, чем у островной Клио. Затем она не вернулась на свой уголок стола, а присела на козью шкуру рядом со спящими малышами и, обхватив коленки руками, приготовилась слушать.

Хранительница преданий затерянных островов, по непонятной ошибке прозванных Лютыми, торжественно выпрямилась, словно заглотив очередную кость, и начала свое повествование. Как следовало из ее рассказа, отселение джасперян на пустынный архипелаг началось еще до наступления Темных Времен. Когда-то в древности все жители центрального континента, называемого сейчас Равниной Паладинов, одинаково поклонялись пяти богам, олицетворявшим пять извечных и изменчивых стихий — ими были огонь, вода, земля, воздух и живая плоть. Шестая стихия — смерть — находилась в подчинении незримого и неназываемого демона, который властвовал даже над богами, разрушая их создания. Кажется, существовал еще и какой-то неведомый дух, сейчас уже позабытый — Запредельный Херувим, которому подчинялось все то, что лежало за границей джасперианского неба. Долгие века он никоим образом не давал о себе знать, пока появление здесь пришельцев из иных миров (Радамфань почтительно склонила голову перед Юргом и Харром по-Харрадой, отдавая должное не столько самим гостям, сколько собственным легендам, через несколько веков нашедшим свое подтверждение), не напомнило еще раз о том, кому уже столько времени не возносили молитв.

Харр, похоже, чуть было не брякнул, что своим появлением здесь он-то обязан отнюдь не херувимам, а самым обычным соплеменникам уважаемой рассказчицы, и благодарственным молитвам он предпочел бы кувшин доброго вина, но укоризненный взгляд моны Сэниа подействовал на него гораздо результативнее, чем все пипки командора.

Радамфань между тем продолжала свой рассказ. Первоначально никто из обитателей зеленой планеты не умел мгновенно переноситься из одного места в другое, и совершенно непонятно, когда эта способность появилась. Одни считали это даром Запредельного Херувима, другие полагали, что тут вмешался безымянный демон, надеявшийся таким образом заставить жителей Джаспера переселиться в какой-нибудь другой мир. Поначалу смельчаки, подымавшиеся высоко в небо или даже за пределы его голубизны, погибали, задохнувшись прежде, чем успевали вернуться. Но разведение жавров позволило создавать легкие скафандры и неуязвимые корабли. Началась сказочная эпоха вселенских полетов, принесших Джасперу изрядную долю диковинок и. сокровищ — и ни с чем не сравнимое богатство знаний. Зеленый мир вступил в пору буйного цветения.

Но одновременно возникла и скорбная тень, всегда сопутствовавшая вспышке света: внезапно обнаружилось, что очень небольшое, но все-таки ощутимое в пределах планеты, число джасперян этим даром перехода через НИЧТО не обладают, как во все времена рождались и слепцы, и глухонемые. И эти несчастные начали чувствовать себя незаслуженно обойденными судьбой; веяния гуманизма, всегда несколько отстававшие от технического развития, еще не облагородили умы, и к обездоленным соплеменникам начали относиться как к париям. Но сознание собственной неполноценности, как это часто бывает, заставило этих людей объединиться под знаменем любой идеи, которая компенсировала бы им отчуждение от общей массы.

Так появилась идея Первозданности, слепленная из старинных верований, уже порядком позабытых в пьянящей атмосфере безбрежности распахнувшейся Вселенной и пророческой убежденности в Том, что покидающих Джаспер обязательно постигнет кара за отрыв от родной земли. И эта беда минует только тех, кто блюдет в чистоте заветы предков. К счастью, никому в голову не пришло, блюдя сии заветы, вернуться в пещеры, одеться в звериные шкуры и предаться каннибализму — отверженные, назвавшиеся первозданными (в отличие от «перелетных», как презрительно именовали они всех остальных обитателей собственного мира), просто основали что-то вроде обширного монастыря на одном из болотных островов и предались занятиям магией. К собственному удивлению, они весьма в ней преуспели — вероятно, все-таки какие-то крохи инопланетных знаний, от которых трудно было полностью изолироваться, помогли им в этом; верховный жрец, поклонявшийся поочередно всем пяти богам, добился того, что болотные воды начали отступать, а чистые подземные — бить хрустальными ключами под его жезлом; ветры стихали, чтобы не тревожить зреющий небогатый урожай, а рукотворный огонь обогревал невоспламеняющими шарами убогие жилища. Дети начали рождаться здоровыми и выносливыми, но ни один не приобрел греховного свойства летучести. Затерянная в восточных болотных краях (тут Юрг с принцессой переглянулись), немногочисленная община процветала, изредка принимая таких же, как они сами, изгоев.

И тут беда пришла в королевскую семью: один из сыновей не смог овладеть таинством перехода через НИЧТО. Мальчика скрывали как могли, тая позор семьи, но с достижением возмужалости он больше не захотел таиться. На своем крылатом копе он преодолел топкие болота и прилетел в обитель первозданных. Наделенный от природы неистовостью стремлений, он не захотел мириться с плешивым пятачком земли, окруженной гнилостной топью, где под корягами и трухлявыми стволами гнездились смертоносные жавры. Он принес с собой карту бескрайнего моря, со всех сторон омывавшего Равнину Паладинов; смутным крапом на ней были обозначены никем не посещаемые острова.

Сначала никто не поддавался на его уговоры; но со временем он овладел всеми секретами древней магии и, заняв место верховного жреца — за немногочисленностью общины бывшего одновременно и ее правителем, — как-то подозрительно быстро добился от бывших противников небывалого энтузиазма в вопросе переселения. Было решено начать строительство кораблей и на первом же послать разведчиков.

Если бы события развертывались по такому сценарию, то само переселение отодвинулось бы на два-три поколения, а там — кто знает? Новый верховный властитель умов мог бы все повернуть на сто восемьдесят градусов. Но тут случилось непредвиденное: с Равнины прибыл еще один изгой, с трудом преодолевший болотистые пространства на отощавшем, изможденном коне. И он рассказал, что на счастливый некогда Джаспер опускается черная пелена слепоты. Он сам едва различал дорогу, ребенок его родился слепым; даже конь, неудачно приземлившись, переломал ноги, и его из милосердия пришлось прирезать.

На месте единовластного правителя первозданных любой другой, несомненно, объявил бы слепоту, поражавшую население Равнины Паладинов, карой древних богов и, оставив мечту о кочевье по Бесконечному морю, начал бы готовиться к захвату земель, исконно принадлежавших их предкам, в свою очередь загнав немногих уцелевших «перелетных» в специально отведенные резервации, благо слепота делала их неспособными к переходу через НИЧТО.

Но только не этот.

Трезвый расчет — или чутье ведуна — подсказали ему, что начатая в злой час война обернется кровавой местью, если «перелетным» удастся освободиться от своего недуга. И сила будет не на стороне первозданных. Он огласил соответствующую энциклику, где объявлял недуг в высшей степени заразным; несчастный вестник беды, сам не подозревавший о том, на что напорется, был предан сожжению — в интересах общего дела, как его понимал властитель первозданных. Сакраментальное словосочетание «кара богов», естественно, тоже не было упущено. А смысл жреческого послания вводился к тому, что надлежало оставить абсолютно все дела, кроме одного: строительства кораблей.

Неумелые корабелы, как он и ожидал, наломали дров: хотя магические чары и помогли верховному жрецу все время поддерживать попутный ветер и не допускать к неспешно плюхающей флотилии ни одного урагана, примерно одна треть судов затонула, еще не успев обогнуть материк. Смятение, охватившее народ Джаспера, и постепенно заволакивающая Равнину Паладинов пелена незрячести позволила путешественникам проскользнуть вдоль самого берега, оставаясь незамеченными. Во всяком случае, ни одно предание не сохранило памяти о беглецах. Но оказавшись в открытом море, жители болот запаниковали. Жрецу пришлось применить все доступные меры устрашения, от заградительных смерчей, поднятых перед теми, кто чуть было не повернул обратно, до призраков морских чудовищ, окруживших корабли, рискнувшие взбунтоваться.

Еще труднее было удержать своих подданных, когда они наконец увидели цепочку круто подымавшихся из воды приветливых островков. Собрав все свое могущество, он опалил звездчатыми молниями зеленевшие доселе скалы и громогласно объявил, что так будет с каждым, кто рискнет высадиться на внешнюю цепь островов. Пройдя узким проливом между ними, корабли переселенцев двинулись в глубь архипелага.

И вот наконец они достигли цели: протянувшиеся гирляндами небольшие, вздымавшиеся уступами острова были словно созданы для заселения дружными, трудолюбивыми семьями. Но прежде чем разделить новые земли между своими соплеменниками, верховный жрец отдал крайние своим сыновьям, положив начало Подковной и Мелководной ветвям королевского рода первозданных. С ним осталась его дочь, но не ее, а только что родившегося внука провозгласил властитель своим наследником, введя таковое правило в непреложную традицию. Вообще законов было до смешного мало, и с течением времени число их практически не увеличивалось.

Первый, наиглавнейший закон гласил: все первозданные равны, кроме короля и наследного принца.

Второй был суров: первозданным под страхом проклятия бездетностью запрещалось вступать в брак с перелетными.

Третий был просто фантастически гуманен: на Первозданных островах запрещалось убивать ради забавы.

…а вот и оборотная сторона гуманизма — теперь не поохотишься! Неприрученным соколом выметнулась в вечернее небо последняя радость моны Сэниа: мчаться на крылатом коне, настигая добычу…

Четвертый закон: каждый волен обращаться к королю за помощью богов. Только король, общаясь с этими верховными существами, которых никто и никогда не видел, мог получить от них неведомую силу, которую хранили и переносили не вполне миловидные жукообразные твари величиной с добрую крысу. Мона Сэниа невольно покосилась на свянича, проворно подбиравшего крошки возле блюда с медовыми коржами. Свянич, словно собака, отзывающаяся на свист, тотчас обернулся и уставился на нее выпуклыми многогранными глазками, поблескивающими, точно хорошо ограненный турмалин. Из него вышел бы хороший товарищ для такого одинокого Шоео…

Свянич стрекотнул и прыгнул ей прямо на колени.

— Оп-ля! — возликовал Харр по-Харрада и, бесцеремонно окунув палец в горшочек со сметаной, принялся кормить свянича прямо с руки, немилосердно оскверняя парадное платье принцессы жирными кляксами. Радамфань сделала неодобрительную паузу, и мона Сэниа поняла, что пропустила какую-то значительную часть ее рассказа.

— …сколько прошло с момента его смерти — неизвестно, — продолжила старшая королевна. — Одинаково высохли и тело, и неразлучная с ним птица, укрывавшая своими крыльями его голову. Островитяне, не сомневавшиеся в том, что это и есть предсказанный легендами Шестой бог — Властелин Смерти и черной магии, бережно перенесли мумию из лодки в пустовавший свяничник, расположенный прямо на берегу, и начали поклоняться ему, умоляя отдалить неминучий для каждого последний час. И, не желая ни с кем делиться обретенным чудом, они окружили гробницу Шестого бога глубочайшей тайной. Даже король всех Первозданных островов оставался в неведении, хотя он как раз в это время отдавал свою младшую дочь в жены одному из отпрысков боковой королевской ветви, которой в свое время было отдано в вечное владение все Мелководье.

Старшая королевна сделала очередную паузу, чтобы передохнуть, но моне Сэниа показалось, что та как-то чересчур подчеркнуто не смотрит в сторону Ардиени. Уж не процветает ли соперничество между алэловыми дочерьми?..

Или младшая дочь Алэла виновна в чем-то?

Мона Сэниа тряхнула руками — ей показалось, что на них остались капельки липкой свяничевой слюны. И опять что-то пропустила из рассказа Радамфани.

— …стала едва ли не самой неистовой из приверженцев новой ереси. Оправдать ее могло только одно, молила она не за себя, а за младенца, которому еще предстояло родиться. Она просила для него бессмертия… Мальчик родился обычным, только очень уж крикливым — его плач был слышен даже на соседних островах. Не тревожил он только мать: роды были такими страшными, что она потеряла и слух, и дар речи; зрение ее тоже медленно угасало. Но она находила на ощупь обрывки бумаги и каждый день писала — одно и то же, всегда одно и то же: она умоляла не обращаться за помощью к верховному королю, ее отцу. Она посылала ему приветы и подарки, но ни разу не обмолвилась о своем недуге, хотя он мог бы исцелить ее, обратившись к Богу Живой Плоти. Но она почему-то предпочла угаснуть в темноте и безмолвии. А мальчик рос, ужасая окружающих своим нравом. Единственными игрушками его были мечи, копья и стрелы; специально приставленные для того слуги по ночам тайно портили их, подпиливая рукоятки и затупляя лезвия, чтобы мальчик не преступил закон, убив кого-нибудь для забавы. Наверное, и такое случалось, но на Мелководье уже существовала одна тайна, нетрудно было хранить и вторую. И по мере того как он мужал, становилось очевидным, что ни одна дочь верховного короля, да и девушки властителей Подковного архипелага, в жилах которых текла древняя королевская кровь, не согласятся соединить с ним свою судьбу.

Радамфань снова наградила своих сестер многозначительным взглядом, смысл которого для всех гостей так и остался за семью печатями. Мона Сэниа тоскливо подняла глаза к вечернему небу, подернутому слоистой дымкой. Море, кажущееся отсюда, с высоты крошечного алэлова сада, особенно низким и ровным — каким-то усмиренным, подчиненным человеческой воле, — вызывало у нее то же ощущение, которое она испытывала, глядя на дикого зверя, помещенного в клетку. Оно приобрело какой-то винный оттенок, совершенно несвойственный воде, чарующий и лживый. Ореховые скорлупки лодок — все без парусов замерли недвижно, словно в привычном и безнадежном ожидании какого-нибудь маленького чуда. А ведь они все — все, до единого! — тоже живут без волшебства. Один король со своими шестиногими челядинцами владеет магическими силами, только, похоже, особой радости это ему не приносит. Так зачем же этот бесконечный вечер с томительным повествованием и еще более тягомотными паузами, если он не поможет найти ответ на главный вопрос, с которым она рвалась сюда, к мудрому и беспристрастному Алэлу: как ей жить дальше, сберегая пуще зеницы ока самое дорогое на свете — единственного сына, и в то же время не умереть от тоски, представляя себе, как в это время ее дружина мчится по бескрайней Вселенной, отгороженной от нее вот этим золотисто-закатным небом?

Не говоря уж о зеленой Равнине Паладинов…

— …сам отправился на Подковный остров, чтобы добыть себе невесту, продолжался неспешный рассказ Радамфани. — Хроника не сохранила всех подробностей невероятного переплетения скандалов, вспыхнувших в семействе ненаследных отпрысков королевской крови, но доподлинно известно, что молодые люди дрались между собой на незатупленных мечах, сестры уродовали друг дружку, матери соперничали с дочерьми… Незадачливый жених одних натравил на собственных отцов, других совратил, кого-то изувечил, одного даже убил. С тем и отбыл восвояси. На родимом острове все продолжалось еще хуже: он соблазнил собственную сестру, добрался до матери — и был убит обезумевшим от ужаса отцом. И за всеми этими кошмарами, непредставимыми до сих пор для жителей Первозданных островов, как-то оказалось незамеченным, что вокруг гробницы Шестого бога творятся чудеса. Посох одного из паломников, воткнутый в землю, покрылся черными листьями — его осторожно выкопали и перенесли на вершину близлежащей горы, где он вскоре превратился в могучее дерево, на котором время от времени появлялись золотые шарообразные плоды. Созревая, они опускались на землю так медленно, словно были наполнены легчайшим пухом; по взятые в руки, внезапно взрывались десятком крошечных молний, сжигая дотла смельчака, рискнувшего к ним прикоснуться. Затем кто-то увидел, как из моря выполз зеленый угорь и пробрался в могильник — через некоторое время он вернулся в море уже пятнистым, и с тех пор некоторые из рыб или мирных дельфинов вдруг покрывались белыми пятнами и начинали в бешенстве нападать на рыбачьи лодки… Затем в гробницу залетел лазоревый зимородок — и вскоре над морем появились огромные синие птицы, нападавшие даже на корабли… Те, кто рискнул добраться до их гнезд, чтобы разорить их, рассказывали, что они вскармливают своих птенцов грудью, как звери или люди. И все это уже невозможно было скрыть от верховного короля. Он прибыл на Мелководье как раз в тот момент, когда вокруг гробницы творился кощунственный обряд поклонения…

— Кому? — вдруг совершенно неожиданно встрепенулся Харр.

— Но я же рассказывала — обретенной мумии Шестого бога, — несколько раздраженно, что не вязалось с ее величавыми манерами, бросила Радамфань. Все обряды свершались на берегу, который уже был усыпан жертвенным пеплом…

— Во дурики-то! — распоясавшийся менестрель весело заржал и с такой лихостью шлепнул черными ладонями по столу, что начисто смел все окрестные кубки и тарелки. — Не тому поклонялись! Мертвяк сохлый — он-то что; его, видать, оживляли, да только он каждый раз снова копыта откидывал…

— Прерви суетные речи, сын безлунной ночи! — маленький король словно вырос в своем деревянном кресле, расписанном затейливыми узорами, и неведомым образом вдруг мгновенно превратился в грозного владыку, чей голос слышала мона Сэниа в свою первую встречу с ним. — Ответствуй, не лукавя: кто мог оживить давно почившего?

— Да анделис, кто же еще? Твой морской народ, поди, за курицу его принял вяленую, только анделисы бессмертны…

— Прости, государь, — поспешил вмешаться Юрг, — но наш гость пересказывает легенду, существующую на его родине: якобы крэги способны оживлять мертвецов. Но если бы это было действительно так, то наш Кукушонок не позволил бы умереть маленькой Фирюзе и ее матери. У нас же хватило живой воды только на малышку.

— Откуда живая вода?

— С той же самой родины Харра, с Тихри, государь. Но ее там больше нет источник замерз, а зима там длится чуть ли не половину человеческой жизни. Но рано или поздно…

Алэл поднял ладонь, прерывая его:

— Помолчи, гость мой. Я должен подумать.

Воцарилась тишина, в которой явно слышалось обиженное сопение менестреля. А моне Сэниа почему-то показалось, что ее супруг старательно уводит разговор подальше от способностей крэгов.

Наконец король встрепенулся:

— Кто из вас своими глазами видел, как птица оживляет человека?

— Никто, — ответ командора, может быть, прозвучал и чересчур поспешно, но ведь он соответствовал действительности. — Никто, государь, самого процесса реанимации не наблюдал. Так ведь, Харр?

— Вестимо, так, но…

— Ты сказал, — голос Юрга был резок, как никогда. — Наш гость с далекой Тихри — странствующий певец, он всю жизнь собирает песни, сказки и легенды.

Еще некоторое время стояла напряженная тишина, затем орлиный проблеск в глазах островного монарха померк, и он снова стал как бы меньше ростом.

— Радамфань, не заноси в хроники рассказ чернокожего странника, — мягко проговорил он, обращаясь к старшей дочери. — Продолжи свое повествование.

Но Юрг уже поднялся, почтительно кланяясь хозяину дома:

— Прости нас, гостеприимный Алэл, а также ты, добрейшая королева; извини нас, досточтимая хранительница былых свершений, по мы вынуждены будем дослушать твою повесть в другой раз. Неотложные дела призывают нас вернуться к своей дружине.

Мона Сэниа и бровью не повела, хотя слова мужа были для нее полной неожиданностью. Поднялась, подошла к Ардиени, на коленях которой так спокойно — ну ни разу ведь не пискнули! — пригрелись оба младенца. Непонятно откуда появилось ощущение: вот этой молодой женщине, почти девочке, она доверила бы сына, не задумываясь.

— Ты всегда желанный гость в моем доме, владетельная Сэниа, — церемонно проговорил король. — Но если ты торопишься ~ лодка твоих странствий ждет тебя.

Моне Сэниа почудился в этих словах скрытый намек — не нужно исчезать прямо здесь. Она поклонилась Алэлу, как равная равному, одернула по-Харраду, который ринулся было облобызать ручки у королевен, и направилась вниз по ступеням к королевской ладье, водруженной на высокий базальтовый пьедестал.

А очутившись снова в бирюзовой чаше своего владения, первым делом по-супружески накинулась на мужа:

— Почему ты испортил вечер? У меня, конечно, тоже челюсти сводило от рыбьего занудства этой хроникерши, но ради добрых отношений с Алэлом можно было и потерпеть!

— Все гораздо хуже, чем просто занудство, девочка моя. Кажется, мы сваляли крупномасштабного дурака. Отзывай людей из королевского сада на Равнине Паладинов, и будем думать, не натворили ли мы еще больших бед.

— Ага, — поддакнул менестрель, — как же, не натворили! Теперь вся ваша дорога, или как тут у вас называется, начнет выпрашивать у анделисов — то бишь у крэгов — себе если не бессмертия, то уж избавления от двух-трех смертей, это как пить дать! Ишь, и королек этот крашеный, Алэл, не знаю, как по батюшке, сразу взволновался — почуял, что смертей, как все прочие…

— Я потому и велел тебе заткнуться, — устало проговорил Юрг. — Ты знаешь, Сэнни, что сказал мне твой отец, когда я прищучил его в тронных апартаментах… Это когда он тебя с помощью чародейного гребня усыпил? Так вот, он приложил меня мордой об стол: ты, землянин, не политик и вообще не деловой человек, и не берешь на себя труд рассматривать альтернативные варианты… Я-то тогда был на седьмом небе от радости, что тебя вызволил, послал его подальше и забыл. А ведь он был прав. Мы не просчитали, чего от нас добивается этот кур венценосный, даже на пару ходов вперед.

— Ты сам крикнул: поклянись, и быстрее!

— Клясться-то надо было быстро, да потом долго думать…

— Но я дала слово, что обо всем, происшедшем на Тихри, мои воины будут рассказывать одну только правду…

— Вот именно! Ты же не сказала: ВСЮ правду. Кое о чем следовало просто умолчать. Зови своих, хотя я думаю, что прошло столько времени, что уже поздно. Наболтали.

Принцесса воздела руки к первой вечерней луне:

— Эрм! Сорк! Пы! Немедленно возвращайтесь в Бирюзовый Дол!

Ее голос не успел смолкнуть, а Эрм уже стоял перед нею:

— Властительная принцесса, я прервал беседу с Высшим Советом, куда был приглашен от имени твоего отца, как только услышал…

— Скажи, мудрый Эрм, ты успел рассказать об анделисах?

— Да, принцесса. Твоего престолонаследного брата в первую очередь интересовало, имеются ли на Тихри крэги и служат ли они поводырями. Я ответил, что жители Тихри зрячи, по обитающие там крэги, именуемые анделисами, врачуют аборигенов, возвращая их к жизни или, в безнадежном случае, обеспечивая им кончину, исполненную радужных грез.

Ответом на этот краткий доклад был только дружный вздох.

— Слушай, а у кого-нибудь в Большом Диване был надет офит? поинтересовался Юрг.

— Да у всех, включая короля! Самые изукрашенные, те, что и предназначались королевской семье. Но и крэги находились тут же, на специальных насестах.

— И богу свечка, и черту кочерга, — пробормотал командор. — О, и Сорк явился. Почто такой встрепанный?

— Добровольцы одолели. Вся зеленая молодежь рвется служить принцессе, защищать незнамо от кого, но главное — ощипать всех крэгов. Кстати, сами были поголовно в наших обручах. И среди них даже несколько воинственных дам. Насилу убедил, что к Лютым Островам заказано даже приближаться.

— Об анделисах все рассказал?

— Как было велено — правду, и только правду. Ими-то интересовались в первую очередь, в силу неуемной ненависти… И прямо волосы на себе рвали, что ты не призвала их на помощь, когда пропал новорожденный принц.

— Только их на Тихри и недоставало, — вздохнула мона Сэниа. — А о предшественниках Иссабаста — тех, чьими кораблями мы воспользовались что-нибудь слышно?

— Нет, моя принцесса. Они словно сквозь землю провалились. Думаю, что все они в Жавровых болотах…

— Кстати, владения семейства Пы сопредельны с ними. Где он?

Он уже был тут как тут, какой-то прилизанный… А, вот что — переодетый.

— Прости, милосердная принцесса, припозднился… Негоже было пред тобой в рвани появляться.

— Кто рвал? — осведомилась мона Сэниа.

— Эти… Ревнители. Что в крэгах и поныне. Я парочку-другую приложил, да много их оказалось, а в монарший цветник с мечом соваться заказано… чуть не одолели.

— Мог бы сообразить, что от целой оравы не грех и отступить, наставительно заметил командор, ни разу в жизни не следовавший этому правилу. — Что было дальше?

— Дак папаня вмешался. Домой уволок. Велел больше без крэга ему на глаза не являться. Когда я рассказал, что паши-то на Тихри остались, он аж заплакал.

— Странный характер, — пробормотал Юрг.

— Дак он же верховный судья, а я — евоный наследник. Мне никак не положено без крэга. Когда унаследую.

— Я тебе потом все объясню, — быстро шепнула мужу мона Сэниа. — Скажи, мой доблестный Пы, все ли ты рассказал своей семье об анделисах тихрианских?

— Как на духу!

— Ну понятно… Все свободны.

Мона Сэниа прошлась взад-вперед по росистой траве, зябко обхватив себя за плечи. Остановилась перед мужем, потупив взгляд:

— С тех пор как я вернулась на Джаспер с Ч акры Кентавра, меня преследует какой-то злой рок. И у меня подозрение, что все было бы иначе, если бы…

— Если бы я не навязался тебе в мужья, — покаянно проговорил Юрг.

— О древние боги, как ты можешь? Совсем не то. Но мне кажется, что если бы я была наследницей престола…

— Сэнни, девочка моя, венец — штука тяжелая, это тебе не офит. И давно у тебя такие мысли?

— Да где-то с середины пребывания на Тихри…

— Затяжной случай. Но давай его не рассматривать, а? Ты младшая, ненаследная, что весьма меня устраивает. И вообще, пора малышей кормить. Эй, по-Харрада, неси отпрысков!

Харр, застрявший у привратного теремка, страусиным галопом помчался к ним, неся на каждом плече по ненаследному отпрыску.

— Древние боги! — ужаснулась мать. — Да что ты с ними натворил?

— Мне почудилось — вы оба в восторге…

Рожицы малышей были обильно изукрашены зелеными причудливыми узорами сразу было видно, что незадачливый художник вместо кисточки использовал собственный палец.

— Всем мыться! — Сэнни выхватила у него размалеванных младенцев и исчезла, поскольку в качестве детской ванночки здесь приходилось пользоваться целым морем.

Юрг выразительно поглядел на менестреля и покрутил пальцем у виска:

— Краску-то где прихватил?

— А у рыбоньки-королевны. Она добренькая, даже если и заметит, так не настучит.

— Не настучит! А еще певец. И ворюга. И бабник. Веди себя прилично, рыцарь тихрианский, две брови, две ноги.

— Эт-то как?

— А так: не тяни, что понравилось, у ближнего своего.

— У дальнего фиг достанешь!

— И не клади глаз на чужих жен.

— Так ежели ейный муж, окромя глаза, ничего на нее не…

— Слушай, не вмешивайся во внутренние дела алэлова государства. У короля были свои соображения, когда он всех дочек чохом замуж выдавал — ему наследник был позарез нужен.

— Ага, и дождался! Да таких, как этот хмырь подковный, в колыбельке душить следует.

Вот тут Юрг был полностью с ним солидарен. Оставалось только дипломатично заметить:

— Возлюби ближнего, как самого себя.

— Да на хрена ему моя любовь — что он, сиробабый?

Юрг только рукой махнул — ну не давались ему нравоучительные беседы, хоть умри! И как он только будет Ю-юшу воспитывать…

Так что некоторое время спустя, задумчиво окуная сынулю в теплую до парной одури воду, он с каким-то недоумением признался жене:

— А я вот сейчас убедился, что вряд ли гожусь в воспитатели нашему подрастающему поколению. Не смог объяснить Харру простейшие нравственные принципы…

Мона Сэниа фыркнула:

— Тоже мне печаль! Нравственные принципы — не кашка, которую вкладывают в ротик. Их просто усваивают на примере ближайшего окружения. А если ты вдолбишь нашему гостю то, что ты называешь нравственными принципами, то он, вернувшись на Тихри, чего доброго поплатится за них жизнью.

— Если тебя ударили по правой щеке… Да, девочка моя, с такой моралью действительно и гробануться проще пареной репы. Но как же с Юшенькой быть совсем его не пестовать?

— Твое дело, муж мой, любовь моя — научить его драться, но до этого еще далеко. Так что пока покомандорствуй всласть…

— Ощущаю грусть в голосе!

— Еще бы — мы ни на шаг не продвинулись в наших звездных поисках. Если бы мы могли заглянуть сейчас в магическую колоду и вычислить, какие два созвездия пропали из нее после полетов Иссабаста и его предшественника, это значительно сузило бы круг поиска. Но для тех, кто держит колоду, не имея крэга на плечах, она — пачка белых картонок…

— Постой, Сэнни, семейство Пы верно крэгам, и колода карт у них несомненно имеется. Что, если он изобразит раскаявшегося?..

— А крэг? — Мона Сэниа вздохнула так, словно она действительно сожалела об отсутствии тех, кого чаще называли «пернатой нечистью».

— У нас же есть Кукушонок!

Юрг подпрыгнул в воде, как дельфин — глотнувший соленой влаги. Ю-ю отчаянно заверещал.

— Ты с ума сошел! Он же как член нашей семьи!

— Вот именно, поэтому на него можно положиться.

— Да, — нехотя согласилась принцесса, — на картине Оцмара были изображены и Кукушонок, и трехлетний Юшенька. Так что ничего с ними произойти не может.

— У тебя наконец-то прорезывается королевская мудрость… Чего не скажешь о Пы. Из всей дружины… Ишь, гогочут в соседней бухте — должно быть, Харра можжевеловыми вениками потчуют, это я их научил… Так вот, должен констатировать, что уважаемый Пыметсу — самый лихой рубака, каких я только встречал на своем веку. Махать мечом он мастер, но шевельнуть мозгой… Одним словом, достойный наследник верховного судьи.

— Ну это единственное, в чем можно быть уверенным.

— Ты серьезно? — изумился командор.

— Конечно. Судья — это, в сущности, просто палач. Если король кого-то приговаривает к смерти, то осужденный получает меч и неограниченное время на поединок. Но дело в том, что верховный судья — это боец, не знающий поражения. Он непобедим.

— Ха! А нельзя ли пригласить его на какую-нибудь нейтральную территорию для небольшого показательного матча?

— Не шути, муж мой, любовь моя. С самых Темных Времен эта семья наследует должность, от которой, честно говоря, дурно пахнет. Но ни в одной летописи не отмечено, чтобы верховный судья проиграл хотя бы один бой.

— Знаешь, мне как-то расхотелось делать ставку на Пы.

— Да? А сколько предположительных созвездий мы насчитали? И помножь на количество звезд. Планеты, конечно, не у каждой… Ой, погоди-ка, погоди… Только сейчас мне пришло в голову, что ведь Иссабаст примчался на таком потрепанном корабле, что ясно и младенцу: тут козыри, указавшие ему созвездие, были ночные. А его предшественник, побывавший на сказочной планете Шоео, был облагодетельствован светлыми, дневными картами. Понимаешь? Из двух созвездий, пропавших из колоды, мы безошибочно выберем нужное.

— Остановочка за немногим — как объяснить нашему дюжему молодцу, какую роль он должен сыграть, и добиться, чтобы он запомнил…

— Дорогой, ты забываешь о Кукушонке — уж он-то вспомнит все карты до единой!

— Но если остальные крэги подслушают его мысли…

— А Кукушонок скажет им только то, что мы отпускаем Пы из дружины и дарим ему крэга — нам-то он не нужен. Что же касается мыслей, то он научился их прятать еще в подземелье. Нам придется их обмануть, и в успехе предприятия я ничуть не сомневаюсь.

— Бр-р-р, Сэнни, и подумать-то страшно, если — неудача.

— Я выросла в королевской семье, где обман — это профессия.

— Стоп! Но он невольно выдаст наше местонахождение…

— Каким образом? Что мы — на Лютых островах, знает весь Джаспер. А вот представить зрительно Бирюзовый Дол, чтобы сюда перенестись через НИЧТО, будет невозможно — словами этого не передать; конечно, если крэг сядет кому-нибудь на плечи и внушит нужную картину… Но Кукушонок не способен на такое предательство.

— Дай-то бог. Ох, Сэнни, разонравилась мне эта авантюра?

— Если бы я не винила себя в гибели Светлячка, я и сама на это не решилась бы…

Два непрошенных облачка четко и одновременно накрыли обе ранние луны, и в наступившей темноте море засветилось. У подножия камня, на котором сидели Юрг и Сэнни, держа на коленях завернутых в белые ягнячьи шкурки малышей, толклись лиловатые фосфорические медузы, стремительными фонтанчиками холодных искр очерчивал свой путь припозднившийся дельфин, и ночная гагара, казалось, выуживала из ломких базальтовых вод не спящую рыбку, а крошечные слитки серебряного огня.

— Такого никогда не было, — прошептала принцесса, — мне кажется, это Алэл посылает нам знак, что оберегает нас…

XII. Сорочья свадьба

Пы вернулся на пятый день — мрачный, встрепанный.

— Папаня притомил, — коротко пояснил он. — Говорит: жиру я нагулял на принцессиных харчах.

Кукушонок, тоже какой-то невеселый, точно облинявший, молча снялся с его плеч и нырнул в ближайший кораблик. Пы тут же нахлобучил офит по самые уши. Юрг и Сэнни тревожно переглянулись и последовали за пернатым другом.

— Удача? — Сэнни не могла поверить в провал своей затеи.

— Полный крах, — прошептал он еле слышно. — Я никогда не задумывался над тем, как мы, крэги, общаемся друг с другом; так вот, мы слышим только те мысли, которые обращены к нам. Со мной же никто не хотел разговаривать. Мои бывшие собратья презирали меня еще сильнее, чем люди. До меня долетали только упреки в том, что я забыл свой долг — и по отношению к людям, и перед всеми крэгами…

— О, древние боги, и ты пять дней терпел эту травлю? — воскликнула принцесса, хотя вопрос был явно риторическим. — Но карты, вы с Пы просмотрели колоду?

— Да. Она оказалась белой. Вероятно, для того, чтобы увидеть изображения, потребуется настоящий крэг, а не такой изгой, как я.

Мона Сэниа осторожно сняла птицу со спинки кровати и прижала к себе, словно отогревая:

— Мы больше никогда не заставим тебя так страдать, слышишь, Кукушонок? Я клянусь тебе в этом честью своих трех имен, каждое из которых не запятнано. Но пойми и ты нас: мы думали, что крэги примут тебя так же, как семейство верховного судьи приняло Пыметсу, с состраданием к его раскаянию; мы надеялись, что твоим зрением он увидит магические карты, которые нам так нужны…

— С состраданием? — пернатое создание завертело головкой, словно пытаясь разглядеть насмешку на лицах Юрга и Сэнни. — Да все семейство, включая приживалов, издевалось над Пы с утра до вечера! Иначе как «Пестрей» — это из-за меня — его и не называли.

— О древние боги, и он терпел целых пять дней!

— Теперь я понимаю почему, — прошелестел Кукушонок, — мы вместе должны были открыть тайну карт — и не сумели…

— Да не вини себя, дружище! — Юрг как мог вложил в свои слова максимум убежденности, но на Кукушонка, по-видимому, это слабо подействовало, потому что он расправил крылья и, взлетев на выступ полки, нахохлился еще больше. Ну не знали мы, что тут требуется настоящий, густопсовый крэг, с которым остальные пошли бы на контакт… Только вот такого на Игуане нет и не будет.

— А если — будет? — еле слышно донеслось сверху.

Кукушонок, спрятавший голову под крыло, отчего он окончательно стал похож на спящую курочку-рябу, казалось, сам испугался собственных слов.

— Ты что, хочешь кого-то сюда пригласить? — осторожно осведомилась принцесса.

— О, конечно нет! Но крэги напомнили мне о моем долге перед людьми — ведь если у новорожденного младенца отсутствуют крэги родителей, то позаботиться о нем должен ближайший крэг.

— Ну ты и заботился — и с Юхани возился, и с Фирюзой.

— Нет. Не то. Когда исчезло яйцо, предназначенное маленькому Ю-ю, кругом было много различных моих собратьев, и думаю, что кто-то из них позаботился бы о маленьком принце, если бы вы не бежали с Джаспера. Но когда родилась Фирюза, я был здесь один, и я почувствовал… крэги объяснили мне, что это значило. Я должен снести яйцо.

Минуты две стояла обморочная тишина.

— Сюрприииз… — высказался наконец Юрг.

— Минуточку… — Мона Сэниа вскинула руки, словно призывая ко вниманию целую толпу. — Но ведь там, во дворце Оцмара, на картине было два крэга Кукушонок и еще один, светленький такой; значит, так тому и быть! Это к удаче!

— Гм, дорогая, но ты ведь знаешь, что крэги делают с новорожденными… не сдавался встревоженный отец.

— А кто говорит о новорожденных? Кукушонок воспитает своего сына на отдаленном островке, выстроим там ему хоромы; при них постоянно будет находиться кто-то из дружины, на предмет правильного воспитания. Рано или поздно Пы сможет вернуться в свое поместье уже не как презираемый блудный сын с пестрым и, главное, с чужого плеча, крэгом — а в качестве законного преемника своего достославного папеньки, и с молодым и прекрасным поводырем. Все в лучших традициях!

— Боюсь, Сэннюшка, у тебя острый приступ оптимизма. Ведь на это уйдут по меньшей мере годы… Кстати, когда это ты должен, с позволения сказать, разрешиться?

— Сегодня ночью.

— И ты молчал, курицын сын! Если б не этот разговор — что бы ты делал с яйцом?

— Я уже думал. Я снес бы его в море…

— Сынишку утопить? Ну, Кукушонок, я знал, что у вашего брата всего одна капля крови, по вот сколько мозгов…

— Не смей на него кричать! — взъярилась Сэнни. — Ты что, не понимаешь, что он собирался сделать это из любви к нам?

Юрг, ошеломленный ее тоном, потряс головой, словно пытался вытрясти из ушей визгливые потки, а потом внезапно схватил жену в охапку и закружился по тесному кораблику:

— Бесценная моя супруга, поздравляю тебя: у нас первая настоящая семейная перепалка. Счастлив, что по достойному поводу.

— Ну что ты радуешься? — Сэнни, как это водится у прекрасной половины рода людского, всегалактического, отбивалась демонстративно и безуспешно.

— Что? Да то, что у нас всю жизнь будут поводы праздновать что-то в первый раз Первое знакомство. Первая ночь. Первый сын. Потом второй сын. Потом третий…

— Вторая дочка.

— Нет, сын!

— Нет, дочка!

— Ах, так? Сейчас мы проверим это экспериментально…

— Веди себя прилично! Мы не одни.

— Ох, Кукушонок, прости. Мы совсем про тебя забыли. О чем… А, яйцо. Ты его что, высиживать будешь? И долго?

— Яйцо должно омываться лунным светом. Через девять дней из него появится птенец.

— И только годам к пятнадцати превратится во взрослого петуха.

— Если будет расти вместе с ребенком. Но рядом со взрослыми людьми это произойдет в считанные недели — уж я-то это знаю, пестрые крэги, появляющиеся взамен…

— Не вспоминай об этом, дружище. К тебе относились по-свински, но это закончилось раз и навсегда — во всяком случае, пока мы существуем на этом белом свете. А уж твоего скворчонка мы выпестуем будь здоров…

— Не опережай событий, муж мой, любовь моя. Прежде всего следует позаботиться о яйце.

Она выскочила из кораблика и чуть не наткнулась на Пы, который, сидя прямо на земле, угрюмо подрезал кинжалом стебельки беззащитных колокольчиков. Тихрианский рыцарь, расставив ноги, что делало его похожим на гигантский циркуль, высился перед ним в назидательной позе.

— На твоем месте я бы ему так врезал, так врезал, даром что родимый батюшка — не измывайся над сыном! И братьям…

— Ты это что мне дружинника портишь? — несколько запоздало вмешался командор. — Ты что, и собственного отца прибить способен? Тоже мне творческая личность!

— Да я бы своего отца — если б мне головой поручились, что это точно он, так как я его и в глаза не видел, — вон с той стеночки да прямехонько в море, головкой вниз. Он же меня, стервец, еще младенцем сиробабым продал, хорошо я от них вовремя ноги унес да к кузнецам в подручные пристроился. Так вот, любезный мой кормилец-князюшка!

— Хм, — смущенно прокашлялся Юрг — ну не ладилось у него с воспитательной работой в коллективе, хоть застрелись! — У тебя, конечно, случай особый, но в целом родителей следует почитать.

— Сам-то, поди, не больно почитал-то?

— Я, знаешь, тоже вроде безродный, так что ты меня напрасно князем величаешь.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Сэнни, — послушаем про твоих предков, а то мне как-то и в голову не приходило раньше поинтересоваться твоим генеалогическим древом!

Пы смущенно переминался с ноги на ногу — вести разговор о предках супруга высокородной принцессы следовало, по его представлениям, не иначе как в королевском Диване, а не так-вот, походя, на травке с колокольчиками. Но принцесса явно придерживалась другого мнения, стараясь отвлечь дружинника от пережитых обид:

— Я слушаю тебя, благородный эрл!

— Ну сейчас ты перестанешь величать меня благородным. Хотя история эта, надо сказать, печальнее некуда. Стоял себе большой беззаботный город, а жителей в нем, если еще и гостей прибавить, было, наверное, поболее, чем на всем зеленом Джаспере. И вот в один самый обычный, никем не угаданный день земля под ним… А что, разве на Равнине Паладинов никогда не было землетрясения?

— Только на самом дальнем севере, — быстро ответила принцесса, — это когда джаяхуудла созывает ледяных троллей, стуча копытом по вечному льду. Но продолжай, муж мой.

— Ну, да. Джаяхуудла. Копытом. Что-то я плохо представляю себе копыто, от одного удара которого рухнул бы такой город… А потом еще несколько морских волн. Короче, хоть со всего мира и слетелись все до единого спасатели и поисковики, а откопать живых удалось ох как немного. Говорят, меня нашла собака. Лохматая шалая дворняга, которая работала лучше любого добермана. Когда она состарилась и ее из отряда спасателей списали, я ее к себе взял, в интернат.

— Куда, куда?

— А это такой большой дворец с фонтанами и бассейнами, куда собрали всех детишек, у которых не нашлось родни, а сами они по малолетству и имени своего не помнили,

— Откуда ж тогда стало известно, что ты — из рода Брагинов?

— Да не было у меня никакого рода! Брага — так собаку звали.

Харр, обманутый беззаботным тоном командора, весело заржал:

— Знал бы король Алэл, что ты псовой кличкой наречен, ни в жисть бы за свой стол не допустил!

И тут в моне Сэниа впервые взыграла королевская кровь:

— Как смеешь, смерд?! Пусть мой муж, благородный эрл и бесстрашный воин, и не запомнил своих родителей — да будет благословен их прах в далекой Земле, — но они могли принадлежать только к знатнейшему роду, иначе меня… то есть я… О древние боги, да я же с первого мига нашей встречи чувствовала, что это так!

Юрг ошеломленно замер. До этого момента ему и в голову не приходило задуматься над тем, что чувствовала его будущая супруга в тот первый миг, когда он так бесцеремонно нарушил одним махом не менее половины пунктов дворцового этикета. Что она думала — он знал: ей померещилось, что вернулся ее первый муж. На Джаспере привыкли к чудесам. Но вот теперь оказалось, что кроме этого она почувствовала и какие-то флюиды древних голубых кровей… Он искоса глянул на жену. Она уже овладела собой и не менее его была поражена собственной эскападой. А может, ей просто набила оскомину дурашливая развязность этого голенастого песельника? Кстати, загостился он тут, чувствует себя как дома (хотя он, наверное, повсюду ведет себя бесцеремонно) — надо будет как-нибудь вечерком послушать его куплеты и баллады, серенады и застольные песни, наградить позолоченным мечом пофасонистее… нет, двумя мечами… да хотя бы и тремя… и дюжиной кинжалов… да что там мелочиться — увешать его оружием с макушки до сапожных пряжек, пусть себе на это богатство купит рыдван на восьми колесах, обзаведется собственным гаремом… Только не сегодня. Сегодня вечером пусть еще поразвлекается тут, хотя бы и попоет, и можно будет на пару часиков мотнуться на Барсучий, связаться хотя бы по телекому со Стаменом…

— Где ты, муж мой, любовь моя?

Он встрепенулся — мона Сэниа глядела на него встревоженно и печально: — С кем ты, муж мой?

— Со Стаменом, — честно признался он. — Врачи талдычат: ураганное заживление, чудеса экстрасенсорной терапии!.. А я же вижу — внутри у него словно стержень надломился, и вот он-то не заживает, не срастается.

Мона Сэниа вздохнула так незаметно, что никто, кроме Юрга, этого уловить не мог:

— Ну разумеется. А то потом у нас еще будет яйцо, которое нужно будет охранять, а затем и беспомощный птенец… Лети сейчас. Забери оставшиеся офиты. А если будешь в этой… как ты называл… клинике — пусть тебе сведут заклятие живого серебра с мизинца.

Юрг невольно опустил глаза на собственные руки — он как-то и позабыл, что левый мизинец, которым он пожертвовал, чтобы найти живую воду, а потом прирастил прямо так, как отрезал, в синтериклоне скафандровой перчатки, сохранил на месте приживления неширокое серебристое кольцо, которое было неотделимо от его плоти, словно стало ее частицей.

— Ну нет! — он зябко передернул плечами. — Еще резать начнут… Бр-р-р! Я врачей боюсь. А тебе что, это мешает?

— Мне — нет.

— А я и позабыл про это. Как-нибудь к сибилле подольщусь, он мне за пару фианитов одними заклятиями это колечко снимет.

— Как же! — не мог не вмешаться по-Харрада, и так промолчавший на удивление долго. — Он тебе еще в нос подвесит! А если не в духе будет, то и на…

— Харр! Я улетаю… ненадолго. Останешься при принцессе, развлечешь ее как умеешь. — Юрг повернулся на каблуке, выискивая глазами ничем не занятого дружинника. — Ких, давай-ка по проторенной дорожке — на наш Барсучий, Там уже новые посылки с офитами приготовлены, неловко пренебрегать, хотя и того, что уже на Джаспере, всем за глаза хватит. Ну, Сэнни, не грусти Я скоро.

Он исчез так поспешно, что у моны Сэниа сердце захолонуло. А что если кроме Стамена его притягивает и еще кто-то? Если судить по Таире, то земные женщины все как одна прекрасны, не чета джасперянкам.

Она встряхнула головой, так что вороные кудри, рассыпанные по плечам, метнулись, словно грива у норовистого коня. Довольно! И где это твоя природная гордость, принцесса Джаспера? Как ты могла допустить мысль, что тебе можно изменить?

Она стремительно повернулась, отыскивая глазами того, на ком можно было бы выместить свой ослепительный, как вспышка десинтора, приступ ярости. Сейчас она…

Ну а что, собственно говоря, сейчас? Разогнать сервов. Накричать на Харраду. Перепеленать Ю-ю. Когда он исчез, в жизни не было места ничему другому, кроме того, чтобы вернуть его, такого крошечного и беспомощного. Но вот он вернулся, и даже этого ей не хватает не только для полного счастья куда там! — а для той жизни, которую она воспринимала как естественную. Что же делать, что делать?

— Эрромиорг, копей! — крикнула она, отсылая свой голос в далекий замок и нисколько не сомневаясь, что через несколько секунд на проплешине за воротами Бирюзового Дола ее уже будут ждать оседланные скакуны. Но это не будет ни боевой вороной Асмура, ни спутница ее своенравной юности, пленительная сиреневогривая кобылка. Просто добрые кони.

— Харр, за мной.

— Слушаю и повинуюсь, ха! Только меч…

Она слышала, как он гулко топает у нее за спиной, со свистом вытаскивая свой недавно обретенный меч из ножен и толчком загоняя его обратно. Не наигрался еще.

— Вот ежели нам по дороге попадется дэв или, на худой конец, лешак заплутавший…

— Помолчи, сделай милость!

Просека была наполнена густым предвечерним звоном невидимых насекомых, стрекотом не то пичуг, не то крошечных зверьков наподобие свяничей, но главное — в нее сливался с окрестных холмов терпкий хвойный настой, отцеженный с кедровых крон полуденными солнечными лучами и смешавшийся с колдовским ароматом только что отцветшего папоротника. В этом золотисто-чащобном мареве, казалось, медлительно и торжественно вызревали призраки чудес, сотворенных для кого-то другого — не для нее. И даже для гнезда, которое нужно было сотворить где-то здесь, вдалеке от Бирюзового Дола, эта узкая прорезь в почти непроходимой заросли напитанного морскими ветрами хвойника была слишком неуютной, прямолинейной. Для гнезда требовалась заповедная ложбинка, а отыскать ее можно было только с воздуха. Мона Сэниа досадливо оглянулась на своего спутника — тихрианский бродяга, которого не смущали никакие тяготы наземных дорог, смертельно боялся высоты. Если поднять в воздух крылатого скакуна, то и харрадов конь устремится вверх, и уж тут-то трусоватый, как и все задиры, менестрель поднимет такой переполох, что сгонит с гнездовий оба птичьих базара, прилепившихся к восточному окончанию Игуаны.

Принцесса досадливо поморщилась. Надо было взять в сопровождающие кого-то из своих. Она не сделала этого, стараясь каждый раз оставлять наиболее надежную охрану возле малышей. Свои… Может быть, их восторженная влюбленность — это именно то, чего ей так не хватало в последнее время? Каждый из них и сейчас, не раздумывая, отдал бы за нее свою жизнь; разница была только в том, что раньше это было бы готовностью пожертвовать собой ради прекрасной и желанной женщины, а теперь — ради бесконечно чтимой повелительницы. Но для нее, с детства привыкшей…

И тут черная четырехпалая рука бесцеремонно легла на ее поводья, а другая воровато скользнула, обнимая за талию. Конь чутко дернул головой и остановился как вкопанный.

— Ну так что, перепелочка ты моя непуганая, — проворковал над ее ухом завораживающий, с томной ленцой, басок менестреля, — может, нам и впрямь поразвлечься, раз твой князь не против?

Стремительно бледнея от бешенства и отвращения, она вздернула коня на дыбы, так что его страшные, в шипах, копыта мелькнули перед самым носом незадачливого кавалера.

— Да ты что, дуреха? — в его крике послышалось искреннее недоумение. — Я же не с охалки, а жалеючи…

А вот это был уже полный беспредел. Руки, привыкшие к боевому мечу, не соразмерили силы удара. Харр, как и все кочевники не признававший стремян, вылетел из седла, и в этот миг оскорбленное и мстительное воображение принцессы выметнуло на пути его падения невидимую пелену, которую все джасперяне именовали стародавним, ничего не значащим словом «НИЧТО» и, пройдя, сквозь эту неощутимую границу джасперианского мира — и того химерического, который был подсказал принцессе ее дурманящей разум яростью, он с размаху плюхнулся в самое гнилостное, самое стылое, самое бескрайнее во всей Вселенной болото. В последний миг искра сострадания кольнула ее сердце, и она осветила зеленую ночь, простершуюся над неоглядной топью, жутковатой вспышкой одинокой звезды.

"Вот и пусть постранствует, — сказала она себе, одновременно пытаясь унять бившую ее дрожь и силясь улыбнуться — то и другое не очень-то у нее получалось. — Помыкается по такому-то свету. Охладится. И больше о нем не думать! "

Она пригнулась к шее коня, поднимая его в полет. Ветер и хлестнувшие слева игольчатые лапы исполинских деревьев вернули его к действительности. Не на прогулку же она выехала — надо искать место для Кукушонкова отпрыска. Она вдруг поймала себя на том, что думает о будущем птенце совсем как о человеческом детеныше. А почему бы и нет? Кукушонок — не поводырь в отставке. Он — член семьи.

Белая тень скользнула над ней — Гуен, пропадавшая неизвестно где все последние дни. Еще одно существо, состоящее со всеми ними в непонятных родственных отношениях. Исполинская птица легла на левое крыло, вместе с конем описывая широкий круг над лесистым островом, протянувшимся с запада на восток, точно гигантский ящер, подставляющий южному солнцу свой правый бок. Сходство подчеркивали четыре крошечных островка, попарно прилепившиеся к каждому боку — во время отлива они смыкались с сушей, так что на них можно было перебраться, не замочив ног. До сих пор ни у кого из островитян не появлялось желания совершить экскурсию на эти неуютные скалистые выступы, так же как и Бирюзовый Дол, несомненно, вулканического происхождения, тем более что два из них были непроходимо загажены сонмищем морских птиц; ввиду их сходства с игуаньими лапами их так и называли — Правая Передняя, Левая Задняя… Сокращенно ПэПэ, ЭльПэ, ПэЗе и ЭльЗе, а между собой, когда это не могло коснуться принцессиных смуглых ушек, дружинники величали их по-своему: Попа, Лопа, Пиза и Лиза. Копь и сова набирали высоту, так что все четыре «лапы» были видны сверху одновременно.

— Послушай, Гуен, — крикнула мона Сэниа, заглушая свист воздуха, рассекаемого кожистыми крыльями ее коня, — а если бы ты хотела свить гнездо — где бы ты это сделала?

Желтые солнечные глаза уставились на принцессу холодно и бессмысленно. Ах да, она ведь понимает только зычные команды, к которым приучила ее Таира… Но в следующий миг тугие белые перья сложились так, что птица стала похожа на наконечник громадного копья, направленного безошибочно на левый передний мыс. Конь едва поспевал за нею. Шелест игольчатых лап под его брюхом, потом отвесный обрыв с четкими уступами ступеней и обломки легкого мостка, переброшенного на островок, отделявшийся от массива суши во время прилива. Вогнутая верхушка конусообразного мыса была пестрой, словно ее забрызгали краской с кисточек Ардиени. По краям что-то настораживающе поблескивало.

Это место было миниатюрной копией Бирюзового Дола — радужная плошка не более тридцати шагов в поперечнике. И с какой-то сероватой дырой посередине.

Копь сложил крылья и следом за Гуен бережно опустил свою всадницу на многоцветный ковер. Не сходя с седла, она огляделась.

Пегая пелена, устилавшая впадину, оказалась безобидным мхом, а глинистая масса в середине — разрушенным свяничником; у солнечной стены был сооружен каменный навес из плитняка, в глубине которого виднелся нетронутый временем алтарь из белого камня, не загаженного ни плесенью, ни лишайником. Золотая фигурка свянича тускло мерцала в тени каменного козырька. Это место было священно, но не вызывало ни трепета, ни благоговения — здесь было просто тепло и покойно. Пушистый, завораживающий своей шелковистостью мох так и манил ступить на него босыми ногами, и, опустившись на него, можно было бы часами предаваться неспешным и несуетным мыслям. Но вот заниматься любовью здесь было бы просто неловко — уж слишком царственно и равнодушно взирало на гостей золотое жуковатое существо, забытое здесь много десятилетий назад.

— Спасибо, Гуен, — сказала мона Сэниа и, перегнувшись с седла, впервые рискнула погладить тугие белые перья.


Поздно вечером, когда, уложив малышей, мона Сэниа ожидала мужа, в притемненных спальных покоях зазвучал голос. Он то утихал до едва различимого шелеста, то резал ухо пронзительными металлическими нотами — так всегда бывает, когда звуки пересылает кто-то другой. Это было естественно Ких никогда не слыл виртуозом в области передачи голоса.

Поразило мону Сэниа другое — какая-то несвойственная Юргу потерянность.

— Мне придется немного задержаться… Ты понимаешь, это очень нужно…

— Что со Стаменом? — перебила она его.

— Со Стаменом? Со Стаменом все в порядке… То есть так же. Просто мне нужно слетать на космодром. Киху передали картинку по видеосвязи, он меня перебросит.

— Что…

— Сэнни, я не знаю, что будет. Вернусь — расскажу.

— Я сейчас возьму Юхани и буду рядом с тобой.

— Ох, только не это!

Она отшатнулась, точно ее ударили. С трудом разжала губы:

— Юрг, это… женщина?

— Да, да. О черт, все слова из головы вылетели… Юшку береги. Я скоро.

И — все. Тишина.

Она подняла с пола походный плащ, зябко закуталась. Впервые ее муж был в беде — и оттолкнул ее, когда она захотела встать рядом. Маленький кораблик, служивший им спальней, позволял сделать всего шесть шагов вперед — и столько же назад. Так она и металась, взад — вперед, налево — направо, точно жучок-водомерка на тихой заводи, пока в соседнем шатровом покое не раздался едва уловимый серебристый звон.

Сэниа замерла и вскинула голову — ее насторожила неопознаваемость этого мелодичного, совсем не опасного звука. Не оружие. И не посуда. Музыка?

Она выхватила из-под подушки маленький десинтор (на одной планете с крэгами жить — с оружием не расставаться!) и, загасив светильник, осторожно выглянула в соседнюю комнату — там, в плоской серебряной чаше, забытой на столе, наливалось живым свечением небольшое перламутровое яйцо, и жуки-фонарщики, не решаясь приблизиться, пугливо кружили над ним.

* * *

Юрг вернулся только к полудню — измотанный, растерянный и виноватый. Сразу прошел в детскую, даже не заметив Кукушонка, настороженно оберегающего свое яйцо, уселся прямо на пол возле колыбели, свесив руки между колен. Поматывая головой, словно пытаясь отогнать от себя кошмар прошедшей ночи, проговорил:

— Вернулась жена Стамена. — Мона Сэниа поняла, что он не в силах произнести: «мать Таиры». — Из марсианской кругосветки. Я не мог понимаешь, не мог, не имел морального права взвалить на Стамена ЭТО…

Она поняла, что значит «это» — Юрг не позволил Стамену пройти еще через одну муку — рассказ о гибели дочери. Принцесса не могла понять другого: что такое «моральное право», но почувствовала, что сейчас не время для расспросов. Командору и так досталось. Она опустилась рядом с ним на ковер, прижавшись щекой и теплым обручем офита к его руке.

— Сэнни, — прошептал он едва слышно, — что нам делать, чтобы уберечь нашего Юхани?..

Принцесса сама задавала себе этот вопрос тысячу тысяч раз, но сейчас, когда он с таким отчаянием прозвучал из уст мужа, чаша ее материнских страхов вдруг переполнилась.

— Мы найдем Светлячка, — твердо проговорила она, подняв на Юрга потемневшие до черноты глаза, — и после этого Юхани всегда и везде будет с нами — в путешествиях, сражениях, любой беде и опасности. Принц трех планет не должен расти под моей юбкой!

И Юрг даже не удивился. Только пробормотал:

— Так ведь сколько еще придется искать…

— Кукушонок снес яйцо. Птенец подрастет быстро, Пы уже сейчас ни о чем другом не говорит, кроме того, как будет с ним нянчиться. Сейчас они с Флейжем пух собирают для гнезда.

— Где место нашли?

— Гуен подсказала — на Левопередней.

— Надо будет посмотреть. Пригони нам с Харром по кобылке…

— Я отослала Харра назад, — быстро проговорила она, опуская глаза. Что-то утомили меня его шуточки. Остроумие, уместное в конюшне, но не возле колыбели нашего сына.

Ого! Это была речь королевской дочери.

— Как это — назад? — не понял Юрг. — На Тихри?

— Надеюсь. — Мона Сэниа вспомнила абстрактное болото и невольно поежилась. — У него будет возможность попутешествовать по незнакомым землям. Ты недоволен?

— Нехорошо. — Юрг потер подбородок. — Я же обещал ему свой меч!

— У него один из лучших мечей из моей оружейной!

— Я обещал — свой.

— Пусть будет так — я ему переброшу и твой тоже. И еще дюжину. Для Тихри это — несметное богатство. А сейчас займемся гнездом.

— Знаешь, а ведь мы так и не слушали его песен…


Яйцо росло не по дням, а по часам, и в перламутровых переливах его нежной, чуть тепловатой скорлупы все явственнее проступали голубые оттенки то ли отсветы летнего моря, притихшего у подножия скалистого островка, то ли память о пронзительной, унаследованной от отца синеве глаз маленькой Фирюзы. Пыметсу, бессменно обосновавшийся под каменным козырьком, то и дело подсовывал под него невесомую пену гагачьего пуха, доставляемую с птичьего базара неугомонным Флейжем. Так же неотлучно находились возле яйца еще два стража: Гуен и Кукушонок. Все трое ревниво поглядывали друг на друга, словно каждый из них чувствовал себя единоличным родителем будущего птенца. В неистовой преданности Пы принцесса не видела ничего удивительного: младший дружинник, туповатый и неповоротливый всюду, кроме поля боя, вызывал легкие, хотя и не всегда безобидные насмешки собратьев по оружию, и вот теперь ему именно ему! — было поручено дело первостепенной важности: выведать название той звезды, возле которой находилась родина Шоео.

Но Юргу, ежедневно навещавшему гнездовье и внимательно приглядывающемуся к сыну верховного судьи, чудилось иное — безотчетная радость при одной мысли о том, что с ним снова будет его собственный крэг…

Малыш вылупился на девятый день, едва первая луна выбелила пестрые мхи гнездовья. Мона Сэниа и Юрг, появившиеся здесь сразу же, как до них долетел восторженный зов Пыметсу, с естественным восторгом разглядывали крошечное пернатое чудо. Новорожденный птенец, не крупнее голубя, тем не менее был точной копией взрослого крэга, ничем не напоминая мокрых беспомощных малышей, появляющихся в гнездах обыкновенных птиц. Белый на первый взгляд, он сохранил на своем оперенье тот голубоватый перламутровый отлив, который был присущ скорлупе яйца; клюв, коготки и изящный хохолок были темно-голубыми.

— Фируз! — негромко позвал Кукушонок.

И новорожденный крэг, в первый раз расправляя подсвеченные луной лазоревые крылья, легко порхнул навстречу родителю.

— Прелестно, — прокомментировал Юрг. — Урыдаться можно.

Мона Сэниа встревоженно вскинула ресницы — так ведь верного Кукушонка и обидеть недолго.

— Не будем им мешать, — проговорила она, отступая назад и увлекая за собой мужа. — Подрастай побыстрее, Фируз, ты — наша единственная надежда!

А очутившись у себя в спальном покое, она недоуменно взглянула на Юрга:

— Что с тобой, муж мой, любовь моя? Разве можно оскорблять того, кто нам верен?

— Да у меня и в мыслях не было! Хотя — крэг все-таки…

— Его воспитают Гуен и Кукушонок, а верность завету — в природе крэгов. Не их беда, что венценосный синклит заставляет их творить зло…

— Сэнни, да что с тобой? Еще немного, и ты начнешь этим тварям клювики вытирать!

— Я только справедлива, чему учили меня с малолетства (ого, снова речь королевской дочери!). Всем нашим джасперианским крэгам я свернула бы шеи, последовательно, поодиночке и с наслаждением. Но Кукушонок и его сын исключение. Значит, могут быть исключением и другие. Кстати, что ты сделал с золотым яйцом, которое предназначалось нашему Ю-ю?

Юрг задумчиво почесал в затылке:

— Если память мне не изменяет — выбросил на помойку. До того ли было!

Их глаза встретились, и оба поняли, что думают об одном: если бы не обстоятельства, может быть, у них бы сейчас было на одного члена семьи больше.

— Сделанного не воротишь, — вздохнул Юрг. — Будем теперь надеяться на то, что наша кроха окажется акселератом и будет расти так быстро, как предсказывал его папаша.

Он хотел еще добавить: а много ли мы знаем об истинной природе крэгов и что в нее заложено? Но промолчал, потому что ответить на этот вопрос Сэнни не смогла бы. Вот разве что Алэл…

А Фируз, кажется, действительно был акселератом. Через неделю он был уже величиной с фазана, через две — с глухаря, через месяц он уже укутывал плечи Пыметсу легким перовым покрывалом, и принцессе пришлось пожертвовать своим единственным зеркалом, привезенным с Барсучьего острова, чтобы ее младший дружинник, точно красна девица, мог постоянно любоваться шелковистыми павлиньими переливами, которые ласково попыхивали на молочно-бирюзовой поверхности его живого убора. Юрг ворчал что-то про «нарциссов комплекс», но все меры перевоспитания самовлюбленного молодца решил отложить до того времени, когда он выполнит свою задачу. Темные, как египетская ляпис-лазурь, коготки еще не дотягивались до запястий, и, чтобы удержаться на плечах молодого хозяина, Фируз вцеплялся в тонкий обруч офита, так что крылья, обвиваясь вокруг головы, превращались в затейливую чалму, увенчанную горделивым хохолком. Залюбуешься. И чтобы это любование не перешло все мыслимые границы, Юрг придумал для Пыметсу нелишнюю тренировку: по его просьбе Сорк нарисовал по памяти все магические карты, бывшие в игре с эрлом Асмуром; перед дружинником складывали колоду, из которой попеременно изымали какую-нибудь пару карт, и он должен был за одну-две секунды установить, каких картонных картинок не хватает.

Худо-бедно, а к концу месяца он с этой задачей уже справлялся.

И все-таки когда мона Сэниа, поутру появившись в пестроковровой плошке на верхушке Левопередней, сказала: «Пора!» — Пы побледнел и хватанул воздух ртом. И что он волновался — ведь в прошлый раз отправился в отцовский замок с легким сердцем, хотя и с той же задачей? У принцессы удивленно дрогнули брови, но нечаянная мысль — а не девицу ли какую вспомнил дружинник, что так взволновался — остановила чуть не сорвавшийся с губ вопрос. Впрочем, ответить на него Пыметсу все равно не смог бы: его томило неясное предчувствие, угнездившееся непонятно где — так перед медленно вызревающей грозой каждая жилка в теле наливается тягомотной стынью… А ведь мечтал, что полетит в отцовские хоромы, как молвь-стрела легкокрылая, несущая солнечную весть.

Но счастье вернулось к нему полной мерой, как только он почувствовал под сапогом гулкий камень отцовского двора. Он размашисто шагал по серым плитам, неся на сгибе локтя, точно кречета, диковинную голубовато-перламутровую птицу, какой не видывал еще никто на Джаспере, и все многочисленное семейство верховного судьи, высыпавшее из хоромины, позамирало, разинув рты. Пы с изумлением отметил, что все они как один были в новеньких обручах с черными глазками, но тут же следом выметнулись сервы, да не какие-нибудь кухонные, а парадные, изукрашенные резьбой и воронеными накладками с цветным стеклом вместо самоцветов — раньше таких брали на приемы да балы, чтобы несли за хозяином плащ, а если вдруг подвернется благодатная оказия, то и все остальное, вплоть до исподнего.

Но сейчас парадные сервы несли шесты с перекладинками, тоже причудливо изукрашенные, и на верхушке такого сооружения лениво ниспадал всем своим оперением сонный крэг. Теперь вот так, значит. Пы знал отца — если что заводилось при королевском дворе, то он, как верховный судья, первым перенимал новшество, чтобы в случае чего иметь право попенять тому, кто к монаршим нововведениям недостаточно внимателен.

Братья и сестры, все, как и он сам, черноволосые и низколобые, остолбенело следили за его триумфальным шествием; когда же он приблизился к кованой двери, даже днем угрюмо затворенной от солнечных лучей (скуп был батюшка-судья, ковры берег старинные, чтобы на солнце не повыгорали), обе створки вдруг широко распахнулись, и на двор, распрямляя квадратные плечи, вывалился глава семейства собственной персоной. Видно, углядел сына в узкое, как бойница, оконце и не выдержал, не стал дожидаться, как в прошлый раз, в гостевой зале, точно встречал чужого. Пыметсу открыл было рот, чтобы проговорить все то, что было хорошо заучено и десятки раз отрепетировано (чтобы не брякнуть лишнего), но, поперхнувшись, замер: на глазах никогда не знавшего жалости рубаки подрагивали две крошечные мутные слезинки.

Потому-то он и не заметил, что следом за отцом появился серв с кроваво-красным недремлющим крэгом, и остальные птицы вдруг разом встрепенулись, словно по команде, и уставились на юного сородича ледяными оценивающими глазками.

Ну а дальше, как и следовало ожидать, был учинен пир до самой последней лупы, с обязательным непомерным обжорством, от которого воздерживался только сам судья — надо же форму держать! Пыметсу говорил немного, расчетливо отмеряя слова. Да, высокородная принцесса вспомнила заслуги бессменного судьи и справедливо рассчитала, что негоже оставлять его без законного наследника должности. Старший сын — он и есть старший сын. Утеха и гордость отеческая. Мощь и отвага ее дружины. Пока верховный еще в силе, пусть не опасается, места его никто лишать не намерен, а сын, если он не возражает, пусть пока остается в дружине. Сегодня же она прислала доблестного Пыметсу только для того, чтобы отец увидел, сын его снова обрел собственного поводыря, как и положено по древнему Уговору, и в любой момент, по воле батюшки, может занять его место при королевском дворе. Теперь ему стыдиться своего крэга не придется, не захудалый пестряк какой-нибудь, диво несравненное, каковому и принцы позавидуют. А откуда?

Тут все было строго обдумано, чтобы не соврать лишнего. Девку Скюзову отбили у болотных поганцев. Со страху раньше времени родила и теперь помирает, а единственный оставшийся при дружине крэг, пестряк Гэля покойного, тут оказался на высоте — снес яйцо красоты невиданной, пожалел малютку-сиротку. Но принцесса мудро постановила, что раз уж дитя родилось зрячим, то нечего к ней крэга подпускать — ему, Пыметсу, он нужнее, чтобы без сраму и стыдобы свой пост при короле занимать, как по Уговору положено.

За благостное решение ненаследной королевны поднимался кубок за кубком; перепившись, помянули всю дружину поименно, не забыв и павших, сдержанно осушили еще по одной — за супруга своенравной моны. Дошли до новорожденной, появлению которой и был обязан Пыметсу своим обретением — ну тут винные реки опять зажурчали над непросыхающими скатертями. Мать ее болезную помянули подняли за здравие. Пыметсу, повысив голос, сокрушенно возразил: никакой надежды не осталось, последнюю просьбу твердит страдалица: отыскать ее крэга, утерянного в жавровых болотах, и по чести и Уговору доставить его на любую далекую землю, по его выбору.

Братья в один голос вызвались в дружинный полет.

— Мой крэг — моя и честь, — гордо заявил Пыметсу. — Так что, глаза ополоснув, не худо бы в колоду заветную глянуть — что там для разгула молодецкого предуготовлено…

— За разгул молодецкий! — дружно грянули братья.

Никому и в голову прийти не могло, что все это представление было затеяно с единственной целью просмотреть обновленную колоду магических карт.

И не братьев да сестер, не отца, еще отнюдь не престарелого, с таким блеском водил за нос Пыметсу — нужно было обмануть крэгов, которые, несомненно, уже знали о похищении из болотного замка беременной Касаулты ведь действительно, мотается же ее неприкаянный крэг где-то над болотами, вопит небось о помощи. Но о том, что делается в заповедных стенах Бирюзового Дола, не должен был знать никто, кроме допущенных на Лютые острова. Крэгам, разумеется, известно, что по их присуждению принцесса с семейством и дружиною обосновалась где-то в морском лабиринте, но — и только. К счастью, пиршество набирало размах с такой стремительностью, что никто из судейского дома просто не успел проявить опасное любопытство. Сам же виновник торжества незаметно выплескивал кубок за кубком через плечо, стараясь, однако, не попасть Фирузу на хвост. Все равно одежа на спине прилипла и парила, пробирая винным паром от хребтины до пупа насквозь. Пы незаметно почесывался.

А когда последняя луна стала клониться к замковой стене, он шумно рыгнул, утерся и достаточно неверным шагом направился в малый хоронушный покой, где под чеканным изображением венценосного крэга хранилась шкатулка с магической колодой.

Многодневные тренировки не пропали даром — через минуту он уже стоял на вечноживых колокольчиках Бирюзового Дола.

Принцесса, так и не сомкнувшая глаз за эту ночь, босиком вылетела на порог:

— Ну?..

— Могильный Гриф и Сорочья Свадьба, моя госпожа! — торжествующе возгласил Пыметсу из рода могучих Тсу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛИХИЕ ВРЕМЕНА

I. Лихолетец

Что-то держало его за ноги, и Харр осторожно скосился вниз; в свете ослепительной зеленой звезды, злобно сиявшей на черном небосводе, он ничегошеньки не углядел, кроме того, что роскошные белые сапоги по щиколотку утопали в какой-то навозной жиже. Он потихоньку вытянул одну ногу из этой мерзости, потряс ею, как цапля, и чуть было не сделал шаг вперед. Но инстинкт прирожденного странника вовремя остановил этот порыв, болото — дело коварное, сейчас он на твердой кочке, а на чих впереди — может, и зыбучая трясина. И добро бы это было на родимой Тихри, делла-уэлла Тихри, по которой он вдруг ощутил едкую, как свет этой змеиной звезды, тоску; но небо было черным, как ни на одной из дорог его родины, и безлунным; стало быть, его отправили куда-то подалее от принцессиного острова. Глухомань была еще та, так что пришлось помянуть капризную королевну недобрым мужским словом. И не таких обхаживал, и венчанных, и невенчанных, — и не выдрючивались, поди. Обиходила гостя, одним словом.

Однако надо было выбираться отсюда, а не досаду лелеять. Так и стоя на одной ноге, он вытащил длинный свой меч и, слегка наклонившись, потыкал перед собой. Твердо. А со стороны небось журавль журавлем. Крупная птица припомнилась недаром: на бескрайнем болоте не чувствовалось ни малейшего шевеления; если вода в нем отравная, так и лягушки не поймаешь. Нет, надо выбираться. Он твердо поставил ногу и снова ткнул мечом. Опять твердо. Странное болото. Он ткнул в третий раз, и меч пошел в чем-то упругом, точно хрящ. Попробовал пошевелить им — зажало. Дернул обратно, обливаясь потом не поломать бы! Оружие-то бесценное. Вышло легко, только на острие повисла какая-то клейкая сопля. Для надежности он ткнул чуть подалее, и в этот миг почва под ним угрожающе качнулась.

Подавив вскрик, он раскинул руки, удерживая равновесие. Под ногами что-то подымалось, точно стоял он на щите. Только щит-то был неправдоподобно велик. Внезапно слева и справа возникло какое-то трепыхание, точно два длинных плавника, сходясь углом к невидимой пока голове, забили по мелкой воде. Твердь под ногами все подымалась, и вот уже стала видна и голова того чудища, на спине коего он так некстати — а впрочем, может быть, и кстати очутился. Голова была некрупная, не больше единорожьей, и походила на змеиную. Плоская спина, вымощенная квадратными чешуями величиной с добрый щит, была треугольной, и от торчащего копьем хвоста до этой безобидной на первый взгляд головы приходилось не менее двадцати шагов. Так что, учитывая короткую шею страшилища, можно было не опасаться, что оно обернется и достанет своего непрошенного седока.

Кожистые плавники продолжали размеренно шлепать по болотной жиже, но вряд ли их одних хватило бы для того, чтобы так плавно, словно играючи, продвигаться вперед. Видно, под брюхом мелко семенила не одна пара перепончатых лап. Только куда вот они его привезут?

А везли уже долгонько. Злая звезда склонилась влево, не потеряв, однако, яростного блеска; край неба на противоположной стороне начал светлеть, приобретая нежный яблочный оттенок. Конца же ровной зеленой глади не предвиделось. Присесть было некуда: чешуйчатую спину гигантского плавунца покрывала жидкая грязь; Харр расставил ноги и оперся на меч. Так можно было и подремать. Вот он и задремал, убаюканный мерными хлопками плавников по плескучей податливости воды. А когда, словно от толчка, снова открыл глаза, прямо перед ним подымался из воды молочно-зеленый полукруг блеклого светила, перечеркнутый каким-то темным крестом. И тут по всему — по жирной занавоженности воды, по злобной зоркости единственной звезды, по неблесткому свечению несуразно зеленого, словно неспелого, солнца, Харр по-Харрада, вечный странник, понял, насколько же далеко он теперь и от пыльной многодорожной Тихри, и от ласкового Джаспера — с его чистыми морями и многолунными ночами, страх перед которыми он научился так хорошо скрывать.

Он не очень четко представлял, где может быть расположен этот совсем другой мир — вполне достаточно было того, что он расстилался и спереди, и сзади, и слева, и справа. Да, так что там насчет того, что впереди?

Громадный солнечный диск, тусклый, как медное блюдо, которое на долгое время забыли в лохани с кислым молоком, позволял глядеть прямо на него, даже не прищуриваясь. Странное сооружение, перечеркивающее его точно пополам, было здоровенным шестом, торчащим прямо из воды. Сверху к шесту была прикреплена такая же массивная перекладина, и вокруг всего этого зеленым жгутом обвивался невиданной величины змей. Движение чудовищного плавуна замедлилось, он ткнулся носом в подножие столба и замер. Замер и Харр — ему вдруг показалось, что два этих монстра в сговоре и вот один услужливо доставил завтрак другому. Насчет завтрака это еще надо будет посмотреть, кто кого — голова змея приподнялась, и стала видна толстая шея, без зауженности, как у доброго копья перед наконечником. Значит, гад не ядовит и, провяленный на угольях, мог бы послужить запасом пищи не на один переход. Харр изготовил меч и потоптался, проверяя, не оскользнется ли нога при выпаде.

И тут вдруг ему померещилось, что головы двух чудищ, обращенные одна к другой, как-то совсем по-человечески задвигались, то кивая, то указывая в сторону, точно они беззвучно переговаривались между собой. Плавун шлепнул по воде и легонечко отодвинулся назад; змей мотнул тупым рылом в сторону зашедшей звезды, и Харра чуть не отбросило назад — с такой прытью его живой плот устремился влево. Вихрь брызг заклубился с обеих сторон — видно, они вышли на легкую чистую воду. Солнце скрылось за мелкими облачками, курчавыми, как баранья шкура, и на этом клубящемся фоне явственно проступили очертания громадной скалы. Плавун направлялся к ней. Харр напряженно вглядывался в темно-зеленую массу, гадая, то ли это голый камень, на который, выбираясь, не раз носом приложишься, то ли крыт он мхом, а плоше того — непроходимым кустарником, который хуже древесной чащи. Только это его сейчас и тревожило, а вот что за народ обитает на тихом затуманенном берегу, его нисколько не занимало — меч с ним, придет время, разберемся. Подгреб бы только добрый плавун к самому берегу…

И тут вдруг у подножия быстро надвигающегося на них утеса вспыхнуло два огня, точно раскрылись два глаза, и золотые чешуйчатые дорожки побежали по воде, тронутой легкой зыбью. Плавун, пофыркивая, шел точно посередине. Громада берегового камня надвинулась почти вплотную, и Харр, подобравшись к краю спины, изготовился прыгать в воду. Но чудище, не сбавляя скорости, нырнуло в зеленую темноту, и его седоку пришлось пугливо присесть — что-то засвистело над головой, вроде живое, Харр даже не успел испугаться, как несущий его гад вдруг резко притормозил, изогнулся — и его невольный седок, точно камень из пращи, вылетел куда-то вперед, через голову чудовища.

Приземление было мягким — на чуть влажный песок, Харр поднялся на ноги, радуясь сразу трем вещам: во-первых, тому, что он не догадался обнажить меч — хорош бы он был в этом кувырке с голым клинком на пару! — затем естественному разрешению проблемы с осклизлыми прибрежными камнями; ко всему прочему, кажется, и с поиском дороги обошлось — судя по сквознячку, в горе был проложен прямехонький туннель.

— Благодарствую, добрая скотинка! — проговорил он дружелюбно, оборачиваясь к невидимому чудовищу и кланяясь в темноту.

В том, как его сюда доставили, чувствовалась чья-то воля, и неведомого доброхота следовало поблагодарить. Плавун не ответил, вероятно, уснул.

Харр все-таки меч достал и потыкал им в стороны — над головой и по бокам означился свод. Ну, значит — вперед.

В темноте он как-то утратил счет времени, и когда впереди забрезжил свет, то никак не мог сообразить, долго ли он брел, нащупывая перед собой твердую почву. Под ногой мягко зашуршал пористый камень, угадались неширокие ступени, и он очутился перед спуском во влажную долину, поросшую какими-то зелеными тычками. Если это были деревья, то странно — как их не сломал первый же сильный ветер? Уж больно тонки.

Он безбоязненно шагнул на верхнюю ступень, потянулся, хрустнув косточками, и подивился собственной легкости. С голодухи, что ли, усох? Да рановато со вчерашнего дня-то. Он глянул влево — и подивился еще больше: над мягкими купами рыжевато-зеленых кустов подымалось строение, до того легкое в причудливом совмещении витых столбиков и только означенных дугами куполов, что первая Мысль была — не люди возвели такое, а кто-то летучий. Навроде анделисов. И ни камешка, ни бревнышка голого — чистая, свежая позолота. Да, не Тихри это — такую хоромину на долгую зиму-ночь не оставишь, поляжет под снегом и льдом. И не Джаспер — там все из тяжкого, неподъемного камня.

Он еще покрутил головой, восторгаясь увиденным, как вдруг на середине уходившей вниз лестницы возникло точно белое облако — откуда-то появился невиданный зверь, ростом чуть ли не с самого Харра. Белоснежная, с голубоватыми тенями, шерсть струилась с треугольной головы, увенчанной позолоченными витыми рогами, раскосые черные глаза глядели, казалось, в глубину камня, плавная поступь была бесшумной и какой-то обреченной. Диковинный козерог проплыл мимо, обдав менестреля снежной свежестью, и исчез в нагромождении добротно отесанных камней.

Харр призадумался. Похоже было на то, что его занесло прямо в дворцовые владения какого-то государя. А где двор, там и стража. Он на всякий случай спрятал за спину меч, чтобы не приняли за грабителя или, того хуже, подосланного убивца, и запрыгал вниз по теплым ступеням, стараясь держаться в тени. Достигнув низа, по проторенной дорожке, теряющейся среди деревьев-тычков, не пошел, а круто подался вправо, в нешумливую чащу. Сад или, скорее, лес быстро густел — появился подлесок, мелколиственный и какой-то лиловатый, пахнущий пряно до одурманивания. Потом пошли и вовсе колдобины да падучие стволы, и если бы не стародавняя привычка продираться сквозь чащу так же просто, как и сквозь толпу людскую, Харру пришлось бы несладко.

А вот насчет толпы здесь было негусто. Ветви, обломанные кое-где, указывали на то, что пробирался тут кто-то и до него, но скорее зверь, чем человек. И ни кострищ, ни мусору побросанного да цветов лесных, бессмысленно потоптанных, не наблюдалось. Харр пошел потише, приглядывая дерево с сучьями, чтобы залезть да оглядеться. Но таких не находилось — стволы были прямы и шершавы на добрых три-четыре роста, а затем сразу одевались щеткой густой зелени без сучков, длиною в локоть, не более.

Становилось все жарче, хотя зеленоватое солнце, красящее все вокруг нежным яблочным тоном, так и не появлялось из-за облаков. Харру удалось дважды напиться, встречая красноватые ржавые ручьи, но вот с едой было хренова-то. Что ж тут, ничто не зреет, никто не бегает? Он с досадой пнул разлапистый куст, пушистой шапкой разлегшийся на прогалине, и радостно чмокнул губами: под качнувшейся лапой приоткрылись продолговатые алые ягоды. Он присел, подымая ножнами меча тяжелые нижние ветви, и, нимало не опасаясь, начал набивать рот ягодами, сладкими, что бабьи уста. И не услыхал почувствовал, что кто-то еще таится поблизости, замирая от страха.

Он стал на карачки, пачкая жирной землей носки белых сапог, заглянул в подлиственную глубину — так и есть, бурый комок шерсти, скомканный лютым страхом, и часто мигающие белесые точечки глаз. У хищной твари око стоячее, зеленое. Проверенным лесным приемом он выбросил вперед руку с растопыренными пальцами и, хватанув побольше воздуха, задержал дыхание, перебрасывая между собой и зверем мысленный мосток. Глазки перестали мигать — жертва замерла, оцепенев. Для верности Харр издал змеиный шип, обращающий кровь в красную ледышку — и обед можно было брать голыми руками. Он ухватил зверька за отвислую шерстку на загривке и потянул из-под куста, ухмыляясь счастливому случаю. Сейчас костерок…

И тут в каком-то десятке шагов от него раздался пронзительный заячий крик. Да не заячий, нет — детский. Заученным охотничьим движением Харр подбросил зверька, перехватывая его за задние лапки, шмякнул головой о древесный ствол — теперь, поди, не убежит! — и как был, с обвисшей тушкой в одной руке и с невынутым из ножен мечом — в другой, ринулся на вопль. Продрался с треском через ломкие заросли, вляпался в какую-то лужу — и замер в удивлении: на прошлогодней листве, возле замшелого пня боролись две девки. Одна, во всяком случае, прижимала другую к земле.

— А ну, поди прочь! — гаркнул Харр, хватая ту, что сверху, за голое плечо и отшвыривая в сторону.

Девка, даром что плечи широченные, как у мужика, оказалась на удивление легка и пролетела шага три, пока не шлепнулась прямо на четвереньки. Что-то цапнуло Харра по руке — должно, ногти. Он с удивлением поднял бровь: девка разогнулась, как пружина, приседая и готовясь к прыжку. Вот только не хватало ему бабьей потасовки!

— Не моги на меня… — начал он.

И подавился словом, на него с очень смуглого, как жареное зерно, лица злобно сверкали светло-желтые, точно отравный болотный лютик, глаза. Губы набухшие, с вывертом, поцелуешь — малиновым соком брызнут. Зубы скалятся одной ровной костью, неделенные. Страсть!

— Тронешь Мади — горло перегрызу! — свистящим шепотом пообещала бешеная девка.

— Да нужна она мне! — пожал плечами менестрель. — У меня и без вас, придурошных, забот хватает. Сама ж ее чуть не до смерти затискала!

— Хочешь сказать — тебе одной Гатиты хватило?

— Пф! — только и удостоил ее Харр.

На сапог смачно шлепнула темная капля — умудрилась-таки стерва чем-то до крови порезать. Ишь, жмет в кулаке, то ли шип терновый, то ли коготь-напалечник…

— Ты, если всерьез борониться вздумаешь, — проговорил он спокойно и наставительно, — носи с собой ножик поздоровее. Ты девка дюжая, управишься. А не управишься — я научу.

Злости на нее почему-то не получалось. Скорее удивление.

— Не он это, Махида, — послышался снизу нежный шепоток.

— Не, не я, — подтвердил Харр, не имея, впрочем представления о том, что это двух таких здоровых девок напугало. — У меня одно дело: костерок запалить да вертелок соорудить. Поможете?

— Сдурел? — оборвала его та, что звалась Махидой. — Здесь?..

— А почему не здесь?

Удобный был приемчик — вот сейчас они расслабятся, перестанут видеть в нем врага и наперебой примутся рассказывать; так он и узнает, куда его занесла судьба-недоля.

Он пошарил взглядом по земле на предмет валежника или сучьев палых, и вдруг увидел ЭТО.

Вот почему младшая закричала не своим голосом, а старшая бросилась ей рот зажимать! Третья девка лежала, уставясь в небо выколотыми глазами, и по всему — по аккуратно взрезанной одежде, прикушенному языку и отсутствию крови было видно, что ее сначала придушили, а уж потом с безответной, но еще теплой, тешились.

— Это кто ж ее так?.. — пробормотал он, не подходя, впрочем, ближе, чтобы не перетянуть на себя беду. — Тут и анделис, поди, не поможет…

— Лихолетец, кто ж еще, — зло проговорила Махида. — Щитовые уже пропил, а ножевые еще не получил. Иначе у моего порога сшивался бы, а не беззащитную посередь леса стерег.

Харр из ее слов понял далеко не все — а скорее, не понял ровным счетом ничего, но расспрашивать сразу не стал: окажешь себя несмышленым — чести не дождешься. На сапог между тем снова капнуло; видно, жара не давала крови запечься.

— Ишь, напроказила, — досадливо проговорил он, протягивая Махиде левую руку. — На-ка, залижи.

Она приняла это как должное, и ее горячие, быстролетные пальцы привычно обласкали его задубевшую кожу; меленько трепещущий язычок тоже, видно по всему, знал свое дело отменно. Так. С этой, значит, мы поладим. Ишь, на колени пала и снизу глазом своим желтушным так и зыркает, так и приманивает… Его даже в жар кинуло. Ведь пока на голубом острову гостевал, на девок только издали любовался…

Но не здесь же.

— Будет тебе, — проговорил он хрипловато, принимая руку. — И так сгодится. А теперь идти надобно, родных покликать, а то как бы мухи поганые тело не обсидели.

Над погибшей, действительно, уже роились не то мелкие стрекозы, не то длиннокрылые мухи. Он оглянулся на другую девку — та так и осталась сидеть в траве, подтянув коленки к груди и опустив голову, только чтобы не видеть страшного. Руки ее машинально вытягивали из-под куста какую-то длинную мелкодырчатую сеть.

— Дом-то далек? — спросил Харр.

— Недалек, господин. Дай-ка, приму у тебя добычу.

Махида гибким движением поднялась на ноги, высвобождая из стиснутых пальцев полуостывшую тушку. Потом нашарила в траве такую же, как у Мади, сетку — только здесь трепыхались две довольно крупные птицы — и отправила туда же Харров обед.

— Ну, пошли, что ли? — ее дружески протянутая рука предназначалась подруге, а зазывный тон и недвусмысленное круговое движение бедрами нежданному попутчику. Словно тут двор стоялый, а не лес густой, где под деревом подружка расхристанная. Ну и ну.

Харр, почесывая за ухом, глянул на тело — не прикрыть ли плащом? Потом справедливо рассудил, что плащ у него один, могут и не вернуть; девок же много и время, судя по всему, на этой дороге лихое.

— Ну, кажите путь, а то я нездешний, — кинул он по-хозяйски.

Та, что звалась кратким, но приманчивым именем Мади, поднялась наконец-то с земли и скользнула мимо него, продолжая натягивать на смуглые плечики травяную сетку. Споткнулась о его здоровенную ножищу, и он инстинктивно протянул руку, чтобы ее поддержать, но она отклонилась, как стебелек, — даже не пугливо, а чуточку высокомерно. Наверное, и губки надула. Он не прочь был бы заглянуть в ее лицо, по обе подружки уже двигались впереди него по тропинке, перепрыгивая через бугристые корни деревьев. Обе были длинноноги, как тихрианки, и стройны, точно княжеские плясуньи. Вечный странник, Харр, естественно, начал сравнение двух девушек не с чего-нибудь, а именно с походки. У Махиды лыковые плетешки грубых сандалий обрамляли шафранные пятки, основательно впечатывающиеся во влажную лесную почву; узенькие пяточки Мади, словно выточенные из кости и оплетенные алыми кожаными шнурками, и земли-то почти не касались. Махида шагала размашисто, Мади семенила, временами как бы подлетывая, точно напуганный цыпленок. Такие девки были Харру не по вкусу.

Как и всякий мужик, Харр делил женщин на две категории. У каждого своя примета, позволяющая разделять их на желанных — и не очень; у Харра этой приметой была манера раздеваться. Девки с широкой, размашистой походкой, как Правило, скидали одежу бездумно, не глядя, и так же беспечно, щедро отдавались на волю его коротким, но ухватистым рукам.

Те же, что отличались шагом малым и как бы считанным, были и с одеждой аккуратны не к месту — даже заведенные умелой настойчивостью лукавого песенника, они разоблачались с какой-то досадной бережливостью, складывая всю свою одежонку ровной стопочкой на чистом месте. Радости от таких, как правило, было с воробьиный коготок. И то напросишься…

Харр с трудом отвел глаза от призывно покачивающихся бедер Махиды. Распалился, козел певучий, нашел время — за спиной-то ведь тело неостывшее… И тут впереди раздался ни разу не слышанный Харром звук, рокочущий и густой, точно что-то упало с вышины и быстро умирало, исходясь затухающей дрожью. Мади радостно вскрикнула и бросилась вперед, полыхнула разлетевшейся золотистой юбкой и пропала за поворотом тропинки. Ах ты, анделис тебя забери, лица-то он так и не углядел!

— Не иначе как это Иофф ееный, — лениво бросила через плечо Махида, не ускоряя шага.

Он продолжал шагать молча, сохраняя достоинство, — потом все сама расскажет. Вот именно, потом. Он входил в новый для него мир, он, странствующий рыцарь Харр по-Харрада, и привычно полагал, что ему, как рыцарю, очень и очень многое предоставится даром. Прямо так, на смуглых ладошках. Он невольно облизнул губы, потому что все, чего он ожидал, теперь было уже совсем близко — между стволами деревьев забрезжил просвет.

— Погоди-ка, господин мой, — прячась от света, проговорила Махида, прижимаясь животом и грудью к чешуйчатой шершавинке ствола. — Ежели сейчас меня Иофф увидит, не миновать Мади выволочки.

— И мне, что ли, прикажешь хорониться? — заносчиво вскинулся Харр.

— Тебе-то с чего? Ты, почитай, Мади от лихолетца спас, тебе в доме Иоффа и почет, и стол.

Самозванный рыцарь только криво усмехнулся — не на стол да почет рассчитывал…

— Да что ты мне все про какого-то Иоффа толкуешь?

Сразу за лесом начиналась холмистая равнина с одиноким крутым курганом, на склоне которого торчал полупрозрачный камень, точно соляной столб.

— Да вот же он, сейчас взвоет!..

«Камень» шевельнулся, у ног его под только что проглянувшим солнышком странно означились золотые усы. Сразу стало понятно, что это попросту белогривый старец, торжественно возносящий правую длань к небесам. Если б его одеяние было не белым, а пурпурным, то его вполне можно было бы счесть за тихрианского солнцезаконника.

Высокий, блеющий вскрик полетел над холмами; рука упала — и тут же возник мощный рокочущий гул, как бы свитый из шести вибрирующих звуков; шесть гигантских невидимых шмелей колебали воздух упругими крылышками, разнося окрест скорбный сигнал, возвещающий смерть.

— У, строфион тебя… — шепотом выругался Харр, потрясенный неслыханной музыкой. Прищурившись, он различил наконец, что золотые усы есть не что иное, как рога того белоснежного зверя, что попался ему на каменных ступенях, вернее — его уже почившего собрата, который мог послужить добрым обедом для целого каравана. Отполированный до блеска треугольный череп козерога упирался в землю, чернея жутковатыми дырами глазниц, а витые рога были стянуты посередине костяной перемычкой. Между нею и черепом протянулось что-то вроде дождевых струй.

— Мади говорила, что он закончил свой новый рокотан, — прошептала Махида, — они с Гатитой и помогали его на Успенную гору втаскивать.

Холмик, на склоне которого примостился старец, вряд ли стоило называть горой.

— А зачем? — равнодушно спросил Харр. Его больше волновало, скоро ли можно будет двинуться дальше.

— В первый раз струны отлаживать надо подале от людей, — засмеялась Махида, — а то как бы с кем родимчик не приключился.

Харр представил себе, что он стоит рядом с рокотаном, и от одной этой мысли тело его напряглось и по хребту прошла волна дрожи. Да уж, под такую музыку застольную не споешь! А все-таки надо бы поглядеть поближе…

— Знала бы Гатита, какую весть рокотан понесет по далям подоблачным! — со слезами в голосе проговорила девушка.

Харр про себя отметил, что она мгновенно переходит от смеха к глубокой горести, со всей полнотой отдаваясь нахлынувшему чувству, как это бывает только у людей простодушных, искренних и бесхитростных. Значит, повезло ему на этой новой дороге вдвойне. От этой мысли грешная истома снова нахлынула на него, и он, уже не тая нетерпения, процедил сквозь зубы:

— Да пойдем мы или что?..

— Чего же не пойти! Только дорога, поди, уже перекрыта. Словно в ответ на ее слова откуда-то из-за холма, но в то же время и снизу, как из-под земли, раздался отчетливый удар колокола. — Вот, говорю ж тебе — домовину уже вынесли.

Она! потянула его за рукав и повела вправо, из леса, однако, же не выходя. Кого боялась? Старец опустился на землю, по-дружески обняв рогатый череп, и сидел к ним спиной; ни Мади, ни кого другого среди туманных холмов не было видно. Стройные голые стволы, мимо которых они шагали, точно пересчитывая их, росли чересчур ровным рядком, да и почва под ногами сделалась гладкой, утоптанной. Значит, они уже вышли на дорогу, обсаженную тычками этими мохноголовыми, а он и не заметил, видя перед собой только это крепко сбитое смуглое тело и облизываясь, точно горбатый кот.

Действительно, они все шли и шли, оборотя левое ухо к солнцу, — на Тихри он решил бы, что это путь к Дороге Свиньи. Но здесь — была просто аккуратно обсаженная деревьями аллея, и слева от нее…

Он так и замер на месте, внезапно поняв, что слева-то, за ровной гребенкой стволов, нет абсолютно ничего. Точно свет там кончался. Но любопытство пересилило страх, и он, упершись раскинутыми руками в два соседних ствола, осторожно вытянул шею и глянул вниз.

Крутой обрыв уходил в глубину шагов на сто, не менее; дорога, петляя причудливо извернувшейся змеей, спускалась вдоль него в поросшую высоченными деревьями долину. Это их кроны он и принял за холмы, тонущие во влажных полуденных испарениях. А среди зеленых куп золотились, складываясь в затейливые короны, кресты и купола, легкие дуги и витые, точно рога, стержни; кое-где просматривались арки и колоннады, такие же неестественно легкие, а ближе всего, перекрывая дорогу, виднелись массивные, но все-таки не тяжелые ворота, увенчанные двумя изогнутыми остриями, нацеленными в небо, как будто по земле не могло приблизиться ничто такое, что стало бы угрожать этому сказочному городку. Харр вспомнил легенды о Пятилучье, в котором он так и не успел побывать, и уже не сомневался, что там, внизу, расположился княжеский двор.

— А ты что, тоже при князе состоишь? — оглянулся он на Махиду.

Пронзительно-желтые глаза ее округлились в изумлении. Только сейчас, когда ее лицо оказалось совсем близко, он углядел еще одну его особенность (до того мешали ее глаза, немыслимые в своей светоносной желтизне) — темные волосы, треугольным мыском спускавшиеся до самого переносья, вовсе не были аккуратно подстриженной челкой — они и росли так вот, точно из родниковой точки между глаз возникал пушистый темно-каштановый султанчик; из этой же точки разлетались к вискам чуть изломанные дуги бровей. Диковинное лицо — да только все ли тут таковы?..

— Господин мой, а господин! — Махида теребила его за рукав.

— Ась? — встрепенулся он, стряхивая наваждение — нет, положительно девка на него чары наводила.

— Кто такой «кинязь», спрашиваю?

Он открыл было рот, чтобы объяснить, и тут его окончательно доконало сомнение: «а с чего это она понимает каждое его слово? Он и на Тихри-то не сразу приспосабливался, когда на новую дорогу подавался, а тут мир другой а словеса все одинаковые. А может, ему все это только чудится в смертном сне, потому как уже потонул он в топкой трясине под зеленой звездой?»

Он еще раз поглядел вниз: из зеленокаменных врат уже вылился на дорогу черный ручеек — цепочка людей под одинаковыми покрывалами; на плечах они несли что-то длинное и тоже черное, вроде сундука. Они уже подымались вверх по дороге, и было очевидно, что встречь не пройти. Сколько ж ждать?

Словно угадав его мысли, Махида смущенно проговорила:

— Я б спустилась, господин мой, да вот тебе такой дорогой не уместно следовать.

— Это какой же?

— А по воздуху!

Он мигом представил себе головокружительный полет с этого обрыва, и ужас тошнотным комом поднялся из пустого желудка к самому горлу. Воды и высоты боялся бесстрашный странник, привыкший всю жизнь шагать по ровной земле. Те, у кого он побывал в гостях (словно век назад — ишь как время-то отодвинулось!), умели и летать, и плавать, но так на то они и были чужедальние, с которыми он и не сжился, и не сгостевался. Ну да строфион с ними.

А тут ему — и лететь? Не-ет, наваждение это, не иначе.

Он отступил на несколько шагов от края обрыва, стал посреди дороги, широко расставив ноги, и велел:

— Эй, девка!

Она послушно шагнула к нему.

— Дай-ка мне по морде.

— А виру не спросишь, господин?

— Не спрошу, не спрошу. Давай.

И тут же нижняя челюсть у него екнула и полезла на сторону — ну сильна была девка!

— Хо! — выдохнул Харр, поматывая головой.

— Еще, господин мой?

— Будет.

Слава тебе, солнце дальнее Незакатное, — не сон, значит. Не наваждение.

Наваждение-то было потом, и длилось оно до самого вечера…


Он проснулся, когда свет зеленой звезды уже лежал четким квадратом на земляном полу. Кто-то громадный стоял посреди хижины, растопырив руки, и Харр бесшумным движением выпростал руку из-под прикрывавшей его холстины и цепко ухватил меч, привычно положенный возле постели. Верзила не шелохнулся. Харр одним толчком отпрыгнул прямо со своего ложа за изголовье, приседая и выгибая хребет, и тут наконец понял, что это всего-навсего его собственная одежда, вывешенная на распялочке для просушки.

Махида, сидевшая на пороге, обернулась на шум:

— Ай, жаркий мой?..

Коли догадается, что шарахнулся он с перепугу, — уважать перестанет. Он шагнул к ней, по привычке изобретая какую-нибудь врачку поправдоподобнее:

— А мне спросонья помстилось, что ты сбежала, так я сразу в тоску впал и искать тебя навострился…

Она откинулась, прижимаясь курчавыми жесткими волосами к его голым ногам.

— От тебя, жаркий мой?

С колен разметнулись по двору пух и перья — видно, щипала птицу, торопясь приготовить ему ужин. Славная была девка, правильно свое дело понимала: ублажила мужика — накорми. И проворная: посреди дворика над небольшим, но складным очагом уже побулькивал котелок, разнося приманчивый дух мясной похлебки с неведомыми ему травами.

Харр решил, что сейчас не худо бы отступить и хотя бы надеть штаны, дабы не отвлекать ее от благого занятия, но она уже извернулась, как ящерица, и ее широкие теплые ладошки побежали по его телу — вверх, но совсем не туда, куда следовало бы. А к бусам, единственному, что сейчас на нем было.

— Да как же я сбегу от тебя, жаркий мой, смоляной мой, черноугольный… Ты ведь мне еще ничего не подарил!

Он поймал ее за запястья, развернул лицом ко двору, легонько шлепнул пониже спины:

— Ты давай, свое дело знай. Огонь вон притух.

Настроение у него отнюдь не ухудшилось — девка как девка, одежу обшарила, ничего не нашла. Теперь к принцессиному подарку подбирается. Надо будет завтра в город податься, поглядеть, что к чему и не требуется ли кому на пир веселых песен да прибауток с рассказами о странах дальних, здесь не виданных. Городок, правда, был невелик, по Харр мог поручиться, что не беден. А в таком — странствующему певцу всегда честь и место. Хорошо, он свои кисти наушные да травы-перегуда — обязательное снаряжение певца — в ножны упрятал, а туда девка сунуться побоялась. Ну да завтра ей тоже что-нибудь перепадет.

Она между тем безошибочно угадала его мысли:

— Наниматься, что ли, завтра надумал?

Он сдернул с распялки штаны, встряхнул их с такой гордостью, словно это было княжеское знамя, небрежно обронил:

— Рыцари не нанимаются. Их в лучшие дома приглашают с честью!

Она поверила, зябко подобрала ноги под юбку:

— Прости, господин мой, может, я обидела тебя, что позвала в убогий свой угол? Да ты ведь сам пошел…

И верно, хижина ее, как и десятки таких же жалких жилищ, располагалась за городскими стенами. Собственно говоря, это нельзя было назвать даже домом у посаженных в кружок деревьев кроны были связаны вместе, сучья за несколько лет привыкли сгибаться, образуя шатер, а густая листва, вероятно, не пропускала ни капли дождя. Стволы были оплетены широкими полосами светлой коры, так что жилище Махиды было попросту громадным лукошком. Такое же древесное кольцо ограждало крошечный дворик с той только разницей, что ветви деревьев, наоборот, были над ним срезаны. Пройдет еще несколько лет, стволы раздадутся и превратятся в сплошную стену — только конопать мхом. Хитроумно!

— Ты пеки да вари, — проговорил он наставительно. — Я твоей стряпни отведаю — вот тогда и скажу, в обиде я или нет.

Она вынула из-под широкого листа сырую лепешку, ловко завернула в нее ощипанную птицу, бросила на плоский камень очага. В теплой дымке плясали давешние стрекозы — грелись, что ли? Харр потянулся, хрустнув косточками, и вдруг почувствовал, что безмерно счастлив. Он снова был на случайном привале своей бесконечной дороги, вдали от родной земли, до которой снова шагать и шагать — а то уж забиралось под ложечку щемящее сомнение: вот дойдет до дому — что тогда? Вроде и искать будет нечего. Но сейчас долгожданное васильковое небо и душистая строфионья степь привычно слились воедино и сжались в мерцающую, чуть печальную звездочку, манящую его из недосягаемого далека. Он снова был волен как птица — сам себе хозяин, не то что в гостях, где все подано, да никогда не знаешь, что позволено.

Да, кстати, о звезде.

Харр подтянул штаны (богатый джасперянский камзол, шитый серебром да лиловыми шелками, побоялся закапать — оставил на распялке), вышел во дворик, где жар очага ластился к босым ногам, подставил ладонь зеленым лучам:

— На той дороге, где я гостевал последнее время, такого света ночного не видывали, — дипломатично умолчал он о том, что на родимой Тихри и вообще-то ночи не для людей — для нечисти ледяной.

— Потому и лихолетье объявлено, что звезда-предвозвестница возгорелась, не вполне вразумительно для него пояснила Махида.

— То есть как — возгорелась? — невольно вырвалось у Харра, хотя он и старался блюсти самим же заведенное правило: лишних вопросов не задавать, а время от времени кидать небрежные замечания.

— Так не было ж ее, только три ночи, как ярится!

— А вам, убогим, и неведомо, кто ее зажег и для чего…

— Неведомо, господин. Когда речь зашла о вещах возвышенных, она снова оробела. — То ли мор грядет, то ли дожди несусветные, то ли в людишках брожение. Недаром наш стенной амант лихолетцев набирает из пришлых бродяг.

— Да уж, набрал он сволочи, — вздохнул по-Харрада, вспомнив страшную находку на лесной тропе. — Так что лучше бы этой лампаде поднебесной притухнуть так же скоренько, как она и зажглась.

— Да кто б не рад! — закивала Махида, утирая ладошкой нос — тоже, поди, Гатиту-покойницу вспомнила. — Только звезды-то далеко, руками не дотянешься; вот и нету на них аманта.

— А ежели б был? — снова не удержался от вопроса Харр.

— У-у-у! Был бы звездный амант — он уговорил бы ее с неба сойти, хоть в глубь озерную, хоть в прорву ненасытную, куда неуправных неслухов кидают. На худой конец — припрятал бы за тучку-облачко.

Харр почесал за ухом. Заковыристое словцо свербело у него в памяти, точно в носу перед чихом. Амант. У простого люда он его не слыхивал. Но вот где… И тут память подсказала: так именовали своих полюбовников стоялые караванницы.

Но тогда как понять: «стенной амант»? Прямо на стене городской он, что ли?..

— Садись, господин мой. Махида вынесла из своего жилища толстую плетенку, швырнула на землю. — Готова похлебка, а до утра стылого еще ох как далече… Подхарчимся впрок, а там поглядим, кто первый сомлеет.

Харр, присаживаясь, даже крякнул и руки потер — уж оч-чень радужная открывалась перед ним перспектива.

— Сговорились, значит, — он принял от нее тяжелую дымящуюся чашу на подчашнике и еще малюсенькую чашечку-хлебалку — помогать себе, если что на дне останется. — Стало быть, гожусь я тебе в аманты, а?

Она так и подскочила, всплеснув руками — хорошо, котелок успела возле очага примостить. Бросилась к выходу, сунула встрепанную голову в узкий створ — не подслушивает ли кто? Ид соседних хижин доносились неразличимые голоса, тоненько верещал младенец, где-то цокали деревянные колотушки. Обычный шум караванного становища, где никому нет дела до соседа.

— Ты чего всполошилась? Боишься, уведут меня у тебя из-под носа?

Она неожиданно злобно сверкнула на него косым глазом — видно, отразился зеленый луч:

— Ну тебя-то я никому не отдам ни добром, ни по-худому, — уверенно возразила она. — Да и сам не уйдешь. А вот называть себя званием господарским — грех. Смотри, друг сердечный мой смоляной, прилипчивый, как бы тебя неуправным не объявили! В нашем стане, как в любом законном сельбище, три аманта — у нас это ручьевый, лесовой да стеновой. Других быть не может.

— А не у вас?

— В Межозерном стане — сам понимаешь: озерный, луговой и моховой, в Серогорском — ветровой, огневой да белорудный. А звездного нигде нет, это я тебе точно говорю. Между прочим, я сама в подданных у лесового аманта состою, он у нас наиглавнейший, — добавила она с гордостью.

Странно все это было слушать — аж голова кругом шла.

— А с чего это ты меня никому не отдашь? — игриво проговорил он, чтобы перевести разговор на понятное.

— Так ты ж мне еще ничего не подарил!

Ах ты, шельма, скряжная! Только он и таких видал-перевидал.

— Сказано — завтра!

— Да чем завтра-то разживешься, господин мой? Вот ежели в лихолетцы подашься, так сразу щитовые получишь. Да тебе и пути другого нет. Ишь, нож-то у тебя какой длиннехонький, тебя с ним враз возьмут!

Он задумчиво почесал правую бровь — вот тебе и свобода! От его движения роившиеся стрекозы прянули в стороны, отражая крылышками звездный свет.

— Как же мне в лихолетцы-то идти, ежели сама знаешь, каковы они нравом?

Махида криво усмехнулась:

— Зато ты ж лучше всех будешь!

Тоже мне утешила. Он досадливо отмахнулся от назойливой мухи-стрекозы, выплясывающей у него перед носом замысловатый насекомый танец. Раздалось злобное жужжание, и летучая тварь мгновенно оделась туманным облачком, точно завернулась в ватный кокон; изнутри он начал наливаться бледным светляковым мерцанием.

— Не трожь мою пирлипель! — заверещала Махида. — Она же счастье приносит!

— Это я тебе теперь буду счастье приносить, — заверил ее Харр по-Харрада, тихрианский странствующий менестрель.

II. Сам себе рыцарь

Город — если это можно было назвать городом — разочаровал Харра раньше, чем он успел добраться до массивных зеленых ворот. Хижины и шалаши самых различных конструкций (жилище Махиды было еще одним из наиболее благоустроенных) образовывали невероятный и местами совершенно невыносимо пахнущий лабиринт, в котором его обитатели скрывались раньше, чем он успевал спросить дорогу. Чуткий слух музыканта уловил, что из плетеной хибары, кое-где помазанной глиной, доносится мелодичное позвякивающие. Он невольно задержал шаг. Бряканье прекратилось, и в дверном проеме показалась подслеповатая бабка с ниткой ракушечных бус. Харр решил, что на первый раз и это сойдет.

— На что, старая, сменяешь свое сокровище? — спросил он, наклоняясь к ее уху.

Бабка довольно долго стояла, вперив остекленелый взгляд в пряжку на его штанах, потом медленно поднесла ко рту указательный палец и принялась выразительно его жевать.

— Ага, — сказал Харр, — понял. Ты пока это припрячь для меня, а я как что-нибудь добуду, так вернусь.

Бабка внезапно швырнула ему бусы под ноги — хорошо, пыль да палая листва лежали толстым слоем, ничего не разбилось — и юркнула обратно в хибару.

— Я сказал — вернусь, долг отдам, — заверил Харр, пригибаясь к черной дыре входа.

Оттуда донесся тоненький вой.

Вот бестолковая хрычовка, всю округу на ноги подымет!

И точно, подняла. Два охламона с зеленоватыми тарелками, которые они прижимали к животам, выросли у него на пути. Рыжеватые волосы, спускавшиеся до самого переносья, и бегающие глазки цвета стоячей гнилой воды напомнили ему мордочки горных обезьянок. Против таких и меч обнажать невместно, да и начинать пребывание в городе с драки совсем не хотелось.

— А ну, брысь! — лениво проговорил он и выставил вперед кулак.

Первый кинулся охотно и доверчиво, Харр крутанул кулаком, делая обманное движение, а левой приложил недотепу в ухо — тот безмолвно сунулся мордой в пыль. Другой оказался серьезнее и выхватил было нож, но это не прошло Харр, расставив ноги, перехватил его запястье и изо всех сил дернул на себя и вниз, так что нападавший головой вперед влетел ему точно между колен. Харр стиснул его, так что заскрипели голенища высоких белых сапог, и обеими руками врезал по тощему заду — надо сказать, мяса на гузне совсем не было, аж руки об кость отбил. Отпихнул горемыку и пошел прочь, не оглядываясь понимая, что эти не только не нападут, но и не пикнут.

Наконец добрался он до городской стены и, петляя и спотыкаясь на кореньях и пнях, пошел вдоль нее, похлопывая ладонью по чуточку влажной, старательно отполированной поверхности. Такой камень попадался и на Тихри, говорили, что берут его в неведомо где расположенных Медных Горах; раза два Харр видал вырезанные из него нагрудные знаки, один раз — чашу, но чтобы стены из него класть — о таком и мечтать было немыслимо. Но — вот она, стена, да еще и без единой трещинки, и узор прожилистый, витиеватый, точно нарисованный. Дивно.

Так, дивясь, и добрался он до ворот. Видно, никогда они не запирались даже створки не были навешаны — а представляли собой две прямоугольные прорези в стене, первая, узкая и высокая, была увенчана золотой короной, сопряженной из тонких обручей со звездою на тоненьком шпиле, вторая была пошире, и над нею в таком же широком окне безмолвно застыл громадный колокол. Два золотых рога с широкими четырехугольными основаниями и загнутыми в разные стороны концами поразили его еще вчера, когда он разглядывал все это сверху.

Харр покрутил головой, не переставая изумляться обилию золота и бесценного камня, потом поддернул перевязь с мечом и шагнул в проем под сверкающей короной.

И тут же дорогу ему заступили двое. Он сразу понял, что эти — не чета прежним неумехам, а люди служивые и обученные, что видно по одинаковым прямоугольным щитам, зеленым кольчугам и плетеным круглым шапкам. Да и щиты-то были сплетены… Тут у него аж челюсть отвисла: и кольчуги, и голенища сапог — все было сплетено из узких полос того же зелено-узорчатого камня. Только двигались стражники так легко, словно камень был невесом, точно лист древесный. Ворожбой, что ли, камень мягчили?..

Пока он прикрывал рот и старался согнать с лица глуповато-восторженную ухмылку — в том-то ведь и радость странствий, чтобы поболее чудес повидать на коротком веку! — один из стражников бесцеремонно ткнул его в живот рукоятью короткого меча, как бы веля отступить; другой, не тратя лишних слов, большим пальцем указал на соседний вход. Харр только руками развел не знал обычая, так что не обижаюсь, да и вы за обиду не сочтите. Сам же, отступая влево, откинул полу кафтана, где за поясом был припрятан джасперянский нож. Если придется биться с двумя противниками, то неплохо, чтобы обе руки были оборужены, спасибо, Флейж научил. А что драться придется, он не сомневался — пока он шаг влево делал, те оба, как пить дать, мечи свои куцеклювые изготовили…

А ничего подобного. Когда он ступил в подколокольные врата, оба воина стояли, обернувшись к нему спиною, и вполголоса перебрасывались шуточками еще с тремя товарищами, почти неотличимыми от них в своих плетеных доспехах. Те и совсем небрежно службу правили: сидели на земле, прислонясь к нагретой солнцем стене.

— Эй, ты, закоптелый, — дружелюбно бросил один из сидевших, и Харр понял, что обращаются к нему. — Где щит-то потерял?

Он повернул голову — небрежно, но не заносчиво:

— Пропил! — и лучезарно улыбнулся.

Все пятеро с готовностью заржали — сразу видно, служба была тягомотная, радовались любому поводу.

— Ты поглядывай, — посоветовал тот, что стоял ближе, — а то тебя любой встречный с ног сшибет!

— А ты попробуй, — предложил Харр.

— Хо! — возликовал потенциальный противник, передавая свой щит товарищу.

Какой-то миг Харр еще сомневался — а не включить ли, как его учили, волшебные кнопки на голенищах, отчего его роскошные серебристо-белые сапоги намертво припаялись бы к земле. Но, внимательно приглядевшись к стражнику, передумал, да, здешние жидковаты будут на удар, вот на мечах — дело спорное, там может сказаться и увертливость, и скорость ударов. А на кулаках — нет, слабаки. Он расставил ноги, слегка ослабил колени. Стражник на тонких, как у журавля, ногах приплясывал, разогревая себя для удара.

— Давай, давай, — подманивая его пальцем, проговорил Харр.

Стражник извернулся и с коротким, хрипловатым выдохом шмякнул своего противника чуть пониже левого плеча. Плохой был удар, и слабый, и не туда.

Харр с сомнением скосился на свой кафтан — ткань выдержала, но нитки вышивки кое-где полопались, и шелковинки стали дыбом, как шерсть у рассерженного кота.

— Хочешь еще? — спросил он, приглаживая шелковистые лохмы.

Страж ворот отступил на пару шагов, упрямо мотнул головой и бросился на противника с разбега. Ударил под дых — то есть это он думал, что под дых; но под просторным, с чужого плеча одеянием не было заметно, что ноги у тихрианина все-таки длиннее, а туловище — чуть короче, чем у здешних; кулак врезался в пряжку от пояса, так что Харр досадливо скривился, а стражник взвыл от боли.

— Ну как, еще? — Менестрель решил идти до конца.

— Э-э, будет! — крикнул один из тех, что так и сидели, не отрывая задниц от утоптанной земли. — Теперь ты его.

Понятно. Развлекаться за чужой счет, так по полной программе.

Горе-вояка стал напротив Харра, тоже расставив ноги и чуть приседая.

— Щит-то возьми, — посоветовал Харр. — Прикройся.

Он даже не целился — резким движением выбросил вперед громадную тяжелую ногу в литом сапоге, щит гулко кракнул, но ни треска, ни звона не последовало. Страж, отлетевший к стене, прямо на руки сидевших товарищей, очумело тряс головой. Харр почесал бровь, прикидывая, не придется ли драться уже по-настоящему. Но нет, на него глядели с уважением, но без злобы.

— Щиты у вас добрые, — проговорил он примирительно.

— А как же! Только ты без своего-то нашему аманту на глаза не попадайся, — дружески посоветовали ему вслед.

Да уж, придется постараться.

Он шел по городу, отыскивая базар. Другому, может, без единой монетки против торговых рядов и делать было бы нечего, но Харр ухитрялся так заговаривать зубы торгашам, что давали ему даром. Однако он обходил дом за домом, а ничего похожего на рынок не встречалось. Да и сами дома — название одно! Стены — не стены, решеточки резные, столбики, прорези; все тянется ввысь, а есть ли крыша — Не понять. А за этим золоченым дырчатым фасадом сплошная зелень, словно строили это не для житья людей, а для сбережения густолиственных кустов. Наружу, впрочем, ни одной веточки не высовывалось подстрижено было гладко, вровень со стеной. И только углядев неширокий лаз ему самому бы пришлось чуть не вдвое сгибаться, — Харр понял, что истинное жилище — там, за лиственной завесой, недоступное постороннему взгляду.

Между тем становилось жарко. Город, расположенный в безветренной низине, был переполнен испарениями душистой листвы, питаемой, несомненно, обильными подземными источниками. Харр изнывал от жажды в плотном джасперянском одеянии, но на пути его не попадалось ни колодца, ни источника, а узкие извилистые проходы между домами, казалось, были залиты теплым, невидимым глазу киселем. Поэтому, когда ноги вынесли его на открытую площадь, менестрель обрадовался уже хотя бы тому, что удалось вздохнуть полной грудью.

Но то, что он увидел, заставило его тут же забыть о зное и жажде. И прежде всего был звук — глухой храп, который мог вырываться только из стиснутой пасти неведомого чудовища. А оно, похоже, обитало в круглой загородке — невысокой, но весьма прочной, так как была сооружена из вкопанных в землю бревен, соединенных все теми же зеленокаменными перилами. Четыре стражника томились возле загородки, нерешительно переступая с ноги на ногу, и еще сколько-то полуголых рабов в травяных лапотках сидели тут же на корточках, кто с ведром, кто с лоханью. Все были, похоже, при деле, а вот зрителей праздных не наблюдалось — значит, здесь не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но Харр, с неудержимой силой влекомый ко всему, еще не виданному, естественно, направился прямо к загородке, рассудив, что ежели перила так низки — всего по пояс — то, стало быть, зверь там или пленен и прикован цепью, либо ползуч, но не прыгуч.

Но посередине зеленой — естественно, узорчато-каменной — площадки виднелся только дырявый шатер, прикрывавший яму с водой. Из воды торчал кончик бурого пупырчатого хвоста. Хвост нервно дергался то вправо, то влево — так рассерженные горбатые коты хлещут себя по бокам перед тем, как прыгнуть. И только тут Харр заметил по ту сторону шатра еще одного человека. Прямо на голое тело была надета плетеная безрукавка, по не сплошная, а с дырьями; сапоги высоченные, аж до самого паха, короткими ремешками пристегивались к поясу, а на руки тоже было что-то надето — вроде чулок. Трудно было сказать, воин это или слуга при зверинце, но уж если полез к зверю неведомому, но страшному, то значит, человек подневольный.

Из глубины шатра снова донесся храп — похоже, тот, в безрукавке, дразнил чудовище палкой. Хвост задергался с удвоенной силой, клок ткани с треском отлетел в сторону, и стала видна пара коротких чешуйчатых лап, топтавшихся в мелкой воде. Хвост вдруг изогнулся, напрягся и замер.

— Эй, осторожно! — крикнул Харр. — Сейчас кинется!..

Но кинулись, как ни странно, на него. Два стража, прыгнув, повисли на его плечах, пригибая книзу и оттаскивая от перил. Видно, тот, кто находился внутри загородки, был обречен, и помогать ему не следовало. Харр даже не успел разглядеть его лицо, но по ловким движениям мог предположить, что тот еще не стар, скор на удар и бесстрашен. Чтоб такой да зазря погиб — на это у странствующего рыцаря глаза не глядят!

Он развернулся, пытаясь стряхнуть с себя нападающих, но те были злобны и цепки; у того, что справа, уже со взвизгом вылетел из ножен куцый меч. Харр резко присел, запрокидываясь на спину, и в стремительном кувырке успел приложить тяжеленным сапогом одного, а затем его же собственным щитом притиснуть другого так, что у того хрустнуло плечо. С этими было покончено. Он подхватил выпавший из рук стражника меч и, размахнувшись, швырнул его рукояткой вперед — «Держи!» — одновременно перемахивая через перила, благо длинные ноги позволяли сделать это без малейшего затруднения. И вовремя: чудище, метавшееся по загону, мчалось прямо на него, набирая скорость. Харр отпрыгнул — зверюга не обратил на него ни малейшего внимания, но перед самой оградой вдруг развернулся, и массивный хвост с невероятной силой хлестнул по столбикам, подпиравшим перила. Раздался хруст, и Харр понял, что сейчас страшилище попытается протиснуться в образовавшийся пролом.

Он даже не успел по-настоящему испугаться; в сущности, он и разглядеть-то это чудо-юдо не смог как следует — в глаза бросилась длинная бугристая спина, мощные, развернутые в стороны передние лапы и еще несколько пар маленьких ножек, стремительно семенящих под тяжелым хвостом; под узкой, приподнятой кверху мордой висел, как мешок, переполненный зоб. Мгновенно сориентировавшись, он понял, что морда зверя вклинилась между частыми бревнами, и развернуться, чтобы достать его зубами, страшилищу не удастся. И тогда он прыгнул на шишковатую спину и всей тяжестью своего тела придавил зверя к земле. Шкура, между прочим, оказалась плотной и упругой, как поверхность шляпки гриба. Да, но что же дальше-то?..

Тот, кого он с таким проворством спасал, между тем не торопился. Четко впечатывая шаги в каменный настил, подошел и стал рядом. Харр повернул голову — на него глядело властное смуглое лицо в черной окаемке волос; мало того что они росли гладеньким треугольничком вверх от горбинки на середине носа — усы, точно таким же зеркальным мыском спускавшиеся к бородке и почти скрывавшие тонкий надменный рот, плавно переливались в опушку вокруг щек и, пряча уши, оставляли с каждой стороны лица лишь по овальному светлому пятну; поглядеть бы издали — точно два боба рядышком. Но не смешно. Диковато.

— Держишь? — гулким, как удар по щиту, голосом произнес подошедший. Ну-ну, держи.

Он швырнул меч за перила (как показалось Харру, чуть ли не гадливо) и, перегнувшись, через них, поднял с земли что-то причудливое, бело-золотое. Менестрель с удивлением понял, что это маленький рокотан, у которого золоченые рога торчали не вверх, а изящно заканчивались округлыми завитками. Диковинный музыкант приладил рокотан на плече и тронул струны.

Харр обомлел: никогда в жизни он не слышал ничего подобного. Рокотан издавал нежные, воркующие звуки, которые сливались в жалобное пение — так плачут разлученные, так поминают умерших младенцев, так стонут проданные молодые рабыни… Харр почувствовал, как по спине зверя прошла волна дрожи, и чудище осело брюхом на землю, точно растекаясь в блаженной истоме. Харр и сам был готов прижаться щекой к бугристой, шкуре, но легкий удар сапогом в бок заставил его поднять голову: лицо музыканта было напряженным, безжалостным, что никак не вязалось с мурлыкающими сладкими звуками, выпархивающими из-под его пальцев. Короткое, повелительное движение подбородком снизу вверх — это понятно: «Вставай!» Харр поднялся. «Оттаскивай за хвост», — раздался едва различимый свистящий шепот. Харр безропотно выполнил приказ, и чудище, оберегая собственное брюхо, как-то безотчетно засеменило крошечными подхвостными лапками; передние, издавая скрежещущий звук, бессильно тащились по камню, не оставляя, впрочем, на нем никаких царапин. Харр, немилосердно потея от натуги, дотащил зверя до самого шатра-навеса и глянул на музыканта — не хватит ли? Тот кивнул, опять же еле слышно прошипел: «Вали отсюда!»

Вторичного приглашения не потребовалось — Харр птицей перемахнул через перила. Дыра, пробитая хвостом чудища, уже была надежно загорожена щитами, и сейчас рабы в постукивающих каменных лапотках заводили зверю под морду широкую бадью, подвешенную на тонком шесте. Музыка зазвучала еще громче; рокотанщик, приблизившись к самой морде, исторгал из нехитрого инструмента звуки столь жалостливые и надрывные, что даже чудище не выдержало — задрало голову кверху, и из глаз его покатились крупные желтоватые слезы. Быстрым движением ноги хозяин зверя подпихнул бадью прямо ему под пульсирующий зоб; потом резко оборвал мелодию и, наклонившись туда, где могли быть ушные отверстия, дурным голосом заорал:

— Йо-йо-йо-и-ааа!!!

Зверь подпрыгнул на месте, оттолкнувшись от камня всеми своими лапами, изогнул хребет и, разинув пасть, с оглушительным рыком блёванул прямо в бадью.

Рабы мгновенно ее оттащили.

— Травы! — зычно крикнул истязатель многоногого любителя музыки, по рабы уже перекидывали поближе к драконьей морде аккуратно увязанные снопики сочной зелени. Человек бесстрашно повернулся к чудовищу задом и, подойдя к перилам, неторопливо выбрался из загона. Как нечто само собой разумеющееся, протянул Харру руку в странном чулке, из которого торчали только пальцы.

— Ну! — сказал он. — Стаскивай.

Харр заломил бровь — ведь так, глядишь, и до сапог дойдет.

— Прислуживать не приучен, — проговорил он спокойно.

Подбежали рабы, привычно освободили своего повелителя от куцей кольчуги и наручных чехлов. Да, теперь стало видно, что это — совсем не подневольный слуга в зверинце. Обнаженной до пояса тело перетягивал широкий ремень с золочеными бляхами, соразмерные мускулы поигрывали под холеной кожей. Если с этим биться, то уж не шутя. Хотя — это смотря по тому, какой у него меч.

— Так уж никому и не прислуживал? — нараспев проговорил полуголый.

— Токмо девам прекрасным.

— А вот это зря.

Глаза цвета темного пива, в которых порой означался металлический просверк, цепко оглядывали по-Харраду, словно пытались что-то отыскать. Наконец остановились на укрытом в ножнах мече. Эфес с затейливой насечкой и громадным самоцветом вместо шишечки говорил о том, что оружие не простое. Значит, не прост и хозяин.

— Ты кто? — вопрос был прямолинеен донельзя.

— Странствующий рыцарь. Харр по-Харрада с дороги Аннихитры Полуглавого, ответ был исполнен достоинства — следовало держать марку. — И на пирах пою.

— Рыцарь… — задумчиво повторил вопрошавший. — Никогда не слыхал такого имени.

Он щелкнул пальцами, и тотчас ему был подан небольшой кожаный мешочек с перевязкой. Распустив шнурок, он вытряхнул на ладонь несколько зеленокаменных плюшек с тисненым звездчатым знаком.

— Приходи завтра, — проговорил он, подавая монеты по-Харраде. — Я тебе сам щит выберу.

— А я, господин, к тебе пока не нанимался, — еще спокойнее, чем прежде, отвечал странствующий рыцарь, пряча, однако, в карман кафтана то, что здесь, как он уже догадался, заменяло тихрианский жемчуг

— Все равно приходи, — небрежно кинул через плечо хозяин чудовища, нисколько не сомневаясь, что этих слов будет достаточно: придет.

И неспешно, даже чуточку вразвалку направился к высоченному — человек пять друг на друга станут, и то до крыши не дотянутся — дому, обставленному подпорными столбами. Столбы были испещрены причудливым тиснением — узоры да заклинания, так ведь только клинки дорогого оружия чеканят. Наверху, вдоль края крыши, виднелись зеленые идолы из того же узорчатого камня… Опершись на столб, он обернулся.

— Только ты тут петь не вздумай! — крикнул он Харру и исчез в плотной зелени, заполнявшей дом.

Менестрель только пожал плечами: ишь ты, не вздумай! Оттого он и бегал от одной дороги до другой, чтобы им вот так не командовали.

Обойдя кругом дом с идолами, он увидал другой, почти такой же, только у того вдоль крыши стояли Кадушки с невиданными цветами. А возле стены, кажется, было то, что он так долго и безуспешно искал — молчаливый рядок людей, присевших прямо на землю, с различной утварью и снедью, демонстративно разложенной на коленях. Харр двинулся к ним, потирая руки и издали уже приглядываясь к жирной куцекрылой птице, сонно покоящейся в чьем-то подоле. Подойдя, решил не торговаться, а потому сразу ухватил пришедшуюся по сердцу дичинку за связанные лапы:

— За сколько отдашь?

Владелица птицы ойкнула, обморочно закатила глаза и, упав на бок, поползла в сторону. Те, что были поблизости, тоже начали расползаться, укрывая руками и подолами свой товар.

— Да заплачу я!.. — начал было Харр, нашаривая в кармане побрякивающие кругляшки, и тут из-за колонн вылетела стража — один, два… Четверо. Бросились молча, как хорошо обученные псы.

— Цыц, вы! — крикнул Харр, подымая, как дубину, меч в жестких ножнах. Не поняли, что ли — покупаю я? Не понахалке…

Нет, не поняли, пока одного не приложил ножнами по голове, а другого не отбросил строфионьим ударом обратно меж витых столбов, аж зелень захрустела. Двое других заверещали, по всей видимости, призывая подмогу. Харр вздохнул ну что за город, и драться-то по-настоящему не умеют, а нарываются на кулак на каждом шагу. Но из-за угла высыпало уже около десятка, и непонятно, чем бы закончилось дело, если бы не раздался звонкий девичий крик:

— Стойте! Именем Стенного, Лесового и Ручьевого, стойте!

Все замерли, как стояли. Харр тихонечко повернул голову — надо же, Мади! Никогда бы не подумал, что у нее может прорезаться такой повелительный, прямо-таки княжеский голос!

— Это чужеземец, — проговорила она, подходя ближе и придерживая за руку белокурого голыша в плетеных лазурного цвета лапотках и таком же ошейничке. — Он не знал, что это — данники аманта. Но он на службе… ты ведь получил место стража лихолетья, господин?

— Естественно. И не токмо место, но и жалованье. Для пущей убедительности он побрякал каменными монетками.

— Любой, кто скрестит с ним оружие, оскорбит стенового аманта!

Воинов как ветром сдуло. Харр наклонился к девушке — сейчас она ему показалась еще более хрупкой и маленькой, чем тогда, в лесу, и только тут заметил, что она дрожит.

— Да ты что, испугалась?

Она даже не кивнула — захлопала ресницами.

— За меня? Вот дурочка. Да я бы их…

Но тут она подняла на него лицо, и он поперхнулся.

В лесу он ее и не разглядел, да и Махида его сразу приворожила. Но тут первое, что пришло ему в голову, — это то, сколько же раз в своих странствиях он дивился чему-то невиданно безобразному, до тошноты омерзительному. А вот красе невиданной — раз-два, и обчелся. Сейчас впору было загибать еще один палец.

Его поразила даже не та торжественная, благоговейная плавность, с которой некий творец начертал на песке судьбы контуры этого лица; его привела в изумление непреходящая светоносность ее спокойного полудетского лика, и попадись сейчас Харру тот лихолетец, что порешил вчера ее подругу — подвесил бы за причинное место за одно только то, что затуманил ужасом эти черты.

А вторая его мысль была та, что достанься она ему самому по жребию или на выкуп — посадил бы в светлый угол и любовался от одного дыма до другого…

А вот третья мысль была: все-таки на широкую лавку да под щекотную гукову шкурку заваливался бы он не с ней, а с Махидой.

На погляд была девка рождена — не для сладких утех.

— Ладно ты их разогнала, — не зная, что дальше сказать, буркнул он. Ишь, все косточки на кулаках ободрал — с утра прикладываюсь.

Она тихонько засмеялась, как зажурчала:

— Меня слушают, потому что Иоффа чтят. Мастер он, один на все Многоступенье. А сейчас ступай домой, господин, Махида тебе руки травой-утишьем обвяжет, а я ввечеру зайду, снеди принесу — с Иоффом за большой рокотан рассчитались, в кладовушке повернуться негде.

Говорила она степенно, как взрослая хозяйка большого дома, а сама-то — от горшка два вершка, едва ему по грудь. Балахончик белый, праздничный, перепоясан ленточкой алой, как и на сандалиях. В таком наряде-то не больно в кладовушку сунешься. Не иначе полон дом челяди. А дед-то, небось, скареда, даже на бусы дешевенькие не расщедрился. На внучке — и на том ожерелок плетеный. Видно, не умеет девонька просить, не чета Махиде…

Он нащупал в кармане ракушечную нитку, покрутил в пальцах. Потом решил негоже принародно-то.

— Я пойду, господин, поклонюсь лесовому аманту, — она еще раз озарилась улыбкой, скользнула мимо него и канула в упругую лиственную завесу, несомненно служившую дверью в этот диковинный золоченый дом.

Ну домой, так домой. Он двинулся обратно, ведомый шестым чувством прирожденного странника — бессознательно повторять уже пройденную дорогу, притом все равно в какой конец. Выбрался за ворота — стражи погоготали, приветствуя, но лениво; Харр бросил им монету, на выпивку — удивились. Но обратно, в лабиринт застенного стойбища, что-то не тянуло… А куда? Дорога сворачивала направо, чтобы долгими извивами лепиться вдоль скального обрыва, на верхнем уступе которого кучерявился вчерашний лес. Туда брести по полуденной жаре его как-то не потянуло. Он перевел взгляд левее — ясная речушка бежала вдоль крутого склона, облизывая его ледяными язычками. В одном месте она расступалась крошечным, но глубоким озерцом (вчера он измерил-таки эту глубину). Над этим местом болталась висячая лестница с редкими гибкими перекладинами. Здесь они с Махидой спустились вчера — как она и посулила ему, «по воздуху». Сперва он даже не поверил, выдержит ли двоих ненадежная снасть; ничего, и не заскрипела. Махида соскользнула проворно, на конце раскачалась и прыгнула на песчаный бережок — сразу видно, не в первый раз. И не в десятый. А он лез, зажмурившись, и когда сапог не нащупал следующей перекладины, руки разжал и, естественно, плюхнулся в воду. Оно, конечно, безопасно, не разобьешься, но в другой раз он твердо решил предпочесть окольный путь по петляющей дороге.

Ну а сейчас карабкаться наверх на такую крутизну и думать было нечего тяжел, неуклюж. Да что в лесу взять? Ягод разве.

А вот речушки, даже малые, кормили его не раз.

Он двинулся влево, уходя от шумного и пованивавшего околья, и очень скоро очутился в кустарниковых зарослях, куда не проникал ни один ветерок, и тем не менее крупные листья непрерывно шелестели, тревожимые стаями мелких птиц и неугомонных разноцветных стрекоз, молчаливых в городе, но тут пронизывающих всю долину ручья прерывистыми нитями разноголосого стрекота. В одном месте из кустов выныривала тропинка и, юркнув к воде, упиралась в плоский камень. Харр забрался на него, пригляделся — вода была прозрачна, но на чистом дне не виднелось ничего съедобного, ни рыбки, ни ракушки. Пришлось, продолжить путь, и наконец-то внезапно открывшаяся тенистая заводь, полная коряг и тростника, посулила ему добычу. Он влез по колено в воду, изготовил меч острием вниз и стал ждать, когда подводные обитатели уймут тревогу, рожденную его шагами.

Над водой растекался зной, и вездесущие твари, приносящие радость — как там их, ширли-мырли, что ли? — сновали над водой, временами щекотно присаживаясь ему то на плечо, а то и на нос. А, чтоб вас…

Он взмахнул правой, свободной рукой и ловко сшиб приставучую букаху, так что она шлепнулась в воду. И тут же из-под коряги высунулось тупая рыбья башка. Ага, цель имеется. Он цапнул за крылышки еще одну стрекозу, на свою беду присевшую на рукав, и, слегка придавив, отправил туда же. Усатая рыбина, сторожко подрагивая плавничками, высунулась из своего укрытия почти наполовину. И тогда, решив дальше не испытывать рыбьего терпения, Харр ударил мечом, словно острогой. Острое лезвие прошило хрустящую плоть и ушло в песчаное дно, не давая бьющейся добыче сорваться; он ударил по голове сапогом и потащил разом притихшую рыбину из воды, радуясь ее тяжести и желая одного — чтобы оказалась съедобной. Срезал лозу, очистил ее от листьев и продел под жабры. Теперь можно было возвращаться, и он двинулся назад, безотчетно радуясь не столько счастливому улову, сколько тому, что все вернулось в привычную колею. Ему и жилось, и дышалось, и ловилось точно так же, как на любой из дорог его родимой Тихри, делла-уэлла Тихри; и у него снова был дом, где он мог прикрыть глаза и расплести косички бровей, не опасаясь, что в темноте ему подсунут под бок острый нож или злокусачую хамею; и девка была, с лица диковатая, по зато в плечах широкая, как строфионья степь, и животом плескучая, и длинными, охватистыми ногами желанная…

А еще у него была дорога, по которой он волен был уйти от всего этого хоть сегодня, хоть через четыре преджизни. Но пока не тянуло.

Он развернулся и пошел назад, по собственным следам, немного дивясь, что громадная рыбина вроде бы непомерно легка. Хвост волочился по земле и временами шлепал его по сапогам, которые, слава солнышку нездешнему, под которым их тачали, не промокали ни при каких обстоятельствах — для путника просто клад. И за этими шлепками да хрустом кустов не сразу услыхал, как кто-то временами тихонько побрякивает — так звенят на караванных плясуньях наушные кольца. Брякнет и долго-долго подпевает блеющим голоском. Харр затаился, вытягивая шею и примериваясь к просвету меж двух зеленых ветвей, хотя по-настоящему затаиться было просто невозможно: за шиворот так и лезли проклятущие пирли.

Между тем источник странных звуков оказался совсем недалеко: на плоском камне, с которого совсем недавно Харр разглядывал мелкопесчаное дно, сидел на корточках жирнозадый юнец с отечным лицом; пристроив на колене однострунный рокотан, он время от времени бил по струпе серебряной палочкой и принимался нудно бормотать, изредка повышая голос. Делал это он с явным отвращением. Затем начал кидать в воду какой-то мусор — клочки шерсти, цветы мятые, перья. Вода быстренько принимала всю эту скверность и утаскивала под берег, подальше от глаз людских. Набормотавшись и опустошив мешок со всяких сором, ручьевый гость поцеловал свою руку, а затем сунул ее в воду, как бы дарствуя речным струям слюнявый свой поцелуй. Покряхтывая, поднялся во весь рост, задрал хламиду и в довершение всех трудов облагодетельствовал чистый источник ленивой желтоватой капелью.

Вот этого Харр уж никак потерпеть не смог.

— Ах ты, паршивец! — завопил он, подымаясь из кустов и имея твердое намерение попробовать прибрежную лозу на так кстати обнажившейся заднице.

Но не пришлось. Точно дикие гуки-куки, повыпрыгивали невесть откуда лихие отроки, в воинский возраст, однако, еще не вышедшие. Повисли на плечах, злобно тыча кулачками куда ни попадя. С такими биться было совсем невместно, поэтому пришлось положить рыбину на уже опустевший камешек и покидать их одного за другим в холодную речушку, благо любому из них было там не более чем до пупа. Но, поскольку ни учить их вежливому обхождению, ни просто ждать, пока они выберутся на берег, желания у него не было, то подхватил он свой улов и нырнул снова в густую прибрежную зелень, мечтая только о том, чтобы добраться до махидиного двора, затвориться там покрепче и чтобы хоть сегодня драк более ни-ка-ких. Вот так.

Но на круглом дворике, к которому он так целеустремленно продирался сквозь царапучие кусты, его ожидал сюрприз в виде испуганных махидиных глаз и еще доброго молодца, красноречиво подтягивающего штаны. Харр вздохнул, перехватил рыбину под жабры и со всего размаха попотчевал сластолюбивого гостя по уху хлестким чешуйчатым хвостом, молодец, даже не ойкнув, выкатился вон; Махида кинулась за ним, опасаясь выволочки. Харр перехватил ее поперек живота:

— Не боись, тебя не буду. Намахался за сегодня, надоело. Но покуда я тут, чтоб более ни единого жеребчика на твоей травке не паслось. Зарубила у себя на носу?

Она закивала так поспешно, что Харр понял: обманет. Но повторять дважды не любил, да и правило держал: девок добром привораживать, не кулаками. Хотя некоторые того стоили.

Он нашарил ракушечную нитку, подал Махиде:

— А это тебе за первую ночь, ладушка. А вот и на прокорм.

Она проворно цапнула и бусы, и монетки, залебезила:

— Да разве ж я знала, господин мой, что будешь ты столь удачлив… Я же тебе на кусок лакомый старалась…

— Не ври, — оборвал он. — И не будем больше об этом. Дай-ка я разуюсь, больно жарко.

Она уже хлопотала, разложив рыбу на широком глянцевитом листе.

— Да, вот еще: отруби кусок от хвоста, да снеси бабке, что бусы вяжет. Я ей посулил.

— Жирно будет! — Махида уже вернулась к хозяйскому тону. — С нее и головы хватит, все равно она одну жижу пьет, тем и живет.

— Тебе виднее, только не позабудь!

Он, шлепая по утоптанному полу, забрался в хижину, повалился на низкое многогрешное ложе и блаженно задрал босые ноги. Со двора потянуло ухой с духмяными травами.

Харр медленно проваливался в зыбкую дремотную трясину — ночью-то не больно много удалось от сна урвать. Вот сейчас придет Мади, и четыре проворные женские руки накроют хоть на дворе, хоть тут же, возле постели… А ежели здесь еще и брагу умеют варить, то Махида слетает, добудет…

Пушистая вечерняя пирлипель уселась ему на босую ногу, защекотала. Но он этого уже не почувствовал.

III. Судьба любой земли

Из сна он выскочил толчком, как из ледяной воды. И зря: это был лишь взволнованный голосок Мади:

— Поймали! Своим дружкам нахвастал и в Двоеручье подался, так его на тропе и догнали. Завтра суд.

Харр блаженно потянулся, потом пружинисто вскочил и, как был, босой, в одних штанах, выпрыгнул на дворик. Мади почему-то ойкнула и тут же прикрыла рот рукой:

— Разбудила я тебя, господин мой?

— И оч-чень кстати, — он повел носом, удостоверяясь в том, что уха поспела. — Только что вы меня все «господин, господин»… Не смерды же, в самом деле. Зовусь я Харр по-Харрада. А ну-ка, хором!

— Гхаррпогхарра… — неуверенно повторила одна Махида.

Харр поморщился — выговор у нее был с придыханием, как у самого серого простонародья.

— Ладно, зовите просто Гарпогар, я откликнусь, — он повел плечами, все еще не отойдя от дурманного, как всегда перед ночью, сна.

Мади, глядевшая на него широко раскрытыми золотыми глазами, вдруг вспыхнула и потупилась.

— А ты что? Напугал я тебя, страшен-черен, да?

— Не страшен, господин мой Гарпогар, а что черен, то ведь все вы там, в безводных степях, таковы, только сюда к нам редко кто из ваших добирается.

— Так что ж глаза такие круглые делаешь?

— Все не могу разгадать, что за тайна в тебе… Что-то вертится на уме, а припомнить не могу.

Харр мысленно вернулся к загону с чудовищем — тот, в плетеной безрукавке, тоже глядел на него, точно пытаясь что-то припомнить.

— Ну, когда надумаешь — скажешь, — он помрачнел, потому что на ум пришло предположение: эта тоже к его бусам дареным приглядывается. И зря. Сейчас все, что было с ним на далекой земле-Джаспере, казалось улетевшим сном, от которого остались, правда, сапоги с камзолом, меч да вот стекляшки эти. Одежу он скидывал, меч возле себя клал, а вот с бусами не расставался, были они всегда теплыми, как добрая память.

— Я тут утречком одного спасал от зверюги хвостатого, страшенного, проговорил он, принимая от Махиды полную чашу ухи, — так тот тоже на меня все пялился. А потом на службу к себе приманивал. Да я… Эй, Махида, да что это ты стол только на двоих накрыла?

Махида уселась напротив, аккуратно держа на коленях чашу на чисто выскобленном подчашнике, а Мади все вынимала из плетеной кошелки глиняные кувшинчики, продолговатые караваи, связки сушеных плодов.

— А чего ее кормить? У нее каждый день стол накрыт, и без всяких трудов!

В голосе Махиды прорвалась такая Полновесная зависть, что Харр внутренне поежился — ох и обидела она, поди, младшую подруженьку!

Но Мади и бровью не повела. Харр выудил из своей чаши кусок порозовее, на подчашнике подал девушке:

— На-ка, присядь да повечеряй с нами, а то мне кусок в горло не лезет.

— Я не затем пришла, господин мой Гарпогар, — она остановила его таким сдержанным и в то же время исполненным достоинства жестом, что ему стало ясно: такую не обидишь. — Мне послушать тебя дорого. Скажи, уж не аманта ли стенового ты утром спасать решился?

— А я и сам не знаю. Волосья у него черные на лице вот такими ободьями. А ты почему решила, что это амант?

— Ну, во-первых, у тебя на сапог зеленище капнуло, а его лишь на одном придворье добывают; во-вторых, за тобою пирлипель летела светло-серая, а они там обитают, где глина серая сложена, — значит, у того же стенового. И потом, Махида тебе ни одной монетки не дала бы — так какими деньгами ты расплачиваться собирался? Выходит, все тот же стеновой тебя наделил.

— Она у нас больно умная, — вставила Махида, на сей раз уже с малой толикой зависти.

Да уж. Он хотел было заметить, что чересчур большой ум девку не красит, но воздержался, а вместо этого почему-то принялся хвастливо рассказывать, как сел на бугорчатую спину страшилища, а потом еще и тянул его за хвост. Подружки ахали и хлопали ресницами.

— И как это тебе зверь-блёв ноги не перекусил? Такие сапоги даром пропали бы! — сокрушалась Махида.

— Я б ему перекусил! А зачем его, гада такого, вообще кормить-держать?

— Как зачем? А откуда тогда зеленище брать? Амантовы телесы что угодно помажут — хоть мису глиняную, хоть кирпич настенный, хоть лапоток лыковый и как зеленище засохнет, так уж ни разбить, ни проткнуть, ни разорвать. Только руки сразу в трех водах отмочить надобно, а то зеленище в глубь живой плоти прорастет, потом с мясом вырезать придется. Вот завтра убивца к окаменью присудят, так всего с ног до головы и обмажут.

Харр вспомнил скрюченные фигуры на крыше амантова дома и, не скрываясь, содрогнулся:

— Одного не пойму: как же тогда такого живодера столь ласковым словом называют — амант?

— Так он и есть ласковый, когда стену нашу неприступную холит-гладит, трещинки высматривает, песни ей поет воинственные, чтоб стояла прямо и гордо, чтоб ни перед каким врагом не расступилась, не рассыпалась. Каждый день на рассвете он ее с рокотаном обходит, во сне одну ее видит, женой любимой называет…

— Ну вот видишь, — обернулся он к Махиде, — я ж тебе говорил — я тебе амант и есть.

На сей раз она не испугалась, а просто возмутилась:

— Да как же можно не понять, господин мой? Ты меня просто трахаешь за бусы ракушечные, за монетки зелененые. И вся недолга.

Так с ним еще никто не разговаривал. Он покосился на Мади — та деликатно обсасывала рыбью косточку.

— Ну, со стеною ясно, — сказал он, протягивая Махиде чашу за второй порцией, — а какое вы-то имеете к нему отношение?

— А никакого, — удивилась Махида. — Разве я не говорила тебе, что мы состоим в подных у лесового аманта?

— Ага, припомнил, значит, вы вместе с ним лесу молитесь?

Девушки изумленно переглянулись.

— Лес — амантов вседержитель, — наставительно, как, наверное, поучала младшего братишку, проговорила Мади. — У нас каждый имеет своего бога, по вольному выбору.

От непомерного удивления он закрыл рот, не успев вынуть из него чашечку-хлебалку. Зубы лязгнули по костяной ручке.

— Во сдурел народ! А не жирно ли это будет — каждому по богу?

Подружки одинаково поджали губы.

— Да ладно обижаться-то! Я спрашиваю, потому как на нашей земле все по-иному.

Но рассказывать о своей земле — не хотелось — наговорился, напелся он за чужими столами, а сейчас вдруг ощутил блаженное довольство именно оттого, что сидел он господином, а два девичьих голоска журчали, услаждая его слух.

Вы давайте рассказывайте!

— У меня бог коровой, — сказала Махида, — я как по лесу иду — за корой приглядываю. Где трещина, дырочка — глину возьму, замажу. Зато всегда знаю, где коры гладкой, длинноленточной взять, хоть на лапотки, хоть на кольчугу, хоть двор оплести. А у Мади вон — пуховой, что птенцов новорожденных бережет. Ничего она с него не имеет, хотя каждый раз, в лес идючи, крошки со стола берет, чтоб возле гнезд рассыпать. Зато птиц в лесу — видимо-невидимо, потому как бог ее хорошо кормлен и оттого заботлив.

Харр хотел сказать, что птиц в лесу вдосталь, потому как пирлей этих приставучих — хоть сетью греби. Жирные. На таких пернатой твари откармливаться — лучше не надо.

Однако вспомнил про поджатые губки — промолчал.

— А ты сам-то, господин мой Гарпогар, какому богу молишься? — робко спросила-таки Мади.

— А никакому.

— Вот бедненький! — искренне вздохнула Махида.

Они, дуры-девки, еще жалеть его вздумали!

— Говорю ж я вам, в нашей земле все по-умному. Молятся те, кому положено, — солнцезаконники называются. Просят солнце не уходить за край земли… Да только зря глотки надрывают. А мы, люд простой, только радуемся ему, красному, добрым словом поминаем.

Махида слушала, только головой покачивала, точно он байку плел; Мади же впитывала его россказни жадно и недоверчиво, даже губы шевелились, как будто каждое его слово она пробовала на вкус.

— Я не обижу тебя недоверием, господин мой Гарпогар, — она подняла смуглый палец, на который тут же уселась рыжая пирлипель, — если спрошу: как же можно почитать за бога далекое солнце, если его нельзя ни погладить, ни приголубить, ни прислониться к нему… Как оно узнает, что ваши аманты его любят?

— А на какую такую радость его гладить, девка оно, что ли? Но кто видал землю ночную, бессолнечную, знает: нет жизни без него, светлого. Черной немочью, прозрачной, бестелесной покрывает небо землю, стеклом белым скованную. Ни травинки, ни деревца не зеленеет, ни одна тварь земная дыхом не дышит, только локки ледяные да джаяхуудлы волосатые, нелюдь смурая, от мороза лютого окоротясь, по сугробам ползают. Примерзают к земле тучи стоячие, пока их ураган-ледяная сечь от нее не оторвет да на дыбки не поставит стеной нерушимою. И нет силы, чтоб растопить ее, кроме лучей жарких солнышка весеннего…

— И долга ли такая ночь? — ежась от страха, спросила Мади.

Харр встряхнулся — Ах ты, строфион тебя заклюй, и не заметил, как увлекся, наболтал тут с три короба по привычке.

— Вот ежели б сейчас, милая, был по-нашему вечер, то утро наступило бы, когда у тебя за подол четверо внуков цеплялось бы.

Она быстро опустила голову — не поверила, значит. А он-то ее за разумницу держал!

— Да ежели бы не солнышко ваше утлое, зеленушное, не шуметь бы вашему лесу; кабы не лучи палящие, стыть бы вашему ручью льдом неколотым; в холоду-ночи и стена ваша рассыпалась бы, потому как блевотина непотребная без солнца не высохла бы… Да что там говорить! Над всеми богами бог светило ясное, так что все ваши остальные идолы — придумка никчемная, похерил бы я их на вашем месте.

Мади обвела широко раскрытыми глазами потемневший двор, почему-то едва слышно прошептала:

— Крамольные речи держишь ты, господин мой Гарпогар, а пирлипели почему-то не гневаются, светом не наливаются…

— Должно, дождь собирается, — предположила Махида, запрокидывая голову, чтобы оглядеть небо. — Вот они и жмутся ко мне под крышу, привыкли, что ее и градом не пробивает.

Она демонстративно зевнула — как показалось Харру, намекая подружке на то, что ей пора бы и честь знать.

Упоминание о дожде навело менестреля, против воли что-то чересчур разговорившегося, на более практические мысли:

— Коли дождь-косохлест намечается, не худо бы подумать, чем согреться. Не разживешься ли; Махидушка, кувшинчиком чего покрепче, чем твоя ушица? Да к бабке загляни, голову рыбью снеси! А меня пока твоя подруженька развлечет…

Махида презрительно выпятила нижнюю губу, отчего не стала привлекательнее, а Мади спокойно заметила:

— Развлечь тебя я, господин мой, не сумею. На то у тебя Махида. Но если позволишь, спрошу тебя еще кое о чем.

— Красивая ты девка, ну прямо как писаная. А вот что настырная, так учти, мужики тебя за то любить не будут.

— Мне этого не надобно, господин мой.

И опять в ее голосе было столько неподдельной кротости, что Харр, кобель неисправимый, искренне ее пожалел — с таким нравом и в девках остаться недолго, скорбной нетелью весь свой век прокуковать.

— Да ладно уж, спрашивай, пока Махида нам кувшинчик промышлять будет.

— Ну-ну, чешите языки, — высокомерно обронила та, исчезая за дверной циновкой.

Харр взял себе на зарубку, что она слишком часто теряет почтение к нему, благородному рыцарю по-Харраде, и начинает обращаться с ним, как со своими завсегдатаями.

Мади приманила на руку слетевшую было рыжую пирль, и Харр, никогда не любивший насекомых тварей, весьма досаждавших ему на степных дорогах, невольно залюбовался переливами солнечно-рыжих крылышек, не перестававших меленько трепетать даже тогда, когда эта букаха опускалась на твердую поверхность. Ему никак не удавалось сосчитать, сколько же у нее крыльев: два или четыре. Просто дрожал маленький незлобивый огонек, и глядеть на него было и забавно, и чуточку тревожно.

— Скажи, господин мой, много странствовавший, всегда ли на твоей земле был только один бог? — спросила Мади тихо, по так серьезно, словно это не было праздным любопытством.

Харр задумчиво почесал волосатую грудь, так что тихохонько брякнули стеклянные бусы:

— Вообще-то про это надо бы сибиллу какого-нибудь попытать, они, дармоеды, долгонько живут… Но вроде поклонялись на разных дорогах где птицам, где зверью, где хлебу. Вон анделисовы пустыни, что для вещих птиц понастроены, с давних времен возле каждого города стоят. На Оцмаровой дороге ежели съедят какую-нибудь дичинку, тут же колобок глиняный катают и втыкают в него косточки — жертва богу охоты и добычи. Светильники в прощальных воротах зажигают, стараются, чтоб ни один огонек не дрогнул — тогда ветряной бог до следующего стойбища ни смерча, ни урагана не нашлет. А вот на Лилилиеровой дороге еще недавно, говорят, на деревьях струны натягивали, чтобы листья, за них задевая, услаждали небо звуками причудливыми; за то и прозвали Лиля Князем Нежных Небес. Но только все равно выше солнца нет ничего на свете, оно — и бог, и причина, и сила всего сущего.

— Крепко ты веришь, господин мой…

— Та вера крепка, которой разум сопутствует, но это, обратно же, не женского ума дело.

Мади помолчала, потом проговорила — тихо, но убежденно:

— Я так не думаю, господин мой Гарпогар.

Харр глянул на нее с изумлением и вдруг почувствовал, что кого-то она ему напоминает. Но слишком много женских лиц теснилось в его многогрешной памяти, чтобы вот так, с лета, припомнить — кого.

— Сколько дорог переходил, что вдоль, что поперек, — нигде не видывал, чтобы бабы с богами якшались. Дело женское — мужика привечать-ублажать да себя холить, обратно же ему на погляд. Вон Махиду хоть возьми: с лица, я б сказал… ну да не о том, а то еще наябедничаешь ей по бабьему вашему обычаю. Но ты сочти: на каждой руке у нее по пятку запястий, да на ногах по два, да вокруг ушей обвязки бисерные, на каждой косице шарик смоляной благовонный. Теперь на себя глянь: сирота непривеченная. Или дед твой скуп?

— Иофф не скуп, бережлив он и меня ни к чему не приневоливает. Только не любит, когда я к Махиде захаживаю.

— Ну, ясное дело — ты у нее женскому обряду научиться можешь. И поторапливайся, девонька, потому как хоть и глядеть на тебя любо-дорого, а ведь всякий мужик из вас двоих Махиду выберет. Помрет твой дед, и останешься ты одна, как перст.

Про нетель он уж промолчал, но она и без того вдруг понурилась и сжалась в комочек. Совсем как эта… как ее… младшенькая дочка островного королька-ведуна. Тоже бессчастная.

Острая жалость резанула его по сердцу. Он пригнул голову и стащил с себя ожерелье хрустальное, которое вдруг оказалось столь тесным, что едва-едва голова прошла — не хотело расставаться с хозяином, что ли?

— На-ка, горемычная, — он протянул ей позванивающую нитку, сверкнувшую холодным изумрудным блеском в первом луче злой звезды, только что взошедшей над вечерним городом. — Носи, не кручинься.

Она глядела на него, широко раскрыв ясные свои глаза, как будто не понимала, о чем он говорит. Он покачал головой — ох и бестолковая! — и попытался сам надеть ей бусы на шею. Она замахала маленькими ручками и закурлыкала, как маленький журавлик-подлетыш — «урли-юрли, аорли-маорли…» На другом языке заговорила, что ли?

— Да не кобенься ты! — с досадой проговорил он, уже сожалея о своем благом порыве и опасаясь, что сейчас ворвется разъяренная Махида и перехватит подарок — с нее станется.

Ожерелье упало на смуглые плечики, засветилось по-княжески — все цвета радуги; рыженькая пирль, шарахнувшаяся было прочь от его рук, мгновенно присоседилась на крупной бусине и так яростно заработала крылышками, что по всей хижине шорох пошел. Широко раскрытые глаза Мади стали совсем круглыми, кровь бросилась ей в лицо, отчего оно стало сразу пунцовым; она отчаянно затрясла головой, закусив губы, точно повторяла про себя беззвучное «нет, нет, нет!». А потом вскочила на ноги и резким движением сбросила с себя пирлипель, вошь свою летучую ненаглядную, отчего та мгновенно налилась жгучим светом; все остальные пирли, до того мирно приютившиеся по стенам да углам, из соединства с обиженным родичем тоже разом снялись со своих мест и превратились в маленькие мерцающие облачка, внутри каждого из которых холодно сияло живое ядрышко. Но Мади, не обращая внимания на это светлячковое сонмище, с исказившимся, как от боли, лицом рвала с себя ожерелье, но оно, вместо того чтобы рассыпаться по бусинам, вдруг разомкнулось, скользнуло вниз — не тяжко, как подобало бы звонкому стеклу, а покачиваясь в воздухе, как падает лист осенний отживший; коснувшись земли, оно — колокольцем вперед, точно змеиной головкой — по-сороконожьи побежало по утоптанному полу и, ткнувшись Харру в ноги, замерло, свернувшись кольцом. Пока Харр наклонялся к нему, Мади вылетела вон, сопровождаемая полчищем летучих огней.

— Ну дела, — пробормотал он, пробуя на разрыв замкнувшееся ожерелье нет, держалось прочно, руками было не разъять. Покрутил головой, надел. За годы странствий он научился принимать чудеса как должное и не ломать себе голову над тем, что просто существует, и вся недолга.

Влетела Махида — с большим кувшином и разной снедью в подоле:

— Ты что это с моей Мадинькой сделал, охальник?

— Да ничего. Судьбу я ей предсказал незавидную, так она чуть свою пирлю-мырлю рыжую не прибила.

— Мади?! Быть не может.

— С вами, девками скаженными, все может статься. Она ревниво оглядела постель — не было ли блуда? Успокоилась.

— А то я гляжу — мчится опрометью, меня не примечая, а за ней пирлипели встревоженные заревым облаком… Погоди лапать-то, надо снедь в дом занести да очаг прикрыть, а то все небо тучами обложено, особливо с заката.

Он подождал, пока она соорудит над огнем двускатный шалашик, потом поймал за косы, намотал их на руку и притянул к себе:

— Ты, девка, вот что: любиться любись, а почтения не теряй. А то я тебе напомню, что над тобою нынче не шваль пригородная да лихолетная, а рыцарь именитый. И при любой погоде, учти.

— Ой, да господин мой щедрый, это ж я тебя для раззадору подкусываю…

Проснулись уже по свету. Мелкий нечастый дождик сыпался на толщу листвы над головой без дробного стука, а словно оглаживая зеленый купол мягким речным песочком. Харр прислушался; здесь, внутри, ничего не капало

— Не протечет? — на всякий случай спросил он потягивающуюся Махиду.

— Не-а, — беззаботно откликнулась она. — На загородные дома какие ни попадя деревья не сажают, а только липки. У них, как дождь наклюнется, листья сразу набухают и слипаются — хоть из ведра лей, все нипочем. Лучше навеса зелененого.

— Мелкий… на весь день зарядил, — заметил он.

— Дак и не на один!

— А чего ты радуешься? На двор к очагу тебе вылезать.

— То и радуюсь, что в такую морось ты от меня никуда не намылишься.

Харр прикрыл глаза и прислушался к внутреннему своему голосу: зуд странствий, гнавший его с одной дороги на другую, спал непробудно.

— Я вроде и не собирался.

Она плеснулась, как рыбина на перекате речном, неловко влепилась пухлыми жаркими губами куда-то между ухом и бровью:

— Ой и ладушки, мил-сердечный мой, уж и обихожу я тебя, уж и расстараюсь… Не вставай, сейчас угли раздую, горяченького сюда принесу. Она нашарила на полу свою пеструю хламидку, принялась натягивать. — Вот видишь, всем ненастье в убыток, а нам с тобою — в долю сладкую…

К обеду «сладкая доля» встала поперек горла. Дым от очага, прибитый к земле дождем, стлался понизу и заползал в хижину. В горле першило, но вина тоже не хотелось — дерьмовенькое было винцо, даром что кувшин ведерный. Харр лежал, тупо глядя в тяжелолиственный потолок, и невольно ловил застенные шорохи. Где-то совсем близко, похоже, в соседней хибаре, с плеском черпали воду, однообразно ругаясь, — видно, соседей заливало.

— Ты вот Мадиньке судьбу предсказал давеча, — ластясь, пробормотала Махида, — а мне не сподобишься?

— А что тебе предсказывать? Деньжонок прикопишь, в город переберешься…

— Как же, пустят меня, безродную!

— Ну, здесь обустроишься. Полы зеленухой зальешь, чтобы гладкими были, соседнюю хибару прикупишь, переход в нее крытый наведешь, там спальню-детскую наладишь, а тут — гостевой покой, с очагом на такую вот погоду; ремесло свое бросишь, потому как с богатым домом тебя любой замуж возьмет. Сына родишь голосистого да крепконогого. Примерной женой будешь.

— Это почему ж ты так думаешь? — игриво поинтересовалась она.

— А потому, что вы, девки гулящие, более ни на что негожи.

Она притихла, соображая, обидел он ее или нет. Но тут в осточертевший гул дождя вплелось легкое «шлеп-шлеп» — пришла-таки.

— Махида, кинь рухлядишку — ноги обтереть!

Он подперся рукой и, так и не вылезая из-под теплой шкуры, принялся беззастенчиво глядеть, как она, сидя на порожке, старательно вытирает крошечные свои ступни. Да, с такими ногами ей на дорогах Тихри делать было бы нечего. Не возить же ее весь век на телегах! А в знатные караванницы ей никак не пробиться — лицом хоть и приглядна, да характером не вышла, тут лахудрой остервенелой надо быть, вроде Махиды.

— А мне господин мой радость посулил! — крикнула Махида, уже успевшая заползти под островерхий навес, составленный из двух щитков над очагом. Обещался соседнюю хибару прикупить да полы зелененые наладить! А ты что так спозаранку?

Харр только бровь приподнял: ну, Махидушка, блудня ненасытная, не ошибся я в тебе!

— Иофф пополудничал да и уснул. Он всегда под дождь засыпает, скороговоркой, точно оправдываясь, проговорила Мади; на хвастливое признание подружки она никак не отозвалась — видно, знала ему цену.

— Ты лапотки-то свои не надевай, — велел Харр, видя, что Мади достала из узелка новенькие сандалии со змеиными ремешками. — Садись на постелю, ноги под шкуру схорони, чтоб согрелись. А то не ровен час — заболеешь…

Он чуть было не брякнул: и не придешь. Но удивился собственной мысли и вовремя прикусил язык. Сдалась она ему! Да и Махида разъярится.

— Нет, господин мой Гарпогар, я отсюда тебя слушать буду, — тихо, но твердо проговорила она.

Так вот оно что! За сказками даровыми явилась. Дедок спит, а она младшего братика одного бросила.

— Ты б еще младшенького с собой притащила! Чай, не княжий пир — байки слушать, — проворчал он.

— Кого, кого? — вырвалось у обеих подружек разом.

— А ты что вчера — не с братишкой к аманту ходила?

— Как ты мог подумать такое, господин? На нем же был ошейник несъемный! у Мади даже голос задрожал.

— Ты вот от меня баек ждешь, а мне ведь самому ваши обычаи любопытны. Отколь же знать, что тот ошейник означает?

— И с какой это ты такой земли явился? — фыркнула Махида, выставляя перед ним прямо на постели миски с едой. — На-ка, колобки с рыбой вчерашней… Коли ошейник несъемный на телесе, значит, он или строптив не в меру, или к работе непригоден.

— Какая работа? Он от горшка-то два вершка.

— Этого телеса малого Иофф в уплату получил за рокотан. Его да еще кучу добра в придачу, — пояснила Мади, справившаяся с невольной обидой. — Он с рождения нем и глух, вот на него и надели ошейник, чтоб сразу было видно: кормить его не досыта. Иофф велел его аманту нашему лесовому свести, это подать богатая, мы теперь до осеннего желтолистья ничего платить не будем.

— А аманту он зачем, если к работе непригоден?

— На жертву, зачем же еще, — равнодушно подала голос Махида. — Вот ежели дождь не уймется, ручьевой амант его у лесного выкупит да ручью и подарит.

Харр почувствовал, как по спине у него прошелся холодок, словно меч плашмя приложили. Когда-то его самого вот так же продавали, да не кто-нибудь — родной отец. Хорошо, никому в голову не пришло по злой погоде в ручье, как котенка, топить!

— А того ты не подумала, чтобы взять да и отпустить мальца подобру-поздорову?

— За что ему мука такая, господин мой? — удивилась Мади. — Если бы он с голоду не помер, то ошейник уже впритык, еще немного, и придушил бы. Только медленно. Его ж так заковали, чтоб недолго жил.

— Ох и не по нраву мне законы ваши!

— А разве твоему богу единому не приносят жертвы? ~ недоверчиво спросила Мади.

— Это с какой такой радости?

— Ну… вот если он надолго за тучу прячется, выглядывать не желает… мало ли еще горести, боги ведь не только милостивы. А поля-леса жечь начнет злобной засухой?

— Солнце ясное — добрый бог, и любви его неизбывной на всю землю хватает. А на человечью смерть ему глядеть — не утеха.

Мади, сидевшая на корточках возле самого порога, недоверчиво покачала головой, потом обернулась к хозяйке дома и просительно проговорила:

— Махида, ну пожалуйста, дай мои окружья…

— При чужих-то!

— Господин никому не скажет.

— Не доведет тебя до добра забава эта!

— Ну часто ли я прошу тебя?

Махида, бормоча что-то под нос, отодвинула ящик с посудой, и Харр увидел под ним гладкую зелененую крышку сундука, врытого в пол. Кося на гостя пронзительным оком, она приоткрыла сундук и выкинула оттуда полотняный мешочек. Видно, не было в нем ничего бьющегося, потому что упал он к ногам Мади с глуховатым стуком.

— Не пали светильню, мне и так света хватает, — извиняющимся тоном проговорила Мади, торопливо доставая из мешочка зеленое кольцо — как раз такое, чтоб человечий лик в нем помещался. Харр не успел угадать его предназначения, как Мади уже разъяла его на два, которые были вложены одно в другое. Выхватив из-под навеса большой травяной лист, которым Махида пользовалась то как скатертью, а то и полотенцем или прикрытием от дождевых брызг, девушка наложила его на малое кольцо и, натянув, надела сверху то, что побелее. Получилось вроде тугого барабанчика. Харр все еще недоумевал, к чему бы это, а она уже достала тонкую костяную палочку и принялась что-то царапать вдоль ободка. Харр вытянул шею, приглядываясь: сок, выступавший на месте царапин, застывал причудливой коричневой вязью, вроде узоров на клинке его меча.

— Не пойму я, — признался Харр, — как чудно это ты рукодельничаешь?

— Это не рукоделье, господин мой. Я записываю словеса твои, изумляющие меня безмерно.

Безмерно изумился на этот раз он сам. Вот уж не думал, не гадал, что кто-нибудь его байки записывать будет! На Тихри мастерство такое доступно было лишь солнцезаконникам да князьям — и то не каждому. А тут — девка простая…

— Ну и что ты сейчас записала? — поинтересовался он.

— Я записала: не убивай.

— Хм-м-м!.. — озадаченно протянул он. — И всего-то?

— Но ты ведь только начал рассказывать, господин мой. Мы вечор остановились на том, что в земле твоей родной было много богов, а потом стал один. А в чужих землях как?

Ну, положим, вчера они остановились не на этом, но она разумно поступила, что не припомнила при Махиде, что он чуть было не отдал ей чужеземные стекляшки.

— Широка вода на последней земле, где мне быть довелось, — напевным речитативом завел он, чтобы не дать возможность Мади вернуться к воспоминаниям о злосчастном ожерелье, — и плавает в той воде остров великий, на котором уместились и горы, и болота, и замки-дворцы высоты невиданной, и король там правит могучий и сыновьями богатый, да еще и в придачу у него дочь непокорная…

Махида насыпала перед ним горку сушеных ягод и пристроилась на краешке постели, вполуха прислушиваясь к неутихающему шороху дождя; Мади же, опустив на колени ободок с натянутым листом, так и замерла, приоткрыв по-детски еще припухлые губы. Нецелованные, поди. А его понесло по всегдашнему обычаю, и он, поплевывая мелкие косточки в кулак, принялся красочно описывать (впрочем, не очень и привирая) и Величайший-Из-Островов, и затерянные в морской дали, тянущиеся друг за другом, как утята, мелкие островки с разрисованным корольком-колдуном, и о древних пяти богах, на великом острове уже позабытых ради единого, страшного бога, имя которому было Крэг. Странный это был бог, иначе почему же королевская дочь Сэниа ненавидела его люто и беспощадно; эта ненависть и мешала ему расспросить о злом боге поподробнее. По обрывкам разговоров он только понял, что бог-Крэг летуч, всеведущ и мстителен.

Между тем незаметно подкрался вечер, дождевые сумерки заползли в хижину, и только красноватые пятна углей рдели во дворе под навесом.

— И что за дурни на том острову обитали, — проговорила Махида, подымаясь и похрустывая косточками. — Были у них боги как боги, так нет же — променяли на одного злыдня. И зачем?

— То мне неведомо, — нахмурился Харр, не любивший, чтобы его припирали к стенке. — Может, это судьба любой земли — чтобы рано или поздно всех своих богов оптом на одного-единого поменять.

И снова острая косточка заскользила по натянутому листу, но теперь Харр безошибочно мог бы сказать, что там записала малышка Мади. Впрочем, это его, нисколько не волновало — он твердо знал, что: ни единой бабе, ни в какой земле, и ми в коем разе ни на малую толику не изменить существующего мира.

— Кончала бы ты писульки разводить да топала домой, — проворчала Махида, — а то скоро и лихая звезда взойдет.

— Ой, и вправду…

Но Харру такая бесцеремонность пришлась не по душе.

— Брось, посиди еще! Или ты вправду звезды далекой боишься? А еще разумница. Плюнь ты на нее!

Мади поглядела на него совершенно серьезно:

— Так ведь не долетит…

Он прыснул в кулак — поверила, дуреха.

— А вот гляди! — он привстал на постели (во сладкая жизнь — так и провалялся весь день без порток!) и, почти не целясь, смачно плюнул в дверной проем. В хорошую погоду посовестился бы, а сейчас все равно было дождь смоет.

Но Мади уже захлопотала, складывая письменные принадлежности в мешочек, благодарно поклонилась и выпорхнула под дождь, зябко вздрогнув на пороге.

— Что там в кувшине? — спросил Харр, чутко прислушиваясь к себе: рад или нет, что теперь они с Махидой только вдвоем?

— Половина! — отозвалась Махида, встряхивая кувшин.

Тогда ничего. Жить можно.

И все-таки ночью, промеж утех, спросил как бы невзначай:

— Ну а что там, куда ручей ваш течет?

— А то же самое, — сонно отозвалась разомлевшая лапушка. — Низовой стан там, совсем как у нас, только стены лиловые да трава вокруг в человечий рост.

— А подале?

— Трава там сухая. Да холмы. Зверь там падальник водится. М'сэймы обитают. Тоскливо там.

— А еще дальше?

— Чего ж еще? Новое многоступенье, вверх. Станы малые, как у нас. Спать давай, притомил ты меня, жаркий мой.

Вот обратного сказать было нельзя, и Харр маялся бессонно, глядя вверх, в ночную темень. Дождь не утихал, но и не убаюкивал. Он поднял руку с растопыренными пальцами и ни с того ни с сего загадал, что ежели усядется на палец пирль, то будет ему удача нежданная. И тут же ощутил мизинцем легкое, щекотливое прикосновение.

— Посветила бы, — шепнул он более в шутку, чем всерьез.

Голубой огонек затеплился и, попыхивая, стал разгораться все сильнее, как всегда, одеваясь туманным мерцающим облачком. Он даже испугался — увидит Махида, еще невесть что подумает. Но лапушка, всласть ублаженная, только всхрапывала, как добрый рогат в упряжке.

— А ну, еще трое сюда, и всем святить, — шепнул он, и тут же все четыре пальца его поднятой руки оказались увенчанными разноцветными светляками.

— Ну, будет вам, отдыхайте, — велел он так, словно это были и не муракиши летучие, а послушные смерды. А они и послушались, угасли и неощутимо исчезли в темноте.

Утром, еще не открывая глаз и впадая в тоску от неугомонного дождичка, он твердо решил, что это ему только приснилось.

Полдня он точил меч, придирчиво оглядывал сапоги и одежу — не случилось ли порухи. Нет, к сапогам вообще не липло ни грязинки (и где это Мади пятнышко зелени приметила?), а точило у Махиды было хуже некуда, так что затею с мечом пришлось бросить. Ему не давали покоя слова стенового аманта, велевшего приходить на другой день. Он, естественно, не пошел, и вовсе не из-за дождя, а чтобы не получилось, что ему свистнули — он и побежал. Чай, не смерд. И не этот… как тут у них… в ошейничке. Надо было переждать день-другой, а потом заявиться гуляючи, с сытым форсом. Но в дождь гулять это уж точно иметь глупый вид.

Не складывалось.

Так что когда прибежала Мадинька, как всегда, босичком — дед, видно, крепко приучил обувку беречь, — то даже не обрадовался, а скривился:

— Что, опять будешь тянуть из меня жилы или сама что-нибудь веселенькое расскажешь?

Она уселась на привычное место на порожке и, обтирая розовые ступни ветошкой, торопливо заговорила:

— А казни-то не было! Под дождем ничто нельзя зеленить, вода смоет. Вот и порешили аманты наши его в Двоеручный стан сплавить.

— Зачем? — уныло поинтересовался Харр, хотя ему, в общем-то, было все равно.

— То есть как — зачем? — поразилась Мади. — В прорву его сбросят.

— Обратно же — зачем?

— Затем, что он убивец! — рассвирепела Махида, не уловившая, что он над ними потешается. — Или твой бог такой жалостливый, что и выродка-насильника казнить не разрешает?

— Ох, девки, девки! Я же просил — расскажите веселенькое. И так этот дождь тоску навел, дальше некуда.

Сам же про себя решил, что в байке про доброго бога у него что-то не свелось, концы с концами не сошлись. Додумать надо будет в дороге; когда отсюда тронется: когда шагаешь, мысли так друг за дружкою и текут, иногда сам удивляешься, мудрее, чем у сибиллы.

— Прости, господин мой. — Мади искренне опечалилась. — Неуместны были слова мои. Только что в такой ливень-дождь может быть веселого?

— Это еще не ливень… — задумчиво протянул Харр, припоминая дикие бури, какие, бывало, заставали его вдали от жилья. — Так себе дождичек, морось слякотная.

— Это по нашу сторону от верхнего леса, — возразила Мади. — А вот над озером, говорят, третий день льет как из ведра, все берега затопило. В заозерном лесу, что Лишайным прозывается, корни деревьев подмывает, они валятся и люд лесной давят. Зверье из нор повылезало, опять же людей задирает.

— А что, в лесах тоже люди живут?

— Да не люди это, — опять вмешалась Махида, — сволочь-беглая. Так им и надо. От работы бегут, ленятся.

— От податей, — робко поправила ее Мади.

— Все едино! Мы, значит, вертись целый день, исходи седьмым потом, а они грибочки да ягодки собирают!

— Ладно тебе, труженица, — примирительно проговорил Харр. — Ты-то тоже не днями вертишься…

— Днем-то все легше, — со знанием дела возразила Махида.

Он хотел было легонечко дать ей по шее, чтобы не очень распространялась при маленьких, но было лень. К тому же ему вдруг пришла на ум странная мысль: ведь он сам — тот же беглый. Только умело притворяющийся знатным рыцарем. Впрочем, на этой земле с его притворства мало проку, потому как здесь о рыцарях слыхом не слыхали. И добро еще, что эти девчонки от него не шарахаются.

— А что, эти людишки лесные не шастают в город, не озоруют?

— Бывало и такое, что подкоряжные в орду собьются и какой-нибудь стан дочиста разграбят, — вздохнула Махида, вспомнившая, что ее хибара расположена не внутри городских стен. — Только вряд ли они к нам пожалуют и поближе к ним становища имеются, и дорога с верхнего уступа длинна стражи заметят. Да и стеновой амант уже успел лихолетцев набрать в помощь страже своей. Выдал им щиты да деньги кормовые, а ежели до дела дойдет каждый по храбрости еще и ножевые получит.

— А из кого их набирают-то?

— Да из тех же подкоряжных, кому в лесу сидеть уж невмоготу. Из соседних становищ бегут, особливо перед Белопушьем. А чаще те из м'сэймов, кому постная жизнь поперек горла.

— А это еще что за звери?

— Да просто с нашей верой несогласные. А так люди как люди. Только мяса не едят, на огню не готовят и баб к себе не допускают.

Вот это уже было интересно — несогласные с верой. Выходит, не просто так Мадинька-разумница выспрашивала его про разных богов. Но оказалось, что, кроме сказанного, ничего подробнее о м'сэймах подружки не знали, о холодном же дне с ласковым прозвищем Белопушье поведали охотно: перед ним запасают еды, топлива для очагов и запираются в домах наглухо, потому как летит с неба холодный прозрачный пух, в стылую воду обращающийся, и последние желтые листья вместе с ним опадают на землю, согревая ее; но на верхних ветвях уже распускаются первые клейкие листочки, доспевают орехи, которым мороз нипочем, сохнут-вялятся сладкие скрученные рогуши. А вот в ночь на Белопушье аманты собираются за уставленным яствами треугольным столом и говорят о своих заботах, а более всего — о недоимках. Ведь ежели подать скудная, то и телесы, живущие при амантовых дворах, на руку не проворны, силой обделены, мору-болезни подвержены. А стало быть, и стена защитная не подправлена, и лес-кормилец от валежника не прочищен, и мостки над ручьем того и гляди падут, течение запрудят. А уж о том, какова некормленая стража, и говорить нечего.

Так что скупо подать платить — стану не стоять.

И чтоб не было это пустыми словами, выбирают аманты из всех подных самого нерадивого, объявляют его неуправным неслухом — а дальше уже, как говорят солнцезаконники, «по протоколу». Здесь-то, конечно, людишки умом поскуднее, чем на Тихри, так что никто ничего не записывает, а просто на другой день после Белопушья является стража к обреченному несчастливцу, и — по златоблестким ступеням да прямо в Двоеручье.

— Там что, два ручья? — поинтересовался Харр.

— Там две руки, под которыми проводят тех, кто обречен на прорву ненасытную, — пояснила Мади. — Мертвый это город — Двоеручье, его разорили подкоряжные, когда Иофф еще мальцом несмышленым был. С тех пор и стоят только те столбы да стены, что златоблестищем покрыты. Тогда еще не было обычая лихолетцев загодя набирать, вот стража одна и не справилась, и никакие стены не спасли…

— Ну вот, — вздохнул Харр, — опять мы про веселенькое. Ох и тягомотно у вас тут в дождь, спасу нет. Вот принесла бы ты мне, Мадинька, от деда твоего какой-нибудь рокотанчик захудалый, я бы вмиг к нему приловчился, песенок бы вам напел потешных…

У Мади глаза снова стали круглыми, ну прямо как у той птицы белоперой, с тремя хохлами на голове, что обитала в Бирюзовом Доле. Опять что-то не так брякнул.

— У нас петь одним амантам дозволяется, — прошептала девушка. — А услышат — неуправным нарекут, и тогда…

Понятно. По протоколу. Белая птица между тем о чем-то напомнила. Бирюзовый Дол… А ведь гостить-то он там гостил, а хозяев не отблагодарил, ни разу не спел за праздничным столом. Хотя — были ли там праздники? Нет, не мирно, не весело жилось королевской дочери Сэниа, недаром его потянуло ее утешить…

— Что ты пригорюнился, господин мой Гарпогар? — услышал он нежный голосок Мади. — Али припомнилось, как ты певал в дальних странах, где побывать пришлось?

— Если честно сказать, то совсем наоборот. Вспомнилось мне, что я, невежа побродяжный, не уважил своих хозяев гостеприимных, не повеселил их песней разудалой…

— Ты еще вернешься туда, ты еще порадуешь…

— А, много вы, девки, смыслите в чужедальних обычаях! А что ежели там не ногами по земле ходят, а на крылатых чудищах под облаками реют, в мгновенье ока с одного места на другое перескакивают, да и других перекидывают…

Одним словом, понесло. И про прожорливых жавров поведал, и про шкуры их послушные, коими двери затягивают, и про пеструю говорящую птицу, в принцессином доме живущую… Но все-таки пуще всего поразил его слушательниц не ласковый гладкобрюхий Шоео, не слуги-коротконожки железные, не талисман-оберег, струйным огнем плюющийся, — самым невероятным показался рассказ о дивном умении перепрыгивать через загадочное НИЧТО, после чего можно было оказаться за семью горами, за пятью лесами… Хоть и не любил он себя на посмешище выставлять, а все-таки поведал честно, как сам пробовал научиться колдовству, на его родимой Тихри незнаемому, как представлял себе это самое НИЧТО чародейное — уж кому-кому, а ему-то было ведомо, что это такое. Когда князь джасперянский Юрг, командором прозываемый, по началу знакомства взял его проводником в Железные Горы, над ними уже распростерлась мертвая ночь. И ежели бы не столб огня, вздымающийся над Адом, — не найти бы ему дороги в проклятое место. И не умер он от страха только потому, что не пришлось ему выходить из летающего дома, а глядел он сквозь пол прозрачный и видел жуткую, цепенящую черноту, в которой не может быть и не бывает никакой жизни. И когда много погодя сказали ему про заветное НИЧТО, он сразу понял, что это такое: чернота ночи, одновременно прозрачная и непроницаемая, чуждая всему живому. И когда потом он под хохот дружинников пытался прыгнуть через этот воображаемый колдовской рубеж, он все делал правильно, только, видно, не дано было тихрианским мужам овладеть волшебством иноземным. Может, у сибиллы какого помудренее и получилось бы, а вот у простого странника — нет.

Впрочем, у всего люда, на островах королька Алэла обитающего, тоже ничего не получалось. А ведь пробовали, поди. И никакой за собой обиды не держали, что бесталанны. Жили дружно, весело, родителей чтили, а те за то были щедры и ласковы…

Тут уж пришлось все семейство Алэлово описать. И дом его, на дворец не похожий, но чудно расписанный цветами да узорами радостными. И сад с разноцветными чашечками, из которых высовывались тугие ножки тычинок, увенчанные пушистыми шариками пыльцовой красочки.

А вот мона Сэниа, хоть и могла слетать хоть прямо на солнышко жаркое, хоть на луну блескучую, счастья не ведала, похоже. Хоть и с лица была краше утра росистого, не в пример дочкам алэловым, жабкам губастеньким.

— Отчего ж несправедливость такая? — задумчиво проговорила Мади, поглаживая пухлую нижнюю губку костяной палочкой, с которой она теперь не расставалась во все время Харровых рассказов. — Может, это злыдень-бог на нее такую напасть наслал по окаянству своему?

Харр угрюмо уставился в земляной пол. Ощущение несправедливости не покидало его каждый раз, когда он вспоминал о строптивой дочери короля, имени которого он даже и не знал. Только несправедливость эта относилась к нему самому. А уж королевна — та злосчастна была исключительно по нраву своему дурному, строптивому.

— А поделом ей, — в сердцах проговорил он, поматывая головой, словно отгоняя от себя видение прекрасной и своенравной девы джасперянской. — Жила бы во дворце отцовском в послушании и радушии, как дочки алэловы живут, вот и была бы бедами непомрачима. Кто без матери да отца вырос, тот только и знает, сколь дорога родительская ласка. Грех от нее убегать, грех за нее добром не платить…

И опять заскользила по зеленому листу костяная палочка.

IV. Охота пуще неволи

А назавтра Мади совсем не пришла. Махида, принявшаяся за дело — решила гостю своему кольчужку лыковую сплесть, чтобы потом прикупить зеленища и сделать ее неуязвимой, — только пожала плечами: и что себе кровь портить, ну не пришла, так, верно, старой ейный костьми занемог по сырости непроходящей. Трет, поди, ему спину шкуркой полосатой от зверя вонючего… ай не потереть ли и господину ласковому Гарпогару чего он изволит?

Но господин ласковый изволил пойти прогуляться. Видать, в земле евоной принято так — под дождиком гулять. Ну прямо как зверь-блёв, что дождик обожает. Вот и сапоги свои белые, бухалы огромадные, натянул… Но тут шваркнула в сторону занавеска входная, на пороге страж амантов:

— Государь амант спрашивает, почему это странник иноземный до сих пор прийти не изволит?

Харр выпрямился во весь свой изрядный — по здешним меркам — рост, оглядел гонца с макушки до пят. Непонятно было одно: что это — приглашение или приказ? Морда у гонца была непроницаема, как его собственный щит.

— Передай государю своему аманту, что благодарю за честь и буду к вечерней трапезе.

Страж поклониться не удосужился, развернулся и, не прикрыв за собою входа, исчез в поредевшем дождичке.

— Может, к вечеру утихнет, — оправдывающимся топом пояснил Харр.

Махида тревожно заерзала широким задом по меховой подушке, на которой сидела, поджав ноги:

— Не гневил бы ты аманта, норов у него — у-у-у!

— Поглядим и на норов.

Однако собрался чуть поранее, благо и дождь наконец утих, и в небе означились меж туч зеленовато-голубые, как морская вода, промоины. До загона с одиноким зверем-блёвом, блаженно мокнущим в неглубокой луже, он добрался без затруднений; теперь же предстояло угадать, куда направиться, чтобы дом стенового аманта отыскать. Но долго думать не пришлось — бесцеремонный тычок в спину заставил его резко обернуться.

— Иди за мной! — приказал страж — то ли тот же самый, то ли другой, неясно: все они для Харра были на одно лицо.

Он решил на ссору не нарываться, а вперевалку, с демонстративной ленцой двинулся следом. Дом, куда они направлялись, оказался тут же — сам мог бы догадаться, самый широкий по переду, а ввысь три уровня резных окошек, только все по здешнему обычаю зеленью заслонены, на двух верхних этажах — в кадках. Страж прошел меж двух крайних столбов и канул в густую листву. Харр медлить не стал; конечно, схватить тут было бы плевым делом, только зачем аманту его хватать? Смело двинулся вперед. Маленькая ручка высунулась из боковой завесы — вроде зелень была уже не живая, а тряпочная — и, дернув за полу, как бы пригласила следовать за собой. Харр пригнулся, проходя под арочкой, и попал в сводчатый коридор. Строили по тутошним меркам — идти пришлось, склонив голову, чтобы не передвигаться на полусогнутых. Слева и справа мелькали проемы, занавешенные узкими зелеными лохмотьями; за ними слышались приглушенные голоса и обычная житейская хлопотня — засадой пока не пахло. Малолетний поводырь (тоже знак того, что бояться пока рано) раздвинул провисшие шнуры с нанизанными на них зелеными шариками, и они очутились во внутреннем дворе, где на гладко выровненном темно-зеленом полу лениво, по-вечернему топтались несколько стражей, помахивая тяжелыми зеленеными палицами. Небольшие каморы, расположенные на втором и третьем уровнях, были ничем не ограждены и открывали начальственному взору нехитрое воинское бытие, вплоть до вывешенных на просушку онучей. Служивые, числом около дюжины, сидели по краям своих жилищ, свесив ноги; при виде степенно шествующего отрока все они разом нырнули вниз, кто по веревочным лестницам, а кто половчее, то и просто лихим прыжком. Харр продолжал шагать невозмутимо, хотя было совершенно очевидно, что ратная потеха затеяна не просто так, а ему на погляд. Но мальчик провел его через весь двор, и перед ним расступались, как перед старшим. Затем они нырнули в темный проем и начали взбираться по винтовой лестнице; как это нередко бывает, дом, и снаружи-то казавшийся весьма просторным, изнутри оказался просто громадным. Наконец они очутились в верхнем покое, заставленном по стенам кадками и горшками с ползучей растительностью, которая укрывала не только стены, по и потолок. Что-то многовато ее было в этом городе.

Харр даже не сразу заметил аманта, сидевшего в углу на одинокой подушке. Больше сесть было некуда, и Харру подумалось, что это не больно-то обнадеживающий знак. На полу перед амантом лежала только что снятая кольчуга, и он блаженно чесал себе грудь, засунув руку под просторную черную рубаху.

— Явился, — проговорил он чуть ли не с отвращением.

Харр расставил ноги и качнулся с пяток на носки. Прямо с первых слов просить быть повежливее не стоило. Надо сделать так, чтоб сам догадался.

— А вот Льясс, амант ручьевый, говорит, что это ты ливень потопный накудесил.

Ах вот оно что!

— Только мне и радости, как дрязгом-слякотью верховодить! — насмешливо проговорил гость, снова покачиваясь. — Что я тебе, бабка-ворожейка, что ли? Я рыцарь Харр по-Харрада над-Гамаритон по-Гуррух. Не слыхал?

Быстро темнело, и рассеянный свет, проникающий через потолочное окно, затканное сетью вьюнков, позволял теперь видеть только темную фигуру в углу да еще фосфорические блики глаз, светящихся, как у горбатого кота.

— Ты каждый раз называешь себя рыцарем. Что означает это звание?

— Так именуют на моей родине тех, кто с мечом в руке и благородством в крови являет собой образец силы, отваги, верности, приятности в облике и умения повелевать. Рыцарь не нанимается в услужение, но, будучи приглашен в дом равного ему, всегда готов помочь мудрым советом или добрым ударом.

— Охо-хонюшки-хо-хо… — амант принялся чесаться с удвоенной силой, по комнате прошла волна потного духа, прямо как от смрадного секосоя. — Это ты-то приятен обликом… Ну ладно. Послушаем, как там насчет советов. Что бы ты мне сказал, поглядев на моих воинов?

— Прежде всего ты напрасно обучаешь их драться на ровном дворе. Когда нападут враги, им придется прыгать через бревна да камни, а может, и уже павших топтать. Так что прикажи накидать на двор всякого мусора да кукол тряпочных, а там погляди, как твои рубаки оступаться да промахиваться будут.

Наступило молчание — амант переваривал услышанное.

— Совет дельный, — проговорил он совершенно чужим, безразличным голосом. — Поглядим насчет удара. И чем это ты собираешься его нанести?

Харра не нужно было долго упрашивать — взмах левой руки, и драгоценный его меч взметнулся в приветственном движении, каким обмениваются рыцари, готовясь к потешному поединку во славу своей возлюбленной. В последнем у Харра никогда недостатка не было.

Жаль только, в темноте этот амант недоверчивый не сумеет как следует разглядеть золоченый клинок… Словно подслушав эту мысль, амант приподнял какой-то колпачок, на который Харр и внимания не обратил, и прямо ему в живот уперся узкий луч света, сжатый чуть ли не в нить золоченой вогнутой поверхностью. Лучик поплясал на ножнах, переместился на меч. По комнате побежали призрачные блики.

— Спрячь, — тем же равнодушным голосом велел амант, быстро прикрывая светильник колпачком. — Оружье сгодится.

И снова наступило молчание, теперь уже в почти полной темноте.

— Значит, колдовству ты не привержен, а мечом ты оборужен таким, какового и у меня нет, — спокойно констатировал амант, и у Харра защемило под ложечкой — уж не дал ли он маху со своим простодушием…

Гостеприимный его хозяин зашелестел пристенной листвой, и в тот же миг на Харра сверху обрушилось что-то трескучее, холодное, но не тяжелое — словно тысяча ящериц разом побежали по голове, рукам…

Сеть. И такое с ним бывало, ловили — набрался опыта. Самое главное — не рвануться, не запутаться сдуру.

— Что, играть со мной вздумал? — как можно спокойнее и насмешливее проговорил он, одновременно ловя губами узелок сети, чтобы распознать, что к чему.

Он правильно понял, что ловушка-то не простая — сеть была сплетена из бечевы, на которую были нанизаны бессчетные каменные колечки, зелененые, поди. И гибкость сохраняется, и разрубить такую, если верить Махидиным рассказам, никаким мечом невозможно. Да и меч за правым боком — пока будешь доставать, амант сеть затянет натуго.

— Ну и что теперь скажешь, рыцарь? — насмешливо прозвучало из темноты.

— А то скажу, что гостем я был учтивым, а вот ты неприветным хозяином оказался.

Амант резко поднялся и, шагнув вперед, очутился с Харром почти что лицом к лицу — вернее, подбородок к макушке.

— И еще скажу тебе, амант, — продолжал Харр как не бывало. — Не ладно ты стал. Двумя ногами толкнусь и прыгну, сеть не помешает; а с ног тебя собью, так и придушу, я ведь тяжельче.

Амант засопел, по не отступил. Харр понял: а ведь подмоги-то рядом нет. Но тот не шевельнулся.

— Ты мне вот что скажи, — амант перешел на приглушенный шепот, — за яйцом пришел?

Харр опешил:

— Да на кой хрен мне твое яйцо? Я уж и позавтракал, и отобедал.

Амант наконец отступил, снова опустился на свою подушку. Видно, задел какой-то шнурок, потому что сеть дернулась, и Харр, потеряв равновесие, плюхнулся на пол. Падая, успел наполовину обнажить меч, но хозяин этого не заметил.

— Ну-ну, посиди, подумай, может, что другое ответишь.

— И ты посиди, хозяин мой благостный, вдвоем-то веселее. А то и спой мне, я ведь тоже петь горазд; у нас такие рыцари, что и петь еще мастера, менестрелями называются.

— Я тебе попою, менестрель…

Но в тишине, которая затягивалась с каждым разом все дольше и томительнее, становилось ясно: амант не знает, как выпутываться из создавшегося положения.

Не бывало, как видно, у него такого, чтобы пленник в сетях не бился, пощады не просил.

— Если скажешь, кто тебя послал… — завел было амант старую песню, но в это время кто-то бесшумно скользнул в комнату — судя по росту, прежний мальчонка.

— Возле дома девка бьется, кричит, что… — начал он, но амант, протянув руку, дернул его к себе, и все дальнейшее Харру услышать не удалось — отрок шептал на ухо.

— Так, — мрачно проговорил амант, — девку в подклеть, завтра сам ее допросишь — пора тебе учиться. Ступай.

Мальчик вышел, зыркнув на сидящего на полу менестреля рысьим глазом. Амант молчал, но сейчас Харр просто нутром чуял слова, которые вертелись на языке его пленителя: «Просто не знаю, что мне с тобой делать…»

Но вместо этих слов он услышал другое: дробный, неблагозвучный перезвон колокола, захлебывающегося в торопливости сигнала нежданной беды. Амант вскочил, ни секунды не раздумывая взмахнул рукой — свистнул клинок, и натяжение сети ослабло, видно, он перерубил шнур, ее стягивающий. Харр медленно распрямился, принялся со всей осторожностью освобождаться от упругих пут. Когда это ему удалось окончательно, в комнате уже никого не было. Он выхватил меч, взмахнул им для пробы — зелень, плохо различимая в полумраке, с живым писком разлетелась под ударами, словно пух из распоротой подушки. Ничего, рука затечь не успела. Не убирая меча, Харр ринулся к винтовой лестнице. Где-то в глубине затихали грохочущие шаги. Слетел птицей, перемахнул через опустевший двор. Выход нашел собачьим чутьем, выскочил на порог — перед домом никого не было, значит, Махиду уже успели внутрь затащить. Лады, она в безопасности. За спиной что-то загромыхало — дверной проем задвигали массивной плитой. Тоже хорошо.

Он побежал наугад, все явственнее различая шум разгорающегося боя. Незнакомые ему переулки петляли меж домов, где ни один не был похож на другой. Город был безлюден, накрепко затворен, и спросить, где тут жилище рокотанщика, было просто не у кого. Но, судя по отдаленности звуков, самого страшного еще не произошло — нападающие в улицы не просочились, их отбивали на стенах. Строфион их задери, раззяв, не могли по верхнему ребру острых тычков насажать!..

Натужное жужжание сбило его с толку — вроде не стрела, не дротик; он на всякий случай прянул в сторону; громадная пирль, величиной с ладонь, слабо светясь, пролетела мимо над самой землей, направляясь на шум битвы.

— Во, тебя там только, стервятницы, и не хватало! — ругнулся Харр, но двинулся бегом за нею, положившись на ее чутье. И не прогадал: в лиловатом тумане еще не отгоревшего заката он увидел впереди невообразимую свалку человеческих тел, сцепившихся врукопашную. Кто-то, громыхая щитом, откатился прямо ему под ноги, скрючившись и завывая от боли. Другой, присев, кошачьим прыжком ринулся на него — Харр отбил ногой, потому как еще сомневался: а вдруг ударит своего? Но удар получился с разбегу и под дых — похоже, смертельный; неумеха отлетел в сторону, как куль, и шмякнулся оземь, задирая босые ноги. Ну, слава тебе, Незакатное, — не свой. Подкоряжный. Теперь ясно, как их различать — нападавшие были не обуты. Руководствуясь сим немудреным опознавательным признаком, он сдернул с опрокинутого навзничь стража какое-то косматое чудовище, врезал ему в лоб рукоятью меча, отшвырнул. Огляделся, кому бы еще помочь, увидал бедолагу, на которого насели трое оторвал поодиночке, пришиб тем же способом. Покрутил головой, изумляясь — до чего же легок тутошний народ! Любого одной рукой можно приподнять за шиворот. Со стены, к которой он, оказывается, подобрался почти вплотную, на него свалился еще один босоногий, повис на плечах, прижимаясь вонючим телом и жарко дыша прямо в ухо. Похоже, у него не было даже никакого оружия надеялся добыть в бою, да не пришлось: Харр перехватил его за голову, перекинул через плечо и с такой силой ударил оземь, что темные брызги полетели прямо на белоснежные сапоги. Краем глаза заметил, что один из стражей аккуратно добивает палицей тех, кто валялся у него за спиной. Со стены прыгнули еще двое, и Харр отступил подалее, чтобы не искушать судьбу: лицом к лицу он теперь не побоялся бы выйти и на четверых, но вот сверху могли и ткнуть какой-нибудь самоделкой вроде заточенного рога. Он огляделся: вроде здесь уже справлялись и без него, но стена-то длинная, всю кругом не обежишь — может, здесь нарочно послали человек двадцать поплоше, чтобы стянуть поболее стражи, а в это время где-то молча и бесшумно перемахнет добрая сотня?

Он похолодел от неминучести беды, припоминая, что соседний стан вот так же втихую захватили и перебили всех до одного. Выходит, числом одолели, и сколько их там, за стенами, одной звезде лихой ведомо. Кстати, солнышко село, пора бы ей и подсветить малость.

Он утер пот, мимолетно оглядывая одежку — хорошо, порвать не успели. Да и меч пока чист.

— Где амант? — крикнул он стражу, добивавшему упавших.

Тот ткнул палицей куда-то вправо. Прямо из-под его дубины вынырнула рассерженная лиловая пирль и полетела в указанном направлении. Харр двинулся трусцой, дивясь тому, что и бегать по этой земле как-то непривычно легко; даже будь на нем кольчуга каменная, не сбился бы с дыхания. Обогнул дом, ближе всех подходивший к стене (не перескочили бы на крышу!), и сразу увидал двоих, сошедшихся для нешуточного боя. Вот из этих двоих он, пожалуй, ни одного не смог бы поднять за шиворот, как давешних, — оба были кряжисты и, судя по топоту, увесисты. Один взмахивал светлым мечом и делал обманный выпад, тут же отскакивая назад; другой орудовал страшенным топором на длинной рукояти и с размаху обрушивал удар на то место, где противника уже не било.

В том, что был с мечом, Харр успел распознать аманта. И еще подумал: пока подкоряжный замахивается, можно бы два раза достать его, если острие меча хорошо заточено — кольчуги на лесных налетчиках не водилось. Но то ли клинок у аманта был короток, то ли сам он решил не нарываться на неприятности, то ли просто играл с противником, но поединок явно затягивался, а у лесных жителей был привычный союзник: темнота.

— Эй, — крикнул Харр, подбегая, — дай-кось подмогну!

— Не лезь! — рявкнул амант, — Гляди и учись!

Он снова отпрыгнул, подбрасывая меч и перехватывая его, как дротик, и в тот момент, когда верзила занес свой топор над головой, с каким-то харкающим звуком метнул тяжелый клинок прямо в горло противнику. Подкоряжник. выронил топор себе же на голову, замычал и повалился, как куль. Страшное его оружие, брякнув, отлетело прямо под ноги Харру. Он машинально пошевелил было его сапогом — не тут-то было: топор был каменным, тяжести несусветной.

— Чего это ты за меня заступаться вздумал? — спросил амант, наступая упавшему на грудь и выдергивая свой меч, застрявший в позвонках, — Я ведь вроде тебя стреножил, а?

— Да о руках я твоих затревожился, — признался Харр. — Не окольчужены они у тебя нынче, поцарапать могут. Как рокотан тогда держать будешь?

— Хм… — изумился амант. — Тебе б тоже не мешало щит какой подобрать. Платье-то на тебе бабское, изукрашенное — тоже жалко.

Ну вот и нашли наконец общий язык.

— Где ж твои хваленые лихолетцы? — спросил Харр, уже заметивший, что среди обороняющихся что-то не видно вольнонаемных.

— А там, за стенами, втихую режут. Кто потом сколько пальцев представит, столько ножевых получит. А у тебя, погляжу, клинок пока чист — решил не мараться, что ли? Аль награда не прельщает?

— Точно. Не люблю крови без надобности. Куда теперь, амант?

— Куда, куда… Глаза разуй, тоже мне рыцарь!

Харр вскинул голову, направляя взгляд вдоль амантова клинка, указующего на ровный срез стены, чернеющий на фоне угасающей лиловой зари. Ничего не увидел, кроме полудюжины пирлей, призывно попыхивающих призрачными огнями. Но амант уже мчался туда, и Харр припустил следом, слыша за спиной топот подмоги. Одна из пирлей вдруг резко взмыла вверх, и тут же на стене означился горбатый силуэт ночного налетчика. Амант успел — принял его на меч, по своему обычаю не потрудившись даже добить; похоже, он оставлял эту честь Харру, но и тот утруждаться не стал, тем более что знал теперь: следить нужно исключительно за светляками-падальщиками. Вот три из них в причудливом своем танце круто пошли вверх — на стену выползли трое, уже прижимаясь, с опаской. Затаились, вглядываясь вниз, в черноту узкого проулка между стеной и каким-то амбаром. Харр вдруг совершенно отчетливо представил себе, сколь невидимы даже для них, привыкших к лесному полумраку, его тело и пепельного тона одежда; а вот снежно-седые волосы и серебристо-белые сапоги, наверное, видятся им как бы существующие сами по себе, что припахивало нечистой силой. Значит, нападут на аманта…

Но он ошибся. Все трое разом бросились на него, но одного, кто чуточку упредил своих дружков, он мощным строфионьим ударом вмазал в стену, а двоих других поймал еще в воздухе и грохнул их головами один о другого — точно яйца лопнули. Харр знал, что руки у него, как и у всех его сородичей, не в пример слабее громадных ног, но в этом приеме все решала скорость. Да и стражники уже подбежали, чтобы добить оглушенных.

— Эк ты… — с каким-то недоуменным восторгом пробормотал амант, чуть поодаль наблюдавший за Харровым действом. — Силен!

— Научу, — коротко бросил Харр, вдруг подумав, что хорошо бы этого аманта на одну преджизнь закинуть в Бирюзовый Дол, командоровым дружинникам на выучку. Но эта мысль была сродни сказке, так далеко теперь отодвинулся недосягаемый Джаспер, и Харр мотнул головой, прогоняя ее, чтобы не мешала в этом слишком реальном, хотя и не страшном ночном бою с лесными варварами.

— Что, зацепило? — вдруг с неподдельной тревогой спросил амант, по-своему расценивший его движение.

— Да нет. Ты вели, амант, куда дале бежать-то!

— Ты зови меня Иддс. Вдоль стены пойдем караулом, а этих двоих как-нибудь лихолетцы мои приголубят, пирлюхи им укажут.

Светляки-падальщики, действительно, медленно сползли куда-то за стену, словно цепляясь за быстро темнеющее небо. Звезды уже проклюнулись, но лихой, зелено-отравной, Харр меж ними не приметил — должно, за амбаром пряталась. Амант махнул стражникам, и они сторожким шагом, чутко прислушиваясь к застойным шорохам, двинулись в обход города.

— Что думаешь? — как равного, спросил амант Харра, шагавшего с ним плечом к плечу.

— Думаю, уж слишком все просто получилось… — он не успел закончить, как из-за угла молнией вылетела пирль, свечкой сиганула вверх, и Харр, успевший выставить перед собою меч, прежде всего услыхал странный хлюпающий звук, точно громадная рыбина билась-прыгала на берегу. И бесформенный ком напоролся на острие с заячьим вскриком.

— Ты гляди-ка, Иддс, — изумился Харр, ногой по привычке отбрасывая подкоряжника. — Он же мокрый!

— Да не он один. В темноте-то не все на берег выпрыгивают, есть и такие, что прямо в воду бултыхаются.

Только тут Харр сообразил, что лесные бродяги спускаются по той же воздушной лесенке, по которой Махида доставила недавно и его самого; как видно, знал об этом и амант.

— Шли бы дорогой — их уже тут была бы тьма тьмущая. Но в лихолетье по дорогам змеиные заслоны ставят да ямные ловушки копают, вот они и поостереглись. Да ты не радуйся, эти — самые глупые, первыми сунулись, решили до яйца дорваться, скудоумки скоробогатые. Вот когда за ними уже матерые полезут, тогда и начнется настоящая потеха…

— А чего ждать-то? Дай мне десяток стражей небоязливых да охапки две коротких копий. Подстережем.

— Кто же тебе, шалому, ворота-то ночью отворит?

— А мы — через стену.

— А ворочаться как будешь?

— Вот рассветет, ты нам подмогу и пришлешь. Кто в живых будет, тот найдет, как вернуться.

Иддс некоторое время глядел на Харра, по-бычьи наклонив голову и уперев в него кошачьи светящиеся глаза, потом резко махнул рукой — подскочил страж; амант начал шептать ему на ухо — ясно, что не по сомнительности, а в силу привычки. Посланный умчался, спотыкаясь в темноте, и тихрианский рыцарь снова подумал, что придется ему самому взяться за боевые учения и погонять амантовых молодцов в хвост и в гриву, по бездорожью да по темному времени. Если, конечно, лихая судьба не прищучит.

Гонец уже возвращался, тяжело топоча, — тащил за спиной связку не то дротиков, не то толстых стрел (хотя луков что-то ни у кого не наблюдалось). За ним трюхала дюжина служивых, тоже кое с чем. Видно, не богаты были боевые припасы в беззаботном городе.

— Ну, ежели через стену, то давай здесь, — скомандовал Иддс, подбирая с земли оброненный кем-то щит и перебрасывая его Харру. Тот хотел было возразит", что непривычная тяжесть ему только помешает, но вовремя сообразил, что препираться сейчас не стоит. Между тем по амантову приказу несколько стражей пригнули спины и прикрыли их щитами; сверху взгромоздились еще двое, образовав нехитрую лестницу. Харр махнул рукой, подражая повелительному жесту аманта, и дюжина отборных бойцов (надо думать, небоязливых, как он просил) принялась карабкаться по щитам, забираясь на стену и не слишком шумно сигая вниз. Харр придирчиво оглядывал каждого, насколько позволяла темнота. Один из последних показался ему что-то чересчур щуплым и низкорослым; Харр перехватил его поперек живота — глаза бешеного котенка так и сверкнули, точно прокалывая насквозь.

— Эй, Иддс, придержи-ка мальца! — крикнул он, отшвыривая мальчишку прямо в руки аманту; тот поймал его, пригнул и зажал между ног. — А я пошел. Эй, служивые, крепче щиты держите!

Он полез наверх; сел на ребре стены, свесив ноги наружу, прислушался: где-то далеко слева послышалось смачное «плюх!», а справа короткий всхрап, похоже, для кого-то последний. Он уже хотел было спрыгнуть в темноту, как сзади раздался голос аманта — неуверенный, чуть ли не оробевший:

— Слышь-ка, певчий рыцарь (помнит, шельмец!), а правду твоя девка сказала, что это ты лихую звезду притушил?

Харр задрал голову, оглядывая ночное небо, — и верно, на том месте, где несколько дней назад злобно лучилось новоявленное ночное светило, теперь кротко мерцала крупная изжелта-зеленая звезда, не более страшная, чем полевой лютик.

— Так ты все-таки чародей? — совсем тихо донесся из-за спины голос предводителя городской стражи.

Харру даже жалко его стало. Ну не крутить же ему мозги посреди побоища, в самом деле!

— Да плюнул я на нее, и вся недолга! — засмеялся он. — И вот еще что: руки береги.

Он спрыгнул вниз, зорко поглядывая по сторонам: не затеплится ли падальщик-указчик, выявляя притаившегося врага. Нет, прав был амант, первыши-торопыги воинами были никудышными и позволили себя перебить без лишних хлопот. Тем больше оснований было у немногочисленного отряда поспешать к месту их переправы. Хлюпая по непролазной грязи станового предместья, Харр старался не отстать от своих ратников, уверенно пролагающих свой путь по ночному лабиринту; его спасали только длинные ноги. Наконец скопище глиняных хибар и разных кружков тесно посаженных деревьев уступило место непролазным прибрежным кустам, через которые продиралась к воздушной лестнице узкая, полузатопленная недавними ливнями тропинка. Харр чувствовал, что они на верном пути; уже раза два впереди, в голове его отряда; слышался лязг оружия и вскрики — это на скорую руку убирали встречных. Но вот, обгоняя цепочку воинов, над их головами пронеслась пара жужжащих пирлей, и одновременно с шумом полноводно разлившегося ручья Харр уловил шум нешуточной схватки.

Оттолкнув шагавшего впереди, он выскочил на прибрежный песок, еще в прыжке безошибочно нацеливая меч на выползающего из воды подкоряжника, над головой которого ошалело крутилась еще совсем махонькая пирлюшка.

— Посторонись, милая, как бы не зашибить… — тут уж пришлось позабыть о своей нелюбви к кровушке — ударил так, что снес полголовы.

Зеленая пирлюшка круто взмыла вверх, и Харр, подняв голову, углядел пять или шесть подкоряжников, норовисто скользящих вниз по лестнице, — вернее, видны были не они, а остервенело нападающие на них светляки; им даже удалось напугать одного из налетчиков настолько, что тот разжал руки и с приглушенным воем полетел прямо в воду — видно, пирль угодила ему прямо в глаз. Но остальные, достигнув нижней перекладины, успевали откачнуться и перепрыгнуть на песок, но их принимали на мечи или давили щитами; кто-то немилосердно завыл, как могут кричать только те, кому попали в живот. Харр крикнул:

— Не кончать! Пусть повоет.

Ратники попались бывалые, поняли с ходу — еще паре-другой выпустили кишки, и берег огласился такими воплями, что спускающиеся невольно замедлили свое движение.

— У кого запасные копья, дротье — быстро втыкайте в песок да в воду зайдите, дно цепкое, удержит! — крикнул Харр. — Да в стороны подайтесь, они одной лесенкой не обойдутся!

Ратные опять сообразили — налегая по двое, втискивали негнущиеся древки копий в вязкую почву, кто-то возился на мелководье разлившейся речушки.

— Есть еще место, где могут спуститься?

— Не, — уверенно подал голос кто-то постарше, — вверху край осыпчивый, только тут твердо; а ежели возьмут подалее, то в колючую ежумниху угораздят, из нее не выбраться, гад слизнячий зажалит.

— Полагаешь, точно дорогу знают?

— Да не иначе, как кто-то беглый из нашего же стана направляет… Чу, пирли-матицы ворога кажут!

Откуда только взялась — разномастная светящаяся стая мерцающим потоком устремилась ввысь, к подножию невидимого отсюда Успенного леса; похоже было, что подходили основные силы противника.

— Эй, кто успеет — подрубай сзади себя кусты, чтоб отскочить можно было! — крикнул Харр, запоздало радуясь, что из его людей не полег еще ни один.

Но дело было уже сделано — берег и мелководье ощетинились смертоносными остриями, беспорядочно натырканными на добрых двадцать шагов влево и вправо. Харр рубанул за собой ветви, попрыгал на них, уминая, — не так чтоб очень-то ладно, но сойдет. И тут же услыхал змеиный шелест; сверху разом слетели, разворачиваясь, упругие травяные веревки.

— Затаись! — скомандовал Харр. — Без приказа не бить!

По веревкам спускались умело — сразу видно, не чета первым-то скороспешникам! Зависли над водой, оглядывая берег, но мельтешащие вокруг них пирли не позволили бы им хоть что-то рассмотреть даже тогда, когда вовсю сияла лихая звезда. Не заметив засады и, видно, предположив, что истошные крики — следствие переломанных рук и ног, как бывает при неумелом прыжке, они разом раскачались и по громкому «хэк!» — видно, командир был в первой партии — попрыгали на светлеющий песчаный берег.

И тут началось то, о чем Харр впоследствии не стремился припоминать, исключив эту ночь из собственных ратных подвигов.

Это была бойня. Первых, поголовно напоровшихся на гибельные торчки, забили беспрепятственно и покидали в воду, на стремнину, благо полноводье тому способствовало. Следовавшие за ними, услыхав явный шум короткой схватки, на всякий случай изготовились, но не шибко — не сомневались, что перевес был на стороне своих. Но и с этими затора не вышло. Беда была только в том, что забивать-то сыпавшихся сверху налетчиков забивали, да вот новые копья, взамен поваленных да унесенных водой, заново втыкать не успевали. Росла и гора тел, заслоняющих острия, и Харр понял, еще немного — и те, что нескончаемой вереницей скользили по крученым веревкам, будут беспрепятственно приземляться на гору неубранных тел, как на перину. Тогда, уловив того, кто миновал поредевшее заграждение, он сшиб своего пленника наземь, приставил к горлу острие меча и свистящим шепотом пообещал:

— Отпущу плыть небитым, крикни только вверх, чтоб не перли больше, засада, мол!

Пленник было трепыхнулся, но, ощутив на себе небывалую тяжесть тихрианского веса, набрал полную грудь воздуха и послушно заорал:

— Не-ку! Не-ку!!!

— Не-ку! — жалобным, дребезжащим голосом подхватил Харр, не сомневаясь, что подкоряжник на своем лесном жаргоне сказал, что ведено.

И точно — двое еще по разгону плюхнулись вниз, но кто-то уже на полпути запнулся, приостановив скольжение в смертельную темноту, а затем концы веревок замотались, поддернулись — и исчезли.

Обрубленная лестница с треском рухнула вниз, цепляя перекладинами за кустарник, угнездившийся в трещинах обрывистого склона.

— Надо же, отбились, — с некоторым изумлением проговорил Харр, все еще прижимавший коленом мокрого пленника. — Эй, вонючка подкоряжная, как думаешь: полезут еще твои в нынешнюю ночь?

— Ни в жисть! — с готовностью просипел тот.

— Ну ладно, обещался — так плыви.

Харр поднялся, пнул его ногой — подкоряжник утицей влетел в воду и тут же исчез, видно, пырнул, опасаясь, как бы все-таки не добили дротиком.

— Как же, уплывет он! — с недобрым смешком отозвался кто-то из своих. За поворотом выползет, обсохнет — и к нам.

— Да не должен бы — ученый уже… — засомневался Харр.

— В драку не полезет, это точно, — степенно подал голос тот, что объяснял Харру про возможности спуска сверху. — А завтра наймется в лихолетцы, это как пить дать.

— Это что, против своих?

— А нет у них своих-то. Один другому — зверь голодный, кто первый упадет, от того будут куски рвать.

А ведь и вправду — на копья валились, и ни един не крикнул наверх, чтоб поостереглись.

— Коли так, то ведь и нам соврать мог. Досидим до солнышка, а то вдруг снова наярятся. С другой стороны, амант ваш уже услыхал, поди, что все стихло, — авось подмену пришлет.

— Не пришлет, — равнодушно отозвался пожилой стражник. — Уговору не было.

Ни смены, ни подмоги амант, разумеется, не прислал. С первыми лучами зеленоватого солнышка притопали к воротам; страж, прятавшийся наверху, за массивным колоколом надвратным, придирчиво их осмотрел и только тогда дал знак, чтобы отодвигали щитовой заслон. Ворота приоткрылись на совсем узенькую щелку; Харр пропустил всех вперед, придирчиво оглядывая, нет ли урона: поцарапаны были четверо, но легко. Последним шел пожилой.

— Ты вот что, — остановил его Харр, — скажи аманту, чтоб раненых заменил, колья да остроги послал ставить засветло, а на большой дороге ловушек соорудил пару-другую, не менее. А я спать пошел.

Сказал и тут же пожалел слова были неосторожны, так ведь и сглазить недолго. Ежели подкоряжники добрались до Махидиного жилья, то надо еще будет искать нового пристанища.

Он круто развернулся и зашагал прочь, отыскивая глазами следы ночных потасовок. «Ишь, лихолетец, а распоряжается», — услышал он за спиной шепот привратного стража. Ворочаться и внушать к себе уважение наиболее доступным страже образом что-то не хотелось. Он быстро добрался до знакомого проулка, так и не увидев ни одного валявшегося тела — видно, перехвалил амант своих наемников, отсиживались они ночью, предпочтя целую шкуру каким-то обещанным ножевым. Дом Махиды был пуст и нетронут — в самом деле, не мог же Иддс отпустить девку на ночь глядя, да еще на какую ночь! Ладно, пусть утречком за счет аманта покормится, а там уж разбираться будем.

Он скинул на пол провонявшую потом одежду, повалился на трудовое девкино ложе и, едва прикрыв чресла ласковой шкуркой, захрапел на добрые десять дворов.

Пробудился он от щекочущего ноздри запаха — со двора тянуло жареным мясом, обильно приправленным незнакомыми пряностями. Первое, что бросилось ему в глаза, — ведерный кувшин, стоящий возле постели, и только потом — сама хозяйка дома, сидящая на пороге, подставив лицо солнышку. Три ряда новеньких блестящих бус отягчали ее шею.

По тому, как чутко обернулась она на слабый шорох, как кинулась к нему ластушкой, как заплескались по его телу тревожные ладони — не ласкали, а бережно выискивали следы недавнего смертоубоища, — Харр почувствовал что-то новенькое: кажись, перестала она видеть в нем гостя захожего, обнимала как мил-друга ненаглядного. Повысила в звании, одним словом. Харр запустил пальцы под туго заплетенные косички, заглянул в чуть косящие лютиковые глаза:

— Ну как, допросил тебя амантов малец?

Нижняя, и без того сочная губа выпятилась, носик, блестящий, точно обжаренный желудь, забавно сморщился:

— Так это кто кого допрашивал…

Харр только головой покачал:

— Ох, стервушка, малолетка не пожалела!

Махида так и вскинулась — взыграла профессиональная честь.

— А я что делала? Токмо и жалела. Погоди, он еще ко мне по воле вольной придет-прибежит, как подрастет чуток… — и запнулась, спохватившись.

— Да ладно, не оправдывайся, — он притянул ее к себе, и это движение тут же отозвалось в каждой пяди его тела памятью о недавних боевых тяготах; и тут же, как тень от блеска оружного, из той же самой боли-бремени поднялся неподвластный разуму черный хмель самой что ни на есть звериной похоти. И почему это каженный раз после драки вот так разбирает, ну прямо хоть к ножнам прикладывайся?

Но только ножны, слава Незакатному, не потребовались — Махидушка была уже под боком, стелилась, шелопутная, точно травушка шелковая…

Все путем. Чести не навоюешь — сласти не сподобишься.

Только вот со второй переменой на застолье любострастном заминка вышла не ко времени припорхнула Мади:

— Во всем стане кличут… Ой.

— На дворе погодь! — гаркнула на нее подруженька.

Похоже, не впервой было рокотанщиковой внученьке вот так пичугой пуганой вон вылетать. Может, и прав был ее сивый дед, что заказал ей дорогу на блудный двор?

— Ладно уж, — сказал Харр, натягивая порты. — Самой, поди, не терпится амантовыми подарениями похвастать! Эй, умница, иди, полдничать будем.

Мади появилась как ни в чем не бывало, даже не покрасневшая, уселась на привычном месте, глядя сладкоголосому рассказчику в рот — не за угощением пришла, за сказками.

— Ну, так что там во стане твоем сказывают? — упредил он ее — пусть сама язычок разомнет.

— Что ты, господин Гарпогар, звезду-лихолетицу пригасил, что войско несметное порубанным по воде спустил, что дары бесценные за то от всех трех амантов получил…

— Как же! — взвилась Махида, за минуту до этого готовая похвастать небывалым богатством, в котором была хоть и малая, но и ее личная и вполне заслуженная доля. — Держи карман — дары! Горстка грошиков да урыльник с вином прокисшим…

Про грошики-то он, между прочим, впервые услышал.

— И по воде, право дело, не всех-то спускать было надобно. Пару-другую и в куст можно было закинуть, до утрева. Махиду уже понесло, удержаться она не могла. — А сейчас мы бы их достали — в проулках-то, поди, ни одного поганца пришибленного не осталось!

— Уже подобрали, — вздохнув, согласилась Мади. — В одном тупичке только и нашли вроде, так там несколько старух сцепились…

— Стойте, стойте, девки. — Харр потряс головой, стараясь представить себе, о чем речь. — На хрен мне дохлые подкоряжники?

— Тебе, может, и в лишку, а я за амантовым столом не сиживаю, так что стащила бы их к свинарям, мне за то к Белопушью, может, цельная свиная нога перепала бы. А не то и поросенок.

— Не понимаю, — искренне признался Харр. — Что, свинарям мертвяки прислуживают?

Обе подружки так и прыснули.

— Во-во, прислуживают, — подтвердила Махида, утирая губы тыльной стороной ладони. — В котле поганом. Свинари их порубят и чушкам наварят. Не пропадать же добру.

Слава Незакатному, пополдничать он не успел. А то прибирать бы Махиде свою халупу…

— Это кто ж у вас моду такую завел — людей свиньям скармливать?

Мади по обыкновению округлила золотые свои безмятежные глаза:

— Но ведь это не люди, господин мой! — и это таким детским, чуточку назидательным тоном, каким она могла бы сказать: «аманту надо кланяться» или «не сопливь два пальца — для этого зеленый лист надобен».

Харр почувствовал, что звереет.

— Я, между прочим, тоже не с неба свалился, из лесу пришел, даже хуже того — из болота поганого, бескрайнего; так что, может, и меня сонного порубить да скотине стравить, чтоб жиру поболе нагуляла? А? Кто человеком родился, тот человечьим прахом стать должен, потому как одинаково солнце светит и сыну амантову, и подкидышу лесному. Равны они перед богом Незакатным. В людской судьбе своей они рознятся, это правда, и от рождения до смерти каждый волен себе дорогу выбирать, но уж если пресекся путь его, нечестивый или праведный, — верни кости земле, чтоб солнце ясное их не видело, тленьем смрадным не гнушалося; смерти ночь предоставлена…

— А как же рыба? — невинным голосом спросила Махида. — Сам же принес, сам и потребил. А в ручье-то кто не топ!

Харр прикусил язык — а ведь права была девка. И медвежатинкой он лакомился, а медведь, с тех пор как на нем ездить перестали, совсем одичал, из лесу выкатывался и не токмо скотинку да ящеру придавливал, а и человечинкой пробавлялся.

Оттого что немудреная задачка засела в мозгу, как орех ядреный, который пальцами не расколоть, Харр рассвирепел окончательно.

— Ни ручью, ни рыбине слизкой ума-разума не дадено! — рявкнул он, остервенело вбивая левую ногу в правый сапог. — А человека бог на то и тварью мыслящей сотворил, чтобы он честь и совесть имел, чтобы он видел глупость несусветную в обычаях стародавних, чтоб имел понятие о том, что такое грех непрощаемый…

Он вдруг осекся, потому что сторонней мыслью оглядел и оценил себя как бы глядючи чужими глазами. Да солнцезаконник, и только! И как слова-поучения у него складно полились, просто диво! Никогда за собою такого не числил. Сказки-байки сказывал, это был его хлеб; но вот проповеди читать, да кому девкам куцемозглым! Срам. На каждой дороге свои законы-обычаи, и не ему их перекраивать; вот и тут — наскучат ему Махидины ласки-милости, встряхнется он, как горбатый кот, ручей переплывший, и снова айда в дорогу, и на кой ляд ему заботой маяться о том, что у него за спиной остается!

Он рванул с распялочки почищенный камзол, так что невидимые днем пирли посыпались вниз, расправляя спросонья свернутые крылышки.

— Чтобы духу свинины в этом доме не было! — он выкатился на улицу, пожалев только, что не было в халупах тутошних навесных дверей: так бы хлопнул, что живая кора от стволов отскочила бы.

Махида тревожно засопела, прислушиваясь к тому, как затихают чавкающие по непросохшей грязи Шаги мил-друга ненаглядного.

— Ох, Мадюшка, отвадишь ты моего…

— Ты ж сама про рыбу удумала!

— Что я скажу, то мне ночью простится. Разговорчивый он больно, так я ж не встреваю! Вон надумал: равные все под солнышком. Ха, держи карман! Выходит по-евоному, если в Лишайном лесу сучка подкорежная кутенка синюшного скинет, так он равен будет тому младенчику, какового ты, к примеру, родишь?

Мади вздрогнула, точно ее кольнули под ребрышко.

— А я о птенчиках-пуховичках думаю: если вылупятся они у зарянки-звонницы в Лишайном лесу — и в гнезде на твоем дереве; так ведь не только солнышко теплое, ты сама, Махида, не отличишь, какой откуда…

— Ну, приехали. Задурил он тебе голову. Иди, скупнись-охолонись.

— Ты лучше дай мне листы мои, пока я не позабыла всего…

— Ой, да ты ж мне всю зелень перевела! А ходить к ручью мне теперича не с руки — готовить надо.

— Там, помню, краешек свободный остался, а, Махида…


Зато амант встретил не дурацкими разговорами — хлопнул по плечу, почуял под рукой влажный от пота камзол, надетый на голое тело, и велел невесть откуда взявшимся рабам — а по-здешнему телесам — отмыть гостя в кадухе каменной, выдать три смены одежи на всякую погоду да полную справу воинскую.

В зелененой широкой кадухе (было б желание — хоть девку рядом укладывай!) вода была горяча и масляна, но не душиста; тер его злобный раб в неснимаемом ошейнике, и тер люто, Харр только постанывал — полегче, мол. Царапин на нем не было, ушибы не больно тревожили, но кожа, черпая и бархатистая, выдавала в нем не воина, а человека, который сам себе господин. Правда, господин не шибко богатый. Хрустальную цепь он предпочел снять, но зажал в кулаке странно: уместилась. Прибежала девчушка малая, на сынка амантова похожая, не смущаясь аспидной наготы, расплела ему брови и расчесала ласковым гребешком — и растерялась, не зная, как обратно заплести, то ли вниз, то ли вверх. «Погодь, пусть просохнут» — сказал он и небрежным жестом девчушку отослал: не приведи бог действительно амантова дочка, а он от телесова рвения брякнет что-нибудь непотребное… Его окатили травяным настоем, растерли, выложили штаны новые, сапожки подрезанные, легкие (ох маловаты, а жаль — в командоровых-то жарко, хотя и безопасно для ног: их и с размаху меч не брал); потом верхнее — камзол безрукавный из кожи, насколько он понял, щенячьей шкурки, выделки отменной и, видно, нездешней; рубаха до колен желтоватая, небеленая, и, наконец, кафтан просторный из легкого рядна — по тому, как бережно его выкладывали, стало ясно, что такое ценят тут превыше всего. Харр, прихватив тесьмой на затылке волосы вместе с бровями, накинул рубаху, упрятал на всякий случай ожерелье поглубже, чтоб не звенело, и принялся примерять кольчуги, поножи и прочую снасть. Все было легким и несгибаемым, на ремешках — надевать долго, срубить, ежели по шву придется, проще простого. Надо будет что-нибудь придумать.

Вошел вчерашний малец:

— Государь-амант за стол кличет!

Харр оттянул рубаху двумя перстами, с сомнением на нее поглядел — в чем идти на зов пристойно? Но малец развернул широченное полотенце с дырой посередине, приподнявшись на цыпочки, попытался надеть его на Харра, да не достал; тому пришлось присесть. Харр сунул ноги в мягкоременные сандалии и вопросительно глянул на юнца: все ли в порядке? Все было в порядке. И потопали они снова вверх по винтовой лесенке. Покой, правда, был не вчерашний — зелени по стенам много меньше, над головой небо открытое, подушки на полу и стол невысокий. Амант уже ел. В одиночестве.

— Садись, — как ни в чем не бывало проговорил хозяин, и малец подвинул к менестрелю большое светло-голубое блюдо — с такого четверых кормить.

Впрочем, перед амантом стояло такое же, изрядно уже приукрашенное объедками. Само собой разумелось, что накладывать себе Харр должен был собственноручно. Амант, вытерев руки о такое же необъятное полотенце-укрывалище, что и на Харре (только неотстиранных пятен, пожалуй, было поболее), взял дымящуюся лепешку, какой-то рыжий плод, показавшийся Харру наливным яблочком, и коротким обеденным кинжалом размазал яблочную мякоть по румяной корочке — просто удивительно: мазалось, как сметана; накидал сверху мяса с разных подносов и протянул через плечо мальцу. Тот принял как должное, даже не поблагодарив, отступил и уселся у гостя за спиной. Что-то звонко брыкнуло об пол — не иначе как мальчишка положил рядом с собой нож. И нешуточный.

Да, воспитание амантов сынок получал достойное, не то что ручьевый последыш.

— Отоспался? — неожиданно спросил амант.

Харр понял: это значило — готов снова в дозор?

— Стол у тебя богатый, Иддс-амант, — ответил он с сожалением, и хозяин тоже перевел это правильно: жалко, перед возможным боем набивать брюхо не годится.

Гость действительно отломил краешек лепешки и взял длинный кус вяленой козлятины.

— Вина глотни да орешками червлеными зажуй, — посоветовал Иддс, — с них до утра прыгать будешь, как козлик взыгравший. Хотя у ручья теперь не больно попрыгаешь, я там велел столько кольев натыркать — что травы некошеной.

— У ручья не стану, — степенно, как равный равному, ответствовал странствующий рыцарь. — Прошлой ночью оттуда никто не вернулся, так что остерегутся снова соваться. Они дорогу пытать будут, вперед опять дурней скороспешных выпустят.

Амант кивнул, соглашаясь:

— Ну, на дороге их тоже кое-что ждет.

Харр пригубил вина, делая над собой отчаянное усилие, чтобы не хлебнуть от души, бросил на зуб пару чищеных орешков с тоненькой алой шелушинкой — во рту заперчило. Пришлось снова приложиться к чаше. Амант наблюдал за ним с откровенным доброжелательством, как смотрят на уже купленного боевого рогата чистых кровей.

— Сейчас твою рать ночную от сна подымать буду, — небрежно бросил Иддс, и Харр понял это так: а не удосужится ли гость дать какой-нибудь наказ-урок добрым молодцам?

— Гляну, — степенно отвечал Харр.

Не в его это было манере вот так отмеривать каждое слово, по он все время наблюдал за собой как бы со стороны и видел, что пока исправно играет роль бывалого воина; на шумных тихрианских пирах, когда ему приходилось тешить честных объедал своими байками, он и гукой скакал, и рогатом бодался, и задом вилял, как перезрелая караванница. Сейчас изображал того, кем, в сущности, никогда не был. Драться-то ему на своем веку приходилось ох как часто — и мужья его пытались колом обхаживать, и отцы-кормильцы кнут ременный на него припасали, и на Дороге Свиньи отбоя не было от разбойных шаек; а уж озверелые вояки при дворе Полуглавого и вообще не в счет задерганы они были капризами правителя донельзя и потому кидались выполнять любой бредовый приказ, как говорится, с семи глав — порой приходилось эту неумеренную исполнительность пресекать на корню. О потешных боях тут и говорить не стоило.

Но вот в настоящем сражении он участвовал всего один раз, когда Аннихитровы придурки по реке одолели междорожный лес и вломились на земли Оцмара. Тогда он помахал-помахал мечом (не этим — неуклюжей ржавеющей дубиной, коей он тогда так гордился), да и подался в лес, забрался в чащобу и укрылся на дереве. Два междымья просидел, из шишек зернышки выковыривал. Навоевался, одним словом.

Но всего этого Иддсу-аманту знать было не надобно, как не следовало ему и догадываться, что никакой особой доблести и умения на его земле славный рыцарь, приглашенный за щедрый амантов стол, и не проявил — просто ему было непривычно и необъяснимо легко, мог он и мечом ночь напролет без устали махать, и прыгать с уступа на уступ на высоту, доселе недосягаемую, и одной рукой подымать легковесных здешних мужиков… Колдовство, наверное, но Харр, прирожденный странник, просто принимал все новое как данность, не очень-то задумываясь над причиной.

— Ну, пошли твоих храбрецов шустрить, — сказал амант, подымаясь. Заспались. Ты им перво-наперво покажи, как это у тебя получается ногой дух вышибать. Харр кивнул, хотя сам вряд ли мог связно объяснить, как это у него выходило. Видно, надо было просто родиться тихрианином.

— Мешки с глиной подвешу — насобачатся, — пообещал он.

Амант наконец не выдержал и, осклабясь, торжествующе потер бугрящиеся мышцами волосатые лапы:

— Не во зло звезда мне воссияла: думал лихолетца нанять, а получил наставника в деле ратном! Ты ночью-то себя побереги, в первый ряд не суйся мне надобно, чтоб ты еще и мальчишку моего вышколил.

Харр невольно оглянулся на отрока — тот, прижав боевой нож локтем к боку, старательно вылизывал пальцы. Харр не выдержал, мягкой сандалией ткнул его под локоть — нож, естественно, вылетел, но малец поймал его на лету и молча кинулся на обидчика, так что пришлось поймать его за руки и держать, пока гордый отец отнимал у него оружие и давал демонстративного леща — не наскакивай на гостя, паршивец!

— Ты его без кольчуги-то не задирай, — предупредил Иддс. — Так займешься?

— Пока буду в твоем городе гостить — что ж не побаловаться.

— Это как понимать — пока?

— А я сам себе господин, разве ты позабыл, амант? Хожу из одной земли в другую, людей новых встречаю, обычаи незнаемые в память укладываю…

Амант засопел, и Харр пожалел о своей поспешной откровенности. Как бы защитник города не принял меры к тому, чтобы редкостный наставник не соблазнился в каком другом становище стражу обучать. Нравы тут дикие, если судить по тому, как здесь обходились с павшим ворогом, и от честного служаки, более всего радеющего о благе доверенного ему поселения, ожидать можно всего, чего угодно — или, точнее говоря, отнюдь не желательного.

— Так что я у тебя тут с десяток Белопуший насчитаю, а потом в другую сторону подамся, — на всякий случай пообещал он.

За спиной презрительно фыркнули — малец, не видавший Харра в деле, похоже, не горел желанием обучаться у какого-то захожего бродяги.

— Ну, насчет десятка ты загнул, — засмеялся успокоенный амант, — столько тебя твоя девка не удержит. Я удержу.

Странствующий рыцарь почесал незаплетенную бровь — неприятности-таки наклевывались.

— Чтоб не скучал, я тебя, как лихолетье минует, приставлю караваны купеческие оборонять, там и насмотришься на чужие становища. Хотя, честно тебе признаться, ничего нового не увидишь; везде одна и та же срань, только цвету различного. А чтоб тянуло тебя обратно ворочаться, подарю я тебе хоромы каменные; да не радуйся, не сразу — заслужи да голову убереги. Богатством-жирком обрастать начнешь — против воли обратно потянет, жалко будет бросить. Эк я порешил, а?

Ну, амант, не знаешь ты настоящих странников — чем больше достатка-рухляди, тем более вон тянет. Испытал. Но Махидушке это оч-чень кстати придется…

— Смотри, амант, как бы во мне с твоих посулов заячья душонка не прорезалась! — отшутился он вслух. — А за девку мою не волнуйся — как бы она окромя меня еще половину твоего гарнизона не удержала!

Так, со смешками, неспешно двинулись вниз по винтовой лесенке — Иддс, как хозяин, впереди, отрок, точно обережник приставленный, на шаг сзади.

— Ну а как заскучаешь, я тебе еще девок пришлю, — пообещал расщедрившийся хозяин. — Хотя насчет поговорить с ними — это хреново, разве похабелью какой потешут…

— Ну почему же, — из вежливости не согласился гость, — у тебя в становище девки — что наши законники образованные: и про обычаи расскажут, и меня про наши правы расспросят.

— Ну и что же ты им рассказываешь? — кинул амант таким безразличным тоном, что Харр почувствовал: в Иддсе снова проснулось служебное рвение; это не допрос, по язык бы прикусить.

— Да всяко… О правителях славных, о боге недремлющем…

— И что за правители?

— И не перескажешь, до чего разные!

— А боги?

— А бог у нас един…

И замер — меж лопаток ему уперлось острие ножа.

V. Поле вспахано

Он осторожно выпустил из горла задержанный воздух, понял: померещилось. Не нож это. Взгляд, что меча острее.

В изумлении несказанном повернул он голову и — глаза в глаза — уперся взглядом в амантова сына, тоже замершего двумя крутыми ступенями выше. Если до сих пор он только презрительно зыркал на непрошенного гостя, по-кошачьи отсвечивая болотным огнем, то сейчас глядел на него так, как сам менестрель в свое время впервые взирал на сказочный командоров меч.

С восторгом, надеждой… и, пожалуй, ожиданием.

Харр осторожно прикрыл веки, как бы говоря: погоди, разберемся.

— Эй, что застрял? — крикнул снизу Иддс, уже стоящий на зелененом покрытии ратного дворика и сдирающий с себя засаленное полотенце.

Харр поспешно зашлепал вниз, на ходу освобождаясь от застольного покрова.

— Ты давай облачайся, — амант критически оглядел своего недавнего сотрапезника от белоснежного пучка волос на затылке, в который вплетались иссиня-черные пряди бровей, до пестрых, не иначе как из змеиной кожи, сандалий. — Вид у тебя не боевой, однако. А вечереет.

Харр опустил взгляд на собственное брюхо, так и оставшееся полупустым, по которому струились складки просторной рубахи, и мысленно с Иддсом согласился.

— На ручей все же послать бы кого, — проговорил он просительно, чтобы при посторонних не давать самолюбивому аманту прямых советов.

— Уже, — кивнул Иддс, продолжая его рассматривать.

— Ты чего? — не выдержал наконец Харр. — До мужиков охоч, что ли?

— Сказанул! — фыркнул амант. — Просто вчера мне в тебе померещилось что-то, а что, припомнить не могу…

Во семейка! То отцу что-то помстилось, то сынуле…

— Ну, давай командуй, певчий рыцарь! — Вот привязался — петь не дает, а дразнится.

— Знаешь что, — сказал Харр с досадой, — если вернусь подобру-поздорову, будешь звать меня Гарпогаром.

* * *

А что и не вернуться было, когда настоящего боя не получилось. Вышли засветло, рядом с Харром шагал пожилой стражник, которого он про себя окрестил Дяхоном. Залегли по бокам дороги, не доходя до последней ловушки, указанной проводником, и дождались темноты; затем, уже хоронясь, подобрались к ней вплотную. Сверху при дневном свете подкоряжным было видно, как амантовы телесы роют яму поперек дороги, копьями дно щетинят, потом хворостом прикрывают и жухлым листом закидывают. Не знали они только, что за этой ямой поджидает их другая, заготовленная амантом стеновым прошлой ночью, когда передовой отряд бродячего войска так безуспешно пытался одолеть Харровых ратников, державших засаду на берегу ручья. Предводитель бродяг, если таковой у них действительно имелся, выслал вперед, как и ожидалось, добровольцев, подстегиваемых жаждой снять сливки при грабеже. Эти и устлали своими телами дно первой ямины, разметав прикрывающий ее хворост и черной нутряной глубиной, отчетливо видимой сверху при свете крупных звезд, обозначив опасность.

Вот тогда воровской главарь выслал умельцев с шестами, которые, заткнув за пояса самодельные (а иногда и настоящие, отнятые у застигнутых врасплох стражников) навостренные ножи, разбегались по наклонной дороге, петляющей вдоль скального обрыва, и, уперев шесты в дно ловушки и добивая тем несчастных, уже оказавшихся там, перемахивали через зловещий проем — только для того, чтобы с размаху влететь в следующий. Во второй западне острия были понатыканы не простые, а багорчатые, так что если из первой потихоньку и начали выползать бедолаги, которых тут же приканчивали дротиками, то из второй не выбрался ни один.

Подкоряжники, прямо заходившиеся наверху от бессильной ярости, принялись сбрасывать сверху камни — так, на авось; уступы и повороты дороги задержали почти все, и лишь двоим стражникам не удалось увернуться, но и эти ушибы были не смертельны

Харр позевывал, оценивая тупую несообразительность нападавших — он на их месте двинулся бы средь бела дня и как минимум попытался бы сверху поджечь город, но, слава Незакатному, у бродяг были иные традиции.

Он вернулся к Махиде затемно и, чувствуя, что червленые орешки еще не утратили своей горячительной силы, учинил постельную баталию, с лихвой компенсировавшую ему стылую вахту на придорожных камнях.

Пробудившись, посетовал даже, что не заработал в эту ночь положенных за пролитую кровь ножевых, но только подумал — телес в дверь, и снова кувшин и зажаренная птица-лебедь с хрумчатыми колобочками внутри (то ли тестечко такое крутое, то ли орехи такие крупные) и — ого! целая горсть монет-зеленцов, которые он на сей раз прихватил себе в карман, оделив Махиду только одной. И так забаловал девку. А про дом городской, амантом посуленный, решил пока помолчать. Сейчас у него с государем стеновым лад-благодать, а ведь что далее будет — неведомо еще, какая ему вожжа под кольчугу попадет.

И снова только мысль промелькнула — Махида, кроившая из длинных кусков коры новые заслонки на оконные прорези взамен старых, покорежившихся от проливного дождя, в сердцах хлопнула себя по коленкам гибким лубом:

— Да что за жисть мне такая убогая присуждена — с корой мыкаться! Хоть до самых верхушек ею стволы оплети, а все равно каменного дома не получится. Ох и прав ты был, мил-желанный мой, что един бог на все про все надобен, уж у него-то я бы выпросила и домишко малый, да камен-зелененый, и слугу-телеса безответного, и еще кое-что, о чем тебе пока не скажу…

— Ты же говорила — есть у тебя какой-то там божок, личный в собственном твоем пользовании, вот и попроси у него, он ведь ничьими другими просьбами не обременен, — отмахнулся Харр, которому бабье нытье было горше перца водяного.

— Как же, попросишь у него! С мово коревого проку — что с Мадиного пухового. Ты вот, жаркий мой, на звезду-лихомань плюнул — и пригасил, так вот не расстарался бы ты…

— Вот что, — сказал он, подымаясь, — чтоб к тому часу, как я глаза открываю, кольчуга моя чищена была. Вразумительно?

Он и без ее поспешного кивка знал, что для девок такой тон — наиболее вразумителен.

— Налей вина и дичинки ломоть на лепешку кинь, мне сегодня недосуг амантова мальчишку к мечу приучать буду, — он решил подзатянуть узелки, чтобы не слишком садилась на шею. Да и от расспросов неплохо отдохнуть.

Харр шел по извилистым проулкам предместья, дожевывая на ходу нежный кус лебяжьей грудки и где только можно срезая длинные прямые ветви, благо кустов и деревьев, не в пример городским улицам, здесь было предостаточно — в городе же, по странному его обычаю, вся зелень произрастала внутри домов. Он как раз набрал порядочный пук прутьев и уже успел очистить его от листвы, когда подошел к воротам.

— Эй, белоногий, — насмешливо окликнул его страж, — никак ты подрядился на амантову кухню хворост таскать? Надорвешься!

Общий хохот был беззлобным — стражи даже в лихое время умудрялись заскучать.

— Да нет, это я у своей любушки над постелью повешу, — отшутился Харр, чтоб не гуляла налево, когда я в дозоре!

Шуточка была как раз по стражеву уму — ржали они до тех пор, пока Харру были слышны их голоса. А ему самому было уже не так весело: пока он разделывался с опавшими подкоряжниками в ночной темноте, он был героем; сейчас же, выставленный напоказ перед немногочисленным, но достаточно опытным по здешним меркам войском, он очень даже легко мог и мордой в грязь вляпаться.

Одна надежда — наследник.

Кстати, тот вдвоем с батюшкой уже прыгал на ратном дворе, размахивая своим недлинным, но хорошо заточенным и вполне боевым мечом. Как Харр и ожидал, обучение тут сводилось к поединку, где младший нападал, а старший только и думал, как бы не покалечить отрока.

К стене был прислонен кожаный мешок, из которого выползала голубоватая глина.

— Долго спал, — вместо приветствия констатировал Иддс, впрочем, без укоризны.

Харр молча поклонился — не шутки шутить нынче пришел. Мальчик тут же подбежал, присел на пятки, положил к его ногам меч — видно, так здесь определяют себя в ученики. Харр взял оружие, попробовал на большой палец заточен он был, естественно, хреново, но рыцарь твердо знал, что начинать урок надо с доброго слова.

— Меч у тебя славный, — сказал он, не слишком таким образом покривив душой. — А не тяжел? Встань.

Мальчик вскочил, горделиво пошевеливая подкожным бугорком уже натруженной мышцы, которую у него на родине не без основания именовали мечеправной. Харр ткнул пальцем в упругую смуглую кожу:

— Живая?

— Ась?

Мальчик был так изумлен вопросом, что поглядел на собственную руку, словно под кожей, золотящейся, точно кожурка лесного ореха, была зашита лягушка.

— Ну, держи. — Харр кинул мальчишке меч костяной рукоятью вперед.

Как он и ожидал, цепкая рука ухватила его с такой силой, что косточки побелели. Вот и будет первый урок. Он нагнулся к куче камней и бревен, сложенной возле двери (ай да амант, ничего из его слов не позабыл!), вытащил палку средней увесистости и, сложив собственный меч у ног Иддса, взиравшего на все с отрешенным видом, крикнул отроку:

— Как тебя звать-то?

— Завл!

— Ну, Завл, защищайся…

И пошел гонять его сперва лениво, а потом набирая и набирая лихость и следя только за тем, чтобы озверевший Завл, которому уже изрядно перепало и по ребрам, и даже по уху, не извернулся и сдуру не перерубил его дубину тут ведь сгоряча и покалечить может. Но подросток, не привыкший к нападению — ох, папенька, дооборонялся! — уже позеленел от напряжения.

Харр внимательно приглядывался к его руке, стараясь ее не задеть, может, хватит? Нет, еще чуток. И еще. А вот и попробуй повыше меч поднять… Он знал, как это бывает, когда всеми силами удерживаешься от того, чтобы левой рукой не поддержать локоть совсем уже онемевшей правой. Сейчас уже выбить оружие у Завла мог бы и воробей, только клюнь. Но Харр делать этого не стал, отскочил и палку опустил.

— Будет пока. Охолони.

И то сказать — пот так и катился по осунувшимся щекам, хоть бусы нанизывай. Харр вытянул руку и снова ткнул пальцем в мечеправную мышцу:

— А теперь — живая?

Мальчишка сглотнул, не находя в себе сил разжать губы. Прикосновения он не почувствовал, это было очевидно.

— Дрался ты справно, — похвалил его рыцарь, — но только толку от твоего мужества с гулькин нос, потому как сейчас, будь это бой взаправдашний, лежал бы ты уже с выпущенными кишками. Какая первая заповедь у настоящего бойца? А вот запоминай: от зари до зари бейся, а чтоб рука была свежа. Ты же ее так напряг, словно масло из рукояти выжимать собрался. Теперь оттереть бы ее не худо.

Это до Завла дошло — он запрокинул голову с полузакрытыми от усталости глазами и коротко свистнул. Харр проследил за его взглядом и увидел давешнюю девчурку, которая сидела на самом верху, на срезе крыши, и, болтая ногами, наблюдала за тем, что происходит во дворе. Услыхав призывный сигнал брата, она протянула руку, ухватилась за толстенную веревку, свешивающуюся от крыши до самого зелененого настила, и привычно заскользила по ней вниз, сверкнув голой попкой. Харр чуть языком не зацокал — не младенец же, в самом деле, а в ратном дворе порой бывает до полусотни стражей, мужиков в самом соку. Каким местом батюшка-то думает?.. Батюшка его сомнение угадал с лету, криво ухмыльнулся:

— У меня, между прочим, зелененые-то не только ошейники…

Харра аж мороз по спине продрал — это ж на всю оставшуюся жизнь!

Девочка между тем кивнула ему, как старому знакомому, и принялась сноровисто растирать братнину руку. Делала она это не только привычно — в ее обхождении с Завлом было что-то такое, что бывает у взрослых людей, объединенных одной тайной. И что-то не похоже было, что это — детские забавы…

Впрочем, уж его-то это совершенно не касалось. Пока круглозадая пигалица трудилась, приводя братца в норму, Харр набрал из мешка глины и сотворил на полу десять крепеньких кучек; в каждую воткнул прут.

— Что, рубить? — Завл так и рванулся из сестриных ручонок.

— Попробуй.

С норовом был малыш. И скорее всего, ему уже приходилось перерубать здоровые палки вроде той, что была у Харра в руках. А вот тоненькие прутики — нет. Подлая хворостина вздрагивала, завихряясь ободранной корой, и укладывалась набок, приминая бороздку в мокрой глине. Завл чуть не плакал.

— Заповедь вторая, — с излишним, наверное, занудством проговорил новоявленный наставник, — прежде чем в бой ввязываться, оружие наточи да на шелковой нитке проверь.

Он круто повернулся на каблуке:

— Тебя, красавица, как кличут?

Пигалица по-взрослому повела тонкой бровью:

— Для своих я — Зава, а для опричных — Завулонь.

— Давай-ка, Завка, бери это полотенчико в зубы и чеши по-быстрому наверх; как влезешь, крикни погромче и кидай его вниз.

Завулонь какой-то миг размышляла — не обидеться ли? — но потом передумала и, послушно перекинув полотенчико через плечо и придерживая его зубами, проворно полезла вверх по висячей лесенке. Харр всеми силами удержал себя от того, чтобы не стрельнуть ей вслед блудливым взором. Вместо этого он подошел к аманту, наклонился за своим мечом и нравоучительно изрек:

— Вот гляди, как надо юного отрока обучать, когда я в отлучке буду.

Он стоял в непринужденной позе — во всяком случае, так могло показаться со стороны, — ожидая окрика сверху. Наконец послышалось звонкое «Эгей!», и он, молниеносно выхватив меч из ножен, подскочил к первому пруту, срубил его почти не глядя, легким козлиным прыжком перемахнул через бревно, срубил второй, обогнул груду камней… Не успело полотенце коснуться утоптанного настила, как все десять прутов были срублены под корень, хотя для этого пришлось пересечь по косой линии весь двор.

— Это, как говорится, присказка, — улыбнулся Харр юному наследнику, взиравшему на его прыжки и увертки, как на плясунью или фокусника. Насобачишься на простой рубке — я тут еще и воинов понаставлю, и сетей понавешу. Не соскучишься. Ну, мы пошли вечерять, а ты еще поупражняться можешь, только меч подточи.

Он подымался за Иддсом в обеденный покой, прыгая по ступенькам как мальчишка. Надо же — выкрутился! И самым неожиданным образом: от него ждали нешуточной боевой науки, а он взамен этого придумал игрище, а уж в этом-то он был мастак! И все довольны. Теперь он сколько угодно его сердцу будет забавляться с наследником, сохраняя при этом вид наисерьезнейший, а наскучит — оставит вместо себя Дяхона и подастся какой-нибудь караван сопровождать, амант ведь обещался.

Перспектива открывалась самая радужная.

— На дорогу сегодня не пойду, — предупредил он аманта, налегая на пироги. — Сяду с отрядом возле ворот, так чтоб до любой напасти было рукой подать. А ты разведчиков вперед разошли, можно и из лихолетцев.

— У нас пирлюхи — самые надежные разведчики, — отмахнулся амант. — Вчера, если приглядеться, их наверху мелькало видимо-невидимо, а сегодня одна-две, не более. Похоже, подались вонючки к Межозерью, не ждали у нас такой отпор получить. Но ежели и там им не отколется, вполне могут по второму разу на нас попереть. Бывало.

— А обратно к себе в лес не уползли?

— И так возможно, — амант тоже налегал на снедь, было видно — битвы сегодня ночью не ожидается, — Только у себя они не залягут, бабы ихние не дадут: ведь ежели поднялись, то значит, совсем нечего есть. Раненых бросят да на закат подадутся, к Медоставу Ярому. Ох и чуден нектарный стан, и аманты поют там не врозь, а вотрое… Жалко будет, если гробанут.

Харр поглядел на него искоса, и ему почудилось, что солдатская душа аманта прикрыта не листовым щитом, а плетеной кольчугой, и в крошечные дырочки нет-нет да и проглядывает что-то мягкое, розоватое, точно тельце улитки. До слез жалеет, а вот чтобы подмогнуть — так это маком, и в мыслях не затеплится. Вот и он подавать такую идею не стал, не его это земля, не его заботы. Еще накличешь хворобу себе на шею.

— Я вот о чем думаю, — амант выбрал самый сладкий кус медового пирога и задумчиво покачивал им перед носом гостя. — Боюсь я в лихие времена выпускать на улицу владычицу дома моего. А она скучает. Ежели сегодня ночью тревоги не случится, приставлю-ка я тебя к ней обережником.

У Харра аж в глазах потемнело. Вот только холуйской должности ему и не хватало! Только намылился с караванами постранствовать…

— Аль не доволен? — изумился амант.

— Меня ты не спрашивай, мне в обережниках ходить не впервой, — умудрился вывернуться Харр. — А вот что ты доволен не будешь, так это я тебе наперед голову прозакладывать могу. Вот не поверишь: хоть бы раз мне с чести такой превеликой не бежать в темный лес, хорошо если не без порток. А уж было там что или не было, значения не имеет…

Иддс даже жевать перестал и молча уперся в гостя немигающими глазами цвета темного пива. Только сейчас Харр понял, что напоминало ему это лицо с двумя вытянутыми окружьями смоляного волоса, обрамлявшими глаз и часть щеки: ежели черное на белое поменять да три хохла на загривке вздыбить, то как раз получится голова диковинной птицы, обитавшей на крыше маленького замка принцессы Сэниа,

Амант сглотнул комок, застрявший в горле, и как-то не совсем внятно пробормотал:

— Слушай, я тебе как мужик мужику скажу — ты ж урод…

Харр только хмыкнул:

— А ты лет так через тридцать о том свою властительницу спроси; ежели ничего промеж нами не будет, так она тебе правду скажет, а вот если… хм… то и соврет.

— Утопить бы тебя в блевотине, потрох ты свинячий! — загрохотал амант.

— Не родился еще такой гад, чтоб меня с ног до головы обгадить, примирительно проговорил по-Харрада. — И кончим про владычицу дома. А вот дочку ты береги, шустра больно.

С тем и ушел к воротам, до смерти довольный, что и тут вывернулся. И пирог еще целый за пазуху прихватил, правда, незнамо с чем.

Ночь они прокоротали вдвоем с Дяхоном, прислонившись к теплой не по-ночному стене и поглядывая вверх, где, свесив ноги наружу, все время несли вахту два стражника, зорко вглядывавшихся в темноту: не зажужжит ли, наливаясь тревожным светом, вестник нападения? Но пирли иногда пролетали, со свистом рассекая влажный воздух — невидимые. Звезды мигали, чуть притушенные туманом, и никакой злобы не было в лучах скромной зеленоватой плошки… так светится глаз у сытого волка. Даже не верится, какой страшной она была всего седьмицу назад.

— Кажись, минуло нас лихолетье, — задумчиво проговорил Харр, глядя вверх.

— А у нас никто и не сомневался, — отозвался Дяхон. — Звезда-то была зеленая, нашенская. Своих не обидела. А правду бают, что это ты ее пригасил?

— Врут, — уверенно сказал Харр, разламывая надвое пирог и протягивая меньшую долю старому воину. — Сама погасла. А что, у вас всякое лихолетье со звезды-страшилки начинается?

Харр предвидел, что рано или поздно ему зададут такой вопрос, и ответ был у него наготове: негоже, когда рядовые ратники полагают своего военачальника магом и кудесником — в решительный момент разинут рты, мечи опустят и будут ждать от него чуда. А так — чести меньше, зато в бою вернее. Да и самому по ночам языком трепать не очень-то любо, лучше других послушать. Дяхон же, как многие бывалые воины, любил поделиться своими познаниями:

— Когда золотые столбы с неба в землю уперлись и на своде голубом четыре солнышка затеплилось, все зерно и у нас, и на нижнем уступе погорело… птицы на лету от голода мерли. Вот тогда орда подкоряжная вроде на Двоеручье двинулась, ан нет, стены-то были златоблестищем крыты, вот беда мимо и пронеслась, на Серостанье перекинулась. Зато когда над озером великим черный смерч гулял, Чернорылье спокойно спало, и точно — в Двоеручье всех начисто порешили, и отстраивать некому. Да и что говорить: зверя-блёва в том стане кормить хлопотно, солнцелик-цветок недолго цветет по весне, а наготовить его впрок надо на целый год, вот и выходит весь люд на поля с мешками. Подкоряжные их там и подстерегли…

— Выходит, каким цветом вашего зверя кормить, такова и отдача с него будет?

— А то!

— И что, каждый день его амант доит?

— Кабы каждый день, так он давно бы с голоду подох. Ему жив себя принять надобно. А менять цвет нельзя, каким с вылупления кормлен, таким весь его век потчевать.

— С вылупления… Значит, эта сука блёвучая многолапчатая еще и яйца несет? То-то амант меня пытал, не за тем ли я в его город пожаловал!

— Не. Кобель у нас. Да и у всех остальных. А яйцо можно добыть только на Хляби Беспредельной, и не одну жизнь за то положить придется. Тайно притом, чтоб соседи не проведали, похитчиков не заслали.

— Тайно! — фыркнул Харр. — То-то и ты про него ведаешь, да и подкоряжники, похоже, не просто так сюда пожаловали.

Дяхон слегка отодвинулся, пробормотал:

— А я ничего тебе, лихолетец пришлый, и не говорил.

Голос монотонный, а слова сухие, точно деревянные чурки. Напугался, служивый, а показать страх фанаберия не позволяет. Сказал бы попросту: не выдавай, мол, браток.

— Подкоряжных, ясно дело, навел кто-то из тутошних, становых, проговорил Харр примирительно. — А что касаемо меня, то запомни; я не лихолетец, аманту служить не нанимался и здесь по доброй воле.

— За дурака держишь? По воле…

Харр вздохнул и вытащил свой меч — даже при свете звезд был виден золотой чеканный змей, дивным образом протянутый посередке лезвия, и самоцвет на рукояти сыпал холодными ночными искрами.

— Видал ты такое у лихолетцев?

Дяхон шумно потянул в себя влажный воздух:

— Да ежели по чести сказать, то и у аманта не видал… — Харр уловил дребезжащую трещинку в голосе — так настоящий рубака говорит о добром оружии, которое ему не по карману, или законченный бабник — о девице, коя ему не по зубам.

Бродячий рыцарь не чужд был ни первому, ни второму.

— Так кто ж ты тогда? — тоскливо вопросил Дяхон — простая душа, он никак не мог потерпеть рядом с собой чего-то неопределенного.

— Не поймешь ты, — отмахнулся Харр, уставший объяснять каждому встречному-поперечному, что такое «рыцарь». — Так что зови меня попросту Гарпогаром. И вот еще что объясни ты мне: а на что подкоряжным яйцо-то? Им что, так уж надобен в лесу их замшелом этот зверь-блёв?

— Им-то? — изумился Дяхон непонятливости собеседника. — Им самим он на хрен не нужен. А вот ежели они его продали бы в тот стан, где собственный зверь уже в летах, то получили бы столько, что вся их орда цельный год кормилась бы. А по нонешним временам, может, и два.

— А что, корма подешевели?

— Яйца подорожали. Хлябь Беспредельную затопило, и надолго — разве не слыхал? Подкоряжники-то это мигом сообразили.

Неясная догадка мелькнула в голове менестреля:

— Слышь-ка, а ты сам часом не из этих… лесовичков?

Дяхон степенно стряхнул крошки пирога с подола рубахи, торчащей из-под кольчужки, на корявую ладонь и приманил пирлей — те почуяли сразу, слетелись едва видимой в полумраке стайкой.

— Ишь, души безгрешные, есть не едят, а тепло доброе от пищи людской понимают… Чужой человек ты тут, Гарпогар, а то бы знал, что аманты в дом к себе только собственных окольных принимают, и токмо в отрочестве. Так что в стражи тебе не попасть, а в лихолетцы — это очень даже недурственно.

— Слыхал, Щитовых на один пропой, а потом что?

— Кто этими ночами расстарался, тот долго сыт будет — ножевые-то полной мерой платят. Потом у вдовушки какой-нибудь подкормишься, в оружейном двору подсуетишься, так все лихолетье перекукуешь. А там птица ты вольная, хоть в пригородье вживайся, хоть в странники подавайся. Дойдешь до того стана, где новое лихолетье объявлено, — опять тебе служба.

— А тебе кто мешает?

— На мне ж клеймо, ни один амант к себе не пустит…

Так, значит. Не ошейник, так клеймо, как на скотине. Нет, эта земля ему положительно нравилась все меньше и меньше.

— Показал бы клеймо-то, — по неистребимой привычке не пропускать ничего диковинного поинтересовался он.

Дяхон засопел. Обиделся, что ли? Тогда непонятно почему, ведь, по его же словам, попасть в дом к аманту — удача и честь немалая.

— С какой это такой радости я перед каждым встречным посеред ночи портки спускать должен? — пробурчал он наконец.

— Так у вас что, клейма на заднице ставят? — Харр с трудом удержался, чтобы не фыркнуть и вконец не разобидеть старого вояку.

— А то! И кольчужкой прикрыто, и в бою не под ударом. И притом, когда не видишь, то забываешь быстрее…

— Сидеть-то не мешает? — не удержался Харр.

— Оно повыше того. Так что ежели и помру где-нибудь в караванном дозоре враз установят, что был я из Зелогривья.

— По знаку?

— По цвету.

— Постой, постой, мне ж говорили, что нельзя на живое тело зеленище класть — прорастет?

— А то! Потому, прежде чем клеймо рисовать, это место слизью гада-стрекишиика мертвят. Так-то. Не-ет, был бы у меня сын, ни в жисть не отдал бы его в стражи. Живешь — вроде бы и сыт, и под крышей; только жизнь-то быстро пролетает! А как немощь одолеет, даст амант горстку зеленушек на обзаведение, и вали со двора. С дружками попрощаться — половина долой, тут не то что хибары — деревца одинокого не купишь, чтоб повеситься. И помолиться больше некому…

Он покачал головой, отмахиваясь от нахлынувших на него горестных мыслей, глянул на посветлевшее небо и, достав из-за пазухи оселок, принялся вострить неуклюжий свой меч.

— Молиться всегда можно, — ханжеским тоном заметил Харр, только чтобы как-то утешить старика.

— Не скажи. Бог у меня солдатский, простой; да и сам посуди, велик ли выбор у нашего брата? Пока я в стражах, он мой меч блюдет — стало быть, и жизнь мою охраняет. А как отдам я меч свой обратно аманту, на что мне мой бог?

— Постой-ка, что-то я не пойму, о чем речь.

— Да вот он мой бог, в руках держу — Оселок-Направник. Не, плохого о нем ничего не скажешь, для служивого человека он в самый раз, у нас многие его выбирают… Только вот уж здоровья у него не попросишь, и ни девки сговорчивой, ни достатку, к старости припасенного… Эх, нет такого бога, чтоб был на все про все!

Харр с изумлением поглядел на своего собеседника — ишь ты, сам додумался до единого бога! Вот только край неба уже совсем зазеленел, скоро и солнышко выкатится травяной оладьей. Наслушался он сегодня вдосталь, а рассказывать про тихрианские обычаи — вопросов не оберешься. Хотя и не грех бы просветить старого служаку про то, какому такому единому богу поклоняться, кого чтить с рождения и до смертного часа.

Пусть своим умом доходит.

— Будет, — хлопнул он себя по колену. — Отсидели мы свой дозор.

— А и отсидели, — без особого энтузиазма отозвался Дяхон.

* * *

Продравши глаза пополудни, Харр ощутил себя в скверном расположении духа. Вроде и чужой ему Дяхон, а все-таки жаль. Делиться дарами амантовыми ему, разумеется, и в голову не приходило (одна Махидушка сколько выклянчит!), но хотя бы дать добрый совет… С другой стороны, давно положил он себе за правило в законы-порядки чужих дорог не вмешиваться, а поскольку все дороги на белом свете были ему, по правде говоря, чужими, то и странствовал он по ним, не оставляя ни малейших следов в умах встречавшихся ему на пути людей. И вот только здесь его что-то потянуло на мудреные речи: или староват стал, или не к месту пришлась на его стезе Мади-разумница.

На пороге зашелестело — ох, накликал. Явилась. Дом ей тут родной, что ли?

— Ты не занедужил, господин мой Гарпогар? — а голосок трепетный, будто и впрямь ее чужое здоровье заботит.

— Да чую, что не с той ноги встану… — сел на постели, почесал подмышки. — Ночь тоскливая выда