Book: Река голубого пламени



Река голубого пламени

Тэд УИЛЬЯМС

РЕКА ГОЛУБОГО ПЛАМЕНИ

Посвящается моему отцу,

Джозефу Хиллу Эвансу,

с любовью.

Как я уже говорил, папа не читает беллетристику. Он так до сил пор и не заметил, что роман посвящен ему. Это второй том. Посмотрим, сколько их еще понадобится, пока он заметит мое посвящение.

Каждой огромной книге обязательно сопутствует много замечании и нареканий (я их отношу исключительно на свой счет), но также и множество благодарностей.

Достаточно обширный благодарственный список первого тома включал: Дебору Били, Мэтта Байалера, Артура Росса Эванса, Джо-Энн Гудвин, Деб Грабьен. Ника Грабьена, Джеда Хартмана, Джона Джерролда, Кэтрин Керр, М.Дж.Крамера, Марка Крейгбаума, Брюса Либермаиа, Марка МакКрама, Питера Стампфеля, Митча Вагнера.

Теперь я должен к ним добавить Барбару Кэннон, Аарона Кастро, Ника де Барре, Тима Холмана, Ника Итсу, Джо и Фила Ноулсов, L.E.С., Джошуа Миллигана, Эрика Ньюмена, Майкла Уилана, а также всех друзей из Tad Williams Listserve.

И миллиард благодарностей Бетси Уоллхейм и Шейле Гилберт, моим уважаемым, бесконечно терпеливым и многострадальным редакторам.

ОТ АВТОРА

Я получил огромное количество писем — как электронных, так и старомодных, с марками, — по поводу первого тома «Иноземья». С удовольствием отмечу, что по большей части они оказались чрезвычайно любезными и весьма благожелательными. И единственное критическое замечание, попавшееся в письмах некоторых читателей, касалось «подвешенного» окончания первой книги.

Я все понимаю и извиняюсь. Однако проблема с написанием подобных произведений заключается в том, что на самом деле это не сериал, а один очень и очень длинный роман, который следовало бы издать под одной обложкой, если бы, во-первых, его написание не отняло столько времени, что моя семья и домашние зверушки здорово проголодались, во-вторых же, обложку такого размера попросту не изготовить, если только не пустить на нее полотняный купол гастролирующего цирка. А это означает, что передо мной стоит трудный выбор: или заканчивать каждую часть более резко, что может не понравиться некоторым читателям, или же придумывать искусственное окончание для каждого тома, что, как я полагаю, изменит общую форму книги, а возможно, даже косвенно повлияет на структуру всего романа.

Поэтому мне остается лишь взывать к благосклонности любезных читателей. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не обрывать тома на середине предложения: «И тут она обнаружила, что… ой, КОНЕЦ», но прошу понять, что вы держите в руках часть гораздо большего произведения, и это может отразиться на окончании данного тома. А я и дальше буду делать все возможное, чтобы подобрать для каждой книги особое завершение.

Спасибо.

За более подробной информацией обращайтесь на веб-сайт Тэда Уильямса по адресу: http://www.tadwilliams.com

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА

(ИНОЗЕМЬЕ: ГОРОД ЗОЛОТЫХ ТЕНЕЙ)

Промокший, насмерть перепуганный и удерживаемый от потери разума лишь друзьями Финчем и Маллитом, с которыми он сидит в одном окопе, Пол Джонас ничем не отличается от тысяч прочих пехотинцев Первой мировой войны. Но, оказавшись на пустой ничейной полосе между окопами и увидев выросшее до облаков дерево, он начинает сомневаться в здравости своего рассудка. Когда же Пол взбирается на дерево и обнаруживает за облаками замок, женщину с птичьими крыльями вместо рук и охраняющего ее жуткого великана, эти сомнения практически исчезают. Однако, снова очнувшись в окопе, он видит, что сжимает в кулаке перышко женщины-птицы.

Свои проблемы у Ирен (Рени) Сулавейо, живущей в Южной Африке в середине двадцать первого века. Рени преподает виртуальную инженерию. Ее новый студент !Ксаббу — бушмен, представитель древнего народа, живущего в африканской пустыне и совершенно незнакомого с современными технологиями. Рени фактически заменяет мать младшему брату Стивену, одержимому путешествиями по виртуальным мирам всемирной коммуникационной Сети, и те редкие часы, когда Ирен свободна, она тратит на семью, так как ее овдовевшего отца Длинного Джозефа, похоже, интересует лишь очередная выпивка.

Как и почти всех детей, Стивена тянет к запретному. Хотя Рени уже однажды спасла его из опасного виртуального ночного клуба под названием «Мистер Джи», Стивен снова тайком пробирается туда. К тому времени когда Рени узнает об этом, Стивен впадает в кому. Врачи не могут объяснить причину, но Рени уверена, что с братом что-то произошло в онлайне.

Американец Орландо Гардинер лишь ненамного старше брата Рени, но он уже большой специалист по онлайновым мирам, а из-за тяжелого состояния здоровья проводит большую часть времени в Сети, в облике воина-варвара Таргора.

Во время одного из приключений он на несколько секунд увидел золотой город, непохожий на все то, что ему доводилось видеть раньше в виртуальной реальности. Это зрелище настолько отвлекло Орландо, что его персонаж Таргор оказался убит. Несмотря на столь страшную утрату, Орландо не может забыть о восхитительном зрелище и при поддержке собственного компьютерного агента Бизли и помощи сетевого друга Фредерикса, испытавшего немало колебаний по этому поводу, решает отыскать золотой город.

Тем временем на военной базе в Соединенных Штатах маленькая девочка по имени Кристабель Соренсен тайно навещает своего друга мистера Селларса — странного, покрытого шрамами старика. Родители запретили ей с ним встречаться, но девочке нравится старик и истории, которые он рассказывает. К тому же она больше жалеет его, чем побаивается. Девочка еще не знает, что старик связывает с ней весьма необычные планы.

По мере того как Рени лучше узнает !Ксаббу и начинает ценить его спокойное добродушие и взгляд со стороны на современную жизнь, она все больше полагается на студента в поисках причины трагедии, случившейся с ее братом. Они с !Ксаббу тайком пробираются в виртуальный ночной клуб «Мистер Джи». Это место оправдывает худшие опасения Рени: здесь собираются поклонники всех мыслимых виртуальных извращений. Но ничто не указывает на то, что брату Рени могли причинить здесь реальный физический вред — пока герои не вступают в схватку с виртуальной версией индийской богини смерти Кали. Богине удалось одолеть !Ксаббу, а ее давящий на подсознание гипнотизм почти ошеломил и Рени, однако благодаря таинственной личности с совершенно безликим симулированным телом (симом) Рени и !Ксаббу удается вырваться из «Мистера Джи». Перед выходом Рени из Сети незнакомец дает ей какую-то информацию, упакованную в золотистый кристалл.

Снова оказавшись (как ему кажется) в окопах Первой мировой, Пол Джонас дезертирует и пытается вырваться на свободу, пробираясь по опасной нейтральной полосе между линиями траншей. Под проливным дождем и градом рвущихся снарядов Пол ползет по грязи между трупами и оказывается в непонятном месте, еще более странном, чем его прежний сон о замке, — на пустой туманной равнине. Вспыхивает мерцающий золотой свет, влекущий к себе Пола, но прежде чем он успевает шагнуть в это сияние, неожиданно появляются Финч и Маллит. Они требуют, чтобы Пол вернулся вместе с ними в окопы. Усталый и запутавшийся, он уже готов согласиться, но когда Финч и Маллит приближаются, Пол видит, что они теперь даже отдаленно не похожи на людей, и бежит в золотое сияние.

Самого старого и, возможно, самого богатого человека XXI века зовут Феликс Жонглер. Его физическое тело почти умерло, и он проводит дни в созданном для себя виртуальном Египте, где правит в облике Осириса, бога жизни и смерти. Главный слуга Жонглера как в виртуальном, так и реальном мире — серийный убийца, австралийский абориген-полукровка по происхождению, называющий себя Дред. Его страсть к охоте на людей сочетается со странной экстрасенсорной способностью манипулировать электроникой («скруткой»), что позволяет ему, к примеру, отключать камеры видеонаблюдения и избегать тем самым обнаружения. Жонглер отыскал Дреда много лет назад, помог юноше развить его способности и сделал своим главным киллером.

Жонглер/Осирис возглавляет группу «Братство Грааля», в которую входят несколько самых влиятельных и богатых людей мира. Братство создало для себя виртуальную вселенную, непохожую на любую другую, — «Проект Грааль», известный в узких кругах также как «Иноземье». Последнее название имеет прямую связь с существом по имени Иной [1], задействованном в «Проекте Грааль», — неизвестно, что это, существо ли, искусственный интеллект или нечто еще более странное. Братство в целом управляется Жонглером, но единственное, чего старик боится, так это своих же соратников.

Члены «Братства Грааля» грызутся между собой, их раздражает, что таинственный «Проект Грааль» движется к завершению столь медленно. Все они вложили в него миллиарды и ждут уже более десяти лет. Оппозиция, возглавляемая американским технобароном Робертом Уэллсом, проявляет все большее беспокойство по поводу лидерства Жонглера и его секретов — например, истинной сущности Иного.

Жонглер подавляет мятеж и приказывает своему подручному Дреду подготовить устрашающую акцию по нейтрализации одного из членов Братства, уже покинувшего организацию.

Тем временем в Южной Африке Рени и ее ученик !Ксаббу, потрясенные тем, что им едва удалось сбежать из виртуального ночного клуба «Мистер Джи», еще больше убеждаются в том, что существует некая связь между клубом и нынешним состоянием брата Рени, который все еще пребывает в коме. Но когда Рени исследует информацию, переданную ей таинственной безликой фигурой, золотистый кристалл выдает поразительно реальное изображение золотого города. Рени и !Ксаббу обращаются за помощью к бывшему преподавателю Рени, доктору Сьюзен ван Блик, но и она не в силах решить загадку города или хотя бы с уверенностью подтвердить, что такое место реально существует. Доктор решает прибегнуть к помощи исследовательницы по имени Мартина Дерубен. Но в то время когда Рени и таинственная Мартина устанавливают первый контакт, кто-то нападает на Сьюзен ван Блик в ее доме, жестоко избивает пожилую женщину и уничтожает все ее оборудование. Рени мчится в госпиталь, но Сьюзен, успев лишь намекнуть Рени, где искать еще одного своего друга, умирает. Рени переполняют гнев и ужас.

Орландо Гардинер, смертельно больной американский подросток, продолжает поиски увиденного в Сети золотого города, причем настолько активно, что его друг Фредерикс начинает волноваться. Орландо всегда отличался странностями (например, он большой любитель испытывать симуляции предсмертных ощущений), но сейчас его странности уже выходят за рамки. И когда Орландо заявляет, что они отправляются в знаменитый хакерский сетевой узел под названием Скворечник, худшие опасения Фредерикса подтверждаются.

Скворечник — последнее прибежище анархии в Сети. Это место, где никакие законы не навязывают людям ни их поведение, ни внешность. Но хотя Скворечник приводит Орландо в восхищение и он находит в общем-то сомнительных, но союзников — группу детей-хакеров, называющих себя Озлобыши (их виртуальный облик — стая крылатых желтых обезьянок), его попытки обнаружить следы золотого города вызывают подозрения, и им с Фредериксом приходится бежать.

Тем временем Рени и !Ксаббу с помощью Мартины также проникают в Скворечник в поисках старого и уже удалившегося от дел хакера по имени Сингх, друга Сьюзен ван Блик. Когда они находят Сингха, тот сообщает, что остался последним из специализированной группы программистов, создававших систему безопасности для таинственной сети с кодовым названием «Иноземье», и что все его коллеги умерли при таинственных обстоятельствах. Сингх единственный, кто еще жив.

Рени, !Ксаббу, Сингх и Мартина решают, что им нужно пробиться в систему Иноземья и выяснить, какой секрет дороже жизней товарищей Сингха и детей, подобных брату Рени.

Пол Джонас, сбежав из траншей, оказался неизвестно в каком пространстве и времени. Утратив немалую часть воспоминаний, он скитается в мире, где воюют Красная и Белая королевы и где его снова преследуют Финч и Маллит. С помощью мальчика по имени Гэлли и болтливого яйцеобразного епископа Пол ускользает от преследователей, но они убивают детей — друзей Гэлли. Огромное существо, которого здесь называют Бармаглот, нападает на врагов Пола, и он вместе с Гэлли успевает нырнуть в реку.

Когда они выплывают, то река течет уже в другом мире — странной, словно воссозданной на основе комиксов версии Марса, где полно чудовищ и разгуливают английские солдаты-джентльмены. Пол вновь встречает женщину-птицу из облачного замка. Теперь ее зовут Ваала, но на сей раз она пленница повелителя Марса. С помощью полусумасшедшего искателя приключений Харли Браммонда Пол спасает женщину. Она тоже узнает Пола, но не помнит, где виделась с ним прежде. Когда снова являются Финч и Маллит, женщина убегает. Пытаясь ее догнать, Пол разбивает украденный летающий корабль, обрекая себя и Гэлли почти на верную смерть. После странного сна, в котором он вновь оказывается в облачном замке, где Финч и Маллит присутствуют в еще более странном обличье, Пол просыпается уже в ледниковом периоде среди охотников-неандертальцев. Но Гэлли рядом с ним нет.

Тем временем в Южной Африке за Рени и ее товарищами начинают охотиться таинственные незнакомцы. С помощью Мартины (которую они до сих пор не видели и знают лишь по голосу) Рени, ее отец, !Ксаббу и Джереми, помощник доктора ван Блик, находят старую законсервированную базу военных самолетов-роботов в Драконовых горах. Там они приводят в рабочее состояние две В-капсулы для виртуального погружения, чтобы Рени и !Ксаббу могли войти в Сеть на неограниченное время и подготовиться к атаке на Иноземье.

А на военной базе в Америке инвалид мистер Селларс, находящийся под наблюдением, уговаривает малышку Кристабель помочь ему в осуществлении сложного плана побега. На базе объявляется тревога. Кристабель с помощью бездомного мальчика, живущего за пределами базы, прорезала в ограждающей изгороди дыру, через которую якобы скрылся беглец, но лишь она знает, что на самом деле мистер Селларс прячется в лабиринте туннелей под базой, где ему теперь никто не помешает продолжать таинственную «работу». Происшествие серьезным образом затрагивает отца Кристабель, начальника безопасности базы.

В заброшенном укрытии под Драконовыми горами Рени и !Ксаббу укладываются в капсулы, входят в Сеть вместе с Мартиной и Сингхом и прорываются в Иноземье. Троим удается выжить после страшного столкновения с Иным, который оказывается элементом системы безопасности этой Сети, однако Сингх умирает от сердечного приступа. Иноземье выглядит и ощущается настолько реалистичным, что поначалу они не могут поверить в его виртуальность. Возникает и много других странностей. Мартина впервые обретает виртуальное тело-сим, !Ксаббу принимает облик бабуина, и, что самое главное, они не могут обнаружить способ выхода из этой Сети в офлайн. Рени и ее спутники попадают в средневековую Южную Америку. Когда они добираются до находящегося в центре древней страны золотого города Темилюна, который так долго искали, их захватывают в плен по приказу Боливара Атаско — человека, вовлеченного в «Проект Грааль» и с самого начала участвовавшего в создании Сети Иноземья.

В Америке дружба Орландо и Фредерикса переживает двойное потрясение: Орландо сообщает, что умирает от редкой болезни, вызывающей преждевременное старение, а Фредерикс признается, что в реальном мире она — девушка. Озлобыши, которых друзья попросили о помощи, неожиданно соединяют их с Сингхом как раз в тот момент, когда он пробивает входной канал в Сеть Грааля, и Орландо и Фредерикса затягивает в Иноземье. Уцелев после жуткого столкновения с Иным, приятели также становятся пленниками Атаско. Однако когда их приводят к нему (в одной группе с Рени и остальными), то выясняется, что собрал их в этом виртуальном мире не Атаско, а мистер Селларс — именно он является тем странным безликим симом, который помог Рени и !Ксаббу бежать из «Мистера Джи».

Селларс объяснил, что заманил их всех сюда картиной золотого города — самым осторожным способом, какой только смог придумать, потому что их враги, члены Братства Грааля, невероятно могущественны и безжалостны. Селларс пояснил, что Атаско и его жена некогда были членами Братства, но покинули его, когда их вопросы насчет этой сети остались без ответов. Затем Селларс рассказал о том, как он узнал, что секретная Сеть Иноземья имеет таинственную, но несомненную связь с болезнью тысяч детей, подобных Стивену, брату Рени. Но прежде чем он успел рассказать об этом подробнее, симы Атаско и его жены застыли, а сим Селларса исчез.

Как раз в этот момент Дред, подручный убийца Жонглера, начал в реальном мире атаку на укрепленный дом Атаско, расположенный на острове у побережья Колумбии. Прорвавшись сквозь системы защиты, он убил супругов Атаско. Затем, воспользовавшись своей странной способностью («скруткой»), он проник в их информационные линии, обнаружил организованное Селларсом собрание и приказал помощнице Дульсинее Энвин переключить на него входной канал одного из гостей Атаско (членами онлайновой группы, включающей Рени и ее друзей, были еще несколько человек). Дред имитировал личность этого гостя, став таким образом тайным шпионом в группе.



Селларс снова появляется в виртуальном мире Атаско и умоляет Рени и других бежать в Сеть, пока он постарается скрыть их присутствие. Он говорит, что всем им надо искать Пола Джонаса, таинственного виртуального пленника, которому Селларс помог спастись от Братства. Рени и ее спутники добираются до реки и покидают сим-мир Атаско, а затем, пройдя сквозь электрическое голубое сияние, оказываются в соседнем виртуальном мире. Встревоженная и ошеломленная огромным потоком поступающей информации, Мартина наконец раскрывает Рени свой секрет — она слепа.

Корабль беглецов превращается в огромный лист. А над их головами пролетает стрекоза размером с истребитель.

В реальном же мире, на скрытой в недрах горы базе, Джереми и Длинному Джозефу остается лишь присматривать за безмолвными виртуальными капсулами, гадать и ждать…

ПРОЛОГ

Снег лежал повсюду, и мир был белым.

«В стране мертвых и то было теплее, — подумал Пол, дразня себя и бесчувственную вселенную. — Не надо было ее покидать».

Снег и лед, ветер и кровь…


Зверь в неглубокой яме испустил жуткий низкий рев и повел головой. Рога размером с небольшие деревья описали широкую дугу, расшвыривая снег и землю, и едва не задели одного из охотников, который наклонился над ямой, чтобы ткнуть в него копьем.

Лось был крупнее любого зверя, какого Полу доводилось видеть в старом лондонском зоопарке — выше человека в холке и массивный, как бык-производитель. Уже больше часа он с ужасающей энергией боролся за свою жизнь, и кончики его гигантских изогнутых рогов обагрились кровью охотника по имени Не Будет Плакать, но мохнатая шкура зверя, как и снег по краям ямы, пропитались его собственной кровью.

Зверь снова рванулся и рухнул обратно, взбивая копытами снег на дне ямы в розовую пену. Древки торчащих из его толстой шкуры копий застучали, как экзотические драгоценности. Бегает Далеко, производивший впечатление самого бесстрашного в группе охотника, наклонился и вырвал одно из своих копий. Первый из повторных ударов оказался неудачным, но охотник увернулся от секущих воздух рогов и вонзил каменный наконечник чуть ниже массивной челюсти лося. Артериальная кровь брызнула метра на три, залив Бегает Далеко и двух ближайших к нему охотников и добавив еще один цветной слой к их охряно-черной охотничьей раскраске.

Совершив последнюю отчаянную попытку выбраться из ямы, лось привалился к ее стенке, карабкаясь вверх, но охотники не дали ему добраться до края, оттолкнув копьями и заставив неуклюже соскользнуть обратно.

Пульсирующий фонтан крови, бьющий из его горла, ослабел. Лось, пошатываясь, стоял на дне ямы, хрипло втягивая воздух. Одна из его ног подкосилась, но зверь все же смог выпрямиться, скаля зубы и сверкая глазами из-под развесистых рогов. Охотник по имени Птицелов вонзил ему в бок копье, но в этом уже явно не было необходимости. Лось шагнул назад, на его морде появилось выражение, которое Пол у человека назвал бы отчаянием, затем опустился на колени и рухнул набок. Его грудь все еще вздымалась.

— Теперь он отдает себя нам, — сказал Бегает Далеко. Его измазанные краской губы застыли в усталой и довольной улыбке, но в глазах затаилось нечто иное, более глубокое. — Теперь он наш.

Бегает Далеко и еще один охотник спустились в яму. Помощник крепко ухватил задыхающегося и дергающегося лося за рога, и Бегает Далеко перерезал зверю глотку массивным каменным ножом.

По какой-то особенно жестокой иронии судьбы охотник со странным именем Не Будет Плакать не только получил глубокие ссадины от лосиных рогов на лице и голове, но и потерял левый глаз. Пока один из его товарищей заталкивал в рваную дыру снег и обматывал ее полоской дубленой кожи, Не Будет Плакать что-то нараспев нашептывал себе под нос — то ли сетовал на судьбу, то ли молился. Бегает Далеко присел на корточки рядом с ним и попытался горстью снега стереть кровь с лица и бороды раненого, но рваные раны на лице все еще сильно кровоточили. Пола поразило, насколько спокойно остальные отреагировали на ужасные раны товарища, хотя у всех имелись собственные шрамы.

«Люди здесь легко умирают, — решил он, — поэтому все менее серьезное, чем смерть, похоже, воспринимается как победа».

Охотники-неандертальцы быстро и умело разрезали тушу лося кремневыми ножами, а кожу, внутренности и даже кости упаковали для переноски во все еще исходящую паром шкуру. У Людей, как они себя называли, ничто не пропадало зря.

Когда работа замедлилась, некоторые мужчины снова принялись наблюдать за Полом — вероятно, гадая, произвела ли их храбрость должное впечатление на незнакомца, которого они вытащили из замерзшей реки. Лишь Птицелов смотрел на него с открытым недоверием, однако все соблюдали дистанцию. Не приняв участия ни в охоте, ни в разделке туши, Пол ощущал себя особенно бесполезным, поэтому испытал благодарность, когда к нему подошел Бегает Далеко. До сих пор с Полом разговаривал лишь предводитель охотников. Бегает Далеко протянул измазанную кровью руку, предлагая незнакомцу полоску ярко-красного мяса. Прекрасно понимая смысл этой проявленной по отношению к нему доброжелательности, Пол принял подарок. Мясо оказалось на удивление безвкусным и во рту напоминало кусок подсоленной кровью резины.

— Деревянные Рога упорно сражался. — Бегает Далеко сунул в рот новый кусок мяса, а когда не смог затолкать его целиком, отрезал оставшуюся снаружи часть каменным ножом. Охотник улыбнулся, показав стертые и щербатые зубы. — Теперь у нас много мяса. Люди будут счастливы.

Пол кивнул, не зная, что ответить. Он заметил одно странное обстоятельство: когда охотники говорили, то четко произносили английские слова, что казалось весьма маловероятным для группы охотников-неандертальцев. Но в то же время движения губ слегка опережали произносимые слова, словно Пол смотрел хорошо, но все же не безупречно дублированный иностранный фильм.

И вообще создавалось впечатление, что он обзавелся чем-то вроде переводческого импланта наподобие того, который получил его старый школьный друг Найлс для работы в дипломатическом корпусе. Но как такое могло произойти?

Уже в пятый или шестой раз за день пальцы Пола прошлись по шее и затылку, нащупывая нейроканюлю, которой, как он знал, там нет, и вновь ощутили лишь пупырчатую от холода кожу. Он никогда не хотел обзаводиться имплантом, долго не поддавался этой моде и после того, как вживленные чипы появились у большинства его друзей, а теперь, похоже, кто-то вставил его Полу не спросив разрешения — и одновременно ухитрился полностью замаскировать место физического размещения электронного органа.

«Как такое могло произойти? И почему? А самое главное — где, черт побери, я сейчас нахожусь?»

Пол размышлял об этом постоянно, но так и не приблизился к ответу. Он словно скользил сквозь пространство и время наподобие персонажа научно-фантастического романа. Пол помнил, что совершил путешествие по Марсу, каким его описывали в детских приключенческих романах, потом по какой-то искаженной версии «Алисы в Зазеркалье». Он повидал и другие невероятные места — подробности в памяти смазались, однако складывались в достаточно целостную картину, чтобы не быть обрывками увиденных снов. Но как такое оказалось возможным? Если кто-то решил построить декорации и нанять актеров, чтобы полностью его одурачить, то подобная шуточка обошлась бы в миллионы — в миллиарды! — а Пол, как ни старался, так и не сумел отыскать ни единого изъяна во внешности и поведении любого из этих теоретических актеров. Не мог он также вообразить и причину, по которой кому-либо захотелось бы угробить такие средства на ничтожество вроде него — музейного смотрителя без влиятельных друзей и особенных перспектив. И что бы там ни говорил голос из золотой арфы, все это очень уж настоящее, реальное.

Если только ему каким-то образом не промыли мозги. Подобную возможность он исключить не мог. Возможно, какой-то экспериментальный наркотик… но зачем? В той части его памяти, где мог затаиться ответ, все еще зиял провал, и никакая сосредоточенность не помогала пролить свет хоть на какой-нибудь из оставшихся темных участков.

Бегает Далеко все еще сидел на корточках рядом с Полом, его круглые глаза под массивными надбровьями блестели от любопытства. Смущенный и раздраженный, Пол пожал плечами, зачерпнул горсть снега и стиснул его грубыми рукавицами, похожими на крабьи клешни. Промывка мозгов еще могла бы объяснить, почему он очнулся в замерзшей доисторической реке и был спасен совершенно реальными (внешне) неандертальцами — подобные костюмы и устройства для создания галлюцинаций обошлись бы не очень дорого. Но она не смогла бы объяснить абсолютно и бесспорно реальный и целостный мир вокруг него. Например, вот этот снег в руке, холодный, зернистый и белый. Или сидящего рядом незнакомца с непривычно чужим, но совершенно живым лицом.

Столько вопросов, но до сих пор никаких ответов. Пол вздохнул и выронил комок спрессованного снега.

— Сегодня мы будем спать здесь? — спросил он Бегает Далеко.

— Нет. Мы неподалеку от жилища Людей. И мы будем там еще до полной темноты. — Охотник подался вперед, нахмурился и уставился на рот Пола. — Ты ешь человеческую еду, Речной Дух. Все люди из страны мертвых едят?

Пол грустно улыбнулся:

— Только когда проголодаются.

Бегает Далеко шел впереди. Короткие мускулистые ноги несли его по снегу с поразительной легкостью. Как и все охотники, даже серьезно раненный Не Будет Плакать, он двигался с инстинктивной грациозностью дикого зверя. Остальные, хотя и обремененные теперь сотнями килограммов лосятины, шли следом с такой быстротой, что Пол уже запыхался, стараясь не отставать.

Он споткнулся о засыпанную снегом упавшую ветку и едва не упал, но идущий рядом охотник, не останавливаясь, подхватил его и удерживал, пока Пол не восстановил равновесие. Руки у неандертальца оказались твердыми и грубыми, как древесная кора. Пол опять смутился. Невозможно упорствовать в неверии перед лицом столь веских аргументов. Эти люди, хотя и не совсем походили на тех карикатурных «пещерных людей», запомнившихся ему по увиденным в детстве фильмам, все же настолько четко чем-то отличались от него, были чуть более дикими и примитивными, что его скептицизм неумолимо уменьшался — не столько слабел, сколько погружался в нечто вроде спячки, чтобы пробудиться вновь, когда для него найдется полезное дело.

От склона холма отразился звук, напоминающий волчий вой. Охотники зашагали чуть быстрее.

«Ничто вокруг тебя не настоящее, но все, что ты видишь, может тебя ранить или убить», — сказал ему тогда голос из арфы. Кем бы ни были эти люди, настоящими или только ложными видимостями, но они были дома в этом мире, которому Пол, столь же несомненно, не принадлежал. И ему придется положиться на их знания и умения. И ради здравости рассудка он должен будет считать, что они именно те, кем выглядят и кажутся.

Когда Пол был еще мальчиком и «движимым имуществом» эксцентричного отца и хрупкой матери, он встречал каждое Рождество с родителями в домике бабушки по отцовской линии в Глочестершире, в лесистой и холмистой местности, которую местные любили называть «настоящей Англией». Но она вовсе не была настоящей: все ее достоинство заключалось в том, что она символизировала нечто никогда в полной мере не существовавшее в действительности — Англию среднего класса с ее милой сельской красотой, ветшающая сущность которой с каждым годом становилась все более очевидной.

Для бабушки Джонаса мир за пределами ее деревни становился все более и более смутным. Она могла описать запутанные подробности соседского спора из-за изгороди с профессионализмом сетевого юридического аналитика, но с трудом вспоминала, кто же теперь премьер-министр. У нее, разумеется, имелся настенный экран — маленький и старомодный, висевший в позолоченной барочной рамке на стене в гостиной, как фотография давно умершего родственника. Им практически не пользовались, потому что бабушка предпочитала голосовое общение. Она никогда полностью не доверяла визуальной связи, особенно ей не нравилось, что при желании можно видеть собеседника, не показываясь ему самой. А от мысли, что какой-нибудь незнакомец вдруг заглянет в ее дом и увидит ее в ночной рубашке, у старушки, как она говорила, «просто мурашки по телу бегают, Пол, огромные мурашки». Несмотря на ее недоверие к современному миру (а возможно, как раз отчасти из-за него), Пол страстно любил бабушку, а она в свою очередь любила его так, как любят только внуков. Каждый маленький успех Пола становился сияющей победой, а каждый протест против родительской власти — знаком умной независимости, которую следует скорее поощрять, чем осуждать. Когда во время очередного бунтарства против всего мира юный Джонас отказался то ли помогать мыть посуду, то ли выполнять какую-то другую домашнюю обязанность и из-за этого лишился пудинга, именно бабушка поздно вечером прокралась к двери его спальни-тюрьмы и передала контрабандное лакомство, а потом, затаив дыхание, торопливо спустилась на первый этаж, чтобы родители мальчика не заметили ее отсутствия.

В зиму, когда Полу исполнилось семь лет, выпал снег. То Рождество стало для Англии самым белым за несколько десятилетий и по всем сетеновостям показывали поразительные кадры — накрытый белой шапкой купол собора Святого Павла и люди, катающиеся на коньках по замерзшей Темзе, как в елизаветинские времена (многие все же утонули, потому что лед оказался тонок и опасен). В первые недели зимы, еще до того как в новостях затрубили, что «Новый шторм из Атлантики грозит жуткими метелями» и стали ежедневно подсчитывать (и показывать тело за телом) тех, кто замерз насмерть в промерзших жилищах или даже в ожидании поезда на маленьких станциях, толстый пушистый снег вызывал у большинства людей радость, и одним из них, конечно же, был маленький Пол. Тогда он впервые в жизни узнал, что такое снежки, санки и ветви, роняющие за шиворот холодный сюрприз, и впервые увидел мир, в котором стерты все краски.

В один из не очень холодных дней, когда выглянуло солнце, а небо стало почти синим, Пол с бабушкой отправились на прогулку. Выпавший накануне снег накрыл все вокруг, и они, медленно прогуливаясь через поля, не видели никаких признаков людей, если не считать струйки дыма из далекой трубы, и никаких следов, кроме собственных, поэтому открывшийся простор казался первобытным и нетронутым.

Когда они дошли до места между рядами изгородей, где местность понижалась, образуя неглубокую долину, бабушка внезапно остановилась. Она развела руки и голосом, каким Пол никогда прежде не слышал, негромким и одновременно напряженным, проговорила:

— Посмотри, внучек, разве это не прекрасно? Разве не восхитительно? Словно мы вернулись к началу всего. Словно в этом грешном мире все началось заново! — И, стиснув перед лицом морщинистые кулачки, подобно ребенку, загадывающему желание, она добавила: — Ах, как было бы замечательно, если бы такое произошло.

Удивленный и немного напуганный страстностью бабушкиной реакции, Пол попытался сделать ее видение своим — но попытка совершенно не удалась. Да, действительно, в этой иллюзии пустоты, в этой возможности было нечто прекрасное, но он все же оставался семилетним мальчиком и не мог понять, как это более или менее удавалось бабушке, что люди в каком-то смысле все погубили. В том, еще детском, возрасте его заставляла нервничать мысль о мире без знакомых мест и людей, о мире чистого холодного одиночества.

Они долго стояли там, глядя на безлюдный зимний мир, а когда наконец зашагали обратно (Пол испытывал тайное облегчение оттого, что они возвращаются по собственным следам, как вдоль дорожки из хлебных крошек, выводящей из полного тревог леса взрослых сожалений), бабушка улыбалась, напевая про себя какую-то неслышимую мальчику песню.

Пол попытался, но не смог разделить ее чувства в тот уже такой далекий день. Но теперь у него создавалось впечатление, что он попал как раз в тот мир, о котором она мечтала, в мир — за тысячи поколений даже до непостижимо далекого бабушкиного детства, — который она могла лишь вообразить.

«Да, если бы бабушка смогла это увидеть. Господи, а ведь ей бы здесь понравилось. Это и в самом деле начало — еще так долго до появления продажных политиков, грязных сетевых шоу, таких грубых и вульгарных людей и зарубежных ресторанов, где подают блюда, названия которых она не может произнести. Она решила бы, что попала в рай».

Правда, здесь ей было бы нелегко раздобыть чашечку хорошего чая.

Охотники шли обманчиво беспорядочным отрядом вдоль опушки покрывающего холм леса, спускаясь по длинному заснеженному склону, из которого здесь и там торчали глыбы известняка. Хрупкие тени деревьев вытянулись вдоль тропы, напоминая чертеж непостроенной лестницы. Дневной свет быстро угасал, а небо, еще недавно напоминавшее нежным серым оттенком голубиную грудку, становилось все более темным и холодным. Неожиданно Пол впервые задумался не о том, в какой эпохе он находится, а что же это за местность.



Где жили неандертальцы? Повсюду или только в Европе? Он не мог вспомнить. То немногое, что Пол знал о доисторическом человечестве, ограничивалось обрывками знаний на уровне вопросов для викторины — настенные рисунки в пещерах, охота на мамонтов, каменные орудия, высеченные вручную из куска кремня. Безуспешные усилия вспомнить что-либо еще приводили его в отчаяние. В фантастических фильмах герои всегда почему-то знали нечто полезное о местах, куда их забросило путешествие во времени. А если таким путешественником окажется средний выпускник обычной школы? Тогда что?

Обнажения известняка стали попадаться чаще, напоминая большие плоские плиты, словно выдавленные из склона. В сумерках они были чуть темнее вездесущего снега. Бегает Далеко замедлил шаг, пропустил мимо себя остальных охотников и поравнялся с Полом, бредущим в конце цепочки. Бородатый охотник молча зашагал рядом, и успевшего запыхаться Пола это вполне устраивало.

Когда они обогнули большое обнажение известняка, Пол увидел льющийся на снег теплый желтый свет. На фоне широкого входа в пещеру, расположенного посреди крутого склона, виднелись странные корявые силуэты, сжимающие копья, и на какое-то тревожное мгновение Полу вспомнились сказки о мостах троллей и эльфийских холмах. Бегает Далеко взял Пола за локоть и подтолкнул вперед. Добравшись до входа в пещеру, Пол увидел, что ее охраняют согнутые возрастом старики, оставшиеся для защиты общего очага наподобие гражданского ополчения в Британии во время войны.

Охотников быстро обступили не только эти престарелые охранники, но и высыпавшие из пещеры и укутанные в меха женщины и дети, все они разговаривали и жестикулировали. Не Будет Плакать привлек весьма сочувственное внимание, когда его раны были осмотрены. Пол почти ожидал, что его внешность чужака вызовет суеверную панику, но, хотя все Люди проявили интерес к незнакомцу, варьирующийся от опаски до восхищения, он был явно менее важен, чем принесенные охотниками мясо и рассказы. Группа направилась в глубь пещеры, оставляя позади холодный ветер и погружаясь в дымное тепло, освещенное мерцающим светом костров.

Сперва жилище Людей весьма напомнило Полу армейский лагерь. Ряды кожаных палаток стояли задом ко входу в пещеру, напоминая стадо животных, тесно сбившихся для защиты от ветра. За ними (и прикрытая ими от непогоды) начиналась центральная часть жилища, где в углублении каменного пола полыхал большой костер — естественный зал в толще известняка, с низкой крышей, но широкий. Несколько женщин, оставленных здесь поддерживать огонь, оторвались от своего занятия, улыбаясь и что-то выкрикивая при виде вернувшихся охотников.

Остальные Люди весьма походили на мужчин, с которыми Пол вернулся, — такие же невысокие и широкие в кости, а черты их лица, если не считать четко выраженных надбровных дуг и массивных челюстей, совершенно не имели сходства с карикатурными изображениями пещерных людей из комиксов. Они одевались в одежду из сыромятных шкур, многие носили на шее кусочек кости или камня на шнурке из сухожилий, но Пол не увидел ничего подобного украшениям, которыми обвешивали себя люди даже из самых далеких от цивилизации, но современных ему племен. Почти все маленькие дети ходили обнаженными, родители лишь натирали их жиром, который поблескивал в свете костра, когда малыши выглядывали из палаток, напоминая Полу изображения гномов и домовых в книжках викторианской эпохи.

Как ни удивительно, но возвращение охотников прошло практически без церемоний, хотя Бегает Далеко сказал Полу, что они пробыли на охоте несколько дней. Мужчины приветствовали свои семьи и возлюбленных, касаясь их пальцами и словно проверяя, что женщины реальны. Иногда двое соприкасались щеками, но никто не целовался так, как это привык видеть Пол, люди не пожимали друг другу руки и не обнимались. Самого Пола несколько раз явно упоминали в разговорах — он видел, как некоторые охотники указывали на гостя, словно иллюстрируя, каким странным приключением оказалась нынешняя охота, — но его ни с кем не познакомили, а сам Пол не заметил, что здесь имеется какая-то иерархия. Пещера служила домом для двух десятков взрослых и примерно вдвое меньшего числа детей.

Кое-кто из Людей еще восклицал при виде лосиного мяса, а другие уже принялись его весьма деловито готовить. Две женщины расчистили длинными палками часть очага, сдвинув в сторону пылающие поленья и обнажив основание из плоских камней. На эти раскаленные камни они уложили несколько порций мяса, и в пещере сразу же запахло жареным.

Пол отыскал себе местечко в углу, чтобы не путаться под ногами. В пещере было гораздо теплее, чем снаружи, но все же холодно, и он сидел, закутавшись в шкуры и наблюдая за быстрым возвращением к нормальной жизни — уже через несколько секунд после появления отряда лишь сами охотники не были чем-то заняты. Пол предположил, что в другие вечера они тоже работают, изготавливая новое оружие и ремонтируя старое, но сегодня они вернулись из долгого успешного похода и могут подождать полагающейся победителям награды — первых кусков добычи.

Одна из женщин нанизала на палку солидный шмат жареного мяса, положила его на кусок коры и преподнесла Бегает Далеко. Тот поднес мясо ко рту, откусил и одобрительно улыбнулся, но доедать не стал, а отрезал ножом половину и понес блюдо из коры к одной из палаток. Никто вроде бы не обратил на его поступок внимания, но Пола он заинтриговал. Кому охотник понес еду? Больной жене или ребенку? Престарелому родителю?

Бегает Далеко пробыл в палатке довольно долго, а когда вышел, то сунул в рот остатки мяса и принялся его энергично пережевывать широкими челюстями. Что происходило в палатке, угадать было невозможно.

Тут внимание Пола переключилось — к нему неожиданно подошла девочка и выжидательно на него уставилась. Во всяком случае, он решил, что это девочка, хотя мальчики тоже ходили растрепанные и с такими же длинными волосами, а точно определить пол ребенка было трудно из-за болтающейся на талии шкуры.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Девочка взвизгнула, притворно испугавшись, и убежала. Еще несколько детей погнались за ней, смеясь и перекликаясь высокими голосками, напоминающими крики болотных птиц. Через несколько секунд на лицо Пола упала другая, более крупная тень.

— Не разговаривай с ребенком. — Птицелов выглядел разгневанным, но Полу показалось, что мрачный оскал мужчины скрывает нечто похожее на откровенный страх. — Она не для тебя.

Пол покачал головой, не поняв смысла его слов, но охотник уже направился прочь.

«Неужели он решил, что у меня к ней сексуальный интерес? Или причина в том, что он считает меня пришельцем из страны мертвых?» Наверное, Птицелов подумал, что человек из ниоткуда намерен забрать девочку с собой, когда будет возвращаться во владения смерти под замерзшей рекой.

«Это я, Мрачный Жнец плейстоцена». На Пола внезапно навалилась усталость, он опустил голову и закрыл глаза.

Во сне Пол увидел женщину, цветущие растения и солнечные лучи, струящиеся сквозь пыльное окно, но теперь эти образы исчезали, утекая подобно воде из ванны. Пол тряхнул головой. Над ним стоял Бегает Далеко и говорил что-то такое, чего Пол сперва не понял. Охотник слегка ткнул в него пальцем:

— Речной Дух. Тебе надо идти. Речной Дух.

— Куда идти?

— Темная Луна сказала, что ты должен пойти и поговорить с ней, — Старший охотник пребывал в непонятном Полу, почти детском возбуждении. — Пойдем.

Пол позволил себя поднять и побрел следом за Бегает Далеко к той самой палатке, куда охотник отнес первый кусок жареной лосятины. Он думал, что его пригласят внутрь, но Бегает Далеко жестом велел пришельцу подождать. Охотник нырнул за дверной полог и вскоре вернулся, ведя за руку низенькую фигурку, закутанную в толстые пушистые меха.

Старуха остановилась, осмотрела Пола сверху донизу и протянула руку. Приглашение — хотя оно больше напоминало команду — было очень понятным. Пол подошел и позволил твердым худым пальчикам стиснуть его предплечье, после чего все трое направились к костру. Когда они подвели старуху к округлому камню, установленному в самом теплом месте у огня, Пол заметил, что его пристально разглядывает Птицелов, держа за руку ту самую девочку, которая недавно подходила к незнакомцу. Причем держал он ее так крепко, что девочка морщилась от боли.

— Принеси мне воды, — попросила старуха Бегает Далеко, медленно усевшись на камень. Когда охотник отошел, она повернулась к Полу. — Как тебя зовут?

Пол не знал, какого рода ответ она хочет услышать.

— Мужчины Людей назвали меня Речным Духом.

Старуха удовлетворенно кивнула, словно Пол выдержал экзамен. В складки ее морщинистого лица въелась грязь, а седые волосы стали настолько редкими, что сквозь них ясно виднелись очертания черепа, но столь же явными были как сила ее личности, так и уважение, которое к ней проявляли Люди. Она подняла скрюченную руку и легонько коснулась руки Пола.

— Меня зовут Темная Луна. Это имя, которое мне дали.

Пол кивнул, хотя и не совсем понял, почему она придает такое значение этому обмену информацией. «Это не мой мир, — напомнил он себе. — А для примитивных людей в именах заключена магия».

— Ты из страны мертвых? — спросила она. — Расскажи мне правду о себе.

— Я… я из очень далекого отсюда места. Люди… охотники спасли меня, когда я тонул в реке. — Пол сперва запнулся, потом замолчал. Вряд ли она сможет понять его правдивый рассказ о себе, потому что он сам не понимал даже того, что ясно помнил.

Старуха поджала губы.

— И что ты значишь для нас? Что ты принес Людям? Что заберешь с собой?

— Мне ничего не нужно, кроме пищи и убежища, которые вы мне дали. — Трудно было говорить простыми фразами, не напоминая при этом индейского вождя из скверного американского вестерна. — Я вышел из реки с пустыми руками, поэтому у меня нет даров.

Темная Луна снова посмотрела на него. На сей раз оценка затянулась. Бегает Далеко вернулся с чашей, сделанной, похоже, из куска рога. Старуха жадно напилась и вновь обратила взгляд на Пола.

— Я должна подумать, — сказала она наконец. — Потому что не понимаю, что ты делаешь в мире. — Она повернулась, похлопала Бегает Далеко по плечу и неожиданно возвысила голос, обращаясь ко всем Людям: — Охотники вернулись. Они принесли пищу.

Люди, почти цивилизованно делавшие вид, будто не прислушиваются к ее разговору с Полом, теперь что-то одобрительно воскликнули, хотя у большинства рты были набиты мясом.

— Сегодня хороший вечер. — Темная Луна медленно развела руки. Казалось, что вес меховой одежды слишком велик для ее тщедушного тельца. — Сегодня я расскажу историю, и тот, кого зовут Речной Дух, станет хорошо думать о Людях, которые дают ему пищу.

Соплеменники старухи подошли ближе, а те, кто стоял совсем рядом, уселись возле ее ног. Многие воспользовались случаем, чтобы внимательно рассмотреть Пола. На большинстве лиц он заметил страх и озабоченность, но лишь на лице Птицелова они граничили с ненавистью. Остальные разглядывали чужака примерно так, как цивилизованные покупатели смотрят на уличного сумасшедшего, случайно забредшего в магазин, но не проявляющего намерения вопить или разбрасывать все вокруг.

Кое-кто из детей помладше уже заснул, утомившись от возбуждения и набив живот жареным мясом, но родители принесли их к костру, не желая пропустить столь важное событие. Птицелов, чьего недоверия к Полу все же не хватило, чтобы уйти совсем, стоял за пределами круга и, все еще злобно пялясь на Пола, тоже слушал.

— Я расскажу вам о давно ушедших днях, — нараспев заговорила Темная Луна, и даже Пол ощутил удовлетворение от начала ритуала. — В те дни даже отцы отцов ваших отцов еще не ходили по миру.

Когда старуха сделала паузу, по телу Пола пробежала неожиданная дрожь восторга. Несмотря на весь его скептицизм, трудно было, сидя на корточках в холодной пещере, не понимать при этом, что он сейчас слушает рассказ из первоисточника и стал привилегированным слушателем одной из самых древних историй.

— Тогда, в те далекие дни, — начала Темная Луна, — повсюду был мрак.

Не было ни света, ни тепла. Везде было холодно, и Первый Мужчина и Первая Женщина очень мерзли. Они пошли к другим Первым Людям, которые все были животными, и спросили их, как можно согреться.

Длинный Нос посоветовал отрастить на всем теле волосы по его примеру. Он был очень большой, и Первый Мужчина и Первая Женщина решили, что Длинный Нос очень старый и очень мудрый. Но, как ни старались, они не смогли отрастить столько волос, чтобы согреться. Тогда Первый Мужчина убил Длинного Носа и украл его волосатую шкуру, и они ненадолго согрелись.

Но скоро в мире стало еще холоднее, и даже шкура Длинного Носа не могла больше согреть Первого Мужчину и Первую Женщину. Тогда они пошли к Живущему В Пещере и спросили, как можно согреться.

— Надо найти глубокую дыру в горе, — ответил Живущий В Пещере, — и там вы сможете жить, как живу я, не боясь кусачего ветра, и растить своих щенков.

Однако Первый Мужчина и Первая Женщина не смогли найти себе пещеру, поэтому они убили Живущего В Пещере, и украли его пещеру для себя, и ненадолго согрелись.

А в мире стало еще холоднее. Первый Мужчина и Первая Женщина скорчились в пещере, закутавшись в шкуру, но знали, что скоро умрут.

Однажды Первая Женщина заметила, что через пещеру бежит маленький Голый Хвост. Она поймала его и собралась съесть, потому что была очень голодна, но Голый Хвост сказал, что если она его не съест, то он откроет ей что-то важное. И Первая Женщина позвала Первого Мужчину, чтобы и он послушал, что расскажет Голый Хвост.

— Я поведаю вам о большом секрете, — сказал Голый Хвост. — Желтые Глаза, который живет снаружи в холоде и мраке, обладает волшебной вещью, которая гнется от малейшего ветерка, но все же не улетает. У нее нет зубов, но она может съесть твердую ветку. И эта волшебная вещь очень теплая, она отгоняет холод, и именно из-за нее глаза Желтых Глаз ярко светятся в темноте.

— И какой нам толк от твоего секрета? — спросил Первый Мужчина, — Ведь Желтые Глаза никогда не отдаст нам волшебную теплую вещь.

— Но мы можем обмануть его и украсть эту вещь, — предложила Первая Женщина. — Разве не овладели мы шкурой Длинного Носа и домом Живущего В Пещере?

Первый Мужчина промолчал. Он боялся Желтых Глаз, который был жесток и силен и гораздо умнее Длинного Носа или Живущего В Пещере. И он знал, что перед логовом Желтых Глаз валяются сломанные и обглоданные кости других животных. Но он слушал, пока Первая Женщина пересказывала ему мысли, зародившиеся в ее чреве.

— Я сделаю все так, как ты сказала, — решил он наконец, — Если я не попытаюсь, то мы в любом случае умрем и нас проглотит темнота.

По пещере пронесся порыв холодного ветра, пламя костра всколыхнулось. Пол вздрогнул и плотнее закутался в шкуру. На него наваливалась сонливость, постепенно лишая ясности мыслей. Вес было таким странным. Он ведь уже слышал где-то эту историю, так ведь? Но как такое может быть?

В пещере становилось темнее, пока отсветы тлеющих углей не превратили слушателей в красных призраков. Темная Луна продолжала напевать рассказ об украденном огне, и ее надтреснутый голосок то стихал, то становился громче.

Первый Мужчина вошел в заваленное костями логово, где жил Желтые Глаза. Его сияющие глаза он заметил издалека, но Желтые Глаза заметил незваного гостя еще раньше.

— Что тебе нужно? — спросил он Первого Мужчину. — Если не скажешь, я сожру тебя, — И Желтые Глаза показал Первому Мужчине свои ужасные зубы.

— Я пришел заключить с тобой сделку. Хочу выменять ту теплую яркую вещь, которая у тебя есть.

— А что у тебя есть взамен? — спросил Желтые Глаза, и его глаза вспыхнули еще ярче.

— Ребенок. Сейчас так холодно, что он все равно умрет, если ты не поделишься с нами своей теплой яркой вещью.

Желтые Глаза облизнулся и щелкнул ужасными зубами:

— Ты отдашь мне ребенка за кусочек моего огня?

Первый Мужчина кивнул.

— Тогда положи ребенка там, где я смогу его видеть, и я дам тебе, то, что ты просишь.

Первый Мужчина сунул руку под шкуру и достал ребенка, вылепленного из глины ловкими руками Первой Женщины. Он положил ребенка перед Желтыми Глазами.

— Что-то он очень тихий, — заметил Желтые Глаза.

— Он испугался твоих зубов.

— Это хорошо, — ответил Желтые Глаза и распахнул пасть. — Сунь руку мне в пасть, и ты найдешь там то, что просил.

Первый Мужчина очень испугался, но все же подошел к пасти Желтых Глаз, из которой пахло смертью.

— Засунь руку в пасть, — повторил Желтые Глаза. Первый Мужчина глубоко засунул руку в пасть — мимо ужасных зубов в глотку. Наконец он коснулся чего-то очень горячего и сжал это пальцами.

— Возьми, но немного, — предупредил Желтые Глаза.

Первый Мужчина вытащил руку. На ней лежало что-то желтое. Ветер гнул его, но не мог сдуть. У него не было рта, но оно кусало руку. Первый Мужчина взглянул на Желтые Глаза и увидел, что тот обнюхивает глиняного ребенка, и побежал, сжимая в руке теплую желтую вещь.

— Но это не твой ребенок! — взревел Желтые Глаза. — Ты обманул меня, Первый Мужчина.

И Желтые Глаза погнался за ним. Первый Мужчина бежал изо всех сил, но враг неумолимо его догонял. Теплая волшебная вещь оказалась очень тяжелой и сильно кусала руку, поэтому Первый Мужчина подбросил ее в воздух. Она улетела на небо, и застряла там, и залила мир светом. Желтые Глаза снова взревел, но Первый Мужчина уже добрался до пещеры, где жил с Первой Женщиной, и забежал в нее. И вместе они закрыли вход большим камнем, чтобы Желтые Глаза не смог до них добраться.

— Вы обманули меня, и я никогда этого не забуду! — крикнул Желтые Глаза, — И когда у вас появится настоящий ребенок, я его заберу.

Первый Мужчина лег на пол пещеры, потому что у него уже не осталось сил. Но Первая Женщина заметила, что немного теплого и яркого прилипло к его руке. Она стряхнула эти остатки палкой, а волшебная вещь стала есть палку, выросла и согрела всю пещеру. Это был огонь.

С тех пор пальцы у Первого Мужчины стали не такими, как у животных. Один палец на каждой руке сдвинулся в сторону от горячего огня, поэтому у всех детей Первого Мужчины и Первой Женщины пальцы отличаются от пальцев Людей-Животных.

А брошенный в небо огонь стал солнцем, и когда оно сияет, Желтые Глаза и его народ прячутся от света, потому что он напоминает о том, как Первый Мужчина их обманул. Но когда солнце становится маленьким, а в мир приходит темнота, Желтые Глаза выходит из логова, и его глаза становятся луной, которая смотрит вниз в поисках ребенка, обещанного Желтым Глазам Первым Мужчиной и Первой Женщиной. И каждую ночь с тех пор, в то время как отцы ваших отцов и их отцы ходили по миру, он охотился за детьми Первого Мужчины и Первой Женщины.

Голос Темной Луны стал очень тихим, превратившись в шепот, и раздавался в тишине пещеры среди затаивших дыхание слушателей.

— И Желтые Глаза будет охотиться на них, даже когда в мир войдут дети ваших детей и их дети.

Он слышал медленные тяжелые удары, тиканье огромных часов или шаги приближающегося великана, но ничего не мог разглядеть в темноте и не ощущал ничего, кроме ледяного ветра. У него не было ни рук, ни тела, ни способа защититься от того, что рыскало в черной пустоте здесь, на краю всего сущего.

«Пол».

Голос прозвучал в ухе невесомо, как полет перышка, но сердце его встрепенулось, будто он услышал крик.

— Это ты? — Его собственный голос прозвучал лишь в голове. А может, у Пола больше не было ушей, чтобы слышать?

В темноте рядом с ним что-то находилось. Он ощущал это, хотя и не понимал каким образом. Просто чувствовал трепетное, с трудом различимое присутствие.

«Пол, ты должен прийти к нам. Ты должен вернуться ко мне».

И, словно она никогда не покидала его снов, а исчезала лишь из пробуждающегося сознания, он сумел вызвать в памяти образ абсурдного, но прекрасного крылатого тела, печальные глаза. Она сидела на корточках, запертая в той золотой клетке, а Пол беспомощно стоял по другую сторону решетки. И он бросил ее, оставил тому скрежещущему чудовищу, Старику.

— Кто ты?

Ее присутствие стало чуть сильнее, превратившись в едва ощутимую вибрацию нетерпения.

«Я никто, Пол. Я не знаю, кто я такая, — и мне уже все равно. Но знаю, что ты мне нужен, что ты должен прийти».

— Куда прийти? И ты сказала, «прийти к нам». К кому?

«Ты задаешь слишком много вопросов. — Слова прозвучали грустно, а не сердито. — А у меня нет нужных тебе ответов. Но я знаю то, что знаю. Если ты придешь ко мне, то мы узнаем все вместе».

— Ты Ваала? Та самая женщина, которую я когда-то встретил?

Вновь нетерпение.

«Это не важно. Мне так трудно оставаться здесь, Пол… так трудно! Слушай! Слушай, и я расскажу тебе все, что знаю. Есть одно место, черная гора, которая достигает неба и дотягивается до звезд. Ты должен ее отыскать. Там ты найдешь и ответы на все вопросы».

— Но как? Как я туда попаду?

«Не знаю». Пауза. «Но смогу узнать, если ты сумеешь меня отыскать».

Что-то мешало ему сосредоточиться — неясная, но настойчивая боль, сопровождаемая давлением, которое Пол не мог игнорировать. Сон начал рушиться под собственным весом.

Поняв, что сон разваливается, Пол попытался ухватиться за этот голос из пустоты.

— Отыскать тебя? Что это значит?

«Ты должен прийти ко мне… к нам…»

Ее присутствие все слабело, становясь еле различимым шепотом, струящимся вдоль длинного коридора.

— Не покидай меня! Как мне тебя найти? — Смутное беспокойство становилось резче, властно привлекая его внимание. — Кто ты?

И из непостижимой дали к нему пробился шепот:

«Я… разбитое зеркало…»

Пол сел. Горло ему стискивал спазм, а в живот словно ткнули огненным ножом. Она опять исчезла! Она, его связь с нормальностью… но как может некто или нечто столь явно безумное вернуть его обратно к реальности? Или то был всего лишь сон?..

Боль стала острее. Глаза Пола привыкли к темноте, тусклому мерцанию углей, и он разглядел склонившуюся над ним бесформенную фигуру. В его живот упиралось что-то твердое и острое. Пол опустил руку и нащупал холодный каменный наконечник, проткнувший шкуру, которая была надета сверху. Мех уже слипся от теплой струйки крови. Если наконечник погрузится еще на дюйм, то пронзит ему кишки.

Птицелов наклонился еще ниже. Дыхание безумца пахло мясом. Наконечник вошел чуть глубже.

— Ты мой кровный враг, Речной Дух. И я отправлю тебя обратно в страну мертвых.

Часть первая

СЕКРЕТНАЯ РЕКА

…ибо миллионы сплетающихся теней и призраков, погибших мечтаний, грез и снов, — все то, что зовем мы жизнью и душой, лежит там и тихо, тихо грезит; и мечется, как спящий в своей постели; и неустанно бегущие волны лишь вторят в своем колыхании беспокойству этого сна.

Герман Мелвилл. Моби Дик (Перевод с английского И. Бернштейн)

ГЛАВА 1

ГЛУБОКИЕ ВОДЫ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Школьникам требуется разрешение родителей, чтобы не носить шлем

(изображение: дети примеряют шлемы)

ГОЛОС: Дети из Пайн-Стейшен, районного города в Арканзасе, обязаны носить защитный шлем в течение всего школьного дня. В противном случае их родители должны подписать отказ от судебных претензий к школе в случае, если их ребенок пострадает.

(изображение: Эдлингтон Гва Чой, директор школы в Пайн-Стейшен)

ГВА ЧОЙ: «Все очень просто. Оплата исков нам больше не по карману. А сейчас делают красивые и удобные шлемыдети даже не заметят, что они на них надеты. Мы это проверяли. А если они не хотят носить шлемыпожалуйста, но до тех пор, пока родители берут ответственность на себя…»


Вдоль берега медленно полз жук размером с тяжелый грузовик, сидящий рядом бабуин пел, а Рени до смерти хотелось закурить.

!Ксаббу пел или, скорее, произносил нараспев:


И мы идем вниз,

Вниз к воде.

Ах!

Где прячется рыба,

Прячется и смеется…


— Что это? — Рени наблюдала за жуком, расталкивающим угловатые камни на пляже с бездумной целеустремленностью робота, родственника тех, которые обрабатывают поверхности Марса и Луны. — Что за песню ты поешь?

— Ее обычно пел мой дядя. Песня помогала ему сохранять терпение, пока он ждал, когда рыба начнет перебираться через каменную запруду, и даст себя поймать. — !Ксаббу изящно почесался, скорее по-человечески, чем по-обезьяньи.

— А-а… — Рени нахмурилась. Ей было трудно сосредоточиться, и сейчас даже рассказы !Ксаббу о своем детстве в дельте Окаванго перестали ее интересовать.

Если бы кто-нибудь сказал Рени, что она окажется практически в волшебной стране, где историю можно переписать в мгновение ока или внезапно уменьшить людей до размеров макового зернышка, а ее — во всяком случае, в данный конкретный момент — станет мучительно волновать отсутствие сигарет, то она сочла бы такого человека сумасшедшим. Однако миновали уже два мучительных дня с тех пор, как она Рени курила в последний раз, и лишь в момент недолгого отдыха, плывя по течению на огромном листе, еще недавно бывшим кораблем, ей наконец-то вспомнилось, чего именно так не хватает.

Рени заставила себя отойти от изогнутого края листа. Лучше чем-нибудь заняться — чем угодно, — чем стоять, поддавшись страху и уподобившись динамитной шашке с подожженным фитилем. К тому же ситуация далеко не под контролем. В сущности уже с того момента, когда они оказались в виртуальном золотом городе Атаско, все пошло наперекосяк.

Отделенный от них полосой воды жук за это время уполз с берега и теперь медленно погружался в море травяных стеблей — каждый был высотой с пальму в нормальном мире, Рени осторожно перебралась в центр листа, предоставив !Ксаббу негромко напевать рыбацкую песню и наблюдать за пустым теперь берегом.

Сладкий Уильям, чей силуэт напоминал опереточного вампира, стоял у дальнего края листа, рассматривая противоположный берег реки, но остальные собрались в середине, прислонившись спинами к огромной центральной жиле. От палящего солнца их прикрывал импровизированный навес, сооруженный из оторванного с краю куска.

— Как он? — спросила Рени Фредерикса.

Юноша в псевдосредневековом одеянии все еще ухаживал за своим больным другом Орландо. Внешность мускулистого сима Орландо, даже беспомощного и обессиленного, ничем не выдавала тот факт, что его владелец — хрупкий подросток.

— Кажется, ему стало легче дышать, — ответил Фредерикс настолько искренне, что Рени мгновенно в этом усомнилась. Она взглянула на съежившуюся фигуру Орландо и наклонилась, чтобы потрогать лоб. — Это не работает, — почти извиняющееся добавил Фредерикс — В наших симах что-то меняется, а что-то нет. И температура тела, как мне кажется, почти не изменилась.

— Знаю. Это просто… рефлекс, наверное. — Рени присела на корточки. — Мне очень жаль, но вид у него неважный. — Силы ее не были безграничны, и она не могла больше поддерживать ложные надежды, хотя то, что Фредерикс рассказал ей о реальном Орландо Гардинере, терзало ей сердце. Она заставила себя отвернуться. — А как ты, Мартина? Тебе лучше?

Француженка — ныне в симе темнокожей и темноволосой темилюнской крестьянки — слабо улыбнулась в ответ:

— Мне… кажется, мне стало легче думать. Чуть-чуть. Сейчас боль от потока входящей информации уже не такая сильная. Но, — она покачала головой, — я очень долго была слепой в реальном мире, Рени, И не привыкла быть слепой здесь.

— Что значит «здесь»? — Сим боевого робота принадлежал прячущемуся за псевдокомпьютерными очками типу, который называл себя Т-четыре-Б. Рени полагала, что парень моложе, чем хочет показаться — возможно, не старше Орландо и Фредерикса, а его развязный тон теперь лишь усилил ее подозрение. — Я-то думал, что здесь никто еще не бывал. Тогда что за лапшу нам недавно вешали, если ты здесь уже была?

— Вряд ли она это имела в виду… — начала Кван Ли.

— Нет, здесь я никогда не была, — ответила Мартина. — Я имела в виду онлайн… Моим миром всегда была Сеть. Но с тех пор как я оказалась здесь… этот шум… этот ошеломляющий поток информации… из-за него мне трудно слушать и даже думать так, как я привыкла. — Она медленно и неуклюже потерла лоб. — У меня в голове словно огонь горит. Или насекомые ползают.

— Бог свидетель, насекомых нам и так более чем хватает. — Рени задрала голову и стала разглядывать далекую, но все равно невероятно огромную стрекозу, летящую через реку с громким жужжанием и напоминающую старинный самолет с пропеллером. — Мы можем чем-нибудь помочь, Мартина?

— Нет. Возможно, я через некоторое время научусь… обращать на это меньше внимания.

— Итак, что теперь нам делать? — спросила наконец Рени. — Мы не можем просто плыть по течению, как в прямом, так и в переносном смысле. Мы понятия не имеем, что мы ищем, куда направляемся и даже в правильном ли направлении движемся. Есть у кого-нибудь соображения? — Она быстро взглянула на Флоримель, которая, подобно Мартине и Кван Ли, тоже носила сим женщины из Темилюна, с интересом ожидая, когда же эта женщина проявит свои чувства, но Флоримель и сейчас промолчала, как молчала почти постоянно с начала побега. — Если мы станем просто ждать… что ж, Селларс ведь говорил, что за нами начнется погоня. — Рени обвела взглядом сборище странных на вид симов. — А не заметить нашу теплую компанию будет трудно.

— И что же ты предлагаешь, дорогуша? — Сладкий Уильям, покачивая перьями, осторожно приближался к ним по неровной поверхности листа. У Рени мелькнула мысль: не жарковато ли ему в костюме из черной кожи в этом тропическом климате? — Пойми меня правильно, все эти соображения про то, что мы «можем» или «не можем», весьма интригуют Тебе бы быть командиром в юбке. Так что, будем мастерить подвесной мотор из обрезков ногтей, или есть другие варианты?

Рени кисло улыбнулась:

— Все лучше, чем болтаться на воде и ждать, пока кто-нибудь объявится и сцапает нас. Но я надеялась, что у кого-нибудь найдутся более практичные идеи.

— Пожалуй, ты права. — Уильям уселся рядом, уткнувшись ей в ногу своей острой коленкой. Рени решила, что после бегства из дворца Атаско он немного изменился, а высокомерия у него поубавилось. Даже сильный североанглийский акцент стал менее выраженным, словно был одним из атрибутов его дурацкого сима. — Тогда что же нам делать? — спросил он. — Возможности грести у нас нет. Допустим, мы сумеем доплыть до берега (вы со смеху помрете, увидев, как я плаваю), но дальше-то что? Не очень-то меня прельщает мысль бродить среди тех жучков-переростков.

— Это они большие или мы маленькие? — уточнил Фредерикс. — Я это к тому, что они могут оказаться просто жуками-монстрами, как в сим-мире «Радиационный уикэнд».

Рени прищурилась, вглядываясь в берег. Над кромкой воды, резко меняя направление, летало несколько существ поменьше стрекозы.

— Что ж, деревья тут в милю высотой, песчинки на берегу размером с наши головы, а плывем мы на листе, который когда-то был кораблем. Что думаете? Я склоняюсь к версии «мы маленькие».

Фредерикс быстро взглянул на нее и снова перевел внимание на спящего друга. Сладкий Уильям также посмотрел на Рени с удивлением.

— А котелок у тебя варит, верно, дорогуша? — заметил он, впечатленный.

Рени стало стыдно, но лишь слегка. Все эти люди вели себя так, словно попали в какую-то приключенческую игру, в которой все обязано завершиться благополучно, и худшее, что может случиться с игроками, это то, что они наберут мало очков.

— Знаете, не рассчитывайте, что впереди вас ждет вежливое «Конец игры», — проговорила Рени, продолжая размышлять вслух. — Я сама видела, как погиб человек, пытаясь пробиться в эту Сеть. И не имеет значения, где произошло то, что мы видели, с супругами Атаско, в РЖ или ВР — они в любом случае мертвы. — Она заметила, что повышает голос, и постаралась взять себя в руки. — Это не игра. Мой брат умирает… а может быть, уже умер. И я уверена, что всех вас, так же как и меня, охватывает тревога… Так давайте займемся делом.

Настало недолгое молчание, которое нарушил Т-четыре-Б — усеянный шипами боевой робот:

— Мы слушаем. Валяй, говори.

Рени помедлила с ответом. Перед ними стояли слишком сложные проблемы. Она почти не знакома со своими спутниками, и у нее нет готовых ответов. Не говоря уже о том, что она даже толком не понимает, на какие вопросы отвечать. К тому же Рени устала подталкивать этих незнакомцев вперед. Они представляли из себя странную группу и проявляли слишком мало инициативы, которую им приписывал Селларс, а из тех немногих людей, кому она полностью доверяла, рядом находился по сути лишь !Ксаббу, потому что Мартина как-то странно изменилась и уже не была прежней, спокойной и всезнающей.

— Послушайте, — заговорила Рени снова, — я согласна с тем, что нам не следует высаживаться на берег — если только не останется иного выхода. Даже насекомые здесь размером с динозавров, а кроме них тут могут обитать и другие существа. Пока мы еще не видели птиц, но это не значит, что их здесь нет, а какая-нибудь чайка может запросто проглотить нас всех разом.

— Тогда что мы можем сделать, если не просто плыть дальше? — спросила Кван Ли.

— Ну, я не утверждаю, что мы сумеем изготовить мотор, но можно ведь грести или смастерить какой-нибудь парус. Почему бы нам, например, не оторвать кусок листа побольше этого, — она показала на навес, — и не пустить его в дело?

— Без мачты парус бесполезен, — угрюмо заметила Флоримель. — Это любому известно.

Рени приподняла бровь: значит, молчаливая женщина все-таки может говорить.

— Так ли это? А разве мы не сумеем сделать нечто такое, что хотя бы уловит ветер? Как называются эти штуковины у ракет-челноков? Тормозные парашюты? Так почему бы нам не сделать обращенный в другую сторону «несущий» парашют и не привязать его тонкими жилками листа?

— По-моему, у Рени неплохие идеи, — заметила Кван Ли.

— О, она самый настоящий Бобби Уэллс, — отозвался Сладкий Уильям. — Но сколько у нас на это уйдет времени? Вполне возможно, что мы раньше умрем от голода.

— Но нам ведь не нужно есть, разве не так? — Рени обвела всех взглядом. Лица симов внезапно стали серьезными. — Ведь все… как-то заранее подготовились. Вы же не могли отправиться в онлайн надолго, не подключившись к системам искусственного питания?

— Меня, наверное, сейчас питают внутривенно, — с неожиданной тоской сообщил Фредерикс. — В том госпитале.

После быстрого опроса выяснилось, что с этой стороны неприятностей ожидать не приходится. Все утверждали, что предусмотрели то или иное устройство, которое обеспечивает автономность. Даже Уильям соизволил приподнять завесу романтического ореола и сообщил:

— Я, наверное, спокойно продержусь неделю или около того, но потом остается надеяться, что обо мне кто-нибудь позаботится.

Однако путешественники предпочитали не распространяться насчет своей офлайновой жизни, что заново пробудило в Рени отчаяние.

— Послушайте, мы сейчас в ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, — заявила она. — И у каждого из нас должны иметься веские причины находиться здесь. Мы должны доверять друг другу.

— Только не принимайте все на свой счет, — поморщился Уильям. — Мне попросту не нравится эта долбаная затея «давайте-ка расскажем друг другу свои истории». Никто не имеет права знать что-либо о моей жизни. И если хотите выслушать мою историю, то сперва вам придется это право заслужить.

— И что же такого ты хочешь узнать? — вопросила Флоримель. Ее темилюнский сим весьма убедительно воспроизвел сердитое возмущение, — Мы здесь все своего рода калеки, мисс Сулавейо. Ты, он, я, все мы. По какой иной причине этот Селларс стал бы нас выбирать? И с чего, по-вашему, мы все подготовились к долгому пребыванию в онлайне?

— Говори за себя, — процедил Уильям. — У меня своя жизнь, и она не включает фантазию «Спасение мира в этот уикэнд». Я просто хочу выбраться отсюда и отправиться домой.

— А я не был к такому готов, — уныло проговорил Фредерикс. — Поэтому моим предкам и пришлось везти меня в госпиталь. Орландо тоже ничего такого не ожидал. И то, что мы здесь очутились, своего рода сюрприз. — Он задумался. — Интересно, где он сейчас? В смысле, его тело?

Рени закрыла глаза, стараясь сохранять спокойствие. Ей хотелось, чтобы !Ксаббу вернулся с края листа, но тот все еще разглядывал проплывающий мимо берег.

— У нас есть дела поважнее споров, — сказала она наконец. — Фредерикс, ты говорил, что пытался выйти в офлайн и тебе стало очень больно.

Юноша кивнул:

— Это было ужасно. Просто ужасно. Вы и представить не можете, насколько плохо. — Он содрогнулся и скрестил руки перед грудью, обнимая себя.

— А ты мог с кем-нибудь общаться, Фредерикс? Ты говорил с родителями?

— Зовите меня Сэм, хорошо?

— Сэм. Ты мог разговаривать?

Он подумал, прежде чем ответить.

— Думаю, нет. То есть я вопил от боли, но сейчас вспоминаю, что не слышал себя. Пока находился… здесь. Мне было так больно! Вряд ли я смог бы выдавить хоть слово… вы просто не знаете, какая это мука…

— А я знаю, — заметила Флоримель, но в ее голосе не ощущалось сочувствия. — Я тоже выходила в офлайн.

— Правда? И что произошло? — спросила Рени. — Вам удалось найти способ сделать это самой?

— Нет. Я была… устранена, совсем как он, — невозмутимо пояснила женщина. — Это случилось до того, как я оказалась в Темилюне. Но он прав. Боль просто неописуемая. Я скорее умру, чем соглашусь испытать ее снова.

Рени уселась поудобнее и вздохнула. Огромный оранжевый диск солнца не так давно опустился за лес, и ветер посвежел. Над их головами беспорядочными рывками летало нечто насекомообразное.

— Но почему ты не могла отыскать свою нейроканюлю? Может, ты ее и не видела, но уж нащупать-то смогла бы?

— Не будь наивной, дорогуша, — сказал Уильям. — Информация, поступающая в мозг от кончиков пальцев, не более реальна, чем та, которая поступает от ушей и глаз. Для ее подачи и предназначен нейронный шунт. А у тебя что, имеется что-то получше?

— Не лучше. Фактически, даже хуже, — Рени невольно улыбнулась. — Мое оборудование старое… настолько старое, что, пользуясь им, умереть невозможно. Устройство настолько прозаично, что я могу всего-навсего выдернуть разъем и отключиться.

— Что ж, ура Голливуду, — буркнул Уильям, нахмурившись. Рени так и не поняла, что он имел в виду. — А какой нам всем от этого толк?

— Я смогу выйти в офлайн! И привести помощь!

— А с чего ты взяла, что у тебя не проявится этот «эффект камеры пыток»? — поинтересовался Уильям.

— Да пусть уходит, — рыкнул Т-четыре-Б. — Пусть делает, что хочет. Мне лишь бы свалить отсюда.

— Потому что мой интерфейс в отличие от вашего не подключен к моей нервной системе. — Она поднесла руки к лицу, нащупывая контуры невидимой маски. Это ощущение много раз за последние дни придавало ей уверенность. Но на сей раз пальцы Рени ощутили лишь кожу.

— А этот ваш брат, о котором вы все время твердите, — вмешалась Флоримель. — Его нервная система была напрямую подключена к системе? Сомневаюсь.

— Рени? — вступила в разговор Кван Ли. — У тебя огорченный вид. Не хочешь, чтобы мы говорили о твоем несчастном брате?

— Я больше не чувствую маску. — На Рени словно навалилось сумеречное небо. Она очутилась, без защиты, в самом чужом мире, какой только можно представить. — Боже милостивый, я не ощущаю свою маску! Она пропала!..


Некоторое время Орландо был в состоянии прислушиваться к разговору, но вскоре почувствовал, что погружается обратно в забытье, где бормотание его спутников значило не больше, чем пошлепывание мелких волн о борт их странного судна.

Он ощущал себя невесомым, но в то же время и странно тяжелым. Его тело неподвижно лежало возле Фредерикса, но одновременно каким-то образом двигалось, соскальзывая сквозь сам лист вниз, где теплая, как кровь, вода поднималась вокруг него все выше. Орландо погружался в глубину. И, совсем как недавно, когда он плыл на плоту с Фредериксом, Орландо вновь понял, что ему все безразлично.

В этом видении, в этом трансе, водный мир был наполнен светом, но вода растягивала, изгибала и преломляла свет, поэтому он словно проплывал сквозь огромный и потрескавшийся драгоценный камень. Когда Орландо погрузился в облачную реку глубже, вокруг стали, извиваясь, проплывать странные мерцающие силуэты существ, чье собственное свечение превосходило по яркости преломленное сияние солнца. Они, похоже, не замечали Орландо, бессистемно перемещаясь вокруг и оставляя на сетчатке его глаз светящиеся следы — подобно тому как элементарные частицы отмечают свой путь, проходя сквозь пузырьковую камеру.

Однако то были не рыбы, а свет. Чистый свет.

«Я снова сплю». Эта мысль приходила к нему постепенно, словно он начал решать главную загадку таинственной истории, которая его больше не интересовала. «Не тону, а сплю».

По мере того как Орландо погружался все глубже, свет слабел, а давление возрастало. Он задумался: не так ли будет ощущаться смерть, когда наконец-то придет — как медленное, беспомощное погружение в глубину. Возможно, что как раз сейчас он действительно умирает — его определенно перестало интересовать все, что намерены делать или сделать живые. Возможно также, что в конце жизненного пути нет ничего страшного. Орландо надеялся, что это действительно так, но он так долго наблюдал и изучал смерть, пытаясь опознать ее в любом обличье, чтобы оказаться готовым к ее приходу, что уже не мог полностью доверять тому, что чувствовал.

Сколько он себя помнил, смерть ждала его — не та отдаленная смерть большинства людей, та печальная, но необходимая встреча, которой суждено состояться, когда жизнь окажется с удовлетворением прожита, а все важное сделано и достигнуто, а очень близкая смерть, терпеливая и настойчивая, как сборщик налогов, каждый день таящаяся за дверью в ожидании момента, когда он отвлечется и невольно позволит ей переступить костлявой ногой через порог…

В безмятежный покой его размышлений ворвалась какая-то тень, заставив мгновенно сжаться от страха, и этот страх дал понять Орландо, что он еще не готов к холодным объятиям смерти — ожидаемой или нет. Но если даже этот темный силуэт в глубине и есть пришедшая за ним к конце концов старуха с косой, то явилась она в облике… омара, или краба, или какого-то другого многоногого существа. И вообще она очень похожа на…

«Орландо! Босс, не знаю, слышите ли вы меня. Я буду пытаться и дальше, но у меня очень мало времени. Если они меня поймают, то мне конец».

Он видел, как существо медленно помахивает суставчатыми ножками, подсвеченными тусклыми огоньками, исходящими из круга глазных стебельков. Орландо попытался заговорить, но не смог. Вода давила ему на грудь гигантской рукой. «Послушайте, босс, в прошлый раз вы сказали мне „Атаско“. Или мне кажется, что вы сказали именно это, поскольку слово едва прозвучало. Я проиграл запись тридцать раз, проанализировал ее как только смог. Но я не знаю, что это может означать, босс. О человеке с таким именем прошло огромное количество информации в Сети, целые тонны. Его убили в Южной Америке. Это тот парень? Вы должны дать мне дополнительную информацию, босс».

Орландо ощутил, легкий интерес, но движение мысли оказалось лишь слабым подергиванием под невыносимо тяжелым одеялом. Чего хочет от него многоногое существо? Ведь он сейчас старается опуститься глубже, обрести мир и спокойствие. Краб забрался ему на грудь. Орландо еле-еле ощущал касания его грубоватых ножек — так, наверное, сказочная принцесса чувствует ночью горошину, мешающую заснуть. Ему хотелось стряхнуть многоножку, вернуть спокойную тяжесть, но существо не уходило.

«Ваши родители собираются меня отключить, босс. Они не станут выключать домашнюю систему, потому что боятся делать это снова после того, как ваши жизненные показатели резко стали настолько плохими, но меня они хотят выключить. Мне пришлось спрятать свое внешнее тело в ваш чемоданчик, босс, но то, что меня заметит кто-либо из госпиталя, — вопрос лишь времени».

Орландо снова попытался заговорить и ощутил, как в его горле рождаются и умирают неслышимые звуки.

«Понимаете, босс, сопротивляться отключению я могу только в том случае, если вы мне это прикажете. Я всего лишь псевдоискусственный интеллект, агент — и у ваших родителей есть право меня отключить, если вы не запретите мне отключаться, но я совершенно не могу связаться с вами в онлайне. Где вы?»

Орландо все еще тянуло вниз, и сопротивляться было слишком трудно. Он ощутил, как его пропитывает летаргия, теплая, настойчивая тяжесть. Голосок крабообразного существа становился тише.

«Босс, послушайте меня. Я не смогу помочь вам, если вы не поможете мне. Вы должны приказать мне спасти себя, или я не смогу этого сделать — меня отключат. Если прикажете, то я соберу все свои вещички и спрячусь где-нибудь в системе или даже переберусь в другую систему. Но вы должны приказать, босс…»

Орландо никому не желал зла, даже этому крабику.

— Тогда действуй, — пробормотал он. — Спасайся…

Голосок пропал, но вызванная им тревога осталась. Орландо задумался: что может оказаться настолько важным? Размышляя, он чувствовал, что погружается еще глубже. Бездна, темная и обволакивающая, затаилась внизу, поджидая его. От света наверху осталось лишь тусклое мерцание, затухающее с каждой секундой подобно умирающей звезде.


Охватившие Рени шок и ужас оказались настолько сильны, что она с трудом понимала, о чем говорят остальные. То, что до сих пор казалось сном, обернулось еще более грозной ирреальностью.

— Слушай, дорогуша, чему ты так удивляешься? — Сладкий Уильям пожал костлявыми плечами. Вкупе с трепещущими перьями это сделало его еще более похожим на странную птицу из джунглей. — Это какой-то самогипноз или что-то подобное.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Кван Ли. Когда у Рени неожиданно хлынули слезы, пожилая женщина обняла ее за плечи.

«Я больше не ощущаю кислородную маску, зато чувствую, как по моим щекам (обнаженным щекам!) катятся слезы. Да что здесь происходит?» Рени тряхнула головой и шмыгнула носом. Ей было стыдно за утрату контроля над собой перед почти незнакомыми людьми, но она поняла, что поскольку больше не в состоянии нащупать физические предметы, соединяющие ее с РЖ, то, значит, не сможет вырваться из этой ужасной истории, даже если дальше станет еще хуже. «Но ведь я подключена не так, как остальные. Почему же такое возможно?»

— Не знаю, правильно ли называть это самогипнозом. Скорее это постгипнотическое внушение… ну, вы меня понимаете. Вроде того, что демонстрируют фокусники на сцене.

— Но кто мог такое проделать? И как? — вопросила Флоримель. — В этом нет никакого смысла. — Ее гнев прозвучал как презрение, и Рени стало еще противнее из-за того, что она расплакалась перед этой женщиной.

— Возможно, это то же самое, что и у меня, когда я чувствовал боль при отключении, — предположил Фредерикс. — Но как бы там ни было, боль при этом не воображаемая. То есть не в воображении. Она реальная.

— Слушайте, а в этом тоже есть смысл, — заметил Уильям. — К несущему сигналу подмешивается еще и какой-то сверхмощный подсознательный. Если наши воображаемые враги вообще способны добираться до мозгов — а они должны это уметь, иначе мы не явились бы сюда в поисках ответов, — то готов поспорить, что они умеют ковыряться в головах так, что мы этого даже не поймем.

Рени вытерла глаза и высморкалась, стараясь не думать о том, как выглядит со стороны. Над головой прожужжали еще несколько насекомых, каждое с небольшой автомобиль. Похоже, их совершенно не интересовали крошечные человечки, столь оживленно разговаривающие внизу — за что, как решила Рени, их следует как минимум поблагодарить.

— Тогда что получается? — сказала она вслух. — Мне только кажется, будто я сморкаюсь? Ты это хотел сказать? И Фредериксу точно так же показалось, будто его позвоночник шарахнуло электрическим разрядом?

— А у тебя есть объяснение получше, цыпочка?

Она прищурилась:

— А откуда ты так много об этом знаешь?..

— Рени! — крикнул !Ксаббу, все еще сидящий на краю листа. — Там, над берегом, много насекомых, и они сейчас всей стаей полетели оттуда в сторону реки. Я таких еще никогда не видел. Они опасные, как вы считаете?

Рени пригляделась к одному из насекомых с круглым тельцем, как раз пролетавшим над листом. Хотя крылья у него были сильными и блестящими, остальное тело выглядело как-то странно несформированным — ноги неуклюжие, голова пупырчатая.

— Не знаю, как они называются, но они только что вылупились, — объявила Флоримель, — И я уверена, что мы для них слишком крупная пища — если они вообще что-нибудь едят. Эти твари собираются спариваться — видите, как пляшут в воздухе! — Она указала на пару, изображающую па-де-де трехмерного танца примерно в сотне относительных ярдов от них.

— Вы биолог? — спросила Рени. Флоримель покачала головой, но в подробности вдаваться не стала. Не успела Рени решить, стоит ли задать еще один вопрос, как Фредерикс замахал руками так, словно ошпарил их кипятком.

— Орландо не дышит!

— Что? Ты уверен? — Рени подбежала к неподвижному телу. Фредерикс стоял на коленях возле друга, и тряся его за мощную мускулистую руку пытаясь разбудить.

— Да уверен, уверен! Я посмотрел на него, а он не дышит!

— Это же сим, — сказал Уильям, но его голос стал пронзительным из-за внезапного страха, — Симам не нужно дышать.

— А до этого он еще как дышал! — возразил Фредерикс. — Я же за ним наблюдал. Его грудь двигалась. Он дышал, а теперь перестал!

Рени протянула к Орландо руку, но ее грубо оттолкнула Флоримель. Встав на колени возле массивного тела, она принялась сильно и ритмично нажимать на грудную клетку.

— Да это же сим, черт побери! — взвизгнул Уильям. — Что ты делаешь?

— Если у него есть такторные датчики, то нажатия преобразуются в сигналы, пусть даже и слабые, — процедила Флоримель сквозь стиснутые зубы. — А вдувание воздуха в рот не поможет — иначе я уже нашла бы твоему раззявленному рту полезное применение.

— Извини. — Уильям беспомощно пошевелил пальцами. — Господи, извини.

— Не дайте ему умереть! — Фредерикс подпрыгивал от волнения рядом с Флоримель.

— Если в реале он лежит в госпитале, как и ты, — выдохнула Флоримель, — то там ему смогут помочь больше, чем я. Но если сердце остановилось, то нам, возможно, удастся поддерживать в нем жизнь, пока там кто-нибудь не придет на помощь.

!Ксаббу стоял возле Рени, положив руку ей на плечо. Время словно растянулось, каждая секунда казалась мучительно долгой. Желудок Рени сжался вокруг холодной пустоты. Ей было страшно смотреть на сим Орландо, чья голова безжизненно покачивалась всякий раз, когда Флоримель нажимала на грудь, но отвернуться Рени не могла. Одно из только что вылупившихся насекомых с громким жужжанием пролетело всего в нескольких метрах от края листа, и Рени сильно пожалела о том, что она сейчас не прежнего размера и не может его прихлопнуть.

— Шум становится сильнее, — внезапно сказала Мартина. Она словно не подозревала о происходящем. — Шум в моей голове.

— Мы сейчас ничего не можем сделать, — ответила Рени. — Вам придется его просто игнорировать. Парень, возможно, умирает!

— Нет, он… очень громкий, — с нажимом продолжила Мартина. — Ах! Господи, помоги, это… это что-то…

Лист неожиданно подскочил, словно снизу его ударил кто-то огромный. Рени, !Ксаббу и остальные взлетели в воздух, став невесомыми в верхней точке траектории. На мгновение их удивленные взгляды встретились, потом лист рухнул на воду и они вцепились во что смогли, пытаясь удержать равновесие.

Не успел кто-либо вымолвить и слова, как из воды рядом с листом показалось огромное сияющее тело размером с подлодку. То была рыбина, из-за своих гигантских размеров она смахивала на галлюцинацию. С глянцевой крапчатой спины стекали струйки воды, а диаметр плоского глупого глаза превышал рост Рени. На мгновение в воронке гигантского водоворота показалась розоватая плоть. Лист бешено закачался на пенящихся волнах, а пасть рыбины щелкнула со звуком пушечного выстрела. Пролетавшее рядом насекомое исчезло, а чудовище упало обратно в воду, подняв фонтаны брызг.

Первые волны лишь закружили лист, заставив Рени и остальных покатиться по его неровной поверхности, потом над ними взвился непостижимо огромный темный силуэт, врезался в воду за противоположной стороной листа и взметнул высоченный фонтан брызг. Угодивший между двумя волнами лист накренился. Завопив, Рени заскользила по испещренной жилками поверхности к бурлящей воде. В последний момент нижний край листа подбросила другая всплывшая рыбина. Рени отчаянно вцепилась в волокнистый загнутый край листа и бросилась ничком, ошеломленная и задыхающаяся.

Над водой стали показываться головы все новых и новых хищников, открывших сезон охоты на летающих насекомых, и очень быстро поверхность реки буквально закипела. Лист захлестывали потоки воды, мгновенно заполнившей его до середины «человеческого» роста. Рени отчаянно пыталась удержаться на ногах, но судно слишком уж резко раскачивалось.

— !Ксаббу! — завопила она. Рени смутно различала, как фигурки людей вокруг нее кеглями швыряет из стороны в сторону, как люди молотят по воде руками, но не видела среди них своею невысокого друга в облика бабуина. Ее пронзило воспоминание: непреодолимый страх !Ксаббу перед водой у «Мистера Джи», его детский ужас после нападения крокодила. Реки попыталась снова выкрикнуть имя бушмена, но пробежавшая поперек листа волна залила ей рот и свалила в воду.

— Держись! — крикнул кто-то. Секунду спустя край листа в очередной раз подбросило, и асе горизонтальное мгновенно стало вертикальным. Рени взмыла в воздух, вновь став на долю секунды невесомой, и грохнулась в темную воду. Та сомкнулась вокруг нее и проглотила подобно холодным челюстям самого Левиафана.


Он находился в глубине — так глубоко, как только мог вообразить. Здесь не было света. Не было шума, даже знакомых и привычных звуков собственного тела. Тишина была абсолютной.

Орландо чего-то ждал, хотя сам не знал чего. Кто-то должен сообщить ему нечто важное, или что-то должно измениться, и тогда все станет ясным. Но одно он знал наверняка — здесь, в глубине, в темном сне, ему ничего делать не надо.

Он так долго боролся со слабостью, со страхом, с болью из-за того, что он иной, ощущая давящим бременем ужас и жалость других людей. Заставлял себя не обращать на это внимания, улыбаться и шутить, притворяться, будто он такой же нормальный и счастливый, как и все. Но больше он бороться не мог. У него не осталось сил. Орландо не мог выдержать напряжение еще одной схватки с неумолимым приливом, не мог представить хоть какую-то причину, способную сломить овладевшее им равнодушие.

И все же…

И все же тоненький голосок, нечто почти не казавшееся частью его существа все еще жило внутри тишины и неподвижности, в которые он превратился. Что это? Та его частичка, которая все еще желает, во что-то верит, чего-то хочет, на что-то… надеется?

Нет. Такой голос может быть лишь шуткой, последней страшной шуткой. Надежда так давно превратилась в бессмысленное слово. Его говорил врач, повторяла мать, произносил с улыбкой отец. А он отказался от этого слова, для чего понадобилось больше усилий, чем любой из них мог представить. Надежда была словом, не имеющим никакого отношения к смыслу, а применяемым для того, чтобы заставить Орландо ползти дальше, транжирить те немногие силы и время, которые у него еще оставались, губить краткие моменты ясности ложными обещаниями. Но теперь он отвернулся, покинул грубое течение жизни, в которой все борется за выживание. Он находился в глубокой обволакивающей темноте и наконец-то отыскал в себе силы взглянуть на надежду трезво и отвергнуть ее.

Но странный голосок не затихал. Он дразнил и раздражал Орландо как спор в соседней комнате.

«Не сдавайся, — звучал он оскорбительным клише. — Нет ничего хуже отчаяния».

«Нет, — устало ответил Орландо, — нет ничего хуже бессмысленной надежды».

«А как же другие? Как же все те, кому ты нужен? Как же великий квест, героический поход, совсем как в Срединной Стране, но только реальный и невероятно важный?»

Орландо пришлось воздать голосу должное за настойчивость. А если с ним разговаривала частичка его самого, то придется восхититься и своей способностью к нечестной игре.

«Нет, а как насчет меня? — спросил он. — Довольно болтать о других и о том, чего они хотят. Как насчет меня?»

«Да, как насчет тебя? Кто ты? И что ты?»

«Я подросток. Я больной подросток, и я умру».

«Но кто ты до тех пор?»

«Оставь меня в покое».

«До тех пор?!!»

«В покое».

«Только ты способен это решить».

«В покое…»

«Только ты».

Голос не отступит. Не сдастся. Он безнадежно слабее его, но все же не окажет Орландо любезности и не капитулирует.

И с усталостью, какую нельзя было вообразить даже в худшие дни болезни, превозмогая тяжесть безмятежных тихих глубин, Орландо сдался самому себе и этому тихому упрямому голоску.

Он начал возвращаться.

ГЛАВА 2

ГРИМ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/ИНТЕРАКТИВНЫЕ ИГРЫ: GCN, 7.00 (Евр., Сев. Am.)«Побег!»

(изображение: Зепмо везут на каталке в операционную)

ГОЛОС: Недра (Камчатка Т.) и Зепмо (Кот Уэллс Карсон) снова сбежали из Академии Железного острова, но лорд Лубар (Игнац Рейнер) активировал в Зепмо «Прикосновение замедленной смерти». Для съемки госпитального эпизода требуется восемь человек в группу поддержки и десять в массовку, предпочтительно с опытом участия в медицинских интерактивных играх. Обращаться в GCN.IHMLIFE.CAST.


Одна из шин Зиппи-Заппи-Зумермобиля спустила, и теперь все они опаздывали на сказочный Небесный Пикник, устраиваемый королем Небесная Обезьяна. Дядюшка Джингл пытался с помощью детей успокоить рыдающего Зумера Зизза, и тут на нее навалилась головная боль.

Когда та пронзила ее словно ножом, Ольга снизила чувствительность лицевых такторов — пусть дядюшка Джингл дольше обычного походит с застывшей улыбкой, это неважно. Она затаила дыхание, пока не смогла оценить, насколько серьезен этот приступ. На сей раз не так страшно. Жить можно.

— Зумер все еще плачет! — пискнул кто-то из малышей, не выдержав страданий рыдающей зебры в шляпе-котелке.

Невидимая под электронной маской, «дядюшка Джингл» стиснула зубы и с трудом заставила голос звучать почти нормально:

— Но это же глупо… и сам он такой глупый, правда, детишки? Мы поможем ему починить Зиппи-Заппи-Зумермобиль!

Дружный вопль согласившихся детей заставил ее снова поморщиться. Боже, да что у меня такое? Очень смахивает на опухоль мозга или нечто подобное, но врачи утверждают, что результаты сканирования прекрасные.

— Не-е-ет! — взвыл Зумер. — Слишком по-о-оздно! Нет, нет, нет! Мы опоздаем на пикник! И во всем виноват буду я! — Тут полосатый Зумер испустил очередной бесконечный горестный вопль.

«Дядюшка Джингл» закатила глаза. Этот конкретный Зумер Зизз, кем бы он ни был — ей смутно припомнилось, что в сегодняшней смене его изображает новый парень из Южной Калифорнии — явно перегибает палку с этими воплями. Чего он добивается — сольной сцены? Ноги-то у него не отвалились. (Такое случилось в одном из эпизодов с другим Зумером, и тот актер сумел все превратить в очаровательную комическую сценку.) Проблема в том, что новички не умеют по-настоящему импровизировать. Все хотят быть звездами и вставлять шутку в каждую фразу. И еще они ни черта не смыслят в работе с детьми.

Головная боль стала сильнее, а позади правого глаза словно вонзили раскаленную иголку. «Дядюшка Джингл» взглянула на часы. Еще десять минут. Она столько не протянет. Усталость и боль прикончат ее раньше.

— Думаю, ты прав, Зумер. К тому же вряд ли им нужна на пикнике вонючая старая зебра, верно, детишки?

Малыши радостно отозвались, но вскоре стихли, не совсем понимая, что происходит.

— Более того, пожалуй, нам лучше оставить тебя рыдать здесь, у обочины, мистер Полосатая Задница. А мы отправимся на пикник без тебя и станем веселиться. Но сперва посмотрим на замечательное приглашение, которое прислали нам король Небесная Обезьяна и королева Облачная Кошка! Давайте взглянем на него прямо сейчас, хорошо? — Она с намеком кашлянула. — Приглашение… сейчас.

Ольга затаила дыхание, выжидая, пока кто-то из инженеров не понял намек и не включил приглашение — записанный сегмент с изображением королевского двора, где распевали и веселились кошки и обезьяны. «Дядюшка Джингл» нажала кнопку тревоги, и в ухе послышался голос инженера:

— Что случилось, миз-з П.?

— Извините, но мне нужно отключиться. Я… я плохо себя чувствую.

— А вы дали хорошего пинка старине Зумеру. Пожалуй, можно сказать, что вы попробовали показать ему, как глупо он себя вел… ну, когда так жалел себя.

— Конечно. Как скажете. Я уверена, что Роланд что-нибудь придумает. — Роланд Макдэниел был следующим дядюшкой Джинглом в ротации актеров, и теперь дожидался своей очереди, уже подключенный. Ему придется заполнить лишь несколько дополнительных минут до своего обычного выхода.

— Договорились. Завтра будете работать?

— Не знаю. Впрочем, да, обязательно буду.

Она отключилась, выдернула разъем дядюшки Джингла и снова стала Ольгой Пирофски. Расстегнув дрожащими руками «сбрую» и освободившись, она кое-как добралась до ванной, где ее тошнило до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Приведя себя в порядок и поставив воду для чая, Ольга зашла в спальню выпустить Мишу. Лопоухий песик лежал на покрывале кровати и смотрел на хозяйку с выражением, недвусмысленно намекавшем, что подобная медлительность враз не забывается.

— Не смотри на меня так. — Она взяла собаку на руки. — У мамочки был очень плохой день. У мамочки болит голова. А тебе, кстати, пришлось подождать всего лишних пять минут.

Хвостик пока не завилял, но Миша, похоже, задумался о возможности прошения.

Ольга вскрыла упаковку корма для собак и выдавила ее содержимое в миску, потом поставила плошку на пол. Наблюдая за тем, как Миша ест, она впервые с начала рабочего дня испытала нечто похожее на счастье. Вода еще не закипела, поэтому Ольга медленно — голова еще пульсировала от боли, но худшее уже было позади — вошла в комнату и очень негромко включила радио, настроенное на станцию из Торонто, передающую классическую музыку. У нее не было стенного экрана, а то место, где он когда-то висел, занимали несколько обрамленных фотографий набережных в Петербурге и большое фото синагоги на Ораниенбургерштрассе в Берлине. Современного мира Ольге более чем хватало на работе. Даже радиоприемник у нее был чуть ли не антикварный — на боку располагалась кнопка автопоиска станций, а на передней панели тлеющими угольками светились красные цифры.

Свисток чайника призвал ее обратно на кухню. Ольга выключила галогеновую нагревательную панель, налила кипяток в чашку, где уже лежала ложечка меда, и опустила в кипяток ситечко с «дарджилингом». В тот единственный раз, когда она приехала в студию, расположенную в здании корпорации, кто-то принес ей упаковку саморазогревающегося чая, но она, хотя и надеялась на повышение зарплаты и поэтому отчаянно старалась всем понравиться, так и не смогла заставить себя выпить это пойло.

Прихрамывая, она вернулась в комнату. Из радио лилась одна из «Импровизаций» Шуберта, а газовая печка наконец-то стала согревать комнату. Ольга уселась в кресло, поставила чашку на пол и похлопала себя по бедру. Миша обнюхал чашку и лодыжку хозяйки, и, очевидно, решив, что сегодня неподходящий вечер для ссор, прыгнул ей на колени. Когда она подняла чашку, песик ткнулся носом под высокий ворот ее свитера, поелозил лапками, отыскивая самое удобное положение, и немедленно заснул.

Ольга Пирофски смотрела на огонь и думала о том, не умирает ли она.

Головные боли начались у нее почти год назад. Впервые это случилось в самый разгар Волшебной Веселой Вечеринки дядюшки Джингла — события, которое планировалось почти весь сезон и рекламировалось с размахом, невиданным прежде в индустрии детских интерактивных игр. Боль пронзила ее столь внезапно и мощно, что она немедленно вышла в офлайн, уверенная, что с ее физическим телом что-то произошло. Лишь по счастливому совпадению главным событием виртуальной вечеринки было расщепление дядюшки Джи на двенадцать копий (компания любезно разрешила всем дядюшкам Джинглам получить свою долю премиальных), поэтому ее отсутствие не было критическим. В любом случае, Ольга быстро вернулась обратно — боль прошла столь же быстро, как и возникла, а дома не обнаружилось ничего необычного и способного воздействовать на ее беспомощное во время работы физическое тело.

Если бы этим все ограничилось, Ольга вскоре забыла бы об инциденте. Как и ожидалось, Веселая Вечеринка побила все рекорды сетевых рейтингов и принесла ей неплохую премию. (Персонаж по имени «мистер Бабах», изображающий из себя нечто вроде живого взрыва, которого Ольга изобрела во время Вечеринки вместе с Роландом и другим дядюшкой Джи, даже обрел на короткое время популярность, став главным героем в монологах комедий и других онлайновых игр и породив собственную линию вечно взрывающихся маек, кружек и игрушек.)

Однако два месяца спустя приступ повторился, выведя ее из работы в шоу на три дня. Ольга сходила к своему врачу, который заявил, что причина в стрессе, и прописал курс мягких болеутоляющих и серитолина. Когда же случился следующий приступ (потом они начали повторяться почти еженедельно), а тесты раз за разом показывали, что в ее физиологии не обнаруживается никаких отклонений от нормы, врач стал все менее и менее отзывчивым.

В конце концов Ольга перестала к нему ходить. Иметь врача, который не может тебя вылечить, уже достаточно плохо, а врача, откровенно возмущенного тем, что у тебя непонятная болезнь — просто невыносимо.

Она почесала складочку на макушке Миши. Песик безмятежно спал, В его мире, по крайней мере, все было хорошо.

Шуберт закончился, и диктор принялся читать какую-то бесконечную рекламу домашних развлекательных систем. Голос у него был мягкий, как и подобает диктору канала классической музыки, поэтому реклама переносилась чуть легче по сравнению с обычной визгливой псевдовосторженностью. Ольге не хотелось разбудить собаку, поэтому она не стала вставать, закрыла глаза и попыталась не обращать на рекламу внимания, дожидаясь, пока музыка зазвучит снова.

Причиной ее ужасных болей был не стресс. Он не мог быть ею. Прошли уже годы с тех пор, как Ольга пережила самое сильное и реальное потрясение в жизни, и все худшее, почти непереносимое, осталось в прошлом. Работа иногда оказывалась трудной, но Ольга почти всю жизнь выступала перед зрителями, а электронный интерфейс мог замаскировать множество погрешностей. В любом случае, детей она любила, и любила глубоко, и хотя они, разумеется, могли сильно утомить, никакой иной работы Ольга себе не пожелала бы.

Годы и годы прошли с тех пор, как она потеряла Александра и ребенка, и раны давно превратились в затвердевшие ноющие шрамы. Ей всего пятьдесят шесть, но ощущает она себя гораздо старше. По сути, она уже так давно живет как старуха, что почти забыла, как можно жить иначе. Своих любовников после Александра она может пересчитать на пальцах одной руки, и никто из них не задержался в ее жизни дольше, чем на несколько месяцев. Если не считать посещений магазинов, она редко выходила из квартиры, и не потому, что боялась внешнего мира — хотя кто его иногда не испугался бы? — а потому, что ей нравились покой и одиночество домашней жизни, которые она предпочитала суетливой бестолковости других людей.

Так что какой еще стресс? Это не объяснение. Ее гложет нечто более материальное, нечто мрачное, затаившееся в мозге или железах. То, что врачи пока еще просто не обнаружили.

Реклама закончилась, началась другая. Ольга вздохнула. А если она действительно умирает, то что в этом плохого? О чем она станет сожалеть, уходя? Только о собаке, а уж ее-то обязательно пригреет другой добрый человек. Миша справится с утратой, если кто-нибудь станет его любить и кормить. Что еще остается? Только воспоминания, а их потеря вполне может оказаться и благом. Кстати, как долго человек может скорбеть?

Ольга рассмеялась, негромко и грустно.

— Как долго? До конца жизни, разумеется, — поведала она спящему песику.

Наконец болтовня диктора смолкла, и по радио зазвучал какой-то концерт Брамса для фортепиано. Ольга открыла глаза, чтобы глотнуть чая, не облив при этом верного спящего Мишу. После одного из приступов головной боли у нее слегка нарушилась координация движений, и это заставляло ее ощущать себя лет на десять старше.

Итак, если всему суждено завершиться, то о чем еще она пожалеет, уходя? Только не о шоу, уж это точно. Она не создала собственный персонаж, и, хотя полагала, что внесла в дядюшку Джи нечто такое, чего не могли внести другие — ее цирковой опыт был настолько необычным в эти времена и в таком возрасте, что разница, безусловно, чувствовалась, — все это, по большому счету, не имело значения. Само шоу по сути представляло из себя причудливый способ продавать детям игрушки и развлечения. Становясь дядюшкой Джинглом, Ольга могла время от времени ненадолго стать учительницей или развеселить грустного ребенка. Но поскольку зрители не отличали одного дядюшку Джингла от другого — миллионы кредитов вкладывались ежегодно в оборудование и фильтры, в тренеров по непрерывности образа и художественное руководство именно для того, чтобы они не смогли этого сделать, — она ощущала очень слабый личный контакт со своей аудиторией.

А позднее, когда начались боли, Ольга обнаружила, что ей становится все труднее испытывать увлеченность работой.

Очень тяжело, почти невыносимо было оставаться с детьми, когда боль долбила череп изнутри. Ей иногда казалось, что это происходит только во время работы.

Только во время работы…

Миша раздраженно заерзал, и Ольга поняла, что уже не менее минуты поглаживает его в одном и том же месте. Ее поразило, что она не заметила этой особенности раньше… и что врачи и специалисты компании по медицинскому страхованию также этого не заметили. Ведь голова у нее начинала болеть только тогда, когда она была подключена к сетевому персонажу.

Но ведь они много лет проверяли ее нейроканюлю и цепи шунтирования во время рутинных ежегодных медосмотров, и проверили их снова, когда начались головные боли. Эти специалисты компании вовсе не дураки. Все оказалось в порядке, никаких проблем. И сканирование тоже ничего не показало.

Тогда что это означает? Если электроника в порядке, то, вероятно, не в порядке что-то другое. Но что?

Она сняла Мишу с коленей и переложила на пол. Песик разок хныкнул и принялся чесаться за ухом. Ольга встала и стала расхаживать по комнате, вспомнив про чашку, лишь когда горячий чай плеснул ей на руку.

Если электроника в порядке, то в чем причина? Неужели все-таки в ее разладившемся организме? И не потому ли она цепляется за разные экзотические ответы, потому что не готова взглянуть в лицо неприятной правде, каким бы стоиком она себя ни считала?

Ольга Пирофски остановилась перед каминной полкой и уставилась на фигурку дядюшки Джингла — оригинальный набросок из дизайнерского отдела компании-производителя, подаренный ей на вечеринке в честь десятилетней годовщины работы в шоу. Черные пуговки дядюшкиных глазок, может, и казались невинными, как у плюшевой игрушки, зато его зубастая ухмылка заставила бы Красную Шапочку крепко призадуматься. Дядюшка щеголял гибкими ногами и огромными руками, способными вытворять трюки, от которых дети ахали или хохотали. Он был совершенно оригинальным, совершенно искусственным существом, знаменитым во всем мире.

Глядя на его белое лицо и прислушиваясь к негромким звуками фортепиано, Ольга Пирофски поняла, что ей никогда не нравилась эта мелкая сволочь.

ГЛАВА 3

УЛЕЙ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Букаву-5 опасаются в Южной Франции

(изображение: карета «скорой помощи», полицейские машины на взлетной полосе, мигалки)

ГОЛОС: Небольшой частный аэродром возле Марселя на юге Франции был закрыт на карантин властями страны и чиновниками ООН по здравоохранению на основании слухов о том, что на нем приземлился самолет с беженцами из Центральной Африки, инфицированными вирусом Букаву-5. Свидетельства очевидцев, утверждавших, что все пассажиры были мертвы, когда самолет приземлился, а его пилот при смерти, появились в качестве новостей в выпусках некоторых сетевых информационных агентств, но пока все еще являются неподтвержденными слухами. Чиновники местной префектуры отказались назвать причину как карантина, так и участия представителей ООН…


В воде кишели огромные извивающиеся чудовища, которых в прежней жизни, в реале, Рени могла прихлопнуть ладонью. Здесь же для любого из них она сама была всего лишь кусочком пищи.

Рядом с ней скользнул длинный гладкий бок. Во все стороны разбежалась высоченная волна, отшвырнув Рени, как пробку. В спокойных местах, где не сновали кормящиеся рыбины, вода была странно плотной и почти вязкой и скорее прогибалась под Рени, чем проглатывала целиком.

Поверхностное натяжение, поняла она, но в мозгу проявились не слова, а кадры из документального фильма о природе: Рени была слишком мала, чтобы пробить эту пленку и погрузиться в воду.

На нее в упор уставился глаз размером с дверь, потом скользнул обратно в мутную глубину, поверхностная пленка оказалась нарушена, и Рени начала тонуть. Борясь с паникой, она старалась удержаться на воде.

«На самом деле я в капсуле, — отчаянно напоминала она себе. — В В-капсуле на военной базе! Все вокруг меня не настоящее! А на лице у меня кислородная маска, и утонуть я не могу!»

Но она больше не ощущала на лице маску. Возможно, та соскользнула, и теперь Рени умирает в герметичной, похожей на гроб капсуле…

Устав задерживать дыхание, Рени выдохнула, потом втянула в легкие воздух пополам с брызгами. Пришлось прокашляться, иначе она не смогла бы кричать.

— !Ксаббу! Мартина!

Вода выгнулась гигантским трамплином, и ей пришлось расставить руки и ноги в отчаянной попытке удержать голову над водой. Всего в паре десятках метров от Рени две титанические рыбины, охотясь на летающих насекомых, столкнулись в воздухе и рухнули в воду. Не было никаких следов ни листа, ни его пассажиров, вокруг лишь гребни волн с каньонами между ними да хаотичное мельтешение летающих насекомых. Одно из них подлетело ближе и зависло почти над головой Рени. Шум огромных крыльев почти перекрыл первый услышанный Рени человеческий голос. Не ее голос.

— Эй! — крикнул кто-то неподалеку — негромко, но явно перепуганно. — Эй!

Рени заработала ногами, поднялась над водой насколько смогла высоко и увидела Т-четыре-Б, молотящего руками и едва удерживающего на плаву неуклюжее тело своего сима-робота. Она тут же поплыла к нему, хотя ее швыряли и толкали набегающие сзади волны, снося в сторону.

— Я плыву, плыву! — крикнула Рени в ответ, но робот, похоже, ее не услышал. Он снова завопил и замолотил руками, но Рени понимала, что у него не хватит сил поддерживать такую взрывную активность дольше нескольких секунд. Из-за собственных движений Т-четыре-Б погружался все глубже, взбивая воду в пену. Рени принялась двигаться энергичнее и наконец-то стала сокращать разделявшее их расстояние, но тут из воды, взорвавшись брызгами, вырвалась серебристая голова, напоминающая головной вагон скоростного поезда, проглотила Т-четыре-Б и скользнула обратно в глубину.

Рени закачало на расходящихся волнах. Она уставилась на их центр, потрясенная до немоты. Робота больше нет. Вот так — раз, и готово.

Грохот крыльев над головой стал приближаться, однако Рени не могла оторвать глаз от того места, где был проглочен Т-четыре-Б — даже когда крылья оказались настолько низко, что нисходящий поток воздуха стал разбрызгивать воду больно жалящими каплями.

— Извините, — крикнул кто-то сверху, — вам не нужна помощь?

Захваченная действом, становящимся с каждой секундой все более зловещим, Рени наконец взглянула вверх. Там, на расстоянии броска камня, зависла стрекоза. А из окошка на ее боку выглядывал человек.

Рени настолько изумилась, что очередная волна накрыла ее с головой. Она кое-как всплыла и увидела, что стрекоза все еще висит над водой, а человек в больших пилотских очках все еще смотрит вниз.

— Вы меня слышите? — поинтересовался он. — Я спрашивал, не нужна ли вам помощь?

Она вяло кивнула, не в силах выдавить даже слова. Из брюха насекомого выпала веревочная лестница с блестящими алюминиевыми ступеньками. Рени поймала нижний конец и вцепилась в лестницу — сил, чтобы вскарабкаться, у нее не осталось. Неподалеку над водой показалась гигантская полоса блистающей чешуи, увенчанная посередине плавником размером с окно кафедрального собора, но тут же ушла под воду. К Рени уже спускался человек в комбинезоне. Сильная рука ухватила ее за запястье и помогла подняться в брюхо стрекозы.

Она сидела в маленьком, обитом чем-то мягким алькове, закутанная в майларовое одеяло из аварийного комплекта. Трудно было сказать, из-за чего она дрожит больше — от холода или от вибрации крыльев механической стрекозы.

— Странно, правда? — поинтересовалась одна из двух фигур, расположившихся в пилотских креслах. — В смысле, что воображаемое одеяло согревает ваше реальное тело. Но все в мире работает более или менее на уровне символов. Одеяло есть символ понятия «мне сейчас будет тепло», вот ваш нейронный интерфейс и получает соответствующий сигнал.

Рени покачала головой, испытывая бессмысленное желание поправить этого невероятного незнакомца и объяснить, что у нее нет столь высокотехнологичного устройства, как нейронный интерфейс, но всякий раз, когда она открывала рот, начинали стучать зубы. И еще она не могла выключить фильм, бесконечной петлей крутящийся в ее голове, — три секунды Т-четыре-Б барахтается в воде, потом его проглатывает рыба. Снова и снова.

Ближайший к Рени пилот стянул шлем и очки. Под ними оказались коротко подстриженные черные волосы, азиатские глаза, округлое женское лицо.

— Потерпите еще немного. Когда прилетим в Улей, приведем вас в порядок.

— Кажется, я что-то вижу, — сообщил второй пилот. Голос у него был мужской, но лицо все еще скрыто очками и шлемом. — Сейчас спущусь пониже.

Стрекоза снизилась настолько быстро, что желудок Рени несколько секунд оставался там, где они начали снижение.

— Кто-то цепляется за плавучий мусор. Похоже, это… обезьяна?

— !Ксаббу! — Рени вскочила и больно ударилась головой о крышу алькова. Его обивка оказалась не очень-то толстой. — Это мой друг!

— Нет проблем, — отозвался пилот. — Думаю, нам снова понадобится лестница, Ленора.

— Как скажешь. Но если это обезьяна, то она прекрасно сможет забраться и сама.

Через несколько секунд !Ксаббу уже оказался в алькове рядом с Рени, и та крепко обняла обезьянье тельце.

Стрекоза описала над водой еще несколько кругов, но уцелевших больше не нашлось.

— Да, не повезло вашим друзьям. Жаль, — сказал пилот, разворачивая стрекозу от реки к лесу невероятно высоких деревьев. — Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. — Он поднял очки, открыв веснушчатое европеоидное лицо с длинной челюстью, и небрежно положил стрекозу на бок, проскальзывая между высоченными, но близкими стволами. Рени и !Ксаббу ухватились за стенки алькова. — Всякое случается; на этой реке начинающим делать нечего.

Подобная бессердечность ошеломила Рени. Ленора тоже взглянула на товарища с неодобрением, но оно, пожалуй, соответствовало мягкому упреку, который высказывают младшему братишке, застукав его с ложкой возле банки с вареньем.

— Дай ей шанс, Каллен. Ты ведь не знаешь, чем они занимались. Это может стать серьезной проблемой.

— Ага, — худой пилот ухмыльнулся, явно не тронутый словами Леноры. — Жизнь наша жестянка, а потом нас проглотит какая-нибудь рыбина.

— Скажите, а вы кто такие? — спросил !Ксаббу за полсекунды до того, как Рени приготовилась наорать на пилота.

— Вообще-то, вопрос надо ставить иначе… кто такие вы? — Каллен на секунду обернулся и снова перевел внимание на гигантскую растительность, проносящуюся за лобовым стеклом стрекозы. — Разве вам не известно, что здесь частная собственность? Вы уж мне поверьте, я бы на вашем месте не стал доводить Кунохару до белого каления.

— Кунохару? — Рени с трудом улавливала нить разговора. Ведь ее спутники только что погибли. Неужели для этих людей, даже в этом виртуальном мире, смерть ничего не значит? — О чем вы говорите?

— Слушайте, вы ведь наверняка заметили, что попали в другую симуляцию, — мягко и с едва уловимым нетерпением пояснила Ленора. — Весь этот мир принадлежит Хидеки Кунохаре.

— Повелителю насекомых, — рассмеялся Каллен. — Жаль, что вашим друзьям не доведется его увидеть.

Рени подавила гнев, вспомнив Атаско и свои ошибки, совершенные в его мире:

— Не понимаю. О чем вы говорите?

— О том, что ваши друзья не смогут сюда вернуться. Начнем с того, что я до сих пор не понимаю, как вы здесь оказались. Скорее всего, через какой-нибудь «черный ход», ведущий из другой симуляции. Пожалуй, тут ничего удивительного нет: Кунохара проворачивает разные странные дела и делишки. — Пилот восхищенно покачал головой. — Так что вашим друзьям предстоит встретиться с вами где-нибудь в другом месте. Но не волнуйтесь. Дайте только адрес, и мы вас туда доставим. — Он резко задрал нос стрекозы, уворачиваясь от низкой ветви, затем ловко выровнял аппарат легким перемещением рукоятки.

— Я Ленора Квок, — представилась женщина, — А нашего пилота зовут Каллен Джири. Днем он обычная задница, зато ночью… словом, ночью он тоже задница.

— Ты мне льстишь, Ленни, — довольно хмыкнул Каллен.

Небо за окном кабины было уже розовато-лиловым, а деревья быстро превращались в чудовищные вертикальные тени. Рени закрыла глаза, пытаясь разобраться в ситуации. Похоже, эти люди полагают, что с роботом, Мартиной и остальными все в порядке и их попросту выбросило из этой текущей симуляции. Но действительно ли это так? И даже если они смогли избежать гибели здесь, в виртуальном мире (в чем Рени вовсе не была уверена, принимая во внимание случившееся с Сингхом), то как теперь она и !Ксаббу смогут отыскать своих попутчиков? Кажется, их изнурительные усилия оказались напрасными, и вся проделанная Селларсом работа пошла насмарку.

— Что это за место? — спросила Рени. — Эта симуляция?

— Но-но! — Каллен помахал пальцем. Снаружи проносились сумерки. — Вы еще не сказали, кто вы такие.

Рени и !Ксаббу переглянулись. Занятые множеством других проблем, они так и не успели сочинить какую-нибудь историю на случай подобной встречи. И Рени решила, что лучшей стратегией станет полуправда.

— Меня зовут… — она с трудом вспомнила свой прежний псевдоним, — Отепи. Ирен Отепи. Я занималась системным анализом для некоего Атаско. — Рени сделала паузу, наблюдая за реакцией слушателей. — Вы его знаете?

— Антрополога? — Ленора проверяла показания приборов на панели управления. Если она что-то и скрывала, то делала это весьма умело. — Я о нем слышала. Центральная Америка, Южная Америка… что-то в этом роде. Правильно?

— Он из Южной Америки, — уточнил Каллен. — Колумбиец. Как-то раз видел интервью с ним. Как он выглядит?

Рени помедлила с ответом.

— Я с ним лично не встречалась. Что-то разладилось… я так и не поняла что. Его виртуальный мир… словом, там началось нечто вроде восстания. А мы все были на корабле и просто поплыли по реке. — Рени подозревала, что случайные спасители теперь гадают, почему вся их компания попросту не вышла в офлайн. Хороший вопрос, и она не сумела придумать на него иного ответа, кроме как рассказать, что же случилось на самом деле. — Там был такой бардак. А потом мы, скорее всего, пересекли реку и оказались здесь. Корабль превратился в лист, Лист перевернулся, а вы нашли нас.

Пока Рени говорила, !Ксаббу внимательно за ней наблюдал и теперь заговорил на своем самом аккуратном английском:

— Меня зовут Генри Уонде. Я студент у мисс Отепи. Как мы сможем отыскать наших друзей?

Каллен обернулся и несколько секунд разглядывал бабуина, пока приближающаяся путаница ветвей снова не отвлекла его внимание:

— А в чем проблема? Вы что, собираетесь оставаться в онлайне? Вернуться в тот мир Атаско? Или как?

Рени набрала в грудь побольше воздуха:

— Кажется, наши системы неисправны. Мы не можем выйти в офлайн.

Каллен свистнул, впечатленный услышанным:

— Хреново.

— Мы вам все исправим, когда вернемся в Улей, — уверенно заявила Ленора. — Все станет как новенькое, даже еще лучше.

Рени в этом, мягко говоря, сомневалась, но промолчала. Стрекоза мчалась сквозь сгустившиеся сумерки.


Перед пробуждением Орландо увидел еще один сон — точнее, тусклый и размытый фрагмент сна, в котором какой-то безликий ребенок сидел в холодной и темной комнате, умоляя его остаться и поиграть с ним. Тут был замешан какой-то секрет, нечто такое, что нужно держать в тайне от взрослых, однако все подробности улетели подобно унесенному ветром дыму, едва Орландо проснулся. И все же, несмотря на то что события нескольких следующих минут быстро заставили его позабыть о сне, навеянное им предчувствие беды ослабело гораздо позднее.

В первые и не слишком отчетливые секунды после того, как Орландо открыл глаза, он едва не решил, что парализован. Ног будто не было, и он не ощущал почти ничего ниже своего широкого тугого пояса.

— Орландо?

Голос был более знакомым, чем ощущение возвращения в мир. Орландо прищурился и повернул голову к говорившему.

— Ты очнулся! — Лицо Фредерикса находилось совсем рядом. Через секунду до Орландо дошло, что его талию охватывает не пояс, а рука товарища, другой же Фредерикс держится за край листа. Они плавали по грудь в теплой речной воде.

— Что ж, привет и добро пожаловать на вечеринку, солнышко. — В двух-трех метрах от него за край листа цеплялся Сладкий Уильям, весьма смахивающий на мокрого черного какаду. — Означает ли это пробуждение, что ты теперь можешь плавать и нам уже не нужно каждые две минуты затаскивать твое тело обратно на лист?

— Оставь его в покое! — рявкнул Фредерикс. — Он очень болен.

— Фредерикс прав, — произнес женский голос. — А препираться — только зря терять время.

Орландо повернул голову — собственная шея показалась лишенной костей, как язык льстеца, — и уставился на лица за спиной у Фредерикса. Три женских сима — Клан Ли, Флоримель и Мартина — забрались на выступающую из воды часть листа и держались за его выпуклый бок. Флоримель (это говорила она) внимательно всмотрелась в Орландо:

— Как ты себя чувствуешь?

— Бывало и похуже. — Орландо покачал головой. — Но бывало и получше.

Лист завибрировал. Орландо ухватился за Фредерикса, а другой рукой дотянулся до края листа. Сердце у него внезапно заколотилось. Через секунду вибрация прекратилась.

— Думаю, мы царапнули какой-то корень, — сказала Флоримель. — Берег уже достаточно близко, и остаток пути нам следует преодолеть вплавь.

— Вряд ли я смогу. — Орландо очень не хотелось признаваться в своей слабости, но он мало что мог скрыть от спутников, неизвестное количество времени наблюдавших за тем, как он то проваливается в забытье, то приходит в себя.

— Не напрягай свою прелестную головку, — ответил Уильям. Мы просто отнесем тебя на руках до самого Изумрудного города, или Мордора, или куда мы там направляемся. Разве не так это делается в тех сказочках? Друзья до гроба, верно?

— Да заткнись ты, — предложил Фредерикс.

Орландо закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы держать голову над водой. Несколько минут спустя лист снова вздрогнул и остановился, покачиваясь от слабого течения. — Мы не знаем, насколько долго лист здесь застрял, — отметила Флоримель. — Так что давайте выбираться на берег — он уже совсем близко.

— Каждому хочется покомандовать. — Сладкий Уильям театрально вздохнул. — Что ж, раньше сядешь — раньше выйдешь. Тогда поплыли.

Он выпустил лист, плюхнулся в воду и подплыл к Фредериксу. Орландо удивился было, что это Уильям задумал, но туг его шею обхватила рука, оторвала от листа и утянула в воду. Он забился, пытаясь освободиться.

— Да не дергайся ты, болван, — прошипел Уильям. — Или поплывешь сам.

Когда до Орландо дошло, что Уильям хочет помочь ему добраться до берега, он расслабился. Уильям поплыл, на удивление сильно загребая свободной рукой. Орландо лежал на спине, уперевшись подбородком в обхватывающую его шею согнутую руку Уильяма, глядел в синее тропическое небо, шире которого он ничего в жизни не видел, и гадал, будет ли этот сон тянуться вечно.

«Как все поразительно сходится, — подумал он. — Вот я здесь, в месте, где моту быть таким, как все, даже лучше многих других, а я опять болен».

Однако его мускулы не столь слабы, какими были поначалу, а это уже интересно. Ради эксперимента Орландо пару раз лягнул воду и был вознагражден рыком Сладкого Уильяма:

— Ты сбиваешь меня с ритма. Не знаю, что ты там делаешь… немедленно прекрати.

Орландо расслабился, с легким удовольствием прислушиваясь к тому, как виртуальная плоть постепенно наливается силой.

Через минуту Уильям вытащил Орландо на гладкую береговую гальку и встал рядом. К его голове и плечам прилипли мокрые перья.

— Полежи пока здесь, герой. Подумай о возвышенном. А мне надо сплавать обратно и вытащить на берег слепую леди.

Орландо более чем устроила возможность полежать на теплом солнышке и прийти в себя. Сперва он сгибал и разгибал пальцы на руках и ногах, а через несколько минут окреп настолько, что смог согнуть руки и ноги. Легкие у него все еще болели, если он делал вдох чуть поглубже, а мускулы ныли, зато почти пропала навязчивая сонливость, одолевавшая его с тех пор, как он захватил королевский корабль Атаско. Но оставшийся клочок внутренней темноты и сейчас не давал ему покоя — тень, которой он так и не смог дать имя или ясно увидеть.

«Что-то произошло. Я видел… сон? И в нем был Бизли? И какой-то мальчик?» Это тревожило Орландо, потому что казалось бессмысленным, но в то же время в глубине его сознания нечто нашептывало, что на самом деле это имеет очень большой смысл. «Мне надо было что-то сделать? Кому-то помочь?» И еще одна мысль, медленно оформившаяся, но еще более леденящая: «Я был почти мертв? Я погрузился в темноту. Так я что, умирал?»

Орландо открыл глаза и увидел, как остальные его спутники выбираются на берёг. Сладкий Уильям вынес на руках Mapтину и с удивительной нежностью положил ее рядом с Орландо. И лишь когда остальные собрались вокруг них в тесный кружок, Орландо внезапно понял — случилось еще что-то.

— А где остальные? Где?.. — Он запнулся, потому что не мог сразу вспомнить имена. — Где Рени… и ее друг? И тот бронированный парень?

Кван Ли покачала головой, но промолчала, глядя на гальку под ногами.

— Пропали, — ответила Флоримель. — Может, утонули. А может, их вынесло на берег где-то в другом месте. — В ее суховатых словах ощущалась какая-то фальшивая нотка, нечто такое, что могло оказаться тщательно подавляемой болью. — Нас всех смыло в воду. Те, кого ты сейчас видишь, сумели ухватиться за лист. А тебя вытащил твой друг, а потом все время поддерживал твою голову над водой, поэтому ты и выжил.

Орландо повернулся к Фредериксу.

— Ну что уставился? Хочешь привести меня на сетевое шоу и выставить героем? — с вызовом произнес Фредерикс. — Я не планировал позволить тебе утонуть только потому, что ты идиот. — В животе Орландо что-то повернулось. Сколько уже раз за последнее время друг спасал ему жизнь?

И, словно желая углубить эту тему, Сладкий Уильям добавил:

— Более того, утеночек, как раз перед тем когда мы перевернулись, ты вообще перестал дышать. И Флосси пришлось делать тебе искусственное дыхание.

— Флоримель, а не Флосси! — Женщина пронзила взглядом вымазанного грязью Уильяма. — Так поступил бы любой.

— Спасибо. — Несмотря на еще один долг благодарности, Орландо не мог разобраться в своем отношении к этой неистовой женщине, он осознал наконец масштаб их потери. — А мы можем поискать Рени и остальных? Вдруг им нужна помощь?

— Некоторые из нас не такие шустрые, как ты, потому что нам не удалось прокатиться на халяву, — заметил Сладкий Уильям. — Кое-кто настолько устал, что мог бы улечься прямо здесь и недельку поспать.

Орландо обвел взглядом берег. Ему, лежачему, он виделся как уходящая вдаль перспектива высоченных стреловидных растений и тонких полосок каменистого пляжа. Река — широченное зеленое одеяло, испещренное волнами, — тянулась куда-то очень далеко. Над дальним краем пляжа нависали первые деревья недалекого леса — каждое огромное, как «ясень мира» из скандинавской легенды, и высокое, как бобовый стебель, на который взбирался Джек. Но Орландо был озадачен не только размером деревьев.

— Сейчас утро, — сказал он. — А совсем недавно был вечер. Здесь что, время движется скачками?

— Нет, вы только послушайте! — рассмеялся Уильям. — Он тут выдрыхнулся, пока мы всю ночь гребли, и теперь решил, будто время скачет.

Орландо не сомневался, что где-то далеко его реальное лицо залилось краской.

— Извини. — И он ухватился за первую же подвернувшуюся мысль, лишь бы что-то сказать: — Значит, мы будем здесь ночевать? Нам нужно развести костер? Или еще что-то сделать?

Мартина, молчавшая с тех пор, как Уильям вынес ее на берег, внезапно села и широко раскрыла глаза.

— Там что-то… — Она поднесла ладони к лицу и принялась тереть его с такой силой, что Орландо испугался, как бы она не поранилась даже сквозь тактильные датчики. — Нет, кто-то… — Ее рот раскрылся, а лицо исказилось, словно от беззвучного крика. Мартина вытянула руку, указывая вниз по течению. — Там! Там кто-то есть!

Все повернулись, следуя за ее рукой. Неподалеку от них стояла закутанная в белое человеческая фигура примерно их размера, разглядывая что-то невидимое у кромки воды. Орландо с большим трудом встал, но у него сразу же закружилась голова.

— Орландо, не надо! — Фредерикс вскочил и схватил его за руку. Орландо зашатался и попытался шагнуть вперед, но слабость победила. Покачиваясь, он остался на месте, с трудом удерживая равновесие.

Флоримель уже решительно направлялась к фигуре, ступая по неровным камням. Следом вышагивал Сладкий Уильям.

— Будьте осторожны! — крикнула им вслед Кван Ли, потом подошла к Мартине и взяла ее за руку. Сим француженки все еще смотрел куда-то незрячими глазами, а голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, напоминая антенну-тарелку, неспособную уловить сигнал.

Когда Орландо кое-как проковылял несколько шагов, причем поддерживающий его Фредерикс скорее мешал ему, чем помогал, человек в белом плаще повернулся к Флоримель и Уильяму, словно впервые осознав, что он на берегу не один. Орландо показалось, что в тени под капюшоном поблескивали глаза, и тут фигура исчезла.

— Жуть! — выдохнул Фредерикс. — Ты видел? Он просто исчез!

— Мы же… в виртуальной реальности, — ответил Орландо, задыхаясь. — А чего ты ожидал? Вспышки и клубов дыма?

Двое их спутников стояли на коленях возле какого-то лежащего на мелководье предмета. Сперва Орландо решил, что это некая сломанная машина, но предмет слишком уж блестел, поэтому не мог пролежать в воде долго. Когда же Уильям и Флоримель помогли машине сесть, Орландо внезапно понял, что это такое.

— Смотрите-ка, кого мы нашли! — воскликнул Уильям. — Да это же Бах-Бах, наш металлический парень!

Пока Орландо подковылял ближе, опираясь на руку Фредерикса, Т-четыре-Б помогли выбраться из воды, и теперь у постороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что робота собираются представить двум старым и почтенным знаменитостям.

— Ты в порядке? — спросил Фредерикс у робота. Флоримель принялась проверять его примерно так, как проверяют состояние у жертвы аварии — сгибала конечности, нащупывала пульс. Орландо задумался, много ли от этих манипуляций толку, если они проделываются над симом. — То есть ух ты! — поправился Фредерикс — А мы думали, что ты помер!

— И, кстати, как нам все-таки тебя называть? — ехидно уточнил Уильям. — Все забывал спросить. Сойдет ли просто «Т», или ты предпочитаешь «мистер Четыре-Б»?

Т-четыре-Б застонал и закрыл лицо рукой в шипастой металлической перчатке:

— Блин, как мне хреново. Сплошной фенфен. Меня сожрала рыба. — Он потряс головой, едва не угодив при этом торчащим из шлема зубцом в глаз Флоримель. — А потом еще и выблевала. — Он вздохнул. — Хочу ли я такое повторить? Никогда.


— Это не бог весть что, но все же дом, — заявил Каллен.

Рени не видела ничего, кроме россыпи тусклых огоньков впереди.

— Погоди-ка, — резко произнесла Ленора. — У нас сигнал на радаре, на половине первого. Он приближается.

— Что это?

— Думаю, один из проклятых кецалей. — Ленора нахмурилась и повернулась к Рени. — Птицы.

— Держитесь крепче. — Каллен резко бросил стрекозу вниз. — А еще лучше хватайте те ремни и пристегнитесь.

Рени и !Ксаббу кое-как добрались до висящих в алькове аварийных ремней. Стрекоза падала всего несколько секунд, а потом настолько неожиданно сбросила скорость, что у Рени возникло ощущение, будто ее сжали, как аккордеон. Насколько она могла судить, стрекоза шла на посадку, и тут у них под ногами раздался механический хрип, за которым последовал удар, заставивший Рени и !Ксаббу подпрыгнуть.

— Выпускаем посадочные ноги, — пояснила Ленора. Стрекоза, вздрогнув, на что-то приземлилась. Ленора не сводила глаз с экрана. — Нам надо лишь подождать, пока проклятым птицам не станет скучно. Они не замечают того, что не движется.

Рени никак не могла понять этих людей. Они вели себя так, словно играли в какую-то сложную игру. Возможно, так оно и было.

— Зачем вы это делаете? — спросила она.

— Чтобы она нас не сожрала, — фыркнул Каллен. — Черт, сколько времени зря потеряем.

— Все чисто, — объявила Ленора. — Покружила и улетела. Подождем для спокойствия еще немного, но я не вижу ничего, кроме пустого неба.

Резко заработали крылья, стрекоза дрогнула и взлетела. Каллен снова направил ее к огонькам, которые стали увеличиваться по мере приближения летательного аппарата к вертикальной стене, усеянной святящимися пятнышками. Одно из таких прямоугольных пятен становилось все крупнее, пока не оказалось огромным квадратным проемом, по сравнению с которым пролетевшая сквозь него стрекоза показалась совсем маленькой. Каллен ловко влетел в ангар, на секунду завис и приземлился.

— Верхний этаж, — объявил он. — Мандибулы, хитиновые экзоскелеты и дамское белье. Выходят все.

У Рени неожиданно возникло желание дать ему подзатыльник, но оно ушло в усилия по высвобождению усталого тела из ремней безопасности и проталкиванию его в выходной люк следом за пилотами. За Рени медленно, чтобы не торопить ее, спустился и !Ксаббу.

Самолет-насекомое стоял в огромном ангаре, наружные двери которого уже закрывались под натужное гудение моторов. Рени сразу вспомнилась военная база в Драконовых горах, но она тут же напомнила себе, что та база была реальной, а это сооружение виртуальное. Как и прочие симуляции Иноземья, строение выглядело поразительно правдоподобным — архитектурное чудовище с высоким потолком, сооруженное (или кажущееся сооруженным) из фибрамитовых балок, листов пластистали целых акров флуоресцентных световых панелей. Все шестеро симов, подбежавших к стрекозе и принявшихся за ее послеполетное обслуживание, имели индивидуальные и очень естественные лица, Рени задумалась над тем, не изображает ли каждый из этих симов реальных людей.

И внезапно до нее дошло, что она понятия не имеет, реальны ли их спасители.

— Пошли, — поманила ее Ленора. — Мы вас расспросим — это не отнимет много времени, хотя у Анжелы может появиться желание поболтать с вами, — а потом милости просим на экскурсию.

Улей, как его называла Ленора, представлял из себя огромное сооружение внутри холма лесной земли. Сам холм по сравнению с крошечными людьми был даже больше горы, внутри которой разместилась база «Осиное гнездо», и Рени подумала, что туг наблюдается какая-то зловещая параллель с их ситуацией в РЖ. Когда они выходили из ангара в длинный коридор (Ленора и Каллен шли впереди, о чем-то дружески споря, а !Ксаббу семенил рядом на всех четырех), Рени снова задумалась над тем, не оказались ли они в своеобразном игровом мире.

— А чем именно вы здесь занимаетесь? — спросила она.

— Мы вам так и не сказали? — Ленора улыбнулась. — Вам наше занятие покажется весьма странным.

— Насекомыми, — пояснил Каллен, — Мы делаем насекомых.

— Говори за себя, сканированный, — перебила его Ленора. — Лично я наблюдаю за насекомыми.

!Ксаббу привстал на задние лапы и провел пальцами по стене, чтобы ощутить ее текстуру.

— Это какой-то игровой мир? — спросил он, невольно озвучив последнюю мысль Рени.

— Серьезный, как сердечный приступ, — ответил Каллен. — Возможно, для Кунохары здесь игровая площадка, но для нас, энтомологов, оказаться в этом мире — все равно что попасть после смерти в рай.

— Теперь мне воистину любопытно, — сообщила Рени. Как ни странно, ее действительно одолело любопытство. Опасения за судьбу спутников не исчезли, но Иноземье вновь удивило невольную искательницу приключений.

— Подождите минутку, «мы все расскажем. Надо лишь оформить гостевые пропуски, и тогда вы сможете перевесишься по всему Улью.

Рени, ошеломленная реализмом окружения, полагала, что их отведут в какой-нибудь офис, но они еще стояли в коридоре, когда Ленора открыла в воздухе информационное окно и рядом с ними неожиданно материализовалась приземистая женщина с чрезвычайно серьезным лицом, хорошо симулирующими средиземноморские черты, и короткими каштановыми волосами.

— Да вы не пугайтесь, — сказала она Рени и !Ксаббу. Ее слова прозвучали почти как команда. — Здесь, в Улье, у нас нет нужды тратить время на «реалистичную чепуху». — Пока гости раздумывали над двусмысленным заявлением, женщина обратилась к Леноре: — Вы хотели со мной поговорить? Об этих людях, правильно?

— Мы обсудили бы все по пути сюда, но Каллен едва не отправил стрекозу прямиком в птичий клюв, и это нас немного отвлекло.

— Они попали сюда из чьей-то симуляции… из мира Атаско? — Ленора повернулась к Рени за подтверждением. Та кивнула. — А теперь не могут выйти в офлайн.

Женщина фыркнула:

— Надеюсь, у вас достаточный запас воды и глюкозы в том месте, которое вы называете домом, дорогуша, потому что сейчас у нас почти нет времени, чтобы вам помочь. — Она повернулась к пилотам: — Тот фронт «экитонов» развернулся, а он, когда движется, становится шириной в сорок футов. Поэтому завтра утром отправляйтесь и проверьте, как там дела.

— Есть, капитан. — Каллен отдал честь.

— Проваливай. — Женщина вновь обратила внимание на Рени и !Ксаббу и уставилась на последнего, приподняв брови. — Будь у меня достаточно времени, чтобы тратить его на бородатую шутку, я бы сказала: «У нас тут бабуины почти не водятся», но времени у меня нет. Я Анжела Бонифейс. Итак, у вас проблема. А у нас очень серьезный договор с владельцем этого мира, и нам не разрешается приводить сюда кого-либо без его разрешения.

— Мы не хотим путаться у вас под ногами, — торопливо сказала Рени. — И уйдем, как только сможем. Если бы вы доставили нас к ближайшей… — она запнулась, подбирая слово, — …границе, то мы просто перешли бы ее, и все.

— Это не так-то просто. — Анжела прищурилась. — Проклятье. Ну ладно… Квок, попробуй отыскать кого-нибудь, кто смог бы разобраться, что случилось с их оборудованием. А мне надо пойти к Белло и дать ему кое за что пинка в зад. — И, не успев отвернуться, она уже исчезла, подобно иллюзионисту на сцене.

— Анжела — администратор проекта, — сказала Ленора вместо объяснения.

— А что она имела в виду, говоря о «реалистичной чепухе»? — поинтересовался !Ксаббу. Даже Рени улыбнулась, услышав его интонацию.

— Да то, что в Улье нам нет необходимости притворяться, будто вокруг реальный мир, — объяснил Каллен, по-кошачьи потягиваясь. — Кунохара не хочет, чтобы естественный вид его симуляции что-либо нарушало. Поэтому если нам хочется рассмотреть что-то вблизи, то приходится подстраиваться и становиться частью окружающей среды — но при этом ни во что не вмешиваться. Вот почему все средства передвижения и выглядят здесь как крупные насекомые. Кунохара придумал еще кучу других жутко раздражающих правил, которые нам приходится выполнять. Это нечто вроде его личной игры, и он просто тащится, заставляя нас прыгать сквозь обруч. Во всяком случае, я так думаю.

— Когда заработаешь свой первый миллиард-другой, сможешь создать собственную симуляцию, — заметила Ленора. — И тогда уже ты станешь устанавливать правила.

— Тогда моим первым правилом станет: «Долой шестнадцатичасовой рабочий день для босса». Ладно, мне надо заняться отчетом, а потом я отсюда сваливаю. Сайонара.

Он щелкнул пальцами и исчез.

— Здесь просто нет помещений, где можно поспать, — извинилась Ленора, входя в конференц-зал. — Потому что здесь никто не ночует: нет смысла. — Она обвела взглядом пустое помещение. — Извиняюсь, что здесь так пусто. Если хотите, повешу картины на стены или сделаю побольше мебели.

Рени покачала головой:

— Ничего, и так сойдет.

— Ладно, я загляну к вам через несколько часов. Если кто-нибудь из электронщиков освободится пораньше, я попрошу их проверить ваше оборудование. — И она испарилась, оставив Рени и !Ксаббу наедине.

— Как вы думаете, здесь мы можем говорить? — спросил !Ксаббу, забравшись на прямоугольный блок, изображающий стол.

— Если ты имеешь в виду реальное уединение, то сомневаюсь. — Рени нахмурилась, — Это виртуальный конференц-зал. И все это место — лишь визуальный интерфейс для многоканальной двусторонней связи. Но вот подслушивают ли они нас?.. Вероятно, нет.

— Значит, вы не считаете этих людей нашими врагами. — !Ксаббу присел на корточки, почесывая короткий мех на ногах.

— Если они и враги, то совершили слишком большие усилия ради того, чтобы причинить нам какой-либо вред. Нет, думаю, они действительно те, кем назвались — специалисты из университетов и ученые, работающие внутри дорогой симуляции. А вот насчет владельца этого мира (как там его называли?) я бы такое столь уверенно не утверждала.

Рени вздохнула и уселась на пол, прислонившись спиной к крахмально-белой стене. Комбинезон, в который был облачен ее сим, выглядел лишь слегка поношенным, несмотря на пребывание в воде, именно до такого состояния он вполне бы мог дойти в реальном мире. Похоже, в симуляциях Иноземья учитывается даже условия эксплуатации и износ предметов.

Так кто же эти люди, это Братство, снова задумалась Рени. Как они сумели создать Сеть с такими поразительными симуляциями? Нет сомнений, что одних лишь денег, даже в невообразимых количествах, недостаточно, чтобы столь резко, на порядок, поднять уровень реалистичности ВР.

— Так что нам теперь делать? — вопросил !Ксаббу. — Мы потеряли остальных навсегда?

— У меня действительно нет ответов на эти вопросы, — Смертельно усталая и подавленная, Рени с трудом поддерживала ясность мыслей. — Мы можем ждать и надеяться, что Селларс отыщет нас быстрее, чем агенты Братства. Можем постоянно перемещаться и искать… Как Селларс назвал того человека?

!Ксаббу задумчиво нахмурил обезьяньи брови.

— Джонас, — сказал он наконец. — Селларс разговаривал с ним во сне. И сказал, что освободил его.

— Правильно. Но это совершенно не подсказывает, где Джонас может отыскаться. И вообще, как следует его искать? Плыть по реке? Насколько нам известно, она может тянуться через виртуальное пространство миллионы миль. Господи, да она вообще может оказаться чем-то вроде ленты Мебиуса и постоянно меняться, поэтому у нее и вовсе не будет конца.

— Вы несчастливы, — сказал !Ксаббу. — Но я не считаю, что все настолько уж плохо. Взгляните на этот мир! Вспомните мир Атаско. Да в мире попросту не хватит людей, чтобы сконструировать миллион настолько сложных симуляций, как эта.

— Наверное, ты прав, — устало улыбнулась Рени. — Значит, решено? Возвращаемся к реке и будем надеяться, что нам удастся отыскать Мартину и остальных. Или того Джонаса. Слышал когда-нибудь выражение: «Иголка в стоге сена»?

!Ксаббу покачал головой:

— А что такое стог сена?


Ее сны приходили и уходили почти незамеченными, подобно утреннему дождику. Рени проснулась. Она лежала, свернувшись калачиком на полу в воображаемом конференц-зале, и прислушивалась к тихому дыханию лежащего рядом !Ксаббу.

Из глубин памяти всплыло воспоминание — сперва лишь как образ, сплав звука и ощущения. Когда Стивен был маленьким, он, если утро было холодным, заползал к ней в постель. Секунду-другую брат сонно бормотал какую-то чепуху, потом прижимался к Рени и почти мгновенно проваливался в глубочайший сон, предоставляя сестре сомнительное удовольствие безропотно дожидаться звонка будильника.

Как ужасно то промежуточное состояние, в котором сейчас пребывает Стивен, это неопределенное ничто. Мать Рени хотя бы скончалась, и по ней можно скорбеть, тосковать, а иногда и винить. Стивен же ни жив, ни мертв. Словно в чистилище. И с этим ничего нельзя поделать.

Возможно, ничего кроме этого — чем бы «это» ни обернулось. Безнадежными поисками? Отчаянной атакой на несокрушимую преграду? Рени могла лишь гадать. Но каждая секунда, пока Стивен оставался болен, а она не могла ему помочь, была для нее обжигающим упреком.

Боль вызвало и другое воспоминание. Когда Стивену было лет пять или шесть, он как-то днем вернулся домой очень возбужденный и размахивая руками, словно умел летать. Его расстройство было настолько преувеличенным, что Рени сперва едва невольно не рассмеялась — пока не заметила кровь на губе брата и грязь на одежде. Как выяснилось, по дороге из школы его перехватили дети постарше. Они пытались заставить его сказать нечто такое, чего он говорить не хотел — какой-то из ритуалов безжалостного детства — а потом проволокли малыша по дороге.

Не потратив даже секунды, чтобы промыть брату рассеченную губу, Рени выскочила из дома. Завидев ее, небольшая шайка десятилетних злодеев разбежалась, но один оказался недостаточно проворен. Вопя от ярости, Рени принялась трясти мальчишку, пока тот не зарыдал пуще самого Стивена. Когда же Рени его отпустила, он упал, глядя на нее со смертельным ужасом в глазенках, и ее пронзил мучительный стыд. Как она, взрослая женщина и студент университета, могла настолько запугать ребенка?.. Рени ужаснулась и до сих пор не простила себе этот поступок. (Стивен, наблюдавший за всем с крыльца, подобных угрызений совести не испытывал. Он со злорадством воспринял наказание обидчика, да еще со смехом сплясал победный танец, когда сестра вернулась домой.)

Но как может кто-то систематически калечить детей? Чем могут оправдать такое чудовищное преступление люди из проекта Грааль? Рени не могла даже придумать такому оправдание. Однако в нынешнем мире слишком многому трудно найти оправдание.

Когда настроение размышлять прошло, Рени что-то буркнула и села. !Ксаббу вздохнул и повернулся на другой бок.

Что она может сделать? Только одно — идти вперед. Она делала ошибки, совершала поступки, о которых теперь неприятно вспоминать, но, кроме нее, у Стивена никого нет. И его жизнь, самая важная для Рени жизнь, находится в ее руках. Если она сдастся, то никогда не увидит, как ее брат бегает, никогда не услышит, как он хохочет над дурацкими шуточками из сетевых шоу или делает много всего прочего, из чего складывается он, ее единственный и неповторимый брат.

Возможно, тот десятилетний громила и не заслуживал столь жестокой трепки, но больше он никогда Стивена не трогал. Кто-то всегда должен выступать на защиту слабых и невиновных. И если она не сделает все, что в ее силах, то проведет остаток жизни в тени постигшей ее неудачи. И даже если Стивен умрет, то для нее он навсегда останется в чистилище, превратившись в призрака самой реальной разновидности — призрака упущенного шанса.

ГЛАВА 4

ФАБРИКА МАРИОНЕТОК

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Мини-слоны не просто забава

(изображение: Кэннон с миниатюрным слоном Джимсоном)

ГОЛОС: В наши дни бизнес на «Ферме хороших вещей» идет воистину очень хорошо. Ее владелица Глориана Кэннон, которую мы видим рядом с молодым слоником по кличке Джимсон, ежегодно выращивает и продает почти сотню мини-слонов, которых иногда любовно называют «полкучки». Этот бизнес, начавшийся десять пет назад как очередное преходящее увлечение миниатюрными домашними животными, пережил самые пессимистические предсказания экспертов.

КЭННОН: «Причина нашего успеха отчасти в том, что эти малыши очень умны. Они не просто нечто новенькое, а настоящие компаньоны. И слоны-малышки к тому же гораздо стабильнее некоторых прочих генетически измененных мини-животныхнаверное, их ДНК лучше с этим справляется или что-то в этом роде. Прекрати, Джимсон! Вспомните, насколько непредсказуемыми были мини-гризли, и сколько произошло несчастных случаев. А леопардики, оказавшиеся такими злобными… не припомните их дурацкое рекламное прозвище? «Оцелитики», кажется?..»


Дульсинея Энвин положила руку на считыватель отпечатков ладоней и заметила, что у нее обкусаны ногти. Она нахмурилась, дожидаясь, пока дверь решит, что посетительницу можно впустить. Слишком много дел. Наверное, вид у нее сейчас ужасный, но пока что жизнь катилась по более безумным и ошеломляющим рельсам, чем обычно.

«Когда я в последний раз входила в эту дверь, на моей совести еще не было ни одного убитого». Эта мысль или другие, весьма на нее похожие, созревали в Дульсинее несколько дней. Она не сомневалась, что справлялась с ними хорошо, но ей не с чем было сравнивать. Тем не менее Дульси не страдала от чувства вины. Наверное, все было бы иначе, окажись жертвой кто-либо из тех, кого она хорошо знала, а не мелкий колумбийский хакер, нанятый Дредом.

Кстати, она уже несколько лет предчувствовала, что такого не избежать. В этом бизнесе нельзя добиться успеха, не вступая в близкую связь с насилием — во всяком случае, его не удается избегать вечно. И все же Дульси полагала, что ее первым опытом убийства станет наблюдение за тем, как это проделывает кто-то другой, а не убийство собственными руками. Она снова отогнала докучливую мысль, но воспоминание о незрячих глазах Антонио Челестино — как до, так и после выстрела — вряд ли изгладится быстро…

Дверь квартиры, неспособная отличить новую Дульси, застрелившую Челестино, от прежней Дульси, которая этого не делала, с шипением отодвинулась. Когда она пересекла луч, дверь выждала ровно полторы секунды и закрылась. Кошка Джонс вышла из двери спальни, потянулась и неторопливо направилась к хозяйке — словно та не отсутствовала почти две недели.

Дульси бросила сумку на пол и наклонилась, чтобы погладить любимицу. Джонс потерлась о лодыжки хозяйки и столь же неторопливо отправилась по своим делам. Пушистые бока — широкие, как у персидской породы, но с унаследованной от матери сиамской окраской — были по-прежнему упитанными. Значит, Чарли, соседка снизу, кормила ее как следует.

На стенном экране пульсировал розовый огонек, однако Дульси проигнорировала сигнал. Она не просматривала новые сообщения с тех пор, как села на самолет в Картахене, и не торопилась это сделать. Ее уже несколько дней изводило ощущение, будто она все не может как следует отмыться, и бог свидетель, что в ближайшие минуты Дульсинея Энвин будет занята.

— Приоритетное сообщение, — произнес негромкий мужской голос, источник которого включился после того, как дверь открылась и закрылась. — Вам пришло приоритетное сообщение.

— Черт… — Дульси отбросила спадающую на глаза челку и потерла лоб. Неужели опять Дред, и так скоро? Внутри нее начало закипать раздражение. — Воспроизведи сообщение.

На экране появилось уродливо-красивое метрового размера лицо ее нынешнего нанимателя, обрамленное длинными, гладкими и влажными волосами. Он выглядел так, словно нажевался хата — весь возбужденный и гудящий, как провод под напряжением.

— Дульси, позвони мне, как только приедешь. Это очень, чрезвычайно важно, — произнес Дред на экране.

— Господи, ни минуты покоя!

Она приказала экрану связаться с отправителем и стряхнула с ног туфли.

Дред возник на экране почти немедленно:

— У нас проблема.

— Разве подпрограммы не работают? — Перед отъездом из Колумбии она запрограммировала и оставила Дреду несколько «автоответчиков» — программок, которые имитировали поведение человека и позволяли на короткое время оставлять сима-марионетку без присмотра, при этом сам сим казался активным и чем-то занятым. Серьезной проверки такая уловка не выдержала бы, но «автоответчика» вполне хватало, чтобы дать «кукловоду» возможность поспать и ненадолго отвлечься от управления симом.

— Все работает прекрасно. Но группа разделилась. Та африканка и ее приятель-обезьяна куда-то подевались. Возможно, утонули. Рыбы в реке просто взбесились, лодка перевернулась, и оставшаяся часть группы выбралась на берег.

Дульси глубоко вдохнула, набираясь терпения. Мужчины, какими бы они ни были умными и могущественными, иногда не могут не вести себя как мальчишки — увлекаются, забывая, что это всего лишь игры. И только женщины всегда помнят о том, что действительно важно: время от времени принять ванну и вымыть волосы.

— Но наш сим находится с основной группой?

— Да, сейчас все собрались вместе, за исключением тех двоих. Но компания явно в опасной ситуации, и мы в любую минуту можем потерять всех. А мне нужно провести расследование кое-каких вещей, о которых они уже упоминали. Я не могу этим заняться, пока управляю симом.

— А не может это подождать еще час? Конечно, ты устал, но я только что вернулась и должна что-нибудь перекусить, пока не упала в обморок. — Мужчина не поймет желания принять ванну, зато желание поесть — всегда.

Он смотрел на нее несколько секунд. Выражение темнокожего лица Дреда намекало на неизбежную вспышку гнева или как минимум резкую критику, но он улыбнулся, блеснув зубами:

— Конечно. Извини.

Дульси с трудом понимала этого человека. Его странные реакции вроде последней вспышки, ребячество псевдонима [2], — все это никак не складывалось в цельную картину. Неспособность отнести заказчика к определенной категории раздражала ее.

— Мне действительно нужно… — начала она.

— Перезвони, когда будешь готова. — Дред отключился. Дульси взглянула на Джонс — кошка вернулась и терпеливо сидела возле ее затянутых в чулки ног.

— Быстро, быстро, быстро, — пожаловалась ей Дульси. — Вечно он торопится.

Кошка прикрыла круглые глазищи. Похоже, согласилась с тем, что так дела не делаются.

Ее рыжие курчавые волосы скрыл тюрбан-полотенце, а все еще влажную, но восхитительно чистую кожу ласкал самый мягкий из халатов. Приподняв ноги, Дульси вытянулась на кушетке с тюбиком мангового йогурта в руке. Джонс уютно (во всяком случае, уютно для хозяйки) расположилась у нее на бедрах.

«Взгляните-ка на меня, — подумала Дульси. — Я застрелила человека. Не всякий мужчина на такое способен. А теперь взгляните на меня еще раз. Я такая спокойная». Она легла таким образом, чтобы поза отражала столь впечатляющую силу духа.

— Можешь перезвонить, — приказала Дульсинея настенному экрану.

На нем снова возник Дред, на сей раз в треть натуральной величины и гораздо меньше смахивающий на маньяка.

— Они сейчас все спят, поэтому особой срочности нет. А наша марионетка смотрится отлично — то похрапывает, то пошевеливается. Ты хорошо поработала.

— Спасибо.

— Ты взяла что-нибудь поесть? — Его темные глаза скользнули по прикрытому халатиком телу тем самым взглядом, который она находила одновременно и сексуальным, и отталкивающим. — Хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы ввести тебя в курс дела.

— За меня не волнуйся, — Дульси помахала тюбиком йогурта. — Выкладывай.

Дред начал с того момента, когда она передала ему утром управление марионеткой (беглецы тогда еще плыли на корабле, превратившемся в лист), и рассказал обо всех последующих событиях, делая особый упор на поступках и словах их виртуального персонажа.

— Нам надо серьезно заняться поиском агентского оборудования, позволяющего делать субвокализованные [3] заметки в реальном времени, — добавил он. — В противном случае, если произойдет много разных событий, мы можем упустить некую важную подробность после передачи управления друг другу, и сима разоблачат.

Дульси призадумалась над тем, как долго он хочет продолжать этот эксперимент с симом-марионеткой, но тут же вспомнила, что, сложив уже переведенные на ее счет премиальные с деньгами, которые Дред обещал за управление марионеткой, она сможет позволить себе как минимум, годичный отпуск. А такое количество свободы стоит некоторых неудобств.

И тут же в ее голове пронеслась мысль, насколько быстро от Челестино осталась лишь сумма на кредитном счету.

— А не могли бы мы найти кого-нибудь третьего, чтобы помочь нам в этом деле? — спросила она Дреда. — Пусть даже наблюдаемые будут спать по восемь часов, все равно для каждого из нас остается полный рабочий день, без выходных и на неопределенное время. Возможно, я смогла бы найти такого помощника.

Дред промолчал, его лицо внезапно утратило всякое выражение.

— У тебя есть человек, которого ты хочешь подключить?

— Нет-нет. — До сегодняшнего дня Дред был настолько — до экстаза — счастлив результатами проекта «Небесный Бог», что она почти забыла о его резких переменах настроения, но сейчас они вновь проявились в полной мере. Зато этого парня, в отличие от большинства мужчин, хотя бы не назовешь скучным. — Нет, я никого не имела в виду. Я лишь подумала о том, что мы можем свихнуться от переработки. И еще ты сказал, что тебе многое нужно сделать с… с этой информацией. — Она едва не произнесла имя Атаско и поняла, что устала. Дульси сомневалась, что ее линию связи прослушивают (Дред лично снабдил ее самым совершенным защитным оборудованием, которое она использовала наряду с собственными мерами предосторожности), но глупо идти на бессмысленный риск, а убийство Атаско уже несколько дней как стало новостью всемирного масштаба.

— Я подумаю. — Окаменевшее лицо Дреда на секунду смягчилось, а затем ожило, словно кто-то налил горячую жидкость в холодную чашку. — И есть еще несколько вещей, которые нам нужно обсудить…

— Кто-то стоит у двери, — сообщила домашняя система. — Кто-то стоит у двери.

Дульси закатила глаза:

— Включить интерком. Кто там?

—  Это я… Чарли. Так ты действительно вернулась!

— Кто это? — голос Дреда снова стал ледяным.

— Всего лишь соседка снизу. — Дульсинея встала, сняла с ног молчаливую, но раздраженную Джонс — Она кормила мою кошку. Если хочешь, я тебе потом перезвоню.

— Я подожду, — Дред отключил изображение. Экран стал черным, но Дульси не сомневалась, что он будет слушать.

Волосы блондинки Чарли были уложены в сложную прическу — пряди окружали голову наподобие траекторий электронов на модели атома, поэтому до щеки Дульси она не дотянулась и чмокнула воздух примерно на расстоянии ладони от нее.

— Боже, Дульси, где же твой загар? Какой смысл улетать в Южную Америку и возвращаться без загара?

— Слишком много работы. — Дульси не сомневалась, что Чарли и в атомном взрыве найдет нечто положительное, ведь радиация придает коже такой приятный оттенок. — Были проблемы с Джонси? Выглядит она замечательно.

— Нет, никаких. Да, однажды зашла твоя мать, когда я здесь была. Она душка.

— Это точно, самая настоящая душка. Все время хохочет. — Чувства Дульси к Руби O'Mapa Мархерн Эпштейн Энвин и в лучшие времена вряд ли можно было назвать нежными, но другие люди почему-то всегда считали, что у матери чудесный характер. (Интересно, чего же Дульси в ней не замечает?) — Что-нибудь еще?

— Господи, ты, наверное, очень устала. И вообще я зашла только убедиться, что к Джонс вернулась ее мамочка. — Чарли крутанулась, заставив серебристую плиссированную юбочку взметнуться и обнажить длинные стройные ноги. — Нравится? Я ее только что купила.

— Отлично смотрится. И еще раз спасибо, что заботилась о Джонс.

— Нет проблем. Слушай, а ты сможешь на следующей неделе покормить Зига и Зага? Мне надо… Я ненадолго уеду. Им необходимо лишь подкладывать свежие листики салата и проверять воду в поилке.

Чарли всегда утверждала, будто работает в бухгалтерии косметической фирмы; Дульси предполагала, что эта ложь уходит корнями к какой-то работе, на которой Чарли недолго продержалась еще в подростковом возрасте. Чарли была уверена, что Дульси даже не догадывается о том, что ее соседка — девушка по вызову, к тому же весьма дорогая: голосок персонажа из мультфильма и фигурка школьницы, несомненно, делали ее весьма привлекательной для определенного типа богатых клиентов. Ночная бабочка полагала, будто ее карьера — полная тайна, но Дульси весьма профессионально выяснила о своих соседях все, что смогла, а искать информацию она умела очень хорошо.

«Чарли считает себя совершенной грешницей. И понятия не имеет, что ее подружка сверху — наемная международная террористка. И что ей выпало сомнительное удовольствие кормить кошку профессионального убийцы».

Шуточка уже начала терять остроту, хотя Дульси и произносила ее только мысленно. Более того, она только что решила некоторое время вообще не думать о Челестино, чтобы этот инцидент постепенно занял должное место в системе ценностей и мировоззрений Дульсинеи Энвин.

Когда Чарли походкой манекенщицы направилась к лифту, напоминая разодетую школьницу-переростка, Дульси снова подошла к экрану.

— Она ушла.

Лицо Дреда возникло на экране мгновенно, в чем его компаньонка и не сомневалась. Разумеется, тот подслушивал. Наверняка еще и подсматривал и смаковал при этом разные извращенные мысли насчет блондиночки в короткой юбчонке.. Но если такие мысли у него и появились, то он их не упомянул и ничем себя внешне не выдал.

— Правильно. Итак, первым делом нужно решить, сколько усилий мы можем позволить себе приложить, чтобы руководить этой группкой изнутри. — Дред нахмурился, его взгляд устремился куда-то в сторону. — Если бы я полагал, что у них есть хоть какая-то цель, то с удовольствием просто посидел бы в сторонке, наблюдая. Но у них есть отличная возможность все выяснить, а они вместо этого, как мне кажется, просто… дрейфуют по течению.

— Отличная возможность выяснить все для тебя, — уточнила Дульси.

Он ухмыльнулся:

— Конечно. — Улыбка исчезла. — Ты ведь знаешь, на кого я работаю?

Дульси не знала, какого ответа он от нее ждет.

— Ты мне никогда не говорил…

— Да брось прикидываться. Не принижай моего мнения о тебе. Ты хороша в своем деле, зарабатываешь большие денежки, гоняешь сломя голову на роскошных красных спортивных машинах, но тебя еще ни разу не оштрафовали — короче, ты умеешь вертеться, Дульси. И ты наверняка прекрасно знаешь, кто мой босс.

— Гм-м, да… Полагаю, что знаю. — Более того, увидев Сеть Иноземья изнутри, она поняла, что слухи о работе Дреда на полумифического Феликса Жонглера действительно правдивы. Лишь Жонглеру и очень немногим другим состоятельным людям были по карману такие технологии.

— В таком случае ты можешь представить, насколько серьезно то, чем мы занимаемся. В наших руках критически важная информация, принадлежащая одному из самых зловещих, умных и могущественных людей в мире. Мы сейчас находимся в святая святых Старика. Если он об этом узнает, я стану покойником. Мгновенно. — Дред пронзил напарницу еще более напряженным взглядом. — Так что пойми все правильно. Если ты меня продашь, то даже если я не доберусь до тебя быстрее, чем Старик меня прикончит, он не оставит в живых мою помощницу в таком деле. Ни тебя, ни любого другого, кто знает о его Сети столько, сколько уже знает очаровательная Дульсинея. Ты даже не станешь историей. Потому что через сутки не останется и доказательств того, что некая Энвин вообще существовала.

Дульси открыла было рот, но тут же закрыла его. Она как раз думала о возможности подобного исхода, но слова, произнесенные Дредом с отчетливой уверенностью и откровенностью, убедили ее гораздо сильнее собственных размышлений. И внезапно возникло ощущение, что она находится где-то в запредельном, смертельно опасном месте.

— Хочешь выйти из игры?

Она покачала головой, не доверяя в тот момент голосу.

— Тогда есть ли у тебя вопросы? Прежде чем мы продолжим?

Дульси помедлила с ответом, нервно сглотнула.

— Только один. Откуда взялось твое имя?

Он приподнял бровь, потом коротко хохотнул:

— Ты о «Дреде»? Уверена, что хочешь спросить лишь об этом?

Она кивнула. Когда Дред так смеялся, уголки его губ приподнимались, как у животного, скалящегося, прежде чем укусить.

— Это имя я сам себе дал еще мальчишкой. Тот тип, у которого я жил… короче, не важно. Но он сделал меня фанатом старой музыки, еще начала столетия, — ямайский стиль под названием «регги». И в тех песнях часто упоминалось слово «дред».

— И это все? Оно мне казалось… ну, даже не знаю… глуповатым. Не совсем тебе подходящим.

На секунду Дульси испугалась, не слишком ли далеко она зашла, но смуглое лицо Дреда снова расплылось в улыбке:

— У него имеется и другое предназначение — сводить с ума Старика. А то он просто достал меня своей любимой ерундой насчет короля Артура, Грааля и всего такого. А полная версия не просто «Дред», то есть «ужасный», а «Мо-Дред» — «более ужасный». Дошло?

Дульси пожала плечами. Средневековье всегда нагоняло на нее в школе тоску, равно как и прочая история.

— Не совсем.

— Ну тогда не забивай себе голову. У нас есть дела поважнее, сладкая моя. — Снова смех с приподнятой губой. — Мы с тобой заварим кашу для Старика — и погуще.

Отчасти восстановив самообладание, Дульси позволила себе такую роскошь, как презрение. Дред думает, что он такой мерзкий, такой страшный, такой опасный. Все мужчины в этом бизнесе или полные психопаты, или хладнокровные технари, или выскочки со звездной болезнью — любители говорить рублеными фразами и бросать угрожающие взгляды. Она не сомневалась, что Дред относится к последней категории.

— Нет проблем, Панчо, — ответила она любимой фразочкой Чарли. — Давай займемся делом.

Пустые глаза, погруженность в себя… да, ей знаком его психотип. И она готова была поспорить, что через него прошло очень много женщин, но все эти отношения были слишком короткими.


Вчера в школе Кристабель поскользнулась и оцарапала коленку, когда хотела показать Порции парочку хитрых разворотов в игре «Четыре квадрата». Мать залила ранку спреем и запретила ей сдирать подсохшую пленочку, поэтому Кристабель терпеливо доехала на велосипеде до конца квартала и свернула за угол, а уже потом поддалась любопытству.

Спрей выглядел забавно — круглая белая нашлепка на коленке, похожая на паутину. Кристабель уселась на траву и принялась ковырять ногтем краешек белого вещества, пока оно не стало отклеиваться. Красная ссадина под спреем уже начала желтеть и стала липкой. Кристабель задумалась — не так ли случается и со Свинозавром, когда от него отваливаются разные части, например, как на прошлой неделе в «Джунглях» дядюшки Джингла — в той серии Свинозавр чихнул и у него отвалились все носы? Если да, решила она, то это было очень здорово.

Когда Кристабель проезжала мимо стадиона, людей на нем не было, но она заметила у дальнего края несколько человек в форме, которые маршировали по грунтовой дорожке. Музыка сегодня не играла, поэтому педали ее велосипеда скрипели громко, напоминая что-то вроде музыки: скри-и-ип, скри-и-ип.

Она проезжала улицу за улицей, почти не глядя на таблички с названиями, потому что знала дорогу, пока не приехала в ту часть базы, где росла неподстриженная трава и стояли цементные домики. Кристабель прислонила велосипед к дереву, нажала ногой на подставку, вынув ее из крепления, и достала бумажный пакет из корзины, которую папа закрепил так, чтобы больше ничего не болталось.

— Эй, дурочка! Que haces?

Кристабель подпрыгнула и взвизгнула громче, чем недавно скрипели педали. Когда она обернулась, то увидела, как кто-то спускается с дерева, и сперва ей почудилось, будто это одетая обезьяна — страшная обезьяна-убийца, как в том шоу, которое не разрешала смотреть мама, а Кристабель упросила, пообещав, что ей потом не будут сниться кошмары. Девочке хотелось завопить, но все происходило словно в страшном сне, и она могла лишь смотреть.

Однако это оказалась не обезьяна, а мальчишка с грязным лицом и дыркой на месте выпавшего зуба. Тот самый мальчишка, помогавший ей разрезать сетку ограды, когда Кристабель помогала мистеру Селларсу, только сейчас он был еще грязнее и казался меньше ростом, чем прежде. Но он находился внутри ограды! Внутри, там же, где и Кристабель! А она знала, что такого быть не должно.

— Да ты еще и разговаривать не умеешь. — Мальчишка улыбался, но вид у него был такой, словно улыбка причиняла ему боль. Кристабель попятилась на несколько шагов. — Эй, мучита, да я тебе ничо не сделаю. Чо у тебя в пакете, а?

— Это н-не д-для тебя. — Кристабель вцепилась в пакет. — А д-для кого-то другого.

— Verdad, дурочка? — Мальчишка сделал шаг вперед, но медленно, словно сам не соображал, что делает. — Там жратва, да? Ты кого-то кормишь? Я видел. Я следил.

— Следил? — Она никак не могла понять, что здесь делает грязный мальчишка. Мир делился на тех, кто живет внутри ограды, и тех, кто живет за оградой, а случайный знакомый Кристабель не принадлежал к тем, кто живет внутри.

— Да, claro, следил. С того самого дня, когда ты попросила меня помочь разрезать ограду. Ток в ограде отключился, и я перелез к вам. Думал, сопру тут чего-нибудь. А потом включили ток. На обе ограды. Я бросил на сетку палку — хотел глянуть, что будет. Смотрю, солдаты бегут. Я и сиганул на дерево, еле успел. Они меня чуть не замели.

— Ты не можешь вернуться, — сказала Кристабель, поняв, в чем дело. — Не можешь перелезть через ограду, потому что… — она испуганно смолкла, так как едва не произнесла имя мистера Селларса. — Так как ее включили. А ограда электрическая.

— В самую точку, мучита. Я нашел немного жратвы — вы тут столько всего выбрасываете, просто психи какие-то, блин. Да только жратву выбрасывают не всегда. А я есть хочу.

Он приблизился еще на шаг, и Кристабель ужаснулась — а вдруг мальчишка ее убьет и съест, совсем как в страшных историях, которые рассказывала Офелия. Схватит и укусит грязным ртом и грязными зубами, одного из которых уже не хватает. Кристабель развернулась и побежала.

— Эй, дурочка, вернись!

Она мчалась, глядя на летящую под ногами землю и свои мелькающие ноги. В груди у нее словно что-то прыгало, стучало изнутри по ребрам, пытаясь выбраться. Она слышала, как голос мальчишки приближается, потом ее что-то ударило в спину, и она помчалась с такой скоростью, что ноги перестали поспевать за телом. Кристабель споткнулась и шмякнулась в траву. Мальчишка стоял рядом. Обе ноги у нее болели — и та, которую она поранила возле школы, и только что ушибленная. Отдышавшись, Кристабель заплакала, но с перепугу начала икать.

— Вот сучка чокнутая, — буркнул раздосадованный мальчишка. — Ты зачем это сделала?

— Если ты меня тро… ик!.. нешь, то я… папе скажу!

Он рассмеялся, но вид у него был сердитый.

— Да? Так валяй, дурочка, говори. А я тогда настучу про то, что ты прячешь.

Кристабель все еще икала, но плакать перестала, испугавшись еще больше:

— П-прячу?

— Я ж за тобой следил, усекла? Что там у тебя? Ты че там прячешь? Собаку, что ли, или еще кого? — Он протянул руку. — Блин, мне пофиг, даже если там собачья жратва. Давай сюда пакет. — Кристабель не шелохнулась, тогда он наклонился и потянул пакет из маленьких стиснутых пальцев. Он не стал его вырывать, из-за чего Кристабель еще больше показалось, что все происходит в дурном сне. Она разжала пальцы.

— Ну-ка… — Он взглянул на обертки, — Мыло? Ты чо, издеваешься надо мной? — Он вытряхнул кусок мыла из упаковки проворными грязными пальцами, поднес к носу и понюхал. — Блин! Мыло! Ну ты и дура! — Он отшвырнул бесполезную находку. Кусок заскользил по траве и остался лежать, похожий на пасхальное яйцо. И Кристабель очень не хотелось смотреть на мальчишку, уж очень тот был злой.

— Ладно, — сказал он через минуту, — тогда ты будешь приносить мне жратву, сучка. На это место, каждый день, усекла? Или твой папаша узнает, что ты сюда приходишь. Не знаю, на хрена тебе мыло, но зуб даю, что ты им стираешь то, чего у тебя быть не должно. Все поняла, vata loca? Я знаю, где ты живешь и где ваш дом. Я тебя видел в окно. И если не принесешь мне пожрать, я ночью залезу в твое окно.

Что угодно, лишь бы он не орал на нее. Кристабель кивнула.

— Заметано. — Он взмахнул руками и снова стал похож на обезьяну. — И не вздумай забыть, потому что Чо-Чо — ип таl hombre. Слышишь? Не шути с Чо-Чо, а то проснешься мертвой.

Мальчишка еще некоторое время стращал ее всякими угрозами, и наконец Кристабель поняла, что он и есть тот самый грозный Чо-Чо. Она никогда не слышала этого имени. Интересно, означает ли оно что-либо по ту сторону ограды?

Мальчишка не стал отбирать мыло, но даже когда он забрался на ближайшее толстое дерево и спрятался там среди ветвей, Кристабель не осмелилась бросить предназначенный мистеру Селларсу пакет. Она положила его в велосипедную корзинку и поехала домой. На полпути девочка снова заплакала и, доехав до своей улицы, уже едва различала сквозь слезы тротуар.

И теперь у нее были ободраны обе коленки.


Дред отключился и откинулся на спинку кресла, вытянув длинные ноги. Потом вызвал сим из Иноземья и ненадолго открыл ему глаза. Остальные все еще спали, и, глядя на них, он ощутил, как его веки невольно тяжелеют. Дред тряхнул головой, достал из кармана таблетку «адренакса» — мощного стимулятора, которым торговали на черных рынках по всей Южной Америке, — и проглотил ее всухую. Потом включил в своей внутренней музыкальной системе легкую барабанную музыку — противоритм, чтобы слегка встряхнуться. Когда ритм достиг желаемого уровня, перекатываясь в голове справа налево и обратно, он вернул внимание к делу. Окно в Иноземье Дред оставил открытым, но глаза сима почти не открывал, чтобы не привлекать излишнего внимания, если остальные проснутся, потом снова откинулся в кресле и принялся размышлять.

Его рука поднялась к разъему на затылке; мозолистые кончики пальцев погладили гладкую окружность шунта. Так много загадок, и так мало времени на их разгадку. Возможно, идея Дульси в конечном итоге и вправду хороша. Лично он не может проводить в симуляции по девять или десять часов ежедневно, даже если бы у него не было других дел, а Старик, разумеется, не оставит Дреда в покое навсегда.

А как насчет самой Дульси? Его хорошее мнение об Энвин, подкрепленное той поразительной быстротой, с какой девица избавилась от идиота Челестино, более чем ослабело из-за ее настойчивого желания вернуться в Нью-Йорк. И только из-за кошки — кошки! Ей предлагают самый поразительный технологический прорыв, какой только можно вообразить — Сеть Иноземья, симуляцию, более реальную, чем сама РЖ, — а она думает только о том, как бы не оставить свою животину на лишнюю неделю-другую на попечении шлюхи-блондинки, живущей этажом ниже. Такого идиотизма самого по себе хватает, чтобы вычеркнуть мисс Энвин из списка охраняемых видов.

Но еще больше его бесило то, что он только что угробил многие тысячи кредитов со своего личного счета, тщательно оберегаемого от Старика, чтобы оборудовать для себя и Дульси новый офис в Картахене, а теперь вместо спокойной работы должен беспокоиться, выдержит ли домашняя система Дульси такой мощный поток данных. Когда она заявила, что возвращается домой, Дред всерьез задумался, не проще ли будет убрать ее, а наблюдение над Иноземьем вести самому. Но, разумеется, подобное решение не являлось практичным — в нынешних обстоятельствах.

Так что это удовольствие придется отложить.

Надо сказать, что особое раздражение Дреда вызывала зависимость от женщины. Как правило, он никогда и никому не доверял более чем мизерную часть работы, а все ниточки держал в своих руках. Когда на кого-то полагаешься, всегда что-нибудь идет не так. Достаточно вспомнить, как тот дерьмовый технарь едва не провалил всю операцию.

Что ж, теперь Челестино стал навозом, а в этой работе даже он вряд ли смог бы облажаться.

Дред закурил тонкую сигару (какая ни есть, а все же компенсация за то, что пришлось застрять в Южной Америке) и принялся размышлять над тем, какие варианты у него имеются. Надо быть готовым к тому, что у Старика найдется еще работа, а сейчас самое неподходящее время демонстрировать хозяину какую-либо нерешительность или сопротивление. Надо поддерживать активность сима-марионетки в Иноземье — или самому, или с помощью надежных помощников. Пока Дульси Энвин все еще попадает в эту категорию, если же привлечь кого-то третьего, то для него самого это станет означать лишь дополнительное руководство, новые заботы о безопасности, новые возможные события, после которых все может пойти прахом…

Дред решил, что принятие решения можно отложить на завтра. Дульси сменит его через четыре часа, и, если остатки стимулятора в организме позволят, он попробует немного поспать. А потом, возможно, в голове прояснится достаточно, чтобы принимать настолько важные решения.

ГЛАВА 5

МАРШИРУЮЩИЕ МИЛЛИОНЫ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: США и Китай сцепились из-за Антарктики

(изображение: церемония подписания Договора шести держав)

ГОЛОС: Всего через шесть месяцев после подписания Цюрихского соглашения две из шести держав снова спорят из-за Антарктики.

(изображение: американское посольство в Эллсворте)

Китайские и американские компании, купившие у ООН лицензии на участки для коммерческой эксплуатации, спорят из-за того, кому принадлежат права на богатую минеральную жилу в районе Земли Уилкса. Напряженность возросла на прошлой неделе, когда исчезли два китайских геолога. Китайские средства массовой информации обвинили американских рабочих в том, что геологи похищены или даже убиты…


— Можно войти? — прозвучал голос в ухе Рени.

Через две секунды в конференц-зале возникла Ленора Квок, облаченная в кожаный авиационный шлем и новый на вид комбинезон.

«А он ведь и правда как с иголочки, — подумала Рени. — Видимо, Ленора вернула настройки по умолчанию». Даже тому, кто провел в симуляции столько времени, трудно воспринимать поразительно реалистичный новый мир — нет, новую вселенную — в каждом уголке которой действуют свои правила.

— Мне очень жаль, — сказала Ленора, — но у нас до сих пор нет никого, кто помог бы разобраться с вашим оборудованием. Сегодня многие не прибыли в Улей — наверное, из-за какой-то системной проблемы. Все идет наперекосяк. Поэтому сейчас здесь только те, кто заканчивает смену, и почти все чем-то заняты, — Она изобразила на лице подходящее к ситуации огорчение. — Но я все равно решила устроить вам быструю экскурсию. А затем, если захотите, сможете отправиться вместе со мной и Калленом взглянуть на лагерь экитон бурчелли. Весьма впечатляющее зрелище, и думаю, вам это понравится больше, чем сидеть здесь.

!Ксаббу вскарабкался на плечо Рени — так ему было удобнее разговаривать.

— Что это за штука, на которую вы собрались смотреть?

— Муравьи. Слетайте с нами — ничего подобного вы никогда не видели. А к тому времени когда мы вернемся, системные проблемы наверняка устранят, и кто-нибудь сможет вам помочь.

Рени взглянула на !Ксаббу, тот пожал узкими обезьяньими плечиками.

— Хорошо. Но нам действительно нужно выбраться отсюда, и не просто ради вашего спокойствия.

— Я прекрасно понимаю, — Ленора искренне кивнула. — Дома у вас, вероятно, остались дела. И то, что вы застряли в онлайне, уверена, сильно их задерживает.

— Да. Очень сильно.

Ленора пошевелила пальцами. Конференц-зал исчез, мгновенно сменившись гигантской аудиторией с куполообразным потолком. Лишь несколько мест в ней оказались заняты, и еще примерно над десятком мест светились огоньки, но в целом обширное помещение было почти пустым. На сцене, точнее, над сценой, зависло огромнейшее насекомое — кузнечик размером с реактивный лайнер.

— …экзоскелет, — читал лекцию хорошо поставленный голос, — имеет много преимуществ для выживания. Он снижает испарение жидкостей из тела, а это несомненный плюс для малых организмов, которые склонны терять жидкость по причине большого соотношения между поверхностью и объемом тела. Скелетная структура также обеспечивает большую внутреннюю поверхность для крепления мускулов…

Изображение кузнечика все еще медленно поворачивалось, но тут один из боков насекомого отделился и приподнялся, открыв зрителям разрез тела.

— В нормальных условиях эта лекция предназначена для студентов-первокурсников из числа счастливчиков, получивших доступ в Улей, — пояснила Ленора. — Но сегодня, как я уже говорила, здесь почти никого нет.

Различные части тела кузнечика продолжали отделяться. Некоторые исчезали, обеспечивая лучший обзор тех участков, которые они прикрывали, другие на короткое время подсвечивались изнутри.

— …сам экзоскелет в основном состоит из кутикулы, которая выделяется расположенным под ним эпидермисом — слоем эпителиальных клеток. А тот, в свою очередь, лежит на гранулярном слое, называемом «подстилочной мембраной». — Различные слои обнаженного экзоскелета подсвечивались и гасли. — Сама же кутикула не только чрезвычайно эффективно регулирует степень испарения жидкостей, но и служит для защиты насекомого. У кутикулы насекомых прочность на растяжение выше, чем у алюминия, при этом она вдвое легче…

!Ксаббу серьезно рассматривал вращающегося кузнечика.

— Как боги, — прошептал он. — Помните, Рени, я это уже говорил? Имея такие машины, люди могут вести себя так, словно они боги.

— Классно смотрится, правда? — заметила Ленора. — А теперь покажу еще кое-что.

Она снова пошевелила пальцами, и аудитория исчезла. Следующим пунктом экскурсии по Улью стал кафетерий — хотя здесь, как она быстро объяснила, никто реально не ест, и это скорее место для сборов. Высокие окна делали одну из стен прекрасно отделанного помещения совершенно прозрачной. Отсюда открывался вид на склон холма, поросший лесом травы, и край массивного древесного корня. Из-за разницы в перспективе между предметами человеческого размера в комнате и пейзажем за окном, увиденным глазами насекомого, у Рени слегка закружилась голова — так бывает, когда смотришь вниз под очень острым углом.

Ленора быстро провела их через множество других помещений — по большей части лабораторий, оказавшихся уменьшенными версиями аудитории, где виртуальными образцами и данными можно было манипулировать как минимум в трех измерениях и радуге цветов. Им также показали несколько «тихих уголков», предназначенных исключительно для расслабления и глубоких размышлений и созданных с тщательностью, напоминающей о японских хайку. Здесь даже имелось нечто вроде музея, где были собраны образцы различных аномалий, обнаруженных в живой лаборатории за стенами Улья.

— Один из самых поразительных фактов заключается в том, — сказала Ленора, указывая на многоногое существо, висящее в воздухе и залитое светом из невидимого источника, — что некоторые из них совершенно не имеют аналогов в реальном мире: Иногда мы гадаем, уж не играет ли с нами Кунохара — Каллен в этом уверен, — но наш с ним договор основан на точной симуляции участка реальной местности площадью в десять тысяч квадратных метров, воспроизводящей реальные формы жизни, поэтому я не до конца разделяю мнение Каллена. Я что хочу сказать — сам Кунохара ко всему относится весьма серьезно. И я не могу представить, как он изобретает несуществующих насекомых и выпускает их в среду, которую с такой тщательностью поддерживает.

— А есть ли другие странности в этом искусственном мире? — спросил !Ксаббу.

— Ну, иногда сообщают об объектах, не принадлежащих какой-либо симуляции реального мира, и каких-то непонятных эффектах — пульсациях среды, из которой состоит база, странных огоньках, локальных искажениях. Но, разумеется, энтомологи не менее прочих людей устают и видят непонятно что. Особенно в таком месте, которое само по себе ошеломляет.

— Но зачем Кунохара создал мир насекомых? — удивилась Рени.

— Ваши догадки ничуть не хуже моих. — Ленора пригладила волосы, и этот весьма человеческий жест парадоксальным образом напомнил Рени, что она видит симуляцию, что реальная Ленора может не иметь ничего общего со стоящим перед ними существом, а ее физическое тело сейчас находится где-то в другом месте. — Я где-то читала, что в детстве он был просто одержим насекомыми — конечно, это относится и почти ко всем нам, работающим здесь. Разница лишь в том, что Кунохара на этом извлек из своего увлечения кучу денег. Когда ему было чуть больше двадцати, он получил несколько очень важных биомедицинских патентов. Например, его изобретением были цимбексин, который пытаются использовать как включатель и выключатель роста клеток, и «Информика» — плитки, сами принимающие нужную форму. На них он заработал миллионы. А потом и миллиарды.

— И создал все это? — !Ксаббу разглядывал подозрительно многоногую майскую муху, снова и снова вылезающую из куколки во время демонстрации зацикленного учебного ролика.

— Нет, если вы имеете в виду Улей. Его создал консорциум университетов и сельскохозяйственных фирм. Зато Кунохара создал мир снаружи Улья — ту самую симуляцию, которую мы изучаем. И мир этот воистину изумительный. Пойдемте, я покажу.

Перенос из музея Улья в кабину самолета-стрекозы оказался мгновенным. Каллен уже сидел в кресле пилота. Он приветственно кивнул и занялся приборами.

— Извините, что все время прыгаем с места на место, — сказала Ленора, — но мы воспользовались преимуществом нашего суверенитета в Улье и не стали тратить зря время на имитацию нормальной обстановки. Как только мы вылетим из ворот ангара, все станет происходить как будто в реальном времени и в реальной жизни, но только в мире гигантских насекомых. Таковы правила Кунохары.

— Он заставил бы нас ходить повсюду пешком, если б смог, — поддакнул Каллен. — Время от времени некоторых наших симов ухитряются слопать. Не так давно специалиста по миграциям, Трейнор его звали, подкараулил скорпион. И сожрал быстрее, чем бедняга успел ахнуть. Глаз даю, что Кунохара считает это весьма забавным.

— И что с ним стало? — с тревогой вопросил !Ксаббу, явно представив, как может выглядеть скорпион в таком масштабе.

— С Трейнором? Сперва пережил мощный шок, а потом его вышвырнуло из системы. — Каллен закатил глаза. — Так всегда происходит. А нам пришлось подавать заявление, чтобы ему создали новый лицензионный сим. Именно поэтому Анжела не очень-то обрадовалась, когда вас увидела. Прославленный мистер К. страдает запором каждый раз, когда что-то входит в его мир и выходит оттуда.

— Спасибо за столь зримый образ, Каллен, — буркнула Ленора.

— Пристегнитесь, — посоветовал тот. — Особенно это относится к вам, новичкам. Я уже получил разрешение, и мы готовы взлететь. И вряд ли вам захочется, чтобы по вашим такторам лупили больше, чем необходимо.

Пока Рени и !Ксаббу пристегивались, дверь ангара скользнула в сторону, открыв тенистую стену растений и светло-серое небо.

— Который час? — спросила Рени.

— А где находится ваше тело? Вам это известно лучше меня. — Ленора покачала головой. — В нашем сим-мире действует время по Гринвичу. И сейчас здесь чуть больше пяти утра. Наилучшее время, чтобы наблюдать за экитонами, когда они на рассвете двинутся в путь.

— Но мы уже опаздываем. — Каллен нахмурился. — Если бы ты явилась в ангар вовремя, Квок, то мы бы уже были на месте.

— Заткнись и поднимай в воздух старушку-стрекозу.

!Ксаббу тихо сидел, разглядывая, как за окном приближаются и скользят мимо гороподобные деревья. Такое зрелище невольно впечатлило и Рени: когда видишь окружающее с такой перспективы, это обескураживает. В ее сознании, накачанном за всю жизнь зрелищами экологических катастроф в выпусках сетевых новостей, укоренилось мнение, что окружающая среда весьма хрупка — непрерывно утончающаяся мозаика зелени и источников чистой воды. Возможно, в реальном мире так оно и было, но, сжавшись до нынешнего размера, Рени увидела природу во всем ее прежнем ужасающем и властном великолепии. Наконец-то она смогла реально представить планету как Гею — единую живую сущность, а себя — как часть сложной системы, а не как существо, вскарабкавшееся на верхнюю ступеньку лестницы Творения. Она поняла, что во многом такое чувство превосходства создавалось перспективой — просто потому, что человек является одним из самых крупных животных. Зато при ее нынешних размерах каждый лист являл собой чудо сложности. Под каждым камнем, каждым комочком почвы обитали целые поселения крошечных существ, а на них, в свою очередь, жили еще более миниатюрные и даже крошечные. Впервые в жизни Рени сумела представить цепочку жизни вплоть до размеров молекул, и даже меньше.

«И ведь кто-то же создал подобное и здесь. Как сказал !Ксаббу, мы становимся богами, ведь мы можем сделать себя и огромными, как вселенная, и войти внутрь атома».

Трудно было не восхищаться Атаско, Кунохарой и другими — во всяком случае, теми, кто не строил личную страну чудес за счет чьих-то страданий. То, что Рени довелось увидеть, воистину впечатляло.

— Проклятье! — Каллен ударил по штурвалу. — Мы опоздали.

Рени подалась вперед, чтобы взглянуть мимо него, но разглядела за ветровым стеклом лишь все тот же лес деревьев-гигантов. Впрочем… — Что это?

— Муравьиная армия уже двинулась в поход, — ответила Ленора. — Видите? — Она указала на несколько темных силуэтов, мелькнувших вверху между ветвей. — Это птицы, питающиеся муравьями и насекомыми. Они следуют за муравьиным роем и кормятся живностью, которую муравьи вспугивают и гонят перед собой.

— Придется включить автопилот, — угрюмо предупредил Каллен. — Будет трясти, но вините не меня — я-то в ангар не опаздывал.

— У пилотов-людей не хватает быстроты реакции, чтобы уворачиваться от всех нападающих птиц, — пояснила Ленора. — И не принимайте очаровательные манеры Каллена на свой счет. Он всегда такой до завтрака, верно, Каллен?

— Заблокируйся.

— Однако жаль, что мы опоздали, — продолжила Ленора. — Одна из самых интересных особенностей этих муравьев — то, как они организуют свой лагерь, или, как его еще называют , «бивак». У них есть тарсальные коготки — крючочки на ногах, — и когда армия останавливается, муравьи хватаются друг за друга и образуют длинные свисающие вертикальные цепочки. Потом к ним присоединяются все новые и новые, пока не образуется нечто вроде многослойной сети, сплошь состоящей из муравьев, прикрывающей королеву и личинок.

Рени была совершенно уверена, что ей доводилось слышать и о более отвратительных вещах, но не смогла что-либо быстро вспомнить.

— Это муравьи-солдаты?

— Один из видов, — согласилась Ленора. — Если вы из Африки, то могли видеть муравьев-путешественников…

Ее лекция о насекомых внезапно прервалась, так как стрекоза камнем рухнула вниз, а потом перевернулась в воздухе, Переходя из пикирования к долгому пологому скольжению над травяным лесом.

— Какие мы шустрые! — восторженно завопил Каллен.

Рени боролась с тошнотой. Даже !Ксаббу, несмотря на морду бабуина, выглядел более чем слегка расстроенным.

В последующие несколько минут Леноре так и не удалось продолжить лекцию из-за новых маневров стрекозы. Совершая почти непрерывную серию пикирований, виражей и петель для уклонения от птиц, которых Рени нередко даже не успевала заметить прежде, чем реагировал автопилот, стрекоза, как ей показалось, раз в десять больше перемещалась горизонтально и вертикально, чем вперед. Как пояснила Ленора, они действительно даже не пытаются лететь вперед, а просто ждут, пока не приблизится муравьиный рой.

Сидя в пассажирском алькове, натыкаясь на !Ксаббу и борясь с приступами тошноты, Рени в паузах ухитрялась задуматься над тем, насколько реалистичны эти ощущения невесомости и силы тяжести. С трудом верилось, что их способны создавать исключительно В-капсулы, в которых сейчас плавали их тела.

Перед ветровым стеклом внезапно возник огромный пернатый силуэт. Очередная мгновенная смена направления полета — на сей раз крутой взлет по спирали, во время которого внутренности словно вдавило в пятки, — оказалась для Рени критичной. Она ощутила во рту вкус рвотных масс, желудок тут же сжало спазмами. Хотя ее и вытошнило, никаких видимых последствий в виртуальном мире не обнаружилось, а секунду спустя — если не считать слабеющих спазмов в желудке — даже у Рени возникло впечатление, что ничего не произошло.

«Наверное, насос откачал рвотные массы через шланг в моей маске. В маске, которую я больше не ощущаю». Вслух она сказала:

— Я больше не могу это выносить.

— Нет проблем. — Каллен, чье поведение намекало на то, что само наличие пассажиров отнюдь не приводит его в восторг, взялся за штурвал и повел стрекозу вниз по узкой спирали. — Когда рой покажется, станет еще хуже, потому что нам придется вести наблюдения и одновременно уворачиваться от проклятых птиц.

— Жаль, потому что вы не сможете наблюдать за муравьями вблизи, — согласилась Ленора. — Но мы попробуем высадить вас в таком месте, откуда все будет видно, — Она указала вперед. — Смотрите, это же фронт волны! Видите убегающих насекомых? Экитоны уже почти здесь!

Торопливо пробираясь сквозь спутанную растительность и тускло поблескивая рассветными лучами, отражающимися от крыльев и панцирей, к ним приближалось бурлящее сборище насекомых — отчаянно перебирающие лапками жуки, мчащиеся над самой землей мухи и существа покрупнее, вроде пауков и скорпионов, топчущие разную медлительную мелюзгу в стремлении спастись от страшного врага. У Рени это зрелище вызвало ассоциацию с массовым безумным побегом из тюрьмы для насекомых. По мере того как стрекоза снижалась, волна бегущих насекомых становилась все более плотной и хаотичной. Тупые нечеловеческие головы и торопливо подергивающиеся суставчатые конечности вызывали у нее жалость — насекомые выглядели как армия проклятых, отчаянно и безнадежно бегущая от труб Судного дня.

— Видите? — Ленора показала на группу насекомых с изящными крыльями, летящую над охваченными паникой собратьями, но выглядящими, в отличие от первых, гораздо более целеустремленными. — Это итомиины, так называемые «муравьиные бабочки». Они повсюду следуют за экитонами, совсем как птицы-муравьеды — потому что питаются пометом птиц.

Люк стрекозы с шипением открылся. Ошеломленная слишком большой дозой Природы в ее не самых аппетитных проявлениях, Рени кое-как спустилась по лесенке на верхушку покрытого мхом камня, где сразу же согнулась пополам, чтобы к голове прилила кровь. !Ксаббу тоже вылез и встал рядом с ней.

— Главное ~ сидите совершенно неподвижно, — крикнула Ленора, высунувшись в люк. — Птицам и всем прочим еды сейчас хватает, но не следует без необходимости привлекать к себе внимание. Через полчаса мы вернемся и подберем вас.

— А если нас кто-нибудь слопает?

— Тогда, как мне кажется, вы выйдете в офлайн раньше, чем предполагали, — ободрила Ленора. — Наслаждайтесь зрелищем!

— Что ж, спасибо вам большое, — буркнула Рени, но тут крылья стрекозы заработали в полную силу, прижимая ее воздушным потоком к камню. Вряд ли Ленора расслышала благодарность. Секунду спустя стрекоза взмыла, подгоняемая укрощенным ураганом, зигзагом прошлась над приближающейся волной насекомых и скрылась в лесу.

Теперь, когда они оказались на открытой местности, Рени смогла услышать звуки и поняла, что никогда не предполагала, насколько шумно может быть в лесу. Более того, до нее дошло, что ко всей виденной прежде природе прилагалось звуковое сопровождение из классической музыки и закадровый голос. Здесь же ее почти оглушало одно только щебетание охотящихся птиц, а в комбинации с пощелкиванием и шуршанием убегающих насекомых, дополненных жужжанием мушиных облаков, они с !Ксаббу вполне могли представить, что находятся в каком-нибудь фабричном цехе, где кипит лихорадочная работа.

Рени присела на холмик мха, который просел под весом тела. Оказавшись в окружении жестких трубчатых стебельков, она заметила, что мшинки высотой почти в человеческий рост. Тогда она перешла на обнаженный участок камня и уселась там.

— Ну и что ты думаешь теперь? — спросила Рени !Ксаббу. — Наверное, что все увиденное сильно возбудило твои надежды. В смысле, раз уже люди смогли создать такое, то, видимо, в состоянии создать и мир, который ты хочешь увидеть.

!Ксаббу присел рядом на корточки:

— Должен признаться, что последние несколько часов я не думал о своем проекте. Все вокруг меня изумило. Я потрясен. Я даже мечтать не мог, что подобное возможно.

— Я тоже.

Он покачал головой, нахмурил жидкие обезьяньи брови:

— Что меня действительно пугает, Рени, так это уровень реализма. Пожалуй, теперь я понимаю, что почувствовали мои предки и соплеменники, когда впервые увидели самолет или огни большого города.

Рени прищурилась и посмотрела вдаль:

— Трава движется. По-настоящему движется.

!Ксаббу тоже прищурил глубоко посаженные глазки.

— Да это же муравьи! Прадедушка Богомол! — ахнул он и пробормотал что-то непонятное на родном языке, — Вы только взгляните на них!

Никакого иного занятия Рени теперь выбрать не могла. Передний край муравьиного роя уже выливался на сравнительно свободное пространство перед ними неумолимыми волнами, похожими на лаву, накрывая траву, листья и все остальное. У муравьев были темно-коричневые тельца с красноватыми брюшками. Каждое поджарое насекомое почти вдвое превышало в длину рост Рени — не считая сегментированных и непрерывно шевелящихся усиков. Но отчетливое впечатление ужаса вызывал вовсе не каждый отдельный муравей.

Когда показалась основная масса роя, Рени лишь ахнула, не в силах что-либо произнести. С ее нынешней перспективы передняя линия муравьиной армии растянулась на несколько миль, и эта линия представляла из себя вовсе не редкую цепочку насекомых. Бурлящая масса насекомых пробиралась среди растений столь плотно упакованными тысячами, что возникала иллюзия, будто сам горизонт отрастил ноги и марширует в их сторону.

Несмотря на первое впечатление неумолимого наступления экитоны не просто перемещались. Первые насекомые выбегали вперед, потом разворачивались и подбегали к ближайшей ложноножке, выпущенной многотысячной массой; тем временем уже другие пробегали по оставленным разведчиками следам и забегали еще немного вперед, прежде чем вернуться, пока вся живая клякса не перебиралась на только что обследованную территорию. Подобным образом муравьиная армия ползла вперед, напоминая гигантскую амебу, живую вплоть до последней составляющей ее частички. И эта армия, если сравнить ее с размерами Рени, могла бы накрыть своими суетящимися солдатами весь Дурбан.

— Господи милосердный, — прошептала Рени. — Никогда бы не… — Она смолкла.

Из-за деревьев вынырнула стрекоза, промчалась над передовыми линиями колонны, снизилась и зависла, пока пилоты занимались наблюдениями. Внезапно она совершила рефлекторный рывок, уклоняясь от бело-коричневой птички, спикировавшей мимо и схватившей упирающегося таракана.

Вновь увидев стрекозу-самолет, Рени почувствовала, что охватившее ее ошеломление слегка спало. В конце концов, это симуляция, и пусть тут она всего лишь пылинка на пути муравьиного роя, но симуляцию тем не менее создали люди, и люди же смогут вернуть Рени обратно из симуляции в целости и сохранности.

Муравьиное море бурлило лишь в четверти мили (в масштабе Рени) от скалы, на которой находились она и !Ксаббу, но, похоже, их наблюдательный пункт располагался в стороне от главного направления пульсирующих перемещений роя, поэтому она смогла немного расслабиться и даже насладиться необыкновенным зрелищем. Ленора оказалась права — это потрясающее шоу.

— Они очень быстрые, особенно когда мы такие маленькие , — произнес чей-то голос у Рени за спиной. — Передовые линии экитон бурчелли на марше продвигаются вперед со скоростью около двадцати метров в час.

Рени подскочила от неожиданности. На долю секунду ей пришло в голову, что Каллен посадил стрекозу и они с Ленорой незаметно к ним подкрались, а видела она настоящую стрекозу, а не летательный аппарат из Улья, однако облаченный в просторную белую одежду сим, стоящий в нескольких шагах от нее, был, несомненно, новой и незнакомой личностью.

— Когда на них смотришь, это гипнотизирует, правда? — спросил незнакомец. В тени под его капюшоном блеснула улыбка.

— Кто вы такой?

Незнакомец откинул капюшон достаточно небрежно, чтобы избежать мелодрамы, и продемонстрировал коротко подстриженные черные волосы и азиатское лицо с крупными чертами.

— Я Кунохара. Но вы, наверное, уже догадались. Полагаю, вам называли в Улье мое имя. — Дикция у него была тщательной, а английский подчеркнуто правильный, но во всем остальном безупречный. Рени решила, что Кунохара не пользуется оборудованием для перевода.

— Да, ваше имя упоминалось.

— А это ваш мир, правильно? — спросил !Ксаббу. Рени заметила у своего друга признаки нервозности, да и сама отнюдь не ощущала себя уютно рядом с Кунохарой, — Он весьма и весьма впечатляет.

— И люди из Улья, несомненно, привезли вас сюда полюбоваться одним из его наиболее грандиозных зрелищ, — сказал Кунохара. — На первый взгляд кажется, будто в рое царит полный хаос, но это не так. Видите того паука? — Он указал на ближайший к ним край кипящей муравьиной массы. Длинноногий зеленый паук не сумел опередить одну из ее ложноножек и теперь сцепился в безнадежной схватке с тремя крупноголовыми муравьями. — Он сражается с настоящими солдатами экитонов. Они «ходят дозорами», как назвали бы это военные. И сражаются только для зашиты роя — большую часть добычи убивают мелкие и средние рабочие муравьи. Смотрите, что сейчас будет!

Паука уже перевернули на спину, движения его замедлились. Ноги еще слабо брыкались, а к бедняге уже бросилась группа муравьев поменьше. Двое откусили ему голову, ловко пустив в ход челюсти, не уступающие в остроте ножницам садовника, остальные принялись откусывать другие части тела паука и уносить их обратно к рою. Через несколько секунд от тушки остался лишь массивный гладкий живот с частью головогруди.

— Они вызовут «сержанта», — предсказал Кунохара с таким удовольствием, словно смотрел последний акт любимой оперы. — Видите, солдаты уже вернулись к патрулированию. Сами они тяжести не таскают.

И действительно, вскоре подбежал крупный муравей, пошевелил остатки паучьей туши (превосходящие его размерами) и вцепился челюстями в головогрудь. Несколько муравьев помельче пришли ему на помощь, и они дружно поволокли паука к своим собратьям.

— Видели? — Кунохара медленно зашагал вниз по склону, не сводя глаз с муравьев. — Хаос тут только для неопытного наблюдателя. В действительности же серии ограниченных по количеству, но гибких вариантов поведения, умноженные на тысячи и миллионы индивидуумов, порождают как чрезвычайную сложность, так и чрезвычайную эффективность. У людей сменилась тысяча поколений, а у муравьев уже десять миллионов. Они совершенны, а до нас им нет никакого дела. Помню, один автор написал, что они «безжалостны и элегантны». Разумеется, то же самое можно сказать и о симуляциях высокого уровня. Но мы лишь начали постигать степень сложности нашей искусственной жизни. — Кунохара остановился и улыбнулся какой-то странной улыбкой, застенчивой и одновременно не очень обаятельной. — Я опять принялся читать лекции. Родственники всегда говорили, что мне нравится собственный голос. Наверное, именно поэтому я теперь провожу так много времени в одиночестве.

Рени никак не могла подобрать тему для разговора.

— Как сказал мой друг, все это весьма впечатляет.

— Спасибо. Но теперь, наверное, настала ваша очередь говорить. — Кунохара подошел еще на несколько шагов. Несмотря на белое одеяние и белые мешковатые брюки, он был бос. Когда владелец мира насекомых приблизился, Рени увидела, что он лишь чуть выше !Ксаббу — точнее, его сим был чуть выше сима !Ксаббу. Она предпочла не думать о такой странности. Сейчас не время размышлять над чем-то вроде теории относительности. — Что привело вас сюда? — спросил Кунохара. — Вы ведь пришли из сим-мира Атаско, правильно?

Он знал. Интересно, откуда? Впрочем, у него есть доступ ко всему оборудованию в этой симуляции, в то время как у Рени и !Ксаббу свободы здесь не больше, чем у лабораторных крыс.

— Да, — признала Рени. — Мы оттуда. Там случилась какая-то неисправность, и нас перебросило сюда…

— Через «черный ход» в мой мир, разумеется. Их несколько. И причиной тому стало нечто большее, чем просто неисправность. Думаю, вам и это известно. Боливар Атаско был убит. В реальной жизни.

Хрупкие пальчики !Ксаббу стиснули запястье Рени, но что-то в светлых глазах Кунохары подсказывало Рени, что ложь была бы ошибкой.

— Да, мы об этом знаем. А вы были знакомы с Атаско?

— Как коллеги. Мы совместно пользовались кое-какими ресурсами; программирование на таком уровне почти непостижимо дорого. Вот почему у меня имеется микроскопическая версия одного из лесов в мире Атаско, то есть его версии Колумбии. Это позволило нам на самых ранних стадиях совместно использовать исходные материалы, хотя и с различными целями. Хотя оба мира и были первоначально репрезентациями одной и той же географической зоны, теперь же они по сути совершенно различны. Боливара Атаско интересовали человеческие масштабы. Меня, как вы уже заметили, — нет.

У Рени возникло ощущение, что она подсознательно тянет время, хотя ничто в поведении Кунохары не указывало на какие-либо дурные намерения.

— А что вас настолько сильно интересует в насекомых?

Кунохара рассмеялся странным хрипловатым смешком.

У Рени создалось впечатление, что она совершила нечто ожидаемое, но все же разочаровала собеседника.

— Дело не в том, что меня очень интересуют насекомые, а в том, что всех прочих очень интересуют люди. Прекрасный тому пример — Атаско и его приятели из Братства Грааля. Такие деньги, такая власть — а их заботы все равно так и остались ограниченно человеческими.

Сидящий рядом !Ксаббу замер.

— Братство Грааля? Вы о нем знаете? — спросила Рени и, помолчав, робко поинтересовалась: — Вы тоже член Братства?

Кунохара снова хихикнул:

— О, нет-нет. Как говорится, это не моя епархия. Не интересует меня и другая сторона монеты — смертельно серьезные люди из Круга.

— Круга? — почти пискнул !Ксаббу. — А какое они имеют к этому отношение?

— Вечно какой-нибудь дуализм — то механисты, то спиритуалисты, — продолжил Кунохара, проигнорировав вопрос бабуина. Он вытянул руки, словно хотел поймать нечто, что могло упасть с неба. — Вечно люди выбирают одну из сторон монеты, вместо того чтобы просто выбрать саму монету. Каждая из сторон настолько сильно отвергает другую, что когда-нибудь они об этом пожалеют. — Кунохара хлопнул в ладоши, затем протянул !Ксаббу сжатую в кулак руку. Это было ясное приглашение. Бушмен секунду помедлил, потом коснулся тонким обезьяньим пальчиком кулака Кунохары. Тот раскрылся. На ладони Кунохары сидели две бабочки — черная и белая. Размер бабочек, в отличие от гигантских насекомых этой симуляции, соответствовал размерам человеческого тела. Их крылышки слегка трепетали от ветерка.

Рени и !Ксаббу сидели очень тихо, разглядывая Кунохару и его бабочек.

— Если говорить о дуалистическом подходе, то вот две идеи, которые могут вам пригодиться, если что-либо из этого имеет для вас значение, — продолжил он. — Если встать на сторону механистов, то могу отметить закон Долло, весьма любимый ранними теоретиками искусственной жизни, хотя странно игнорируемый инженерами Грааля. Обращаясь же к иконологии спиритуалистов, вы можете счесть интересной буддистскую фигуру Кишимо-йин — еще и потому, что в качестве притчи она предполагает причины для робкого оптимизма. Однако буддисты склонны мыслить более продолжительными отрезками времени, чем это комфортно для остальных, поэтому не исключено, что лично вы не найдете сие успокаивающим. — Он сжал кулак и снова быстро его раскрыл. Вместо двух бабочек на ладони теперь сидела одна, но уже серая. Кунохара подбросил ее вверх. Бабочка несколько раз взмахнула крылышками и исчезла.

— И что все это значит? — вопросила Рени. — К чему эти загадки? Почему бы вам просто не сказать нам то, что, по вашему мнению, нам следует знать?

— Ну нет, истинные знания таким путем не приобретаются. — Кунохара неожиданно снова хихикнул; этот звук уже начал раздражать Рени. — Любой мастер дзен, стоящий своего диплома, скажет вам, что у нищих нет права выбора.

— А кто вы? Почему вы вообще с нами разговариваете?

Кунохара повернулся. Его глаза, все еще светлые и спокойные, потемнели, словно тот, кто жил по ту сторону искусственного лица, стал терять интерес к собеседникам.

— Почему я с вами разговариваю? Что ж, полагаю, что точным энтомологическим термином для моего интереса станет слово «овод». [4] А моя симуляция подскажет, кто я такой и почему к конфликту богов я проявляю лишь мимолетный интерес. — Он указал на муравьиный рой внизу, океан ползущих и жующих монстров. — Кстати, если бы я принадлежал к механистам, то сказал бы, что ваши друзья из Улья вскоре чуть яснее поймут всю обманчивость понятия «контроль». — Он прижал ладонь к груди. — Что же касается меня… как я уже говорил, эта симуляция вам сама все покажет. Понимаете… я всего лишь маленький человек.

И в следующее мгновение Рени и !Ксаббу остались на скале вдвоем.

Рени прервала долгое молчание:

— И что все это значило? Чего он хотел? Ты хоть что-нибудь понял?

— Он произнес слово «Круг». И говорил о них так, словно они в каком-то смысле подобны Братству Грааля. — !Ксаббу выглядел ошеломленным. Он шлепнул себя по макушке.

— Ну и что? Я никогда о них не слышала. Кто они такие?

Обезьянье лицо !Ксаббу стало таким скорбным, что при взгляде на него хотелось заплакать.

— Это те люди, которые послали меня учиться, Рени. Я вам это уже рассказывал. Во всяком случае, так называлась группа, оплачивающая мою учебу, — Круг. Может ли такое быть совпадением?

Рени больше не могла размышлять. Слова Кунохары перекатывались в ее сознании, начиная сталкиваться. Ей требовалось все запомнить. Он упомянул такое, о чем она захочет подумать позднее. Поэтому в ответ на вопрос !Ксаббу она смогла лишь покачать головой.

Они так и сидели молча, когда стрекоза вернулась и сбросила им лестницу.

— Это все равно что вернуться в долбаный каменный век! — бушевал Каллен, пока пассажиры пристегивались. — Просто невероятно!

— Система выдает всякие дурацкие фокусы, — пояснила Ленора. — Мы не можем должным образом общаться с Ульем.

— Да мы вообще потеряли всякую связь! — рявкнул Каллен. — Не можем выйти в офлайн и вообще ничего не можем делать.

— Вы тоже не можете выйти в офлайн? — Рени опять почти услышала далекую барабанную дробь — нарастающий сигнал тревоги, идущий напрямую из спинного мозга и подстегнутый животными рефлексами.

Ленора пожала плечами:

— Да. Похоже, вы не одни такие. В обычных условиях мы бы не очень встревожились, но муравьиный рой сменил направление. И теперь движется прямо к Улью.

— Вот именно, — с горечью подтвердил Каллен, — и если они до него доберутся быстрее, чем мы успеем предупредить коллег, проклятые муравьи там все попросту сожрут. А мы играем по идиотским правилам Кунохары, поэтому придется все заново строить и программировать почти с нуля.

Рени уже собралась было упомянуть об их встрече с повелителем этого виртуального мира, но внезапно передумала. Она многозначительно взглянула на !Ксаббу, надеясь, что тот поймет и тоже промолчит.

В этом мире явно начались какие-то события, и у Рени возникло четкое и гнетущее ощущение, что ситуация гораздо сложнее, чем ее представляют два молодых энтомолога. Сеть Иноземья меняется — Селларс что-то об этом говорил. Она достигла своего рода критической массы. Но эти двое знали ее лишь как чудесное место для научных исследований, замечательную игрушку, нечто вроде аттракциона для ученых. И они не понимают, что эта Сеть — замок людоеда, построенный на крови и костях.

Молчание затянулось. Стрекоза летела к Улью, проносясь мимо высоченных выпуклых стен из коры и огибая листья, раскинувшиеся огромными зелеными парусами.

— У меня вопрос, — сказал наконец !Ксаббу. — Вы сказали, что тоже не можете покинуть эту симуляцию и установить связь со своим домом, Ульем?

— Это не мой дом, — огрызнулся пилот, — Господи, да пойми ты наконец, обезьяна, что у меня есть и реальная жизнь.

— Не груби, Каллен, — тихо сказала Ленора.

— Но вот чего я не понимаю, — продолжил !Ксаббу, — так это того, почему вы не можете просто отключиться? Выдернуть разъем? — Его глазки-бусинки уставились на пилота. — Почему вы этого не делаете?

— Потому что кто-то должен сообщить о муравьином рое, — ответил Каллен.

— Но не лучше ли сделать это из офлайна, раз нормальная связь в симуляции не работает?

На Рени произвело впечатление, как мыслит !Ксаббу — тот, несомненно, воспользовался дилеммой, вставшей перед людьми из Улья, для исследования собственной проблемы.

— Что ж, — отозвался Каллен с неожиданной и удивительной яростью, — если ты действительно хочешь знать, то я не могу найти свой проклятый разъем. Словно его никогда и не было. В системе произошло нечто очень и очень мерзкое. Поэтому если в мою лабораторию никто не войдет и не выдернет из меня вилку, мне придется ждать перезагрузки системы. Или пока не устранится причина, мешающая выйти.

Теперь Рени расслышала за гневом еще и страх. И поняла, что ее скверные предчувствия имели под собой прочное основание.

И тут, прежде чем кто-либо успел ответить Каллену, что-то ударило стрекозу сбоку.

— Господи! — воскликнул Каллен. Он еле-еле выпрямился, борясь с силой тяжести. — Черт! Половина приборов вышла из строя! — Каллен с трудом потянул штурвал на себя. Самолет-стрекозу сильно качнуло, она на мгновение зависла, потом снова ожила. Пилоту удалось выровнять стрекозу, но с аппаратом явно случилось нечто очень серьезное. — Что это было? — вопросил Каллен.

— Думаю, птица, — ответила Ленора, наклоняясь к приборной панели, на которой светящихся лампочек сейчас было меньше, чем погасших. — Повреждены оба крыла. И еще мы потеряли одну или две ноги.

— Я не могу удерживать эту штуковину в воздухе, — прошипел Каллен сквозь стиснутые зубы. — Вот дерьмо! Если она разобьется, то моя почти годичная зарплата накроется медным тазом.

— Они не заставят тебя за нее платить. — Ленора разговаривала с ним, как со впавшим в отчаяние ребенком, но и сама едва сдерживала панику. — Мы сможем долететь до Улья?

Каллен на секунду задумался.

— Нет. Мы не сумеем увернуться от очередной птицы, а если потеряем еще одно крыло, тогда я и ломаного гроша не поставлю на то, что мы вообще сможем сесть.

Рени поняла, что его тревожит возможность утраты большого объема программного обеспечения, но она больше не могла думать о столь отдаленных опасностях Иноземья. Им угрожала другая немедленная опасность — разбиться. Вкупе со всем, что симуляция могла к этому добавить — включая, возможно, и абсолютную реальность.

— Иди на посадку, — сказала она Каллену. — Не рискуй. Мы вернемся пешком.

Каллен метнул в нее быстрый взгляд и мгновенно успокоился, охваченный одновременно восторгом и яростью.

— Господи, да мы и в самом деле вернулись в каменный век. Пешком по миру жуков!

Он подал штурвал вперед и заработал педалями. Стрекоза заскользила вниз, угрожая свалиться в штопор, потом снова выровнялась и стала опускаться к лесу по широкой медленной спирали.

За окном мелькнуло что-то темное.

— Каллен, автопилот накрылся, — предупредила Ленора.

Каллен бросил самолет вбок. Птица промчалась мимо зенитной ракетой, стрекозу тряхнуло воздушным потоком, сорвавшимся с ее крыльев. Каллен попытался снова выпрямить машину, но теперь в ней сломалось что-то действительно серьезное, и спираль спуска стала круче.

— Держитесь! — крикнул он. — Не думаю, что тактильные датчики позволят вам ощутить очень сильную боль, но…

Договорить Каллен не успел. Стрекоза зацепилась за низкую ветвь дерева. Что-то затрещало, самолет перевернулся и камнем полетел вниз. У Рени осталась всего секунда — два-три удара сердца, — чтобы приготовиться к неизбежному, и тут ее швырнуло на стену кабины, а голова взорвалась ослепительной вспышкой, на смену которой через мгновение пришел мрак.

ГЛАВА 6

ЧЕЛОВЕК ИЗ СТРАНЫ МЕРТВЫХ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/ЧАСТНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ: Я все еще жду…

(изображение: рекламодатель М.Джи, женская версия)

М.ДЖИ: «О, я начинаю сильно злиться. Я ждала, но некоторые из васпарни, которых я считала настоящими мужчинами!ведут себя как маленькие мальчики. Почему вы не заходите на мой сервер? Боитесь? Но если вы боитесь, вы никогда не поймаете кайфа. Я жду настоящих мужчин, и когда найду, то отравлю их тела и разум в путешествие, которого они НИКОГДА не забудут…»


Мужчина по имени Птицелов так сильно прижал копье к животу Пола Джонаса, что каменное острие проткнуло кожу. Пол осторожно вдохнул и ощутил, как крошечной звездочкой вспыхнула боль от укола наконечника. Пол оказался беспомощен — он лежал на спине, а над ним возвышался Птицелов с копьем.

— Чего ты хочешь? — спросил Пол, стараясь говорить негромко и спокойно.

Взгляд у Птицелова был дикий, как у вора, впервые решившегося ограбить банк.

— Если я тебя убью, ты вернешься в Страну Мертвых и оставишь нас в покое.

— Я не из Страны Мертвых.

Птицелов с сомнением приподнял бровь:

— Ты же сам сказал, что оттуда.

— Нет. Это ты сказал, что я оттуда, когда вытащил меня из реки. А я просто не стал с тобой спорить.

Птицелов злобно нахмурился, однако ничего не сделал, озадаченный словами Пола, но не отвергая их полностью. Очевидно, среди Людей обман не был явлением распространенным, и в другие времена Пол счел бы это восхитительным.

— Нет, — произнес наконец Птицелов, медленно и решительно, словно судья, выносящий приговор. Похоже, он достиг предела своей способности мыслить логически и теперь сдался. — Нет, ты из Страны Мертвых. Я убью тебя, и ты вернешься.

Пол поднял руки, ухватился за древко копья и дернул его вверх, но неандерталец прижал оружие предплечьем к боку и не выпустил. Тогда Пол приподнялся и стал изо всех сил отталкивать копье, а Птицелов навалился на древко, чтобы вонзить наконечник глубже. Пол ощутил, как напряглись мышцы живота, удерживая каменное лезвие. Его дрожащие руки из последних сил удерживали древко, не позволяя тому продвинуться вперед.

— Остановись!

Все еще давя на копье, Птицелов повернулся на голос. К ним быстрыми шагами приближался Бегает Далеко, вытянув перед собой руки, словно гнев Птицелова был чем-то живым и мог внезапно напасть.

— Остановись, — повторил он. — Что ты делаешь?

— Он пришел из Страны Мертвых, — заявил Птицелов. — И пришел за моим сыном.

— Сыном? — Пол покачал головой. — Я ничего не знаю о твоем сыне.

Разбуженные их разговором, соплеменники Птицелова стали просыпаться и подходить к спорящим. В тусклом свете тлеющих углей они казались толпой теней, мало напоминающих человеческие.

— Он дух, — упрямо повторил Птицелов. — Он пришел из реки, чтобы забрать моего сына.

Пол был почти уверен, что Бегает Далеко сейчас скажет что-нибудь мудрое и подобающее вождю, но тот лишь хмыкнул и шагнул назад в темноту.

«Так не должно быть, — думал Пол. — Будь это роман, то я спас бы ему жизнь или что-то в этом роде, и ему пришлось бы мне помочь». Он снова стал отталкивать копье, но не находил хорошей точки опоры. На несколько томительных секунд Пол и Птицелов застыли в безмолвной напряженности, но Пол знал, что не сможет долго сдерживать острый наконечник.

— Позволь мне взглянуть на ребенка, — взмолился он еле слышно, потому что не мог глубоко вдохнуть. — Дай мне помочь ему, если смогу.

— Нет. — Ярость в голосе Птицелова смешалась со страхом, но давление на древко не ослабело.

— Почему Птицелов хочет пролить кровь в нашем доме?

Дрожащий голос Темной Луны словно плеснул на них холодной водой. Птицелов, не уступивший при появлении Бегает Далеко, теперь убрал орудие убийства от живота Пола и отступил на шаг. Шаркая, старая женщина приближалась к ним, опираясь на руку Бегает Далеко. Она, очевидно, только что проснулась, и ее жидкие волосы торчали спутанными космами, напоминая клочки дыма.

— Пожалуйста, — сказал ей Пол, — скажите ему, что я не дух. Я не желаю Людям никакого вреда. Если он хочет, чтобы я ушел, я уйду.

Но уже произнося эти слова, он представил морозный мрак за пределами пещеры, населенный чудовищами, которых лишь смутно припоминал по картинкам из полузабытых книг. Саблезубые тигры? Эти монстры жили в одно время с обитателями пещер? Или раньше? Но какая у него альтернатива? Схватка до смерти с дикарем из каменного века?

«Я не Тарзан! — Пола переполняла беспомощная ярость. — Какой во всем этом смысл? Господи, да я всю жизнь проработал в чертовом музее!»

— Ты сказал, что поможешь ребенку. — Темная Луна склонилась над ним; глаза широко раскрыты, почти все лицо в тени.

— Нет. — Пол боролся с отчаянием и безысходностью. — Нет, я сказал, что попробую помочь, если смогу. — Он помолчал, все еще задыхаясь. Несмотря на знакомый язык, общение с этими людьми сводило его с ума.

Темная Луна протянула руку к Птицелову, который отпрянул, словно боясь ожога. Тогда старуха проковыляла на несколько шагов ближе и снова протянула руку. На сей раз охотник позволил коснуться своей руки, и старуха вцепилась в нее пальцами, похожими на птичьи когти.

— Он пойдет к ребенку, — проговорила ведьма.

— Нет. — Птицелов заговорил почти шепотом, словно превозмогал сильную боль. — Он заберет моего сына.

— Если мертвые желают позвать твоего ребенка, то они сделают это, — возразила Темная Луна. — А если не позовут, то не позовут. И ты не сможешь отогнать смерть копьем. Не такую смерть.

Птицелов бросил взгляд на Пола, словно напоминая Темной Луне, что только что он делал именно это, но пальцы старухи стиснули руку несчастного отца, и тот опустил голову, как угрюмый подросток.

Темная Луна повернулась к Полу:

— Пойдем к ребенку, Речной Дух.

Никто из племени не помог пришельцу встать, и Полу пришлось подниматься самому. Место, куда его ткнул копьем Птицелов, болезненно пульсировало, а когда Пол прижал к животу ладонь, пальцы стали мокрыми. Старая женщина и Бегает Далеко повернулись и медленно двинулись через пещеру. Пот пошел следом, его нежелание подчиняться лишь возросло, когда Птицелов пристроился сзади и несильно, но многозначительно приставил к спине врага наконечник копья.

«Я должен отсюда выбраться. Они не мой народ, а это место, где бы оно ни находилось, — не моя страна. И я не понимаю правил игры».

Его провели к палатке — одной из последних в ряду и настолько далекой от очага, что здесь в круге из камней теплился еще один костерок. Пол представил, как Птицелов сидел перед ним, хмурился, набирался храбрости. И так как Птицелов испытывал недобрые чувства к незнакомцу из-за ребенка, его трудно было за это ненавидеть.

Правда, когда Пол замешкался у входа в палатку, короткий тычок в спину разбудил в нем часть прежней неприязни к дикарю.

Палатка Птицелова оказалась меньше многих других — Полу пришлось нагнуться, чтобы пройти сквозь занавешенный дверной проем. Там ждали трое детей, но лишь двое взглянули на Пола, когда он вошел — закутанный в меха пучеглазый малыш и маленькая девочка, которую едва не отправленный к праотцам чужеземец уже видел. Открыв рты, дети замерли, как испуганные белки. Между ними лежал мальчик (за которым, очевидно, ухаживала старшая сестра), настолько замотанный в шкуры, что открытой оставалась лишь голова. Темные волосы спутались на лбу, глаза под дрожащими веками закатились, и сочащийся в дверной проем свет костерка выхватывал из темноты лишь два слегка пульсирующих глазных белка.

Пол опустился на колени и нежно опустил ладонь на лоб мальчика. Не обращая внимания на гневное бормотание Птицелова, он задержал руку на лбу даже тогда, когда ребенок слабо попытался отвернуться. Лоб у него оказался горячим, как камни, на которых Люди готовили еду. Когда мальчуган, которому на вид было лет девять или десять, поднял слабую ручонку и оттолкнул запястье Пола, тот снял ладонь и сел.

Он разглядывал худое и бледное детское лицо. Вот еще одно катастрофическое отличие всего этого безумного сна от старых добрых романов или фильмов. В известных научно-фантастических историях гости из будущего всегда прекрасно разбирались в современной им медицине и могли смастерить импровизированный дефибриллятор из пальмовых листьев или быстро добыть дозу пенициллина, чтобы спасти умирающего вождя. Пол же о лечении детей знал даже меньше своей матери или бабушки — те, по крайней мере, хотя бы выросли на традициях передающейся из поколения в поколение женской и материнской мудрости. Пенициллин? Не та ли это, случайно, плесень, что растет на хлебе? И кстати, кто вообще сказал, что у ребенка именно инфекция, а не что-то другое, гораздо труднее поддающееся лечению, вроде сердечного приступа или отказавших почек?

Охваченный отчаянием, Пол тряхнул головой. Каким же он был дураком, предложив осмотреть ребенка, хотя и сомневался, что тем самым пробудит в отце ложную надежду. Он ощутил на шее дыхание Птицелова и почувствовал напряжение, витающее в воздухе как перед внезапной грозой.

— Вряд ли я… — начал было Пол, и тут больной ребенок заговорил.

Сперва это был только едва различимый шепот, лишь слабый шорох дыхания по пересохшим губам. Пол нагнулся. Мальчик дернулся и запрокинул голову, словно стряхивая нечто невидимое и прицепившееся к шее, и его хриплый голос зазвучал громче:

— …Так темно… так холодно… и все ушли, все собрались, вышли через окна и двери и поплыли через Черный Океан…

Некоторые из Людей ахнули и стали перешептываться. Пол ощутил пробежавший по спине странный холодок, не имеющий никакого отношения ко все еще прижатому там наконечнику копья. Черный Океан… он уже где-то слышал эту фразу…

— …где они? — Грязные пальцы мальчика заскребли пол палатки, ловя пустоту. — У меня есть только мрак. Голос… он забрал их всех через окна…

Ребенок перешел на шепот. Пол наклонился еще ниже, но так и не смог больше разобрать ни слова из хаоса фраз, который вскоре стал настолько тихим, что ухо перестало его улавливать. Судорожные движения затихли. Пол не сводил глаз с бледного лица мальчика. Из приоткрытого рта теперь вновь вырывалось лишь хриплое дыхание. Пол приподнял руку, чтобы опять потрогать лоб больного, и тут мальчик неожиданно открыл глаза.

Черные. Черные как зияющие дыры, черные как космос, как внутренность шкафа с закрытыми дверцами. Секунду-другую глаза блуждали, не замечая ничего вокруг, и кто-то испуганно вскрикнул. Потом два зрачка уставились на Пола и уже не отпускали его.

«Пол? Где ты?»

Это был ее голос, болезненная музыка, звучавшая во множестве прежних снов. Когда Пол услышал его здесь, в таком мрачном месте, то ему показалось, что сердце остановится от шока. Долгие несколько секунд он даже не мог дышать.

«Ты сказал, что придешь ко мне — ты обещал».

Весь дрожа, мальчик протянул руку и вцепился в запястье Пола с силой, которую тот даже не подозревал в столь маленьких пальцах.

«Прежде чем ты сможешь отыскать гору, ты должен найти дом скитальца. Ты должен прийти к дому скитальца и освободить ткача».

Сумев наконец вдохнуть и задыхаясь, подобно человеку, вынырнувшему из океанских глубин, Пол отпрянул, пытаясь высвободиться из цепких пальцев мальчика. На мгновение тот приподнялся на ложе и повис на Поле, как попавшая на крючок рыба, но потом его рука соскользнула, и малыш упал обратно, вялый и молчаливый, снова закрыв глаза. И он оставил что-то в руке Пола.

Разжав пальцы, Пол лишь на секунду уставился на лежащее в ладони перышко, и тут что-то ударило его сбоку по голове, заставило рухнуть на колени. За спиной послышались шум и возня, показавшиеся ему далекими, как отзвучавшие голоса, после чего на Пола свалилось нечто тяжелое, а на горле сомкнулись чьи-то пальцы.

Пол не видел, с кем сражается, и ему было все равно. Он боролся, пытаясь стряхнуть с себя зловещую тяжесть. Все вокруг превратилось в полоски света и тьмы, в волны глухого неразборчивого шума, которые быстро заглушал ревущий в голове мрак. Пол сопротивлялся с силой, о наличии которой в себе даже не подозревал, и одна из душащих рук соскользнула с шеи. Когда противнику не удалось вновь схватить Пола за шею, он извернулся и вцепился нападавшему в лицо. Сперва Пол попытался оторвать чужую руку, потом рванулся вперед, стремясь глотнуть воздуха, словно борьба происходила глубоко под водой, но так и не сумел ни вздохнуть, ни стряхнуть врага. Что-то острое царапнуло бок, оставив холодный след, и вместе с болезненным прикосновением Пола покинула малая часть охватившего его безумия.

Он перекатывался, пока что-то не остановило его, затем попробовал подняться. Вцепившийся в лицо человек отпустил, и опять какой-то холодный и острый предмет вонзился в бок. Пол бросился вперед, удерживавшая его масса поддалась. Когда он упал ничком, освещение изменилось, а у шумов вокруг появилось эхо.

Возле самой головы прорезался яркий свет. Пола переполняла ярость — отчаянная ярость, которая (он откуда-то это знал) таилась внутри и лишь теперь вырвалась наружу. Когда Пол понял, что яркое пятно — это огонь небольшого костра, и что он вырвался из палатки, прорвав ее стенку, то покатился к костру и прижал вцепившуюся сзади убийственную тяжесть к кольцу разложенных вокруг костра камней. Взревев, как лось, угодивший в яму-ловушку, преследователь выпустил Пола, вырвался, вскочил и метнулся прочь, хлопая себя по тем местам, которые достало пламя. Но теперь Пол жаждал не просто выживания: он перепрыгнул через костер и повалил на него противника, не обращая внимания на языки пламени, терзающие его собственную кожу. На краткое мгновение он увидел под собой перекошенное от ужаса лицо Птицелова. Рука Пола нащупала округлый, тяжелый и горячий предмет, а холодная и безжалостная часть его существа подсказала, что это камень из очага. Он замахнулся, чтобы вогнать Птицелова и все остальное обратно во мрак, но внезапно сам получил удар по затылку, от которого по позвоночнику словно прошел электрический разряд, швырнувший Пола в ничто.

Казалось, голоса о чем-то спорят. То были негромкие и далекие голоса, и они не казались чрезвычайно важными.

Может, это его отец и мать? Они мало спорили — старший Джонас обращался к матери Пола с уважением, граничащим с презрением, словно та была кое-как изготовленная кукла, не выдерживающая даже обычного обращения. Но время от времени отцовская беспристрастность исчезала — обычно в те моменты, когда кто-то вне дома отвергал одну из его идей, и тогда в семье вспыхивала короткая перебранка, после которой наступало молчание, тянувшееся часами, — молчание, из-за которого юному Полу казалось, что все в доме только и ждут, пока он издаст какой-нибудь звук и тем самым все испортит.

В тех очень редких случаях, когда мать набиралась храбрости и осмеливалась возражать — всегда что-то бормоча и опрадываясь, — перебранка не затягивалась дольше обычного, зато молчание могло растянуться на день или больше. В такие долгие, полные напряженности дни Пол оставался в своей комнате нате, не желая даже выходить в эту тишину, и выводил на стенной экран карты далеких стран, лелея планы побега. В бесконечные дневные часы он иногда воображал, что их дом — всего лишь игрушечный снежный шар, и что за стенами его комнаты коридоры медленно наполняются облаками белизны, оседающей бесшумными хлопьями. Голоса продолжали спорить, все еще далекие и несущественные , но Пол отметил, что оба они мужские. Если один из спорщиков его отец, тогда второй, наверное, — дядя Лестер, брат матери, человек, который занимался некими делами, помогавшими банкам устанавливать зарубежные контакты. Они с отцом Пола отчаянно расходились в политических взглядах — дядя Лестер считал, что любой, кто голосует за лейбористов, ни черта не смыслит в том, как на самом деде устроен мир. Иногда невольные родственники спорили на эту тему часами, а мать все кивала и периодически улыбалась или изображала неодобрение, приотворяясь, будто ее интересуют их экстравагантные утверждения. Пол в это время сидел по-турецки в уголке на полу и листал какую-нибудь драгоценную мамину книгу с репродукциями — старинную, на бумаге, такие дарил матери еще дедушка.

Среди репродукций была одна, которая Полу особенно нравилась, и теперь, прислушиваясь к спору отца и дяди Лестера, он увидел ее перед глазами. То была картина Брейгеля-старшего — во всяком случае, Пол так думал, — изображающая группу охотников, которые спускаются по заснеженному склону, возвращаясь пировать в городок, расположенный внизу, в долине. Непонятно почему, но картина запала ему в душу, и, начав учебу в университете, он сделал ее фоновым изображением на своем настенном экране. В дни, когда сосед по комнате уезжал домой к семье, Пол оставлял картину включенной на всю ночь, и тогда белый снег и разноцветные шарфы становились последним, что он видел перед тем, как заснуть. Пол не знал, почему эта картина стала его любимой — просто было в ней некое праздничное настроение, а еще он чувствовал общность своей жизни с жизнью изображенных на ней людей, Подсознательно его волновавших. Синдром единственного ребенка в семье, как он всегда предполагал.

Думая теперь об этой картине на фоне спора, накатывавшегося медленными волнами, становящегося то громче, то тише, он почти ощущал резкий холод нарисованного Брейгелем снега. Белого, пронзительно белого, который все падает и падает, делая мир однообразным, накрывая все, что иначе вызвало бы боль или стыд…

У Пола болела голова. Почему? Из-за мыслей о холоде или непрерывной трескотни спорщиков? И вообще, кто эти люди? Допустим, один из них мог быть его отцом, зато другой точно не мог быть дядей Лестером, который умер от сердечного приступа во время отпуска на Яве почти десять лет назад.

И вообще Пол осознал, что болит у него не только голова. Все тело было избито, и место каждого удара болело. А еще боль усугублялась морозом.

Не успев об этом подумать, он упал и наткнулся на что-то неприятно твердое. Твердое и холодное. Он был уверен в этом, несмотря на головокружение и вялость. Земля оказалась очень и очень холодной.

— …его кровью, — произнес один из голосов. — Это навлекает проклятие. Тебе нужно проклятие человека из Страны Мертвых?

— Но это копье Птицелова, — возразил другой голос. — Почему мы должны отдать его?

— Не отдать, а оставить. Потому что на нем кровь Речного Духа, а мы не хотим, чтобы эта кровь притягивала его обратно к нашем жилищу. Так сказала мать Темная Луна. Ты сам это слышал.

Мороз усиливался. Пол начал дрожать, но из-за дрожи у него возникло ощущение, будто кости трутся друг об друга, соприкасаясь оголенными концами, и он простонал от боли.

— Речной Дух очнулся. Теперь мы можем уйти.

— Бегает Далеко, мы оставили его слишком близко к нашему жилищу, — заявил второй голос. — Будет лучше, если мы его убьем.

— Нет. Мать Темная Луна сказала, что его кровь навлечет на нас проклятие. Неужели ты не видел, как даже малая ее толика сделала Птицелова больным? Как она пробудила нечто скверное в ребенке Птицелова? Он не вернется.

Пол, чья пульсирующая голова болела, как одна огромная ссадина, все еще не мог решить, как именно он начнет открывать глаза, поэтому скорее ощутил, чем увидел, что над ним кто-то склонился и приблизил лицо к его лицу.

— Он не вернется, — проговорил Бегает Далеко возле его уха и словно обращаясь к Полу, — мать Темная Луна сказала, что если он вернется, то уже он окажется проклят, а не мы. И тогда Люди убьют его, не опасаясь крови Речного Духа.

Ощущение близости другого человека ослабело, затем нечто с глухим стуком упало рядом с Полом. Он услышал ритмичные звуки и через несколько секунд понял, что это похрустывает снег под ногами удаляющихся людей.

К нему начало возвращаться какое-то представление о том, что произошло, но мороз оказался быстрее воспоминаний. Тело мелко затряслось, и Пол сложился пополам, как слепой червяк, обняв себя ради тепла. Бесполезно — мороз вцепился в него вдоль открытого бока, высасывая жизнь. Пол перекатился лицом вниз и с трудом подтянул колени к животу. Потом уперся ладонями и попытался приподняться. Немедленно нахлынула волна тошноты и головокружения, и на мгновение вернулся мрак, прогнавший даже холод — но лишь на мгновение.

Когда мрак внутри рассеялся, Пол открыл глаза. Поначалу ничего не изменилось. Над ним простиралось ночное небо — невообразимая бархатная чернота — но, по мере того как возвращалось зрение, Пол стал различать на темном пологе все больше и больше безжалостно пронзающих черноту искорок звезд. Из-за деревьев на вершине холма высунулся краешек большой желтой луны. А под небом лежал склон холма, сплошная белизна, поэтому казалось, что мир сократился до простейшей из дихотомий. А сам Пол — единственный иной предмет в мире, зажатом между черным и белым.

«Почему я? — печально подумал он. — Господи, ну что я такого сделал?»

На него дунул ветер. Порыв длился лишь мгновение, но за это мгновение Пола словно пронзили ножами. Он содрогнулся и кое-как встал. Тут же пошатнулся, но все же сумел удержать равновесие. Голова раскалывалась, а кости казались переломанными. Во рту ощущался металлический привкус, плевок же оказался сгустком крови, проделавшим крошечную дырочку в белоснежном склоне холма. Пол всхлипнул. Далекий вой, похожий на волчий, но гораздо более низкий, накатился и стих, отразившись от белого лунного ландшафта — наводящий ужас первобытный звук, словно подчеркивающий безнадежное одиночество человека.

«Они бросили меня умирать». Пол снова всхлипнул, охваченный яростью и беспомощностью, но заставил себя замолчать.

Он боялся, что, заплакав, упадет на колени. И не знал, сумеет ли встать еще раз.

У его ног в снегу лежало что-то длинное и темное. Вспомнились слова Бегает Далеко: копье Птицелова. Пол уставился на оружие, но сумел найти оружию единственное полезное применение — опереться на него. Неприкаянный странник плотнее закутался в меховой плащ — что за смертный приговор ему вынесли, если даже оставили одежду? — затем осторожно нагнулся. Он едва не потерял равновесие, но все же нашел устойчивую позу и начал сложный процесс подъема копья, несмотря на подгибающиеся ноги и готовую взорваться голову. Наконец стиснул древко и, опираясь на него, кое-как выпрямился.

Ветер усилился, пронзал и царапал.

«Куда мне идти?» Секунду Пол размышлял над тем, не вернуться ли по следам охотников к пещере. Если он и не сумеет убедить их пустить его обратно, то, может быть, сумеет украсть из очага огонь — как в рассказанной Темной Луной легенде. Но даже несмотря на разбитую и туго соображающую голову, он и сам понял, что такое действие будет безрассудной глупостью.

Куда же тогда идти? Укрытие — вот ответ! Он должен отыскать такое место, где до него не доберется ветер. И там дождаться, пока снова не потеплеет.

«Пока не потеплеет». Черный юмор этой фразы показался Полу настолько смешным, что он попытался рассмеяться, но разразился лишь хриплым кашлем. «И насколько затянется ожидание? Кстати, сколько длился ледниковый период?»

Джонас побрел вниз по склону, прокладывая каждый шаг в глубоком снегу, начав небольшое, но изматывающее сражение в войне, выиграть в которой он практически не надеялся.

Луна вскарабкалась над линией деревьев и теперь, полная и жирная, висела перед ним, доминируя в небе. Пол не думал — и думать не хотел — о том, что бы он стал делать, окажись ночь безлунной. Но даже при луне бедный путник часто не замечал предательские углубления в серебристом снегу и проваливался в них. Каждый раз у него уходило все больше времени, чтобы выбраться из очередной ямы. Тело прикрывала какая-то шкура мехом внутрь, но вот ноги настолько окоченели, что уже некоторое время не ощущались, и теперь Полу казалось, будто они заканчиваются в нескольких дюймах выше лодыжек. То был скверный признак, и чтобы понять это, университетского образования не требовалось.

«Снег, — думал Пол, утопая в нем почти по пояс — Слишком много снега». Эта и другие мысли, сводящие с ума своей очевидностью, были его единственными спутниками на протяжении последнего часа. Требовались усилия, чтобы отогнать их, сохранить сосредоточенность, а сил на это оставалось все меньше и меньше.

Снег… снежно-белый… подснежник… сугроб. Он поднял ногу — все равно какую — и опустил ее, продавливая корочку наста. Ветер куснул в лицо — там, где капюшон отошел от щек. Сугроб. Снег, нанесенный ветром.

Пусть будет дрейф. Плавание по воле ветра и волн. Назовем это так. Пол только и делал, что дрейфовал. Сквозь жизнь, сквозь школу, потом работу в галерее «Тейт», снова и снова слыша одни и те же бородатые шутки о себе на дамских вечеринках. Когда-то Пол думал, что станет в жизни неординарной личностью. В детстве он, сам того не понимая, боролся с этой идеей, не в силах предвидеть, кем окажется будущая личность. Теперь же (как если бы некий бог младших архивариусов заметил его бесцельность и назначил наказание в соответствии с преступлением) Пола, очевидно, приговорили дрейфовать еще и сквозь пространство и время, подобно человеку, заблудившемуся в бесконечном музее после закрытия.

Да, именно это он и делал — дрейфовал. Даже здесь, в таком холодном и примитивном месте, когда к нему вернулась — почти вся — память, он позволил другим выбирать за него путь. Люди вытащили его из реки, когда он не мог освободиться сам, и решили, что он… (как это сказал Бегает Далеко?) …человек из Страны Мертвых. И Пол с этим согласился, наполнившись такой же неэффективной жалостью к себе, как если бы кто-то поставил портфель на последнее свободное сиденье в вагоне подземки, вынудив его стоять.

Они назвали Пола Речным Духом. И оказались гораздо ближе к истине, чем думали. Ведь несомненно, что везде, где ему пришлось побывать с тех пор, как началась эта безумная эпопея, он лишь дрейфовал наподобие бездомного духа. И где бы Пол ни появлялся, рано или поздно он оказывался дрейфующим по реке, словно это была одна и та же река, идеальная метафора бесцельной жизни, снова и снова одна и та же…

Мятущиеся мысли Пола внезапно перебило воспоминание. «Они станут искать тебя на реке». Так сказал ему кто-то. А не был ли это сон, один из его странных снов? Нет, то был голос из золотого кристалла — во сне он обернулся поющей арфой, но кристалл говорил с ним и здесь, в ледниковом периоде: «Они станут искать тебя на реке», — сказал кристалл. Значит, это правда — река что-то обозначает. Возможно, именно поэтому ее никак не избежать.

Пол остановился. Пробившись сквозь боль и смятение, его поразило нечто иное — не воспоминание, а идея наполнила мучительной ясностью, которая в тот момент отодвинула в сторону все прочее. Он дрейфовал и дрейфовал, а теперь — хватит! Если он не намерен и дальше лететь и кувыркаться, подобно гонимому ветром листку, то должен взять ситуацию под контроль.

Река есть граница, которую я пересекаю, переходя из одного места в другое. Он знал это без сомнений, хотя такая мысль не приходила прежде. Страна Зазеркалья, Марс, здесь… и всякий раз я попадал в новое место из реки. Поэтому если я отыщу ее…

Если он отыщет ее, то обретет направление, все изменится, и приблизится хоть какое-то понимание.

Пол попытался вспомнить, каким путем шла группа охотников, попробовал определить свое местонахождение по положению луны на небе, но он никогда не учился ориентированию в прежней жизни. Однако Пол знал, что вода стекает в низины. Значит, надо идти вниз по склону. Он пойдет вниз и выберется. Он больше не будет дрейфовать. Никогда.

Луна прошла уже большую часть пути по черной тропе над его головой, но до рассвета оставалось еще долго. Каждый шаг теперь причинял мучительную боль, а каждый рывок вперед происходил лишь после того, как Пол давал телу обещания, которые вряд ли сумел бы сдержать. Утешало лишь то, что он спускался по самой пологой части склона, и когда он пробирался между низкорослыми заснеженными деревьями, земля перед ним выровнялась.

Но в подобных условиях идти даже по такому пологому склону было трудно. Пол остановился, опираясь на древко копья и мысленно поблагодарил Птицелова за то, что тот ударил его именно этик копьем, которое кровь Пола сделала табу. Потом задумался, так ли все было на самом деле. Интерпретация грозящей племени опасности, высказанная Бегает Далеко и Темной Луной, привела к тому, что Пола не убили на месте, а потом снабдили теплой одеждой и копьем. Возможно, они — на свой манер — подарили ему шанс на выживание.

Поэтому нет смысла этот шанс упускать. Пол набрал в грудь побольше воздуха и шагнул вперед.

Странно думать, что он вполне может быть обязан жизнью двум неандертальцам, современникам своих невероятно далеких предков. Еще более странно думать об этих людях, как о живших более или менее нормальной жизнью до того дня, пока он на них не наткнулся. И кто они такие на самом деле? И где он находится?

Пол все еще размышлял над этим, когда ветер переменился и окатил его запахом смерти.

Внезапный ужас мурашками пробежал по натянувшейся коже, каждый волосок на голове встал дыбом. Воняло не просто гниющей плотью, а еще и животным мускусом, мочой, грязью и кровью. Это было отчаяние. Конец пути. Пол резко обернулся, и темный силуэт выше по склону мгновенно замер. На долю секунды Пол даже решил, что его подвели утомленные темнотой глаза, а силуэт позади — всего лишь камень. Но тут, чуть дальше, шевельнулась другая тень. Когда она повернула голову, подставив морду переменившемуся ветру и улавливая доносимые им запахи, Пол увидел отражение лунного света в блеснувших на миг желто-зеленых глазах.

Ветер усилился, вновь обдав Пола ужасной вонью, и все его мускулы напряглись, когда мозг послал им древнейший из сигналов тревоги. Даже стиснутый все нарастающей паникой, Пол знал, что бежать бесполезно. Еще один массивный четвероногий силуэт пересекал склон наискосок. Эти безымянные звери не напали на него только потому, что еще не разобрались в том, кто он такой и насколько опасен. Но если он побежит… Даже Пол, видевший меньше диких зверей, чем большинство деревенских детей, не сомневался, что бегство станет универсальным сигналом: «обед подан».

И тогда он совершил, вероятно, самый смелый в жизни поступок — повернулся и осторожно шагнул вперед, хотя и знал, что эти огромные темные силуэты у него за спиной и неумолимо приближаются. Его охватило абсурдное желание засвистеть подобно персонажу мультфильма, изображающему храбреца. И ему захотелось стать таким персонажем, нереальным существом, способным получить самые страшные раны и остаться живым, здоровым и готовым к новым приключениям.

Ветер снова изменил направление, стал дуть ему в лицо, и Полу почудилось, что он слышит за спиной низкое одобрительное рычание — звери вновь уловили его запах. У Пола имелся единственный шанс — отыскать место, где он сможет занять оборону, вроде пещеры, высокого валуна или дерева, на которое можно забраться. Неудивительно, что Люди селились в горных пещерах. Его отпуска ограничивались солнечными пляжах и время от времени поездками в шотландские горы, поэтому Пол никогда воистину не понимал жуткого и беспомощного одиночества человека в Природе. Теперь ему этой Природы хватало с избытком.

Снег был теперь менее глубоким, и, хотя Пол мог идти чуть быстрее, местность стала еще более предательски опасной, словно под снегом простиралось полотнище льда. Пол выругался про себя, но продолжал передвигать ноги. Он не мог себе позволить поскользнуться. Пока за его спиной оставались эти существа, падение попадало в ту же категорию, что и бегство.

Краем глаза он заметил справа какое-то движение и как можно более осторожно повернул голову. Темный силуэт перепахивал снег, держась параллельно на расстоянии хорошего броска камня. Лохматые голова и спина существа напоминали собачьи, но контуры тела казались какими-то неправильными, искаженными. Дыхание вырывалось из его пасти облачками пара.

Теперь земля под ногами стала почти совершенно плоской, но даже корявые деревья почти пропали. Перед ним расстилалась лишь нетронутая белизна — ни валунов, ни укрытия. Пол обернулся, гадая, нельзя ли вернуться обратно к подножию холма и замеченным по дороге валунам, но два мелькающих на склоне силуэта убили эту идею в зародыше. Значит, зверей, казавшихся ему неправильной формы или размера, всего трое и они охотятся стаей.

Попытка обернуться на ходу оказалась ошибкой. Пол споткнулся, потом заскользил. Какое-то ужасное мгновение ему казалось, что он вот-вот упадет, но Пол сумел устоять, оперевшись на древко копья, хота сильно ударился коленом об удивительно твердый грунт. Боль оказалась бы значительно сильнее, если бы он к тому времени не успел почти насквозь промерзнуть, а так Пол не ощутил почти ничего, кроме новой слабости в суставе. Три силуэта, теперь вновь сблизившиеся, остановились, наблюдая за ним. Бледные огоньки глаз замерли в темноте, подмигивая, когда их на мгновение заслоняли облачка пара.

Даже рукой ему было трудно отыскать опору на скользкой, припорошенной снегом поверхности. Пытаясь оттолкнуться и встать, Пат вдруг осознал, что это лед, что вокруг него целое полотнище льда. Первоначальный гнев из-за почти свершившегося падения смела волна неожиданной надежды.

Река?..

Но тут, словно почуяв ничтожное оживление его духа и стремясь скорее с этим покончить, к нему помчался ближайший из трех животных, без усилий сокращая разделявшее их расстояние. Зверь бежал настолько быстрее, чем Пол предполагал, что их разделял всего десяток метров, когда Пол внезапно осознал происходящее и поднял копье.

— Эй! Назад!

Пол яростно взмахнул свободной рукой, потом ткнул в темный силуэт копьем, надеясь, что зверь не распознает в его пронзительном вопле откровенный ужас.

Зверь остановился, но не отступил. Он рассматривал человека, опустив голову, и воздух между ними сотрясло низкое пульсирующее рычание. И только тогда, испытав потрясение, подобное физическому удару, Пол осознал, что именно казалось ему неправильным в этих существах. Перед ним была какая-то разновидность гиены, но очень и очень крупной — высотой в холке с небольшую лошадь, с широким телом и массивными костями. А челюсти у твари были настолько широкие, что могли сомкнуться вокруг его торса.

Зверь снова зарычал, и этот рокот Пол ощутил даже костями. От такого рычания ноги словно превратились в желе, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы устоять. Ветер донес вонь мертвечины, смешанную с мускусом. Сердце, и без того колотящееся слишком быстро, теперь словно помчалось под гору, рискуя в любой момент споткнуться и рухнуть замертво.

Пещерная гиена. Название вспомнилось внезапно. Примерно такого зверя он видел в документальном фильме или на выставке по естествознанию — как будто имеет значение, как называется это жуткое чудовище. Пещерная гиена, обитатель равнин ледникового периода, ходячая машина смерти, с которой человек не встречался лицом к лицу вот уже пятьдесят тысяч лет.

Весь дрожа, Пол отступил на шаг. Гиена, сохраняя дистанцию, тоже шагнула к нему, не поднимая головы. Ее глаза светились зеленью. Две другие, похрустывая снегом под лапами, спустились по склону и обошли Пола с боков, двигаясь с неторопливой небрежностью профессиональных убийц. Пол поднял копье и снова помахал им. Он попытался закричать, но сумел лишь что-то прохрипеть.

«Река! — мелькнула отчаянная мысль. — Я на реке!» Но какой ему теперь от этого толк? Он понятия не имел, как использовать реку для перемещения из одного места в другое. И он знал, что шансов убежать от этих монстров у него не больше, чем оседлать одного из них и промчаться на скачках в Эскоте.

Ближайшая гиена снова зарычала и двинулась вперед неторопливой трусцой. Пол опустился на колени и постарался как можно прочнее упереть копье в лед. Зверь приближался, набирая скорость — медленнее обычной гиены, но двигаясь по снегу расторопнее, чем это удавалось Полу.

Возможно, зверюга не разглядела оружие на фоне меховой одежды или же попросту не знала, что такое копье. Распахнув пасть настолько широко, что Пол за секунду до броска ощутил горячее дыхание, гиена напоролась на наконечник копья с такой силой, что от удара у Пола едва не вывихнулись запястья. Он застонал от боли и навалился на древко, ощущая, как копье с хрустом пронзает мускулы и хрящи. Зверь взвыл и рухнул на охотника. Пола отшвырнуло в сторону с такой силой, словно его сбила машина, а древко едва не вырвалось из окоченевших пальцев, когда гиена проковыляла мимо. От рывка Пол упал на живот, и гиена протащила его по льду порядочное расстояние, прежде чем копье выскочило из ее тела.

Ошеломленный, Пол пролежал ничком несколько секунд, пытаясь вспомнить, где у него руки и где ноги. Он услышал звук, похожий на пистолетный выстрел, и на какое-то безумное мгновение решил, что к нему на выручку пришли охотники с большими ружьями, как в «Пете и волке». [5] Потом поднял голову и увидел, как раненая гиена неожиданно заскользила назад и исчезла в черной дыре, распахнувшейся на белом льду.

Послышавшееся сзади рычание заставило его резко обернуться. Две оставшиеся гиены мчались к нему, проворно перебирая толстыми мускулистыми ногами. Скользя и оступаясь, Пол кое-как поднялся и, охваченный безнадежным отчаянием, поднял над головой копье. Раздался новый взрывоподобный хлопок, потом еще один, и лед под его ногами разошелся во все стороны ломаными черными трещинами — Полу на секунду даже почудилось, что он стоит в центре паутины. Лед дрогнул. У Пола еще осталась секунда изумиться тому, почему одна нога кажется короче другой, да еще при этом стала холоднее, чем была (или, возможно, горячее), но тут лед под ним разошелся, и его всосала голодная черная вода.

ГЛАВА 7

ВИЗИТ ПРАДЕДУШКИ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/БИЗНЕС: Креллор продал «MedFX»

(изображение: Креллор с вице-президентом фон Страсбургом)

ГОЛОС: Умберто Креллор продал «MedFX», свою компанию по производству медицинских принадлежностей, которая стоит не один десяток миллионов долларов и является чуть ли не последней в его грандиозном ранее холдинге «Черный щит». Покупатель, «Клинзор груп», станет отныне крупнейшим в мире поставщиком медицинского оборудования для клиник и госпиталей. Креллор потерял миллиарды, когда нанотехнологическая промышленность пострадала от утраты доверия со стороны клиентов, и к настоящему моменту уже продал большую часть активов, чтобы рассчитаться с кредиторами.

(изображение: Креллор и Хаген у швейцарского олимпийского павильона в Бухаресте)

Однако серьезные финансовые проблемы не помешали Креллору некоторое время назад вновь жениться на бывшей супруге Виле Хаген. Неудачный первый брак сделал их почти постоянными персонажами сетевых таблоидов.

КРЕЛЛОР: «Это не распродажа, а реорганизациявы что, ничего не поняли? А теперь прошу оставить нас в покое, потому что мы пытаемся насладиться медовым месяцем»

.

Несмотря на все время, которое они провели в симуляции вместе, Рени все же испытала шок, когда открыла глаза и увидела в нескольких дюймах от своего лица морду бабуина.

— Вы не ранены? — !Ксаббу заботливо погладил ее руку. — Мы совершили аварийную посадку. Совсем как в фильме.

Рени вовсе не была уверена, что она в порядке: болела голова, окружающее виднелось под странным углом, а шевелить руками или ногами оказалось чрезвычайно трудно. С последней проблемой удалось справиться, когда она ухитрилась расстегнуть ремни безопасности, удерживающие ее возле помятой стенки самолета-стрекозы, а вторая стала понятна после того, как Рени свалилась в кокпит — стрекоза стояла на носу.

— Мы живы, — решила она.

— Лишь слегка. — Под Рени, наполовину впрессованный в обломки приборной панели, отчаянно высвобождался Каллен. — Я имею в виду: слегка по стандартам симуляции. Господи! Ты только посмотри на это! — Он шарахнул кулаком по разбитой панели. — Вдребезги.

— Ты можешь на время позабыть о своем дурацком игрушечном самолетике? — Ленора оказалась в худшем по сравнению с Калленом положении — кресло второго пилота вырвалось вместе с солидным куском пола и припечатало женщину к панели. Она испугалась больше своего коллеги, судя по тревожному голосу, из-за которого голова у Рени заболела еще сильнее. — Вытащи меня. Немедленно!

—  Иди, помоги мне, — позвала Рени !Ксаббу. Не дождавшись ответа, она обернулась и обнаружила, что того в разбитой кабине нет. — !Ксаббу?

— Вытащите меня отсюда! — потребовала Ленора.

Рени замерла в нерешительности. Ученым требовалась помощь, но ее внезапно напугала мысль, что она может потерять своего маленького друга и остаться в этом мире совсем одна.

— Черт бы тебя побрал, сука, да помоги же мне! — взвизгнула Ленора.

Потрясенная Рени обернулась, но выражение на лице женщины задуло ее гнев, как огонек свечи: Ленору Квок охватила самая настоящая безрассудная паника.

— Мы тебя вытащим, — пообещал Каллен, хотя и не успел освободиться сам. — Успокойся, Ленора.

— Заткнись! — Энтомологиня отчаянно забилась среди удерживающих ее обломков.

Рени принялась торопливо разбирать завалившие Каллена обломки кабины, в который уже раз восхищаясь сложностью и реализмом этой симуляции. Даже сломанные предметы оказались покорежены весьма убедительно.

— Что ты делаешь?! — крикнула Ленора.

— На тебе валяется больше обломков, чем на нем, — как можно терпеливее объяснила Рени. — Если я его освобожу, он сможет помочь вызволить тебя. Вряд ли я справлюсь сама.

— И где эта проклятая обезьяна?! — Взгляд Леноры заметался по кабине, словно !Ксаббу прятался от нее.

— Не знаю. Просто постарайся успокоиться, как велел Каллен.

— Да ты не поняла! — Взгляд у Леноры стал безумным, дыхание хриплым. — Я не ощущаю своих ног! Они не шевелятся!

— Бога ради, помолчи, — велел Каллен. — У тебя просто паника, Ленора. Самовнушение. Мы в симуляции, и сейчас твое тело просто удерживается в одном положении. Ничего с твоими ногами не случилось. Не будь дурой.

Рени метнула в него жесткий взгляд:

— Каллен, заткнись, прошу тебя.

— Вот, смотрите! — В люке, недавно солидного размера отверстии в брюхе самолета-стрекозы, а ныне расположенном в нескольких ярдах у них над головами, показался !Ксаббу. — Это шип какого-то растения. — Он сбросил Рени продолговатый предмет, который она машинально поймала. Штуковина немного напоминала гладкий рог антилопы длиной с вытянутую руку и почти такой же толщины, заостренный на одном из концов. Рени попыталась согнуть шип, но не смогла.

— Может, получится, — сказала она !Ксаббу, когда тот спустился в кабину.

Используя шип как рычаг, она сумела отогнуть достаточно большой кусок приборной панели и освободить Каллена. Пока тот растирал и разминал онемевшие конечности, Ленора снова запаниковала.

— Ладно, ладно, — буркнул Каллен. — Ленора Квок, известно ли тебе, что ты самая настоящая паникерша?

— Давай попробуем ее освободить. — Рени нашла подходящую, как ей показалось, точку опоры для рычага и принялась отодвигать кресло второго пилота.

— Не трать зря силы. Есть более простой способ. — Каллен полез вверх и вскоре отыскал дверку-панель. Одолжив у Рени шип, он выломал панель и достал из ниши металлический ящик с ручкой. — Видишь? Из-за дурацких правил Кунохары мы обязаны иметь на своих долбаных виртуальных самолетах долбаные аварийные комплекты. Если это не идиотизм, то что тогда? — Ученый спустился обратно в кабину, достал из ящика гаечный ключ и принялся отвинчивать гайки, крепящие к полу кресло Леноры. Удар при падении повредил каркас самолета, и Каллену пришлось несколько раз стукнуть ногой по креслу, пока оно не сдвинулось вдоль направляющих.

Через несколько минут на удивление тяжелой работы им удалось освободить Ленору.

— Я… я и сейчас не могу пошевелить ногами, — тихо пробормотала она. Новые интонации в ее голосе понравились Рени еще меньше.

С помощью проворных рук и ног !Ксаббу они сумели дотащить Ленору до люка, а потом осторожно спустить на землю с высоты трех человеческих ростов. Стрекоза врезалась в землю носом, пропахала лесную подстилку наподобие биплана времен Первой мировой войны; хрупкие крылья накрыли зарывшийся нос, а блестящий цилиндрический хвост указывал в небо.

— Я не могу идти, — пробормотала Ленора. — Ноги не работают.

— Вот ведь гадство! — рявкнул Каллен. — Слушай, хочу тебе напомнить, что мы минут на… тридцать опережаем муравьиный рой, а он все в Улье перевернет вверх тормашками, если мы никого не предупредим. — Каллен помолчал, и на его длинном лице промелькнула неуверенность. — Не говоря уже о том, что сперва они доберутся до нас.

— Господи! — Рени, погрузившись в проблему извлечения Леноры из разбившегося самолета, совершенно позабыла о муравьиной армии. — Боже милостивый, да они же нас сожрут. Какой ужас!

— Они нас не сожрут, — с отвращением произнес Каллен. — Они всего-навсего не дадут нам предупредить Улей, и мы потеряем столько денег на новое программирование и перестройку, что я и представить не могу. Это же симуляция, о чем ты, похоже, постоянно забываешь.

Рени взглянула на него, потом на !Ксаббу, который выгнул брови дугой — странное выражение обезьяньего фатализма. Она согласилась; не было смысла тратить время на споры.

— Правильно, это симуляция. Но давайте идти дальше, хорошо?

С помощью Рени и !Ксаббу Каллен водрузил Ленору себе на спину.

— Как твои ноги? — спросил он. — Болят?

— Я их сейчас не ощущаю… Я просто не могу ими пошевелить. — Ленора закрыла глаза и крепко обхватила шею Каллена. — Я не хочу разговаривать. Я хочу домой.

— Мы над этим работаем, — сказала Рени. — Но любая информация может…

— Нет. — Угрюмость Леноры стала почти детской. — Я не собираюсь больше об этом говорить. Это так глупо. И вообще с нами ничего не произошло.

Слова Леноры, подумала Рени, когда они начали прокладывать путь через травяной лес, были таким же бесполезным комментарием, как и все, что она в последнее время слышала.

Каллен, несмотря на то что нес на себе Ленору, был поначалу настроен возглавлять их маленький отряд. Рени не хотелось уступать ему командование, но не успели они с энтомологом из-за этого сцепиться, как !Ксаббу предложил в проводники себя, как наиболее пригодного для данной роли. Когда Каллена заверили, что !Ксаббу опытный охотник и следопыт, а посему такое предложение имеет научный смысл, он показал бушмену направление на Улей, и бабуин стал отыскивать к нему дорогу в травяных джунглях.

Это путешествие стало одним из наиболее странных и сюрреалистичных из всех, какие Рени довелось предпринять, — а это, учитывая характер всего, что она пережила за последние несколько месяцев, говорило о многом. Мир, увиденный глазами насекомого, оказался удивительным местом, полным страшноватых, но восхитительных вещей. Гусеница, по которой человек едва скользнул бы взглядом в реальном мире, обернулась живым психоделическим объектом размером с автобус. Когда Рени и остальные осторожно прошли цепочкой мимо нее, гусеница сделала шаг вдоль листа, которым питалась, и волна этого шага прошлась вдоль длинного тела от ноги к ноге, от головы к задней части — подобно колонне падающих костяшек домино. Когда же этот «шаг в ногу» завершился, вертикальные челюсти снова принялись обрабатывать лист, производя звук, весьма напоминающий работу электропилы на фабрике, где Рени однажды летом подрабатывала.

Торопясь к Улью, они наблюдали столько покрытых хитином чудес, что их хватило бы на целый сафари-парк, — тлей, цепляющихся за стебли растений подобно овцам, пасущимся на поставленном вертикально лугу, клещей, копошащихся в растительных остатках с целеустремленностью собак, отыскивающих закопанные кости, и даже цикадку, прыгнувшую прочь, когда они приблизились, и катапультировавшую себя почти что на орбиту с четко послышавшимся звоном экзоскелетных сочленений. Рени восхитилась — если бы цикадка пропорционально увеличилась в реальной жизни, то она смогла бы запрыгнуть на крышу самого высокого здания в центре Дурбана.

В какой-то момент пути !Ксаббу осторожно повел их в обход паутины — невероятного инженерного сооружения, если разглядывать его с такой перспективы. Но мысль о том, что они могли в нее попасться, бросила Рени в дрожь. Она несколько раз нервно оглядывалась, но так и не заметила изготовителя Сети.

Растения тоже приводили в восхищение, каждое из них поражало своей сложностью. Даже плесень, структура поверхности которой в обычной жизни маскируется крошечными размерами отростков, оказалась достойной изумления. Да и на землю под ногами следовало взглянуть по-новому, потому как то, что нормальному человеческому глазу казалось ровнейшей тропой, путешественнику размером с насекомое могло подбросить сюрпризы в виде ям с осыпающимися стенками и прочих бесчисленных препятствий.

Однако, несмотря на этот непрекращающийся спектакль, мысль о созданиях, следовавших за ними по пятам, ни на секунду не покидала Рени. !Ксаббу выбирал путь сквозь микроджунгли с большим умением, отыскивая тропки, на которых Рени наверняка бы безнадежно застряла, но ей все равно со страхом казалось, что они идут недостаточно быстро. Каллену с Ленорой на спине было тяжело идти; замечая, как его шаги постоянно замедляются, Рени подавляла раздражение и страх. Даже терпеливая опытность !Ксаббу приводила ее в отчаяние, поскольку тот выглядел настолько невозмутимо, словно никуда и не торопился, хотя Рени знала, что это не так.

Они остановились, инстинктивно замерев, когда тень пролетевшей птицы на мгновение заслонила солнце.

— Я так больше не могу, — выдохнул Каллен, когда птица улетела. Он опустил Ленору на землю и встал рядом, тяжело дыша. — Ты слишком тяжелая, Квок.

— Я ее немного понесу. — Рени не желала спора между Калленом и Ленорой, и вообще любой задержки, которой можно было избежать. — Мы не можем останавливаться. Проклятые муравьи нас убьют — виртуально или как угодно. — Она наклонилась и попыталась убедить Ленору забраться ей на спину, но от хмурой женщины-энтомолога сейчас толку было не больше, чем от младенца. Рени выругалась, потом ухватилась покрепче и перебросила Ленору через плечо, как мешок с картошкой.

— Пошли, пока у меня есть силы, — сказала она напряженным от усилия голосом.

Когда путники побрели дальше, Рени уже в который раз мысленно пожелала, чтобы симуляция не была столь поразительно реалистичной. Тело Леноры весило ровно столько же, как и в офлайне, и мешало идти именно так, как это происходило бы в РЖ: просто удерживать ее на плече и переставлять ноги было выматывающей работой.

Над их головами начали с жужжанием проноситься спасающиеся бегством крылатые насекомые — первое реальное доказательство приближающегося муравьиного роя. Глядя, как они мчатся в ту же сторону, но в десять или двадцать раз быстрее пешеходов, люди испытывали завистливое отчаяние. У Рени заболела спина. Она обдумала, но потом с сожалением отбросила идею просто бросить Ленору и идти дальше налегке, и как можно быстрее. Ленора пребывала в шоке, и Рени знала, что если сама симуляция была пугающе реалистичной, то и к ее эффектам следует относиться с такой же степенью серьезности: физические травмы Леноры грозили ее здоровью не меньше, чем если бы они убегали от опасности в реальных джунглях.

— Вот он! — крикнул Каллен. — Я его вижу!

Рени подошла и встала рядом. Они достигли вершины центрального гребня упавшего пальмового листа. С этого относительно высокого места, приподнятого над палой листвой лесной подстилки, жертвы виртуальной авиакатастрофы наконец-то увидели поблескивающие окна Улья на склоне далекого холма.

— Насколько он далеко по меркам РЖ? — проговорила Рени, все еще задыхаясь после ходьбы. — Если бы мы были нормального размера? Несколько метров? Если бы…

— Вот именно, — буркнул Каллен. — Если бы.

И он стал спускаться по противоположной стороне листа, предоставив Рени следовать за ним с Ленорой на плече.

Они пересекали относительно чистый участок местности у основания возвышенности, на которой стоял Улей, когда из зарослей позади них начали выбегать первые наземные беглецы от муравьиного роя. Мимо проковылял длинноногий паук высотой с дом. За ним последовали насекомые поменьше, но еще менее приятные на вид, выплеснувшись из джунглей и наполняя все вокруг возбужденным шуршанием и пощелкиванием.

— Нам их не опередить. — Рени пошатнулась и едва не упала, потом положила Ленору. Над их головами пронеслась муха, жужжа, как небольшой реактивный вертолет. — Нужно найти безопасное место. Где-нибудь на возвышенности.

— Ты что, рехнулась? — вопросил Каллен, указывая на Улей. — Да там программного кода на несколько миллионов.

— Боже милостивый! Ты что, так и не понял! — Рени понимала, что крик — не лучшая стратегия, но сейчас ей было на это наплетать, — Вопрос стоит не о твоих железяках и программах, а о нашем выживании!

!Ксаббу заметил, что спутники отстали, и побежал к ним. Глянцевая извилистая сороконожка, удирающая со всех сорока ног, неожиданно резко развернулась и напала на !Ксаббу, но проворный бушмен в теле бабуина успел отскочить, едва увернувшись от круглой клыкастой головы. Обезьяна оскалила клыки и приняла оборонительную стойку. Сороконожка нерешительно замерла, потом развернулась и помчалась дальше — надвигающаяся смерть преодолела даже ее охотничий инстинкт.

— Нам надо куда-нибудь взобраться, — крикнула Рени бабуину. — Мы не успеем дойти вовремя.

— Это… это безответственно. — Теперь в голосе Каллена появилась нерешительность. В небе снова мелькнула тень — еще одна птица, отлавливающая убегающих насекомых.

— Сюда! — !Ксаббу стоял возле стебля папоротника и махал им. — Если мы на него заберемся, то муравьи нас не достанут. Я так думаю.

Рени наклонилась и взвалила Ленору на плечо. Она прошла лишь несколько шагов, когда что-то сильно ударило ее по спине, заставив пошатнуться. Пока она пыталась удержаться на ногах, Ленора забилась, молотя Рени кулаками по спине:

— Положи меня! Положи!

Рени позволила ей соскользнуть на землю, но постаралась сделать это аккуратно, чтобы не уронить, и в благодарность за заботу получила скользящий удар по уху.

— Что за дурацкие выходки? — рявкнула она.

Ленора свернулась калачиком, как мокрица. К ним подошел Каллен. Шум убегающих насекомых становился громче, а поток беженцев начал расширяться, угрожая тому месту, где стояли люди.

— Черт подери, Квок, что это ты делаешь?

— Оставьте меня в покое, — бросила Ленора, не глядя на них. — С меня довольно.

Каллен наклонился, чтобы поднять ее. Ноги Леноры все еще не действовали, но она отчаянно извивалась выше талии и ухитрилась сильно ударить его по лицу. Выругавшись, Каллен выпустил Ленору.

— Ты что, рехнулась? Что это с тобой?

— Вы должны поторопиться! — крикнул !Ксаббу, взобравшийся на стебель папоротника. — Я уже вижу муравьев!

— Без Леноры мы не пойдем! — Каллен выглядел как человек, разглядывающий останки своего сгоревшего дома. — Я ведь не могу ее здесь просто бросить. — Он взял женщину за руку, но она вырвалась. — Да что с тобой?

— Все это настолько… глупо! — взвизгнула она. — И глупо, и больно! Поэтому с меня довольно. — Она широко открыла глаза, глядя на них с почти безумной напряженностью. — Все это нереально, Каллен. Тут нет ничего реального. Это идиотская игра, и я не собираюсь больше в нее играть. — Она сильно ударила Каллена по руке, и тот ее отдернул.

— Ладно, — решила Рени. — Если хочешь, возись с ней сам.

Она повернулась и торопливо направилась через открытое пространство к !Ксаббу и спасительному папоротнику. От толпы насекомых отделился жук и промчался перед ней, поскрипывая, как швертбот, идущий под всеми парусами. Приплясывая от нетерпения, Рени подождала, пока жук пробежит мимо, и двинулась дальше.

— Я не могу ее просто бросить! — крикнул ей вслед Каллен.

— Тогда не бросай! Оставайся!

Рени подскочила к основанию стебля и ухватилась за толстые волокна, покрывающие его наподобие шкуры. Уперевшись в них ботинками, она подтянулась и начала подъем. Добравшись до первого места, где можно было встать, Рени обернулась. Каллен что-то кричал Леноре — его невозможно было расслышать из-за нарастающего шума, — но та свернулась калачиком и не обращала на него внимания. Он снова попытался ее поднять, и тогда Ленора ожила и принялась толкаться и пихаться. Рени покачала головой и полезла выше.

— Лезьте сюда. — !Ксаббу спустился к ней по стеблю, перемещаясь в симе обезьяны с такой же легкостью, с какой Рени шла бы по широкой лестнице. — Поставьте ногу сюда… да, сюда. Почему Ленора не идет?

— Наверное у нее шок… не знаю.

Нога Рени соскользнула, и на мгновение она повисла на одной руке, лягая ужасающе пустой воздух, но !Ксаббу стиснул ее запястье обеими руками, после чего Рени набралась храбрости, посмотрела вниз и отыскала опору для ноги. Прочно встав на обе ноги, она увидела Каллена — тот подбежал к стеблю и приступил к подъему.

Шум все нарастал, пока не начал напоминать рев океанских волн в узкой бухточке. Небо заполнилось прыгающими и летающими насекомыми всех размеров. Некоторые проносились настолько близко, что задевали крыльями листья папоротника, заставляя их покачиваться. Полчище внизу становилось все более многочисленным. Пикирующие птицы прореживали ряды спасавшихся, но паническое бегство ничто не могло остановить.

Рени и !Ксаббу поднялись уже на середину папоротника, где расстояние до следующего бокового стебля оказалось слишком велико, чтобы Рени смогла до него добраться, не прилагая чрезмерных усилий, поэтому они двинулись от стебля вдоль складчатой канавки листа. Едва друзья ступили на него, как лист угрожающе закачался — от ветра, а не от тяжести крошечных человеческих фигурок.

Следом показался Каллен, бормочущий себе под нос:

— С ней все будет хорошо. Ее просто… выбросит в офлайн. Система так и так уже заблокирована.

Когда Рени взглянула на бледное встревоженное лицо ученого, ей сразу расхотелось с ним спорить.

Они зашагали по ворсистой поверхности листа и подошли к краю. Теперь далеко внизу можно было увидеть Ленору в белом комбинезоне, все еще свернувшуюся калачиком и похожую на зернышко риса. Рени почувствовала, как !Ксаббу коснулся ее руки, и взглянула туда, куда указывал обезьяний палец.

Неподалеку лежало небольшое дерево, упавшее довольно давно и почти вросшее в лесную подстилку — пятна серо-коричневой коры лишь в нескольких местах просвечивали сквозь мох и траву. По масштабам Рени и !Ксаббу, высотой и длиной ствол напоминал линию холмов.

Армия муравьев достигла верхушки бревна и хлынула вдоль ствола подобно солдатам, захватившим горный хребет. Несколько разведчиков, осмотрев новую территорию, заползли обратно, и на глазах у Рени первые псевдоподии огромного муравьиного организма спустились вниз и снова коснулись лесной подстилки. Бревно исчезло под живым ковром, а через несколько секунд рой уже протянул щупальца муравьев-солдат на открытое пространство, где совсем недавно находились Рени и ее спутники.

— Это все нереально, — хрипло бормотал Каллен. — Помните про это. Это лишь числа, группки чисел. Мы видим алгоритмы.

Рени, переполненная смесью восхищения и ужаса, могла лишь наблюдать за потоком муравьев. Один из передовых разведчиков приблизился к неподвижной фигурке Леноры и остановился, ощупывая ее усиками — совсем как собака, обнюхивающая спящего кота, — потом развернулся и заторопился к ближайшему отростку роя.

— Когда что-то происходит, симуляция вышвыривает нас обратно. — Теперь Каллен почти шептал. — Вот и все. Как она и сказала, это игра. Проклятая игра Кунохары. — Он сглотнул. — Ну как она может просто лежать!

Когда Ленору окружили пошевеливающие усиками рабочие муравьи, !Ксаббу еще сильнее стиснул руку Рени.

— Примени защитный аэрозоль! — крикнул Каллен. Белая фигурка осталась неподвижной. — Черт бы тебя побрал, Квок, примени аэрозоль «соленопсис»!

И тут Ленора неожиданно зашевелилась, пытаясь уползти на локтях, но было уже слишком поздно.

Краем глаза Рени заметила, как Каллен передернулся.

— Боже мой, — прошептал он, — она вопит. Господи! Почему она вопит? Это же симуляция… здесь функция боли отключена… — Он смолк. Челюсть у него отвисла, лицо стало серым.

— Она просто напугана, — сказала Рени. — Наверное… наверное, находиться там очень страшно, пусть это только симуляция. — Она мысленно взмолилась о том, чтобы инстинкты на сей раз ее подвели. — Вот и все.

— Господи, они же убивают ее! — Каллен вскочил и едва не свалился с листа. !Ксаббу ухватил его за штанину комбинезона, но масса бабуина оказалась слишком мала, чтобы удержать энтомолога. Рени схватила его за поясной ремень и оттащила от края. — Мы должны… — бубнил он, — мы не можем… — Каллен смолк, так и не отведя взгляда.

Рабочие муравьи тем временем завершили свое дело. Сим Леноры был невелик, и им не пришлось звать на помощь крупных помощников, чтобы отнести куски к рою.

Каллен уткнулся лицом в ладони и зарыдал. Рени и !Ксаббу молча наблюдали за тем, как рой движется дальше.

Прошел почти час, прежде чем последние отставшие скрылись из виду. Поток муравьев протекал под ними так долго, что у Рени не осталось ни ужаса, ни восхищения. Все чувства попросту притупились.

— У нее был шок, вот и все. — Очевидно, к Каллену вернулось самообладание. — Ленора, разумеется, вышла в офлайн… просто за этим было так жутко наблюдать. — Он взглянул через край листа на оставшуюся после муравьев пустыню, — Я не ожидал, что это будет… что будет настолько скверно.

— О чем ты тогда кричал? — спросила Рени. — О каком-то аэрозоле?

Каллен достал из кармана серебристый цилиндрик.

— Химический защитный аэрозоль против «соленопсис фугакс» — муравьев-воров. Мы его, так сказать, импортировали, чтобы обеспечить себе хоть какую-то защиту во время полевых работ. Когда кто-нибудь выходит из Улья, то всегда носит его с собой. — Он кинул цилиндрик обратно в карман и отвернулся от края листа. — Вообще-то, «соленопсис» — муравьи европейские, так что мы, пожалуй, обманывали сами себя.

Рени уставилась на Каллена, на мгновение утратив дар речи. Лишь тот, кто живет в мире фантазий (или же, как она предположила, ученый до мозга костей), мог наблюдать за тем, что только что произошло с коллегой, и комментировать все так, словно то был слегка вышедший из-под контроля эксперимент. Но спорить с ним бессмысленно — она ничего не в состоянии доказать.

— Нам лучше двинуться дальше, — сказала Рени вместо возражений. — Теперь рой уже, как мне кажется, далеко.

Каллен взглянул на нее с непониманием:

— Двинуться куда?

— К Улью, полагаю. Посмотрим, сумеем ли мы там что-нибудь наладить, чтобы выбраться отсюда.

— Нам следует вернуться к реке, — возразил !Ксаббу, взглянув на Рени снизу вверх.

— Не знаю, о чем вы говорите, — сказал Каллен. — Симуляция погублена. И я вообще вас не понимаю — вы ведете себя так, словно все вокруг реально. Нет смысла куда-либо идти. Потому что идти некуда.

— Это ты ничего не понял. — Рени направилась к центральной жиле листа — их пути вниз. — Более того, ты многого не понимаешь, и у меня сейчас нет ни времени, ни сил объяснять, но даже ты наверняка заметил, что очень многое здесь перестало работать как положено. Поэтому если хочешь выжить и снова увидеть РЖ, я настоятельно советую заткнуться и идти с нами.


Это все равно что идти по полю боя, решила Рени, — все гораздо хуже, чем выглядело сверху, с листа. Там, где прошелся муравьиный рой, в травяных джунглях не осталось ни единого живого существа, да и из растений уцелели только самые крупные: на уровне грунта муравьи оставили после себя лишь обглоданные скелеты стеблей и разбросанные неопознаваемые кусочки.

Каллен, который вел их вверх по склону в сторону Улья, после недавней эмоциональной вспышки Рени молчал — из-за того, как подозревала Рени, что он, скорее всего, считает ее опасной сумасшедшей, а не потому, что поверил суждениям случайной спутницы о происходящем.

Она и сама точно не знала, во что верить. Действительно ли они видели, как женщину жестоко растерзали гигантские муравьи, или же наблюдали сценку из симуляции, в которой воображаемую человеческую фигуру расчленили воображаемые насекомые, а сам человек при этом отключился от своего сима, как это происходило со Стивеном или с кем-нибудь из его друзей, когда они проигрывали в военной игре?

Но когда Стивен в последний раз играл в онлайновую игру, что-то изменилось, и он оттуда не вернулся. Поэтому кто сейчас может с уверенностью утверждать, что Ленора вернулась в РЖ или что Рени, !Ксаббу или молодой энтомолог, идущий впереди с плотно сжатыми губами, выживут в аналогичной ситуации, если от них отвернется удача?

!Ксаббу залез на стебель вьюнка, быстро осмотрелся и спустился.

— Муравьи ушли дальше. Я не увидел ни одного возле здания Улья.

Рени кивнула:

— Одной тревогой меньше. Надеюсь, мы сумеем поднять в воздух какой-нибудь из самолетов; путь до реки очень долгий, и даже если мы снова не наткнемся на муравьев, я не очень-то высоко оцениваю наши шансы в пешем походе.

!Ксаббу задумался:

— Мы знаем, что в этой Сети что-то испортилось, Рени. А теперь, кажется, неполадки коснулись и других, а не только нас.

— Похоже на то.

— Но из-за чего такое могло произойти? Наши друзья не могут выйти из Иноземья, то есть выйти в офлайн; а теперь этого не могут сделать и местные, а ведь они, насколько я понимаю, никак не причастны к нашим поискам.

— Значит, что-то очень серьезно разладилось во всей системе. — Рени пожала плечами. — А что именно, я даже предположить не могу. Возможно, мы никогда не получим достаточно информации, потому что, судя по словам Селларса, подобной системы еще никогда не было.

— О проклятье!

Каллен остановился на вершине невысокого холма. Перед ним лежал распахнутый настежь и разграбленный Улей.

Большие окна по всему фасаду оказались разбиты — скорее всего, не выдержали напора огромного количества муравьев. Те вытащили наружу всевозможные вещи, но, похоже, многие тут же бросили: площадка перед зданием была усеяна виртуальными предметами из здания. Более или менее узнаваемыми остались секции стен, куски мебели и образцы из музея. Среди них повсюду валялись и менее приятные останки — куски симулированных тел, которые некогда носили жившие в Улье люди. Оторванные или откушенные, они смотрелись менее реальными, чем когда составляли единое целое с симами, напоминая разбросанные детали кукол, но все равно выглядели ужасно. Каллен уставился на них столь мрачно, что, казалось, желание идти дальше к нему уже не вернется.

Рени взяла ученого за руку и потянула за собой. Они вошли внутрь через одну из скользящих дверей ангара — ее поднимали, пока она не согнулась, и образовавшийся проем оказался для путников более чем достаточным. Теперь уже у Рени похолодело внутри. Небольшой воздушный флот Улья муравьи тоже растерзали — наверное, из-за того, что самолеты выглядели как насекомые. Осталось лишь несколько более или менее целых фрагментов, но их не хватило бы даже на то, чтобы смастерить пляжный стульчик, не говоря уже о летательном аппарате.

Рени захотелось плакать, но она сдержалась.

— Тут есть какие-нибудь другие самолеты?

— Не знаю, — угрюмо ответил Каллен. — Возможно, прыгун Анжелы.

— Что это? И где?

— Рени! — !Ксаббу стоял у двери ангара, глядя на усеянный обломками склон. В его голосе появилось странное возбуждение. — Рени, помогите мне.

Встревожившись, она подбежала к бабуину. Вверх по склону, мерно вышагивая, к ним направлялось очень большое ярко-зеленое существо размером со строительный кран. Треугольная голова поворачивалась из стороны сторону, словно бесцельно осматриваясь, но двигалось чудище точно к ним.

— Это он, — хрипло прошептал !Ксаббу. — Прадедушка Богомол.

— Нет, это не он. — Рени сжала пальцы на хрупкой передней лапе бабуина, пытаясь оставаться спокойной, несмотря на терзающий ее страх, из-за которого сердце колотилось о ребра и перехватывало дыхание. — Это… это еще одна симуляция, !Ксаббу. Самый обычный богомол. — Словно нечто размером с тиранозавра можно назвать «обычным», мелькнуло у нее в голове. — Очередное насекомое Кунохары.

— Так нечестно, — глухо проговорил Каллен. — Это Sphodromantis Centralis. Они не обитают в здешней местности. Это африканский вид.

Рени подумалось, что забавно слышать такое от человека, который носит с собой в этой симуляции аэрозоль против европейских муравьев, но богомолу до них остался лишь десяток шагов, и он быстро приближался, поэтому она решила, что сейчас не самый подходящий момент для обсуждения этики ВР. Рени потянула !Ксаббу за мохнатую руку:

— Пойдем отсюда.

— Если только не предположить, что он попал сюда на корабле, — бормотал Каллен. — Именно так они впервые оказались в обеих Америках.

— Господи, заткнись! Давайте… — Она запнулась. — Богомол повернулся к ним и прибавил скорости, вытянув перед собой похожие на косы передние лапы. Он напоминал огромную, утыканную лезвиями машину с часовым механизмом внутри. — Чем они питаются? — спросила она севшим голосом.

— Всем, что движется, — отозвался Каллен.

Рени выпустила !Ксаббу и затолкала Каллена на несколько шагов в ангар:

— Пошли! Ты говорил, что здесь есть самолет или нечто в этом роде… какой-то самолет Анжелы. Где он?

— Ее прыгун. Думаю, на крыше. Если она на нем не улетела.

— Правильно. Пошли! — Она обернулась. — !Ксаббу! Что ты делаешь?

Бабуин все еще сидел на корточках возле покореженной двери ангара, словно дожидаясь смерти. Она подбежала к нему и подхватила на руки — немалое усилие после того, как она полдня тащила на закорках Ленору.

— Это он, и я его видел, — прошептал !Ксаббу. — Даже не верится, что такой день настал.

— Это не «он» и уж точно не бог, а огромное насекомое, пожирающее глупых обезьян. Каллен, ты так и будешь стоять столбом? Я не знаю, как попасть на крышу. Веди нас!

Словно неожиданно проснувшись, энтомолог развернулся и побежал к задней стене ангара. Рени отстала от него на шаг-другой. Когда они добрались до прохода, ведущего внутрь здания, дверь ангара из симулированного металла протестующе заскрежетала. Рени обернулась. Богомол почти полностью протиснулся в ангар и теперь втягивал внутрь длинное брюхо и задние ноги. Голова повернулась жутким механическим движением, как у робота, — зеленые полушария глаз отслеживали их бегство.

Дверь во внутренний комплекс не была заперта и легко скользнула в сторону, но запереть ее изнутри оказалось невозможно. !Ксаббу зашевелился на руках у Рени.

— Я в порядке, Рени, — пообещал он. — Опустите меня! Она позволила ему спуститься, и трое беглецов рванули к двери в дальнем конце коридора.

— Почему бы нам просто не… попасть туда? — спросила Рени Каллена, спотыкаясь о куски симулированных обломков. — Здесь ведь не обязательно ходить или бегать, верно?

— Потому что этот фокус не работает, черт подери! — рявкнул он. — Я уже пытался. Или Кунохара отключил протокол перемещения, или еще что-то. Радуйся уже тому, что мы встроили в здание лифты на тот случай, если он передумает на счет того, сколько углов мы здесь можем срезать.

Лифт находился на их этаже и был частично открыт, но надежда, вспыхнувшая у Рени на мгновение, тут же угасла: двери оказались вывернуты наружу, словно кто-то находящийся в лифте пытался силой выбраться на свободу. Пока они их разглядывали, что-то большое и темное навалилось на двери изнутри. Полураскрытые створки громыхнули и дрогнули. В лифте сидел угодивший в ловушку муравей-солдат, и теперь он разносил клетку на куски.

Каллен резко затормозил и крикнул — отчаянно и испуганно. Сзади в коридоре раздался громкий скрежещущий звук. Все обернулись. Клинообразная голова богомола распахнула дверь в ангар, и теперь дверная рама с треском ломалась — богомол пытался протиснуть массивное тело в дверной проем.

— Лестница! Там, сзади! — Каллен указал на боковое ответвление коридора.

— Тогда пошли!

Рени схватила !Ксаббу за мохнатую руку — на тот случай, если его снова поразит приступ религиозного обожания. Богомол выломал последние куски дверной рамы. Пока они бежали ему навстречу к ответвлению коридора, огромная зеленая тварь протиснулась внутрь и выпрямилась, касаясь антеннами высокого потолка — гигантский музейный экспонат, превратившийся в ходячего убийцу. Рени и остальные добежали до поперечного коридора и так резко свернули за угол, что поскользнулись и едва не рухнули на гладкий пол, но Рени знала, что чудовище может преодолеть расстояние между ними всего за несколько шагов. Она выпустила руку !Ксаббу и помчалась во весь дух.

— Быстрее! — завопила Рени.

Ее друг бежал на всех четырех не отставая, а Каллен — в двух шагах позади. Распахнув пинком дверь, они выбежали на лестницу. Рени выругалась, увидев, что лестничный колодец слишком широк и не может задержать преследующего их монстра, и ей оставалось лишь молиться, чтобы подъем по ступенькам замедлил его скорость. Она слегка сбавила темп и пропустила Каллена вперед — на случай, если тот вдруг вспомнит более короткий путь на крышу.

Беглецы добрались лишь до второго пролета, когда богомол одним ударом вышиб дверь этажом ниже. Начав подъем по очередной лестнице, Рени быстро взглянула вниз и сразу об этом пожалела. Богомол стал взбираться наверх прямо посреди лестничного колодца, упираясь длинными суставчатыми ногами в лестницы и стены. Его фасетчатые глаза-фары жадно смотрели на нее и находились так близко, что еще чуть-чуть, и Рени смогла бы коснуться бронированной головы.

— Пробуйте все двери! — отчаянно крикнула она своим спутникам. !Ксаббу подергал ручку на двери третьего этажа, когда они пробегали мимо, но дверь оказалась прочно заперта.

— До крыши осталось всего два этажа! — сообщил Каллен.

Рени перешла на более осторожный бег, стараясь не поскользнуться. Вряд ли кто-нибудь из них выжил бы, если бы упал: преследователь находился всего в нескольких метрах ниже, заполняя своей тушей лестничный колодец, подобно выбирающемуся из ада демону.

И тут богомол на мгновение обогнал ее — конец огромной зеленой ноги поднялся и коснулся стены лестничного проема над головой Рени. Охваченная ужасом, она смогла лишь броситься ничком на ступеньки и проползти под конечностью, почти не сомневаясь, что одна из передних лап в любой момент стиснет ее гигантскими плоскогубцами, но тут нога царапнула по стене, соскользнула, и насекомое провалилось на пол-этажа, прежде чем снова ухватилось за лестницу. У Рени появилась надежда, что им все-таки удастся опередить его и выбраться на крышу.

«Господи, — внезапно мелькнуло у нее в голове, — а что, если дверь на крышу тоже заперта?»

Пока она, спотыкаясь, преодолевала последний лестничный марш, Каллен, громыхая железом, дергал засов на двери. Бесполезно. Рени слышала, как богомол снова карабкается вверх, пощелкивая и кожисто потрескивая, словно самый большой в мире раскрывающийся зонтик.

— Дверь заперта! — завопил Каллен.

Рени сильно ударила дверь плечом возле засова, и та распахнулась. За ней раскинулось безбрежное предвечернее небо. Не заперта, ее просто заклинило. Она повторила эти слова как благодарственную молитву и шагнула в сторону, пропуская Каллена, которого, спиной вперед, тащил за собой !Ксаббу. Из тени лестничного колодца вынырнула зеленая голова богомола и треугольной луной застыла напротив двери. Длинная нога со скрежетом прошлась вдоль перил, пока не отыскала точку опоры.

— Где этот чертов самолет? — крикнула Рени Каллену. Ученый более или менее восстановил равновесие и огляделся круглыми от паники глазами.

— Там!

Рени захлопнула дверь, выхватила из-за пояса шип и заблокировала им дверную ручку, прекрасно понимая, что богомол сломает его как спичку, потом побежала следом за остальными к стене, наполовину перегораживающей серую крышу.

— Ты уверен, что самолет за стеной? — крикнула она на бегу Каллену, но тот промолчал. Словно в ответ сзади послышался громкий треск, и мимо них пролетел обломок шипа. Тут же раздался скрежет: богомол принялся выламывать и эту дверь.

Когда беглецы добрались до края стены, Рени услышала, как дверь рухнула. Несмотря на ошеломляющий страх, Рени испытала ярость. Как может насекомое быть таким целеустремленным? Почему оно до сих пор не отказалось от погони? Наверняка настоящий богомол в реальном мире не вел бы себя как монстр из фильма ужасов. И в таком поведении виртуального богомола она заподозрила Кунохару — нечто вроде встроенного в симуляцию возмездия для тех, кто игнорирует силу Природы.

По другую сторону стены открылась панорама огромного леса, как простирающегося вдаль, так и возвышающегося над зданием. Каллен уже стягивал брезент с какого-то предмета размером с микроавтобус. Рени и !Ксаббу схватились за два других угла и потянули. Брезент свалился на крышу, обнажив шестиногую конструкцию в форме семечки подсолнуха, покрытую коричневой, желтой и черной эмалью.

— Еще один чертов жук!

— Это Semiotus, Все наши машины выглядят как насекомые. — Каллен печально покачал головой. — Наверное, Анжеле не удалось выбраться на крышу. — Он нажал на защелку замка, дверь поднялась. Энтомолог опустил выдвижную лесенку, и Рени забралась в уютную кабину прыгуна.

Когда !Ксаббу поднимался следом, на них упала тень. Рени развернулась и увидела обходящего стену богомола — его массивные ноги поднимались и опускались с ужасающей четкостью игл в работающей швейной машине, а возвышающаяся над прыгуном голова поворачивалась как на шарнире. Каллен, оцепенев, стоял возле лесенки. Голова богомола начала опускаться к нему. В это пронзительное, бесконечно растянувшееся мгновение Рени даже услышала шипение воздуха, выходящего из дыхалец на боках насекомого.

— Аэрозоль. — Она хотела крикнуть, но из стиснутого ужасом горла вырвалось лишь немного воздуха. Рени взяла себя в руки и обрела способность говорить. — Каллен, аэрозоль!

Энтомолог попятился на негнущихся ногах, шаря в кармане. Голова наклонилась, отслеживая его движение, плавно, как на смазанном подшипнике. Большие руки-косы с ужасающей неторопливостью поднялись, вытянулись и стали охватывать летательный аппарат с боков, пока одна из них с негромким металлическим лязгом не коснулась прыгуна. И тут Каллен поднял дрожащей рукой цилиндрик и пустил в треугольное лицо струю аэрозоля.

Затянувшееся мгновение взорвалось.

Богомол отпрянул, шипя, как паровой компрессор. Руки резко опустились, свалив Каллена, и существо попятилось на несколько шагов, размахивая лапами и хватаясь за ослепшие глаза. Рени увидела, как !Ксаббу выскочил из прыгуна и схватил Каллена за воротник; рука энтомолога, все еще облаченная в рукав комбинезона, осталась лежать на крыше, словно позабытая.

— Ты не прадедушка Богомол! — пронзительно крикнул !Ксаббу чудовищу, волоча ученого к прыгуну. — Ты просто тварь!

Выбравшись из глубин кошмара наяву и действуя на голых инстинктах, Рени выскочила из машины, чтобы помочь !Ксаббу. Пока богомол дергался в конвульсиях, они затащили Каллена в самолет и захлопнули дверь. Преследователь был виден Рени через боковое окно; он все еще подергивался на месте, как сломанная игрушка, но с каждой секундой движения становились все более осмысленными.

Из обрубка отсеченной руки Каллена кровь не текла. Тем не менее Рени перетянула ее жгутом, не зная, какие в этом мире существуют правила насчет почти смертельных ран, и встряхнула раненого:

— Как надо поднимать прыгуна в воздух?

Глаза Каллена приоткрылись.

— Больно… — прошептал он, — Почему мне больно?..

— Как управлять проклятым самолетом? Говори быстрее! Тварь возвращается!

Каллен хриплым полушепотом слово за словом выдал инструкции и потерял сознание. Рени велела !Ксаббу поискать что-нибудь подходящее и перевязать Каллену рану и начала нажимать названные Калленом кнопки, надеясь, что делает это, в нужном порядке. Аппарат дрогнул — из-под надкрылий выскользнули крылья — и завибрировал, когда они заработали. Рени ухитрилась включить управление ногами прыгуна и развернуть аппарат от стены к краю крыши. Едва прыгун развернулся, как за ветровым стеклом показался вышагивающий к ним богомол.

Рени безмолвно помолилась, потянула штурвал на себя и дала полный газ. Аппарат прыгнул, вдавив !Ксаббу и Каллена в обитую чем-то мягким стену кабины и прижав Рени к спинке кресла, и взлетел, едва увернувшись от последнего хватательного рывка богомола.

Через несколько секунд разгромленный Улей остался далеко позади. Рени покачала штурвал, осваивая управление, и чуть не свалилась в пикирование, но потом подобрала нужное ей положение. Машина сделала вираж и полетела над лесом навстречу садящемуся солнцу.

— То был не прадедушка Богомол, — угрюмо проговорил за ее спиной !Ксаббу. — Я забылся… и мне стыдно.

Рени начала дрожать и на секунду испугалась, что никогда не сможет остановиться.

— Насекомые, — пробормотала она, все еще дрожа. — Господи, какая гадость…

ГЛАВА 8

СРАЖАЮЩИЕСЯ МОНСТРЫ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/ЛЮДИ: «Сердитый человек» умер

(изображение: Гомес отвечает на вопросы журналистов перед зданием суда)

ГОЛОС: Нестор Гомес, назвавший себя в суде «просто сердитый человек», умер в приюте для бедняков в Мехико-сити в возрасте 98 лет. Он стал знаменитым уже после шестидесяти, когда уволился с фабрики, на которой работал. Многие назвали Гомеса героем после того, как он расстрелял из автомата автомобиль с молодыми людьми на придорожной стоянке неподалеку от мексиканского городка Хуарес. Он утверждал, что юнцы над ним издевались.

(изображение: обгоревшие останки машины)

Еще более неоднозначными, чем само убийство, были показания свидетелей, утверждавших, что Гомес поджег машину, когда некоторые из раненых еще оставались в живых. Суд по его делу в Мехико-сити не пришел к единому решению. Два последующих суда также не смогли вынести приговор. Гомеса никогда не судили в США, хотя все пять жертв были американцами.

(изображение: Гомеса приветствуют в аэропорту Буэнос-Айреса)

Многие годы после этого инцидента он был почетным гостем на собраниях антикриминальных групп в разных странах, а выражение «гомесировать» стало синонимом насильственного и даже чрезмерного возмездия…


— Вот ведь гнусь, — заметил Фредерикс, развалившись в тенечке под травяным стеблем. — Хоть я и знаю, что нам не надо есть, а все равно утро без завтрака вроде как и не утро.

Орландо, которому стало намного лучше после того, как у него прошел жар, пожал плечами:

— Может, ниже по реке и отыщется забегаловка с кофеваркой. Или плантация воздушного риса.

— Уж лучше помолчи, — проворчал Сладкий Уильям. — Ни кофе, ни шмали — то бишь курева, чтобы вам, ребятишкам-янки, было понятно — «это ад», как сказал один парень по имени Шекспир, «и выхода из него нет».

Орландо ухмыльнулся, гадая, что подумал бы Уильям, узнав, что один из «ребятишек-янки» на самом деле девушка. Кстати говоря, откуда им знать, что Сладкий Уильям сам не девушка? Или что Флоримель не парень?

— Так что нам делать? — спросила Кван Ли. — Куда идти? Разве нам не следует искать остальных?

— Мы можем делать что угодно, — ответила Флоримель, как раз вернувшаяся из разведывательной прогулки вверх по реке. Рядом с ней шипел и лязгал Т-четыре-Б. — Но от воды некоторое время нужно держаться подальше. Рыбы еще кормятся.

Даже рассказ о том, как устроившие безумную кормежку рыбы потопили их корабль-лист, не смог омрачить хорошее настроение Орландо. Он встал, все еще немного слабый, но чувствуя себя гораздо лучше, чем на протяжении нескольких последних дней, и стряхнул пыль с холщовой набедренной повязки Таргора. Забавно. Если как следует приглядеться (или стать достаточно маленьким), то даже грязь оставляет пыльные следы. Частички грязи, настолько маленькие, что он даже не смог бы их рассмотреть, если бы был нормального размера, терлись друг о друга и измельчались при этом еще сильнее. Он предположил, что процесс будет продолжаться, пока пылинки не уменьшатся до размеров молекул, но даже тогда можно будет отыскать кусочки микроволокна среди молекулярных морщинок. Полная супергнусь, как любит говорить Фредерикс…

— Кто-нибудь представляет, где могут находиться Рени и ее друг… Коббу или как там его? — спросил Орландо. — То есть видел ли их кто-нибудь после того, как они упали в воду?

— Они еще живы.

Все посмотрели на Мартину, которая сидела, прислонившись к камням (точнее было бы сказать, песчинкам, если бы Орландо и остальные были нормального размера). Путешественники сложили из этих камней стену, чтобы укрыться от ночного ветра. Сегодня сим Мартины выглядел уже менее потрепанным и усталым, хотя Орландо и задумался, не создалось ли у него обманчивое впечатление из-за собственного замечательного настроения.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Я… не могу объяснить. Наверное, я их… чувствую. — Мартина с такой силой потерла лицо, что оно даже изменило форму, и Орландо впервые увидел то, что воспринял как истинную меру ее слепоты: он не думал, что незрячий человек сделает жест, выглядящий столь интимно. — Такое не объяснить словами, но для работы с информацией я всегда использовала… невизуальные методы, да. Понимаете? Именно так была задумана и создана моя система. А теперь я принимаю то, чего никогда не принимала раньше: новую и очень странную информацию. Но постепенно, и очень медленно, потому что это болезненный процесс, она начинает обретать определенный смысл. — Мартина повернулась к Орландо. — Вот ты, например. Ты для меня — набор звуков; я слышу, как твоя одежда трется о кожу, как бьется сердце, слышу твое дыхание с примесью… как бы это сказать… побулькивания в легких из-за болезни. Обоняю запахи твоего кожаного пояса, твоего тела и железа твоего меча. Кстати, он немного заржавел.

Орландо посмотрел на меч и смутился. Таргор никогда не оставил бы оружие без ухода, если бы оно побывало в воде. Он набрал горсть микропесчинок и принялся чистить лезвие.

— Но это лишь часть информации, — продолжила Мартина. — Теперь ко мне поступает и другая, но я не могу описать ее словами. Во всяком случае, пока не могу.

— О чем это вы? — с тревогой спросила Кван Ли. — Что к вам поступает?

— Я имела в виду, что не могу выразить свои ощущения словами. Как если бы вы попытались объяснить, что такое цвет, слепому человеку вроде меня.

Она нахмурилась.

— Нет, тут я не права, потому что было время, когда я могла видеть, и поэтому помню, что такое цвет. Но если вы попытаетесь описать «красное» или «зеленое» тому, кто вообще никогда не видел цветов, то как вы это сделаете? Тебя, Орландо, я также могу ощущать как некую рябь в воздухе, но только это не рябь и не в воздухе. Есть нечто такое, что подсказывает мне: предмет в форме Орландо должен находиться где-то рядом. А этот лес я ощущаю как… своего рода числа. Маленькие твердые предметы, миллионы предметов, которые пульсируют и разговаривают друг с другом. Это так трудно выразить словами…

Она покачала головой и прижала пальцы к вискам:

— Вся эта Сеть… она для меня, как река информации. Она несет меня, вертит, почти меня утопила. Но понемногу я начинаю понимать, как в ней следует плавать.

— Хо дзанг! — выдохнул Фредерикс. — Но тоже гнусь порядочная.

— Значит, вы уверены, что Рени и человек-бабуин все еще живы? — спросил Орландо.

— Я могу… да, ощущать их. Еле-еле, как очень далекий звук. Вряд ли они близко. Или же, не исключено и такое, я ощущаю некий… остаток. — Ее лицо стало печальным. — Возможно, я заговорила слишком рано. Быть может, они погибли, а я ощущаю лишь их былое присутствие.

— Значит, ты можешь различать нас своим… сонаром? — сердито, а может, и немного испуганно проговорила Флоримель. — И что еще ты о нас знаешь? Ты умеешь читать наши мысли, Мартина?

Слепая женщина развела руки, словно отражая удар.

— Ну что вы! Я знаю лишь то, что ощущаю, а это говорит о ваших мыслях не больше, чем можно понять по выражению лица или по голосу.

— Так что успокойся, Флосси, — ухмыльнулся Сладкий Уильям.

— Меня зовут не «Флосси». — От эмоций на виртуальном лице Флоримель могло бы скиснуть молоко. — И это дурацкая шутка, если вообще шутка.

— Но кто вы? — спросил Орландо. — И кто каждый из вас? — Все посмотрели на него. — Я лишь хочу сказать, что до сих пор не знаю, кто вы такие. Мы должны доверять друг другу, но ничего не знаем о тех, кому нам следует доверять.

Теперь настала очередь скривиться Сладкому Уильяму:

— Мы ничего не обязаны делать. Я, например, не планирую строить тут карьеру, и мне глубоко начхать, какими скучными и отвратительными вещами вы занимаетесь в свободное время.

— Этого мало, — заявил Орландо. — Слушайте, я скажу вам всю правду о себе. Меня зовут Орландо Гардинер. Мне пятнадцать лет.

— Будет через три месяца, — уточнил Фредерикс.

— Подросток? Какой сюрприз, — Уильям закатил глаза.

— Заткнись. Я хоть что-то пытаюсь предпринять. — Орландо перевел дух, готовясь продолжать, — Мне почти пятнадцать лет. У меня прогерия. Это болезнь, и она очень скоро меня убьет. — Как и в тот день, когда он признался в этом Фредериксу, он ощутил некое возбуждение, холодные брызги после прыжка с высокого трамплина, мысль о котором долго нагоняет страх. — И не говорите, что вам очень жаль, потому что важно не это. — Уильям приподнял брови, но промолчал. Орландо торопливо заговорил дальше: — Я многие годы играл в сетевые игры и стал очень опытным игроком. Потом… была одна причина… я случайно узнал про все это. Я не знаю никого, кто заболел бы из-за пребывания в Сети, но сейчас я намерен заняться именно этим, и… и для меня это стало самым важным делом.

Договорив, он ощутил, как пылают от волнения его реальные щеки, и понадеялся, что это не проявилось на виртуальном лице. Все молчали.

— Меня зовут Сэм Фредерикс, — заговорил наконец его друг, прервав неловкое молчание. — И мне тоже пятнадцать лет… но уже полных пятнадцать. — Фредерикс почти застенчиво улыбнулся Гардинеру. — Я здесь потому, что меня взял с собой Орландо. Но я застрял здесь точно так же, как если бы проник сюда, чтобы кого-то спасти. Фенфен, пожалуй, я здесь и в самом деле, чтобы кого-то спасти. Себя. Нас.

Несмотря на смущение, которое Орландо испытал, когда уточнили его возраст, он не стал отмечать, что Фредерикс кое о чем умолчал. Как и остальные, Сэм будет носить то лицо, какое хочет.

— А я Мартина Дерубен, — сказала слепая женщина. — Занимаюсь научными исследованиями. Ослепла в восемь лет. Несчастный случай. Живу одна в От-Лангедоке на юге Франции, неподалеку от Тулузы. Я пришла вместе с Рени, !Ксаббу и Мюратом Сагаром Сингхом, который был убит, когда мы вошли в Сеть Иноземья. — Она кивнула, словно ставила знак препинания в сухом изложении фактов. Орландо уловил пропуски и в ее рассказе, но снова не стал задавать вопросы.

— Хрень все это. — Т-четыре-Б скрестил руки на угловатой груди. — На фига вам знать все про меня? Вы чо, из сетевых новостей?

— Боже праведный. Я и то могу говорить по-английски лучше него, а это не мой родной язык, — прокомментировала Флоримель.

— Просто скажи, что ты здесь делаешь, — взмолился Орландо. — Как твое настоящее имя?

— Фиг вам, а не имя. — Робот оскалился, насколько это было возможно в мультяшной хромированной боевой маске. — Я здеся из-за своей тени — моего зизза.

— О ком это он? — изумилась Кван Ли.

— Приятель, с которым он корешится, — перевел Орландо, испытывавший восхищение парня из богатой семьи к жаргону Очкариков.

— Не приятель, нет, — возмутился Т-четыре-Б. — Он моя тень — мы из одной коробки.

— Они… гм-м… нечто вроде как из одной банды, — пояснил Орландо единственной в группе сертифицированной бабушке. — А что случилось с твоим другом, Т-четыре-Б?

— Пришел в тот хренов дворец это узнать, скажешь, нет? — буркнул робот. — В госпитале мой зиззи. Нашли почти дохлым на полу в его хибаре. Думал, его зарядом шарахнуло, но он был воткнут в мамапапину сеть.

Орландо все больше ощущал нелепость ситуации, но тем не менее стоически перевел:

— Он говорит, что его друг в госпитале, совсем как брат Рени. Когда его нашли, то сперва подумали, что мозг поврежден «зарядом», но парень был подключен к обычной Сети.

— Кстати, а «Т-четыре-Б» — это разве не один из видов «заряда», мой дорогой Бабах? поинтересовался Сладкий Уильям.

— Да ты сечешь. — В голосе робота появилось нечто вроде мрачного восторга. — Слишком смачный заряд этот «Т-четыре-Б». Летишь на небеса прямиком. Мое имя — моя слава, усек?

— Господи, помилуй нас, — сказал Уильям. — Да он же «зарядник». Просто блеск, верно?

Робот продемонстрировал шипастый кулак:

— Вот он блеск, козел.

— О, прекратите. — Хорошее настроение, с которым Орландо начал утро, начало таять. Да и солнце уже клонилось к закату. — Кван Ли?

— Разве не все еще слышали мою печальную историю? — Она обвела спутников взглядом, но никто не отозвался. — Это случилось с моей внучкой. — Кван Ли помолчала. — Джинь, мой милый котеночек, радость моя… Она тоже… заснула, как брат Рени, как… друг этого человека. Я долго и упорно пыталась найти причину. — Казалось, ей неприятно, что все ее слушают. — Я живу в Новом Каулуне, в Гонконге, — добавила она. — Разве этого недостаточно для рассказа о таких, как я? Я очень, очень старая.

Орландо улыбнулся, но засомневался, что она и во время поисков истины была такая же робкая и вежливая — не очень-то ей было легко продвигаться вперед до самого Иноземья, когда вся семья твердила, что старуха ведет себя бессмысленно и глупо.

— Кто еще?

— Я делаю это только поэтому, что на реке пока еще опасно, — заявила Флоримель. — При иных обстоятельствах вы не уговорили бы меня тратить время на болтовню, когда нас ждут дела. И я не считаю слишком важной информацию о том, кто мы есть. — Последнее слово она ехидно выделила. — Мое имя знаете. Фамилия значения не имеет. Родом я из Баден-Вюртемберга. А сейчас живу возле Штутгарта.

Орландо подождал, но продолжения не последовало.

— И это все?

— А что еще вам надо знать?

— Почему вы здесь? — На сей раз вопрос задал Фредерикс. — И где обучились тому, что проделали с Орландо? Вы врач или кто?

— У меня есть определенное медицинское образование, но я не врач. И хватит об этом.

— Но почему вы здесь? — повторил вопрос Орландо.

— Ну сколько можно спрашивать?! — Лицо сима Флоримель раздраженно нахмурилось. — Я здесь потому, что мой друг заболел. Можете спрашивать и дальше, но ответов не будет.

Орландо повернулся к мужчине в черном:

— А ты?

— Обо мне ты уже знаешь все, что нужно, приятель. Как там выразился Бабах в своей бесконечной мудрости: «Мое имя — моя слава»? Что ж, как раз это у тебя и есть — мое имя, мое лицо. И пусть даже ты подцепил экзотическую болезнь из мыльной оперы и мы все тебе сочувствуем, это не повод для откровений. Больше я ничего не скажу. — Уже привычный ехидный тон Уильяма пропал. Создавалось впечатление, что он и Флоримель готовы драться, но не выдать больше ни слова информации о себе.

— Что ж, пожалуй, это лучше, чем ничего. Итак, что мы станем делать? — Орландо взглянул на зеленую речную гладь. — Отправимся вниз по течению? И если решим плыть по реке, то на чем? Наш корабль, то бишь лист, утонул.

— Наверное, нам надо отправиться на поиски Рени и ее друга, — сказала Кван Ли. — Они могут нуждаться в помощи.

— А я очень сомневаюсь, что кучке людей ростом с апельсиновое зернышко следует тратить время на поиски других таких же коротышек. К тому же неизвестно, здесь ли они вообще, — заявил Сладкий Уильям. — Может, вы и тащитесь, когда вас кто-то жрет, но я предпочитаю получать удовольствия, особенно мазохистского толка, в более утонченном виде.

— Нам нужно держаться поблизости от реки, правильно? — уточнил Фредерикс. — Только так мы выберемся из этого мира и попадем в другую симуляцию.

— Что ж, я голосую за то, чтобы убраться отсюда. И чем скорее, тем лучше, — предложил Уильям.

— Первая умная мысля от тебя. — Т-четыре-Б энергично кивнул. — Короче, сваливаем отсюда. Снова к рыбе в брюхо? Фигли.

— Вот, значит, как? — гневно вопросил Орландо. Собственная уязвимость обострила его чувства. — Просто сделаем отсюда ноги и бросим Рени и ее друга? А если они ранены или заблудились?

— Послушай, дорогуша, — прорычал Уильям, — во-первых, тебе следует научиться различать реальную жизнь и приключенческую игру. Насколько нам известно, они мертвы. Насколько нам известно, в любой момент из-за угла может выскочить какая-нибудь уховертка размером с автобус и поотрывать нам головы, и тогда мы тоже погибнем. Умрем по-настоящему. Это тебе не сказочка про эльфов.

— Знаю, что не сказочка, — Ответив, Орландо пожалел, что это не игра. Будь он настоящим Таргором и происходи разговор в Срединной Стране, настал бы момент для серьезной схватки. — В этом-то все и дело. Они в беде. Рени и ее друг ввязались в эту историю вместе с нами. А если ты еще не заметил, то нас здесь не так много, чтобы разбрасываться верными товарищами.

— Думаю, в словах Орландо есть смысл, — поддержала его Кван Ли.

Тут к спору подключились Фредерикс и Т-четыре-Б, хотя в общем гвалте их почти никто не слышал. У Орландо возникло сильное желание заткнуть уши пальцами. Неужели вокруг него взрослые?

—  Прекратите! — хрипло крикнула Мартина. Все смолкли, остановленные как ее возгласом, так и прозвучавшей в ее словах очевидной болью. — Возможно, мы сумеем найти компромисс. Как сказал Орландо, нам понадобится лодка. Может, кто-нибудь начнет ее делать, а другие тем временем отправятся на поиски наших потерявшихся друзей?

— Дзанг, точно! Я могу сделать лодку, — заявил Фредерикс — Я ведь уже делал лодку, когда мы были на острове. И она плавала, верно, Орландо?

— Да, конечно. И продержалась на воде почти половину пути. Фредерикс вознаградил его, ущипнув за плечо.

— Вот и прекрасно, — подытожила Мартина. — Что касается меня, то я присоединюсь к тем, кто займется поисками. В изготовлении лодки я мало чем смогу помочь.

Ее вызвались сопровождать Кван Ли и Флоримель. После долгих споров Сладкий Уильям и Т-четыре-Б решили собирать материал для изготовления лодки.

— В конце концов, — отметил Уильям, — невелика разница, когда тебя слопают, во время поисков или во время строительства.

— Мы вернемся до заката, — пообещала Мартина.

— Ладно, но если вернетесь после заката, постарайтесь не шуметь, как большое насекомое, а то мы можем случайно проткнуть вас чем-нибудь острым, — предупредил Уильям.

Одним делом было строить тростниковый плот вместе с Фредериксом — на протяжении почти всего процесса Орландо пребывал почти при смерти, и если чем-то и помогал, то под руководством Фредерикса. Теперь же он оказался членом «комитета четырех», где каждый тянул одеяло на себя. Фредерикс хотел строить новый плот, но Уильям отметил — весьма правильно, как пришлось признать Орландо, — что даже большой плот не окажется достаточно велик или не будет иметь необходимую осадку, чтобы удерживать всех на плаву. При их нынешних размерах даже небольшая рябь на воде покажется путникам жутким морским штормом. Однако Фредерикс проявил свое обычное упрямство. Он считал, что эксперимент с плотом уже однажды удался — хотя, как ранее отметил Орландо, даже этот вывод зависит от того, как оценивать результат, — и что у них нет ни инструментов, ни материалов, чтобы смастерить что-либо более сложное. В этом Орландо с другом согласился.

Разногласия быстро превратились в шквал взаимных обвинений, пока Т-четыре-Б случайно не сделал наилучшее предложение дня и план не начал претворяться в жизнь. Во время краткого затишья, когда спор превратился в более или менее спокойное обсуждение, робот сказал, что на самом деле им нужен всего-навсего их старый лист. Несколько минут спустя, когда Орландо надоело работать посредником между Фредериксом и Сладким Уильямом и он уставился на гигантский древесный ствол, возвышающийся над берегом подобно цилиндрическому утесу, ему вспомнились слова Т-четыре-Б.

— Погодите, — сказал он. — Может, нам действительно нужен наш старый лист. Или другой лист.

— Конечно, нужен, — поддакнул Сладкий Уильям, закатывая глаза. — И от первого же толчка он перевернется, как перевернулся прежний, а остаток пути до реального мира нам придется проплыть. Весело будет, правда?

— Да ты послушай. Мы можем сделать плот, как предложил Фредерикс, но поместить его на лист — как палубу. Это придаст ему… как же это называется?..

— Оттенок кича? — предположил Уильям.

— Структурную целостность. Плот укрепит стенки листа. И тогда мы сможем прикрепить еще и балансиры, как на гавайских каноэ. Понтоны… так они называются? Они не дадут листу перевернуться.

— Гавайские каноэ? — Уильям невольно улыбнулся, подрагивая уголками узких губ. — Точно чокнутый парень. Ты что, так всю жизнь и прожил в фантазийных мирах?

— А мне нравится, — неожиданно заявил Т-четыре-Б. — Клевая получится лодка. И не кувырнется.

— Что ж, может быть. — Уильям приподнял бровь. — Понтоны, говоришь? Допустим, попытка — не пытка. Хуже не будет. То есть не будет, пока не утонем.

Солнце стояло высоко над головой, уже пройдя меридиан и клонясь к точке заката где-то на другом берегу реки. Орландо выяснял, сколько еще должно пройти времени, прежде чем он вернется к своему нормальному физическому уровню. То ли такторные параметры здесь были установлены на более низкие значения, то ли некоторые из сверхчеловеческих характеристик Таргора не транслировались в Сеть Иноземья. Знаменитой неутомимости варвара он здесь точно лишился: Орландо истекал виртуальным потом и страдал от весьма реальных болей в каждом суставе и мускуле.

Фредерикс тоже не выказывал особой радости — во всяком случае, лицо его сима было покрасневшим и усталым. Заколотив в стенку листа последнюю поперечину и орудуя вместо молотка песчинкой размером с два его кулака, Сэм выпрямился:

— Теперь можно класть настил.

Орландо подал знак Т-четыре-Б, проворно перебрался через край листа и спрыгнул на прибрежный песок. На сей раз они выбрали лист поменьше того, на котором приплыли сюда, но чтобы приволочь даже такой лист на берег, команда потратила почти все утро. И еще Орландо казалось, что он несколько дней орудовал мечом, чтобы нарубить достаточное количество похожих на бамбук травяных стеблей, из которых предстояло сплести каркас настила.

Уильям, связывавший стебли тонкими травинками в грубый настил, был вынужден отпиливать лишние концы травинок зазубренным камнем, и эта работа тоже не доставляла ему удовольствия.

— Какому идиоту пришла в голову сия идея? — спросил он, когда к нему подошли Орландо и Т-четыре-Б. — Если мне, то возьми эту тяжелую штуковину и врежь вражине как следует.

У Орландо уже не осталось ни настроения, ни сил смеяться над шутками — даже над глупыми, которые прежде помогали ему в тяжелой работе. Он что-то буркнул, потом наклонился и ухватился за край настила. Через секунду Т-четыре-Б, крякнув от натуги, приподнял другой край.

— Господи, раскудахтались, как две тасманийские прачки. — Сидевший на песке Уильям поднялся и подошел к дальнему краю настила. — Вы тянете, я толкаю.

Орудуя втроем, они перетянули настил через загнутый край листа, а затем, помогая себе руганью, более или менее уложили на место.

— Закончили, да? — с надеждой вопросил Т-четыре-Б.

— Нет, — Фредерикс задумчиво пожевал нижнюю губу. — Настил надо привязать к поперечинам. А потом отрезать что-нибудь длинное и соорудить понтоны Орландо.

— Это не мои понтоны, — прорычал Орландо. — Мне понтоны не нужны. Они нужны лодке.

Уильям поднялся черным пугалом. Налетавший с реки ветерок трепал кисточки и бахрому на его одежде.

— Вы двое привязывайте настил. А я пойду поищу тростник для долбаных балансиров. Но когда ты отдохнешь, друг мой Орландо, то пойти и срубить тростник придется тебе. В конце концов, именно ты явился на пикник с мечом.

Орландо устало кивнул.

— А тебе, Бабах, хорошо бы пойти со мной, — продолжил Уильям. — Если на меня набросится нечто многоногое, ты отгонишь его своими металлическими кулачищами.

Робот покачал головой, но все же неуклюже поднялся и побрел за удаляющимся черным клоуном.

Орландо посмотрел им вслед, испытывая далеко не полное удовлетворение. Как ни крути, но в одном Сладкий Уильям оказался прав: окажись они сейчас в приключенческой игре, Орландо мог бы полагаться на союзников с четкими и полезными качествами — быстротой, ловкостью, силой, магическими способностями. А сейчас, если не считать способностей, проявившихся у Мартины, единственным реальным умением их группы было, похоже, умение смешно выглядеть и одеваться.

Он уселся, дожидаясь, пока его — неизбежно — позовет Фредерикс, но слишком усталый, чтобы подойти самому. Две гигантские мухи, похожие на старинные самолеты, спикировали с высоты и сделали бочку над чем-то для них соблазнительным на берегу, чуть выше по течению. От шума огромных крыльев воздух вибрировал все сильнее, пока думать стало невозможно. Мухи оказались по-своему красивы: глянцевитые тела радужно переливались в солнечных лучах, а быстро работающие крылья создавали почти невидимое сверкание.

Орландо вздохнул. Все Иноземье по сути своей замкнуто. Если бы это была игра, то у нее были бы правила, а ходы к победе пусть не легко, но просчитывались бы. В играх есть смысл. Как выразила эту мысль малышка Зунни из Озлобышей? «Убей монстра, найди сокровище, заработай призовые очки». Пусть не очень-то похоже на реальную жизнь, да только кому нужна эта реальная жизнь? Или даже этот ее эксцентричный вариант? Ни правил, ни целей и никакого представления о том, с чего начать.

— Эй, Гардинер, ты так и будешь валяться на солнышке или все же поможешь мне доделать лодку?

Орландо встал, снова вздохнув. И что они успели узнать такого, что хотя бы чуть-чуть приблизило их к цели? Только то, что они каким-то образом застряли в Сети Иноземья, что необходимо выжить до тех пор, пока Селларс их отсюда не вытащит. Что где-то, неизвестно в какой из симуляций, бегает парень, которого зовут Джонас, и Селларс хочет, чтобы они его отыскали.

— Иголка в стоге сена размером с галактику, — пробормотал Орландо, забираясь на лист.

Фредерикс взглянул на него и нахмурился:

— Тебе нельзя так долго сидеть на солнце. У тебя от этого крыша едет.

Прошел еще час, но никто из ушедших не вернулся. Солнце опустилось за пирамиды деревьев, отбрасывая на берег огромные полотнища ранней ночи. Лист-кораблик лежал в одном из них, а к вечеру стало почти холодно. Орландо, радуясь такой перемене, волочил к лодке очередную длинную тростину, которой на мелководье можно будет орудовать как шестом, когда из-под кучи камней с шипением выползло нечто большое. Перепуганный Фредерикс предупреждающе крикнул, но Орландо уже заметил краем глаза темный расплывчатый силуэт. Он мгновенно бросился в сторону, перекатился и вскочил — без тростины, но уже с мечом в руке. Сердце бешено колотилось.

В длину сороконожка раз в пять-шесть превышала рост Орландо — тускло-коричневая, припорошенная комочками земли. Она приближалась к нему как-то странно, боком, вынуждая отступать. Если бы не это движение, насекомое оказалось бы почти неразличимо на окружающем фоне, и Орландо возблагодарил судьбу хотя бы за остатки дневного света.

Вдоль тела существа неожиданно пробежала волна, зашуршали хитиновые пластины, и передняя половина тела сороконожки на секунду поднялась над землей. Орландо показалось, что он заметил чуть ниже рта выдвинувшиеся поршнями шипы, и внезапно со страхом вспомнил, что эти насекомые ядовиты. Передние конечности ударились о землю, и монстр бросился к Орландо на десятках сегментированных ног, напоминая клыкастый вагон монорельса. Фредерикс что-то кричал, однако Орландо сейчас было не до него. Накопленный годами опыт Таргора за долю секунды породил в голове тактическую схему. Это не существо с высоким брюхом, которое можно поразить снизу, как грифона или почти всех драконов. Правда, имея столько ног, оно может нанести боковой удар очень быстро. Не исключено, что даже быстрее, чем Орландо успеет отскочить.

Топоча ногами как небольшое бегущее стадо, сороконожка напала. Присевший на корточки Орландо прыгнул в тот момент, когда зверюга попыталась ухватить его передними конечностями и подтянуть ко рту. Он приземлился ей на голову и успел нанести колющий удар — как и надеялся, в глаз, — прежде чем насекомое яростно взбрыкнуло и сбросило его. Орландо сильно ударился и поднялся настолько быстро, насколько позволили ноющие мускулы. Фредерикс наблюдал за схваткой с листа, мучаясь от бессилия, но Орландо не представлял, чем смог бы ему помочь безоружный друг.

Когда Орландо попятился, огромное насекомое изогнулось полукругом, отслеживая его перемещение передней половиной тела — задняя при этом оставалась на месте. В поведении сороконожки не было даже намека на чувства или мысли, как это было присуще большинству антропоморфных существ Срединной Страны. Она была просто охотником, машиной убийства, а человек подошел в сумерках слишком близко к ее убежищу.

Орландо наклонился и поднял оброненный шест — жесткий травяной стебель вдвое длиннее своего обладателя. Вряд ли им можно пронзить хитиновую броню сороконожки, но с его помощью, возможно, удастся удерживать ее на расстоянии, пока Орландо не придумает, как действовать дальше. Как быстро обнаружилось, единственная проблема заключалась в том, что он не мог держать шест и меч одновременно. Когда сороконожка начала новую боковую атаку, Таргор опустил шест и сунул меч за пояс.

Он успел приподнять шест как раз настолько, чтобы направить его в голову насекомого. Шест с такой силой уперся где-то возле рта чудовища, что Орландо скользнул бы вдоль древка прямо к ядовитым клыкам, если бы не вонзил другой конец шеста в землю. Тростинка согнулась, но не сломалась. Сороконожка, остановленная чем-то для нее невидимым, вздыбилась, клацая челюстями и оторвав от земли три первые пары ног. Шест выпрямился и соскочил. Освободившись, насекомое с глухим стуком упало, шипя еще громче.

Орландо отвел стебель, подыскивая новую позицию для обороны. Дальний конец шеста оказался обгрызен в щепки. Сороконожка снова двинулась вперед, на сей раз осторожнее, но явно не собираясь отправиться на поиски более сговорчивого ужина. Орландо устало выругался.

— Я вишу наших! — крикнул Фредерикс. — Они возвращаются!

Орландо тряхнул головой и постарался отдышаться. Если у его спутников не припрятан за пазухой некий больший секрет, сложно представить, как их возвращение сможет изменить ситуацию. Убийство чудищ было привычной работой для Орландо, который стал в этом деле одним из лучших. Или это Таргор был одним из лучших?..

«Господи, что за чушь я несу? — мелькнуло у Орландо в голове, когда он снова поднял шест и принял оборонительную стойку. В темной яме рта насекомого пощелкивало что-то острое. — Уже не могу отличить одну нереальность от другой».

Он сделал повторный выпад в голову, но на сей раз не успел упереть нижний конец шеста в землю. Насекомое бросилось в атаку, и длинный стебель скользнул по тускло-коричневому панцирю, застряв между передними ногами наподобие палки, воткнутой между спицами велосипедного колеса. Орландо вцепился в шест, его дернуло и швырнуло в сторону. Приземлился он неудачно — от удара перехватило дыхание. Большой многоногий силуэт развернулся под прямым углом, приблизился на несколько шажков и навис над противником, опираясь на крючковатые, загнутые внутрь ноги, похожие на жадные пальцы великанской руки. Орландо стал отползать на спине, но то была лишь безнадежная попытка спастись.

Сороконожка приподнялась и вытянулась. Ее челюсти сомкнулись в воздухе над Орландо как убийственный штамповальный пресс. Далекий голос Фредерикса превратился в бессмысленный визг, быстро исчезая в нарастающей волне чистого звука, огромной бури, медленного взрыва, но все звуки зарождались где-то далеко и не имели смысла, когда Орландо с трудом поднимал тяжелый шест — и последний раз. В этот момент растянувшегося времени над ним нависла Смерть. Вселенная почти остановилась, дожидаясь, пока пройдет заключительная секунда.

А потом эта секунда навалилась мраком и ветром. Над головой громыхнул холодный гром, вертикальный ураган сплющил тело и наполнил воздух жалящей слепящей пылью. Орландо завопил, зная, что в любой момент в него могут вонзиться ядовитые клыки. Что-то ударило его по голове, перед глазами сверкнули звезды.

Ветер ослабел. Тьма немного рассеялась. Фредерикс все кричал.

Орландо открыл глаза. Прищурившись, он всмотрелся в клубящуюся пыль, с удивлением обнаружив, что пока еще жив в этом мире. Камни толщиной с его бедро покатились мимо, в то время как невероятно огромный черный силуэт, похожий на негатив ангела, взмыл в небо. В его когтях извивалось нечто гибкое, буйное и относительно небольшое.

Когтях.. То была птица. Птица размером с пассажирский реактивный лайнер, с космический челнок — даже больше! Взрывная сила ее крыльев, придавившая Орландо невидимым столбом воздуха, переместилась, когда птица накренилась и полетела прочь, унося в когтях беспомощно извивающуюся сороконожку, чтобы накормить ждущих в гнезде птенцов.

— Орландо! Эй, Орландо! — негромко позвал Фредерикс откуда-то издалека. Но что значил его голосок по сравнению с восхитительным зрелищем неминуемой смерти, уносящейся в вечернее небо. — Гардинер!

Орландо взглянул на береговой обрыв, где стояли Сладкий Уильям и Т-четыре-Б, выронив охапки тростника и с изумлением пялясь на быстро улетающую птицу. Потом повернулся, отыскивая взглядом Фредерикса и корабль. Однако они исчезли.

На мгновение у Орландо замерло сердце, но он гут же увидел, что новое плавсредство, на постройку которого было затрачено столько усилий, а вместе с ним и Фредерикс, лишь переместились и находятся теперь довольно далеко. Когда в голове Орландо сложилась по кусочкам вся информация, до него дошло, что лист плывет по реке, сброшенный в воду ветром от птичьих крыльев, и медленно дрейфует к полосе быстрого течения. Фредерикс, оказавшийся на борту в одиночестве, подпрыгивал, размахивал руками и кричал, но уже сейчас слов было почти не различить.

Ошеломленный, Орландо взглянул на обрыв. Оба его товарища наконец-то оценили ситуацию, в которой оказался Фредерикс, и теперь со всей возможной скоростью спускались на поросший мхом берег. Тем не менее до воды им предстояло бежать примерно минуту, а Фредерикса уже секунд через двадцать подхватит течение и навсегда унесет вдаль.

Выставив шест на манер копья, Орландо помчался вдоль берега. Он бежал к выступающему мысу, надеясь, что Фредерикс сумеет ухватиться за конец протянутого ему стебля, но, оказавшись на месте, понял, что не смог бы дотянуться до друга и тремя такими шестами. Лист пока вертелся в водовороте на границе между быстрым течением и спокойной прибрежной водой. Орландо взглянул на друга, потом на Сладкого Уильяма и Т-четыре-Б — все еще далекие фигурки, бегущие по берегу. Потом повернулся, спустился на мыс, разбежался и прыгнул в воду.

Он едва не погиб, хотя вода была относительно теплая. Когда Орландо почти уже выбился из сил и гадал, что случилось с его ногами (он перестал их ощущать), Фредерикс протянул руку и поймал плавающий в воде стебель. Орландо как раз пришел к выводу, что путешествие в виртуальную вселенную ради того, чтобы утонуть, — странный способ самоубийства для человека с неизлечимой болезнью, но в этот момент в воду рядом с ним плюхнулся обгрызенный сороконожкой конец шеста, едва не ударив пловца по голове.

— Хватайся! — крикнул Фредерикс.

Орландо ухватился за шест, а приятель помог ему перебраться через край листа и уложил на помост, который они сплетали почти весь день. У Гардинера, с которого капала вода, хватило сил только на то, чтобы, дрожа, свернуться калачиком под бортом, прикрывавшем пассажиров от вечернего ветра. Река уносила друзей все дальше от берега и двух изумленных спутников.


— Оно твое, Скоурос, — сказала сержант. — Дело Мерапануи. Можешь посмотреть в собственном компьютере: уже загружено.

— Спасибо. Вы настоящий друг, — ехидно произнесла Каллиопа Скоурос. Чтобы избежать любых намеков на дружеские отношения, она еще и поджала нижнюю губу. — Это дело так долго валялось в архиве, что начало попахивать.

— Ты хотела получить дело, и ты его получила. — Сержант потерла руки, словно умывая их. — И не надо винить меня в собственных амбициях. Просмотри дело, вызови свидетелей…

— Если кто-нибудь из них еще жив.

— …Вызови свидетелей и проверь, не вспомнит ли кто что-нибудь новенькое. А потом, если хочешь, сбрось дело обратно в «Нераскрытые». Как пожелаешь. — Она подалась вперед и прищурилась. Каллиопа задумалась, оправдала ли надежды сержанта операция по изменению формы роговицы. — И (я сейчас говорю от имени всей полиции Большого Сиднея) больше не заявляй, что мы тебе никогда ничего не поручали.

Детектив Скоурос встала.

— Спасибо за эту резиновую косточку, о славная хозяйка. Я уже помахиваю хвостом в вашу сторону.

— Топай из моего кабинета, ладно?


— Дело наше, и оно упаковано, — объявила Каллиопа, опуская мускулистое тело на сиденье. Воздушные клапаны ее кресла зашипели.

— То есть? — Стэн взглянул на напарницу поверх старомодных очков. В Стэне все было старомодным, даже имя. Каллиопа до сих пор не могла представить, каким родителям пришло в голову назвать ребенка «Стэнли» в двадцать первом веке.

— Упаковано. Выжато. Короче, безнадега.

— Значит, это наверняка дело Мерапануи.

— И никакое другое. Оно наконец-то выделено из расследования по Реальному Убийце, но вряд ли здесь проведена хоть какая-то работа. Делу уже пять лет, но, как мне кажется, его лишь просмотрели, прогнали параметры через их модель преступления, а потом снова выбросили в архив.

Партнер сплел пальцы:

— Так что? Знаменитая сыщица уже раскрыла дело Мерапануи, или мне тоже можно на него взглянуть?

— Ты и сарказм несовместимы, Стэн Чан. — Каллиопа включила настенный экран и вывела на него пиктограммы файлов, объединенные в древовидную структуру. Файл с делом появился в активном окне, и она развернула его на весь экран. — Полли Мерапануи. Пятнадцать лет. На момент убийства проживала в Когаре, но родилась на севере страны. Полагаю, она из племени тиви.

Стэн на секунду задумался:

— Они живут… на острове Мелвилл?

— Да. Бездомная с тех пор, как в тринадцать лет сбежала из родительского дома. Если не считать бродяжничества, у полиции на нее почти ничего нет. Несколько задержаний за кражи в магазинах, два за агрессивное поведение. Один раз просидела несколько дней за решеткой за приставание к мужчинам, но в деле отмечено, что ее виновность в этом инциденте не окончательно доказана.

Стэн приподнял бровь.

— Знаю, знаю. Удивительно, если подумать. — Каллиопа вывела на экран изображение. На них смотрела девушка в запятнанной рубашке, с круглым лицом, казавшимся слишком большим для худенькой шеи, широко распахнутыми испуганными глазами и темными вьющимися волосами, зачесанными набок и стянутыми в простой узел. — Так она выглядела, когда ее арестовали.

— Для тиви у нее слишком светлая кожа.

— Думаю, чистокровных тиви сейчас уже не осталось. А нас, чистокровных греков, осталось чертовски мало.

— Я-то думал, что твой дедушка был ирландцем.

— Мы сделали его почетным греком..

Стэн откинулся на спинку и свел кончики пальцев:

— Почему же тогда команда, работающая по Реальному Убийце, вытащила дело Мерапануи из полузабытого файла?

Каллиопа щелкнула пальцами и вывела на экран фотографии с места убийства. Приятного на них было мало.

— Радуйся, что на наш экран нельзя вывести панорамное изображение, — заметила Каллиопа. — Очевидно, характер и количество ран (они полагают, что убийца орудовал большим охотничьим ножом типа «цейссинг») оказались в некоторых отношениях сходными с работой мистера Реального. Но произошло все на три года раньше первого известного убийства, совершенного Реальным.

— А есть причины, по которым они отказались от этого дела?

— Отсутствие сходства между расположением ран на теле. Кстати говоря, все жертвы Реального были потомками белых европейцев, из среднего класса или из верхушки. Все убиты в общественных местах, где хотя бы теоретически имелись определенные электронные устройства безопасности, но они всегда по той или иной причине оказывались неисправны. Да опусти ты свою проклятую бровь! Конечно, это весьма странно, но это не наше дело. А убийство Полли — наше.

— Скажи-ка, почему ты вообще попросила именно дело Мерапануи? Ведь это не проститутка, приконченная клиентом, это преступление по страсти, одноразовое. Если нам нужны случайные убийства, то на улицах их случается по нескольку за день.

— Да? — Каллиопа шевельнула поднятым пальцем и переключилась на другой набор снимков с места убийства, изображающих лицо жертвы крупным планом.

— Что это у нее с глазами? — негромко спросил вдруг Стэн.

— А это не глаза. Это камни. Убийца затолкал их в глазницы.

Стэн отобрал у коллеги перчатку управления и увеличил изображение, потом молча вглядывался в него секунд десять.

— Ладно, это не заурядное убийство во время грабежа, — признал он. — И все же мы имеем дело с преступлением пятилетней давности, пережившим краткий момент ошибочной славы, когда все выглядело так, что злодей может оказаться серийным маньяком, о котором будут кричать во всех новостях. Однако в действительности, Скоурос, это лишь объедки со стола других копов.

— Лаконично и все же блистательно образно. Мне нравится твой стиль, большой парень. Тебе не нужен напарник?

Стэн нахмурился:

— Полагаю, это покруче, чем заниматься наркодилерами и «зарядниками».

— Нет, не лучше. Дело дерьмовое. Но оно наше.

— Знаешь, Скоурос, моя радость воистину безгранична.


По рабочим дням ей предстоял нелегкий выбор между возвращением домой или в вагоне надземки, или в маломощном служебном электромобиле. Но, хотя из-за городских пробок вождение отнимало больше времени, в машине было все же тише.

Авточтец продирался сквозь заметки по делу Мерапануи, спотыкаясь на именах некоторых свидетелей азиатского или аборигенского происхождения. Кстати, и свидетелей-то оказалось весьма немного. Убийство произошло неподалеку от подвесного «жилища-улья» под одной из главных секций Большого западного шоссе, но если сквот и был до этого густо населен, то ко времени обнаружения тела опустел. Люди, живущие в таких местах, прекрасно понимали, что если полиция обратит на них внимание, ничего хорошего из этого не выйдет.

Снова вслушиваясь в подробности дела, Каллиопа старалась выбросить из головы все предубеждения и просто анализировать информацию. Разумеется, делать это было почти невозможно, особенно когда тебя со всех сторон отвлекают потоки машин, перемещающихся судорожными рывками от светофора к светофору под яркими оранжевыми лучами предзакатного солнца.

Начнем с того, что она уже мысленно называет убийцу «он». Но почему это обязан быть мужчина? Даже несмотря на относительную непродолжительность своей карьеры, Каллиопа достаточно долго занималась убийствами в Сиднее и знала, что женщины тоже могут оборвать чью-то жизнь, причем с удивительной жестокостью. Правда, такое эксцентричное, требующее железных нервов издевательство над телом… на такое наверняка способен только мужчина. Или она опять скатывается к предвзятости?

Не так давно, всего несколько лет назад, группа людей в Соединенных Штатах (на северо-западе тихоокеанского побережья, если память ее не подводит) заявила, что поскольку большая часть социального насилия производится мужчинами, и поскольку есть факты, указывающие на то, что у некоторых мужчин присутствует генетическая предрасположенность к агрессии, то мальчики, имеющие такие гены, должны подвергаться принудительной генной терапии in utero, то есть еще до рождения. Противники этой группы долго и громко кричали о том, что закон предлагает нечто вроде генетической кастрации, наказание за преступление, заключающееся лишь в том, что ты мужского пола, и дебаты постепенно выродились во взаимные оскорбления. А вообще-то жаль, решила Каллиопа. Она насмотрелась достаточно жутких кровопролитий, учиненных почти исключительно молодыми мужчинами, чтобы получить повод задуматься, натянута ли теория, поднятая на щит сторонниками предлагаемого закона.

Когда она поделилась со Стэном своими выводами, тот назвал ее фашиствующей лесбиянкой-мужененавистницей. Но ухитрился сделать это вежливо.

Да, ей, несомненно, следует избегать предположений, не основанных на фактах, но ей также нужно мысленно сосредоточиться на убийце, вычислить мерзавца до того, как она сумеет обнаружить его — или ее. А сейчас следует довериться инстинктам. Все указывает на дело рук мужчины, причем извращенца, так что, пока она не наткнется на ошеломляющее доказательство противоположного, человек, которого они ищут, останется «им».

Однако, если не считать предположения, что убийца — мужчина, зацепок очень немного. Никаких следов сексуального насилия, и даже аспект убийства как эквивалента секса выглядит весьма смазанным. Во многих отношениях все напоминает скорее ритуал, чем убийство.

Ритуал. В слове ощущалась вибрация, а Каллиопа научилась доверять той части своей личности, которая улавливала резонансы подобного рода. Ритуал. Эту мысль следует отметить.

Во всем прочем зацепок практически нет. Убийца не столь тщательно позаботился о том, чтобы замести улики, как это делал Реальный Убийца, но смерть настигла Полли Мерапануи фактически под открытым небом. Преступление произошло под бетонной эстакадой, ветер вымел все так, что полезных следов не осталось, и не помог даже безумно дорогой всасыватель частиц «ФорВак». Убийца был в перчатках, а Полли, если и сопротивлялась, так и не прихватила ногтями частичку его тела.

«Ах, если бы оказалось истиной старинное суеверие, — уже не в первый раз за свою карьеру подумала Каллиопа, — и в глазах умирающего действительно застывало бы изображение того, что он видел перед смертью».

Кстати, возможно, убийца в это верил. И это объясняет камни в глазницах.

Авточтец все еще бормотал, равнодушный, как часы. Вдалеке, над рекой габаритных огней, смазанным пятнышком появился указатель, обозначающий нужный съезд с автострады. Каллиопа стала перестраиваться в левую полосу. Никаких физических улик. Жертва — настолько ничтожная и несущественная, какой только может быть человек. Горстка бесполезных свидетелей (в основном бродяги и малоразговорчивые родственники). И воистину отвратительный, никогда прежде не встречавшийся modus operandi. [6] Стэн прав. Им подсунули чей-то висяк. И все, что в этом деле было полезного, уже успели высосать.

Но девушка, не обладавшая ничем ценным, кроме самой жизни, вовсе не была в этом деле совершенно несущественной. Заявить так — все равно что объявить, будто Каллиопа Скоурос тоже несущественна, ведь на что она решила тратить свои дни и ночи, как не на защиту обиженных и возмездие за никому не нужных?

«Вдохновляющая мысль, Скоурос, — подумала она, давя на клаксон и отрезвляя резкими звуками подрезавшего ее идиота, принявшего перед возвращением домой несколько кружек пива. — Но дело все равно дерьмовое».


Фредерикс, пригнувшись, стоял на носу (точнее, там, где находился бы нос, будь корабль настоящим) и вглядывался в даль над быстро темнеющей водой. Река донесла их до этого места, не подвергнув слишком суровым испытаниям, но Фредерикс все равно крепко держался за настил. Лист потряхивало на волнах, и зрелище того, как голова друга покачивается из стороны в сторону, стало вызывать у Орландо легкую тошноту, поэтому он улегся на спину, глядя на первые звездочки, исколовшие небо.

— Мы потеряли всех, — угрюмо проговорил Фредерикс. С тех пор как их унесло течением, он уже не раз произносил эту полную обреченности фразу. Орландо проигнорировал очередное выступление, вместо чего принялся сосредоточенно убеждать себя, что его скудная одежда высыхает, а воздух вполне можно назвать теплым. — Тебе что, все равно?

— Конечно, нет. Но что мы можем изменить? И не я застрял на этом дурацком корабле.

Фредерикс промолчал. Орландо пожалел о своих словах, но не до такой степени, чтобы взять их обратно.

— Слушай, они ведь знают, в какую сторону мы поплыли, — сказал он наконец вместо извинения. — И если мы… называй как хочешь… если мы пройдем, то просто подождем их на другой стороне. Они отыщут способ спуститься ниже по течению, и тогда в следующей симуляции мы все окажемся вместе.

— Да. Наверное. — Фредерикс обернулся к Орландо. — Эй, Гардинер?

Орландо несколько секунд ждал, пока Фредерикс завершит фразу, и лишь потом понял, что друг хочет поговорить.

— Да?

— Ты… как думаешь, нас убьют?

— Не в ближайшие несколько минут, если повезет.

— Заткнись. Я не языком чешу, я серьезно. Что с нами будет? — Фредерикс нахмурился. — Понимаешь… я… заскучал по родителям… что-то вроде этого. Мне страшно, Орландо.

— Мне тоже.

По мере того как сумерки сгущались, исполинские деревья на обоих берегах, проплывающие мимо, становились сплошной стеной мрака, подобно утесам, окаймляющим глубокую долину.

— Долина теней смерти, — прошептал Орландо.

— Что?

— Ничего. — Гардинер заставил себя сесть. — Слушай, мы можем делать только то, что уже делаем. Если бы имелся простой способ выбраться отсюда, кто-нибудь из нас давно бы его обнаружил. И не забывай, что Селларсу пришлось очень постараться, чтобы попасть сюда, поэтому Рени и остальные наверняка очень умны, хотя и похожи иногда на клуб придурков. Поэтому нужно лишь продержаться, пока мы не решим эту проблему. Считай, что это новое приключение в Срединной Стране.

— Ничто в Срединной Стране не может причинить реальный вред. И там тебя не могут убить. По-настоящему.

Орландо кривовато улыбнулся:

— Что ж, в таком случае бравым Таргору и Пифлиту самое время принять серьезный вызов.

Фредерикс попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла еще менее убедительной.

— Слушай, а как ты выглядишь? — неожиданно спросил Орландо. — В реальной жизни?

— А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно. Ты высокая, низенькая?.. Какая?

— Не хочу об этом говорить, Орландо. Пожалуй, внешность у меня самая обычная. Поговорим о чем-нибудь другом.

Фредерикс отвернулся.

— Ладно. Ты мне так до сих пор и не рассказала, откуда взялся псевдоним «Пифлит».

— Я ведь говорила, что не помню.

— Фенфен. Не верю. Так что выкладывай.

— Я… словом. — Фредерикс взглянул на приятеля вызывающе. — Если ты засмеешься… или хотя бы хихикнешь, я тебя запакую до упора.

— Не засмеюсь.

— Был такой персонаж в книге. В детской книге. Что-то вроде плюшевой зверушки. И звали его Пиглет, то есть Поросенок. [7] А когда я была маленькая, то не могла произнести это имя правильно, вот родители и прозвали меня Пифлитом. А потом я начала шариться по Сети… короче, я сделала это имя своим псевдонимом. Ты смеешься?

Орландо покачал головой, стиснув зубы.

— Нет. Я не… — Он оборвал фразу на полуслове. Шум, постепенно нараставший уже многие секунды, теперь стал отчетливо различим сквозь плеск волн. — Что это?

Фредерикс уставился в небо.

— Очередной жук. Пока трудно сказать. Летит над самой водой.

Крылатое существо, летящее им навстречу, спустилось настолько близко к поверхности реки, что одна из его ног взбила волну в белую пену. Насекомое накренилось, покачнулось, рывком набрало высоту и легло на прежний курс. Оно промчалось мимо суденышка под острым углом, оказавшись по размерам примерно вдвое меньше кораблика-листа, улетело довольно далеко ниже по течению, но потом резко развернулось и полетело обратно.

— Он собирается на нас напасть, — сказал Фредерикс, хватаясь за шест.

— Ну не знаю. Похоже, он ранен… или болен… — Внимание Орландо привлекло нечто находящееся в воде под разворачивающимся насекомым. — Смотри! Там голубые искры!

Фредерикс стоял, с трудом удерживая равновесие и повернувшись к низко летящему существу. При его приближении он поднял шест над головой, словно намереваясь сбить жука.

— Господи, ты что, совсем просканировалась? — Орландо дернул Фредерикса вниз. Тому пришлось выпустить шест, чтобы не упасть, зато он был спасен от падения за борт и отделался всего лишь приземлением на колени.

— Эта штуковина раз в десять крупнее тебя, — втолковал другу Орландо. — Если заденешь такую дуру шестом, тебя просто швырнет в воду.

Насекомое с жужжанием приближалось. Когда оно оказалось совсем близко и накренилось, Орландо упал на четвереньки, готовый броситься ничком, если жук пролетит слишком низко. Он увидел, что это какой-то из видов тропических жуков, с закругленным коричневым брюшком, усеянным желтыми крапинками. И тут Орландо заметил, что в передней части тела летающего гиганта что-то приподнялось, а внутри кто-то зашевелился…

— …и машет рукой? — изумленно пробормотал он. — Там внутри человек!

— Это Рени! — крикнул Фредерикс. — Точно, это она!

Тут же со всех сторон их окружило тусклое мерцание. Вода словно вскипела светящейся небесной голубизной. Выше по течению насекомое с людьми на борту совершало резкий разворот, но Орландо различал его уже с трудом. Сам воздух наполнился пляшущим светом.

— Они нашли нас! — Фредерикс подпрыгивал от возбуждения. — Они летят внутри жука! Но как им это удалось?

— Не знаю! — прокричал в ответ Орландо. Шум реки усилился до бесконечного рокота прибоя, а голубой свет заструился по могучему телу Таргора. Темный силуэт насекомого всплыл над листом, тоже пронизывая сполохи голубого пламени. — Спросим на другом берегу…

И тут рев ошеломил их, свет наполнил все вокруг, и они перенеслись в другой мир.

ГЛАВА 9

ПОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

СЕТЕПЕРЕДАЧА/РАЗВЛЕЧЕНИЯ: Мне понравилось «Papa Diablo», но без теплого Cazpacho мог бы и обойтись

(обзор ресторанов Efulgencia's World Choir (EWC), Оклахома-сити, США).

(изображение: «Iguana con Bayas» на подносе)

ГОЛОС: «…Еще одна моя немаловажная претензия к EWC, вероятно, не является проблемой для других посетителей. EWC совсем недавно подключились к системе „случайных ресторанов“, и пользуются этим агрессивнопока мы обедали, соединение менялось раз шесть. Знаете, так ведь совсем не остается времени, чтобы справиться у вновь прибывших, в каком они ресторане, а тем более что они едят, каково их мнение о поданном блюде, или что-либо еще, прежде чем коллеги исчезают, сменяясь следующей компанией.

Сказать по правде, я никогда не был в восторге от таких штучек, даже когда они были еще в новинку, однако ясно и то, что EWC ищут клиентов помоложе, более поджаристых и хрустящих, чем ваш покорный слуганедаром в их бесплатные угощения входит пучеглазая, зажаренная в тесте игуана…»


Быстро смеркалось. Рени, которая ни на секунду не чувствовала себя уверенно с тех пор, как прыгун поднялся в воздух, стала шарить по приборной панели в поисках выключателя фар (или их эквивалента) насекомолета. Осознав, сколько других переключателей можно при этом случайно зацепить, и сообразив, что это не в ее интересах, она отказалась от навязчивой идеи и сосредоточилась на маневрировании, ведя маленький флаер сквозь ошеломляющий, чудовищный лес.

— Похоже, он еще жив, — сказал !Ксаббу, сидя на корточках рядом с Калленом. — Крови нет, поэтому трудно оценить повреждения, нанесенные этой тварью, оторвавшей ему руку. Во всяком случае, я завязал обрывки комбинезона вокруг раны, и теперь он снова спит.

Рени кивнула, изо всех сил стараясь не совершить роковой ошибки при пилотировании. Легко было принять темный сук дерева за сгущение тьмы, а земля, с точки зрения их нынешней искаженной перспективы, находилась в нескольких сотнях футов под ними. Она поразмыслила над тем, как бы набрать высоту и подняться над вершинами деревьев, но Рени было неизвестно, рассчитан ли аппарат на безопасный полет на высоте, эквивалентной нескольким тысячам футов. Да и в любом случае внизу, где располагались в основном стволы, у них было меньше шансов во что-либо врезаться.

— Каллен сказал, что река в том направлении? Ты точно это помнишь? — спросила она.

— Каллен сказал — на западе. Вы сами слышали, Рени.

Рени кивнула и осознала, что сжимала зубы так сильно, что у нее заболели челюсти. Она разжала их. До недавнего момента сквозь деревья просачивалось достаточно закатного света, сверяясь с которым можно было удостовериться в том, что они летят на запад. Но Рени нужно было о чем-то беспокоиться, а проблема «в верном ли направлении они летят?» — по контрасту со всеми прежними трудностями — представлялась по масштабу почти решаемой.

Пока прыгун летел сквозь вечер, Рени достаточно освоилась с управлением, чтобы почти наслаждаться зрелищем. Однажды они с !Ксаббу пронеслись мимо белки размером с офисное здание, которая скосила огромный ясный карий глаз, следя за полетом псевдонасекомого. Другие обитатели леса — крупный мотылек и несколько комаров, торопящихся по своим делам, — пролетели мимо, не обратив на пролетающих человечков никакого внимания, совсем как скучающие горожане, расхаживающие по станционной платформе. Мотылек таких размеров смотрелся красавцем: тельце — серое и пушистое, а каждый фасеточный глаз — гроздь темных зеркал.

Промежутки между деревьями сделались шире. Теперь на полет от одного великанского ствола до другого уходило уже четверть минуты, а то и больше. От земли поднимались щупальца тумана, переплетаясь с ветвями и закрывая обзор, но прежде, чем Рени успела добавить к списку текущих проблем и туман, лес наконец-то остался позади. Промелькнула полоска берега, а потом внизу не осталось ничего, кроме серо-зеленой воды.

— Река! Добрались! — Она не осмелилась оторвать руки от штурвала, чтобы похлопать в ладоши, и поэтому подпрыгнула в мягком кресле.

— Рени, у вас прекрасно получается, — сказал !Ксаббу. — Поищем остальных?

— Можно попробовать. Хотя я не уверена, что мы кого-нибудь найдем. Они могли снова сесть на корабль и отправиться вниз по течению.

Она наклонила аппарат и направила его в долгий плавный разворот. В полете прыгун вел себя далеко не так ровно, как стрекоза, у которой размах крыльев был шире, и при смене ветра сотрясался, но Рени не стала ускорять разворот, поэтому сумела снова выправить маленький флаер и направить его вдоль реки. Конечно, эти виртуальные самолеты создавались для ученых, а не для профессиональных летчиков, но она все равно гордилась собой.

Уже через несколько минут полета стало ясно, что она не сможет заметить никого из пропавших, если только они не окажутся в воде или на открытом участке берега. Рени стала искать место для посадки, решив продолжить поиски с наступлением дня, но тут !Ксаббу выпрямился и сказал:

— Что это? Я вижу лист, но, по-моему, на нем что-то шевелится. Что-то бледное.

Рени ничего не различала, кроме качающегося на воде темного пятна.

— Ты уверен?

— Нет, но мне кажется. Вы не можете снизиться?

Ее удивило, насколько резво флаер рванулся вперед, когда она слегка прибавила газу. Они нырнули вниз, оказавшись над самой водой, и Рени выругалась, когда насекомолет задел волну. Несколько секунд она боролась с управлением, пока прыгун не стал снова подчиняться командам штурвала. Рени пронеслась мимо листа, но уже не так низко, как в первый раз.

— Это они! — взволнованно воскликнул !Ксаббу. — Во всяком случае, кто-то из них. Но, кажется, они перепугались.

— А мы наверняка выглядим как настоящее насекомое.

Когда Рени начала разворот, !Ксаббу заметил:

— Вода здесь странная. Синие огоньки… мы такие уже видели.

— Их надо доставить на берег… если сможем.

Рени развернулась и летела теперь вверх по течению. С помощью !Ксаббу ей удалось открыть дверь. Внутрь диким животным ворвался ветер, их тряхнуло на привязных ремнях. Пристегнутый Каллен застонал. Рени высунула руку в окно и помахала, когда летательный аппарат промчался над изумленными лицами на лодке.

— Поворачивайте назад! — выкрикнула она в ветер.

Или ее не услышали, или не могли управлять лодкой: лист не изменил курса. Его продолжало нести течением, и к тому времени, когда Рени завершила еще один разворот выше по течению и снова направилась к товарищам, кораблик уже почти достиг границы мерцающих вод.

Рени закрыла дверь.

— Сколько их?

— Я разглядел двоих.

Она задумалась, но лишь на мгновение.

— Если они не могут остановиться, нам нужно совершить переход вместе с ними. Иначе мы можем никогда не найтись снова.

— Конечно. Они же наши друзья.

Рени не была уверена, что уже готова назвать своих спутников-беглецов друзьями, но ей был понятен порыв !Ксаббу. Даже в реальном мире, который имел смысл, теряться было неприятно и одиноко.

— Правильно. Ну, поехали.

Они почти поравнялись с лодкой, и тут на ветровом стекле зазмеились дуги синего неонового света. Когда с крыла заструился поток искр, Рени с ужасом вспомнила последнюю космическую экспедицию на Марс: у корабля обнаружился дефект теплозащитной обшивки, и он, возвращаясь, сгорел при входе в атмосферу. Но это пламя оказалось холодным и напоминало болотные огоньки.

Мир за ветровым стеклом сделался совершенно синим, потом абсолютно белым. На какой-то момент она ощутила неподвижное, невесомое спокойствие… потом все резко и кошмарно перевернулось вверх ногами. Окна вылетели, и они завертелись в черноте, крутясь и кувыркаясь сквозь бурю, ревущую так громко, что Рени не слышала собственного крика.

Все смазалось, превратившись в одно вращающееся пятно. Рев усиливался, и на несколько милосердных секунд Рени лишилась чувств. Она всплыла обратно к сознанию, прикоснулась к нему, но не ухватилась крепко, когда почувствовала, что вращение замедлилось. Флаер содрогнулся, потом они во что-то врезались с дребезжащим скрежетом и чередой яростных ударов, которые завершились глухим шлепком наподобие маленького взрыва.

Вокруг нее царили тьма и холод. Ошеломленная, она несколько долгих секунд не могла заговорить.

— Рени?

— Я… Я здесь. — Она с трудом встала на ноги. Ничего, кроме слабого мерцания звезд, не было видно. Форма самолета стала какой-то неправильной, но Рени не могла об этом думать. На нее что-то сильно давило, а вверх по ногам ползло что-то холодное. — Мы в воде! — закричала она.

— У меня здесь Каллен. Помогите его вытащить.

Тонкие обезьяньи пальцы !Ксаббу прикоснулись в темноте к ее пальцам. Она проследила его руку до одежды Каллена, и они вместе потащили раненого вверх по наклонному полу к отверстию и широкому ночному небу. Вода доходила до бедер и продолжала подниматься.

Рени протиснулась через искореженный люк, потом наклонилась внутрь, крепко ухватила Каллена и вытащила его. Воды снаружи оказалось по пояс. Воздух был странно наэлектризован и покалывал, как в грозу, но черное небо казалось чистым. Течение тянуло ее за собой, и Рени пришлось ухватиться за край люка, пока выкарабкивался !Ксаббу, однако река была на удивление мелкой. Рени решила, что они врезались в край песчаной банки или в какую-то отмель. Чем бы это ни было, река оставалась мелкой до самого песчаного берега. Спотыкаясь, они вынесли Каллена на сушу и упали вповалку.

Рени услышала потрескивание и оглянулась на флаер, однако смогла разобрать лишь бесформенное темное пятно, возвышающееся над водой. Тень со стонущим звуком накренилась под напором воды (звук был скорее деревянным, нежели металлическим), затем сползла с отмели и скрылась в глубине.

— Пропал, — негромко сказала она. Ее начинало трясти. — Флаер только что утонул.

— Зато мы перешли в другое место, — заметил !Ксаббу. — Смотрите, большие деревья исчезли. И река снова стала нормальных размеров.

— Остальные! — неожиданно вспомнила Рени. — Эй! Эй! Орландо! Ты там? Это мы!

Земля вокруг выглядела плоской и пустой. Ответом стало лишь бормотание речной воды. Да одинокий сверчок, казалось, молчавший именно до этой минуты, решительно начал пилить свою песнь из двух нот.

Рени снопа позвала, на сей раз к ней присоединился !Ксаббу, но ответил им только Каллен — он что-то забормотал и слабо заворочался на берегу. Они помогли бедняге сесть, но Каллен не отвечал на вопросы. В темноте трудно было сказать, окончательно ли он пришел в себя.

— Ему нужна помощь, — сказала Рени. — Если это другая симуляция, то, возможно, и ситуация здесь другая; не исключено, что он сможет выйти в офлайн.

Но, даже произнося это, Рени сама не надеялась на чудо и гадала, кого именно хочет подбодрить.

Вместе с !Ксаббу они помогли Каллену подняться и повели его вверх по песчаному берегу. На вершине подъема показалось открытое поле, а вдалеке, к большой радости Рени, россыпь оранжевых огней.

— Город! Может быть, именно туда направились Орландо и остальные. Может, они не знали, что мы перейдем сюда вместе с ними.

Она обняла Каллена. Пока девушка с раненым продирались сквозь путаницу зарослей в направлении огоньков, !Ксаббу шел на несколько шагов впереди. Вдруг он остановился и пошарил в растительности у их ног.

— Смотрите, это кукуруза! — Он помахал перед лицом Рени початком. — Но все стебли поломаны и прибиты к земле, как будто здесь прошел слон или промчалось стадо антилоп.

— Может, так оно и было, — сказала Рени, пытаясь не стучать зубами от холода. — И знаешь, что? Мне все равно, кто это был, лишь бы не гигантские жуки. — Она осмотрелась. Во все стороны во тьму уходили поля. — Но по-моему, было бы неплохо узнать, где мы находимся.

!Ксаббу, успевший уйти на несколько десятков метров, остановился.

— Тот, кто потоптал кукурузу, повалил к тому же и ограду, — сказал бабуин. — Смотрите!

Рени дошла до !Ксаббу и помогла Каллену сесть. Пошатываясь, энтомолог опустился на землю. Перед ними, раскинувшись по изломанным стеблям, разорванной лентой лежал участок ограды из массивных цепей — прежде она была высотой футов в двенадцать.

— Что ж, по крайней мере, нам не придется искать ворота.

Рени нагнулась и подняла прямоугольную металлическую табличку, все еще удерживаемую на ограде единственным согнутым болтом. Покрутив табличку, она высвободила ее, потом повернула так, чтобы на надпись упал лунный свет.

«НАРУШИТЕЛИ ГРАНИЦ БУДУТ КАЗНЕНЫ» — провозглашала табличка здоровенными черными буквами. А ниже, шрифтом поменьше, значилось: «По приказу Его Мудрейшего Величества, Единственного Короля Канзаса».


— Теперь твой черед, — сказал Длинный Джозеф. Он уставился из-за плеча Джереми, глаза его блуждали. — Все те же знаки, никаких проблем.

Джереми Дако отложил книгу.

— Знаки?

— Да. Эти, как там их, признаки жизни. Все такие же. Сердце иногда быстро стучит, потом снова медленно, а все остальное — то же самое. Еще немного посмотрю на это дело — и точно свихнусь.

Несмотря на только что завершенную шестичасовую вахту, Длинный Джозеф Сулавейо последовал за Джереми обратно в лабораторию. Пока Джереми убеждался, что показатели на различных мониторах — температура тела, дыхание, фильтры, уровень влажности и питание — именно такие, как сказал Длинный Джозеф, отец Рени мерил шагами галерею, поглядывая вниз на молчаливые В-капсулы. Его шаги отдавались гулким эхом, разносившимся по высеченному в пещере помещению.

Когда Длинный Джозеф прошел перед ним в десятый, наверное, раз, Джереми стянул с себя наушники и брякнул их на консоль.

— Боже правый, не могли бы вы расхаживать где-нибудь в другом месте? И без того хуже нет, как слушать всю ночь это ваше «шлеп, шлеп, шлеп», так теперь еще и здесь, прямо под носом. Поверьте мне, никто больше меня не желал бы, чтобы здесь нашлось для вас хоть какое-нибудь спиртное.

Длинный Джозеф обернулся, но медленнее, чем обычно. Его ворчливость в последнее время стала лишь бледной тенью прежних эмоций.

— А ты чего, смотришь, как я сплю? Следишь за мной по ночам? Только попробуй за мной увязаться и в мужчинку поиграть, я тебя уделаю. Честно.

Джереми невольно улыбнулся:

— Ну почему такие, как вы, всегда думают, будто каждый встречный гомосексуалист умирает от желания затащить их в постель? Поверьте, старина, вы не в моем вкусе.

Джозеф вспыхнул:

— Ну тогда чертовски тебе не завидую, потому что я здесь единственный.

Джереми рассмеялся:

— Обещаю, я дам вам знать, если вы покажетесь мне симпатичным.

— А что, со мной что-то не так? — Похоже, мистер Сулавейо искренне оскорбился. — Тебе нравятся маленькие и пухленькие? Милашки-мальчуганы?

— О Джозеф… — Джереми покачал головой. — Да займитесь же чем-нибудь. Идите, книжку почитайте. Подборка книг здесь не очень хорошая, но несколько интересных найдется.

— Книжки читать? Да это все равно, что маисовую кашку есть: и начинается это дело худо, и дальше лучше не становится, — Джозеф глубоко вздохнул и медленно выдохнул, подавленный уже одной мыслью о чтении. — Благодарение Богу, что есть хотя бы Сеть, вот что я скажу. Не было бы у нас Сети, пришлось бы себя прямо на месте убить.

— Не следует так много ею пользоваться. Нам нельзя расходовать больше энергии, чем необходимо; это Мартина сказала. Мы крадем энергию, и кражу легче замаскировать, если свести расход к минимуму.

— Да о чем ты говоришь? — На Длинного Джозефа вновь накатила ярость. — У нас работают эти… эти штукенции, — он махнул в сторону обвитых проводами саркофагов, — и вся эта фигня, — он раздраженно повел рукой, указывая на компьютеры, лампы и самого Джереми. — И ты еще дергаешься из-за того, что я несколько лишних капель из розетки сцеживаю?

— Наверное, вы правы. — Джереми взял наушники. — Тогда почему бы вам не пойти и не посмотреть что-нибудь? Дайте мне провести тесты.

Минуту спустя худощавая тень Длинного Джозефа снова упала на Дако. Тот подождал, пока напарник что-нибудь скажет. Так и не дождавшись, Джереми снял наушники: все равно вот уже несколько дней он не слышал голосов Рени или !Ксаббу.

— Ну? Вернулись за моим советом насчет того, что следует почитать?

Длинный Джозеф нахмурился.

— Нет. — Он смотрел не на собеседника, а скорее на что-то другое, словно следил за чем-либо, обладающим одновременно способностью летать и блуждающей неопределенностью движений золотой рыбки.

— Ну, в чем дело?

— Не знаю, — Длинный Джозеф оперся о поручни, все так же уставясь в четырехэтажное пространство над головой. Когда он снова заговорил, тон его голоса повысился. — Я просто… сам не знаю, парень. Сдается мне, я схожу с ума.

Джереми медленно положил наушники:

— Что вы имеете в виду?

— Да просто… Не знаю. Я все время думаю о Рени, о моем мальчике, Стивене. И о том, что я ничего не могу поделать. Только ждать, пока продолжаются здешние глупости.

— Это не глупости. Ваша дочь старается помочь своему брату. Кто-то убил мою доктор ван Блик. Это не глупости.

— Не злись. Я не хотел… — Длинный Джозеф впервые посмотрел на Джереми. Его воспаленные веки стали красными. — Но я… я ничего не делаю. Только сижу здесь весь день, каждый день. Без солнца, без воздуха. — Он сдавил пальцами горло. — Еле дышу. А вдруг я понадоблюсь моему Стивену? Здесь-то я ему ничем помочь не могу.

Джереми вздохнул. Такое случалось уже не в первый раз, хотя сегодня Длинный Джозеф был расстроен сильнее обычного.

— Вы же знаете — это лучшее, что вы можете сделать для Рени и Стивена. Послушайте, я ведь тоже беспокоюсь. Моя мать не знает, где я, и я не навещал ее две недели. Я у нее единственный ребенок. Но мы должны это сделать, Джозеф.

Длинный Джозеф снова отвернулся.

— Знаешь, а он мне снится. Такие странные сны. Вижу его в воде, он тонет, а я не могу до него дотянуться. Вижу, как он уезжает вверх на эскалаторе, даже лица не видно, но я-то опускаюсь вниз, а вокруг слишком много людей, и я не могу поехать следом за ним. — Старик Сулавейо развел руки и стиснул поручни широкими ладонями. Костяшки пальцев поднялись крошечными холмиками. — В этих снах он всегда уходит. Думаю, Стивен умирает.

Джереми не нашелся что сказать. Длинный Джозеф шмыгнул носом, выпрямился.

— Я и выпить-то хотел только для того, чтобы не пришлось так чертовски много думать. Думать о нем, о его матери — вся обожженная, плачет, но у нее рот не мог работать, и она только тихонько так подвывала… ууу… ууу… — Джозеф сердито вытер один глаз. — Не хочу больше об этом думать. Хватит. Вот почему я хотел выпить. Потому что это лучше, чем убивать себя.

Джереми напряженно уставился в дисплеи на консоли перед собой — словно взглянуть вверх, посмотреть на Джозефа означало бы рискнуть всем. Наконец Длинный Джозеф повернулся и побрел прочь. Джереми слушал, как в галерее шаркают его удаляющиеся шаги, медленные, как бой старинных часов. Потом послышались шипение и приглушенный стук закрывающейся за ним двери лифта.


— Рени, люди идут. — !Ксаббу коснулся ее руки, — Несколько. Я слышу голоса. Женские.

Рени осталась на месте, затаив дыхание, но в ее ушах звучал только ветер, игравший в прятки среди поломанных стеблей кукурузы. Каллен, пошатываясь, остановился рядом с ней, безвольный, как электронная игрушка, лишившаяся управляющего сигнала.

— У нас нет ни малейшего представления, кто они такие, — прошептала она. — И что впереди за место, тоже… кроме того, что это какая-то разновидность Соединенных Штатов.

Уж не вернулись ли они каким-то образом в альтернативную Америку Атаско? И хорошо это или плохо? Если вернулись, то мир индейцев им знаком, что являлось явным преимуществом, однако Братство Грааля рыскало бы по всем его уголкам в поисках людей, покинувших Темилюн.

Теперь и Рени услышала то, что !Ксаббу засек почти минутой раньше: приближающиеся голоса и звук множества ног, топающих по разоренному кукурузному полю.

— Пригнись, — прошептала она и потянула Каллена, заставив того опуститься на колени под прикрытие стеблей, а потом с помощью !Ксаббу осторожно уложила ученого на живот. Рени надеялась, что у раненого энтомолога сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы не шуметь.

Звуки приближались. Мимо беглецов проходил внушительных размеров отряд, направлявшийся, возможно, к поврежденной ограде. Рени напрягла слух, пытаясь расслышать их разговоры, но уловила лишь несколько разрозненных фраз, которые, похоже, касались достоинств пудинга из патоки. Несколько раз упоминалась какая-то Эмили.

Что-то прошелестело рядом, почти неслышно задев листья возле головы Рени. Она повернула голову и увидела, что !Ксаббу исчез. Испугавшись, Рени смогла лишь замереть и лежать тихо, как мышь, пока в нескольких метрах поодаль с хрустом проходила невидимая группа. Ее рука лежала на спине Каллена, и Рени не сразу заметила, что гладит его круговыми движениями — так же, как много раз успокаивала испуганного Стивена.

Голоса остановились метрах в двадцати пяти от нее, и тут рядом снова возник !Ксаббу, высунувшись из стеблей так неожиданно, что Рени едва не вскрикнула.

— Там с десяток женщин чинит ограду, — сказал он тихо. — И какая-то странная штуковина — механический человек, указывающий, что делать. Думаю, им придется потрудиться — там предстоит поднять очень длинный кусок ограды.

Рени попыталась осмыслить услышанное.

— Механический человек? Ты имеешь в виду робота?

!Ксаббу пожал плечами:

— Если роботы такие, каких я видел по Сети, вроде нашего приятеля Т-четыре-Б — то нет. Трудно объяснить.

Рени отказалась от расспросов.

— Наверное, это не имеет значения. Как по-твоему, следует ли нам…

Маленькая ладонь !Ксаббу резко метнулась вперед и легко коснулась ее губ. При лунном свете Рени могла видеть лишь обезьяний силуэт, но он застыл в позе тревожного внимания. Через мгновение она тоже услыхала: что-то не таясь двигалось к ним, продираясь сквозь покосившиеся стебли.

Хотя пока не было оснований подозревать обитателей этой симуляции во враждебности, Рени все равно почувствовала, как ее сердце забилось чаще. На открытом участке неподалеку показалась тонкая фигурка, отделенная от них лишь рядом согнутых стеблей. Лунный свет озарил очень молодую женщину с европейскими чертами лица, широкими темными глазами и небрежной короткой стрижкой, одетую в грубый халат.

Пока Рени и !Ксаббу разглядывали ее, женщина присела на корточки, приподняла подол халата и стала мочиться, напевая себе под нос что-то неопределенное. Убедившись, что образовавшаяся лужа течет прочь от ее ног, а не наоборот, она, все так же напевая и бормоча, запустила руку в нагрудный карман халата и вытащила какой-то маленький предмет не больше виноградины, подняла над запрокинутым лицом, пока его не осветил лунный свет, а потом осмотрела с видом человека, совершающего какой-то важный ритуал в сотый, а может быть даже в тысячный раз.

Мягкий лунный свет на мгновение вспыхнул на гранях. Рени негромко ахнула, но и этого тихого звука хватило, чтобы испугать женщину, которая поспешно запихала крошечную золотую драгоценность снова в карман и стала озираться.

— Кто здесь? — Она встала, но не ушла сразу. — Кто здесь? Эмили?

Рени задержала дыхание, стараясь не усугубить ситуацию, но молодой женщиной двигало скорее любопытство, нежели страх. Пока она осматривала окружающую растительность, что-то привлекло ее взгляд. Она двинулась к ним с осторожностью кошки, приближающейся к новому и незнакомому бытовому прибору, потом резко наклонилась вперед и развела стебли кукурузы, обнаружив Рени и остальных. Девушка взвизгнула от изумления и отпрыгнула.

— Не кричи! — торопливо попросила Рени. Она поднялась на колени и успокаивающе протянула к девушке руки. — Мы не причиним тебе вреда. Мы не здешние, но не сделаем ничего плохого.

Девушка заколебалась. Она была готова убежать, но любопытство снова взяло верх.

— Почему… почему это с тобой? — спросила она, указав подбородком на !Ксаббу. — Оно из Леса?

Рени не знала, как правильнее ответить в такой ситуации.

— Он… путешествует со мной. Это друг. — Она рискнула, потому что явной угрозы девушка для них, кажется, не представляла. — Не знаю, о каком лесе ты говоришь. Мы нездешние — все. — Рени указала на Каллена, который по-прежнему лежал на траве, почти безучастный к происходящему. — Наш друг ранен. Ты можешь нам помочь? Мы не хотим никаких неприятностей.

Девушка уставилась на Каллена, потом метнула встревоженный взгляд на !Ксаббу, прежде чем снова обратиться к Рени:

— Вы живете не здесь? И вы не из Леса? И не с Фабрики? — она покачала головой в изумлении. — Еще одни незнакомцы — и уже дважды за Темнохолод!

Рени развела руками:

— Я ничего этого не понимаю. Мы вообще из другого места, я совершенно точно знаю. Ты можешь нам помочь?

Девушка собралась что-то сказать, потом наклонила голову. В отдалении раздавались голоса.

— Меня ищут. — Она задумалась, наморщив лоб. — Мы пойдем обратно, а вы идите следом. Чтобы никто не увидел. Вы — мой секрет. — Ее лицо приняло лукавое выражение, и она неожиданно стала больше похожа на ребенка, чем на взрослого. — Когда придем, ждите на краю кукурузы, Я вернусь и отыщу вас. — Она сделала шаг в сторону, потом обернулась и воззрилась на них с радостным восхищением: — Сколько новых незнакомцев! Я приду и найду вас!

— Как тебя зовут? — спросила Рени.

— Эмили, конечно, — молодая женщина сделала шутливый книксен, потом засмеялась — заговорщически и со странным возбуждением.

— Но ты сама звала Эмили, когда услышала нас — свою подругу или кого-то еще. — Голоса сделались слышней. Рени отступила назад в тень и чуть громче прошептала: — Твою подругу тоже зовут Эмили?

— Конечно. — Смутившись, девушка прищурилась, пятясь по направлению к тем, кто ее искал. — Вот глупая! Всех зовут Эмили.

На краю поля долго им ждать не пришлось. У Рени едва хватило времени заметить огромные фабричные бункеры и неряшливые здания, похожие на застройки в промышленных пригородах Йоханнесбурга, и снова начать беспокоиться о состоянии Каллена, когда стройная фигурка Эмили крадучись пересекла открытое пространство перед полем, направляясь к ним.

Как раз в этот момент вернулся и !Ксаббу, но не успел рассказать, что увидел за время своей короткой разведывательной вылазки, потому девушка уже подошла к ним, негромко, но безостановочно и взволнованно лепеча:

— Я знала, что сегодня что-то случится, знала! Идите за мной. Нам давали пудинг из патоки два дня подряд, понимаете! И не по случаю Срождеством, ведь оно уже было несколько дней назад. В Темнохолод мы, конечно, всегда считаем дни до Срождеством, только не помню, сколько с тех пор прошло. — Девушка, проявляя лишь минимальную осторожность, провела путников через просторный двор, заставленный какими-то угловатыми машинами. Переведя дух, она продолжила: — Но ведь дали же нам снова пудинг из патоки, дали! А счастьемузыка была не фалалала, поэтому я поняла, что это не Срождеством снова настало, да и вообще для него было бы еще слишком рано. А потом был Приходящий (ужасно страшный оказался), и я еще подумала: может, это и есть то необычное, что должно сегодня произойти, но это оказались вы! Подумать только!

Рени смогла понять очень немногое, но знала, что в этих словах, возможно, содержится жизненно необходимая информация.

— Откуда у тебя эта штучка? Этот… маленький самоцвет, драгоценный камень?

Эмили обернулась и взглянула на Рени, подозрительно прищурившись. В следующее мгновение — словно ветер переменился — она, похоже, решила, что вновь прибывшим можно доверять.

— Это мое сокровище. Он мне его дал. Он был моим другим сюрпризом, но первым. А вы — второй. И пудинг из патоки дважды за этот месяц!

— А кто такой… он?

— Другой чужестранец, глупая. Я же сказала. Странный такой генри.

— Генри? Его так зовут?

Их провожатая вздохнула, исполнившись нарочитых страданий:

— Их всех зовут генри.

Эмили, как вскоре выяснилось, на самом деле звали Эмили-22813. Все женщины, которые жили и работали в этом месте, носили имя Эмили — или «эмили», поскольку это был термин, описывающий «женщину вообще». А все мужчины назывались «генри». Эмили-22813 и ее подруги по работе (Рени прикинула, что, судя по размерам фабрики-фермы, здесь их должны быть сотни) проводили дни, сажая бобы, кукурузу и помидоры, и ухаживая за ними.

— Потому что этого хочет от нас король, — дала Эмили единственное объяснение, почему она и ее подруги работают в условиях, которые показались Рени достойными рабов.

Само же место, насколько можно было разобрать скороговорку Эмили, называлось Эм Релл. Рени предположила, что это название было производным от женского имени. Никаких иных ассоциаций с Соединенными Штатами в целом или с Канзасом (местом, известным ей лишь как часть сельскохозяйственного сердца Северной Америки) у Рени не возникало.

Эм Релл, или чем бы он ни оказался, выглядел странно заброшенным. Не видно было работниц, подруг Эмили, а меж неподвижных тракторов и хаотично разбросанных штабелей из пустых ящиков не ходили сторожа. Никем не остановленные, Рени и остальные ступили под сияние оранжевых ламп, подвешенных на каждом столбе и проводе, и двинулись через широченный двор, пока Эмили не остановила их перед зернохранилищем, обширной конструкцией, по сравнению с которой даже громадный дом в Дурбане, где жила Рени, показался бы хижиной. Строение походило на ангар для пассажирского сверхзвукового лайнера и было окутано клубами зерновой пыли.

— Здесь есть место, где вы можете поспать. — Эмили указала на стальную лестницу, прилепившуюся снаружи к одной из стен. — Наверху, на чердаке. Туда никто никогда не заглядывает.

!Ксаббу взобрался по лестнице, залез в незарешеченное окно, выглянул из него и быстро спустился.

— Там полно оборудования, — сказал он. — Кажется, это хорошее укрытие.

С помощью Эмили они втащили наверх осевшего мешком Каллена. Когда они протолкнули его через широкое загрузочное окно, Эмили сказала:

— Теперь я должна идти. Из-за этого забора нам разрешили поспать немного дольше. Если смогу, то утром приду вас проведать. До свидания, незнакомцы!

Рени проследила взглядом, как гибкая фигурка быстро спустилась по лестнице и скрылась в тени возле одного из длинных низких бараков. Боковая дверь открылась и снова закрылась, пропустив девушку внутрь. Секунду спустя у дальнего конца барака показалась странная округлая фигура. Рени отпрянула от окна, чтобы на нее не попал лунный свет, и всмотрелась в просеменившее мимо существо. Оно издавало негромкий жужжащий шум, но Рени не разглядела почти ничего, кроме бледно светящихся глаз. Существо свернуло за угол и скрылось.

Сам чердак, хотя и занимал лишь небольшую часть хранилища, был длиннее улицы, на которой Рени жила в Пайнтауне, и полон мест, пригодных для сна. Они устроились в защищенной нише неподалеку от окна и лестницы. !Ксаббу отыскал длинные мешки, набитые тяжелыми фартуками. Несколько таких мешков, разложенных за грудой непонятных ящиков, которые образовали изгородь между местом их отдыха и окном, стали для Каллена хорошей постелью. Когда они уложили на нее молодого ученого, его глаза уже были закрыты. Друзья притащили еще мешков и устроились как можно удобнее. Рени очень хотелось обсудить с !Ксаббу дневные события, но ее ужасно тянуло в сон — и она позволила себе уснуть.

Эмили, как и обещала, пришла ранним утром, раньше, чем предпочла бы Рени. Сидя и слушая болтовню молодой женщины, Рени поняла, что имеют в виду люди, говоря, что готовы продать душу: за чашку приличного кофе и пару сигарет она в один момент продала бы свою.

«Надо было сказать Джереми, чтобы периодически добавлял в капельницу кофеин, — кисло поразмыслила Рени. — Ладно, в следующий раз…»

Напиток, чашку которого Эмили тайком вынесла из кафетерия работниц («питьназавтрак» — так она называла эту бурду), к сожалению, определенно и до отвращения не был кофе. У него оказался странный химический привкус, напоминающий сироп от кашля без сахара, и даже от маленького глотка, после которого Рени поспешно вернула чашку Эмили, у нее заколотилось сердце. Ей пришлось напомнить себе, что девушка действовала из лучших побуждений.

После того как Эмили на одном дыхании припомнила то, как она их обнаружила и спасла прошлой ночью (причем с таким простодушным энтузиазмом, будто Рени и !Ксаббу не были главными действующими лицами), она сказала, что сегодня ее отпустят с работы пораньше, для посещения «медицинских генри». Имелась в виду регулярная проверка, которая, судя по краткому описанию, более смахивала на осмотр у ветеринара, нежели на то, к чему привыкла Рени. После чего Эмили намеревалась навестить пленников. Снаружи из громкоговорителей комплекса загремело нечто скрежещущее и воспроизводимое с поцарапанной пластинки — то, что Эмили называла «счастьемузыкой». Содрогаясь при одной только мысли о том, что придется провести на чердаке целый день под этот грохот, Рени расспросила девушку о мире, к которому их вынесла река, но словарный запас Эмили оказался весьма ограниченным, а кругозор — узким.. Из ее рассказа сложно было почерпнуть новую информацию.

— Мы даже не знаем, перебрались ли сюда Орландо и остальные, — раздраженно сказала Рени, когда Эмили ушла. — Мы ничего не знаем. Мы действуем вслепую. — Эти слова напомнили о Мартине и вызвали столь острое и неожиданное сожаление об утрате контакта с ней (в конце концов, она почти ничего не знала о француженке), что Рени пропустила мимо ушей часть того, что говорил !Ксаббу.

— …искать этого Джонаса. И мы должны верить, что Селларс нас снова найдет. Он, несомненно, очень умен.

— Несомненно. Но в чем, кстати, его интерес? Он, похоже, согласился на множество неудобств, лишь бы спасти мир.

!Ксаббу на секунду озадаченно нахмурился, потом раздраженная шутка дошла до него. Бабуин улыбнулся:

— Рени, это то, о чем подумали бы все те, кто живет в городе. Что никто ничего не станет делать, если не увидит выгоды для себя.

— Конечно, нет. Но все очень странно и сложно. Я просто считаю, что мы не можем принимать чьи-то мотивы за чистую монету.

— Совершенно верно. И возможно, Селларсу близок кто-то из людей, пострадавших из-за Братства Грааля. Ни один из тех, кто путешествует с нами, не объяснил всех причин, по которым он здесь оказался.

— Кроме тебя и меня, — Она сделала глубокий вдох. — Ну, практически я и насчет тебя не знаю всего до конца. Я здесь ради брата, а ты-то его никогда даже не видел по-настоящему… — Рени спохватилась: это выглядело так, как будто она сомневалась в побуждениях бушмена, — Ты сделал намного больше, чем должен был сделать любой друг, !Ксаббу, и я тебе признательна. Прости, что я в таком дурном настроении с самого утра.

Он благодушно пожал плечами:

— Вокруг дружбы заборов нет, я так думаю.

Молчание затянулось. !Ксаббу наконец повернулся к Каллену, который пока не собирался просыпаться. Рени подошла к окну, чтобы молча бороться со своими внутренними демонами. Поставив ближайшие несколько ящиков так, чтобы смотреть в окно и не оказаться при этом замеченной, она уселась, подперев подбородок кулаками. Внизу в огромном комплексе начинался рабочий день. Счастьемузыка продолжала громыхать, но настолько натужно и не в лад, что мешала ясно думать. Рени задумалась — не это ли было одним из ее назначений? Мужчин она не увидела, но по обширному двору комплекса через равные интервалы вели толпы медленно бредущих женщин: все в почти одинаковых халатах, и каждую группу возглавлял один из странных механических людей. !Ксаббу был прав — они не походили ни на тех роботов, которых она видела в Сети, ни на промышленные автоматы реального мира или поблескивающих металлом человеческих двойников, изображаемых в научно-фантастических драмах. Эти более походили на механических кукол, которые создавались двумя веками раньше: маленькие железные человечки с торчащими из спин заводными ключами и ухарскими жестяными усами, приклепанными к их постоянно озадаченным инфантильным лицам.

Зрелище того, что происходило внизу, вскоре приелось. Жирное белое солнце поднялось выше. На чердаке стало неприятно жарко, воздух за стенами подернулся дымкой и стал преломлять свет, как вода. Вдалеке, теперь сияющий только из-за палящего солнца, лежал город, огни которого путники увидели прошлой ночью. Детали различить было трудно, но он казался более плоским, чем должен был быть при таких размерах, словно какой-то великан, расхаживая по равнинам, мимоходом срезал верхушки зданий наподобие мальчишки, срубившего головки одуванчиков на поляне. Но даже в таком виде это было единственное, что придавало горизонту какую-то форму, если не считать широкого, во все окраины, пятна труб и строительных лесов, приютившихся в предместьях города — очевидно, гигантского газового завода. Во все стороны простиралась равнина: стеганое одеяло желто-серой почвы и зеленых полей, лишенное вертикальности. Все это ужасно угнетало, не меньше, чем худшие трущобы Южной Африки.

«Какой смысл во всей этой изумительной технологии, если строить нечто подобное?» Похоже, сегодня утром она обречена на череду унылых мыслей.

Рени задумалась, не отправиться ли им в город, каким бы угнетающим ни казался он на вид. На этой овощной плантации многого не узнаешь. Во всяком случае, Эмили вряд ли могла рассказать им что-то еще — а в далеком городе они наверняка получат информацию получше. Единственной их относительной обязанностью были поиски товарищей и сбежавшего узника Грааля, о котором рассказал Селларс, но в данный момент Рени и !Ксаббу не делали ни того ни другого, застряв на чердаке, который быстро превращался в печку.

Она нахмурилась, усталая и безрадостная. Кофе больше не хотелось. Рени жаждала холодного пива. А ради сигареты она пошла бы на убийство…

Несмотря на мрачное и монотонное начало дня, позже произошли два события, и оба — неожиданно.

Вскоре после полудня, когда воздух, казалось, стал так плотен и горяч, что вдыхать его было все равно что дышать супом, умер Каллен.

Или, по крайней мере, то, что с ним случилось, походило на смерть. !Ксаббу позвал Рени с насеста у окна, в его голосе было больше замешательства, чем тревоги. Все утро энтомолог почти ни на что не реагировал, выходя из глубокой дремоты и вновь впадая в нее, но сейчас сим ученого был инертен — свернувшийся в той же позе эмбриона, в которой Каллен спал в последний раз, но застывший, как труп паука.

— Он наконец-то вышел в офлайн, — проговорила Рени. Но уверенности в этом у нее не было. Окоченевший сим выглядел пугающе: лежа на спине и неестественно свернувшись, он напоминал высохшие останки какого-то мертвого существа, валяющиеся у дороги. Завершив осмотр, который ничего не дал, Рени вернула сим в положение, в котором он и реальный Каллен перестали работать тандемом.

!Ксаббу покачал головой, но ничего не сказал. Потеря Каллена, казалось, встревожила его гораздо больше, чем Рени, и он долго сидел, положив свою обезьянью лапку на грудь сима и что-то тихо напевая.

«Что ж, мы не знаем, — подумала Рени. — Мы не знаем наверняка. Возможно, он сейчас в офлайне, попивает что-нибудь прохладительное и размышляет обо всем том странном, что ему пришлось пережить».

В каком-то смысле произошедшее не очень-то сильно отличалось от РЖ. Когда человек уходит из жизни, это не предполагает никакой определенности для оставшихся, а лишь неудовлетворительный выбор между слепой верой или окончательностью.

«Или он лежал рядом с нами, в то время как его реальное тело чахло от шока и жажды — до тех пор, пока это его не убило. Он ведь говорил, что так и останется в лаборатории, если кто-нибудь в нее не войдет, не так ли?»

Сейчас думать о том, что гипотетически происходило в РЖ, было слишком сложно; вообще с каждой минутой думать было все труднее. Угнетающая жара продолжала усиливаться, но теперь во влажном воздухе неожиданно появилась новая, еще более странная взвесь с электрическим оттенком — почти морской запах, но исходил он словно от только что закипевшего океана.

Рени оставила !Ксаббу, который по-прежнему тихо колдовал над симом Каллена. Когда она подошла к окну, на него пала завеса тени, как будто кто-то прикрыл ладонью солнце. Небо, несколько минут назад бывшее тускло-голубым, стало на несколько тонов темнее. Сильный ветер гнал по комплексу пыль и собирал ее в блуждающие вихри.

Четыре или пять групп эмили внизу как по команде остановились и теперь стояли разинув рты и уставившись в небо, а их механические конвоиры тем временем жужжали и трещали, понукая двигаться. Рени на мгновение почувствовала отвращение к пассивным коровьим лицам женщин, потом напомнила себе: это же рабыни, такие же какими были многие представительницы ее народа. Они не виноваты в том, что с ними сделали.

Потом одна из эмили неожиданно завизжала: «Приходящий!» — и, оторвавшись от своего стада, поспешила под защиту бараков. Не менее половины остальных тоже побежали, рассыпавшись во всех направлениях, крича и сбивая друг друга с ног в паническом бегстве. Изумленная Рени взглянула вверх.

Небо неожиданно стало еще темнее и ужасным образом ожило. В центре массы грозовых туч, которые возникли из ниоткуда и теперь гроздьями висели почти прямо над комплексом, корчилось и вытягивалось огромное черное змееобразное облако. Пока ошеломленная Рени его разглядывала, оно дернулось обратно, словно потянутое кем-то невидимым за резинку, и на мгновение снова вытянулось вниз, едва не коснувшись верхушки одной из силосных башен. Ветер быстро крепчал: халаты, сохнущие на бельевых веревках, стали трепаться и хлопать с шумом, напоминающим ружейные выстрелы. Некоторые сорвались с веревок и летали, как будто их сдернула невидимая рука. За считанные секунды изменился и сам воздух — его первоначальное шипение быстро переросло в низкий рев. Уши Рени кольнула острая боль, потом давление изменилось, и в голове стрельнуло. Свет вокруг приобрел слабый гнилостно-зеленый оттенок. Ветер завывал все сильнее, неся через двор горизонтальный шквал зерновой пыли.

— Рени! — раздался сзади удивленный и испуганный голос !Ксаббу, едва слышимый из-за нарастающего рева. — Что происходит?..

Меж темных грозовых туч вспыхивали молнии, черная змея снова корчилась в сумасшедшем танце между землей и облаком — танце экстаза или боли. Неожиданно слово, которое уже полминуты вертелось в голове Рени, выпрыгнуло вперед.

Торнадо.

Воздушная воронка еще раз изогнулась, потом устремилась вниз, протянувшись к земле, как черный палец Бога. Силосная башня под ним взорвалась.

Рени отпрыгнула от окна. По стене зернохранилища колотил град обломков. Мимо ее головы пронеслись куски кровельной черепицы и разбились об упаковочные ящики. Рени ползла, пока не почувствовала, как к ее руке прикоснулся !Ксаббу. Он что-то кричал, но она не разобрала слов. В поисках убежища они доползли на четвереньках до задней части чердака, но их все равно что-то пыталось всосать, тянуло обратно к открытому окну. Пирамиды ящиков вибрировали, крошечными шажками перемещаясь к оконному отверстию. За ним все было смазано и покрыто тьмой. Одна из стопок ящиков затряслась, потом рухнула. Ящики разок подпрыгнули, затем невидимая рука схватила их и выдернула наружу.

— Вниз! — закричала Рени в ухо бабуину.

Она не знала, услышал ли ее !Ксаббу за турбинным ревом торнадо, но он потянул Рени к лестничному проему, ведущему вниз. Ящики волокло к окну и высасывало на улицу. Время от времени стопка ящиков на несколько секунд застревала в проеме и ветер на чердаке спадал, потом затор ломался и ящики выстреливали в воющую тьму, а ветер снова изо всех сил старался засосать людей.

Мешки для зерна и брезент летали вокруг разгневанными привидениями. Наконец Рени и !Ксаббу наполовину сползли, наполовину скатились кубарем по лестнице и оказались внизу. Здесь засасывало не так сильно, но с тракторов и прочего оборудования искрами стекало статическое электричество, а огромные двери, ведущие в поля, пульсировали, как легкие живого существа. Все здание сотрясалось до самого основания.

Впоследствии Рени не могла вспомнить, как им удалось пересечь зернохранилище, пробираясь мимо многотонных фермерских машин, дергавшихся, как перепуганное стадо, сквозь метель обрывков бумаги, мешковины и пыли. В полу они нашли нишу — яму для технического обслуживания тракторов — и спустились на замасленный цемент несколькими футами ниже. Прижавшись к стене ямы, они прислушивались к тому, как нечто чудовищно могучее изо всех сил старается вырвать с корнем и повалить массивное зернохранилище и разрушить его на части.

Все это тянулось час, а может, всего десять минут.

— Успокаивается, — сказала Рени и поняла, что почти кричит, — Думаю, торнадо уходит дальше.

!Ксаббу наклонил голову.

— В следующий раз я узнаю этот запах, и мы вовремя спрячемся в убежище. Я такого никогда не видел. — Ветер теперь был просто громким. — Но все произошло так быстро. Я только-только успел подумать, что начинается буря, и тут же на нас все это обрушилось. Никогда не видел, чтобы погода менялась настолько быстро.

— Да, действительно быстро. — Рени чуть выпрямилась, расправляя спину. До нее только сейчас дошло, что все тело у нее в синяках и ссадинах. — Это как-то неестественно. Только что над головой чистое небо, а через секунду — шарах!

Они дождались, пока завывания ветра стихли, и выбрались из ямы. Даже защищенное помещение первого этажа понесло ущерб: огромные загрузочные двери перекосило, и теперь сквозь просвет сиял треугольник неба, снова окрасившегося в синий цвет. Неподалеку здоровенный фейдер опрокинуло набок, как брошенную игрушку, другие машины подтянуло на несколько ярдов к окну верхнего этажа, а все вокруг было усеяно обломками полегче.

Рени в изумлении обозревала разрушения, когда между поломанными дверями проскользнула фигурка.

— Вы здесь! — взвизгнула Эмили. Она подбежала к Рени и принялась хлопать ее по рукам и плечам. — Я так перепугалась!

— Все обошлось… — успела сказать Рени, прежде чем Эмили ее прервала.

— Нам нужно бежать! Мыслепреступление! Телопреступление! — Девушка ухватила Рени за запястье и потащила к дверям.

— Что ты такое говоришь? !Ксаббу!

!Ксаббу прыгнул вперед, и на мгновение между бабуином и молодой женщиной началось нечто вроде игры в перетягивание каната: в роли каната выступала Рени. Эмили отпустила Рени и стала снова ее похлопывать, подпрыгивая в волнении:

— Но мы должны бежать!

— Ты что, шутишь? На улице, наверное, полный хаос. А с нами ты в безопасности…

— Нет, за мной гонятся!

— Кто?

Как бы в ответ в дверном проеме появилась шеренга широких темных фигур. Один за другим они проходили в дверь, двигаясь на удивление быстро и жужжа, как пчелиные ульи, пока с полдюжины преследователей не выстроились в широкое полукольцо.

— Они, — зачем-то пояснила Эмили. — Тиктаки.

Рени и !Ксаббу одновременно подумали о лестнице, ведущей к чердачному окну, но обернувшись, обнаружили, что механические люди, войдя из другой части зернохранилища, уже обошли их с тыла. Рени метнулась к загрузочным дверям, но еще одно механическое существо вклинилось в проем, отрезая путь к бегству.

Рени старалась умерить гнев. Глупая девчонка привела своих врагов прямо к ним, и теперь они в ловушке. Любой из механических стражей весил, должно быть, раза в три-четыре больше Рени, у них имелось и численное, и позиционное преимущество. Поэтому не оставалось ничего иного, как надеяться на то, что «дальше будет лучше». Она стояла и ждала, пока жужжащие фигуры замыкали кольцо.

Клешня, покрытая вспененным пластиком, с удивительной аккуратностью сомкнулась на запястье Рени.

— Телопреступление, — произнесло существо голосом, напоминающим запись на старинной поцарапанной пластинке. Черные глаза оказались еще более пустыми, чем прежде у богомола. — Следуйте за нами, пожалуйста.

Тиктаки вывели задержанных из зернохранилища, и их глазам предстала сцена, напоминающая ад на средневековых картинах. Небеса очистились, снова палило солнце. При пронзительном свете повсюду валялись мертвые и искалеченные человеческие тела, в основном женские. Стены обрушились, раздавив тех, кто искал за ними укрытие от летящих обломков. Крыши сорвало и протащило по улице, как будто здесь прошел ледник со скоростью миля в минуту, перемалывая все на своем пути в студень и пыль.

Несколько тиктаков также было уничтожено. Один, похоже, упал с большой высоты: его останки валялись совсем рядом с зернохранилищем — клякса из разбитых металлических пластин и пружин, раскинувшаяся на тридцать футов. В месте падения уцелела часть торса вместе с одной рукой: когда их вели мимо, пальцы на ней судорожно сжимались и разжимались, как клешни умирающего омара.

Рени знала, что большинство человеческих жертв, если не все, были лишь куклами, марионетками. Но сейчас это не имело для нее значения — настолько душераздирающей оказалась картина разрушений. Опустив голову, она уставилась на собственные ноги, бредущие по оседающей пыли.

Торнадо не задел железнодорожные пути сельскохозяйственного комплекса, хотя Рени видела следы разрушения всего в нескольких сотнях ярдов от них. Ее загнали в товарный вагон вместе с !Ксаббу и Эмили-22813. Их тюремщики также зашли в вагон, что навело Рени на размышления. Ясно было, что функционирующих тиктаков, или как их звали, стало меньше, чем полчаса назад. И то, что на охрану двоих чужестранцев и Эмили (хотя Рени сомневалась, что девушка по большому счету имеет хоть какое-то значение) было выделено целых шестеро, означало, что совершенное ими преступление считалось серьезным.

«Или, может быть, просто странным», — понадеялась она. Совершенно ясно, что механические люди отнюдь не гиганты мысли. Возможно, уже само присутствие незнакомцев в их симуляции настолько необычно для роботов, что вызвало нечто вроде организационной паники.

Поезд тронулся с сортировочной станции, гремя и пыхтя. Рени и !Ксаббу сели на дощатый пол вагона в ожидании дальнейших событий. Эмили поначалу расхаживала взад-вперед под тупыми взглядами черных глаз тиктаков, заламывая руки и рыдая, но Рени в конце концов уговорила ее присесть. Девушка обезумела от горя и несла бессмыслицу, лепеча что-то о торнадо, который она, похоже, едва заметила, и таинственную бессвязицу о медицинском осмотре: видимо, она полагала, что это и есть причина ее беды.

«Вероятно, она что-то сказала о нас, когда ее проверяли, — решила Рени. — Эмили упоминала, что докторами были „генри“ — люди, мужчины. А они, наверное, более наблюдательны, чем эти металлические громилы».

Поезд шел, стуча колесами. На внутренней стене вагона мерцал фонарь. Несмотря на опасения, Рени поймала себя на том, что клюет носом. !Ксаббу сидел рядом, делая странные движения пальцами, что поначалу ее весьма озадачило. И лишь когда она пробудилась от короткого сна и на мгновение не смогла сфокусировать взгляд, Рени поняла, что бабуин плетет между ладонями фигурки из несуществующей веревочки.

Поездка продолжалось лишь немногим дольше часа, потом охранники вытащили пленных из вагона на шумную и гораздо более крупную станцию. Большие здания города, которые Рени видела раньше, громоздились прямо над головой, и теперь ей было ясно, почему они казались странными: многие — самые высокие — были лишь остовами, обуглившимися и разбитыми чем-то еще более могучим, чем торнадо, который прошел только что.

Тиктаки провели их сквозь толпы глазеющих рабочих-генри в комбинезонах, потом погрузили Рени и ее друзей в кузов грузовика. Он доставил их не в центр разрушенного города, а в пригородный район, к огромному двухэтажному зданию, похоже, целиком сделанному из бетона. С грузовика их высадили во внутреннем дворе, потом провели в широкий грузовой лифт. Когда все оказалась внутри, лифт начал спуск вниз — без какого-либо нажатия кнопок.

Лифт опускался, как им показалось, в течение нескольких минут, пока тихое жужжание тиктаков не начало вгонять Рени в клаустрофобию. С того момента как их доставили во двор, Эмили снова начала рыдать, и Рени опасалась, что, если так пойдет и дальше, она начнет кричать на девушку и не сможет остановиться. Словно почувствовав ее беспокойство, !Ксаббу протянул руку и сжал кисть Рени своими длинными пальцами.

Двери распахнулись в черноту, которую не мог пробить тусклый свет лифта. У Рени закололо в шее. Она и остальные не шевелились. Тогда тиктаки толкнули их вперед. Рени шла медленно, нащупывая пол вытянутыми пальцами ног и уверенная, что в любой момент может обнаружить, что стоит на краю какого-нибудь ужасного колодца. Затем, когда они сделали шагов двадцать пять, издаваемые тиктаками звуки неожиданно изменились. Рени пришла в смятение. Механические люди, круглые тени с горящими глазами, дружно пятились в лифт. Когда они вошли в него, двери закрылись и свет полностью исчез.

Эмили теперь рыдала громче, как раз у левого уха Рени.

— Да заткнись ты! — рявкнула она. — !Ксаббу, ты где?

Когда Рени снова почувствовала ободряющее прикосновение его ладони, она в первый раз осознала присутствие постороннего шума: ритмичное сырое хлюпанье. Прежде чем Рени смогла отметить эту странность, впереди них во тьме расцвел свет. Она начала что-то говорить, потом, пораженная, остановилась.

Впереди на огромном кресле, которое, как вначале показалось Рени, было вырезано наподобие папского трона, развалилось в ленивой позе странное существо. Когда зеленоватый свет усилился и лучи его сошлись на сидящей фигуре, она разглядела, что кресло украшают гирлянды всевозможных шлангов, шаров, бутылок, пульсирующих мехов и прозрачных трубок с пузырящимися внутри жидкостями.

Похоже, большинство этих трубок и шлангов были подсоединены к сидящему в кресле, но если их предназначение состояло в том, чтобы придавать ему силы, то они не очень хорошо справлялись со своей работой: существо с головой неправильной формы, похоже, было едва способно шевелиться. Оно медленно повернулось к вошедшим, перекатив голову по спинке кресла. Один глаз на лице, похожем на маску, был неподвижно открыт, словно от удивления, второй светился живым и циничным интересом. Пучок чего-то похожего на солому торчал из макушки и вяло свисал на бледное, тесто-подобное лицо.

— Так это вы — чужестранцы? — Голос чавкал, как резиновые сапоги в грязи. Незнакомец глубоко вздохнул; меха хлопали и шипели, наполняя его легкие. — Какая жалость, что вы ввязались во все это.

— Кто вы? — спросила Рени. — Почему вы нас похитили? Мы всего лишь…

— Вы всего лишь путаетесь у меня под ногами, — сказало существо. — Но я, наверное, невежлив. Добро пожаловать в Изумруд, бывший Новый Изумрудный Город. Я Страшила, король, за грехи мои. — Он издал булькающий звук отвращения к самому себе. Из тени у ног существа что-то появилось и засновало туда-сюда, заменяя шланги. На мгновение замершая в немом изумлении Рени подумала, что это !Ксаббу, но потом заметила, что у той обезьяны были крылья.

— А теперь я должен разобраться с этим юным испорченным созданием, — продолжила фигура на троне, указывая трясущимся пальцем в перчатке на Эмили, — которое совершило тягчайшее из всех телопреступлений, и к тому же в весьма неподходящее время. Дитя, я очень разочаровался в тебе.

Эмили разразилась новыми рыданиями.

— Так вы ее преследовали? — Рени пыталась осмыслить все происходящее. Изумрудный Город! Страшила! Тот старый фильм! — А как вы намерены поступить с нами?

—  Увы, боюсь, мне придется вас казнить. — Обрюзгшее лицо Страшилы сложилось в гримасу наигранной печали. — Полагаю, это ужасно, но я не могу допустить, чтобы вы тут повсюду бегали, устраивая неприятности. Видите ли, вы объявились в разгар войны.

Он посмотрел вниз и поманил летучую обезьяну пальцем:

— Уидли, будь паинькой, фильтры мне тоже смени, пожалуйста.

ГЛАВА 10

МАЛЕНЬКИЕ ПРИЗРАКИ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/СПОРТ: Тигр на поводке

(изображение: Кастро тренируется с другими игроками «Тигров»)

ГОЛОС: Эльбатрос Кастро был одним из игроков с подмоченной репутацией, согласившихся на условие подписанного им контрактавживление следящего импланта. Это устройство позволяет руководству команды в любой момент знать, что спортсмен ест, пьет, курит и даже вдыхает. Однако Кастро, видимо, первый, кто воспользовался глушителем чипа и тем самым создал серьезную юридическую проблему для МБ А и своей команды «Тигры Батон-Руж ГенПродукт Байю», прошлогоднего чемпиона Североамериканской Конференции…


Пока мама смотрела на какую-то ненастоящую женщину, Кристабель отвернулась от нее и подкралась к зеркалу. Она решила, что, расхаживая в помещении в темных очках, похожа на Ханну Мэнкиллер из шоу «Внутренние шпионы».

— Румпельштицкин, — произнесла она настолько громко, насколько осмелилась. — Румпельштицкин!

— Кристабель, что это ты там бормочешь в зеркало? Ни слова не понимаю. — Мама взглянула на девочку. Ненастоящая женщина продолжала говорить. Кто-то из покупателей, торопясь, прошел прямо сквозь женщину-призрака, которая на мгновение покрылась рябью (как лужа, когда на нее наступаешь), но так и не перестала говорить.

— Ничего. — Кристабель выпятила нижнюю губу. Мама ответила тем же и отвернулась, чтобы слушать голограмму дальше.

— Мне не нравится, что ты ходишь здесь в темных очках, — сказала она через плечо. — Еще наткнешься на что-нибудь.

— Не наткнусь.

— Ладно, ладно, — мама взяла ее за руку и повела в глубь магазина. — Наверное, у тебя сейчас очередная трудная фаза.

Кристабель предположила, что «Трудная Фраза» — это когда говорят, выпятив губу. А может, это когда она отказывается снимать книгоочки. Мистер Селларс предупреждал, что родители не должны узнать, что у нее теперь особенные очки.

— И вовсе моя Фраза не трудная, — заявила она, стараясь сгладить ситуацию. — Я просто слушаю «Лягушачьего Принца».

Мама рассмеялась:

— Ладно. Ты победила.

Кристабель нравилось бывать здесь. Здорово было уже сесть в машину и уехать с базы, но «Сиуолл-центр» стал ее почти любимейшим местом в мире. Торговый центр разочаровал Кристабель лишь однажды, когда она была совсем маленькой. В тот раз девочка подумала, что в «Сиуолл-центре» живет Сова из «Винни-Пуха», любимой сказки Кристабель, которая так себя и называла — Уол. [8] Весь день Кристабель ждала, что увидит Сову, и лишь когда на обратном пути девочка стала плакать и жаловаться, что никакой Совы в магазине нет, мама объяснила, что центр не имеет ничего общего со сказочной Совой.

В следующий раз Кристабель понравилось в «Сиуолл-центре» гораздо больше, и во все остальные поездки тоже. Папа всегда считал, что ездить туда просто глупо, раз поездка в один конец занимает три четверти часа (он всегда именно так и говорил: «Это же три четверти часа в один конец!»), а все нужное можно купить или в магазине на базе, или просто заказав, но мама сказала, что он не прав. «Только мужчина способен всю жизнь покупать вещи, даже не пощупав сперва ткань или не взглянув на стежки», — заявила она в ответ. И всякий раз, когда мама это говорила, у папы становилось такое лицо, как будто он произносит Трудную Фразу.

Кристабель любила папу, но в этом случае признавала мамину правоту. Тут лучше, чем в магазине на базе и даже в Сети. В «Сиуолл-центре» почти так же здорово, как в парке аттракционов да что там говорить, если внутри действительно есть парк аттракционов! И круглый театр, где можно смотреть сетевые шоу на экране, который больше, чем дом Кристабель. И еще там есть герои мультиков, которые ходят или летают рядом с тобой, шутят и поют, и ненастоящие люди, которые появляются и исчезают, и замечательные представления прямо в витринах магазинов, и много всего прочего. А самих магазинов там столько, что Кристабель даже представить не могла. Есть магазины, где продают только губную помаду, или только наноодежду, как у Офелии Вейнер, и даже один магазин, где нет ничего, кроме старинных кукол. Эти куклы не ходят и не разговаривают. Они вообще ничего не умеют, зато они такие красивые! Кукольный магазин стал у Кристабель любимым, хотя в нем и чуточку страшновато — заходишь, а на тебя смотрят множество глаз на множестве лиц. Мама даже сказала, что на следующий день рождения она сможет прийти сюда и выбрать любую старинную куклу. И, хотя до дня рождения еще долго, поездка в «Сиуолл-центр», где она приходила в этот магазин и присматривала себе необычную игрушку, обычно становилась лучшим событием недели. Кристабель ее так предвкушала, что накануне даже не могла заснуть. Но сегодня она была совсем несчастной, и мистер Селларс ей не отвечает, и она здорово испугалась того странного мальчишку, которого опять видела прошлой ночью за окном.

Кристабель с мамой находились в магазине, где продавалось все для того, чтобы устроить барбекю, когда Лягушачий Принц смолк, а вместо него послышался голос мистера Селларса. Мама в это время искала какую-то вещь для папы. Кристабель немного отошла — так, чтобы мама ее видела — и притворилась, будто разглядывает большую металлическую штуковину, больше смахивающую на космический корабль из мультика, чем на жаровню для барбекю.

— Кристабель, ты меня слышишь?

—  Ага. Я в магазине.

— Можешь сейчас со мной говорить?

—  Ага. Только негромко.

— Так вот, я увидел, что ты несколько раз пыталась со мной связаться. Это важно?

—  Да. — Ей хотелось рассказать ему все. Слова теснились во рту как щекотливые муравьи, и Кристабель хотелось выплюнуть их всех сразу. Рассказать, как за ней следил мальчишка, и почему она не сказала тогда о нем мистеру Селларсу (ведь она была виновата в том, что не смогла сама перекусить проволоку в ограде). Рассказать все.. Но к ней уже направлялся продавец из магазина. — Да, важно.

— Хорошо. Сможешь завтра? Сейчас я очень занят кое-чем другим, малышка Кристабель.

— Ладно.

— Как насчет в 15.00? Ты сможешь прийти после школы. Это хорошее для тебя время?

—  Да. Мне надо идти. — Она сняла книгоочки, едва Лягушачий Принц снова заговорил.

Продавец из магазина (низенький, толстенький и с усами, похожий на папиного друга капитана Перкинса, только помоложе) улыбнулся ей до ушей:

— Здравствуй, девочка. Очень симпатичная машина, правда? «Магна-Джет Адмирал», самая современная. Мясо в ней никогда не касается решетки. Хочешь купить такую для папочки?

— Мне пора идти, — сказала она и направилась к маме.

— И тебе всего хорошего, — сказал продавец.

Кристабель крутила педали изо всех сил. Она знала, что у нее мало времени. Маме Кристабель сказала, что ей надо полить свое дерево после школы, и мама разрешила, но дома надо было быть уже в 15.30.

Все ученики в классе мисс Кэрман посадили деревья в Саду Китайской Дружбы. Правда, пока это были еще не деревья, а зеленые прутики с листиками, но мисс Кэрман сказала, что если они станут их поливать, то когда-нибудь прутики обязательно станут деревьями. Своему дереву Кристабель налила побольше воды еще по дороге в школу, чтобы потом выкроить время для встречи с мистером Селларсом.

Она ехала так быстро, что шины велосипеда даже жужжали. На каждом перекрестке Кристабель смотрела по сторонам — но не потому, что высматривала машины, как ее учили родители (хотя и машины тоже), а потому что хотела убедиться, что поблизости нет того ужасного мальчишки. Он велел приносить еду, и она несколько раз приносила ему фрукты или немного печенья и дважды свой школьный завтрак, но не могла каждый день ходить к цементным домикам, иначе мама начала бы задавать много вопросов, поэтому Кристабель не сомневалась, что однажды мальчишка влезет к ней в окно и сделает что-то плохое. Ей даже снились кошмары о том, как он натирает ее грязью, а потом папа с мамой перестают ее узнавать и не пускают в дом, и ей приходится жить на улице, в холоде и темноте.

Когда она доехала до цементных домиков, на «выдромирских» часах было уже три минуты после 15.00. Она оставила велосипед в другом месте, у стены подальше от домиков, потом прокралась через рощицу, чтобы подойти в дому мистера Селларса с другой стороны. И хотя, когда она снова взглянула на часы, принц Пикапик держал между лапками 15.09, она через каждые несколько шагов останавливалась и прислушивалась. Кристабель уже три дня не приносила этому Чо-Чо никакой еды и надеялась, что он сейчас где-нибудь далеко отсюда и ищет что-нибудь поесть, но все равно оглядывалась — а вдруг мальчишка прячется за деревьями?

Поскольку она не увидела его и не услышала ничего, кроме птиц, девочка подошла к восьмому цементному домику, тщательно их отсчитав, как делала всегда. Она открыла дверь и сразу закрыла ее за собой, хотя темнота пугала Кристабель не меньше, чем сны о грязном оборвыше. Она так долго не могла нашарить ручку внутренней двери, что едва не заплакала, но тут дверь неожиданно распахнулась, а в проем скользнул луч красного света.

— Кристабель? Это ты, моя дорогая. Ты опоздала — я уже начал за тебя волноваться.

Мистер Селларс сидел в кресле у подножия металлической лестницы, держа в руке маленький квадратный фонарик. Выглядел он таким же, как и всегда: длинная тощая шея, кожа в шрамах от ожогов, большие добрые глаза. Кристабель заплакала.

— Малышка Кристабель, что с тобой? Почему ты плачешь, солнышко? Спускайся сюда, поговори со мной. — Он протянул дрожащие руки, чтобы помочь ей спуститься по лестнице. Девочка обняла старика и, ощутив под одеждой его худое, как скелет, тело, заплакала еще сильнее. Старик гладил ее по голове и все повторял: — Успокойся, успокойся.

Перестав наконец плакать, Кристабель отдышалась и вытерла нос.

— Простите меня, — пробормотала она. — Это я во всем виновата.

— В чем, мой юный друг? — очень мягко спросил мистер Селларс. — Ну что ты могла натворить такого, что стоило бы таких страданий?

— Ага, дурочка! Ну-ка, что тут у тебя?

Кристабель подпрыгнула и взвизгнула. Задрав голову, она увидала наверху, возле лестницы, стоящего на коленях мальчишку, и это зрелище ее так напугало, что она описалась, как младенец.

— Quen es, этот старый урод? — спросил он. — Выкладывай, mija, кто он такой?

Кристабель не могла говорить. Ее кошмары сбылись наяву. Она ощутила, как по ноге стекает теплая струйка, и снова заплакала. У мальчишки тоже был фонарик, и он принялся шарить лучом по мистеру Селларсу, который уставился на мальчишку, открыв рот и слегка пошевеливая челюстью, но так и не произнося ни слова.

— Ладно, не важно, muchita, — продолжил мальчишка. Он что-то держал в другой руке, что-то острое. — No importa, усекла? Сейчас я тебя убью. Зарежу.


— Разумеется, я понимаю, что такое меры предосторожности, — сказал мистер Фредерикс. Он вытянул руки, глядя на зеленый хирургический халат, который его заставили надеть, — Но я и сейчас считаю, что это уже слишком. — Джалил Фредерикс был крупным мужчиной, и когда по его смуглому лицу перемещалась нахмуренность, это напоминало фронт плохой погоды в метеопрогнозе.

Катур Рэмси изобразил противоположное выражение — заботливость. Фредериксы не принадлежали к числу его важнейших клиентов, но были близки к этому и достаточно молоды, чтобы рассчитывать на годы хорошего бизнеса.

— В сущности это почти не отличается от того, через что нам пришлось пройти, чтобы навестить Саломею, — сказал он. — Просто во всех госпиталях соблюдают осторожность.

Фредерикс снова нахмурился — вероятно, услышав полное имя дочери. Заметив это, его жена Энрика улыбнулась и покачала головой, словно увидев своенравного ребенка, только что вывалившего еду из тарелки на скатерть.

— Что ж, — произнесла она, и на этом, похоже, ее вдохновение кончилось. — Кстати, где же они, в конце концов?

— Они позвонили и предупредили, что опоздают на несколько минут, — быстро ответил Рэмси, гадая, почему ведет себя так, словно является посредником встречи на высшем уровне. — Я уверен, что…

Дверь комнаты распахнулась, вошли двое — тоже в больничных халатах.

— Извините за опоздание, — сказала женщина. Рэмси решил, что она красивая, но сразу подумал, что из-за темных кругов вокруг глаз и нерешительного поведения выглядит так, словно прошла через ад. У ее худощавого бородатого мужа явно не было той хорошей генетической форы, которая имелась у жены, и он выглядел просто до предела вымотанным и жалким.

— Я Вивьен Феннис, — продолжила женщина, отбросив упавшую на лицо прядь и протянув руку миссис Фредерикс, — А это мой муж Конрад Гардинер. Мы вам очень признательны за то, что вы приехали.

Когда все, включая Рэмси, пожали друг другу руки и Гардинеры (Вивьен настояла, чтобы их так называли для краткости) уселись, Джалил Фредерикс остался стоять.

— Я и сейчас не понимаю, зачем мы здесь. — Он сделал нетерпеливый жест в сторону жены, прежде чем та смогла что-либо сказать, — Я знаю, что ваш сын и наша дочь дружили и что с ним… с Орландо… случилось нечто похожее. Но вот чего я не понимаю, так это для чего мы здесь. Что здесь такого, о чем нельзя было договориться по Сети?

— Об этом мы еще поговорим, — Конрад Гардинер заговорил немного резко, словно ощущал необходимость обозначить свое место в иерархии. Рэмси заметил, что Фредериксы оказывали на людей подобный эффект. — Но не здесь. Это отчасти ответ на вопрос, почему мы захотели встретиться с вами лично. Мы поговорим где-нибудь в другом месте.

— Мы поедем в ресторан. Мы ничего не хотим рассказывать здесь, — добавила Вивьен.

— Да о чем вы? — Фредерикс снова нахмурился. — Я вообще перестал что-либо понимать.

Рэмси, все это время молчавший, полагая, что молчание идет на пользу делу, оказался заинтригован, но и встревожен. Во время нескольких разговоров с ним Гардинеры показались ему весьма здравомыслящими, очень серьезно желающими поговорить с Фредериксами лично, но и скрытными. Он поверил им, доверившись своему инстинкту. Однако если они окажутся борцами против секретных заговоров, уфологами или активистами Общественной Гармонии, он очень быстро начнет сожалеть о том, что уговорил своих клиентов прилететь сюда из Вирджинии.

— Я понимаю, что мы кажемся вам сумасшедшими, — рассмеялась Вивьен, — И не виним вас за это. Но прошу вас, подождите, пока у нас не появится возможность поговорить. Если вы и потом останетесь при таком же мнении, мы возместим вам расходы на поездку сюда.

— Дело не в деньгах… — ощетинился Фредерикс.

— Джалил, дорогой, — вмешалась его жена. — Не сердись.

— Но сперва, — продолжила Вивьен, словно ничего не заметив, — мы хотели бы, чтобы вы увидели Орландо.

— Но… — Ее слова застали Энрику Фредерикс врасплох, — Разве он не… в коме?

— Если бы это была кома… — Конрад горько усмехнулся, — Мы были… — Он внезапно смолк и уставился на что-то в углу, где на стуле были свалены пальто. Его взгляд задержался там слишком долго. Остальные тоже повернулись в эту же сторону. Рэмси ничего не разглядел. Гардинер потер лоб ладонью. — Извините. Мне показалось… — Он медленно выдохнул. — Это долгая история. Мне показалось, что увидел насекомое. Весьма необычное насекомое. Только ни о чем не спрашивайте… времени уйдет слишком много, а я предпочел бы объяснить все потом. Будет проще, если вы пока и дальше продолжите считать нас сумасшедшими.

Слова Конрада позабавили Рэмси. Его клиенты украдкой переглянулись, потом Фредерикс взглянул на Рэмси. Тот слегка покачал головой — мол, все в порядке, не волнуйтесь. У Рэмси имелся кое-какой опыт общения с чокнутыми, и настоящими психами обычно оказывались не те, кто сам называл свои поступки безумными.

— Вы не обязаны идти с нами к Орландо, — сказала Вивьен, вставая. — Но нам этого хотелось бы. Мы пробудем там всего минуту — я проведу с ним весь вечер, но уже потом, после нашей беседы.

Когда они вышли в коридор больницы, женщины пошли впереди, мужчины следом, а Рэмси пристроился в хвосте, что позволило ему на время позабыть о своем достоинстве и слегка развлечься, прокатившись, как на коньках, по гладкому полу в бумажных больничных бахилах.

Он слишком редко бывает на людях, и это очевидно. Рэмси прекрасно понимал, что если не станет хотя бы чуть меньше работать, то кончится это или тем, что он как минимум шокирует клиента, расхохотавшись во время серьезной встречи (что едва не произошло дважды на прошлой неделе), или, в худшем варианте, умрет прямо за рабочим столом, как это случилось с его отцом. Еще десять лет — теперь даже меньше, — и ему пойдет шестой десяток. А люди в таком возрасте до сих пор умирают от сердечных приступов, несмотря на множество современных лекарств, клеточные восстановители и кардиотерапию.

Но ведь речь идет о работе, верно? Всегда кажется, что ее можно просто отложить, или отказаться от лишней, или просто проигнорировать, если дело окажется дохлым. Но когда берешься за нее всерьез, все становится иначе. Это уже не просто работа, а запутанный клубок дела о наследстве Деклейна, превратившегося в отвратительную мыльную оперу и парализовавшего жизнь трех поколений наследников. Или это старик Перлмуттер, пытающийся вернуть себе компанию, которую он основал, а затем потерял из-за махинаций акционеров. Или Джентиан Цуджимото — вдова, пытающаяся получить компенсацию за умершего мужа, которого неправильно лечили. Или, как в деле Фредериксов, это попытка отыскать некий юридический смысл в поразительно загадочной болезни их дочери — хотя бы потому, что любой смысл лучше, чем никакой.

Поэтому когда он говорит себе, что от лишней работы следует избавляться, то кому из клиентов сказать: «Мне очень жаль»? Чье доверие, которое он завоевывал всю свою трудовую жизнь, утратить? От какого важного знакомства, захватывающей загадки или возбуждающего вызова отказаться?

На словах все легко и правильно, и он точно не желает отправиться следом за отцом в купе Коронарного Экспресса первого класса, но как можно выбрасывать из своей жизни самые важные ее части — пусть даже ради спасения этой жизни? Все было бы иначе, если бы кроме работы у него имелось нечто ценное, ради чего стоило себя спасать…

И в душе Декатур (пожалуйста, зовите меня Катур, так меня называла мамочка) Рэмси надеялся, что поразительные намеки Гардинеров действительно обернутся делом настолько интригующим, насколько оно выглядело со слов четы из Калифорнии. Делом всей его жизни, всей карьеры. Которое не просто внесет имя Рэмси в учебники по юриспруденции, но и вплетет его в ткань общественной культуры, подобно Кумелосу или Дэрроу. Но другая часть личности Рэмси, которая до боли в глазах пялилась на забитый документами стенной экран и диктовала до хрипоты, стараясь не подавиться куском доставленной в офис еды, не могла не надеяться, что Гардинеры, несмотря на его собственные оценки, окажутся полными и безнадежными психами.

Когда они надели шапочки и прошли ультразвуковую дезинфекцию, Фредерикса обуял новый приступ раздражения:

— Если ваш сын пострадал от того же, что случилось и с Сэм, то неужели все это необходимо?

— Джалил, не кипятись. — Его жена с трудом скрывала тревогу. Рэмси видел ее у постели дочери и знал, что под модной одеждой и внешним спокойствием она цепляется за нормальность совсем как потерпевший кораблекрушение за обломок мачты.

— Все в порядке, — успокоила ее Вивьен. — Я не виню вас за недоумение. Просто у Саломеи немного иная ситуация.

— И как это понимать? — спросила миссис Фредерикс.

— Не Саломея, а Сэм, — поправил ее муж и пояснил, не дожидаясь вопроса: — Сам не знаю, как я позволил Энрике уговорить меня и дать дочери такое имя. Ведь это имя падшей женщины. В Библии, разумеется. Ну как можно было назвать так ребенка?

— Не надо об этом, дорогой. — Его жена широко улыбнулась и закатила глаза. — Гардинеры хотят увидеть своего мальчика.

Фредериксы позволили провести себя через коридор со шлюзом, за которым оказалась отдельная палата, где в пластиковой кислородной палатке лежал Орландо Гардинер, похожий на давно умершего фараона в музейной витрине.

— Боже мой! — ахнула Энрика Фредерикс — Что?.. — Она прикрыла рот ладонью, широко распахнув полные ужаса глаза. — И такое же… произойдет с Сэм?

Конрад, который подошел к кровати Орландо, покачал головой, но промолчал.

— Орландо болен, — заговорила Вивьен. — И заболел он задолго до того, как это случилось. Вот почему он лежит здесь, в стерильном крыле больницы. Орландо был очень чувствителен к инфекции даже в лучшие времена.

Джалил Фредерикс опять нахмурился, но уже иначе, как человек, наблюдающий за чем-то ужасным, но происходящим вдалеке, вроде сетевых новостей о голоде или взорванной террористами бомбе:

— У него проблема с иммунной системой?

— Отчасти. — Вивьен сунула руку в перчатку, вмонтированную в палатку, и нежно погладила худую (почти скелет) руку Орландо. Его глаза виднелись лишь белыми полумесяцами между веками. — У нашего сына прогерия. Болезнь ускоренного старения. Кто-то просмотрел ее во время генетической проверки… наверное. Но мы никогда не сможем этого доказать. Мы знали, что в моей семье несколько поколений назад был случай прогерии, но шанс на то, что болезнь имелась и в роду Конрада, был настолько мал… словом, когда результат его проверки оказался отрицательным, мы никогда больше об этом не думали.

Вивьен снова посмотрела на сына.

— Если бы я знала, то сделала бы аборт. — В ее голосе появилась напряженность. — Я люблю сына. Надеюсь, вы это понимаете. Но если бы я вернулась в прошлое, и мне пришлось бы делать выбор, то я бы прервала беременность.

Долгое молчание прервал Джалил Фредерикс. Его низкий голос теперь прозвучал мягче:

— Нам очень жаль.

— Да, нам тоже, — отозвался отец Орландо. Он коротко и хрипловато рассмеялся, явно не намереваясь издавать этот невольно вырвавшийся сдавленный звук.

— Мы знаем, что вы тоже страдаете, — сказала Вивьен, — И знаем, как, наверное, тяжело вам было оставить Сэм хотя бы на день, чтобы прилететь сюда. — Она извлекла руку из перчатки и встала. — Но мы хотели, чтобы вы увидели Орландо до нашего разговора.

Миссис Фредерикс все еще держала руку у рта. Ее тушь для ресниц, густо нанесенная по последней моде, слегка, потекла в уголках глаз.

— Бедный мальчик…

— Он чудесный ребенок, — с трудом проговорила Вивьен. — Вы не можете представить, каким он был храбрым. Ведь он был… иным всю свою жизнь. Когда он бывал на людях, на него все пялились. И он с самого раннего детства знал, что его шансы дожить… хотя бы до подросткового возраста…

Она больше не могла говорить. Конрад взглянул на жену, но не подошел, чтобы утешить. И через некоторое время Энрика Фредерикс шагнула вперед и накрыла руку Вивьен своей ладонью. Мать Орландо сделала видимое усилие, чтобы овладеть своими чувствами:

— Он не заслуживал такого, но он так хорошо держался… у меня сердце разрывалось, уже когда я просто смотрела на него. Как это было несправедливо. А теперь еще и это! Вот я… вот мы и захотели, чтобы вы все поняли насчет Орландо, какая судьба ему досталась. Когда мы объясним, почему вызвали вас.

На сей раз молчание решил прервать Катур Рэмси:

— Похоже, нам уже пора пойти куда-нибудь и поговорить.


— Меню вроде бы неплохое, — сказала Энрика Фредерикс. Ее хорошее настроение было хрупким, как старинное стекло. — Что вы нам посоветуете заказать, Вивьен?

— Мы здесь никогда прежде не бывали. И ресторан выбрали по справочнику, наугад. Надеюсь, вы не станете возражать.

В наступившем молчании похлопывание тента над их головами казалось слишком громким. Рэмси поставил бокал с вином на свою грозящую улететь салфетку и прокашлялся:

— Быть может, нам следует, так сказать, перейти к делу?

— Поэтому мы и сидим на улице, — неожиданно произнес Конрад.

— Я из-за вас опять теряюсь в догадках, — ответил Фредерикс и прищурился, читая меню. — Пожалуй, закажу морского окуня. — Он подозвал официанта, который затаился в уголке, укрываясь от ветра. — Вы уверены, что это тихоокеанский морской окунь?

Когда заказы были сделаны, а официант торопливо вернулся в тепло внутренней части ресторана, Вивьен заговорила.

— Проблема заключается в том, — сказала она, обводя пальцем почти прозрачное круглое пятно белого вина на скатерти, — что современные дети ничего не записывают. Они разговаривают — и еще как! — и вместе ходят по Сети, но ничего не записывают.

— Да? — отозвался Фредерикс.

— Нам пришлось изрядно потрудиться, когда мы решили выяснить, чем занимался Орландо, — сказал Конрад Гардинер. — В Сети. Но теперь мы считаем, что причина всего случившегося с нашими детьми находится там.

— Этого не может быть, — безжизненно произнесла Энрика Фредерикс. — Сеть так не действует на людей. Врач нам сказал. Если только кто-то не… запустил в них «заряд». — На ее лице отразились страдание и гнев. — Он ведь именно так сказал? «Запустил в них заряд»?

— Возможно, причина в этом, — согласилась Вивьен. — Но даже если так, то это был такой «заряд», о котором врачи никогда не слышали. В любом случае на человека надо воздействовать зарядами несколько лет, чтобы добиться подобного эффекта… нет, даже в этом случае результат будет другим. Послушайте, вы же сами говорили, что не можете отключить Сэм. Она кричит, сопротивляется, и вам приходится вставлять шунт на место. То же самое и с Орландо, за исключением того, что он настолько болен, что мы можем оценить его реакцию лишь по показаниям мониторов. Мы говорили на эту тему с неврологами, нейропсихологами, обращались в центры по избавлению от зарядной зависимости… куда только могли. Но никто даже не слышал о подобном. Вот почему мы связались с вами.

Официант принес салаты и закуски. Рэмси взглянул на свою отбивную и нахмурился. Наверное, уже пора всерьез задуматься о здоровье. Даже сейчас, с появлением клонированных трансплантатов нового поколения, очередь на операцию по пересадке сердца растянулась на милю. Надо было заказать зеленый салат.

Он отодвинул тарелку с отбивной.

— Простите мне мою нетерпеливость, — сказал Джалил Фредерикс, — но похоже, я сегодня обречен играть эту роль. В чем смысл нашей встречи? Мы и так все это знали, хотя и не в таких подробностях.

— А в том, что все мы знаем: с вашей Сэм и нашим Орландо что-то случилось. Но мы не считаем это случайностью.

Фредерикс приподнял бровь:

— Продолжайте.

— Мы сделали все, что смогли, чтобы открыть все файлы Орландо в его системе. Вот почему нас привело в такое отчаяние, что дети в наше время даже не пользуются электронной почтой, как это делали мы. Остались адреса, но никаких достойных упоминания архивов. А еще больше дело затрудняет тот факт, что агент удаляет или перемещает файлы. По сути это одно из последствий, которое нас тревожит.

Заинтригованный Рэмси подался вперед:

— Почему?

— Потому что такого не должно быть, — ответил Конрад. Он пил только воду и сделал паузу, чтобы сделать долгий глоток. — Когда это произошло, мы «заморозили» домашнюю систему… точнее, всю ее часть, которая принадлежала Орландо. А агент Орландо может перемещать файлы, невзирая на наш запрет, только в одном случае — если Орландо дал ему на это разрешение, и… короче, вы его видели. Тогда почему эта штуковина до сих пор перемещает одни файлы и удаляет другие? Он даже спрятался, поэтому мы не можем его отключить, не уничтожив всю систему и не потеряв все имеющиеся у нас доказательства того, что произошло с Орландо. Фактически его агент полностью «ушел в самоволку». По дому он перемещался в теле робота, но оно тоже исчезло. И тогда, в больнице, мне как раз и показалось, будто я его увидел. — Гардинер покачал головой. — У меня от этого просто мурашки по телу бегают.

— Все равно не поняла, — печально произнесла Энрика. — Почему это происходит? Если кто-то прячет файлы, или уничтожает их, или еще что-то с ними делает, то зачем?

— Мы не знаем. — Вивьен покатала по тарелке корешок сельдерея. — Но прежде чем файлы исчезли, мы успели увидеть достаточно и узнали, что Орландо связывался с какими-то странными людьми. Он был… он очень, очень умный мальчик. Все свое время проводил в Сети. Вот мы и хотим выяснить, где в Сети он бывал, что там делал и с кем. И мы не желаем, чтобы кто-либо узнал о том, что мы пытаемся это сделать, поэтому мы и сидим сейчас на улице в незнакомом ресторане.

— И от нас?.. — медленно проговорил Фредерикс.

— Нам нужны ваши файлы. Сэм и наш сын чем-то занимались вместе. Кто-то или что-то испортил нашу систему, несмотря на наш категорический запрет. Ваша же может оказаться еще нетронутой… и в любом случае вы обязаны узнать правду, даже если считаете нас сумасшедшими. Но нам нужны ваши файлы. Точнее, файлы Сэм, — Вивьен пронзила мистера Фредерикса на удивление гневным взглядом. — Мы хотим узнать, кто проделал такое с нашим сыном.

Вивьен и Джалил сцепились взглядами. Остальные наблюдали за ними, дожидаясь развязки, но Рэмси уже знал, чем кончится эта встреча. Он откинулся на спинку стула, охваченный одновременно возбуждением и отчаянием. Получается, что они не сумасшедшие. И у них есть воистину интересная головоломка, которая может обернуться пустышкой, но игнорировать которую ни в коем случае нельзя. Разумеется, это означает серьезные расследования, множество нюансов и подробностей, и набор очень трудных проблем, которые необходимо решить.

Похоже, ему предстоит провести за работой намного больше времени.


Ольга Пирофски положила в сумку последнюю дыню и направилась к кассе. Можно заказать что угодно с доставкой на дом, но есть все же нечто особое в том, как берешь фрукт в руки, прежде чем его купить. Это связывает тебя незримой ниточкой с чем-то таким, что человечество уже почти утратило.

Как и всегда, домой она пошла по Кинмаунт-стрит, проходя под эстакадой с рельсами, по которым пригородные поезда на магнитной подушке ходили на юг, к Торонто. Сегодня Джунипер Бэй купался в солнечных лучах, и их тепло приятно ласкало затылок.

Она остановилась, хотя и обещала себе не делать этого (но знала, что сделает), перед магазином детских товаров. В витрине резвилась стайка голографических малышей, и симпатичные младенцы-фантомы демонстрировали симпатичные наряды. Полдень только-только миновал, поэтому почти все реальные дети находились в школах, а по магазину прогуливались немногочисленные папаши и мамаши.

Ольга наблюдала через витрину, как они уверенно переходят от прилавка к прилавку, иногда останавливаясь, чтобы успокоить своего капризного малыша, обменяться шутками или вопросом, полностью живя настоящим — настоящим, в котором счастливые родительские хлопоты будут продолжаться вечно и в котором нет сомнений, что все купленное месяц назад сегодня уже стало мало. Ольге захотелось ударить по витринному стеклу и предупредить их, чтобы они ничто не принимали за должное. Когда-то она думала, что станет одной из беспечных мамаш, из этих пугающе жизнерадостных и счастливых людей, но сейчас ощутила себя замерзшим бездомным призраком, с завистью наблюдающим через окно за красивой жизнью в доме.

Два голографических младенца прошествовали по витрине, перебрасываясь «летуном» — игрушкой с постоянно изменяющейся намагниченностью, из-за чего ее становилось трудно удерживать между магнитными лопатками. «Но ведь я не призрак, — поняла Ольга. — Это фальшивые витринные дети — призраки. Дядюшка Джингл и его друзья — призраки. А я реальная личность, и я только что купила несколько дынь, чай и двенадцать пакетов собачьего корма. И меня ждут дела».

Не до конца в этом убедившись, но хотя бы набравшись сил, чтобы отойти от детского магазина, она пошла домой.

«Когда-нибудь я уже не смогу уйти, — подумала она. — Так и останусь стоять и смотреть через витрину, пока не наступит зима. Как Дюймовочка».

И Ольга задумалась, станет ли это плохим способом уйти из жизни.

— Мы еще вернемся и поможем принцессе Кошкозьяне, дети. Но сперва дядюшке Джинглу нужно, чтобы вы прогулялись вместе с ним в Игромир!

В ее наушниках раздались рефлекторные вопли восторга. Дядюшка Джингл прогнала неожиданно возникший мысленный образ — как она ведет своих подопечных по заснеженной железнодорожной станции к товарным вагонам без окон. Глупо так думать, ведь это всего лишь реклама, безобидная капиталистическая жадность. А если и не безобидная, то, несомненно, часть мира, в котором дети живут. Большая часть мира, в котором они живут. Во всяком случае, Ольге так иногда казалось.

— Мы еще споем песенку «Пойдем покупать», — сказала она, восхищенно разводя руки, — но сперва я хочу вас кое с кем познакомить. Ее зовут Покореженная Китт, и она новый член Клуба Пострадавших! Она очень умная и благоразумная, и она сама покажет вам, почему!

Дети (точнее, их онлайновые воплощения) восторженно запрыгали. «Клуб Пострадавших» был популярной серией игрушек, и все его отвратительные члены — Переломанный Кен, Безголовая Кэт и другие, еще менее привлекательные, — стали серьезными рекламными хитами. Скоро начнутся новые дополнительные эпизоды, и дядюшка Джингл отнюдь не дожидался их с нетерпением. Когда Покореженная Китт принялась объяснять, почему из нее фонтаном брызнет кровь, если ей оторвать конечности, наступило четыре часа, у дядюшки Джингла кончилась смена, и он перестал быть Ольгой Пирофски.

«…Или, точнее, я перестала быть дядюшкой Джинглом, — подумала она. — Иногда трудно вспомнить, кто из нас кто».

— Хорошее шоу, миз [9] П. — раздалось в наушниках. — С этого места их поведет Макдэниел.

— Передайте Роланду, что я сказала «сломать ногу». Но только пусть он не ломает ее перед этой группой, а то они могут ее вырвать, чтобы посмотреть, как фонтаном бьет кровь.

Техник рассмеялся и отключился. Ольга вынула шунт и тоже отключилась. Миша сидел в дальнем конце комнаты, слегка наклонив голову. Она пошевелила пальцами возле пола, и песик подошел, чтобы ему почесали белое пятнышко под челюстью.

В последнее время у нее не было рецидивов головной боли. За что она была благодарна судьбе. Но эти таинственные боли расщепили Ольгу, словно стали заостренным концом клина, вбитого в ядро ее личности. В последние несколько недель она все чаще и чаще ловила себя на том, что шоу ее раздражает, а его показушные и более коммерческие аспекты кажутся почти неотличимыми от убийств животных и рабов, которыми древние римляне приправляли свои развлечения. Однако шоу совершенно не изменилось. Изменилась Ольга: сделка, которую она однажды навязала себе, поверив, что радость работы с детьми перекрывает неодобрение содержимого шоу, начала разваливаться.

И даже хотя головных болей не было, она не могла их забыть, как не могла забыть поразившего ее в тот день откровения. Она рассказала об этом и своему новому врачу, и медикам из шоу, и все они заверили Ольгу, что в головных болях во время пребывания в онлайне нет ничего необычного. Они словно забыли, что всего за несколько недель до этого проверяли, нет ли у нее опухоли мозга. Врачи сказали, что она нашла общее звено и должна радоваться тому, что избавиться от проблемы очень легко. Миз Пирофски проводит слишком много времени в онлайне. И ей следует серьезно подумать об отпуске.

Разумеется, подтекст был очевиден: «Вы в любом случае становитесь для этого староватой, не так ли, Ольга? А дядюшка Джингл — персонаж для кого-нибудь помоложе, ведь нужно много носиться, петь и проявлять чрезмерные мультяшные эмоции. Разве вы не станете счастливее, предоставив это кому-нибудь другому?»

При иных обстоятельствах она могла бы задуматься об их возможной правоте. Но то не были «нормальные» головные боли. Не более нормальные, чем специализация Переломанного Кена — сломанная голень.

Ольга встала и побрела на кухню, не обращая внимания на покалывания в ногах после четырех часов сидения в кресле. Продукты так и остались в сумке на кухонном столе. Миша, который всегда был очень тверд насчет расписания кормежки, уже ждал возле ее ног. Она вздохнула и высыпала пакет корма в собачью миску.

Если врачи тебе не верят, то что делать дальше? Разумеется, она начала обзванивать знакомых, советоваться с другими врачами, обращалась в Гильдию интерактивных актеров. Попросила Роланда Макдэниела узнать у его друзей, ушедших на пенсию артистов, бывало ли у них нечто подобное. Она даже нарушила собственное правило не пользоваться Сетью в нерабочее время и начала читать статьи и монографии об отрицательных последствиях работы в Сети. Любезный молодой человек с факультета нейробиологии университета Макгилл ответил на ее запрос, прислав целый список возможных причин — не связанных на первый взгляд специальных исследований, которые могли пролить свет на ее проблему. Пока ни одна из позиций этого списка не оказалась полезной.

Она оставила Мишу, с хрустом уплетающего гранулы корма, вышла в другую комнату и прилегла на кушетку. Ее специальное кресло, оплетенное проводами не хуже электрического стула в тюрьме, стояло неподалеку, излучая молчаливый упрек. Надо искать дальше и больше — гораздо больше. Но она так устала…

Возможно, все они правы. Возможно, все дело в работе. И не исключено, что ей нужен просто длительный отпуск.

Она что-то буркнула, с трудом опустила ноги на пол и встала. В подобные дни Ольга ощущала каждый свой прожитый год. Она медленно подошла к креслу, уселась, подключилась и мгновенно оказалась на верхнем уровне своей системы. Компания снабдила ее наилучшим оборудованием. Честно говоря, жаль, что им пришлось отдать его человеку, которого так мало заботила современная машинерия.

Хлоя Афсани ответила не сразу. Когда ее изображение возникло, она вытирала с верхней губы сливочный сыр.

— О, извини, дорогая. Я прервала твой обед.

— Нет проблем, Ольга. Я сегодня поздно позавтракала, так что с голоду не умру.

— Точно? Надеюсь, я не очень загрузила тебя дополнительной работой.

Хлоя сейчас работала менеджером в сетевом отделе по проверке фактов — целом улье подключенных к Сети операторов, сидящих молчаливыми рядами. Когда Ольга пришла к Хлое попросить ее об услуге, это зрелище заставило ее, мягко говоря, понервничать. Попав когда-то в этот бизнес, Хлоя была ассистентом режиссера на шоу дядюшки Джингла, а Ольга стала ее «жилеткой» во время краха первого брака молодой женщины. Но даже несмотря на это, Ольга терпеть не могла просить об услуге: это всегда делало дружбу похожей на торговое соглашение.

— На этот счет не волнуйся. И вообще, у меня для тебя хорошие новости.

— Правда? — Ольга слегка вздрогнула от странного ощущения, но быстро поняла, что это лишь Миша, залезающий к ней на колени.

— Правда. Слушай, я уже посылаю тебе все результаты, но суть могу сказать и сейчас. Зона поиска была очень широкой, потому что хоть о каком-то влиянии работы в Сети на здоровье написано очень много. По одной лишь эргономике тысячи ссылок. Но чем больше сужаешь зону поиска, тем легче он становится. Перейду к сути. Есть бесчисленное множество предположительно связанных с Сетью заболеваний: хронические стрессы, потеря ориентации, утомление глаз, и так далее. Но единственное, что может оказаться тем, о чем ты говорила (другими словами, единственное, что не является просто следствием переутомления на работе) это так называемый синдром Тандагора.

— А что такое Тандагор, Хлоя?

— Человек, который его обнаружил. Какой-то тип с Тринидада, если я правильно помню. В любом случае, это вещь противоречивая; ее еще не до конца признали четким явлением, но этот синдром обсуждается в некоторых исследовательских группах по интересам. Большинство врачей и госпиталей этот термин фактически не используют. Отчасти потому, что у синдрома так много проявлений, от головных болей до припадков, и далее вплоть до комы. Есть даже один-два смертельных исхода. — Хлоя увидела выражение на лице собеседницы. — Не волнуйся, Ольга. Он не прогрессирующий.

— Не понимаю, о чем ты.

Миша тыкался ей в живот, и это очень отвлекало, но от слов Хлои у Ольги похолодело внутри. Она погладила песика, стараясь его успокоить.

— О том, что в рамках проявления этого симптома нет перехода к худшему состоянию. Если у тебя действительно этот синдром (а еще никто не сказал, что это именно так, дорогая, и я тебе даже объясню, почему я в этом сомневаюсь), и у тебя головные боли, то вероятно, дальше этого не пойдет.

Мысль о том, что ей придется провести остаток жизни между приступами яркой и тошнотворной боли, в каком-то смысле оказалась страшнее вероятности просто умереть.

— И это хорошая новость? — слабо проговорила она. — А метод лечения есть?

— Лечения нет, но хорошая новость не в этом.

Хлоя печально улыбнулась. С тех пор как она стала менеджером, ее зубы словно стали белее.

— Ольга, дорогая, я тебя огорчила? Ты только послушай меня. Во-первых, у тебя почти наверняка этого синдрома нет, потому что примерно девяносто пять процентов пострадавших — дети. И еще больше снижает вероятность того, что он у тебя есть, — а на самом деле у тебя всего лишь сильно запущенный случай «потребности в отпуске» — это факт места твоей работы.

— И что это значит?

— Вот, наконец, и хорошая новость. Синдром Тандагора, похоже, связан с работой в Сети, правильно? То есть единственный общий элемент, если не считать того, что от него страдают в основном дети, это продолжительная работа в Сети.

— Но я же постоянно пользуюсь сетевым оборудованием, Хлоя! Это моя работа, и ты это знаешь!

— Дай мне договорить, милая, — сказала подруга Ольге, словно капризному ребенку. — Из всех заболевших детей, которых сумели отыскать поисковики, ни один никогда не был участником шоу дядюшки Джингла или любого нашего производного шоу. Я провела перекрестную сверку медицинских архивов с сетевыми, так что знаю это точно. Подумай об этом. Каждый год в шоу участвуют миллионы детей, и ни один из них не заболел этой конкретной болезнью.

— Так ты хочешь сказать…

— …Что когда установят причину, то ей наверняка окажется какой-нибудь сбой в передаче сигнала или что-нибудь в этом роде. Нечто такое, что, возможно, влияет на мозговые волны. Так, судя по статьям, считает Тандагор. Но в чем бы ни заключалась причина, это точно не наши сигналы передачи, правильно? Ipso facto [10] (работнику моего отдела важно знать такое выражение, как думаешь?) у тебя нет синдрома Тандагора.

Ольга гладила Мишу и пыталась осознать услышанное.

— Значит, ты утверждаешь, что у меня нет того, о чем я до сегодняшнего дня даже не слышала?

Хлоя рассмеялась, но в ее смехе чувствовалось легкое разочарование:

— Я говорю о том, что синдром Тандагора, если не считать старого доброго стресса или болезней, которые врачи у тебя уже искали — это единственная возможная причина. Врачи говорят, что у тебя все в порядке. А Тандагора у тебя быть не может, потому что ни у единого человека, хотя бы отдаленно связанного с нашим шоу, его никогда не было. Значит, всему виной обычная переработка и слишком много волнений. — Хлоя ослепительно улыбнулась. — Так что перестань волноваться!

Ольга поблагодарила ее с большей сердечностью, чем испытывала, и отключилась. Миша успел заснуть, поэтому она осталась в кресле. Солнце уже зашло за эстакады, и в комнате стало почти темно. Ольга слушала голоса птиц — это было одной из причин, почему она жила в Джунипер Бэй. Достаточно большой город, чтобы иметь сетевые станции, обеспечивающие необходимый поток данных, и достаточно маленький, чтобы в нем обитали птицы. В Торонто, если не считать голубей и чаек, птиц уже не осталось, и то в новостях кто-то сказал, что все выжившие голуби — какой-то мутантный вид.

Значит, или просто стресс, или синдром как-там-его, которого у нее быть не может. Хлоя женщина молодая, умная, в ее распоряжении лучшие коммерческие поисковики, и она так сказала. А это значит, что собственные исследования Ольге продолжать уже не нужно. Тогда почему же у нее не полегчало на душе?

Из дальнего угла комнаты на Ольгу смотрела фигура дядюшки Джингла — черные пуговки глаз и зубы-ксилофон. А его широченная улыбка на самом деле — притворная ухмылка, так ведь? Если внимательно приглядеться.

Странно. Если был миллион случаев этой болезни, но ни один из тех, кто подключался к шоу, не заболел. Трудно найти ребенка, который хотя бы иногда не подключался к шоу дядюшки Джингла.

В комнате стало холодно. Ольге внезапно захотелось, чтобы солнце вернулось.

Фактически это более чем странно. Это кажется… весьма маловероятным.

Но что может означать, кроме совпадения, что у множества детей появились проблемы после пребывания в Сети, однако среди них не оказалось ни одного, кто когда-либо подключался к ее шоу? То, что в их оборудовании есть нечто очень хорошее? Очень полезное для здоровья?

Или… Она прижала к себе Мишу. Песик заскулил и забил лапками, словно плыл во сне по какой-то реке, потом снова успокоился. В комнате было уже совсем темно.

Или же наоборот? Все настолько плохо, что кто-то не желает, чтобы всплыла связь между одним и другим?

Глупо, Ольга. Глупо. Тогда получается, что кто-то делает это специально. А ты сделала шаг от головной боли к паранойе.

Но эта чудовищная идея не желала уходить.

ГЛАВА 11

УТВАРЬ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: «Зарядникам» предлагается или заткнуться, или играть по правилам

(изображение: приемный покой в больнице Грейт-Ормонд Стрит)

ГОЛОС: Первое в истории Англии правительство либеральных демократов предоставило «зарядникам» право выбора: либо их нейроканюли («каны» или «головы» на жаргоне торчков) навсегда заливают полимерным клеем, либо они должны согласиться на установку программного устройства, играющего роль промежуточного фильтра, которое будет блокировать любые недопустимые программные коды, а также может быть настроено на передачу полезных подсознательных установок. По новому закону все состоящие на учете «зарядники» должны согласиться на одно из двух, если они желают сохранить свои пособия. Группы борцов за защиту гражданских прав в бешенстве…


Когда синий свет погас, вдруг оказалось, что повсюду вокруг — вода. Каким-то непостижимым образом они оказались в ней, но были по-прежнему сухими и неслись вперед в сыром воздухе, как будто река свернулась вокруг в трубу. Шум стоял такой, что когда Орландо закричал, то не услышал даже самого себя, а уж Фредерикса — тем более.

Они ракетой неслись по кривой с огромной скоростью, потом передняя часть листа-лодки нырнула вниз. Орландо отчаянно попытался за что-либо ухватиться, но почувствовал, как отрывается от лодки и летит назад.

Свет изменился. Мгновение спустя они во что-то врезались. Их так тряхнуло, что лишь через несколько секунд, когда ошеломленный Орландо опять начал тонуть, он понял, что они снова упали в воду. Всего за несколько мгновений он совершенно потерял лист-лодку. Река — или водопад, или чем она теперь стала — обрушивалась почти прямо на него и так сильно взбаламучивала воду, что Гардинер не мог разобрать где верх, а где низ. Наконец Орландо мельком увидел Фредерикса, плывущего неподалеку лицом вниз, но как раз в тот момент, когда он окликнул друга, того подхватили вздымающиеся волны и утянули под воду.

Орландо набрал побольше воздуху и нырнул вслед, потом стал поворачиваться, пока не увидел неподвижную фигуру Фредерикса, идущую ко дну. Вода была кристально прозрачна, и все дно озера, открывшееся его взору, было яркого безлично-белого цвета. Орландо сделал сильный толчок ногами, направившись в сторону утопавшего. Ему удалось ухватиться рукой за капюшон Фредерикса, и он стал пробиваться по направлению к тому, что посчитал поверхностью — более темному пятну в середине кольца белизны.

Орландо показалось, что на это ушло несколько дней. Никогда в жизни он не поднимал ничего более тяжелого, чем безжизненное тело Фредерикса. Наконец, когда воздух в легких уже стал превращаться в огонь, он вырвался на поверхность и поднял голову Фредерикса над водой. Друг сделал мучительный вдох и вместе с кашлем изверг, кажется, несколько галлонов воды. Он выглядел как-то странно, но Орландо не мог с ходу определить, в чем была странность, а пристально вглядеться было невозможно — в лицо хлестали волны. Орландо заработал ногами, удерживая себя и тело Сэма на поверхности, но водопад по-прежнему громыхал всего лишь в нескольких метрах от них, и Орландо быстро терял силы. Короткий, но отчаянный взгляд, брошенный меж волнами, показал ему, что белые стены или берега над поверхностью воды были гладкими, как стекло.

— Ты можешь плыть? — выдохнул он. — Я вряд ли смогу тебя удержать.

Фредерикс жалобно кивнул:

— Где лодка?

Орландо покачал головой.

Фредерикс вялым кролем поплыл к ближайшей стене. Орландо изо всех сил постарался следовать за ним и в очередной раз пожалел, что никогда не учился плавать. Плавание в Иноземье здорово отличалось от тех случаев, когда Таргору приходилось переплывать небольшое горное озеро или ров замка в Срединной Стране. По крайней мере, Таргор не уставал так быстро.

Он нагнал Фредерикса, который беспомощно шарил руками по белой гладкой стене.

— Что это? — простонал друг. — Тут не за что ухватиться.

Орландо взглянул вверх. Крутая стена поднималась еще на несколько метров, а выше…

— Вот фенфен! — сказал Орландо, но тут волна дала ему оплеуху, и он снова нахлебался воды. Она была пресная, а не соленая, и в этом был смысл. — Только не снова! — выдохнул он, когда отдышался.

— Что?

Орландо показал рукой. Водопад извергался из длинной серебряной трубы, приделанной к белой стене, с двумя странными зубчатыми кругами по бокам. Краны. Водопроводные. Они находились в раковине. Высоко над головой, сияющая как луна и выглядящая лишь чуть меньше ее, висела огромная лампочка.

— Нет! — простонал Фредерикс — Какой облом…

Плохо было то, что их лодка — или нечто темное, похожее на нее, — угодила в ловушку на дне раковины, прибитая потоком воды, бьющим из титанического крана. А хорошо, как выяснилось несколькими минутами позже, было то, что она, похоже, заблокировала сток, и вода в раковине поднималась.

— Если мы останемся на плаву, то вода перенесет нас через край. — Фредерикс откинул со лба намокшие волосы и повернулся к Орландо. — Ты как? Сможешь продержаться?

— Я не знаю. Наверное. Я здорово устал. — Его друг по-прежнему выглядел странно, как-то упрощенно, но Орландо не мог собраться с силами, чтобы попытаться понять, в чем же состояла неправильность.

— Я помогу, когда будет нужно. — Фредерикс потрогал фаянс. — Вот гнусь. Это все равно что застрять на глубоком конце бассейна, да еще навсегда.

У Орландо уже не хватило дыхания на ответ.

Медленно, дюйм за дюймом, вода поднималась, по стенам раковины. Когда Орландо на мгновение почувствовал, что его ноги работают в правильном ритме и при этом не очень болят, он взглянул вверх. Угол наклона стен раковины мешал увидеть что-либо ниже потолка, но все равно это место выглядело решительно странно, а пропорции и размеры были явно нарушены. Тени падали странно, лампочка и раковина казались необъяснимо ненастоящими, хотя ничего призрачного или нематериального в них не было. Даже вода, казалось, двигалась слишком медленно и без того абсолютного реализма, которым она обладала в других частях Сети.

Орландо посмотрел на Фредерикса и наконец-то понял, что его беспокоило. Черты лица, хотя по-прежнему трехмерные, стали несколько более плоскими, как будто их обработали при помощи гораздо менее сложной анимационной программы, чем где бы то ни было в Сети Иноземья. Но что это значило?

И лишь когда индейский воин — комический дикарь с невозможно красным лицом, похожим на сосиску носом и вращающимися глазами, — забрался на край раковины и уставился на друзей, Орландо понял, что они угодили в какой-то мультфильм.

— Уф, — сказал индеец. — Маленький видели?

Фредерикс выпучился на незнакомца:

— Быть такого не может!

— Ты можешь помочь нам выбраться? — крикнул Орландо. — Мы тонем!

Минуту индеец пристально смотрел на них. Его свирепое, но простоватое лицо было абсолютно непроницаемо. Потом он сунул руку в свой жилет из оленьей кожи и вытащил (из ниоткуда) моток веревки. Его руки сгибались так, как нормальные суставы сгибаться бы не смогли. Он быстро накинул петлю на один из кранов, потом бросил им другой конец.

Процесс оказался долгим, но индеец тянул, а Орландо и Фредерикс, прижимаясь ступнями к скользкой фаянсовой стене, смогли наконец одолеть последние несколько метров, отделявшие их от безопасного места. Орландо благодарно припал к прохладному крану.

— Так что? Бледнолицые видеть маленького? — Индеец свернул веревку и теперь стоял, скрестив руки на груди. Орландо не мог вспомнить в точности, что такое «маленький», но не собирался упускать возможности потенциально дружественного контакта.

— Нет. Но мы обязаны тебе жизнью. Мы поможем тебе искать. — Фредерикс метнул на него взгляд, который Орландо проигнорировал. — Что мы можем сделать?

Индеец посмотрел вниз в раковину.

— Лучше вернуться к вигваму. Скоро вода достичь верх, переливаться, делать большое озеро на полу.

Фредерикс осмотрел товарища с ног до головы.

— На тебя жутко смотреть, Орландо. Как будто ты фигурка из «Капитана Кометы» или что-то в этом роде.

Орландо бросил взгляд на собственное тело. И действительно, торс выглядел подчеркнуто треугольным — вершиной вниз. Ему осталось лишь гадать, какими стали черты лица Таргора в этой упрощенной форме.

— Угу. Но ты тоже выглядишь довольно забавно. — Он ткнул в друга пальцем. — Словно какой-то недоделанный дядюшка Джингл. У тебя даже пальцев на ногах нет.

Похоже, индейцу их беседа показалась либо непонятной, либо неуместной. Он повернулся и пошел вдоль края раковины, потом неожиданно спрыгнул — в очевидное ничто.

— Го-осподи! — уставился Фредерикс. — Он просто взял и прыгнул!

— Пошли. — Орландо побрел вслед за их спасителем.

— Ты что?.. Ты что, собираешься спрыгнуть только потому, что он прыгнул? Да он же просто нарисованный, Орландо!

— Знаю. Он из старинной мультяшки. Да ты посмотри вокруг. Это же все мультик, Фредерикс, оживленные рисунки. Как из прошлого века.

— А мне до лампочки. Мы могли бы вон туда пойти, — указал Фредерикс. От дальнего угла раковины уходил в сторону длинный гладкий деревянный прилавок, а дальше в тени прятался ряд полок. — По крайней мере, видели бы, куда идем.

— Ага, но он-то ушел туда.

— И что?

— А то, что места здесь незнакомые. Так что пойдем-ка, пока не потеряли единственного человека, который сделал для нас хоть что-то хорошее с тех пор, как мы болтаемся в этой проклятой Сети.

Фредерикс встал, с него ручьями лилась вода.

— Никогда, ни за что не позволю больше втягивать меня в твои авантюры. Никогда.

Орландо повернулся и заковылял по направлению к месту, где исчез индеец.

— Вполне справедливо, — пробурчал он.

Мультяшный храбрец, как выяснилось, прыгнул не навстречу своей погибели. Под раковиной, ниже ее края всего лишь на высоту человеческого роста, стоял маленький стол (маленький по меркам окружающей обстановки, хотя Орландо и Фредериксу он показался шириной не меньше акра), загроможденный всевозможными коробками и бутылками. Позади стола, притулившись в углу наподобие раскормленной черной собаки, стояла некая разновидность невероятно древней на вид печи. Сквозь прорези ее решетки виднелся красноватый свет.

Индеец стоял перед одной из коробок — прямоугольной, картонной и вдвое выше его роста. На ее крышке была изображена стилизованная палатка, а над ней шла надпись: «Спички пауни». [11]

— Пойдем в мой вигвам, — сказал он, указывая на коробку, — курить трубку мира.

Фредерикс с отвращением покачал головой, но последовал за Орландо. Индеец подошел к коробке и вошел в нее, прямо сквозь стенку, словно толстый картон был проницаем, как воздух. Орландо пожал плечами и сделал то же самое, подспудно ожидая удара лицом о плоскую картинку с палаткой, но вместо этого неожиданно очутившись внутри объемной и на удивление просторной версии нарисованного вигвама. Секунду спустя за ним последовал Фредерикс и осмотрелся вытаращенными глазами. В центре конического жилища горел костер, дым которого выходил через отверстие в крыше — в том месте, где сходились колья палатки.

Индеец повернулся и знаком пригласил гостей садиться, потом сам опустился так, чтобы оказаться лицом к ним. Из тени выступила женщина, такая же ярко-красная и с преувеличенными чертами лица, и стала подле него. Ее одежда состояла из одеяла оленьей кожи, а в волосах торчало одно-единственное перо.

— Моя называться вождь Зажгу Везде, — произнес индеец. — Это моя скво, Обращаться Осторожно. Кто вы, бледнолицые?

Когда скво принесла одеяла, чтобы укутать мокрые и холодные виртуальные тела чужестранцев, Орландо представился сам и представил Фредерикса. Зажгу Везде удовлетворенно хмыкнул, потом позвал жену и велел принести трубку мира. Пока он набивал ее чем-то из кисета (также появившегося из ниоткуда) Орландо стал гадать, как индеец ее зажжет, поскольку сам вождь бледной деревянной шеей и круглой малиновой головой напоминал старинную спичку. Смущавшая воображение картинка — вождь трется головой об пол и вспыхивает — не материализовалась: трубка задымилась сама собой, без всякого видимого применения спичек или чего-нибудь еще.

Дым был горяч и противен, но Орландо изо всех сил постарался удержать его в легких. Пока Фредерикс пытался проделать тот же трюк, Орландо размышлял о странных возможностях Сети Иноземья. Насколько сложно воспроизвести ощущение вдыхаемого горячего дыма? Легче это, чем симулировать кувыркание тела в потоке воды из гигантского крана, или труднее?

Когда все по очереди пососали трубку, Зажгу Везде передал ее обратно жене, жестом фокусника отправившей трубку в небытие. Вождь кивнул:

— Теперь мы друзья. Я помочь вам. Вы помочь мне.

Фредерикса отвлекла чаша, полная ягод, которую Обращаться Осторожно поставила перед ним, поэтому Орландо продолжил разговор сам:

— Что мы можем сделать, чтобы тебе помочь?

— Плохие люди взять мой маленький, Маленькая Искорка. Я ищу его. Вы идти со мной, помочь искать Маленькая Искорка.

— Конечно.

— Помочь убить плохие люди.

— Э-э… конечно, — Орландо проигнорировал красноречивый взгляд Фредерикса. В конце концов, они были лишь рисунками из мультика. Это же совсем не то, что помощь в убийстве настоящих людей.

— Это хорошо. — Зажгу Везде сложил руки на груди и снова кивнул. — Вы есть. Потом вы немного спать. Потом, когда приходить полночь, мы идем охота.

— Полночь? — спросил Фредерикс с набитым ягодами ртом.

— Полночь. — Мультяшный индеец с трудом улыбнулся. — Когда вся Кухня проснулась.


Это был все тот же кошмар. Как и всегда, он был перед ним бессилен. Разбилось стекло, брызнувши осколками наружу, в солнечный свет. Каждый осколок крутился, как отдельная планета. Радужное облако, Вселенная, потерявшая равновесие и теперь разлетающаяся во все стороны с бешеной скоростью, хаотически расширялась.

Крики отдавались бесконечным эхом. Как и всегда.

Он проснулся, дрожа всем телом, и поднес руку к лицу, ожидая ощутить слезы или хотя бы холодный пот, но маска под пальцами была тверда и холодна. Он находился в своем тронном зале, в освещенном лампами большом зале Абидоса, Который Был. Он заснул, и старый кошмар вернулся. Кричал ли он? Глаза тысяч коленопреклоненных жрецов были обращены к нему, на застывших лицах — изумленные взгляды, как у мышей, застигнутых в кладовке, когда зажигается свет.

Он вновь потер маску своего лица, почти веря, что когда уберет руки, то увидит что-то другое — но что? Свою американскую крепость на берегах озера Борне? Внутренности капсулы, поддерживающей жизнь в дряхлеющем теле? Или дом, в котором прошло детство, замок в Лимо, где столько всего началось?

Эти мысли внезапно породили в мозгу воспоминание — репродукцию рисунка Давида, которая висела на внутренней стороне двери в его спальне: Наполеон Первый, коронующий себя императором под взглядом безутешного Папы Римского. Странная картинка для детской комнаты! По он был странным ребенком, и что-то в величии неукротимой веры в себя, которой обладал корсиканец, зацепило его воображение.

Странно было снова думать о старом доме, видеть так отчетливо тяжелые портьеры в комнате матери и толстые ковры работы Савонери, когда всего этого (и всех тех людей, кроме него) уже много-много лет не существует.

Феликс Жонглер был самым старым человеческим существом на Земле. В этом он не сомневался. Он пережил обе мировые войны предшествующего столетия, стал свидетелем возникновения и распада коммунистических держав Востока и видел, как поднимались города-государства вдоль Тихоокеанского побережья. Его состояние, начало которому было положено в Западной Африке на бокситах, никеле и сизале, с годами выросло, распространившись на промышленные отрасли, о которых его отец Жан-Луи не мог даже и мечтать. Однако богатство самовозобновлялось, а сам Жонглер — нет. И когда предыдущий век и тысячелетие стали историей, агентства новостей (те, что посмелее) приготовили некрологи, в которых упор был сделан на тайны и необоснованные предположения, окружавшие его долгую карьеру. Но некрологи остались невостребованными. В десятилетия, последовавшие за началом нового века, он отказался от каждодневного использования умирающего тела в пользу существования в виртуальном пространстве. Жонглер замедлил свое физическое старение, помимо прочего, посредством экспериментальных криогенных методик, и когда средства виртуальности значительно усовершенствовались (во многом благодаря исследованиям, субсидированным из его собственных денег и денег его единомышленников), Феликс Жонглер начал вторую жизнь.

«Как настоящий Осирис, — подумал он. — Повелитель Западного Горизонта, умерщвленный своим братом, а затем воскрешенный своей женой к вечной жизни. Властелин жизни и смерти».

Но даже у богов случаются дурные сновидения.

— Велик тот, кто дарует жизнь зерну и зелени, — распевал кто-то рядом. — О Повелитель Двух Земель, могущественный в славе и бесконечный в мудрости, прошу тебя, услышь меня!

Осирис отнял руки от лица — как долго он так просидел? — и хмуро взглянул на жреца, извивающегося на животе у подножия ступеней. Иногда созданные им ритуалы раздражали даже самого бога.

— Можешь говорить.

— О божественный, мы получили депешу от наших собратьев из храма твоего Брата, Темного, Обожженного, Красного и Изначального. — Жрец уткнулся лицом в пол, как будто даже говорить об этом существе ему было больно, — Они желают безотлагательно пригубить твоей мудрости, о Великий.

Сет. Иной.

Жонглер (нет, он снова был полностью Осирисом и нуждался в доспехах божества) выпрямился на троне.

— Почему мне не сообщили сразу?

— Они только сейчас сказали это нам, Повелитель. Они ждут твоего божественного дыхания.

Никто не стал бы прерывать его медитации ради проблемы, имеющей отношение лишь к симуляции (это было немыслимо), поэтому Жонглер знал, что это, должно быть, инженеры.

Осирис подал знак, и в воздухе перед ним открылось окно. На полсекунды он увидел взволнованное лицо одного из техников храма Сета, затем изображение застыло. Голос техника перешел в свист и умер, потом послышался снова, потрескивая, как радиосигнал во время солнечной активности.

— …Нужно больше… показания… пожалуйста, дай нам… — Голос оборвался и уже не вернулся.

Бог был обеспокоен. Ему придется их навестить. И обычного времени на подготовку не будет. Но ничего не поделаешь. Грааль — вообще всё!! — зависело от Иного. И лишь он один из всего Братства осознавал, сколь шатким было это основание.

Осирис снова подал знак. Окно исчезло. Отряд жрецов, несущих что-то громадное и плоское, поспешно выступил из тени в задней части большого зала и направился вперед. Остальные жрецы поспешно расступались, но некоторые не успели и были сбиты и затоптаны теми, кто нес тяжелую ношу. Осирис глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, найти центр спокойствия, место, где проблемы были решены и сама смерть так часто оставалась в дураках, пока два ряда жрецов поднимали перед ним отполированное бронзовое зеркало, кряхтя от его неимоверной тяжести.

Осирис встал и принялся смотреть, как поднимается навстречу его отражение, даже в такой момент с удовлетворением созерцая величие Повелителя Запада, стоящего у своего трона. Он направился вперед, пока перед ним не осталось только бронзовое отражение, замер на последний миг и вошел в зеркало.

Храм был пуст, если не считать полдюжины мужчин в пустынно-бледных хламидах. Жрецы-техники так расстроились, что ни один не устремился пасть ниц при появлении Осириса, но сейчас Бог отложил свое неудовольствие.

— Я не смог разобрать ваше сообщение. Что случилось? Главный инженер указал на дверь погребальной камеры:

— Мы не можем попасть внутрь. Оно… он… нас не пускает. Осирис отметил, что мужчина выглядит странно напряженным, а его энергия была почти лихорадочной.

— Ты говоришь метафорически?

Жрец покачал головой:

— Он сопротивляется общению, но его показания очень и очень слабы. Пугающе слабы. — Техник вздохнул и провел рукой по волосам, которых не было на его бритоголовом симе. — Это началось около часа назад, очень быстрый спад. Вот почему Фрайман пытался связаться, просто посмотреть, сможет ли он еще это делать… Или он… не знаю, как бы вы это назвали… болен? — Голос жреца снова дрогнул, как будто в любую минуту он мог рассмеяться или разрыдаться.

— Кто-нибудь, кроме меня, говорил с ним?

Теперь голова жреца мотнулась более выразительно:

— Фрайман пытался. Я сказал ему, что мы должны подождать, пока вы не прибудете сюда. Но он обладал большим приоритетом на внутреннем центре управления и отменил мой запрет. Он вышел на прямую линию и попытался установить голосовую связь.

— И ничего не произошло?

— Ничего? Нет, кое-что определенно произошло. Фрайман мертв.

Бог на мгновение закрыл глаза. Так вот в чем причина такой взбудораженности техников. Неужели ему придется иметь дело с двумя чрезвычайными ситуациями одновременно — вспышкой гнева со стороны Иного и мятежом среди наемных лакеев?

— Рассказывай.

— А рассказывать почти нечего. Просто… он открыл линию. Спросил, там ли Иной. Хочет ли оно… простите, хочет ли он чего-нибудь. Потом Фрайман издал странный звук и просто… остановился. Его сим оцепенел. Кензо вышел в офлайн и обнаружил Фраймана на полу в его офисе, из носа и уголков глаз шла кровь. Обширное кровоизлияние в мозг, насколько мы можем судить.

Осирис сдержал невольное ругательство; не подобало привносить в его собственный мир иное божество, даже если это всего лишь упоминание имени.

— Кто-нибудь этим занимается?

— Этим? — Техник издал приглушенный смешок. — Вы имеете в виду Фраймана? Да, мы вызвали службу безопасности. Если вы говорите о другом «этом», то никто из нас и близко к нему не подойдет. Он нас убедил. Он не хочет говорить с нами, а мы не хотим говорить с ним. — Снова смешок, грозящий перейти в нечто иное. — Такое в служебных обязанностях не предусмотрено, знаете ли.

— Да возьми ты себя в руки. Как твое имя?

Жрец, похоже, был ошеломлен; как будто у бога есть время запоминать имена всех поклоняющихся ему.

— Мое настоящее имя?

Под маской божества Осирис закатил глаза. Дисциплина совершенно разваливалась. Придется подумать, как ужесточить порядок во всем отделе. Он полагал, что нанимал людей с крепкими мозгами. Очевидно, недооценил эффект ежедневного контакта с Иным.

— Твое египетское имя. И поживее, иначе службе безопасности придется навестить и твой офис.

— О… Э-э… Сенеб, сэр. Повелитель.

— Сенеб, слуга мой, опасаться нечего. Ты и другие останетесь на своих местах, — Жонглером овладело искушение отпустить всех их до конца дня, пока не прояснятся причины последнего всплеска дурного поведения Иного, но он не хотел, чтобы они разговаривали между собой, укрепляя друг друга в страхах и обмениваясь наблюдениями. — Я буду говорить с ним сам. Установите связь.

— Он прервал ее, сэр… Повелитель.

— Понимаю. Но я хочу, чтобы канал был открыт, по крайней мере на нашем конце. Я понятно выразился?

Жрец поклонился с почтением и поспешно удалился. Осирис поплыл вперед, пока не завис перед огромными дверьми в усыпальницу. Иероглифы, высеченные в темном камне, засветились, словно возбужденные его присутствием. Двери распахнулись.

Внутри даже внешние признаки установленного соединения исчезли. Черный базальтовый саркофаг лежал холодный и инертный, как кусок угля. Исчезло обычное напряжение; витавшее в воздухе, и ощущение, что стоишь перед порталом, ведущим в не совсем понятное куда-то. Бог простер свои забинтованные руки перед огромным саркофагом.

— Брат мой, поговоришь ли ты со мной? Выскажешь ли ты мне свою боль?

Саркофаг остался немым куском черного камня.

— Если тебе нужна помощь, мы дадим ее тебе. Если что-то причиняет тебе боль, мы можем прекратить ее.

Ничего.

— Хорошо. — Бог подлетел ближе. — Позволь напомнить, что я тоже способен причинять боль. Желаешь ли ты, чтобы мы создали тебе новые трудности? Ты должен поговорить со мной. Должен, или я сделаю тебе еще хуже.

В комнате произошли едва уловимые перемены — слегка изменились углы помещения и освещенность. Когда Осирис подался вперед, в ухе послышался голос жреца Сенеба.

— Господин, он открыл…

— Заткнись.

«Идиот. Если бы на эти должности не было так трудно подбирать людей, я его убил бы на месте».

Бог замер в ожидании.

Обрывок голоса донесся словно из какой-то невообразимой дали, со дна непостижимо глубокого колодца. Поначалу Осирис различал его лишь как некий шорох, и на какое-то мгновение испугался, что ошибся и услышал движение песков в бесконечной пустыне снаружи. Потом начал разбирать слова.

— …меня коснулся ангел меня… коснулся ангел… меня… коснулся… ангел… меня… коснулся… ангел…

Припев повторялся снова и снова, отдаленный и хрипловатый, как граммофонная пластинка из детства Феликса Жонглера. Лишь необычная напевность до жути нечеловеческого голоса подсказывала, что к словам должна была прилагаться мелодия. Бог стоял и слушал — изумленный, смятенный и преисполненный страха.

Иной пел.

Во сне он подумал, что то был аэроплан, нечто из документального фильма об истории воздухоплавания — сплошные распорки, проволока и полотно. Он пролетел над ним, и кто-то в кабине махал ему рукой, а на борту была нарисована маленькая обезьянка, и хотя теперь он улетал, трескучий шум мотора становился все сильнее и сильнее.


Орландо открыл глаза в темноте. Шум раздавался совсем близко, и на секунду почудилось, что сон последовал за ним, что Рени и !Ксаббу летят сюда и заберут его обратно в реальный мир. Орландо перекатился на живот, сонно мигая. Вождь Зажгу Везде храпел, и этот звук действительно походил на шум небольшого аэроплана. Огромный нос индейца подпрыгивал в потоке выдыхаемого воздуха, совсем как воздушный шарик. Его скво лежала рядом, пождав ноги, и храпела колоратурным контрапунктом.

«Это мультфильм». Орландо до сих пор не мог с этим свыкнуться. «Я живу в мультике». Потом он вспомнил сон.

— Фредерикс, — прошептал Орландо. — Где Рени и !Ксаббу? Они прошли с нами, но где они?

Ответа не последовало. Он повернулся, чтобы потрясти и разбудить друга, но Фредерикса рядом не было. За пустой постелью отвернутое полотнище входа в вигвам трепыхалась на ветру, поднятом шумным храпом вождя.

Орландо поднялся на колени и подполз к отвороту. Сердце неожиданно гулко застучало. Выбравшись наружу, он оказался в окружении коробок и бутылок, этикетки в почти полной темноте читались с трудом (лампочку притушили так, что она еле светила), но из некоторых коробок доносился громкий храп. Слева от него стена кухонных шкафчиков вела к раковине, которая была не видна отсюда, как вершина высокого плато. Следов Фредерикса там не было, как не имелось для него и видимого способа туда забраться. Разнообразные сосуды не давали Орландо возможности увидеть, что делалось на другой стороне стола. Он пошел вперед, осторожно обойдя нечто скрытое под оберткой с названием «Туалетное мыло „Синий Ягуар“ — это нечто скорее грохотало, чем храпело.

Сначала он увидел свечение, слабый красный свет, обрисовывающий край стола наподобие миниатюрного заката. Через несколько секунд различил темный силуэт. Фредерикс? Что он делает, стоя так близко от края?

Орландо вдруг страшно испугался за Фредерикса и поспешил вперед. Когда он бежал мимо банки из-под «Морской соли капитана Карви», сонный голос произнес:

— Стой! Кто идет? Какая склянка?..

В позе его друга было нечто странное: поникшие плечи, изогнувшаяся шея, но это был Фредерикс или, по крайней мере, его теперешняя мультипликационная версия. Когда Орландо подошел ближе, замедлив шаги, так как боялся споткнуться обо что-нибудь так близко от края темного стола, он услышал слабый звук, который сначала принял за голос Фредерикса, разговаривающего с самим собой. Бормотание, делавшееся то громче, то тише, было еле слышным, но через несколько шагов Орландо понял, что такой звук не мог исходить от Сэма Фредерикса. Это был низкий, резкий голос, шипящий как змея.

— Фредерикс! Отойди назад! — Теперь он приближался очень медленно, не желая испугать друга, но Фредерикс не обернулся. Орландо положил руку ему на плечо, но друг и теперь не отреагировал.

— …Ты умрешь здесь, понимаешь? — проговорил шипящий голос, теперь совершенно отчетливый, хотя по-прежнему очень низкий. — Тебе не стоило сюда приходить. Все совершенно безнадежно, и ты с этим ничего не поделаешь, но я все равно расскажу.

Последовавший смех был столь же нелепо мелодраматичен, как храп вождя, но сердце Орландо все равно опять бешено забилось.

Фредерикс пристально смотрел вниз, в красное сияние за столом; упрощенное лицо Пифлита обмякло, глаза открыты, но не видят. Алый свет мерцал в глубине черной железной печи, и пламя лизало ее решетку, как руки узников, схватившихся за прутья тюремной решетки. Но внутри печи двигалось нечто более вещественное, чем пламя.

— Эй, очнись! — Орландо схватил Фредерикса за руку и ущипнул. Друг застонал, но все равно продолжал вяло смотреть на печь и танцующее пламя.

— А вот и ты, — послышался трескучий голос из печи. — Пришел спасать друга, да? Но ничего не выйдет. Вы оба умрете здесь.

— Что за черт! Ты кто? — потребовал ответа Орландо, пытаясь оттащить Фредерикса от края.

— И в самом деле черт! — сказал голос и снова засмеялся. Неожиданно Орландо разглядел фигуру, которую скрывали языки пламени — красного дьявола из какой-то старинной книги или оперы, с рогами, хвостом и вилами. Глаза дьявола расширились, и он блеснул зубами в чудовищной, сумасшедшей ухмылке. — Вы оба умрете здесь!

Он танцевал в центре печи, топая по языкам пламени, как будто плескался в луже, и хотя Орландо знал, что это лишь симуляция, причем чрезвычайно глупая, он все равно почувствовал приступ страха. Он крепко схватил Фредерикса, оттащил его от края и не отпускал, пока они, спотыкаясь, не направились в сторону вигвама.

— Еще увидимся! — радостно закричал дьявол. — Душу можете об заклад поставить!

Когда они подошли ко входу в вигвам, Фредерикс вырвался из его рук, потирая глаза кулаками.

— Орландо? Что… что происходит? Что мы здесь делаем? — Он повернулся, как на шарнирах, и посмотрел на молчаливый теперь стол. — Я что, бродил во сне?

— Да, — сказал Орландо. — Ты — лунатик.

— Вот гнусь!

Зажгу Везде уже проснулся и острил огромный томагавк на каменном точиле, которое, очевидно, недавно появилось из ниоткуда, как и многие другие вещи, поскольку раньше их в вигваме определенно не было. Вождь взглянул на вошедших поверх снопа искр.

— Вы проснуться. Это хорошо. Скоро полночь.

Орландо не отказался бы поспать еще немного, но в каждой части Иноземья время, похоже, имело свой цикл. И Орландо с Фредериксом придется отсыпаться, когда такая возможность подвернется.

— Я только что понял, что Рени и остальные не прошли сюда, — спокойно сказал он Фредериксу, когда вождь и его скво стали упаковывать вещи в мешок из оленьей кожи. — Я хочу сказать, что иначе мы увидели бы их в раковине, верно?

— Наверно. — Выражение лица Фредерикса было угрюмое. — Но как такое может быть? Они ведь прошли границу в то же самое время, что и мы.

— Возможно, есть разные уровни реки. Может быть, по воздуху попадаешь в другое место, нежели по воде.

— Но тогда мы никогда их не отыщем! Они могут оказаться где угодно!

Вождь Зажгу Везде подошел к ним и указал на меч Орландо.

— У тебя большой нож. Это хорошо. Но ты, — обратился он к Фредериксу, — нет нож. Это плохо.

С этими словами он вручил Фредериксу лук и колчан стрел.

— Пифлит никогда не стрелял из лука, — прошептал Фредерикс. — И что мне полагается с ним делать?

— Постарайся стрелять только в тех, которых зовут не Орландо.

— Большое спасибо.

Вождь подвел их ко входу в вигвам. Его жена выступила вперед, чтобы подержать полог.

— Отыскать Маленькую Искорку, — сказала она. — Пожалуйста, отыскать!

Индейская скво ни в малейшей степени не походила на реального человека, но дрожь в голосе, даже с учетом смехотворного ломаного английского языка, была настоящей, и Орландо снова пробрал холод. Эти люди думали, что они живые. Будучи мультяшными! В каком сумасшедшем доме они застряли?

— Что ж… мы сделаем все, что в наших силах, мэм, — сказал он и вышел следом за остальными на стол.

— Боже, — выдохнул он. — Как трудно. Никогда не осознавал, насколько силен был Таргор.

Фредерикс начал было тоже что-то говорить, но сжал челюсти, когда веревка качнулась, их отдернуло от ножки стола, и на мгновение они закрутились над пустой темнотой. Зажгу Везде давно обогнал своих спутников на пути вниз, и они понятия не имели, висит ли он еще на веревке.

Веревка качнулась обратно, и, несколько раз неприятно стукнувшись о ножку стола, приятели продолжили осторожный спуск.

— Я по-прежнему чувствую себя Пифлитом, — сказал Фредерикс, — Но начнем с того, что он никогда не был столь силен.

— А я принимал все это как должное, — сказал Орландо между глубокими вдохами. — Землю уже видно? Фредерикс посмотрел вниз:

— Угу. Кажется.

— Можешь соврать, я не обижусь.

— Хорошо. Почти прибыли, Гардинер.

Еще через несколько минут они и в самом деле достигли высоты, с которой можно было без опаски спрыгнуть вниз. Тень под столом была глубока и черна, и они смогли разглядеть индейца лишь по блеску его глаз и зубов.

— Моя каноэ здесь, — сказал он. — Поплыть по реке. Сильно быстрее.

— Реке? — Орландо прищурился. Перед ними простиралась изгибающаяся линия воды, странным образом ограниченная, в то время как логика подсказывала, что ей следовало бы разлиться плоской лужей. Вместо этого она сохраняла границы и весело струилась по полу между кухонной стойкой и железной печкой. Там, где она текла мимо раскаленной докрасна печи, от нее, казалось, шел слабый пар. Орландо надеялся, что они поплывут не в том направлении. — Откуда здесь река?

Зажгу Везде вытаскивал из тени каноэ, сделанное из березовой коры. Он появился из-под стола, перевернул каноэ и водрузил его себе на голову, потом понес лодку к мерцающей реке. Орландо и Фредерикс побрели за ним.

— Откуда река? — Его голос донесся эхом из под каноэ. Казалось, вопрос его озадачил. — Раковина. Перетекает через край.

Он указал на водопад, струящийся перед шкафом. У его подножия вода собиралась в озеро, протягивающее в обе стороны языки воды. Несмотря на то, что вода падала с большой высоты, она не очень разбрызгивалась.

— Раковина всегда перетекает.

Орландо решил, что понять все «почему» этого места будет нелегко, поэтому лучше сосредоточиться на том, что будет дальше. Все же он чувствовал себя неуютно; опыт Таргора подсказывал, что нужно знать основные правила.

Зажгу Везде помог им забраться в каноэ, с ловкостью фокусника извлек из ниоткуда весло и столкнул судно в реку.

— А кого мы преследуем? — спросил Орландо.

— Плохие люди, — сказал индеец и поднес длинный, без суставов, палец к губам. — Говорить тихо. Кухня просыпаться.

При лунном свете лампочки высоко над головой было трудно что-либо разглядеть. Орландо устроился в каноэ, наблюдая, как мимо проплывают тени стойки и шкафов.

— Для чего мы это делаем? — прошептал Фредерикс.

— Потому что он нам помог. Кто-то похитил его ребенка. — Воспоминание о трагических глазах Обращаться Осторожно казалось неопровержимым аргументом.

Очевидно, Фредерикс не разделял этого чувства.

— Это глупо, Орландо. Они же просто марионетки! — Он опустил голову и заговорил в ухо Орландо, не желая констатировать этот неприятный факт настолько громко, чтобы его услышала ближайшая марионетка. — Мы потеряли единственных, быть может, настоящих людей во всем этом долбаном месте, и вместо того чтобы искать их, рискуем своими жизнями ради… ради местных правил!

Возражения умерли у Орландо на языке. Его друг был прав.

— Просто… просто, мне кажется, что мы должны это сделать.

— Это не игра, Гардинер. Это не Срединная Страна. Все гораздо страшнее, если уж на то пошло.

Орландо смог лишь покачать головой. Его слабая и совершенно необъяснимая вера в то, что они поступают правильно, не могла послужить аргументом в споре. Возможно, он действительно всего лишь обманывал себя. Иметь возможность передвигаться и при этом не бояться, что можешь погибнуть, — этот простой факт затмил некоторые более неприятные факты, и Орландо быстро вошел в режим игры, где он принимал любой вызов и вступал во внезапные и, по всей видимости, бессмысленные союзы. Но то была логика игры, а их нынешнее положение не было игрой. На кон были поставлены реальные жизни. Люди, против которых они действовали, не были Судейской Коллегией — группой подрабатывающих на стороне инженеров и играющих в ролевые игры ученых идиотов. Как раз наоборот. Если только Селларс не выдумал всю эту историю от начала до конца, то хозяева Иноземья невероятно богаты, могущественны и беспощадны. Фактически они были убийцами.

И чем же ответил Орландо на эту угрозу и на то, что они расстались с единственными людьми, понимающими опасность? Отвлекся с мультипликационным индейцем на поиски потерявшегося мультипликационного ребенка на нарисованной кухне. Фредерикс был прав. Большого смысла во всем этом не было.

Он открыл было рот, чтобы признаться в собственной глупости, но тут вождь повернулся к ним и снова приложил палец к губам:

— Шшшшш…

Впереди на воде что-то покачивалось. Индеец молча, не глядя на это, направил каноэ мимо; внимание его приковало нечто другое, находящееся далеко впереди. Орландо смог лишь заметить, что плавающим предметом был наполненный водой и быстро тонущий ящик, и что слабо различимые слова, написанные на нем, рекламировали какую-то мастику для полов, а потом его внимание отвлекли звуки медленного затрудненного дыхания.

— Что это? — нервно спросил Фредерикс.

Впереди постепенно материализовалось нечто, чрезвычайно странный силуэт. Зажгу Везде подгреб вперед, пока они не оказались в нескольких футах от него, но Орландо все равно не мог понять, что же такое плывет рядом с ними. Какая-то раскладная штуковина, вроде раскрытой устричной раковины, но внутри нее, наподобие знаменитой Венеры, которую Орландо видел в стольких рекламах и сетевых узлах, стояла другая фигура, костлявая и согбенная.

Наконец он догадался: это была черепаха, но только голая, потому что стоит на своем раскрытом панцире. И что еще нелепее, она дует на поднятую наподобие паруса половинку панциря, чтобы двигаться вперед.

— Полный ши син, — пробормотал Фредерикс — Это… это же морская черепаха.

Костлявая фигура повернулась к ним.

— Ничего подобного, — произнесла она с достоинством, но очень гнусаво. Потом извлекла откуда-то очки и водрузила их на кончик клювообразного носа, затем тщательно осмотрела плывших мимо людей, прежде чем заговорить снова. — Я сухопутная черепаха. Если бы я была морской, то умела бы плавать, не так ли?

Она отвернулась и снова изо всех сил дунула, но панцирь не продвинулся вперед даже на сантиметр. Каноэ поравнялось с панцирем, и вождь Зажгу Везде придержал его на месте веслом.

— Так не получается, — заметил он бесстрастно.

— Я заметила, — сказала черепаха. — Есть еще полезные комментарии?

При всем своем внешнем достоинстве она выглядела весьма плачевно. Прикрытая лишь мешковатой кожей и с головой, слегка болтающейся на морщинистой шее, черепаха напоминала старого холостяка, застигнутого на улице в пижаме.

— Куда идешь? — спросил Зажгу Везде.

— Обратно на берег, и как можно скорее. — Черепаха нахмурилась. — Хотя я полагала, что сейчас он должен быть уже ближе. Мой панцирь, хоть и водоотталкивающий, не очень-то подходит для путешествий по реке.

— Иди лодка. — Вождь подгреб поближе. — Наша тебя отвезти.

— Вы очень добры! — Тем не менее черепаха рассматривала индейца еще несколько секунд. — Вы имели в виду назад, на сушу?

— Суша назад, — подтвердил индеец.

— Благодарю. Осторожность никогда не помешает. Не так давно большая банка отбеливающего порошка «Большой белый» предложила подбросить меня на спине. «Хватайся за мой плавник, и все дела», настаивала она. Но это показалось мне… подозрительным, если вы понимаете, о чем я.

Черепаха перебралась с мягкой подкладки своего странного средства передвижения в каноэ, потом выловила плавающий рядом панцирь. Вождь направил каноэ к берегу у подножия шкафа.

Черепаха начала было надевать панцирь, но заметила, что Орландо и Фредерикс за ней наблюдают.

— С вашей стороны было бы вежливее отвернуться, пока я одеваюсь, — сказала она, тщательно подбирая слова, — Если для этого не хватает места, то можете хотя бы отвести глаза.

Вместо этого Орландо и Фредерикс уставились друг на друга, и, пока черепаха напяливала обратно свою броню, забавно при этом пыхтя и пристраивая ее поудобнее, изо всех сил боролись со смехом, который стал их немедленно одолевать. Орландо сильно прикусил губу и, почувствовав боль, неожиданно задумался: какую часть виртуального поведения реально подавляют в РЖ ограничительные схемы его нейроканюли? Кусал ли он сейчас свою настоящую губу? А вдруг его родители или сотрудники больницы слышат все, что он говорит, и наблюдают за всем, что он делает? Им пришлось бы долго гадать, что же происходит. Или они вообразили бы, что он совершенно сбрендил, «просканировался»?

Эта поначалу безрадостная мысль неожиданно поразила его своей абсурдностью, и долго сдерживаемый хохот прорвался наружу.

— Надеюсь, вы получили удовольствие, — ледяным тоном прокомментировала черепаха.

— Это не из-за вас, — сказал Орландо, беря себя в руки. — Мне просто пришло в голову… — Он пожал плечами. Что тут объяснишь?

Когда они приблизились к берегу, то увидели там какое-то сияние и услышали негромкую, но бодрую музыку. Прямо у кромки воды на полу стоял большой купол. Сквозь сотни мелких отверстий из него струился свет, и множество странных силуэтов входило и выходило из большого отверстия сбоку. Теперь музыка стала громче: что-то ритмичное, но старомодное. Странные фигуры, похоже, танцевали; группа из них даже образовала шеренгу перед куполом, смеясь и толкая друг друга, они выбрасывали вверх крошечные извивающиеся ручки. Но лишь когда каноэ подплыло к берегу на расстояние броска камня, команда смогла наконец рассмотреть весельчаков как следует.

— Ни фига себе! — Фредерикс присвистнул. — Это же овощи!

Всевозможные овощи, пошатываясь, сновали туда и обратно через главный вход в куполе под большой световой вывеской с надписью «Клуб „Дуршлаг“. Стебли лука-порея и сладкого укропа в прозрачных развевающихся платьях, кабачки в костюмах с длинными пиджаками и узкими брюками и другие гуляки (хорошо одетые представители дюжины разных видов овощей) набили клуб до отказа; толпа высыпала на пляж из темного линолеума, как из рога изобилия, веселясь без устали.

— Гмм-м! — неодобрительно хмыкнула черепаха. — Я слыхала, что это чрезвычайно злачное местечко. — В ее словах не было ни малейшего намека на юмор.

Пока Орландо и Фредерикс с изумленным восхищением разглядывали эту картину, неожиданный тяжелый удар потряс каноэ и накренил его так, что Орландо едва не полетел за борт. Черепаху швырнуло на край борта, но Фредерикс ухватил ее и утянул на дно лодки, где она улеглась, яростно дрыгая лапами.

Что-то снова толкнуло лодку, от удара дерево буквально застонало. Зажгу Везде отчаянно пытался удержать каноэ на плаву во внезапно ставших враждебными водах, его сильные руки перебрасывали весло с одной стороны лодки на другую, когда она грозила перевернутся.

Лежа на дне каноэ и пытаясь сохранять равновесие, Орландо почувствовал, как снизу что-то скребется. Он поднялся на четвереньки, решив выяснить, что происходит.

«Мель, — подумал он, потом удивился: — Мель на полу в кухне?»

Орландо заглянул через борт накренившегося каноэ. В первое краткое мгновение он не увидел ничего, лишь потревоженные воды, плескавшиеся высокими волнами, в которых отражались огни речного клуба, а затем что-то огромное и зубастое набросилось на него из воды. Орландо вскрикнул и упал на дно лодки. Огромные челюсти с громким клацаньем сомкнулись точно там, где только что находилась его голова, потом стукнулись о край каноэ с такой силой, что Орландо ощутил удар всеми костями. Силуэт хищника скрылся под водой.

— Там… там что-то пыталось меня укусить! — закричал он. Лежа и дрожа, Орландо увидел еще одни огромные челюсти, поднявшиеся с дальней стороны каноэ. С них ручьями стекала вода. Челюсти распахнулись и с лязгом сомкнули тупые зубы, после чего снова скрылись под водой. Орландо схватился за пояс в поисках меча, но тот пропал, возможно, упал за борт.

— Очень плохо! — крикнул Зажгу Везде, которого было еле слышно из-за шума воды. Каноэ потряс еще один мощный удар, и индеец с трудом удержал равновесие. — Щипцы для салата! И много-много сердитые!

Орландо лежал рядом с Фредериксом и слабо шевелящейся черепахой на дне каноэ, которое быстро наполнялось водой, и пытался осмыслить идею о том, что его могла сожрать кухонная утварь.


Дред просматривал первый пакет данных от Клеккера и партнеров по его южноафриканским запросам и наслаждался приливом энергии после очередной таблетки «адренакса», когда на краю поля зрения замигал индикатор одной из внешних линий. Он слегка приглушил громкость звучащего в голове ритма ударных инструментов.

Приоритет входящего вызова отменил установку по умолчанию только на голосовую связь, выскочило окно для видеоконференции. В рамке нового окна появилось аскетичное смуглое лицо, увенчанное париком из черной пеньки, перевитым золотой нитью. Дред мысленно простонал. Один из лакеев Старика, и даже не реальный человек. То была самая странная разновидность оскорбления. Разумеется, подумалось Дреду, Старик настолько богат и изолирован от мира, что, возможно, даже не сознает, что это оскорбление.

— Повелитель Жизни и Смерти желает с тобой говорить.

— Так он хочет, чтобы я посетил съемочную площадку? — Рефлекторно съязвив, Дред разозлился на себя за то, что напрасно тратит сарказм на марионетку. — Путешествие в виртуальный Египет? В этот, как его… Абидос?

— Нет.

Выражение лица марионетки не изменилось, но в речи его прибавилось чопорности — легкий намек на неодобрение легкомыслия Дреда. Возможно, в конце концов, он не был марионеткой.

— Осирис будет говорить с тобой сейчас.

У Дреда оставалась в запасе лишь секунда, чтобы удивиться, прежде чем жрец исчез, а вместо него в окне возникла зеленоватая посмертная маска Старика.

— Приветствую тебя, мой Посланник.

— И я тебя.

Он был застигнут врасплох как готовностью Бога Смерти пренебречь формальностями, так и знанием того, что он ведет свою двойную игру, доказательством чего являлись документы, прямо сейчас открытые на верхнем уровне его системы. Пока линия открыта, Старик не мог, миновав защиту, пробраться в нее и прочитать их. Или мог? Дреда неожиданно пробрал озноб: было очень трудно угадать, на что Старик способен, а на что — нет.

— Что я могу для тебя сделать?

Глаза на странном лице долго буравили его взглядом, и Дред неожиданно пожалел, что ответил на вызов. Его разоблачили? А вдруг это прелюдия к жуткому и (вопрос времени) фатальному наказанию, которого заслуживало предательство?

— У меня… есть для тебя работа.

Несмотря на странный тон своего работодателя, Дреду сразу полегчало. Старик не нуждался во всяких тонкостях при общении с таким сравнительно бессильным человеком, как он, поэтому вряд ли что-то знал, или даже о чем-то подозревал что-либо.

А я не останусь бессилен навсегда…

— Звучит заманчиво. Я уже практически закончил увязывать концы по проекту «Небесный Бог».

Старик продолжил, как будто Дред не сказал ни слова:

— Она относится к необычной для тебя… области знаний. Но я испробовал другие ресурсы и не нашел ответов.

Все в этой беседе было странно. Впервые Старик действительно говорил как… старик. Хотя предательские надпочечники и гнали в кровь адреналин, побуждая его либо бежать, либо драться, Дред стал постепенно обретать свою нормальную самоуверенность.

— Буду рад помочь, дед. Так ты пришлешь мне это дело?

Лицо-маска внезапно нахмурилось, словно упоминание неприятного для него прозвища разбудило истинную личность Старика.

— У тебя играет музыка? В голове?

— Да, но сейчас совсем тихо…

— Выключи ее.

— Она не очень громкая…

— Выключи.

Хотя в голосе Старика еще чувствовалось смущение, тон оказался таким, что Дред немедленно повиновался. Внутри черепа наступила гулкая тишина.

— А теперь я хочу, чтобы ты послушал вот это, — сказал Старик. — Прослушай очень внимательно. И убедись, что записываешь.

И затем — невероятно, жутко — Старик запел.

Дред только и смог, что не рассмеяться в голос над полной неправдоподобностью происходящего. Пока слабый, скрипучий голос его работодателя выводил несколько слов, положенных на почти детскую, примитивную мелодию, в голове Дреда промелькнула тысяча всевозможных мыслей. Неужели старый хрен наконец-то рехнулся? Или это первое реальное подтверждение возрастного слабоумия? Зачем одному из самых могущественных людей на Земле (за всю ее историю) какая-то нелепая народная песенка, какая-то детская колыбельная?

— Я хочу, чтобы ты выяснил происхождение этой песни, что она означает. Узнай все, что сможешь, — сказал Старик, закончив свой скрипучий речитатив. — Но я не желаю, чтобы кто-то узнал, что ты этим занимаешься, и особенно не желаю, чтобы это привлекло внимание кого бы то ни было из членов Братства. Если у тебя создастся впечатление, что она ведет к кому-то из них, немедленно свяжись со мной. Я понятно изложил?

— Конечно. Как ты и сказал, это не совсем обычная для меня работа…

— Теперь обычная. Это очень важно.

Когда Старик отключил связь, Дред долго сидел, изумленный. Непривычная тишина в его голове теперь сменилась воспоминанием о дрожащем голосе, распевающем снова и снова: «Меня коснулся ангел… меня коснулся ангел…»

Это уже слишком. Полный перебор.

Дред повалился на пол своей белой комнаты и хохотал, пока у него не разболелся живот.

ГЛАВА 12

ЦЕНТР ЛАБИРИНТА

СЕТЕПЕРЕДАЧА/РЕКЛАМА: Элевзий

(изображение: счастливые, хорошо одетые люди на вечеринке; замедленное воспроизведение)

ГОЛОС: «Элевзий»самый эксклюзивный клуб в мире. Станьте его членоми перед вами откроются все двери.

(изображение: сияющий ключ на бархатной подушке в луче света)

Владельца «Элевзийского ключа» будут кормить, обслуживать и развлекать по высшему разряду. Причем без всякой платы. Простой смертный может только мечтать об этом. Как вступить в клуб? Никак. Более того, если вы впервые слышите об Элевзий, то почти наверняка никогда не станете его членом. Наши адресатайные и эксклюзивные, равно как и членство в клубе. Тогда зачем мы даем рекламу? Да потому что обладать чем-то клевым не очень-то интересно, если об этом никто не знает…»


Первой мыслью, пока он поднимался к поверхности еще одной реки, было: «Мне это может очень быстро надоесть».

А второй, сразу после того как его голова поднялась над водой: «По крайней мере, здесь теплее».

Пол заработал ногами, стараясь удержаться на плаву, и обнаружил, что находится под тяжелым серым небом. Далекий берег был окутан туманом, но всего в нескольких ярдах от Пола, словно размещенная там сценаристом детского приключенческого сериала, на воде покачивалась пустая лодка. Джонас поплыл к ней, борясь с течением, которое хотя и было слабым, но все же едва не оказалось чрезмерным для утомленных мускулов. Добравшись до лодки, Пол вцепился в борт и подождал, успокаивая дыхание, потом перевалился через край, дважды едва не перевернув суденышко. Оказавшись внутри, он растянулся на дне, не обращая внимания на дюймовый слой воды, и обессиленно заснул.

Ему приснилось перышко, которое блестело в грязи, глубоко под водой. Он нырнул и поплыл к нему, но дно отодвигалось, и перышко все время оставалось вне досягаемости, словно издевательски дразня. Давление нарастало, сжимая грудь великанскими руками, вдобавок Пол теперь осознавал, что в то время, как ищет перышко, что-то ищет его — двое непонятных существ, чьи глаза светятся даже в этих мутных глубинах. Они по-акульи держатся сзади, а перышко падает все глубже и глубже, и вода становится все темнее и плотнее…

Пол проснулся и застонал. Болела голова. В этом, пожалуй, не было ничего удивительного, если принять во внимание, что он только что проделал путь через промерзший лес времен ледникового периода и сразился с гиеной размером с молодую лошадь. Он осмотрел руки в поисках признаков обморожения, но ничего не нашел. Еще удивительнее — одежды из ледникового периода на нем тоже не оказалось. Он был одет в современную одежду, хотя о степени ее современности судить было трудно, поскольку и темные брюки, и жилет, и белая рубашка без воротничка насквозь промокли.

Пол с трудом распрямил ноющее тело и положил руку на весло. Подняв его, поискал второе, чтобы вставить и его в уключину, но второго весла не было. Пол пожал плечами. Лучше так, чем совсем без весел…

Солнце несколько рассеяло туман, но само все еще оставалось лишь светом, льющимся откуда-то из-за туманной завесы. Теперь Пол мог различить расплывчатые очертания построек на обоих берегах и, что более важно, темный силуэт моста, пересекающего реку недалеко впереди. Когда он присмотрелся, сердце его забилось быстрее, но на этот раз не от страха.

«Не может быть…» Пол прищурился, потом оперся обеими руками на нос лодки и подался вперед, насколько осмелился. Это же… но такого не может быть. Он стал грести единственным веслом, сначала неуклюже, потом более умело, так что через несколько минут лодка перестала вилять из стороны в сторону.

«Господи!» Пол почти боялся посмотреть на мост, опасаясь, что тот подернется рябью и превратится во что-то иное прямо перед его глазами. «Но это действительно он. Это же Вестминстерский мост! Я дома!»


Тот случай он до сих пор воспоминает, краснея от смущения. Пол с Найлсом и тогдашней подругой Найлса Порцией (худой молодой женщиной с резким смехом и яркими глазами, учившейся на адвоката) выпивали в одном кабачке неподалеку от колледжа. Кто-то из бесчисленной армии знакомых Найлса присоединился к ним. (Найлс коллекционировал приятелей, как иной хранит про запас резиновые колечки или почтовые марки, исходя из теории, что никогда заранее не угадаешь, когда они тебе могут понадобиться.) Вновь прибывший, чье лицо и имя Пол давно позабыл, только что вернулся из поездки в Индию и теперь распространялся о том, что Тадж Махал ночью «скандально прекрасен», что это самое совершенное здание из всех когда-либо созданных, и что теперь его архитектурное совершенство можно доказать научно.

Порция в свою очередь заявила, что самое красивое место в мире — это, бесспорно, Дордонь во Франции, и если бы оно не обрело огромную популярность среди ужасных семейств в электрифицированных трейлерах с тарелками спутниковой связи на крыше, никто не — и осмелился бы усомниться в этом факте.

Найлс, чья семья много путешествовала (настолько много, что они пользовались словом «путешествие» не чаще, чем рыбы словом «плавать») высказал мнение, что, пока все присутствующие не повидали пустынные высокогорья Йемена и не оценили пугающе резкую красоту его ландшафтов, не стоит и продолжать беседу.

Пол держал в руке стакан джина с тоником, уже не первый, пытаясь догадаться, отчего ломтик лимона иногда остается на поверхности, а иногда опускается на дно, и так же усердно старался понять, отчего это он, проводя время с Найлсом, одним из лучших своих знакомых, всегда чувствует себя каким-то самозванцем. И вдруг незнакомец (по всей вероятности, на тот момент у него было и имя) спросил мнение отмалчивающегося собеседника.

Пол проглотил глоток голубоватой жидкости и сказал:

— А по-моему, самое прекрасное место в мире — это Вестминстерский мост на закате.

После взрыва недоверчивого смеха Найлс (очевидно, желая смягчить конфуз друга) сделал все возможное, чтобы внушить присутствующим мысль, будто Пол над ними изящно подшутил. Разумеется, это был конфуз: Порция и другие молодые люди явно сочли его идиотом. С таким же успехом он мог бы сделать на лбу татуировку: «Деревенщина». Однако Пол имел в виду именно то, что сказал, и вместо того чтобы загадочно улыбнуться и промолчать, постарался объяснить, почему так считает, что, разумеется, лишь усугубило ситуацию.

Найлс мог бы сказать то же самое и либо превратить все в тонкую шутку, либо отстаивать свое мнение настолько умно, что остальные в конце концов зарыдали бы в свои бокалы с «мерло» и пообещали отныне покупать только английские товары, но у Пола в подобных ситуациях (когда речь заходила о чем-то важном для него) всегда не хватало слов. Сперва он стал заикаться, потом запутался в собственных словах и под конец настолько разозлился, что встал, случайно опрокинув свой бокал, и ушел из паба, оставив остальных в шоке и с изумленно раскрытыми глазами.

Найлс до сих пор иногда подначивал Пола насчет этого происшествия, но шутки его были мягкие, словно он чувствовал (хотя никогда не мог по-настоящему понять), как болезненно воспринял тот случай Пол.

Но это было правдой: Пол и тогда, и теперь считал, что Вестминстерский мост — самое прекрасное место из всех, какие он знал. Когда солнце стояло низко, строения вдоль северного берега Темзы словно вспыхивали внутренним светом, и даже те из них, что были разбросаны по берегу в перемежающиеся периоды дурного архитектурного вкуса, свойственного поздним достройкам Лондона, обретали сияние вечности. То была Англия — все, чем она всегда была, и все, чем она когда-либо могла стать. Мост, здание Парламента, чуть различимое отсюда аббатство, даже Игла Клеопатры и причудливые викторианские фонари на набережной Темзы — все они были предельно нелепы, насыщены тем неуемным восхвалением, на какое способно только человеческое воображение, но они же были и центром того, чем Пол глубоко восхищался, но чему никогда не мог дать определения. Даже знаменитая башня с Биг Беном, как бы ни был ее образ обесценен сантиментами и ура-патриотизмом, обладала красотой, одновременно витиеватой и захватывающе-безупречной.

Но такое не объяснишь после третьего джина с тоником людям вроде друзей Найлса — тем, кто беспрепятственно бежал по миру взрослых, который пока еще не замедлил их бег бременем ответственности, и вооруженным непробиваемой иронией, привитой еще в школе.

Но если бы Найлс побывал там, где только что находился Пол, и испытал то, что ему довелось испытать, и после этого увидел бы мост — нечто старое и дорогое, появляющееся из тумана вопреки всем умершим надеждам — то, несомненно, даже Найлс (сын члена парламента и ныне сам восходящая звезда дипломатического корпуса, просто воплощение светскости) встал бы на колени и облобызал его каменные опоры.

Судьба оказалась не так щедра на исполнение желаний, как могла бы. Первое из разочарований (и, как оказалось, лишь самое малое из них) состояло в том, что на самом деле это был не закат. Пока Пол греб, почти одержимый мыслью пришвартоваться именно к набережной, вместо того чтобы немедленно высадиться на берег в каком-нибудь менее благоприятном месте, наконец-то показалось солнце — по крайней мере, его местонахождение стало более определенным: светило показалось на востоке и восходило.

Значит, утро. Неважно. Он выберется на берег на набережной, как и запланировал, окруженный, несомненно, зеваками-туристами, и пойдет к Черинг-Кросс. Денег у Пола в карманах нет, так что придется стать попрошайкой, одним из тех типов с кое-как выдуманными историями о своих горестях, которые прохожие едва выслушивали, предпочитая откупиться мелочью и улизнуть поскорее. Когда он наберет денег на проезд в метро, то отправится в Кэнонбери. Душ в своей квартире, несколько часов вполне заслуженного сна, и он сможет вернуться к Вестминстерскому мосту и вдоволь налюбоваться на закат, благодаря судьбу за то, что смог вернуться через вселенский хаос в надменный и здравомыслящий Лондон.

Солнце поднялось чуть выше. За ним с востока пришел ветер, неся весьма неприятный запах. Пол наморщил нос. Две тысячи лет эта река была жизненной артерией Лондона, а люди по-прежнему относились к ней с тем же невежественным равнодушием, как и их самые примитивные предки. Он учуял запах канализации, промышленных отходов (и даже, судя по кислой мясной вони, каких-то стоков после обработки пищевых продуктов), но даже самые мерзкие запахи не могли испортить Полу настроение. Вот справа — Игла Клеопатры, черная линия в тумане, который все еще цепляется за берег, украшенный клумбой трепещущих на ветру ярко-красных цветов. Судя по многим ярдам сочно-алой ленты, на набережной усердно потрудились садовники. Пол взбодрился. Возможно, сегодня должна состояться какая-то городская церемония, что-то на Трафальгарской площади или у Кенотафа — монумента в память о погибших во время мировых войн. В конце концов, он и понятия не имел, насколько долго отсутствовал. Возможно, прилегающие к Парламенту районы перекрыты, потому что на набережной было очень тихо.

Из этой мысли, которая, едва сформировавшись, быстро приняла мрачный оттенок, возникло еще одно подозрение. А где же движение по реке? Даже в День Поминовения, да и в дни других, не менее важных событий, по реке ходили торговые суда, не так ли?

Пол посмотрел вперед на далекий, но растущий силуэт Вестминстерского моста, безошибочно угадываемый, несмотря на саван тумана, и внезапно ему в голову пришла еще более пугающая мысль. А где же Хангерфордский мост? Если набережная сейчас справа, то старый железнодорожный мост должен находиться прямо перед ним. И он должен был его уже увидеть.

Пол направил лодку к северному берегу и прищурился. Он увидел, как из тумана показался один из знаменитых фонарных столбов с дельфинами, и ощутил прилив облегчения: это набережная, тут сомнений нет.

Следующий фонарный столб оказался согнут пополам, как булавка. А все остальные исчезли.

В двадцати метрах от него из бетонных руин торчали останки Хангерфордского моста. Фермы и балки были словно кем-то перекручены, пока не растянулись, как лакрица, а затем сломаны. Сверху торчал рваный кусок железнодорожного полотна, смятый, как фольга от конфеты.

Пока Пол смотрел на все это, а разум его превратился в темный водоворот, в котором ни одна мысль не оставалась на месте дольше, чем на мгновение, лодку приподняла и опустила первая большая волна. Лишь когда накатились вторая, третья и четвертая волны (каждая выше предыдущей), Пол наконец-то оторвал взгляд от жалкого северного огрызка моста и посмотрел вниз по реке. Что-то только сейчас прошло под Вестминстерским мостом, нечто размером с дом, но оно тем не менее двигалось и вытягивалось на ходу на полную свою высоту — вровень с верхними опорами моста.

Пол не мог понять, что это за огромная штуковина. Она походила на некий абсурдный предмет мебели в стиле модерн, напоминая мобильную версию здания Ллойда. Когда громадина с плеском приблизилась, двигаясь по Темзе в восточном направлении, Пол разглядел три гигантские ноги, поддерживающие великанскую структуру из стоек и платформ. Над ними круглился широкий металлический колпак.

Пока он смотрел, ошеломленный увиденным, странное сооружение остановилось и ненадолго замерло посреди Темзы, как жуткая пародия на купальщика с картины Сера. Зашипев гидравликой так, что Пол расслышал даже на приличном расстоянии, механическое существо чуть присело, почти коснувшись воды, потом массивный колпак повернулся из стороны в сторону, как голова — казалось, оно что-то искало. Стальные кабели, свисавшие с какой-то структуры над ногами, свернулись в пучки, затем снова заболтались, вспенивая воду. Через несколько секунд штуковина снова поднялась в полный рост и пошла на своих ходулях вверх по реке, шипя и жужжа, все ближе к Полу. Ее продвижение (каждый шаг сжирал несколько десятков метров) было потрясающе быстрым. Пол был все еще словно парализован (его радость обернулась кошмаром в считанные секунды), но штуковина прошагала мимо вверх по течению. Поднятые волны грубо швырнули маленькую лодку, подбросив и так сильно ударив ее о поверхность, что у Пола перехватило дыхание, но огромная механическая тварь, проходя мимо, обратила на суденышко и его пассажира не больше внимания, чем он сам обратил бы на плавающую в луже щепку.

Ошарашенный Пол лег на скамейку в лодке. Туман редел по мере того, как разгорался день. Наконец Пол смог ясно увидеть Биг Бен — как раз за мостом. Сначала Пол подумал, что часть его скрыта туманом, но потом понял — верхушки не было вовсе. Лишь обуглившийся обрубок торчал над разрушенными крышами Парламента.

Волны утихли. Пол вцепился в борт и посмотрел вслед удаляющемуся по реке металлическому чудовищу. Оно ненадолго остановилось, чтобы выдернуть какие-то мешающие ему обломки из-под опор разрушенного моста Ватерлоо, вытянув щупальцами из глубины огромную грязную массу цемента и железа. Потом, как ребенок, которому все наскучило, бросило их обратно в реку и скрылось в тумане, направляясь к Гринвичу и морю.


Позже Пол узнал, что существовали и другие металлические монстры, но, как он вскоре понял, можно было не особенно стараться, чтобы их избежать. Машины обращали на отдельных людей не больше внимания, чем закончивший свою работу истребитель насекомых, который не стал бы тратить время, чтобы раздавить одинокого муравья на дорожке. Но в первые часы после той встречи Пол опасался, что его в любой момент схватит и раздавит одна из гигантских машин.

Свои способности к разрушению они, безусловно, уже доказали. Лондон или та его часть, какую он мог видеть с реки, превратился в руины. Разрушения были гораздо сильнее, чем все, что город перенес со времен королевы Боудикки. [12]

Машины-монстры разнесли и сожгли целые кварталы и даже сравняли с землей целые районы в припадке беспричинного разрушения. При этом Пол знал, что еще не видел наихудшего. Он заметил несколько тел, разбросанных на открытых пространствах по берегам реки, и еще несколько проплыли мимо него в последующие дни, покачиваемые течением, но когда ветер неожиданно повеял в его сторону, запах смерти стал по-настоящему ужасен, и Пол понял, что тот исходит от тысяч и тысяч трупов людей, угодивших в капканы на станциях метро, ставших огромными могилами, или раздавленных под обломками рухнувших строений.

Другое нашествие оказалось менее заметным. То, что Пол в первые минуты после появления здесь принял за красные цветы на набережной Виктории, на самом деле оказалось инородной растительностью. Она была повсюду: алые стебли качались, заполняя обочины и островки посреди проезжей части, затопляли брошенные сады, обвивали уцелевшие мосты и фонарные столбы. На протяжении многих миль подряд единственное, что двигалось в этом городе, если не считать реки и самого Пола, были стебли красной мерзости, качающиеся на зловонном ветру.

Но каким бы шокирующим ни было зрелище умирающего Лондона, Пола подстерегали и другие, еще более странные сюрпризы.

Через несколько часов после встречи с первым металлическим великаном Пол начал понимать, что это не его Лондон, а город, каким он мог быть за несколько поколений до рождения Пола. Вывески магазинов, которые он мог разглядеть, сидя в лодке, были сделаны смешным шрифтом с завитушками и рекламировали услуги, казавшиеся безнадежно архаичными: «Дамские шляпы», «Галантерейные товары», «Чулочные изделия». Автомобили (те немногие, которые еще можно было распознать как таковые) выглядели нелепо старомодными, и даже трупы людей, разлагающиеся на улицах, казались какими-то антикварными, особенно женские, с шалями на плечах и в длинных, до лодыжек, юбках. На некоторых из этих безымянных мертвецов даже имелись шляпы и перчатки, словно смерть была событием, встречать которое полагается при полном параде.

Прошло несколько часов после шокирующей встречи с первым пришельцем, прежде чем Пол осознал, куда попал на самом деле.

Он подплыл к безлюдной пристани напротив Баттерси, чтобы дать отдых натруженным рукам. В другом Лондоне (в его Лондоне) знаменитая электростанция, возвышавшаяся над этой частью реки, давно исчезла, и на ее месте муниципальные власти строили уходящие под облака фибрамитовые небоскребы офисов. Но в этом Лондоне до постройки станции, по-видимому, оставалось еще несколько десятков лет. Однако поскольку какая-то ужасная катастрофа, похоже, погубила здесь почти всех, то электростанция, стало быть, никогда не будет построена. От таких мыслей у него в голове все путалось.

Солнце уже висело низко на западе, смягчая рваную линию горизонта и делая картину разрушений немного более терпимой, и некоторое время Пол просто сидел, стараясь, насколько это было в его силах, успокоиться и не думать об окружающей действительности. Он закрыл глаза, чтобы облегчить этот процесс, но предчувствие неотвратимой гибели было настолько сильным, что Пол не смог держать глаза закрытыми. В любой момент одна их этих гротескных высоченных машин — безжалостный, как охотящийся зверь, треножник — могла показаться на горизонте, вертя колпаком, и заметить его…

Треножники. Пол уставился на бурую воду Темзы, струящуюся мимо пристани, но не видел ее. Треножники, гигантские боевые машины, растущая повсюду красная трава. Что-то очень знакомое, так ведь?..

Осознание обдало его порывом холодного ветра — не как удовлетворительный ответ на вопрос, а как непрошеное начало новой, еще более пугающей проблемы.

«Господи… Герберт Уэллс? „Война миров“ — так, кажется, назывался этот роман…»

Это было одно из произведений, которые, по его ощущению, были хорошо знакомы, несмотря на то что Пол фактически не читал книгу и не видел ни одной из многочисленных постановок (несколько версий которых, и интерактивных, и обычных, имелись в Сети.) Но такой версии, как текущая, и в этом Пол был твердо уверен, не существовало. Так как происходящее было не версией, а ужасающей реальностью.

«Как я могу тут находиться, если это — выдуманная история?»

Даже минутное размышление на такую тему привело к тому, что у Пола разболелась голова. Слишком много имелось вероятностей, и все — совершенно безумные. Может, это вымышленное место, основанное на знаменитом романе, но созданное специально для него? Нет, невозможно — он еще прежде решил, что просто нелепо вообразить кого угодно, кто соорудил бы декорации целого мира ледникового периода, а во сколько — немыслимо — раз дороже стоило бы сооружение этого Лондона? А когда он вспомнил, сколько различных мест он уже повидал… нет. Такое невозможно. Но что тогда? Не может ли нынешний Лондон оказаться каким-то реальным местом — неким Лондоном из иного измерения, захваченным пришельцами из космоса, в который Уэллсу каким-то образом удалось заглянуть? Не была ли эта выдумка старинного писателя, эта альтернативная вселенная, реальностью?

Или же это нечто еще более странное; одна из квантовых штучек, о которых всегда взахлеб рассказывал Мюклер в галерее? А вдруг сам факт того, что Уэллс выдумал это место, привел к его возникновению в реальности, которая не существовала, пока писатель из Бромли не взялся за перо и бумагу?

Все это лишь порождало новые вопросы к вопросам, причем каждый последующий пугал больше предыдущего. Неужели у каждого выдуманного автором мира есть своя вселенная? Или только у хороших? И кто имел право это решать?

И не был ли он сам, уже утративший часть своего прошлого, теперь Обречен брести по непрерывно ветвящемуся пути через измерения, все более удаленные от его собственного?

В другое время Пол мог бы посмеяться над идеей множественной вселенной, действующей на основе редакторских решений, но в его теперешней ситуации не было, ни капли смешного. Он потерялся в безумной Вселенной, оказался невероятно далеко от дома, и к тому же в полном одиночестве.

В ту ночь он спал в брошенном ресторане возле Чейн Уок. Мародеры вычистили здесь все, что хоть отдаленно напоминало еду, но Пол не чувствовал особенного голода, тем более когда всякая смена ветра доносила запах разложения с нового направления. По правде говоря, он даже не помнил, когда в последний раз испытывал настоящий голод и мог лишь смутно припомнить, как давно ел, но эта мысль лишь привела за собой новые вопросы, а Пол от них очень устал. Он сдернул с окон занавески и завернулся в них (с реки тянуло холодом), а потом провалился в тяжелый сон без сновидений.

Когда на следующий день Пол двинулся дальше вверх по Темзе, плывя быстрее, потому что теперь у него была пара весел, которую он взял с другой брошенной лодки, то обнаружил, что он — не единственное человеческое существо в этом разрушенном Лондоне. С реки и во время нескольких осторожных вылазок на сушу до того, как солнце стало снова клониться к закату, он увидел около десятка других людей, но все они избегали контакта, как настороженные крысы, либо игнорируя его приветственные крики, либо вообще убегая, завидев человека. Когда Пол припомнил, что все съедобное из ресторана и обследованных им магазинов на обеих берегах было растащено, то задумался над тем, нет ли у этих людей веской причины сторониться других выживших. А они были, несомненно, именно выжившими — все оборванные и до такой степени почерневшие от пыли и копоти, что с расстояния Пол не мог определить этническую принадлежность встреченных людей.

На следующий день в Кью он обнаружил целую общину — несколько десятков человек в лохмотьях, обосновавшихся в королевских садах. Пол не сошел на берег, а приветствовал их с реки и расспросил о новостях. Небольшая делегация подошла к воде и сообщила ему, что инопланетяне («машинные твари», как их назвали эти уцелевшие люди) в основном ушли из Лондона на север по своим непостижимым делам, но все же в городе их осталось достаточно, чтобы сделать жизнь здесь очень опасной. Они сами пришли в сады Кью лишь неделю тому назад из Ламбета, который был почти полностью уничтожен, и уже потеряли нескольких из своего отряда, когда неожиданно появившийся треножник застал группу врасплох на открытом пространстве и наступил на них, очевидно, случайно. Они сообщили Полу, что собираются идти дальше, когда отловят и съедят всех здешних белок и птиц.

Было приятно поговорить с людьми, однако те рассматривали его как-то странно, и Полу почему-то делалось неуютно. Один из них пригласил присоединиться, но Пол лишь поблагодарил и погреб дальше.

Самое непонятное, думал он, гребя вверх по реке в сторону Ричмонда, так это то, что, насколько он помнил, в «Войне миров» марсиане оказались уязвимыми для земных болезней и умерли в течение нескольких недель после начала опустошительного нашествия. Но уцелевшие из Кью сообщили, что первые марсианские корабли появились в Суррее более полугода назад. Пола озадачило это расхождение с книгой Уэллса. Он подобрал обрывки газеты, датированной последними числами накануне вторжения марсиан, но, конечно же, ничто не могло подсказать ему нынешнюю дату. В день прибытия марсиан цивилизация остановилась.

Этот факт и был самым странным в данной ситуации. В отличие от других локаций во время его вынужденного паломничества эта Англия после марсианского вторжения, казалось, достигла своего рода статичного состояния, словно кто-то сыграл эндшпиль, а потом ушел, не убрав фигуры с доски. Если судить на примере Лондона, то страна, а возможно, и весь мир находились целиком в руках оккупантов. Самих марсиан здесь осталось чисто символическое количество. Жалкие остатки уцелевших людей лишь отчаянно пытались выжить. Все это создавало ощущение… пустоты.

Эти размышления породили другую мысль, которая постепенно созревала в течение дня, пока Пол проплывал мимо и безрезультатно окликал горстки других людей, рывшихся в отбросах. Все те места, в которых ему пришлось побывать с тех пор, как его непонятным образом выбросило из нормальной жизни, были очень… очень старыми. То были ситуации и сценарии, наводящие на мысль о совершенно других временах и эрах.

Роман Уэллса — конец девятнадцатого века.

Странная версия Марса из дешевых журнальчиков для мальчишек начала двадцатого — еще одного и совершенно другого Марса, чем тот, который породил этих завоевателей, что само по себе было интересной мыслью.

И Зазеркалье, где он повстречал Гэлли.

Даже самые туманные воспоминания Пола относились ко временам старой и давно закончившейся войны.

А уж ледниковый период и вовсе был седой древностью.

Но Джонаса не оставляло навязчивое ощущение, что во всех этих мирах имелся и какой-то общий элемент, нечто не дающее ему покоя, но что он никак не мог назвать.

Шел четвертый день пути, и Пол находился чуть восточнее Твикенхэма, когда встретился с ними.

Он только что обогнул небольшой остров и плыл дальше вдоль открытого зеленого участка на северной стороне реки (какого-то парка), когда увидел мужчину, бесцельно бродившего по берегу взад-вперед. Пол подумал, что это, скорее всего, еще один из глубоко повредившихся в уме после вторжения, потому что, когда он его окликнул, человек уставился на Пола так, словно увидел призрака. Но в следующее мгновение человек запрыгал, размахивая руками точно припадочный сигнальщик, снова и снова выкрикивая:

— Благодарение богу! О, слава богу! Слава тебе, господи!

Пол подгреб поближе к берегу, навстречу бегущему к нему незнакомцу. Так как осторожность в нем давно уже взяла верх над желанием общаться с живыми людьми, Пол не пристал к берегу, быстро оценивая незнакомца. Он увидел мужчину средних лет, худого и очень низкого — чуть выше пяти футов, в очках и с усиками наподобие тех, которые у последующего поколения будут вызывать ассоциации с немецкими диктаторами. Если бы не плачевное состояние его черного костюма и не явно благодарственные слезы, могло показаться, будто он только что встал из-за стола в маленьком и душном офисе страховой компании.

— О, слава тебе, господи. Пожалуйста, помогите мне. — Мужчина вытащил носовой платок из жилетного кармана и вытер лицо. Предположить, какого цвета была ткань платка изначально, представлялось невозможным. — Моя сестра! Моя бедная сестра! Она упала и не может выбраться. Прошу вас…

Пол пристально всмотрелся в незнакомца. Если он грабитель, то внешность у него для этого самая неподходящая. А если работает подсадной уткой на банду воров и убийц, то они должны быть очень терпеливы, если рассчитывают поживиться за счет столь редких путешественников по реке. Впрочем, торопливость нынче не окупается.

— Что с ней случилось?

— Она упала и поранилась. О, пожалуйста, сэр, поступите по-христиански и помогите мне. Я заплатил бы вам, если бы мог. — Он слащаво улыбнулся, — Если бы это имело значение. Но мы поделимся с вами тем, что у нас есть.

Его искренность почти не вызывала сомнений, а чтобы одолеть более крупного и крепкого Пола, мужчине потребовался бы пистолет. Пока незнакомец его не доставал, а Пол уже довольно долго находился на расстоянии выстрела.

— Хорошо. Я сейчас привяжу лодку.

— Благослови вас боже, сэр.

Пока Пол причаливал, а затем привязывал лодку, человечек переминался с ноги на ногу, как ребенок, которому хочется в туалет. Он поманил Пола за собой и какой-то странной и неуклюжей мелкой рысью направился вверх по берегу, по направлению к деревьям. Пол сомневался, что до вторжения этому коротышке когда-либо приходилось передвигаться быстрее, чем прогулочным шагом.

В этот момент, словно присутствие постороннего неожиданно напомнило ему о былом достоинстве, человек в черном костюме неожиданно замедлил шаг и обернулся.

— Вы так любезны. Меня зовут Сефтон Пэнки.

Идя теперь спиной вперед и подвергая себя явной угрозе споткнуться о какой-нибудь корень, он протянул руку.

Пол, который решил некоторое время назад, что поскольку он не может доверять своему разуму, то совершенно определенно не может доверять ничему встреченному или увиденному, пожал руку и представился вымышленным именем:

— Я… Питер Джонсон.

— Приятно познакомиться, мистер Джонсон. Теперь, когда мы соблюли этикет, давайте поторопимся.

Пэнки повел его на вершину холма через проплешину вездесущей красной марсианской травы, которая красовалась на вершине, подобно флагу завоевателей, затем вниз по другой стороне через березовую рощицу. Пол как раз снова стал гадать, не заведет ли его незнакомец в засаду, но тут человечек остановился на краю глубокого оврага и склонился над ним.

— Я вернулся, дорогая. Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, хорошо!

— Сефтон? — отозвалась женщина сильным альтом, скорее резким, чем мелодичным, — Я была уверена, что ты сбежал и бросил меня.

— Никогда, дорогая.

Пэнки стал спускаться в овраг, цепляясь за корни деревьев и демонстрируя отсутствие координации. Пол увидел одинокую фигуру, беспорядочной кучей расползшуюся на дне, и двинулся за Сефтоном.

Женщина угодила в расщелину на дне оврага и застряла в неудобной и неловкой позе — ноги ее болтались в воздухе, а черные лакированные волосы и соломенная шляпа запутались в сплетении свисающих ветвей. Кроме того, она была чрезвычайно полной. Спустившись и разглядев ее покрасневшее, мокрое от пота лицо, Пол подумал, что лет даме как минимум столько же, сколько и Пэнки, если не больше.

— О боже, кто это? — спросила женщина с неподдельным ужасом, когда Пол оказался на дне оврага. — Что вы, наверное, обо мне подумали, сэр?! Как это ужасно, как унизительно!

— Это мистер Джонсон, дорогая, и он пришел помочь нам. — Пэнки присел на корточки возле сестры, поглаживая ее объемистое серое платье как шкуру призовой коровы.

— Не стоит смущаться, мэм.

Пол ясно понял, в чем проблема — сестра Пэнки весила раза в три больше братца. Уже просто сдвинуть ее и освободить и то будет чертовски трудно, не говоря уж о том, чтобы помочь подняться по крутому склону. Тем не менее Пол пожалел женщину и посочувствовал ее смущению, усугубленному его же неделикатностью, начав, таким образом, проникаться эдвардианскими нравами этих мест, несмотря на их неуместность перед лицом того, что сделали марсиане. Так что недолго думая Пол принялся за дело.

Ушло почти полчаса на то, чтобы выпутать женщину из ветвей на дне оврага, так как она вскрикивала от боли всякий раз, когда ее тянули за волосы, хотя это и проделывалось весьма осторожно. Когда беднягу наконец освободили, Пол и Сефтон Пэнки приступили к самой непростой части мероприятия, помогая ей выбраться из оврага. Уже почти стемнело, когда все трое, чрезвычайно растрепанные, грязные и пропотевшие, наконец-то выбрались на плоскую вершину холма.

Женщина опустилась на землю, как упавшая палатка, и ее пришлось несколько минут уговаривать сесть. Пол складывал сухие ветки для костра, а Пэнки суетился вокруг дамы, как птичка, обслуживающая носорога, стараясь счистить большую часть грязи при помощи своего носового платка (что, по мнению Пола, могло считаться рекордом среди бессмысленных занятий). Когда Пол закончил, Пэнки достал спички — по нынешним временам свято оберегаемую драгоценность. Прикусив от волнения губы, они осторожно использовали одну из спичек по назначению, и к тому времени, когда солнце опустилось за неровный горизонт на дальнем берегу реки, пламя уже высоко взвивалось в воздух, а к троице вернулось более-менее хорошее настроение.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала женщина. Ее круглое лицо было исцарапано и измазано грязью, но она подарила Полу улыбку, которая явно рассчитывала на звание обаятельной. — Пусть даже это покажется глупым после всего, что произошло, но я считаю, что нужно представиться по всем правилам. Меня зовут Ундина Пэнки.

Она протянула ему руку так, словно та была деликатесом, которым Полу дозволено было полакомиться. Он подумал, что дама, вероятно, ждет, что кавалер поцелует ей руку, но решил, что пора провести черту. Пол пожал руку и снова представился поспешно выдуманным именем.

— У меня нет слов, чтобы выразить свою признательность, — снова заворковала Ундина. — Когда муж так надолго пропал, я уже стала опасаться, что его подкараулили мародеры. Можете себе представить мой ужас: одна и беспомощная в этом ужасном, ужасном месте!

Пол нахмурился:

— Прошу прощения… ваш муж? — Он повернулся к Пэнки. — Вы же сказали, что нужно помочь сестре. — Пол снова взглянул на женщину, но она сохраняла выражение полной невинности, сквозь которую, однако, просвечивало плохо скрываемое раздражение.

— Сестра? Сефтон, как ты мог сказать такую глупость?..

Человечек, занятый безуспешными попытками привести в порядок ее волосы, смущенно хмыкнул.

— В самом деле? Ума не приложу, что на меня нашло. Все это из-за вторжения, понимаете? Оно здорово подействовало на мои мозги.

Пол принял их объяснение (в поведении Ундины Пэнки определенно не замечалось вины или двуличия), но втайне встревожился.

После этого миссис Пэнки пришла в себя довольно скоро и провела остаток вечера, разглагольствуя о кошмарах марсианского нашествия и ужасах жизни в парке без крыши над головой. Похоже, в ее глазах эти два несчастья были равноценны.

Ундина Пэнки оказалась словоохотливой дамой и, прежде чем Пол наконец-то вымолил у нее передышку на сон, рассказала значительно больше того, что ему вообще хотелось бы знать о жизни мелких буржуа Шеппертона, как до, так и после нашествия. Мистер Пэнки, как выяснилось, работал главным клерком в землемерной конторе — должность, каковую его жена почитала для него неподобающей. Пол не мог не почувствовать ее убежденности в том, что с помощью определенного усердия и искусных интриг такая ситуация со временем может быть изменена к лучшему (что, как ему подумалось, маловероятно, если только марсиане не откроют землемерную контору вновь). Но он понимал потребность женщины держаться за нормальность в ненормальной ситуации, и поэтому, пока миссис П. описывала вероломство неблагодарного начальника мужа, старался выглядеть надлежащим образом опечаленным, однако оптимистично настроенным насчет будущей карьеры мистера Пэнки.

Сама миссис Пэнки была домоседкой и неоднократно упомянула, что не одинока в мнении о том, что это высшее, к чему может или должна стремиться женщина. И, по ее словам, она управляла своим домом, как образцовым кораблем: даже ее дорогой Сефтон, подчеркнула Ундина, знает, «когда следует подчиняться правилам».

От Пола не ускользнуло, как мистера П. при этих словах невольно передернуло.

Но в жизни Ундины Пэнки имелось и великое горе, которое заключалось в том, что Господь решил отказать ей в радости материнства, в этом высочайшем из даров, который женщина может принести своему мужу. У них есть фокстерьер по кличке Дэнди… Тут она на мгновение запнулась, так как вспомнила, что теперь у них нет ни фокстерьера, ни дома, ибо и собаку, и дом испепелил марсианский тепловой луч, разрушивший весь их квартал, и от которого сами Пэнки спаслись лишь потому, что отправились в это время к соседу за свежими новостями.

Миссис Пэнки прервала свое повествование, чтобы пролить несколько слез по храброму маленькому Дэнди. Пол почувствовал в этом гротеск: сперва увидеть столько разрушений, а теперь эту огромную рыхлую женщину, рыдающую из-за собачки и одновременно поглядывающую на него краем глаза, убеждаясь, что Пол видит, насколько она беспомощно сентиментальна. Но он, у которого вовсе нет дома или даже представления о том, как до него добраться, кто он такой, чтобы судить о других и их потерях?

— Дэнди был нам почти как ребенок, мистер Джонсон. На самом деле! Правда, Сефтон?

Мистер Пэнки начал кивать еще до того, как она воззвала к нему. Полу показалось, что он не очень-то внимательно слушал — ковырялся палкой в костре и смотрел на горящие сучья — но было ясно, что образцовый муж поднаторел в распознавании сигналов, подсказывавших, когда вступать в разговор с репликами, которых от него ждут.

— Ничего в мире нам не хотелось больше, чем ребенка, мистер Джонсон. Но Господь отказал нам в этом. Все же, я думаю, к лучшему. Мы должны радоваться Его мудрости, даже если не понимаем Его планов.

Позднее, когда Пол лежал в ожидании сна, а рядом раздавался двойной храп семейства Пэнки (ее — хриплый и низкий, его — высокий и писклявый), то подумал, что при личной встрече с этой женщиной Бог мог бы убедиться в том, что она совсем не так смиренна, как выходит по ее словам. Более того, Ундина Пэнки походила на женщину, которая могла бы доставить Богу несколько неприятных минут.

Она ужасно не понравилась Полу.

Странно, размышлял он на следующее утро, когда лодка плыла вверх по Темзе, как даже крошечный намек на нормальность способен отодвинуть наихудшие и наиболее глубокие ужасы и наполнить день обычными мелкими хлопотами. Человеческий ум не желал слишком долго работать на эфемерностях — ему требовалось твердое топливо, простые обезьяньи штучки: что-то ловить, хватать, чем-то манипулировать.

Еще не минуло и дня с тех пор, как он встретил чету Пэнки, а они уже превратили его одинокую одиссею в некое подобие фарса. Как раз в эту минуту супруги спорили, сможет ли мистер Пэнки поймать рыбу при помощи нитки и булавки. Его жена была глубоко убеждена, что для этого он слишком неуклюж и что такого рода фокусы нужно оставить для «умного мистера Джонсона». Последнее было сказано с кокетливой улыбкой, которая, по мнению Пола, более напоминала гримасу плотоядного растения, заманивающего добычу, чем нормальное выражение человеческого лица.

Но факт оставался фактом: они находились рядом, и Пол так основательно прописался в их неослабной, мелочной нормальности, что совсем не думал о собственном затруднительном положении. Это было одновременно и хорошо, и плохо.

Когда утром Пол поднялся, то с нескрываемым беспокойством обнаружил, что Пэнки прихорошились в меру своих скудных возможностей и, как они сами заявили, «готовы идти». Каким-то образом, без всякой помощи Пола, у них сформировалась идея, что он предложил им отправиться с ним вверх по реке в поисках чего-либо более цивилизованного, чем парк на окраине Твикенхэма.

Попыток миссис Пэнки убедить его в выгодах, которые дает компания («Это же будет почти отпуск, не правда ли, прямо как детское приключение!»), было почти достаточно для того, чтобы Пол пустился в бегство, но пара нуждалась в нем, и нуждалась столь откровенно, что он не смог отказать.

Но когда они спускались по песчаному берегу к лодке, которая, к счастью, обнаружилась там же, где была оставлена, случилось нечто странное. Пол ушел вперед, чтобы совсем вытащить лодку на берег (от идеи протащить Ундину по воде и попытаться усадить ее в качающуюся посудину он отказался сразу), и когда обернулся посмотреть, как супруги спускаются к берегу, то вид двух фигур, массивной и маленькой, вызвал в нем судорожный ужас, такой неожиданный и сильный приступ страха… На мгновение Полу показалось, что у него сердечный приступ.

Твари в замке! Он отчетливо разглядел их в фигурах на берегу — двух чудовищных созданий, которые так долго его преследовали, большого и маленького охотников, бессердечных, беспощадных, и гораздо более ужасающих, чем если бы этими преследователями были всего лишь люди. И теперь они его поймали… нет, он сам отдался им в руки.

Потом он моргнул, и Пэнки снова стали теми, кем выглядели: двумя несчастными обитателями несчастного мира. Пол прищурился, уперевшись для равновесия о борт лодки. Теперь, когда паника утихла, ситуация уже не ощущалась так, как бывало раньше, когда преследователи приближались к нему: в тех случаях Пола окатывал чистейший страх от одной их близости — ощущение столь же реальное, как холод или тошнота. Но здесь, пока он не увидел схожести силуэтов, ничто не внушало тревоги, пожалуй, кроме опасения, что Ундина Пэнки может вести разговоры всю ночь.

И разумеется, если бы эти люди были его врагами, то они могли бы запросто схватить Пола, пока он спал…

Миссис Пэнки оперлась о пыхтящего мужа-коротышку и помахала Полу, другой рукой удерживая потрепанную шляпку, так как ветер посвежел:

— О, погляди на лодку, Сефтон! Какое благородное маленькое судно!

Это совпадение, решил Пол, вот и все. Оно поразило его в самое уязвимое место, но тем не менее это совпадение.

Но если Пэнки не были его врагами, думал Пол, пока на северном берегу мимо них скользила зелень Хэмптон-Вика, им определенно удалось его отвлечь, и это, возможно, в конечном итоге могло оказаться вредным. Правда состояла в том что у него имелось нечто вроде цели, и со времени перехода в эту другую Англию он, насколько Пол мог судить, не приблизился к ней ни на йоту.

Ее голос (голос женщины-птицы из его снов) говорил с ним устами неандертальского ребенка и поведал, что делать. «Ты говорил, что придешь ко мне, — упрекала она. — Дом странника. Ты должен отыскать его и освободить ткача».

Но кто или что этот ткач? И где (здесь или в любом ином мире) Пол мог найти нечто настолько неопределенное, как «дом странника»? Это все равно что быть отправленным неизвестно кем, неизвестно зачем и неизвестно куда.

«Может быть, я и есть этот странник, — вдруг подумал Пол. — Но если да, и если я отыскал свой дом, то мне ничего больше не нужно, разве не так? Я был бы дома… Или я действительно должен отыскать мой дом, но именно здесь, в этом самом Лондоне?»

Перспектива реально что-то сделать увлекла его, и на мгновение им овладело искушение развернуть лодку и поплыть обратно к искалеченному сердцу Лондона. Пол знал наверняка, что дом в Кэнонбери, в котором он жил, к этому моменту уже должен быть построен (большую часть домов на его улице возвели во времена Георга), но оставался открытым вопрос: а уцелело ли хоть что-то от дома? Ведь, судя по всему, ближе к центру города мертвых было гораздо больше.

Казалось, что чем больше он думает об этом, тем сложнее все становится — ведь слово «странник» могло иметь столько разных значений. Но о чем еще Полу было думать?..

— Он опять ее запутал, мистер Джонсон. Остановись, дорогой, или ты порвешь нитку! Решительно, мистер Джонсон, вы обязаны помочь моему Сефтону.

Пол тихо вздохнул, его мысли снова рассеялись как плавучий мусор, покачивающийся на мутных волнах.

Темза сужалась по мере того, как они приближались к Хэмптон-Корту. Здесь Пол впервые увидел нечто напоминающее нормальную английскую жизнь. Как он вскоре узнал, люди сюда пришли после первого похода треножников, и через несколько месяцев здесь начала формироваться община беженцев. О таких поселках даже возвещали необычные по теперешним временам столбы дыма: жители смело жгли костры и занимались торговлей на открытом месте, под защитой часовых, расставленных по периметру в одну милю, оснащенных сигнальными зеркалами и несколькими драгоценными ружьями. Но Пол предположил, что у них подготовлены и укрытия, куда люди, наподобие кроликов, щиплющих травку на склоне холма, спрячутся при первом же намеке на опасность.

Миссис Пэнки обрадовалась, увидев наконец несколько маленьких селений, и когда они сделали первую остановку в одном из них, она так быстро выбралась из лодки, что едва не перевернула ее.

Человек с рычащей собакой на веревочном поводке дал им буханку хлеба в обмен на новости с востока. Когда Пол рассказал о том, что он видел всего несколько дней назад в центре Лондона, мужчина горестно покачал головой:

— Наш викарий в Чизвике сказал, что город сожжен за его скверну. Но я не могу представить, как город может быть настолько скверным.

Далее мужчина сообщил, что в самом Хэмптон-Корте имеется некое подобие рынка и что это лучшее место, где можно узнать новости, а для четы Пэнки — и шанс осесть в одной из местных общин.

— Оно, конечно, обузу себе на шею никто вешать не станет, — добавил он, бросив задумчивый взгляд на Ундину Пэнки. — Времена нынче тяжелые, тут уж ничего не попишешь.

Миссис Пэнки, пришедшая в восторг от одной мысли, что снова сможет завести домашнее хозяйство, проигнорировала эти слова. Сефтон коротко и вежливо кивнул, когда они прощались с мужчиной, словно дав понять, что понял, что его жену оскорбили, но сам он слишком джентльмен, чтобы это признать.

Дворец показался сразу за крутым поворотом реки, лес его башенок теснился в неярком солнечном свете. На лужайках над Темзой расположилось удручающе малое число людей, но когда Пол причалил и помог миссис Пэнки сойти на берег, сидящая в фургоне женщина сказала ему, что сам рынок находится на пустыре позади дворца.

— Потому как вон чего вышло, когда раньше мы были видны с реки, а один из ихних марсианских дредноутов прошел мимо, — пояснила она, указывая на «Большую сторожку», превращенную в почерневшие развалины. Даже на расстоянии нескольких ярдов от обрушившихся стен земля была гладкая, как покрытый глазурью горшок.

Миссис Пэнки поспешила вперед. Ее муж изо всех сил пытался не отстать. Она напоминала фигурой медведя и, подобно медведю, могла, как выяснилось, передвигаться весьма быстро. Однако Пол решил пройтись более неторопливым прогулочным шагом. Он миновал несколько десятков людей — некоторые из них, похоже, погрузили на телеги все свое семейство. Другие приехали в быстрых маленьких кабриолетах и двуколках, которые когда-то могли свидетельствовать о процветании, но теперь стали менее надежным транспортным средством, чем фермерские фургоны. В ответ на его приветствия никто не улыбнулся, разве что кивнул, но эти посетители рынка выглядели гораздо более обычными людьми, чем все те уцелевшие, которых он встречал раньше. Уже самого факта существования рынка, на который можно пойти — после стольких черных месяцев, — было достаточно, чтобы настроение поднялось. Марсиане вторглись на Землю, и человечество стало завоеванной расой, но жизнь продолжалась.

Когда Пол шел через вымощенную булыжником площадку для повозок по направлению к садам Тилт-ярд и толпе людей, которую там увидел, он подумал: то ли это место, о котором говорила женщина из сна, или нет, но здесь, по крайней мере, Англия, а я скучал по Англии. Ужасный рок по-прежнему висел над головами этих людей, и те, кто был здесь, уже страшно пострадали (всякий раз, когда Пол начинал забывать о ненормальности положения, ему попадался на глаза очередной посетитель рынка с отсутствующими конечностями или ужасными шрамами от ожогов), но восстановление жизни из руин, по крайней мере, имело цель. Чего Пол не мог сказать о своем путешествии к этому месту.

Он понял, что устал — от размышлений, от путешествий, почти от всего.

Оставив позади красную кирпичную стену и оказавшись среди зелени насаждений так называемого Пустыря (на самом деле это был аккуратный сад с живыми изгородями и тисовыми деревьями), Пол почувствовал, что настроение немного улучшилось, хотя даже и здесь проросли пятна чужеродной красной травы. Торговля была в разгаре. Задки фургонов оказались заполнены горами вещей, и обмен шел полным ходом. Куда ни кинь взгляд, повсюду кто-то энергично отрицал очевидную правду, которую пытался отстоять его оппонент. Если прищуриться, то все это походило на сельскую ярмарку со старой литографии. Пэнки нигде не было видно, и Пол не счел это трагедией.

Наблюдая за толпой, состоящей из двух, а то и трех сотен людей, он обратил внимание на темноволосого смуглого человека, который, как показалось Полу, тоже рассматривал его более чем с праздным интересом. Когда взгляды их встретились, незнакомец отвел глаза и отвернулся, но Пол не мог отделаться от мысли, что этот человек какое-то время за ним наблюдал. Смуглый прошагал мимо двух женщин, торгующихся из-за собаки в корзине (Пол не был уверен, для чего продавали животное, но у него имелись некоторые предположения на сей счет, и он понадеялся, что Ундина Пэнки этой сценки не увидит), и исчез в толпе.

Пол пожал плечами и двинулся дальше. Кроме азиатских черт лица, которые даже в эту эпоху не были какой-то невероятной редкостью, человек ничем не отличался от любого другого. И он, безусловно, не вызвал у Пола той реакции, которая привычно ассоциировалась у него с опасностью, исходящей от преследователей.

Мысли его оказались прерваны неожиданным появлением четы Пэнки. Миссис Пэнки заливалась слезами, а ее муж довольно безрезультатно пытался утешить толстушку. На мгновение Пол подумал, что она увидела, как продают собаку, и это напомнило бедной женщине несчастного поджаренного заживо Дэнди.

— О мистер Джонсон, это чересчур жестоко! — Она схватила Пола за рукав и с мольбой обратила к нему широкое лицо.

— Возможно, они просто хотят вырастить из нее сторожевую собаку… — начал он, но женщина не слушала.

— Я только что видела ее и она как раз того возраста, какой была бы наша Виола, если бы она не… О, это жестоко, как это жестоко!

— Ну же, миссис Пэнки, — Сефтон нервно огляделся вокруг. — Зачем устраивать сцену?

— Виола?..

— Наша маленькая девочка. То была просто вылитая Виола! Я хотела подойти и поговорить с ней, но мистер Пэнки не позволил. О моя бедная малышка!

Пол покачал головой:

— Бедная малышка? Но вы же сказали, что у вас не было…

— Выдуманная, — твердо произнес мистер Пэнки, но в его голосе Полу послышалась паника. — Шутка на самом деле. Мы придумали себе ребенка, понимаете? И назвали ее Виолой. Не так ли, миссис Пэнки?

Ундина шмыгала и вытирала нос рукавом.

— Моя дорогая Виола…

— …И та девочка, возле изгороди, словом, она была похожа на нашу… нашу вымышленную дочурку…. как она могла бы выглядеть. Понимаете? — Он улыбнулся так вымученно, что Полу захотелось отвернуться. Что бы то ни было, безумие или двуличие, но у него возникло ощущение, что он случайно заглянул туда, куда смотреть не следовало.

Миссис Пэнки перестала рыдать и, похоже, осознала, что несколько перегнула палку.

— Мне так неловко, мистер Джонсон. — Ее улыбка вселяла не больше уверенности, чем улыбка мужа. — Вы, наверное, считаете меня идиоткой. Так я и есть старая идиотка.

— Вовсе нет… — начал Пол, но Сефтон Пэнки уже суетливо уводил жену прочь.

— Ей просто нужно немного воздуха, — бросил он через плечо, игнорируя тот факт, что в открытом саду ничего, кроме воздуха, и не было. — Это оказалось для нее тяжким испытанием… ужасно тяжким.

Полу осталось лишь смотреть, как они пошатываясь бредут к толпе — большая фигура, опирающаяся на маленькую.

Он стоял у высокой живой изгороди — внешней стороны знаменитого Хэмптон-Кортского лабиринта, жуя насаженное на вертел мясо, которое, как клялся и божился продавец, было козлятиной. Торговец обменял эти яства и кружку пива на жилет Пола — цена, хотя и высокая, на данный момент не показалась ему чрезмерной. Пол осушил кружку за один присест. Маленькая радость именно сейчас была весьма кстати.

Мысли его бежали по кругу, и Пол никак не мог привести их хоть в какое-нибудь подобие порядка. Могло ли объяснение быть настолько простым, насколько казалось — Пэнки в своей изолированности придумали себе ребенка, чтобы заполнить этой сказкой годы бездетной жизни? Но что они имели в виду, когда сказали, что девочка была как раз того возраста, какого была бы Виола, если бы она не… Не что! Как можно потерять ребенка (предположительно он умер?) — ребенка, которого вы сами же и выдумали?

— Вы нездешний.

Пол подскочил. Смуглый мужчина с серьезным лицом стоял под аркой, венчавшей вход в лабиринт. У него были карие, широко расставленные глаза.

— Я… да. Как и многие из здесь присутствующих, по-моему. Это ведь единственный рынок на много-много миль.

— Да, такого больше нет. — Незнакомец коротко и небрежно улыбнулся. — Мне очень бы хотелось поговорить с вами, мистер…

— Джонсон. Но почему? И кто вы такой?

Смуглый ответил лишь на первый вопрос:

— Скажем так, у меня есть некоторая информация, которая могла бы стать вам полезной, сэр. Во всяком случае, для кого-то… в особых обстоятельствах.

Пульс Пола не мог вернуться в нормальное состояние с того самого момента, как незнакомец с ним заговорил, и его осторожно подобранные слова отнюдь не успокоили Пола.

— Тогда говорите.

— Не здесь, — серьезно проговорил незнакомец. — Но далеко мы не пойдем, — он повернулся и указал на лабиринт. — Сюда.

Нужно было принимать решение. Пол совершенно не доверял этому человеку, но, как уже заметил раньше, у него не возникло на него и внутренней реакции страха. Да и размеры незнакомца (ой был поменьше мистера Пэнки) не казались угрожающими.

— Очень хорошо. Но вы так и не назвали мне ваше имя.

— Верно, — согласился незнакомец, делая ему знаки из-за турникета. — Не назвал.

Словно желая развеять опасения Пола, незнакомец сохранял дистанцию по крайней мере в метр все время, пока вел его между живыми стенами лабиринта. Однако вместо того чтобы излагать откровения, он повел светскую болтовню, расспрашивая Пола о состоянии дел повсюду (мужчина не знал, или делал вид, что не знает, из какой части Англии прибыл Пол), а в ответ поведал ему о том, как восстанавливаются после нашествия окрестности Хэмптон-Корта.

— Человеческие существа всегда все отстраивают заново, — сказал незнакомец. — Это достойно восхищения, не правда ли?

— Пожалуй. — Пол остановился. — Послушайте, вы мне намерены сообщить что-либо действительно стоящее? Или вы меня сюда заманили, чтобы просто ограбить, или еще для чего-нибудь?

— Если бы я всего лишь грабил людей, то разве стал бы я им говорить про особые обстоятельства? — спросил незнакомец. — Потому что очень немногие способны понять эти слова так, как, полагаю, поняли вы.

Несмотря на пробежавший по спине предостерегающий холодок, Пол наконец-то понял, что за едва уловимый акцент был у незнакомца. Это индиец или пакистанец, хотя его английский был безукоризненным. Пол решил, что пришло время проявить нахальство.

— Положим, вы правы. И что?

Вместо того чтобы клюнуть на приманку, незнакомец повернулся и пошел дальше. Через секунду Пол поспешил догнать его.

— Теперь уже совсем недалеко, — сообщил незнакомец. — Там мы можем поговорить.

— Начинайте прямо сейчас.

Незнакомец улыбнулся:

— Хорошо. Для начала скажу, что ваши попутчики — не те, за кого себя выдают.

— В самом деле? А кто же они в таком случае? Сатанисты? Вампиры?

Смуглый мужчина поджал губы:

— В точности сказать не могу. Но знаю, что они — нечто другое, нежели весьма приятная, добродушная английская пара. — Он развел руками, когда они завернули за угол живой изгороди и оказались в центре лабиринта. — Вот мы и на месте.

— Какая нелепость! — Гнев Пола отчаянно боролся с нарастающим тошнотворным страхом. — Вы же мне ничего не сказали. Вы затащили меня сюда, а для чего?

— Боюсь, вот для чего. — Незнакомец бросился вперед и обхватил Пола вокруг талии, зажав ему руки. Пол сопротивлялся, но человек оказался удивительно сильным. Свет в центре лабиринта начал резко меняться, как будто солнце неожиданно изменило направление.

— Эй! — послышался пронзительный голос миссис Пэнки за несколько переходов от них. — Эй, мистер Джонсон! Вы там? Нашли середину лабиринта? Вы такой умный!

Пол даже не мог вдохнуть, чтобы позвать на помощь. Вокруг него усиливалось и расходилось желтое свечение, превращая скамейки, кусты и гравийную дорожку в маслянистую прозрачность. Узнав золотой свет, Пол удвоил усилия. На мгновение ему удалось высвободить руку и схватить незнакомца за густые черные волосы, но тот поставил Полу подножку, толкнул его, лишив равновесия, и отшвырнул назад сквозь свет в неожиданное ничто.

Часть вторая

ГОЛОСА ВО ТЬМЕ

Пусть уплывет прочь она — та, что приходит во тьме,

Что входит украдкой,

Чей нос позади нее, с лицом, обращенным назад, —

Потерпев неудачу в том, за чем пришла!

Ты пришла, чтобы поцеловать дитя?

Я не дам тебе целовать его!

Ты пришла навредить ему? Я не дам тебе обидеть его!

Ты пришла забрать его?

Я не позволю тебе забрать его у меня!

Древнеегипетское защитное заклинание

ГЛАВА 13

ЦИФРОВЫЕ СНЫ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ: «Иноземье» — абсолютная Сеть?

(изображение: замок Нойшвастайн, от Рейна поднимается туман)

ГОЛОС: Какие миры строят для себя богатейшие люди Земли? Телекомпания «Би-Би-Эн» готовит документальный фильм о проекте «Иноземье», миресимуляции, слухи о котором уже давно будоражат умы создателей виртуальных реальностей. Существует ли он? Многие говорят, что «Иноземье» реально не более, чем Шангри-Ла, но другие утверждают, что даже если этот мир-фантом сейчас уничтожен, то существовал ранее и был уникальной и замечательнейшей работой в своем роде..


Она не мыслит. Она не живет.

Фактически в ней нет ни единой способности, не заложенной создателями, и она никогда не приближалась к критической точке, после которой могла бы — в классическом научно-фантастическом смысле — стать больше, чем суммой собственных частей, больше, чем сплавом времени, усилий и наилучшего линейного мышления, на которое были способны ее создатели.

И все же, в своей нарастающей сложности и неожиданной, но необходимой идиосинкразии, и безо всякой связи с особенностями, заложенными творцами-людьми, программа Немезида обрела определенную автономию.

Немезида была создана некоторыми из лучших умов планеты, собранными в «Команду И» «Телеморфикса». Полностью группа называлась «Команда Иерихон», и хотя их патрон и наставник Роберт Уэллс никогда не давал понять ясно и однозначно, какие именно стены предстоит обрушить этому или любому другому из их проектов, разработчики тем не менее вкладывали в порученные им задачи тот неуловимый кастовый дух, общий для всех, кто считает себя лучшими и умнейшими. Все отобранные Уэллсом обладали талантом, настойчивостью и пугающей сосредоточенностью: иногда во время лихорадочной активности накануне приближающегося срока они казались себе лишь нематериальными сгустками разума — или, на краткие мгновения, даже не полными ментальностями, а лишь самой Проблемой, со всеми ее превращениями и возможными решениями.

Подобно тому как ее создатели почти не заботились о собственных телах, даже в лучшие времена удосуживаясь лишь небрежно рдеться и закинуть в себя хоть какую-то еду, а с приближением срока сдачи проекта практически игнорируя потребности во сне и личной гигиене, программа Немезида была по большей части отделена от матрицы, в которой она действовала — проекта Грааль (или, как называли его те, кто знал всю правду, Иноземья). В отличие от большинства обитателей этой двоичной вселенной, эволюционировавшей от шаблонов искусственной жизни до имитации деятельности живых существ, Немезиду создали для имитации организмов реального мира лишь до той степени, в какой это было необходимо для ее незаметного перемещения по виртуальному миру и не вызывающих подозрения наблюдений, но она считала себя частью окружающей среды не более, чем хищная птица считает себя частью ветки, на которую присела отдохнуть.

Более того, ее направляло жестко встроенное и неумолимое стремление распознавать суть вещей, невзирая на их внешность — импульс, весьма отличный от встраиваемых обычно в сгустки кодов, имитирующих жизнь в Сети. Немезида была охотником, и хотя в последнее время необходимость вести охоту наиболее эффективным способом заставила ее задуматься о некоторых изменениях режима действий, самостоятельности у программы было не больше, чем у нормальных искусственных живых объектов, окажись они вдруг на свободе за границами электронной вселенной.

Немезида занимала собственную реальность. Она не имела тела, а потому и телесных потребностей, даже когда сопровождающее ее облако значений изменялось для создания новой и убедительной имитации какого-нибудь организма внутри симуляции. Но мимикрия жизни предназначалась лишь для наблюдателей — сама Немезида не находилась в симуляциях.

Она перемещалась сквозь них, над ними, по ним. Она просачивалась сквозь цифровое пространство подобно когерентному туману и сознавала, что симулирует бесконечный набор тел, кажущихся в ВР реалистичными для человеческих органов чувств, не более, чем дождь сознает, что он мокрый.

С момента, когда сработал цифровой переключатель и первая команда, подобно молнии над замком Франкенштейна, пробудила ее к псевдожизни, Немезида шла к своей цели линейно, как это и было заложено ее создателями — искала аномалии, определяла наибольшую и ближайшую аномалию, перемещалась к ней и исследовала точки сравнения, а затем неизбежно двигалась дальше в бесконечном поиске. Однако бурлящий хаос информации, который представляла собой Сеть Иноземья, море изменяющихся значений, которое люди, хотя и создали этот мир, были едва способны понимать, выглядели совсем иначе, чем то, на что запрограммировали Немезиду. Более того, разница между введенной в программу концептуальной картой Иноземья и тем Иноземьем, по которому она перемещалась, оказалась настолько велика, что в первые мгновения Немезиду парализовал простейший базовый парадокс: если искать надо аномалии, а все вокруг аномально, то начальная точка поиска является и конечной.

Но, сами того не зная, подверженные ошибкам люди из «Команды И» «Телеморфикса» наделили свое детище большей гибкостью, чем намеревались. В разветвленной, подобно нервам, структуре подпрограмм неумолимое стремление охотиться, двигаться вперед отыскивало необходимые различия, которые позволяли Немезиде рассматривать Иноземье как неоткрытую страну, а это освобождало ее от опоры на первоначальную, оригинальную концепцию. Она станет отыскивать структуру этой новой, аномальной версии матрицы, а затем искать аномалии в этой структуре.

Однако с гибкостью приходила и новая, еще большая сложность, а также осознание того, что даже после обхода первоначальной проблемы поставленная задача не может быть завершена. Мелкие аномалии системы типа тех, для анализа которых Немезида была создана, оказались слишком многочисленными: оригинально созданная Немезида не могла проверять и оценивать их с той же скоростью, с какой возникали новые.

Но это не было невозможным несоответствием. «Команда И», божества, которых Немезида не могла вообразить, а поэтому не могла им поклоняться или даже их бояться, ошиблись в своих оценках лишь на ничтожно малую величину. Таким образом, если деградация восприятия становилась допустимой, если она не могла помешать окончательному успеху охоты, Немезида могла разделить себя, чтобы увеличить зону поисков. Хотя программа не имела осознания собственного «я», контролирующего разум в центре своей сущности (удобная иллюзия, которую разделяли ее создатели), она тем не менее имела центральную контрольную точку, обрабатывающее информацию ядро. Разделение этой контрольной точки уменьшало возможности каждой подчиненной субъединицы, но позволяло быстрее обрабатывать данные в целом.

Имелся и другой фактор в пользу такого разделения — нечто странное, привлекшее внимание Немезиды и возбудившее ее холодный интерес. Во время бесчисленных часов перемещений и поисков, блуждая на крыльях числовых ветров и черпая информацию из их структуры и силы, Немезида осознала нечто иное, настолько далекое от концептуальной карты Иноземья, которой ее первоначально снабдили, что она сочла это новой опасностью для своей логической целостности.

Где-то — еще одна ничего не значащая для программы метафора, поскольку в информационном пространстве нет нужды в физическом расстоянии или направлении, если их не нужно симулировать для людей, — где-то на дальней окраине Иноземья события стали… иными.

Немезида не знала, в чем заключается различие, как и не знала, каким образом во вселенной, не имеющей пространственных расстояний, нечто может находиться далеко, но она знала, что и то и другое верно. И Немезида впервые ощутила притяжение, которое не могло быть полностью объяснено ее программированием. То была, разумеется, еще одна аномалия, нечто такое, о чем ее человеческие создатели не знали и даже не подозревали, но аномалия настолько иного порядка по сравнению с теми, которые привлекали охотничье внимание программы, что ей, вероятнее всего, предстояло остаться незамеченной — как совершенно неподвижный зверек становится невидим для определенных хищников. Но что-то в том далеком «месте», где события стали иными, где течения цифрового существования потекли новыми и непостижимыми — для Немезиды — путями, привлекло ее внимание, и теперь приблизилось к уровню навязчивой идеи в той мере, насколько это возможно для не имеющего души и жизни набора кодов.

Поэтому, создавая многие подчиненные версии себя и совершая тем самым нечто вроде самоубийства путем саморасчленения, Немезида решила создать еще одну, тщательно сконструированную версию себя для поиска этой Великой Аномалии, версию, которой предстояло проплыть по информационным течениям к тому невообразимо далекому не-месту и, если удастся, вернуться с чем-то напоминающим Истину.

Немезида не мыслит. Она не живет. И лишь тот, кто не понимает ограничений простого кода, леденящей чистоты чисел, осмелился бы предположить, что она способна мечтать.

ГЛАВА 14

ИГРЫ В ТЕНИ

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Феромоны включены в список контролируемых веществ

(изображение: головы муравьев, соприкасающихся усиками)

ГОЛОС: Применение феромоновхимических веществ, которые насекомые используют для передачи информации, а продавцы употребляли для повышения привлекательности товаров и даже для того, чтобы убедить потребителей не покупать продукты у конкурентов, — теперь подвергнется более строгому контролю в соответствии с новыми руководящими принципами ООН, несмотря на протесты правительств США, Франции и Китая.

(изображение: Рауша на кафедре на фоне эмблемы ООН)

Об этих изменениях объявил Виктор Рауша из Департамента защиты потребителей ООН.

РАУША: «Мы долго боролись против некоторых очень могущественных лобби, но потребителигражданедолжны иметь право принимать собственные решения без подсознательных влияний любого рода, а обонятельное воздействие, как выяснилось, одно из наиболее сильных. Если позволить продавцам пищевых продуктов вызывать у покупателей чувство голода, то что тогда помешает полиции принуждать граждан к повиновению, а правительствамвызывать благодарность одним лишь запахом? Чем это закончится?»


Код Дельфи. Начать здесь.

Я любила дождь. Если я о чем-нибудь и тоскую после того, как столь долго жила в своем подземном доме, так это по капелькам дождя, стекающим по коже.

И еще о молниях, этих ярких прорехах в небе, когда материальная вселенная словно на мгновение разрывается, выпуская трансцендентный свет вечности. И если есть о чем сожалеть из-за того, какой я стала, то лишь о том, что мне никогда уже не увидеть величественного лица Бога, выглядывающего из трещины во вселенной.

Мое имя Мартина Дерубен. Я больше не могу вести свой дневник обычными методами (потом объясню, почему), поэтому я субвокализирую эти записи в… в ничто, насколько мне известно… в надежде, что когда-нибудь как-нибудь я сумею их извлечь и восстановить. Я не имею представления о том, какого рода система лежит в основе Сети Иноземья и о размерах ее памяти. Вполне может оказаться, что мои слова действительно окажутся утраченными навсегда, как если бы я просто выкрикнула их ветру. Но я столько лет соблюдала однажды заведенный ритуал подведения итогов и саморефлексии, что теперь уже не могу остановиться.

Возможно, кто-нибудь и когда-нибудь выдернет мои слова из матрицы этого мира, через много лет, когда все, что меня сейчас заботит и пугает; уже давно станет историей. Что ты подумаешь, человек из будущего? Поймешь ли ты вообще мои слова? Ты не знаешь меня. И вообще, хотя я веду дневник всю свою взрослую жизнь, иногда даже я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к мыслям незнакомца.

В таком случае, говорю ли я для будущего или, подобно всем безумным женщинам в истории, лишь бормочу что-то себе под нос, одинокая в огромном личном мраке?

Ответа, разумеется, нет.

Были времена, когда я по нескольку дней ничего не записывала в дневник (даже по нескольку недель, во время болезни), но никогда еще пустое время не содержало стол