Book: Мозг армии. Том 1



В искусствах практических не следует гнать слишком вверх цветы и листья теории, но держать их поближе почвы опыта. Клаузевиц – «Война», т. 1, стр. XVI.

Введение

Мировая война и ее влияние на жизнь общества и военное дело. – Современный характер войны и подготовки к ней. – Цель труда – исследование деятельности генерального штаба. – Генеральный штаб и критика. – Рост значения генерального штаба перед мировой войной. – Мировая война и генеральный штаб. – Необходимость существования генерального штаба. – Метод работы – путь исторический. – Выбор исторического объекта исследования. – Необходимость выбора примера из мировой войны. – Причины, побудившие остановиться на исследовании австро-венгерского генерального штаба. – Конрад и его труд: «Из моей службы в 1914-1918 г.г.». – Его оценка в нашей литературе. – Трудности предпринятой работы.


«Великие войны подобны землетрясению. Многие из явлений войны легко понять тем, которые были очевидцами того разрушения, которое продолжается в течение нескольких лет на пространстве, подвергшемся землетрясению… После великих войн, как и после землетрясения, содрогается конвульсивно весь мир, все политические системы, все человеческие представления» – к таким выводам приходит буржуазный пацифист Нидти.

Это пережитое «землетрясение», к сожалению, еще не разрушило до основания мировое капиталистическое хозяйство, не лишили империализм его удушающих человечество объятий Анаконды.

Ныне так же, как в 1914 году, мы находимся на пороге грядущих войн, и нам предстоит пережить еще не одну, может быть, «конвульсию» империализма, пока о нем не будут говорить лишь одни историки, как о существовавшей когда-то системе общественных отношений.

Подобные «землетрясения», однако, не проходят бесследно для человечества, и, как результат их, мы вошли в эпоху новых общественных отношений, в ряд новых «представлений» во всех областях жизни, не исключая, конечно, и области военной.

Всем известны следствия мировой войны для военного дела, и здесь было бы, пожалуй, излишним доказывать, что ныне нужно пристально пересмотреть твердо, было, установившиеся основы военной системы перед империалистической войной, подойти к ним критически и искать новых форм для жизненности этой системы.

Так как, по словам Плеханова, «каждой ступени в развитии производительных сил соответствует своя система вооружения, своя военная техника, своя дипломатия, свое международное право», то вполне естественен и даже необходим пересмотр всей военной системы под углом зрения новых отношений, складывающихся в современном нам обществе.

Мировая встряска выявила громадное значение техники в военном деле, но одновременно показала, что на сцену истории выдвигается и новый боец.

Являясь представителем и защитником нового революционного пролетариата, берущего власть в своп руки, «новый боец» отметает старые неподвижные формы военной системы и требует новых, способных ответить тем общественным отношениям, каковые складываются ныне на поверхности земного шара.

Мы уже отметили, что предстоит ряд войн, войн ожесточенных, ибо те противоречия, которые существуют между капиталистической формой мирового хозяйства и нарождающейся новой экономической структурой, настолько велики, что без больших жертв и борьбы не обойтись. Буржуазия не дремлет, и в различных лабораториях, мастерских сидят современные алхимики, ищущие не жизненного эликсира, а изощряющие свои мозги над открытием веществ и орудий, направленных к уничтожению человечества.

Война усложнилась, война – этот былой рыцарский поединок, ныне не является таким простым и деликатным видом общественных отношений. Ныне, более чем когда-либо, по словам Клаузевица «война не забава, война не игра, не риск на выигрыш; не дело свободного вдохновения. Война серьезное средство для достижения важных целей».

Не нужно, следовательно, доказывать, что готовиться к такому виду общественных отношений надо серьезно, с полным напряжением сил и средств всей страны. «Войну нельзя вести, – говорит Бернгарди в своей книге „О войне будущего“, – как играют в разбойники или солдатики. Она потребует от всего народа напряжения, длящегося годами, никогда не ослабевающего, если хотят завершить войну победоносно».

Думается, что, готовясь к войне, никто не полагает завершить ее собственным поражением. Предвидя такой результат войны, лучше ее и не начинать, лучше не переживать эту «драму ужасающую и захватывающую». Но раз эта драма неотвратима, – к ней нужно быть готовым, выступить с полным знанием своей роли, вложить в нее все свое существо, и только тогда можно рассчитывать на успех, на решительную победу, а не на жалкие лавры Версальского договора, расползающегося ныне по всем швам.

Мы не будем далее доказывать необходимость серьезной подготовки к войне, так как это известно и без нас.

Нашей задачей является рассмотрение деятельности той военной системы, какая должна соответствовать новым отношениям общества, складывающимся вследствие современного развития производительных сил. Однако, должны предупредить, что такая широкая задача была бы для нас не по плечу, и, дабы не вводить в заблуждение открывающего эту книгу, заранее оговоримся, что читатель не найдет здесь исчерпывающих ответов на все вопросы, связанные с современной военной системой.

Нашим скромным желанием является лишь стремление попробовать свои силы в освещении деятельности того организма, который управляет военной системой, связывает ее с остальными видами государственной машины, дает ей жизнь, вдохновляет и ведет ее к победам или поражениям.

Иными словами мы намерены развернуть перед читателем жизнь того аппарата военной системы, который уже давно именовался генеральным штабом, да и ныне не потерял еще этого названия.

Вопрос не новый. Немало страниц исписано по нему как до империалистической войны, так и после нее. Но в то же время вопрос и жгучий для современной нам действительности.

О значении генерального штаба для военной системы много говорить не приходится – ему издавна уже дано наименование «мозга армии»). Правильно или ошибочно такое определение генерального штаба – мы пока разбирать не будем, а берем то, что оставлено нам в наследство.

Как то и приличествует «мозгу армии», генеральный штаб до мировой войны являлся вдохновителем всей военной системы того иди иного государства. Влияние его во всех армиях было почти неограниченно, и перед словом «генеральный штаб» останавливалась с почтением не одна седая, убеленная опытом голова, боязливо поднималась и на первых же строках обрывалась рука критика. Даже после революции, появившийся труд Лемке «250 дней в царской ставке» был встречен как «суд над генеральным штабом». Высокое учреждение давило своим авторитетом даже после смерти и, несмотря на то, что порою центры этого «мозга» были расшатаны, если почти не парализованы, не замечая того, что вещество давно уже разлагалось, – «мозг» продолжал еще существовать в черепной коробке военной системы – генеральный штаб считался неприкосновенным. Доступ «непосвященным» в это учреждение был затруднен, и, как известно, русский генеральный штаб получил даже в обыденной жизни наименование «черного духовенства». Там, «за монастырской стеной» друиды с белыми аксельбантами творили стратегию, готовили государство к войне, ковали инструмент, именуемый армией, к сожалению, не всюду оказавшийся годным для действительной обстановки. Да не подумает читатель, что мы хотим сказать, что генеральный штаб в большинстве государств играл «в разбойники» иди «солдатики». Нет, мы далеки от таких наветов и должны отдать должное каждому «мозгу» по его заслугам.

Мы не собираемся писать историю генерального штаба, даже больше, – не рискуем этого делать, ибо читатель найдет по этому поводу классические труды, а не наши бледные наброски. Из трудов классиков известно, что компетенция генерального штаба должна захватывать лишь армию. Однако, истинная природа войны постепенно расширяла круг его деятельности, и перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда «мозг армии» выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма.

Что это так, – мы впоследствии докажем, а пока попросим читателя поверить нам на слово. Империалистические тенденции оказались свойственны и «Мозгу армии». Для него уже тесна была его коробка и его вещество расползалось по остальным государственным организмам, видя в них нечто вроде «Марокко» или «Малой Азии». Политика колониальных захватов оказалась заманчивой не только для среды государственных учреждений и верховной власти, но и для генерального штаба.

Генеральный штаб гремел всюду, внося за собой, конечно, милитаризм и маринизм, все более и более давя население тяжестью налогов в прославление кровожадного бога войны, непрерывно и систематично пугая всеми ужасами последней. Нам скажут, что это была его обязанность; может быть, и неприятная – не будем возражать, ибо и сами занимались этим ремеслом. Мы хотим только отметить: в праве ли был генеральный штаб стремиться стать «мозгом государства»? Не уклонился ли он от своих «прямых» обязанностей и не занял ли несвойственное ему положение? Ответ на это попробуем искать ниже – в истории.

Так или иначе, но 1914 год поставил генеральный штаб большинства государств перед серьезным экзаменом и заставил перейти от области подготовки войны к ее ведению. Четырехлетний период взаимоистребления под непосредственным руководством генеральных штабов привел к перекройке карты не только Европы но и остальных частей света. С Версальским миром, и рядом других мирных трактатов, на сцене показались побежденные и победители, и в их рядах, конечно, соответствующие генеральные штабы.

«Величайшая судорога» захватила и голову военной системы, в частности се «мозг» – генеральный штаб. Справедливо или нет – вопрос подлежит особому освещению, – гнев победителей обрушился на последний. Как известно, в порыве негодования версальские победители в число виновников мировой катастрофы включили и германский генеральный штаб, вынося суровый приговор об его вечном изничтожении. Блестящий германский генеральный штаб – этот образец для всех подобных ему штабов, этот военный кумир мирного времени, оказался не только сброшенным со своего пьедестала, но обращен в небытие.

Следом за германским генеральным штабом сошел со сцены и австро-венгерский.

Так поступлено было с побежденными, но землетрясение периода империалистической войны оставило следы и на головах победителей. Уже в течение самой войны генеральные штабы армий Антанты были взяты под контроль, а с окончанием военных действий ряд реформ выпал и на их долю.

Здесь пока не место вдаваться в подробные рассуждения по этому вопросу, мы вернемся к нему еще впоследствии, а сейчас для нас важно констатировать, что развитие производительных сил наших дней оказало влияние и на генеральный штаб.

Империалистическая война, повлекшая за собой переоценку всех былых ценностей, вынудила пересмотреть роль и существо даже такого высокоавторитетного учреждения, как генеральный штаб, и определить его место в военной системе государства, а равно и его задачи в подготовке государства к войне.

Побежденным странам, за которыми все же, правда, в минимальных размерах, признано право на оборону, победители запретили иметь генеральный штаб, как орган управления армией. Иными словами, считается возможным в современных условиях обороны обходиться без генерального штаба, заставляя армию иметь «мозг» в каком-то другом органе. Насколько это выполнимо и мыслимо для наших дней и не ведет ли это к существованию «скрытого» генерального штаба – это неразрешенный еще вопрос. Невидимому, ч жизненность его не верят даже сами инициаторы этого параграфа мирного договора, заключенного в Версале, а тем более те, которые обязаны были подчиниться силе дипломатии Антанты.

Мы гораздо умереннее в своих требованиях и спокойнее в выводах, чем сидевшие за столом в Версале высокорожденные и вылощенные, но в то же время охваченные садизмом пыток дипломаты высококультурных и цивилизованных стран Запада, по отношению к признавшим свое поражение армиям центральных государств Европы. Мы более скромны и не требуем уничтожения «мозга армии», хотя бы армии и побежденной, признавая, что без этого мозга никакая армия жить не может. Не будем спорить о названии, но считаем, что под тем или иным наименованием генеральный штаб, как орган управления, существовать должен.

Доказывать справедливость этого положения составляет одну из задач нашего труда. Мы говорим – одну, так как далее намерены выявить, что же в условиях наших дней должен представлять собою «мозг армии», какое место он должен занять, с одной стороны, в системе управления государством, а с другой, в самой военной системе и, наконец, как должна протекать его работа.

Как видно, рамки нашего труда достаточно широки и, пожалуй, могут оказаться нам не по силам. Боимся, что не выполним того, что намечаем; ужасаемся возможности занестись в своих мечтаниях выше, чем то дано нам познаниями, силами, временем и опытностью, но все же прикосновение наше к работе генерального штаба окрыляет надеждой в достаточной мере справиться с поставленной задачей.

Нас обуревает гордая мысль, что наше перо внесет свою малую долю в освещение этого вопроса большой важности и что раскрывший нашу книгу не потеряет зря времени, прослушав повествование о генеральном штабе.

Но на этом не кончаются наши колебания. Мы подходим к выбору способа изложения наших мыслей, к выбору того пути, идя которым могли бы с большей ясностью и поучительностью изложить перед читателем наши мысли о современном генеральном штабе.

Перед нами две дороги – путь теоретический и путь исторического исследования. Не будем скрывать, что к первому мы никогда не были особенно склонны и всегда стремились вращаться в мире действительном, поближе к жизни, стараясь избежать «философических» рассуждений. Так думаем поступить и ныне, пригласив читателя последовать за нами по пути историческому.

Полагаем, что не нужно доказывать всю полезность и необходимость изучения того или иного вопроса в военном деле путем исторических примеров. Клаузевиц говорит, что «гораздо более была бы заслуга того, кто сумел бы учить ведению войны путем одних только исторических примеров» и «пусть тот, кто чувствует влечение взяться за это, снарядит себя на это доброе дело, как на дальнее странствие».

Что история является наилучшей наставницей в делах практических, а к таковым всецело относится военное дело, не подлежит особому оспариванию, и мы бы посчитали преступлением отнимать у читателя время, если бы стали доказывать это.

Мы хотим договориться о другом, а именно – о самом способе использования военной истории в нашем труде. Выше сказано, сколь мало склонности у нас к «философическим» рассуждениям, а потому мы будем вполне последовательными, если отринем мысль использовать военно-исторические примеры лишь как доказательство выдвигаемых нами теоретических положений.

Наше стремление направлено к познанию жизни так, как она складывается в действительности. Мы намерены на конкретном историческом примере проследить жизнь «мозга армии» и из нее сделать нужные нам выводы и поучения для наших дней. Иными словами, обращаемся к так называемому прикладному методу изучения военного дела.

Считаем необходимым пояснить, что мы не намерены останавливаться на конкретном разборе выбранного нами исторического примера без ввода поправок за современность, так как это было бы лишь военно-историческое исследование, но отнюдь не нужное нам прикладное исследование.

Даже пример из ближайшего пережитого нами опыта не может служить непреложным образцом для будущего.

«Каждая война представляется в виде неизвестного моря, полного подводных скал и камней», поучает Клаузевиц и, конечно, для практических выводов о будущей войне нельзя ограничиваться одним истолкованием конкретных примеров, хотя бы из прошедшей только войны, без учета современных условий жизни.

Тот же Клаузевиц советует нам брать примеры из истории близкой нам эпохи, а Мольтке говорит: «Нельзя оставлять без внимания опыт прежних войн, но необходимо помнить, что он не может служить масштабом для настоящего времени. От этих войн отделяют десятилетия и даже столетия, в течение которых изменилась как политическая, так и стратегическая обстановка… Поэтому, чтобы достигнуть желательного результата, остается единственное средство, именно – стараться предвидеть ход будущих событий и вникать в современную обстановку».



Это указание нами будет учитываться в процессе нашей работы и нашим искренним стремлением будет неуклонно следовать по этому пути.

Таким образом, мы становимся перед выбором того историческою примера, который намерены подвергнуть оперированию с целью изучения.

Здесь, как уже выше было отмечено, желательно, с одной стороны, проследить «мозг армии», функциональная деятельность которого достаточно полно описана, а с другой, чтобы этот «мозг» был более или менее близок нам по времени, так как известной исторической эпохе соответствует и мышление этих мозгов. Чем древнее эпоха истории, тем менее полезно будет для нас изучение живших в ней мозгов.

Однако, нужно признать, что в ближайших нам исторических временах мы не найдем подробного описания работы генерального штаба. Это указывает нам на необходимость обратиться к эпохе Мольтке, но как бы она ни подкупала нас по своему подробному освещению, мы все же должны констатировать, что для нашего времени эпоха Мольтке) по его же словам, «не может служить масштабом для настоящего времени». Совсем не хотим сказать, что она мало полезна – нет, эпоха Мольтке еще не потеряла своей свежести, но современное нам развитие производительных сил таково, что Германия времен Мольтке в значительной степени поотстала от жизни наших дней.

Поэтому желательно обратиться к более близкой нам исторической эпохе, и таковой, конечно, будет пережитая империалистическая война, от начала которой нас отделяет уже двенадцать лет. Исследованием исторического примера из опыта мировой войны мы и должны заняться, дабы не вступить на путь отживших или ошибочных выводов. К этой войне генеральные штабы армий Европы усиленно готовились, десятилетиями ковали оружие и готовили инструмент-армию, и в ней же (в войне) генеральные штабы испытали и сладость победы, и горечь поражений, а некоторые нашли и свою смерть.

Двенадцать лет от начала мировой войны – еще небольшой промежуток времени, чтобы можно было получить достаточно полную историю войны, «историю различных органов управления и, в частности, историю генерального штаба. „Официальные истории“ войны только еще начали выходить своими первыми томами, и еще далеко то время) когда по ним можно будет с достаточной полнотой исследовать историю генерального штаба. Архивы различных армий еще таят много драгоценного материала, и когда он будет раскрыт для широкого изучения – это сказать трудно. Живые свидетели гигантской работы в подготовке „величайшей судороги“ Европы частично раскрывают в мемуарах тайники своей души, побуждаемые различными к тому причинами, – или самооправданием, или самовосхвалением и редко от чистого сердца. Многие деятели уже сошли с жизненной сцены, унося с собой и все обоснования своих подвигов или промахов. Историку остается лишь разбираться в оставленных ими манускриптах и строить догадки и предположения о тех страстях и волнениях, кои обуревали авторов момент фиксации на бумаге их предположений и указаний.

В частности, в опубликование документов из истории генеральных штабов вторгаются еще некоторые привходящие данные. Как бы ни была решительна мировая схватка 1914-18 годов, многие работы бывших генеральных штабов еще не потеряли своего актуального значения для наших дней, а потому и не опубликовываются участвовавшими в войне государствами. Мы указывали выше, что грядущее сулит нам войны) предвидение которых заставляет многие генеральные штабы быть сдержанными в опубликовании своих работ не только в идейной их части, но даже в исполнительной. За примером такой сдержанности ходить далеко не приходится. Достаточно указать, что в то время, как германский генеральный штаб задолго до мировой войны опубликовал работы Мольтке по войне 1870 года, не боясь раскрыть все его планы и предположения и даже детали работы на Западе Европы, тот же генеральный штаб хранил молчание о работах своего начальника по разработке плана войны с Россией. Во всей опубликованной переписке мы находим лишь краткое упоминание, что в 1860 году Мольтке работал над мемуарами о развертывании прусской армии в случае войны с Россией. Только впервые в 1920 году, т.е. спустя 60 лет, труд Куля – «Германский генеральный штаб» пролил некоторый свет на предположения Мольтке и других начальников генеральных штабов по плану войны с Россией.

Так было раньше, так оно происходит и ныне. Большинство генеральных штабов, участвовавших в мировой войне, хранят обет молчания и лишь побежденные, в порыве злобы и самооправдания, приподнимают завесу над тем, что делалось «за монастырской стеной».

Стертый Версальским договором с лица земли германский генеральный штаб в целях самооправдания частично публикует свою деятельность, но цельного и связного труда, кроме книги Куля о работе генерального штаба в период подготовки к мировой войне, мы не найдем. Что же касается труда Куля, то мудрый генерал в беллетристической форме пытается обрисовать нам деятельность «мозга армии», не раскрывая однако, вполне его функциональной работы. С тенденцией самооправдания перед нами проходит в труде Куля деятельность генерального штаба, набросанная одними мазками, получить из которых конкретные выводы о достоинствах работы германского генерального штаба рассчитывать не приходится. Непосвященный в работу генерального штаба в мирное время может поверить в подлинность тех методов, какими она, по описанию. Куля, велась в штабе Вильгельма, но сведущий в этой работе покачает только годовой и скажет: «Генерал, честнее было совсем не писать, чем рассказывать вымыслы». Только сопоставлением трудов других, 6олее откровенных сотоварищей Куля по мундиру, можно дополнить его описание работы германского генерального штаба.

Частично опубликованные документы работы германского генерального штаба перед мировой войной, история войны «Рейхсархива» и отрывки из мемуаров бывших деятелей, к сожалению, не дают нам возможности взять основным примером для изучения работу германского генерального штаба – этого высокоценного образца подобных учреждений.

Его счастливый противник – французский генеральный штаб, точно также молчит о своей работе перед мировой войной, и если его деятельность за этот период порою освещается, то лишь отрывочно, эпизодически, сравнительно мало документально и главным образом с критической стороны. Мы не намерены основывать свои суждения на безоговорочном согласии с теми или другими выводами критиков, нас тянет подойти поближе к подлинным документам и самому попытать свои силы в критическом анализе.

Аналогичную позицию с французским генеральным штабом занимает его союзник – английский генеральный штаб.

Что касается русского генерального штаба, то, не скроем, какой это благодарный пример для практического изучения военного дела. Нас сильно прельщает мысль углубиться по первоисточникам в изучение работы этого былого учреждения отошедшей в вечность военной системы.

Но, к сожалению, на это у нас нет времени. Практическая деятельность, С коей мы связаны, ограничивает нас в свободном использовании архивных материалов. Кроме того, мы питаем большую надежду и уверенность, что эту работу проделают за нас старшие по службе в бывшем генеральном штабе лица, к тому же непосредственно проходившие ее в главном управлении генерального штаба, составляя часть мозгового вещества бывшей старой армии. Наша же служба в бывшем генеральном штабе проходила на периферии, заключаясь лишь в передаче непосредственно в войска замыслов русского генерального штаба. Дать истинную, неприкрашенную историю русского генерального штаба – должно быть поставлено себе задачей его бывшими старшими представителями, работающими ныне в Красной армии, дабы последняя, познав все ошибки и промахи сошедшего в могилу генерального штаба старой армии, не повторила их, а, наоборот, учла для своего победоносного развития на мировой арене борьбы.

Частично такая работа уже выполнена Зайончковским в его труде «Подготовка России к мировой войне».

Мы пока еще ничего не сказали о другом покойнике – об австро-венгерском генеральном штабе, и сделали это отнюдь не по забывчивости, а из желания обрадовать немного нашего читателя. Если некоторые из покойников, как, например, германский генеральный штаб, питают надежду «снова пробудиться», то коллега германского генерального штаба, павший вместе с ним – австро-венгерский генеральный штаб, невидимому, потерял всякие виды когда-либо возродиться, как особое учреждение бывшей когда-то армии империи Габсбургов. Мировая война навсегда стерла с карты Европы это давно отжившее государственное образование, и каждому здравомыслящему человеку не приходится думать ни о былой Австро-Венгрии, ни о былой се армии, а тем более о генеральном штабе последней.

К такому выводу, очевидно, безапелляционно пришел бывший начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, выпустивший перед смертью в свет классический труд о своей деятельности в роли начальника генерального штаба. «Из моей службы в 1914-1918 гг.» – так озаглавлены эти откровенные мемуары «бывшего» человека. Охваченный желанием самооправдаться, беспощадный не только к своим союзникам немцам, но и к деятелям Австро-Венгрии его дней, бывший начальник генерального штаба оставил нам свой труд во славу бывшей же австро-венгерской армии.

Конрад заявляет нам, что преследуемая им цель труда заключается в обрисовке событий в их истинном свете, так, как они ему рисовались, и оставляет широкий простор для критики. По заявлению бывшего начальника австро-венгерского генерального штаба, его труд отнюдь но история, а носит «биографический», как он выражается, характер. Иными словами, мы имеем дело снова с продуктом «мемуарной» литературы, однако, резко выделяющейся в положительную сторону теми документами, кои в нем приведены. В этом вся ценность труда Конрада, охарактеризованного германским рецензентом Кулем как «памятник».

С. Добророльский в своей рецензии на труд Конрада («Война и Мир», № 12) говорит: «Весь его труд в совокупности, пока в виде четырех томов, по солидности работы, по глубине военной мысли вполне достоин незаурядной репутации, которой пользовался фельдмаршал Конрад фон Хецендорф и за пределами своего отечества. Труд ею можно приравнять к военно-научным работам старика Мольтке и считать серьезным вкладом в военную литературу».

Однако, не все рецензенты сходятся во вкусах и иные смотрят на этот труд иначе. Так В. Новицкий в своей рецензии на 4-й том мемуаров Конрада в «Военном Зарубежнике» № 28-29 дает такую характеристику груда: «Перед нами объемистый четвертый том, заключающий в себе около тысячи страниц; предыдущие три тома имеют около двух тысяч, итого 3.000 страниц. Если принять во внимание, что четвертый том обнимает собой период времени, продолжительностью лишь в 3 месяца (войны), то следует ожидать, что автор даст нам в ближайшем будущем еще несколько тысяч страниц. А потому, принимаясь с некоторым жутким чувством за чтение этого „гроссбуха“, читатель уже с места настроен иронически к его содержанию; несколько первых прочитанных им страниц не только укрепляют в нем настроение, но и возбуждают различные недоумения. Автор загромождает свое изложение таким огромным количеством мелочных фактов, незначительных разговоров, приводимых дословно с обоих сторон, и различных документов, полностью включаемых им в текст, что местами с трудом различаешь среди этого бесполезного материала тот ход событий или ту эволюцию идей и настроений, которые он хочет выявить в данное время. В особенности затрудняют чтение и уразумение обстановки эти бесчисленные письма, телеграммы и приказы, приводимые от первого до последнего слова и часто не представляющие никакого интереса для оценки происходящих вокруг событий. И если бы автор поместил все это в приложениях, а в текст включил только сущность каждого документа или процитировал его важнейшую часть, – то его книга значительно выиграла бы от этого».

Несмотря на почтенное и заслуженное имя рецензента, мы никак не можем согласиться с его доводами, ибо ценность труда Конрада усматриваем как раз не в его личных рассуждениях после войны, а в этих «бесчисленных письмах, телеграммах и приказах». Конрад старался отдать на суд критики полностью все свои документы, из которых можно почерпнуть и промахи бывшего начальника австрийского генерального штаба. Что касается мелочности приводимых фактов, незначительных разговоров и обилия документов, то полагаем, что рецензенту лучше нас известна работа начальника генерального штаба вообще, без отношения к какой-либо армии, из каких мелочных разговоров и фактов она слагается и каким обилием различных документов сопровождается. Работа начальника генерального штаба современной армии отнюдь не проходит в изрекании лишь высоких материй, а довольно мелочна, каковой она была даже у самого Наполеона, бывшего и полководцем, и начальником штаба. Как ни странно, но австрийские критики обвиняют Конрада, наоборот, в отсутствии способности к детальной работе, приписывая ему лишь «парение» в области высоких идей. Того же взгляда на Конрада придерживаются и немцы (Крамон). Таким образом, мы более склонны остановиться на оценке труда Конрада, сделанной Кулем; как «памятника»; не говорим, что он может быть приравнен к трудам Мольтке – это, пожалуй, чрезмерно, но что труд бывшего начальника австрийского генерального штаба является ценным вкладом в военную литературу, – этого отрицать нельзя. Он, действительно, является «памятником», но только использовать этот памятник, как творение искусства, нужно умело. «Чтый, мудрый разумеет» – некогда поучал старый летописец, что позволим себе посоветовать каждому, обращающемуся к чтению труда Конрада, в объеме 3.000 страниц, прерванного его смертью.

Выше мы указали, что Конрад оставил широкий простор для критиков, правда, тут же довольно прозрачно намекая, что критика должна быть почтенная, научная, а не самовлюбленная, не пророчествующая задним числом. Педантичный и аккуратный немец, свободный от дел и, по-видимому, не нуждавшийся в добывании куска хлеба, он подбирал материалы, чтобы затем, с небольшими хронологическими пояснительными вставками, преподносить их читателю, раскрывая, хотя бы и задним числом, свои настроения по поводу тех или иных событий и сопровождавших их бумажных фиксаций.

Увидевшие свет мемуары охватывают деятельность Конрада в должности начальника генерального штаба в мирное время, в преддверии войны, и заканчиваются описанием первой операции, так называемого Люблин-Львовского сражения.

Подробное описание Конрадом работы генерального штаба в подготовке к войне и подкупило нас на этом примере проследить, какова же должна быть работа генерального штаба в мирное время в наши дни.

Замечаем улыбку читателя, что для рассмотрения такого серьезного вопроса мы остановились на исследовании «дефективного» «мозга армии», при чем такой армии, которая уже со времени великой французской революции завоевала всемирную привилегию – «быть вечно битой». В представлении читателя сейчас же вырастают фигуры Меласа, Мака, Бенедека и, наконец, проходит знаменитый гофкригсрат. Стоит ли останавливать внимание на этом «больном мозге», какая польза от его исследования, не будет ли только один вред от изучения отрицательных примеров?! Вот вопросы, которые, естественно, возникают у читающего эти строки.

«Скажи с кем ты знаком – и я скажу, кто ты таков», вещает народная мудрость, и, не скроем, – знакомство с работой австрийского генерального штаба, по указанному только что мудрому изречению, сможет набросить на нас довольно мрачную тень. Наша репутация, как военного, может оказаться сильно испорченной, если бы только мы признавали непреложность всякого рода «народных мудростей». Однако, мы смелы, и каждую, хотя бы и «народную», мудрость расцениваем по своему, не считаясь с тем, «что скажет Марья Алексеевна».

Не будем отрицать, что изучение положительных примеров, тех, где военная слава ярко блещет, более побуждает к подражанию этим великим образцам истории, вдохновляет, а честолюбивого военного практика зачастую приводит в стан горячих поклонников. Но не следует забывать «униженных и оскорбленных», которых обошла судьба и кои на своем жизненном пути испытали лишь одни тернии. Нас не смущает роль повествователя «горечи и печали», ибо в последних мы найдем немало поучительного для наших дней и для будущего. Сознаем, что роль эта – очень тяжелая, так как слава и блеск исторического примера говорят сами за себя, привлекая к себе читателя, хотя бы сам пример и не так ярко был набросан пером. Другое дело – заинтересовать читателя в исследовании тех причин и связанных с ними недостатков, которые повели к военным неудачам. Здесь самый факт последних не прельщает честолюбивое сердце воина, и лишь красочность изложения или обычная жалость к герою повести могут заставить читателя углубиться в изучение деяний незадачливого полководца иди же пагубной военной системы.



Отнюдь не можем претендовать на то, чтобы привлечь внимание читателя блестками своего пера – мы далеки от такого самообольщения. Мы взываем, с одной стороны, к его «доброму сердцу» выслушать рассказ о покойном австро-венгерском генеральном штабе, а с другой, приглашаем его убедиться, что и в изучении этого «выродка» может быть почерпнута большая польза для нашей практической работы.

«Хорошим тоном» считалось о «покойниках» не говорить, но мы не сторонники «хорошего тона» в своей жизни, а тем более в литературе, и в данное время наполнены стремлением извлечь пользу и из покойника, чем, по обычаю наших предков, стащить его на кладбище, дать ему там время перегнить, а затем уже заняться раскопками в качестве любителя старины. Предпринимаемая ныне нами операция даст возможность использовать ее для практической деятельности, а работа над мумиями ввергнет нас в область археологии, к которой не чувствуем склонности.

Не смеем заверить читателя, что окажемся опытным оператором и не «искромсаем» трупа, будучи не в силах извлечь из него все то, что он может дать. Лавры профессора Павлова в его научных работах над мозгом человека отнюдь не могут быть нами оспариваемы.

Существо нашего исследования относится к «высшей стороне» познания «сути войны», являясь одной из главных основ «теории большой войны». Не скроем, что нас охватывает ряд сомнений и колебаний, неуверенность в своих силах испытать наше перо в изысканиях этой «теории».

Мы всегда с восхищением останавливаемся перед скромностью такого философа войны, как Клаузевиц, который расценивал свой бессмертный труд лишь, как «бесформенную массу идея», как «зерна благородного металла», и надеялся, что, «быть может, явится голова более могучая, которая эти единичные зерна сплавит в один слиток благородного металла». Немало после смерти этой скромной, но подлинно могучей головы находилось честолюбцев, пытавшихся стать выше Клаузевица – таких мы замечали но раз на протяжении нашей жизни и не так давно. Нельзя сказать, чтобы они преуспевали в своем стремлении, становясь зачастую в смешное положение.

Хотя честолюбие свойственно и нам, однако, не в такой мере, чтобы мы могли высказывать претензии на безаппеляционность своих суждений в исследовании работы генерального штаба. Заранее предупреждаем, что наши положения могут быть ошибочны, что мы мало опытны в делах военных, а особенно в «теории большой войны».

Нами хорошо усвоено суждение того же Клаузевица о «незрелых критиках», кои думают, что «в этих делах всяк, взявшийся за перо, полагает не подлежащим сомнению, как дважды два четыре, и достойным печати все то, что ему как раз взбредет тогда в голову». «Но если бы он. – продолжает старик, – подобно мне, годами раздумывал о предмете, сличая его постоянно с военной историей, то он, конечно, был бы с критикой поосторожнее».

За нами нет ни долголетнего раздумывания о «предмете» (военном), ни достаточного опыта, ни широкой эрудиции в военной истории, а потому не можем и претендовать, что наш труд вполне удовлетворить того, кто будет перелистывать его страницы.

Поставленная нами себе задача обширна, и по техническим причинам не считаем ее возможной уложить в одну книгу.

Правда, мы слышали, что с «некоторым жутким чувством» принимаются за чтение «гроссбухов» и бывают «с места настроены иронически к их содержанию». Мы не закрываем глаза на то, что наш труд постигнет та же участь, тем более, что он написан пером, кое в наших рецензиях литературными «браво» оценено, как инструмент для создания памфлетов, полных сарказма.

Не мним себя ученым и но придерживаемся особого эпического спокойствия в порядке изложения наших мыслей, ибо у каждого свой жанр не только вести войну, но и владеть пером. В нашем труде читатель не найдет ни эпоса «чистых историков», ни «деликатных» фраз, ни заимствования чужих мыслей, без ссылки на авторов их. Наши страницы набросаны в порыве чувств и волнений, коими мы были охвачены, при их творении.

Если взявший в руки наш труд согласен с нашими предпосылками, то мы приглашаем его последовать за нами, пожертвовав временем, и ему предоставляем судить о всех недостатках и скромных достоинствах наших рассуждений о генеральном штабе.

Глава I

Австро-Венгрия в начале XX столетия

Территория и население Австро-Венгрии. – Занятие населения монархии. – Экономика страны. – Военная промышленность. – Торговля Австро-Венгрии. – Бюджет. – Австрийский империализм. – Внутреннее положение монархии – борьба национальностей. – Рабочее движение. – Государственное устройство. – Буржуазия и чиновничество. – Личность Франца-Иосифа. – Франц-Фердинанд: его характер и взгляды. – Внешняя политика Австро-Венгрии. – Союз с Германией. – Союз и отношения с Италией. – Балканский вопрос. – Австро-Венгрия и Россия. – Австрия и Италия на Балканах. – Безвыходное положение Австро-Венгрии и ее неминуемая смерть.


«Огонь выстрелов в Сараеве, точно молния в темную ночь, на мгновенье осветил грядущий путь. Стало ясно, что дан сигнал к распадению монархии» – так образно пишет в своих воспоминаниях бывший премьер австро-венгерской монархии Чернин.

Предчувствие не обмануло этого дипломата, и монархия, как государственное объединение, сошла со сцены и отошла в область истории. Пройдет еще немного лет, и память об этой, когда то могущественной, монархии все больше будет стираться, уходя в даль веков.

Будущее человечество, конечно, немного потеряло с исчезновением этого остатка мрачного средневековья и едва ли с сожалением будет вспоминать о его былой жизни. Мы сами не хотели бы будить в памяти современников мыслей о бывшей монархии Габсбургов, если бы только не поставленная нами себе задача исследования «мозга армии». Нельзя, конечно, исследовать «мозг», не затронув самого трупа-империи Габсбургов, ибо уклад этого государства отражался на армии, а, следовательно, и на ее «мозговом веществе» – генеральном штабе.

В седой старине зародилась монархия Габсбургов, переживала период возрождения, высшего подъема своей славы и, наконец, к средине XIX века начала терять блеск.

Мы не собираемся писать истории австро-венгерской монархии, а познакомимся с ее состоянием к началу XX века, и если уклонимся в исторические времена, то только лишь с целью внести ясность в тот или иной вопрос.

На территории в 675.887 кв. километров бывшей империи Габсбургов жил целый конгломерат различных народностей. 47.000.000 немцев, венгров, чехов, славян, румын и других национальностей были включены ходом истории в одно государственное объединение.

По данным 1900 года население по признаку родного языка распределялось, как указано в таблице № 1.

Кроме того, из 1.737000 жителей оккупированных в 1878 году Боснии и Герцеговины было: 690.000 сербов, 350.000 кроатов[1], 8.200 евреев и 689.000 магометан.

Приведенные данные характеризуют тот разнообразный состав населения, каковой уже с давних времен был отличительным признаком Австро-Венгрии. Наименование «лоскутной» монархии как нельзя более верно подходило к бывшей империи Габсбургов.

Нельзя сказать, чтобы все «лоскуты» были равноценны. Монархические принципы построения государства на берегах Дуная не могли, конечно. признать самоопределения каждой из национальностей. В исторической борьбе за это самоопределение лишь венграм удалось отстоять свою самостоятельность и не только вырваться из-под немецкого гнета, но и самим пойти по стопам своих угнетателей. Остальные же национальности были рабами этих двух носителей культур Австро-Венгрии.

Таблица № 1

Мозг армии. Том 1

«Промышленный переворот», положивший в XVIII веке начало образованию нового капиталистического общества в странах Западной Европы, медленно проникал в жизнь Австро-Венгрии. Она долго сохраняла свой аграрный характер, предпочитая получать изделия промышленности извне, чем развивать производство их у себя. Однако, промышленность все же властно вторгалась в консервативное общество Австро-Венгрии и хотя медленно, но завоевывала себе все больше и больше места.

По роду занятий, согласно таблице № 2, на 10.000 жителей оказывалось занятыми в 1900 году:

Приведенная таблица без излишних комментарий характеризует собою экономику Австро-Венгрии. Как видно, промышленность была более развита в австрийской половине государства. Крупное фабричное производство получило развитие, главным образом, в Нижней Австрии, Богемии, Моравии, Силезии и Форальберге, в местностях за то лишенных соли, нефти и топлива. Производство железа сосредоточивалось в Нижней и Верхней Австрии, Штирии, Каринтии, Крайне, Богемии, Моравии и Силезии; машиностроение же по преимуществу в Вене, Венеком Нейштадте, Праге, Брюнне и Триесте. В Венгрии промышленность менее развита, однако, и здесь ее продукция постепенно начала удовлетворять запросам местного рынка.

Горное дело как в Австрии, так и в Венгрии постепенно развивалось, вполне обеспечивая промышленность сырьем и топливом. Однако, распределение горных богатств, особенно топлива, не соответствовало промышленным центрам и потому было затруднено снабжение последних топливным материалом.

Земледелие и скотоводство было развито преимущественно в Венгрии, и эта половина монархии являлась ее житницей. Хотя и австрийские земли развивали сильно земледелие, но все же в пищевых продуктах без помощи Венгрии или ввоза из-за границы они обойтись не могли, и Россия с Румынией были не последними поставщиками хлеба для Австро-Венгрии. Что касается чисто военной промышленности, то таковая в Австро-Венгрии, по мере своего развития, постепенно подпадала под власть германского, а затем и английского капитала.

Таблица № 2

Мозг армии. Том 1

Крупнейшим военно-промышленным предприятием Австрии являлся завод Шкода в Пильзене (в Моравии). Основанный в 1869 году, как сталелитейный завод, и оставаясь чисто коммерческим предприятием до 1886 года, завод Шкода начал свое военное производство с броневых плит для сухопутных укреплений, а затем в 1888 году выпустил свою первую гаубичную установку для 5,9» мортиры и взял патент на новый пулемет.

В 1889 году Шкода начал производство полевой и прочей артиллерии для австро-венгерской армии, и в 1896 году, соорудив новые пушечные мастерские, приступил к производству морской артиллерии. В 1900 году фирма Шкода превращается при помощи Кредитного учреждения и Богемского учетного банка в акционерное общество.

В 1903 году поддерживавшаяся и ранее связь с Крупном была закреплена обменом патентами, и Шкода фактически превратился в отделение Крупна, поставляя вместе с ним сталь для нашего Путиловского завода.

В 1908 году Шкода поставляет уже орудия для испанских военных судов, а в 1912 году совместно с «Хартенбергской патронной компанией» и «Австрийской оружейной фабрикой» получает от Китая заказ на артиллерию и ручное оружие, взамен займа, устроенного ему венскими банкирами. Фирма Шкода становится такой же вездесущей, как сам Крупп.

В 1909 году, после боснийского кризиса, завод в Пильзене был значительно расширен и получил казенные заказы на сумму 7.000.000 крон со сроком сдачи к 1914 году. В 1912 году орудийные и механические мастерские были снова расширены, а в следующем году компания заключила с венгерским правительством соглашение о постройке большого орудийного завода в Гиоре, в который венгерская казна должна была вложить 7 милл. крон, а фирма – 6 милл. крон.

Связанная тесно с «Австрийским обществом моторов Даймлера», в 1913 г. фирма Шкода начала устанавливать на автомобили Даймлера свои тяжелые гаубицы (28 сантиметровые).

Другим крупным австрийским военно-промышленным предприятием была «Каменноугольная и железная компания Витковица» в Моравии, вырабатывавшая броню, орудийные стволы, снаряды, броневые куполы и орудийные установки. Эта компания входила в состав акционерного общества «Никкельный синдикат стальных заводчиков» со штаб-квартирой в Виккерс-Хаузе в Уэстминстере.

Третья крупная фирма – это Австрийская оружейная фабрика в Штейере, во главе которой стоял Манлихер. Фабрика снабжала австро-венгерскую армию винтовкой этого наименования. Завод был основан в 1830 году, и в 1867 году была принята его винтовка. В 1869 году было образовано акционерное общество, а в 1878 г. производительность Штейеровского завода уже достигала 500.000 винтовок в год, и на нем работало свыше 3.000 человек. Завод точно также входил в объединение с «Германской оружейной и снарядной фабрикой» и «Бр. Боллер и К°».

В Праге имелся динамитный завод из объединения Нобеля, широко раскинувшего свои путы в странах Европы.

Наконец, в Фиуме Армстронг и Виккерс имели завод по изготовлению торпед.

Нет слов, что вступать в какую-либо конкуренцию с мировыми державами промышленность Австро-Венгрии не могла, но, во всяком случае, ее развитие подвигалось быстро вперед. Используя собственные капиталы, синдицируясь с иностранными, тяжелая индустрия габсбургской монархии с каждым годом вставала на ноги, и, если бы только но затруднения во внутренней политике, развитие промышленности было бы быстрее, чем это оказывалось на самом деле.

Из сказанного о развитии промышленности явствует, что в Австро-Венгрии, с одной стороны, образовывался класс крупных капиталистов, а с другой, нарастал пролетариат.

Что касается торговли, то Австро-Венгрия, по данным 1912 года, в мировом масштабе торговала всего на 5.600 милл. марок, что составляло 3,3% всей мировой торговли. Наибольший товарообмен совершался с Германией, Англией, Италией, Соединенными Штатами Америки и затем с балканскими государствами (Сербией, Румынией, Болгарией и Грецией). Необходимо отметить, что торговля с последними наталкивалась на сопротивление, оказываемое венгерскими аграриями, видевшими в развитии товарообмена с заграницей подрыв собственного благосостояния. Были введены особые запретительные и высокие пошлины, которые, с одной стороны, помогали развитию венгерского земледелия, однако, с другой, удорожали стоимость продуктов, создавая нередко кризисы и ставя Австрию в зависимость от Венгрии, не говоря уже об озлоблении против Дунайской монархии, создававшемся в соседних славянских странах.

Бюджет Австро-Венгрии образовался из четырех бюджетов: общеимперского, австрийского, венгерского и боснийского. Общеимперский бюджет предназначался, главным образом, на содержание общеимперской армии, общеимперских правительственных учреждений и на покрытие расходов, связанных с оккупацией Боснии и Герцеговины. Согласно конституции, Австрия и Венгрия уплачивали определенные долги в общеимперский бюджет, при чем взнос Австрии в значительной мере превышал венгерский. По сравнению с другими державами Европы, бюджет Австро-Венгрии в миллионах франков, как показано на таблице № 3, был таков:

Таблица № 3

Мозг армии. Том 1

Таким образом, только одна Италия имела бюджет меньший, чем Австро-Венгрия, прочие же державы обгоняли бывшую империю Габсбургов.

Рост бюджета не соответствовал развитию производительных сил Австро-Венгрии, вследствие чего государственный долг нарастал с каждым годом и в 1911 году выражался суммой в 18.485.000 крон, что на одного жителя составляло 359 крон. По тяжести государственного долга, правда, Австро-Венгрию обогнали в этом году Франция, Италия, Германия, и только в Англии и России население менее было обременено долгом. Однако, если учесть, что каждый француз и немец имели больший доход, чем подданный Австро-Венгрии, то станет ясным, что габсбургская империя форсировала силы своего населения. Какие были причины этому, мы пока раскрывать не будем, так как вернемся к этому вопросу еще дальше.

Мы не имеем права делать дальнейшие поиски в область экономической статистики, так как уклонились бы от нашей задачи. Изложенное нам необходимо, как база для дальнейших суждений о Дунайской империи.

Разноплеменный состав ее населения и медленное развитие производительных сил говорят за то, что этому государству был не по плечу империализм его европейских соседей. Если можно говорить об австрийском империализме, то лишь как о системе со слишком ограниченными мечтаниями и целями, далекими от захвата тех колоний, борьба за которые велась прочими великими европейскими державами, а в частности, союзниками – Германией и даже Италией.

Австрийский империализм, как таковой, разбрасывал свои сети лишь на близь расположенные Балканы и крайним его стремлением был выход к Эгейскому морю, а затем попытки получить гавани в Малой Азии. О большем австрийские империалисты и не мечтали. Несмотря на то, что австрийская промышленность с каждым годом все тверже и тверже становилась на ноги, представители ее оказывались не только заинтересованными в широкой экспансии своих союзников немцев, но и побаивались се, они были удовлетворены и своим местным рынком. Так, представители австрийской железоделательной промышленности оказывались очень заинтересованными в своем внутреннем рынке, так как цены на железо и сталь в Австрии на 100 процентов дороже, нежели в Германии. Венгерские аграрии боялись не только германского засилья, но и стремились ограничить ввоз продуктов земледелия и скотоводства из соседних Румынии и Сербии Если австро-венгерские капиталисты и готовы пойти за своими германскими собратьями, сознавая, что в этом им достанется лишь второстепенная доля, то только потому, что иного выхода нет, что от политики экспансивной своей союзницы и они получают кое-какие барыши.

Таким образом, если был свободен еще внутренний рынок, если дома еще оказывалось много доходов для капиталистов Дунайской империи, т.е. иными словами, если не было налицо стимулов для агрессивной политики вне страны, то казалось бы, империя Габсбургов должна быть «обетованной» страной мира, а не тем горящим факелом, зажегшим мировой пожар, каким она оказывалась в действительности.

Активная политика Австро-Венгрии имела под собой иное: «династически принудительный конгломерат центробежных национальных осколков» – Австро-Венгрия представляла собой «самое реакционное образование в центре Европы». Окруженная национальностями, родственными, входящим в состав империи, Австро-Венгрия, для спасения своего единства, в своей внешней политике предпочитала избранный ею путь порабощения соседних малых государств, но не могла согласиться на свой распад. В этом и выражается так называемый австрийский империализм. Не в поиски за золотым руном в далеких странах пускались аргонавты с берегов Дуная в военные экспедиции, а за округлением своих границ, за включением в свой состав тех самостоятельных национальностей, которые своим наличием смущали верноподданных Габсбургов, нарушая покой последних.

Его давно уже не было дома – внутри государства, и, таким образом, для Австро-Венгрии внешняя политика оказывалась теснейшим и непосредственным образом связана с внутренней.

В виду изложенного, мы считаем себя обязанными бросить взгляд на внутреннее соотношение сил в Дунайской империи.

Некогда блаженные и спокойные времена для династии Габсбургов, браками расширявшей свои владения по обоим берегам Дуная, к средине XIX века миновали, и «мои народы», как называл Франц-Иосиф конгломерат своих подданных, пришли в движение. Брачные узы перестали оказывать свое магическое действие, и в 1848 году вспыхнула венгерская революция с идеей национального самоопределения. Подавленная с помощью русских, Венгрия не успокоилась в своей борьбе, и к 1867 году добилась самостоятельности.

По конституции этого года на берегах Дуная, вместо бывшей Австрии, оказалась дуалистическая (двуединая) Австро-Венгрия, с особым венгерским парламентом, а затем и армией. Одержав победу, Венгрия не остановилась в своих требованиях, и последующие годы, вплоть до мировой войны, наполнены внутренней парламентской борьбой. В иные годы борьба эта принимала ожесточенный характер на всех фронтах – политическом, бытовом, экономическом и т. д. Одним словом, венгры ни на один день не прекращали своей борьбы за самостоятельность вплоть до 1918 года, когда произошло уже фактическое выделение Венгрии, как самостоятельного государства.

Побежденные носители австрийской идеи – немцы – видели свое спасение лишь в воссоединении с сильной Германией. Когда-то прочный оплот для династии Габсбургов, некогда господствовавшее в государстве племя, его становой хребет, ныне выродился в австрийскую ирреденту[2]. Вместо связующей силы – немцы являлись силой центробежной, удерживаемой лишь самой Германией, считавшей более выгодным иметь в наличии австро-венгерскую монархию в целом, нежели включать в себя лишних 10.000.000 единоплеменных едоков. Увеличение клерикального юга Германии на архиклерикальных австрийских немцев ослабляло бы позицию протестантского севера в германском союзе и, наконец, в хозяйственном отношении было выгоднее для немцев Шпрее иметь хороший таможенный союз с дунайскими немцами, чем видеть в них конкурентов в составе самой Германии.

В таком положении оказывались две главенствующие в Австро-Венгрии национальности. Остальные народности были поделены между ними. Однако, такой дележ мало был приятен для лишенных права на национальное самоопределение. Борьба за автономию с объявлением конституции 1867 года завязалась в обеих половинах государства. В Австрии чехи боролись с немцами, поляки с русинами, итальянцы стремились присоединиться к Италии.

В Венгрии шла длительная и упорная борьба венгров с кроатами, словаками, сербами, румынами.

Наконец, в оккупированной в 1878 году Боснии и Герцеговине было явное недовольство сербов режимом оккупантов и тяготение к самостоятельной Сербии.

Одним словом, центробежные национальные тенденции с каждым годом, по мере развития производительных сил на территории угнетенных народностей, развивались все сильнее и сильнее, создавая затруднения в государстве и грозя так или иначе вылиться в вооруженное столкновение с династией.

Внутреннее положение Австро-Венгрии было чревато большими опасностями, что не было секретом для любого здравомыслящего государственного деятеля Дунайской империи.

Различно только мыслились ими пути к улучшению: одни видели необходимость преобразования государства путем внутренних реформ, как это было сделано в Германии, другие, опираясь на опыт той же Германии, стремились к созданию государства с такими границами, которые включали бы все самостоятельные одноплеменные государства в единое соединение – Дунайскую империю Габсбургов. Представители второго течения и являлись теми австрийскими империалистами, о которых было сказано выше.

«Успокоение» монархии путем внутренних реформ понималось в смысле объявления автономии для отдельных народностей с одновременной группировкой таковых в крупные родственные объединения. Таким образом, на смену дуализму шел триализм, т.е. объединение Австрии, Венгрии и Словакии из славянских племен. Однако, такое деление встречало сопротивление среди немцев и венгров, боявшихся выпустить из своих рук опекаемых славян. Так, венгерский премьер Тисса никому не позволял трогать «моих сербов», как он выражался, подчеркивая этим права венгерской короны на входившие в состав ее земель славянские народности. Наконец, трудно было вообще помирить и самих славян между собою, не говора уже о румынах и итальянцах, судьба которых и при новом разделении государства сулила прежнюю зависимость от тех или иных иноплеменных владык.

Пути государственных мужей с берегов Дуная второй группы шли по внешним линиям, и поэтому мы пока оставим их.

Подходя к истории Европы XIX и XX столетий, мы обязаны осветить положение той движущей силы, каковая во всех государствах в начале XX столетия выступала на авансцену – это рабочее движение.

С развитием промышленности в Австро-Венгрии нарастал рабочий класс, вырастала социал-демократия, все более и более втягивавшаяся во внутреннюю борьбу, клокотавшую в государстве. Однако, вместо того, чтобы вести рабочий класс по пути революционного интернационализма, австро-венгерская социал-демократия бросила его в объятия буржуазного национализма, горевшего борьбой, и сама иступила в эту борьбу за интересы национальностей.

Однако, несмотря на всю ту борьбу, которую вели отдельные национальности в Австро-Венгрии, последняя, как государственное объединение, продолжала все же существовать. Было ясно, что жизненный путь ее с каждым днем укорачивается, но для этого необходимы были удары извне по дряблому телу Дунайской империи, внутри же все пока выливалось в ожесточенную парламентскую борьбу, сопровождаемую иногда баррикадами и ружейной стрельбой в крупных населенных пунктах государства.

По конституции 1867 года обе половины государства (Австрия и Венгрия) имели свои самостоятельные представительные учреждения, свои самостоятельные министерства и свои армии. Босния и Герцеговина имели также свой самостоятельный сейм. Каждая из «половин» выделяла делегации, которые поочередно имели заседания в Вене или Будапеште, решая общеимперские вопросы.

Общеимперскими учреждениями были признаны армия и министерства иностранных дел и финансов, содержавшиеся за счет общеимперского бюджета.

Во главе всей государственной машины стоял Франц-Иосиф, являвшийся до некоторой степени той связующей силой, которая до поры до времени не давала механизму империи отойти в вечный покой.

Как полагается для всякой буржуазной конституции, и в конституции Австрии существовал «параграф 14», дававший право верховной власти проводить те или иные мероприятия в желательном для нее направлении.

Национальный сепаратизм разжигал ненависть не только в массах, но проникал и в верхи буржуазных классов монархии. Правда, вокруг двора образовывался, если можно так выразиться, своеобразный интернациональный круг правящей придворной клики, но и в нем господствовали те же центробежные национальные федералистические стремления. Как бы ни был буржуазен и высок по своей знатности и происхождению венгерский сановник Дунайской империи, но он прежде всего оставался венгром. Равным образом к тому или иному общеимперскому министру определенной национальности другие национальности относились с подозрением, видя нередко в проектах министра умаление прав и интересов своей нации.

Но как бы ни увеличивались разногласия в верхах буржуазии, она, однако, еще крепко стояла на ногах. Наличие большого числа крупных помещиков в Венгрии, Галиции, образование круга крупных промышленников, развитие банков и т. д. пополняло ряды крупной буржуазии, видевшей в сохранении монархии пока единственные пути для своего развития.

Вслед за этой крупной буржуазией шла та громадная армия чиновников, которая являлась характерным признаком бывшей Габсбургской монархии. Эта армия бюрократов, живших за счет государства, в три раза превышала все военные силы Австро-Венгрии, а по исчисления Краусса в его книге «Причины наших поражений»: «каждый пятый или шестой человек был чиновником. Половина доходов Австрии шла на содержание чиновников, которые в армии видели опаснейшего противника для своего существования». Повсюду, где только возможно, эта чиновничья армия шла против вооруженных сил империи, доказывая всю тяжесть расходов, связанных с содержанием армии.

Армия паразитов вела упорный бой за свое существование, при чем в более мелких своих слоях она заражалась тем же национальным сепаратизмом, присущим всему населению. Со стороны ответственных государственных деятелей бывшей монархии можно было не раз услышать жалобы на тот национальный федерализм, который проводился мелкой интеллигенцией, учителями и т. п. представителями мелкой буржуазии.

Об общей массе населения говорить много не приходится. Ее материальное благосостояние было далеко неудовлетворительно. Правда, в областях, в которых развивалась промышленность, как, например, в Богемии и Моравии, положение населения улучшалось, но все же недостаточно. Причинам ч неудовлетворительного материального положения масс считались те узы, которые накладывала конституция 1867 года на национальное самоопределение, те стеснения, в рамках которых нельзя было говорить о каком-либо быстром развитии производительных сил страны.

Как всегда бывает в подобных случаях, ища выхода из создающегося положения внутри государства, взоры многих, и прежде всего самого Франца-Иосифа, искали сверхъестественную личность, государственного мужа, который спас бы разваливающуюся империю.

«Мое несчастье, что я не могу найти государственною деятеля», говорил Франц-Иосиф.

Но несчастье заключалось, по мнению Краусса, не в недостатке таких государственных людей, а прежде всего в натуре самого Франца-Иосифа, не терпевшего самостоятельных лиц, людей с открытым взглядом и собственным мнением, людей, знавших себе цену и державшихся с достоинством. Подобные личности не подходили для австрийского двора. В нем пользовались любовью только «лакейские натуры», как свидетельствует о том Краусс.

Говоря об Австро-Венгрии, нельзя пройти таимо личности Франца-Иосифа, служившего до некоторой степени цементом для этого государственного о6ъединения. Несмотря на ту национальную борьбу, которая велась в стране, личность этого престарелого представителя габсбургской династии среди населения пользовалась известной популярностью. Последняя заключалась не в достоинствах Франца-Иосифа, а скорее в привычке к нему, в оценке его, как существующего фактора исторической необходимости.

Сказанное может повести к заключению, что Франц-Иосиф мало влиял на течение дел в Дунайской империи. Однако, это не так. На протяжении долгого своего пребывания главой государства, Франц-Иосиф не выпускал из своих рук руля государственной машины. Правда, внешние и внутренние бури не раз грозили вырвать из его рук это орудие управления, но он упорно держался за него, плывя то против, то по течению.

В тяжелом внутреннем кризисе после только что закончившейся венгерской революции 1848 года, вступив на престол Габсбургов молодым человеком, Франц-Иосиф сразу же окунулся в жизнь, полную тревог и опасностей.

Застав еще период абсолютизма в государстве, Франц-Иосиф с первых же шагов должен был испытать крушение его (абсолютизма) и превращение страны в конституционное государство. Жизнь заставляла приспособляться к новым формам; Франц-Иосиф не отшатнулся от них и пошел по новому пути настолько, насколько этого требовали неумолимые обстоятельства. Признав победу венгров и сделавшись дуалистическим монархом в 1867 году, Франц-Иосиф был далек от какого-либо перехода к иным формам правления. Конституция 1867 года была последней его уступкой. Верный ей, предпоследний Габсбург не мог примириться с какой-либо дальнейшей автономией иных национальностей, кроме венгров: идея триализма была чужда для Франца-Иосифа.

Оставаясь верным монархическим заветам своих предков, Франц-Иосиф с каждым годом своего царствования все дальше и дальше уходил от развивавшейся в Европе жизни. Крупные шаги империализма, социальное движение – все это было не для высокодержавного монарха на Дунае. «Его народы» должны были с чувством уважения и преданности думать о своем истинном повелителе; который, в свою очередь, не должен нарушать монархический этикет и идти «в народ», как это пытался делать его союзник Вильгельм. Консервативный этикет из повседневного уклада жизни переносился и на управление государственными делами. Здесь также должен был соблюдаться этикет: каждый мог говорить только в круге своей деятельности, но не больше.

Как человек с далеко не сильной натурой, с консервативным укладов мыслей, Франц-Иосиф, однако, не переоценивал свои силы и не чуждался энергичных людей, ведших за него борьбу во внутренних делах государства. Одного он не мог простить таким людям – это нарушения придворного этикета и верности династии Габсбургов. При выполнении этих требований монарха, самостоятельные и с сильной волей государственные деятели могли проводить свою политику, не боясь потерять доверие престарелого Габсбурга.

Консерватор по убеждениям, Франц-Иосиф оставался им и в отношениях к людям. Лицо, получившее его доверие, нескоро покидало свой высокий государственный пост, хотя бы и но соответствовало своему назначению. Наоборот, люди, чем-либо антипатичные императору, несмотря на все их достоинства и качества, не могли рассчитывать на успешную свою государственную деятельность.

Таким образом, в свидетельство Краусса мы должны внести некоторую поправку в том смысле, что если «лакейство» было признано Францем-Иосифом, как форма выражения верноподданничества, то только лишь, как форма, а по существу дела, в определенных для каждого должностного лица рамках, им допускалось и свободное высказывание мыслей и защита выдвигаемых положений.

Немец по рождению, Франц-Иосиф оставался им и во внешней политике государства, несмотря на ряд поражений в войне с Пруссией и Другими германскими государствами. Те внешние удары, которые выпали на долю Австрии в первый период жизни Франца-Иосифа, заставили его до некоторой степени потерять веру в военное могущество Дунайской империи. Надвигавшееся мировое побоище, казалось, подавляло его: в этой войне должна была исчезнуть монархии, и Франц-Иосиф упорно отклонял всякие выступления, которые могли бы повести к катастрофе. Ставка на «мир» была более желательна для современного Абдул-Гамида, нежели бряцание оружием; искусные дипломатические победы более прельщали своей бескровностью, нежели обманчивый и рискованный ход военного счастья. И если Австрия явилась зачинщиком мировой войны, то не нужно забывать, что сараевское действо было направлено против Габсбургов, в защиту которых Франц-Иосиф готов был даже обнажить меч, хотя и не питал особо неясных чувств к будущему своему преемнику.

Последний, в лице Франца-Фердинанда, ужо несколько лет входил в управление государством, обещая в будущем произвести перелом во внутренней жизни Австрии и се внешнем положении.

Отличаясь нервной натурой, озлобленной с детства на двор и стоявших во главе управления государственных деятелей, особенно венгерцев, часто третировавших будущего управителя государством, Франц-Фердинанд обладал неуравновешенным темпераментом. Порой веселый и оживленный, а зачастую резкий в обращении с окружающими, престолонаследник с детских лет замкнулся сначала в самом себе, а затем в своем семейном кругу.

Чуждый всякой попытки искать популярности, слишком презиравший человечество, чтобы дорожить или считаться с его мнением, Франц-Фердинанд наводил ужас и страх на входивших к нему с докладами министров и иных причастных к управлению государством лиц. Раздражительный, невыдержанный клерикал, Франц-Фердинанд особенно презирал все то холопство, которое было свойственно австро-венгерской государственной машине. Однако, с людьми, не терявшимися и твердо отстаивавшими свои мнения, Франц-Фердинанд делался другим и охотно выслушивал их.

Будущее обещало Австрии сурового правителя, если бы сама история не повернула колесо в другую сторону и «величайшая судорога» не смела не только Франца-Фердинанда, но и Австро-Венгрию, как государственное объединение.

Испытав на себе тяжесть венгерских домогательств, не видя в системе дуализма спасения для Дунайской монархии, Франц-Фердинанд искал такового в коренном преобразовании государства на принципах федерализма.

Отношение его к венгерской половине выливалось в одну фразу: «Они (венгры) мне антипатичны, хотя бы просто из-за языка», – так говорил Франц-Фердинанд, отчаиваясь в попытках изучить венгерский язык. Усвоенные с детства личные антипатии к венгерским магнатам были перенесены Францем-Фердинандом на весь венгерский народ. Обладая политическим чутьем, он понимал весь тот вред, который нес с собой не только венгерский сепаратизм, но, главным образом, политика славянского угнетения, проводимая упорно мадьярами.

Отсюда, естественно, вытекало постоянное желание эрцгерцога помочь румынам, кроатам, словакам и другим национальностям освободиться от венгерского засилья.

Такая политика Франца-Фердинанда в венгерском вопросе не оставалась тайной для Венгрии, платившей той же монетой злобы и ненависти потомку Габсбургов.

Политика федерализма Франца-Фердинанда не встречала сочувствия прежде всего в самом Франце-Иосифе, как уже было выше сказано, застывшем в рамках конституции 1867 года. Как разномыслие во взглядах на внутреннюю политику, так и личные отношения отделяли друг от друга этих двух представителей Габсбургского дома. Если, по мнению наследника, он значил для императора «не больше последнего лакея в Шенбрунне», то с другой стороны, Франц-Иосиф также определенно выявлял свою точку зрения на все новшества своего племянника. «Покуда я правлю, никому вмешиваться не позволю», – резюмировал старый император всякие доводы о каком-либо переустройстве государства. Создавшееся отчуждение между родственниками еще более углублялось услужливыми людьми, в которых, конечно, не было недостатка в бюрократической машине Австрии.

Несмотря на резкий отпор дяди, племянник не думал сдавать своих позиций и отходить от управления страной. «Мне когда-нибудь придется отвечать за ошибки, совершенные теперь», – говорил Франц-Фердинанд, считая своей обязанностью везде и всюду вникать в государственную жизнь. Таким образом, создавалось два центра управления, две верховных власти – настоящая и будущая, зачастую оказывавшихся на противоположных полюсах, между которыми и приходилось лавировать тонким бюрократам государственной машины страны. Последняя, и без того требовавшая капитального ремонта, от всех этих трении еще больше скрипела, еще более замедляла свой ход, грозя окончательной поломкой. Внешняя политика Франца-Фердинанда как внутри страны, так и за границей, связывалась с представлением о милитаризме Дунайской монархии. Наследник престола считался лидером военной партии Австрии. Нет слов, что ему не чужд был так называемый австрийский империализм; в мечтах эрцгерцог оказывался снова владельцем Венеции и других областей бывшей австрийской Италии. Быть может, мечтания заносили бы его еще и дальше, если бы не сознание, что без исправления внутренней жизни самой Австро-Венгрии, без создания сильной армии рано еще думать об активной внешней политике. За его спиной, прикрываясь его именем, действительно работала военная партия, с каждым годом все более и более раздувающая факел войны, но сам Франц-Фердинанд. если не был чужд агрессивности, то до поры до-времени считал необходимым се ограничивать.

Признавая во внешней политике необходимым условием сохранение независимости двуединой империи, Франц-Фердинанд стремился ограничить ее союзы только теми, которые вели к указанной цели. Чуждый как внутри государства, так и во внешней политике пангерманской идеи, он стремился мирным путем устранить столкновения Австрии и России на Балканах, считая идеалом союз Германии, Австрии и России. Нужно отметить, что нередко личные антипатии, основанные зачастую на семейных отношениях к тому или иному двору иностранного государства, вторгались во внешнюю политику в представлении Франца-Фердинанда. В наиболее близких отношениях с эрцгерцогом оказывался Вильгельм П, рассчитывавший, по видимому, впоследствии найти в Франце-Фердинанде послушного себе вассала. Трудно предсказывать будущее, но едва ли наследник австрийского престола, оказавшись на последнем, слепо пошел бы за повелителем с берегов Шпрее.

Выше уже было сказано, что для Австро-Венгрии внешняя политика оказывалась теснейшим и непосредственным образом связана с внутренней. Действительно в последней заключались все руководящие линии для внешней политики.

В средине XIX столетия на западе и в центре Европы внешняя политика Австрии получила удар за ударом, последствиями которых были потеря Италии и передача гегемонии в союзе германских государств Пруссии.

Австрия оказывалась отныне лицом к лицу с двумя новыми государствами: объединившейся Италией и Северо-Германским союзом.

Большая часть владений Австрии и северной Италии вошла в состав нового итальянского королевства и только незначительные области, населенные итальянцами, остались в пределах Австрии. Надежда вернуть потерянное не покидала политиков Франца-Иосифа, и 1866 год, казалось, благоприятствовал этому, если бы не решительное поражение на полях Кеннигреца. Италия была спасена силой прусского оружия и удержала свои завоевания 1859 года.

Не решившаяся вступить в войну 1870 года на стороне Франции, удержанная от этого враждебной позицией России, Австрия упустила благоприятный случай посчитаться с двумя своими бывшими врагами – Италией и Пруссией. Отныне ее политика выходила на новую дорогу сближения с этими обоими государствами.

Заключив в 1879 году союз с Германией, Австрия в 1882 году с присоединением Италии оказалась в составе Тройственного союза.

Задумывая «кровью н железом» добиваться объединения Германии под гегемонией Пруссии, будущий ее канцлер Бисмарк видел в Австрии опасного противника на юге. Доведя дело до разрешения его вооруженной рукой в 1866 году, Бисмарк одержал победу, но… не хотел совершенно добивать Дунайскую империю. Она нужна была ему для будущего. Устранив непосредственную опасность в лице Австрии, Бисмарк все же считался с ней, как с могущим искать реванша врагом. Необходимо было дать новые направляющие линии политики Австрии, которые отвлекли бы се от Запада, да кстати и посодействовали тому же в отношении России.

Победитель под Кеннигрецем вскоре после заключения мира довольно прозрачно намекнул австрийской дипломатии на возможность найти утешение за потерянные итальянские области и за поражение под Кеннигрецем на Балканском полуострове. Вот где было будущее Австрии, по мнению Бисмарка, и что пришлось по вкусу и дипломатии Франца-Иосифа. Нечего говорить, что этим ходом Бисмарк достигал и другой выгоды, а именно: повернув Австрию лицом к Константинополю, он туда же обращал и Россию, точно также отвлекая ее от западных дел. Отныне Австрия, сильная Австрия, должна была оказывать серьезные услуги германской дипломатии.

В 1872 году при свидании австрийского и германского императоров уже была решена оккупация Боснии и Герцеговины, а в 1879 году после Берлинского конгресса, когда Россия значительно охладела в своих симпатиях к Германии, между обоими немецкими государствами был подписан договор, связавший эти государства.

На основах этого договора и развивались до последних дней отношения между Германией и Австрией. Правда, в своей политике национального объединения Бисмарк долго не решался порвать с Россией. ведя двойную игру между Веной и Петербургом. Однако, жертвовать Австрией из-за прекрасных глаз России Бисмарк отнюдь не хотел, и заключенный в 1879 году союз, превратившийся скоро в тройственный, сохранял свою силу и жизненность. Втянутая в балканскую политику, Австрия также нуждалась теперь в содействии сильной Германии, и как ни неверен был порою союз с нею, как ни живы были еще воспоминания о ранах 1866 года, как ни ясна была роль подручного в этом союзе для Австрии, – она все же считала его для себя теперь существенно необходимым.

С переходом Германии к империалистической политике, в которой Австрия оказывалась заинтересованной сравнительно мало, союзники но разочаровались друг в друге. Для Германии Австрия нужна была, как авангард для ее проникновения на восток, – в Малую Азию, как противовес русской политике на Балканах, а для Австрии союз с Германией давал поддержку, которая нужна была в той же балканской политике, на путь которой Австрия вступила уже давно. Несмотря на то, что иной раз, с развитием торговых сношений Германии с балканскими государствами, интересы се существенно сталкивались с торговыми интересами Австрии, союз продолжал существовать по прежнему. Если прочность его и вызывала сомнения у какой-либо стороны, то таковой была Австрия, другая же сторона, при существовавшей политической конъюнктуре, была уверена в своей Дунайской союзнице. Действительно, несмотря на попытки английского короля Эдуарда VII внести брешь в союз и вырвать Австрию из объятий Германии, Франц-Иосиф остался верен договору 1879 года и отклонил предложения дипломатии.

Связав свою судьбу с Германией, Австро-Венгрия с ней же вошла и в империалистическую политику западных государств Европы, если и не принимая в ней активного участия, то, как союзница Германии, готовая поддержать ее на пути будущего вооруженного столкновения. Взаимоотношения Австрии с Францией и Англией строились, с одной стороны, на урегулировании балканского вопроса, а с другой, на поддержке Германии в ее мировой политике.

С 1882 года оказавшись в союзе с Италией, своим бывшим врагом, Австро-Венгрия имела с ней более точек соприкосновения, чем с остальными западноевропейскими государствами.

Войны 1859 и 1866 годов, как уже было отмечено выше, не разрешили национального объединения итальянцев, и в Австрии осталось значительное число говорящих на итальянском языке со страстным желанием оказаться вместе со своими одноплеменниками. Так создалась итальянская ирредента.

Уже на Берлинском конгрессе в 1878 году Италия стремилась получить Триент за уступку Австрии Боснии и Герцеговины, но итальянской дипломатии пришлось отложить мечту об этом на долгие годы, ограничившись пока надеждами на приобретение Туниса, поддерживаемыми в этом благоприятными уверениями Англии. Однако, Тунис уже притягивал к себе более сильную Францию, заручившуюся к тому же в этом согласием той же Англии и Германии.

Владения «больного человека», каковым давно была признана Турция; после Берлинского конгресса подлежали дальнейшему разделу и захвату главными государствами Европы.

В 1881 году Тунис был уступлен Франции, и «обиженная Италия нашла необходимым в своей политике опереться на среднеевропейские государства, войдя в 1882 году в состав Тройственного союза, который в те времена не имел, казалось, особых притязаний, кроме как на Балканах, на африканские владения султана и, таким образом, не стад бы чинить особых препятствий римскому правительству в его африканских авантюрах.

Обострившиеся отношения Италии с Францией соответствовали вполне как видам Бисмарка, так и Англии, которая видела в возрождающейся Италии хорошего спутника против той же Франции.

Итальянская ирредента, несмотря на вступление Италии в Тройственный союз в 1882 году, служила большой помехой в отношениях новых союзников – Австрии и Италии. Правда, в это время внимание итальянской дипломатии было отвлечено другими целями – на смену политики национального объединения шла империалистическая политика, – и итальянцы должны были не упустить дележа африканских владений Турции.

В 1877 году австрийский премьер Андраши, разбирая с итальянским премьер-министром Кристи причины конфликтов, возникающих между этими государствами, выставил, как одну из них, стремления итальянских ирредентистов и заметил: «удивительно, как эти люди не понимают, что при помощи грамматики не делают политики», т.е. что современная политика на деле вовсе не определяется одними стремлениями к национальному объединению, иными словами, суть не в том, чтобы пользоваться одной грамматикой.

Согласившись с такой точкой зрения, Кристи с своей стороны указал: «мы были революционерами, чтобы создать Италию, мы стали консерваторами, чтобы сохранить ее». Под словом «консерватор» Кристи разумел сторонника империалистической политики, на путь которой Италия уже тогда вступила, мечтая о завладении Тунисом.

Таким образом, до поры до времени итальянский ирредентизм потерял свою остроту, итальянское правительство хотело использовать Австрию, как своего союзника.

До конца 90 годов Италия оказалась повернутой фронтом к Франции, и в сношениях этих государств все время происходили дипломатические конфликты, повлекшие за собой даже таможенную войну. С момента начала сближения Англии с Францией политика Италии также переменила свой курс: взаимоотношения Италии и Франции снова начали улучшаться, закончившись тайно заключенным в 1901 году итало-французским договором, по которому Франции предоставлялась свобода действий в Марокко, а Италии – в Триполи.

С этого года итальянская политика приняла активный характер против Турции, а вслед за ней и против Австрии, как заинтересованной в делах на Балканском полуострове. Неминуемым следствием начавшегося выпадения Италии из Тройственного союза было развитие итальянского ирредентизма и западных областях Австрии и подготовка Италии к возможному вооруженному столкновению с монархией Габсбургов.

Другим очагом борьбы Италии с Австро-Венгрией оказывались Балканы, а вместе с ними и Адриатическое море, преобладание на котором было одной из важных целей итальянской политики.

На Балканах скрещивались интересы Австрии, России и Италии, а также и других государств Европы.

Как известно, Австрия и Россия с XVIII века в балканской политике сторожили друг друга: каждый шаг вперед одной – вызывал ответное движение другой.

При Николае I идея дележа наследства «больного человека», каковым признавалась тогда Турция, все более и более резко оттачивалась, закончившись Крымской войной.

К 1876 году балканский вопрос снова обострился. Выше было отмечено, что с 1866 года повернутая фронтом на Балканы Австрия считала отныне свою балканскую политику наиважнейшей в своих внешних отношениях с соседними государствами. Ревнивым взором австрийские дипломаты следили отныне за каждым шагом России на этом полуострове.

В 1875 году славянское движение на Балканах вспыхнуло снова, вылившись в ряд восстаний в Боснии и Герцеговине против магометанских помещиков, руководимых католическими патерами не без поддержки, конечно, со стороны Австрии и даже Германии. Австрийское правительство выступило перед «концертом» европейских государств с проектом реформ. Но сам «концерт» потерпел неудачу, а между тем идея раздела Турции снова заострилась. Летом 1876 года Александр II отправился для личных переговоров в Вену, в результате чего явилось письменное соглашение об образовании самостоятельных славянских государств на Балканах; о компенсации России Бессарабией и в М. Азии, а Австрии предоставлялось право оккупировать Боснию и Герцеговину.

Разразилась русско-турецкая война 1877-78 г.г., окончившаяся под стенами Константинополя; Австрия оккупировала Боснию и Герцеговину, а Россия пошла в Каноссу – в Берлин на конгресс, руководимый «честным маклером» Бисмарком.

Военные успехи России были понижены в своей ценности, Балканы перекроены, и в список врагов русская дипломатия с 1879 года, кроме Англии, внесла прежде всего Австрию, а за ней и «честного маклера» с его государством.

Но не в «обиде» русских славянофилов и русского царизма скрывалось все «зло» Берлинского конгресса 1879 года.

Созданное на Берлинском конгрессе 1879 г. балканское равновесие было полно противоречий, подобно современному Версальскому договору.

Разделенные на части искусственными этнографическими границами) балканские народы продолжали стремиться к дальнейшему национальному освобождению и объединению. Линия национальной политики самостоятельной Болгарии естественно направлялась на населенную болгарами Македонию, оставленную Берлинским конгрессом под властью Турции. Сербия, за исключением Новобазарского Санджака, была не заинтересована в Турции; ее естественные и национальные интересы целиком лежали по ту сторону австро-венгерской границы: в Боснии и Герцеговине, в Кроации, в Словении, в Далмации. Национальные устремления Румынии направлялись на северо-запад и восток: на венгерскую Трансильванию и русскую Бесарабию. Грецию эти устремления, естественно, толкали как и Болгарию, против Турции.

Таковы были результаты «честного маклерства» Бисмарка, который не думал вносить успокоение на Балканы. Для него, наоборот, нужен был непотухающий балканский костер, который, привлекая к себе как Россию, так и Австрию, оставлял бы им минимум возможностей вмешиваться в западноевропейские дела.

Для самой Австро-Венгрии было нежелательно образование сильного славянского государства на Балканах, и если венская дипломатия согласилась на раздел Турции, то только при условии образования мелких славянских государств, которые не могли бы нарушить покоя на берегах Дуная. Образованные конгрессом в Берлине мелкие государства славян на Балканах были не страшны сильной Австрии, и все искусство ее политики должно было заключаться в том, чтобы: 1) не дать им усилиться, а 2) старым, изведанным путем дипломатических интриг включить ближайшие из них в состав Дунайской империи, проповедуя среди них ту же идею национального объединения, но только в обратном порядке.

Эта новая программа для австрийской дипломатии начертана рукой того же «мудрого» Бисмарка. Пример «великой» Германии должен быть воспринят и Австрией. Последняя могла оставить в покое сербскую династию, не посягать на формальную государственную целость Сербии, но все же включить се в состав Австро-Венгрии, как это сделала Пруссия с мелкими государствами.

Этот путь настолько хорошо был усвоен австрийской дипломатией, что она, вступив на него, не покидала уже его вплоть до мировой войны с той разницей, что размеры его расширились, и в состав будущей Дунайской империи должны были войти самостоятельная Румыния и такая же самостоятельная Польша.

Пока что прежде всего следовало не давать Сербии усилиться территориально, не давать ей развиваться экономически -путем получения гавани на побережье Адриатического моря. Одним словом, но следовало из Сербии создавать славянского «Пьемонта», который притягивал бы к себе австрийских славян. Внутренняя политика диктовала и указывала цели для внешней.

Кроме того, «золотой мечтой» австрийских империалистов был план расширения австрийской территории до Эгейского моря, превращение Салоник в австрийский порт и достижение полного господства над восточным побережьем Средиземного моря. Опасность такой экспансии была велика: она наталкивалась на сопротивление России, Италии и балканских государств. Приходилось выжидать, а пока не следовало позволять Сербии овладеть Новобазарским Санджаком и старыми сербскими землями в долине Вардара.

Стараясь путем военного режима проглотить оккупированную Боснию и Герцеговину, варясь в котле собственных внутренних боев отдельных национальностей, Австро-Венгрия в своей балканской политике стремилась: 1) сохранить установленное в Берлине в 1879 году положение на Балканах и 2) завоевать симпатии вновь образованных славянских государств.

В этих своих стремлениях монархия Франца-Иосифа прежде всего встретила сопротивление со стороны русского царизма, потерпевшего поражение в 1879 году, но не терявшего надежды снова дипломатически овладеть балканскими государствами. Борьба за влияние в этих государствах русской и австрийской политикой велась упорно до начала XX столетия, при чем русская дипломатия не раз терпела поражение. Заботливые венские дипломаты в 1885 году, остановив успехи болгар против сербов. расширяли все более и более влияние в Сербии и Болгарии, насадив гуда своих «высокодержавных» креатур.

Но в то же время не в видах австрийской дипломатии было уничтожение Европейской Турции, и Дунайская империя принимала на себя роль защитника «больного человека» от могущих последовать ударов со стороны национально возрождающихся балканских славянских государств. По словам австрийского с.-д. Бауера, Австрия стала «врагом их свободы и их национального объединения, она выступила, как контрреволюционная сила, как покровительница социальной и политической реакции».

В 1853 году Маркс в статье по восточному вопросу писал: «мы видели, как европейские политики в своей закоренелой глупости, окостеневшей рутине и наследственной косности с испугом отворачиваются от всякой попытки ответить на вопрос, как быть с Европейской Турцией, Могучим импульсом для стремления России к Константинополю служит как раз то, при помощи чего ее хотят от него удержать: пустая и совершенно неосуществимая теория сохранения status quo (старого положения)». После Берлинского конгресса удержать вновь образованные славянские государства путем сохранения status quo на Балканах было «закоренелой глупостью» австрийской дипломатии, чем пользовалась дипломатия русского царизма, кстати, не оставлявшая мечтаний о Константинополе.

Выступая «в роли душительницы национальной революции южного Славянства», Австрия сеяла ветер и бурю на Балканах. Вспыхнувшее вскоре восстание в Македонии в 1903 году вызвало обычные «проекты» реформ, выдвинутых европейскими государствами. Не закончились ли бы эти «проекты» мировой свалкой тогда же – сказать сейчас трудно, ибо история отложила свое решение, бросив Россию в дальневосточную авантюру и открыв широкое поле деятельности на Балканах для австро-германской дипломатии. Нередко австрийские империалисты, с печалью на лице, говорят, что с отставкой Андраши (1879 год) Австрия фактически не вела совсем той самостоятельной внешней политики, приличествующий «великой» державе. К началу XX столетия австрийская дипломатия возвратилась на путь активной внешней политики, не подозревая, что это было началом ее конца – смертью всей империи Габсбургов.

Выше было отмечено, что в своей балканской политике Австрия встречала сопротивление и Италии, которая также предъявляла свои права на турецкое наследство не только в Африке, но и на Балканах.

Лишь узкая полоса Адриатического моря отделяет торговые порты Италии от западного побережья Балкан, представляя собою хороший путь для проникновения итальянских товаров на Балканы через Дураццо и Валону. Овладев восточным побережьем Адриатического моря, Италия превратила бы его в итальянское «озеро», закрывая австрийским торговым судам дорогу между Отранто и Валоной, создавая на Балканах не только торговую, но и политическую конкуренцию.

Таким образом, задачами австрийской политики было естественное стремление воспрепятствовать итальянской экспансии на Балканах и прежде всего в Албании. За эту территорию начинается ожесточенная борьба двух союзников, но не мечом и огнем, а «мирными» средствами. Дунайская монархия выпускает в Албанию могущественное средство – католическую церковь, стремящуюся захватить в свои руки не только религиозное мировоззрение вновь обращенных в католицизм албанцев, но школьное и больничное дело. Италия, в свою очередь, открывает школы для албанцев-магометан, крупные торговые компании приобретают земли в гаванях, строят железные дороги, организуют судоходство на Скутарийском озере, открывают банки. Насколько итальянцы вытесняли австрийцев из Албании, показывает процентное отношение участия в торговле Скутари двух австрийских пароходных обществ – «Австрийского Ллойда» и «Рагузского» и одного итальянского «Апулия» (таблица № 4).

Таблица № 4

Мозг армии. Том 1

Как видно, борьба в Албании была тяжелой для Австрии и, по видимому крест и молитва австрийских патеров с трудом боролись с торгашами Аппениннского полуострова, а албанцы оказывались более «реальными» политиками, чем о том думали в Вене.

Не будем возражать против того, что наш очерк состояния Австро-Венгрии в начале XX столетия бледен и не дает ясной картины положения этого государства. Об этом можно было бы исписать несколько томов, но это не входит в задачи нашей книги, которая преследует цель иную. Мы старались сжато начертать отправные данные о монархии Габсбургов, которые могли бы послужить для суждения о затрагиваемом нами предмете – успели в этом иди нет, сказать не можем.

Выше отмечалось, что некие австрийские дипломаты с грустью констатировали факт, что со времен Берлинского конгресса Дунайская монархия уже не вела активной политики, приличествующей «великой» державе.

Приходится согласиться не с грустью этих «старомодных» дипломатов, а с тем, что Австрия и не могла вести новой «империалистической» политики.

Главной причиной этого прежде всего было ее внутреннее состояние и та политика, с помощью которой Австрия пыталась урегулировать жизнь внутри государства. Центробежные стремления отдельных национальностей, превратившиеся с годами в ярко выраженную вражду между ними, отнюдь, конечно, не могли способствовать процветанию империи Габсбургов. С ростом производительных сил на территориях отдельных национальностей вражда между ними лишь крепла, а пример их соседних, свободных от гнета Габсбургов единоплеменников, быстро шагавших по пути экономического развития, еще более направлял их думы и мысли за рубеж Австрии.

Мало было государственных людей в Австрии, которые бы, в порыве кипевшей национальной вражды, признавали, что единственный выход для временного спасения государства – это широкая автономия для отдельных национальностей, перестройка страны на федеративных началах. Конечно, это было не решение, а лишь отсрочка, последнее средство спасения от неминуемого разгрома.

Если идеи триализма укладывались в голове наследника Франца-Фердинанда, то они были чужды представителю верховной власти – Францу-Иосифу, упорно стоявшему на конституции 1867 года, вместо широких реформ и признания национальной автономии внутри государства, как исторического факта, правительство Габсбургов предпочло идти путем контрреволюционным, старым излюбленным путем абсолютизма, замаскированным в конституционные формы. После политической смерти Империи ныне кое-кто из переживших со лиц в Австрии, как, например, Краусс, в своей книге «Причины наших поражений», договаривается до истины, что «сильная и активная политика (внешняя; Б. Ш.) может быть проводима государством, здоровым внутри. Сила и здоровье государства покоятся на его внутренних соотношениях. Только государство, в котором существует внутренний порядок, может преследовать активные политические цели и за своими пределами». Мудрые слова… но после времени!!

Австрия болела внутри, экономически отставала от своих союзников – Италии и Германии, и будущих врагов – Франции и Англии, и активная политика империализма, бешено развиваемая этими государствами, была ей не по плечу, как ни мечтали о ней венские дипломаты.

Силою вещей вся внешняя политика Австрии зато сосредоточилась в том месте, откуда ей грозил смертельный удар-это на Балканах. Ожесточенный характер борьбы против национальной автономии внутри страны был перенесен австро-венгерскими дипломатами и иными людьми, стоявшими у власти, в политику на Балканах. Здесь, по их представлению, Австрия Должна была победить или рухнуть в небытие. Эти беспокойные поля европейского полуострова сконцентрировали на себе все усилия Австро-Венгрии. Брошенная на них интригами Бисмарка, Дунайская империя, очертя голову, с горячим желанием хотя бы здесь оказаться «великой» державой, шла на верную гибель. Темен и мрачен был ее путь.

«Куда идешь, Австрия?!» – так вопрошал предостерегающий голос даже некоторых из ее сынов, вроде австрийского посла в Константинополе Паллавачини. Но… его уже никто не слушал… «Австрийские империалисты», если можно так назвать второсортных империалистов Европы, и своей активной политике на Балканах видели путь спасения. Иного выхода не было!

«Здание монархии, которое он (Франц-Фердинанд) хотел подпереть и укрепить, было до такой степени гнилостно, – пишет Чернин, – что не могло вынести солидной перестройки, и, если бы война не разрушила его извне, революция, вероятно, расшатала бы его изнутри – больной едва ли был в состоянии вынести операцию».

Когда-то делившая в Берлине в 1879 году наследство «больного человека» – Турции, Австрия отныне сама оказывалась «больным человеком» и при том настолько безнадежным, что его не могла спасти операция внутри государства, а тем более такая Серьезная операция, как война на внешнем фронте. Путь Австро-Венгрии был предначертан. Он вел… в нирвану!

Глава II

Австро-венгерские армия и флот в начале XX столетия

Лагерь Валленштейна – основа армии Габсбургов. – Полководческая боязнь Габсбургов. – Основы спайки австро-венгерской армии. – Революция 1848 года и армия. – Конституция 1867 года и разделение армии. – Основы устройства армии и ее комплектование. – Вопрос языка. – Облик командного состава. – Корпус резервных офицеров. – Управление армией. – Краткие данные об организации армии. – Общий численный состав армии. – Высшие соединения армии. – Дислокация армии. – Увеличение контингента армии. – Бюджетная численность армии в 1905 г. – Армия военного времени в 1903 г. – Штаты и боевая подготовка. – Вооружение и техническое снабжение армии. – Военный бюджет. – Солдатская масса. – Флот Австро-Венгрии.


Австрийские историки к концу XV столетия относят зарождение австро-венгерской армии, по основные двои черты, сохранившиеся до времени ее исчезновения с мировой сцены, эта армия приобрела в лагере Валленштейна.

Здесь военный гений Валленштейна создал тип «цесарской» армии, так именовавшей себя до последних своих дней. В мрачные дни тридцатилетней войны в лагере этого полководца формировалась и закалялась в непрерывных боях «его» армия, армия профессионалов-солдат, собранная из стекавшейся из разных уголков Европы «вольницы». На основах религиозной и политической терпимости, но с признанием крепкой военной дисциплины и полного подчинения воле своего гениального полководца была создана военная система Австрии.

«Слово свободно, послушание слепо», – вот основной лозунг для армии Валленштейна, действительно «слепо» верившей в своего вождя и готовой по его приказу пойти хотя бы и против своего «цесаря» из дома Габсбургов. Несмотря на всю гениальность, Валленштейн оказался политически опасным для Габсбургов, и наемный кинжал очень скоро лишил армию ее вдохновителя.

Пример Валленштейна остался в памяти Габсбургов, старавшихся в дальнейшем, не принимая на себя командования армией, не вверять таковое и выдающимся военным деятелям, без известных ограничений их прав. На сцену появился знаменитый гофкригсрат, о мрачной деятельности которого и вреде для армии не приходится много распространяться, как о военном явлении, известном всем. Даже полководцы, связанные кровью с Габсбургами, как, например, эрцгерцог Карл, не могли заслужить их доверия и кончали сбою жизнь в почетном изгнании в своих имениях.

Некоторые из наших современников, как, например, бывший военный министр и командующий 4-й армией Ауффенберг в отсутствии полководческих качеств у представителей дома Габсбургов видят причины упадка самой армии. Между тем, на армию верховная власть не обращала должного внимания, и все предложения о реформах, выдвигаемые генералами этой армии) не находили надлежащего отклика в государстве.

С этим можно согласиться лишь до известной степени, ибо основная причина была не в отсутствии военной доблести у представителей дома Габсбургов, она коренилась в самом укладе жизни этой профессиональной армии.

Политическая и религиозная терпимость, вышедшая из лагеря Валленштейна, и отсутствие какой-либо связующей национальной силы долго сохранялись у «цесарской» армии, создав ее своеобразный корпоративный уклад жизни, отличавшийся удивительной устойчивостью. Под знамена этой армии собирались самые разнообразные элементы, и единственной силой, соединявшей их, была та военная жизнь, которая существовала в армии. Здесь все было перемешано: и язык, и политические убеждения (монархист уживался рядом с республиканцем), и религия, но одно было общее – это военная карьера, работа профессионала, жизнь казармы. Вот круг, за который не выходили стремления членов всех рангов и ступеней «цесарской» армии.

Когда эрцгерцог Карл, будучи полновластным вершителем судеб австрийской армии в период 1806–1809 годов, предупредил реформы Шарнгорста, попробовав внести в свою армию понятие об отечестве и опереться на ополчение, то армия сдала и начала нести одно поражение за другим. Возвращение к старому укладу жизни, которое умный полководец быстро провел, вызвало в армии ликование, дало ей устойчивость и даже намеки на победы над армией самого Наполеона.

Тяжелый удар нанесла армии революция 1848 года, вызвавшая в народах империи стремление к национальному объединению. 21 батальон и 10 гусарских полков, комплектовавшихся венграми, перешли на сторону революционеров.

При содействии русских войск национальная венгерская революция была разбита, революционеры подверглись жестокой расправе австрийской реакции: в городе Араде было вынесено 100 смертных приговоров офицерам-венграм, прочие были разжалованы, 1.750 человек отправлены на каторгу и 50.000 венгерских гонведов влиты в австрийские полки.

Однако, мрачная реакция готовила себе будущие поражения, и в 1859 II 1866 годах «цесарская» армия снова терпит военные неудачи от армий, борющихся за те принципы национальности, которые так жестоко преследовались в Австрии, но которые уже не могли исчезнуть из жизни народов страны и даже самой армии.

Революция 1848 года внесла все же новое в армию Валленштейна. Конституция 1867 года фиксировала существование особой венгерской армии – гонведа, армии национальной, хотя и входившей составным звеном в общую систему вооруженных сил Габсбургской империи. Брешь была пробита. Наряду с «цесарской» армией появляются две величины– австрийский и венгерский ландверы. Как бы ни сильны были принципы военного единства, вынесенные из лагеря Валленштейна, однако, национальное объединение, ставшее вообще вопросом для Австро-Венгрии, также вошло в армию. Медленно, но верно просачивалась национальная автономия в ряды вооруженных сил монархии Габсбургов и не встречала уже такого упорства в самой армии, как во времена реформ эрцгерцога Карла.

Нами допущена маленькая экскурсия в область истории австро-венгерской армии, дабы лучше разобраться в ее облике, с каким она вошла в XX столетие. Ниже мы не будем, по понятным причинам, давать исчерпывающего «описания вооруженных сил» Австро-Венгрии, так как это не входит в наши задачи. Наше изложение военной системы австро-венгерской империи преследует лишь цели общего знакомства с армией и ее особенностями.

Военно-сухопутные силы Австро-Венгрии состояли: 1) из общеимперской армии; 2) австрийского ландвера; 3) венгерского ландвера или гонведа; 4) босно-герцеговинских войск. Эти силы составляли первую линию, второй линии не было, и, наконец, третью линию образовывали: 1) австрийский ландштурм и 2) венгерский ландштурм.

Армия комплектовалась на основах всеобщей воинской повинности и по территориальной системе.

Общий срок службы – 12 лет, из которых: под знаменами 3 года, в резерве 7 лет, в ландвере под знаменами 2 года и 10 лет в резерве ландвера.

Кроме того, существовал особый резерв для общеимперской армии и ландверов: продолжительность пребывания – 10 лет для активной армии и 2 года для ландвера, продолжительность пребывания в резерве ландвера – 12 лет для зачисляемых непосредственно в него.

Все прочие граждане призывного возраста, не попавшие в общеимперскую армию или ландвер, а также отслужившие срок в указанных войсках, в возрасте от 19 до 42 лет, обязаны были состоять в списках ландштурма.

В босно-герцеговинских войсках служба продолжалось только 12 лет: 3 года под знаменами и 9 лет в резерве, особого резерва и ландштурма не было.

Общеимперская армия пополнялась из всех округов государства, а ландвер (австрийский и венгерский) и босно-герцеговинские войска из округов комплектования соответствующей половины империи и Боснии и Герцеговины.

Для пополнения армии, как указано выше, была принята территориальная система, при которой каждая часть войск комплектовалась из одного и того же района. Благодаря принятию этой системы комплектования, удавалось достигать того, что многие отдельные части армии имели свой определенный национальный облик. Так, из общего числа 102 пехотных полков – 35 были славянских, 12 немецких, 12 венгерских и 3 румынских, остальные полки были смешанного состава.

В подобной армии, конечно, остро стоял вопрос о языке. Для общеимперской армии и австрийского ландвера и ландштурма служебным и командным языком был немецкий, в венгерском ландвере (гонведе)– мадьярский и наконец, в кроатском ландвере, входившем в состав гонведа, служебным и командным языком являлся кроатский. При обостренной национальной борьбе вопрос о языке был одним из пунктов спора. Неудовольствие со стороны народностей, язык которых не был признан служебным и командным, нарастало с каждым годом; служа поводом для углубления горевшей национальной вражды. При признанных трех привилегированных языках, конечно, уставное законодательство также должно было применяться к ним: уставы и наставления выходили на этих трех языках. Если и лагере Валленштейна была в этом отношении допущена терпимость, то политика последних Габсбургов оказывалась в резком противоречии, основываясь на правах конституции 1867 года, установившей это трехязычие в армии. Дальнейшей эволюции верховная власть и большинство государственных деятелей как гражданских, так и военных, не мыслили, отставая от идущей вперед жизни.

Связующим звеном этой «лоскутной» армии являлся командный состав. В общеимперской армии и австрийском ландвере унтер-офицерский состав комплектовался преимущественно из немцев, что давало известную спайку армии, 110, с другой стороны, вызывало и неудовольствие других национальностей. В венгерском и кроатском ландвере унтер-офицерский состав подбирался из соответствующих национальностей.

Носителем идеи «цесарской» армии являлся ее кадровым офицерский состав, сохранявший и на рубеже XX столетия традиции армии Валленштейна. Собранное в своей подавляющей массе из разных концов, народностей и классов населения кадровое офицерство являлось тем связующим цементом, на котором покоилась вся эта скрипевшая по всем швам военная система. Носитель идеи Габсбургской монархии – кадровый офицер се армии, в общем еще оставался замкнутым в кругу своей чисто военной жизни, видя всю цель своего существования в военной карьере. Как традиционная спайка офицерства, сохранилось обращение на «ты», хотя зачастую личные симпатии далеки были от этого товарищеского и дружеского разговорного обычая. Замкнутый карьерист, австро-венгерский офицер был достаточно хорошо подготовлен в военном деле, увлекался им, но по злому року судьбы нес в себе и неизжитые еще грехи своих отцов, видевших больше поражений армии, чем ее побед. Традиционность была сильным и в то же время слабым местом этого корпуса командного состава. С одной стороны, она давала ему военную спайку, а с другой, тормозила его интеллектуальное развитие.

Ныне австрийские историки слагают хвалебные гимны кадровому офицеру «цесарской» армии, видя в нем источник всех тех побед, которые в последнюю мировую войну когда-либо осеняли знамена армии Габсбургов. До некоторой степени это так, но… это досадное «но», в начали XX века в корпусе кадровых офицеров австро-венгерской армии, однако. не было былой спайки армии Валленштейна: в него проникала, хотя и медленно, национальная вражда и его заедал, главным образом, карьеризм. Для армии такого государства, в котором бюрократическая машина довлела над жизнью страны и в которой пышно распускались присущие ей зависть, протекция и другие атрибуты подлинного чиновничества старого времени, пройти бесследно эта бюрократическая обстановка не могла. «Носитель идеи габсбургской монархии» в армии – ее кадровый офицер, впитывал в себя те же свойства, кои были у любого чиновника гражданского ведомства. Широкое поде для протекции, интриг, «склочничества» открывалось в командном составе армии Валленштейна XX столетия. Всевозможное «чванство» находило благодатную почву в офицерском корпусе армии Габсбургов. О выдвижении вперед способных говорить не приходилось, веротерпимость Валленштейна была забыта, и зачастую назначение на высший пост зависело от религиозных убеждений кандидата: с засильем клерикалов, протестант не мог надеяться на достижение высоких мест. Постройка расшатывалась изнутри.

Что касается ее фасада, то носитель идеи габсбургской монархии – кадровый командный состав ее, испытывал ненависть не только со стороны стремящихся избавиться от гнета империи отдельных национальностей, но и со стороны армии чиновников и даже высшей власти страны. Не раз упоминавшийся нами Краусс повествует о том, что офицерский состав, даже высший, не пользовался вниманием и уважением в бюрократической машине страны. Молодые гражданские чиновники, быстро выдвигавшиеся, вследствие всяких ухищрений, на высокие посты, зачастую третировали таких лиц, как корпусные командиры.

Одним словом, оторванный от масс населения, чуждый солдатской массе, болевший внутренними неурядицами, цемент «цесарской» армии – ее кадровый офицерский состав, на рубеже XX столетия являлся не таким прочным, каким он был в давно прошедшие времена и каким его хотелось видеть доживающей свои последние дни монархии Габсбургов.

Наряду с кадровыми офицерами с каждым годом нарастал другой командный состав – корпус резервных офицеров, чего не знала раньше армия Валленштейна, что противоречило ее построению и что было необходимостью для армии наших дней.

Этот командный состав, вышедший из недр населения и живший интересами масс, вносил с собой ту национальную рознь, которая была налицо в различных уголках монархии Габсбургов. Резервные офицеры не только не были «носителями идеи монархии Габсбургов», но оказывались верными проводниками в армию идеи национальной автономии, идеи, с каждым годом все больше углублявшейся. Поэтому мы не удивляемся тем жалобам «старомодных» австрийских историков, какие слышим из их уст, на корпус резервных офицеров. В лагере Валленштейна это было слишком необычным явлением, и с ним никак не могла помириться старая традиция.

По справедливости, нужно отметить, что жалобы этих историков далеко неосновательны – резервный офицер был далек от открытого боя с династией Габсбургов и, наоборот, также покорно складывал свою голову за интересы не только чуждые, но даже враждебные ему. Во имя защиты буржуазных интересов, буржуазные сыны, кои и составляли корпус резервных офицеров, безропотно готовились к мировой бойне, и лишь в процессе ее встали на сторону революции.

Конституция 1867 года, создавшая дуализм в империи Габсбургов и разделившая армию, децентрализовала также и управление в ней.

Высшая военная власть находилась в руках императора и короля Австро-Венгрии, но исполнительная была разделена, в соответствии с делением армии, на три части и, кроме того, в качестве органа, ведающего Боснией и Герцеговиной в назначении контингента и утверждении бюджета для войск этих областей принимал участие общеимперский министр финансов.

Общеимперская армия с ее резервом управлялась общеимперским военным министром, австрийский ландвер – министром народной обороны Австрии, и венгерский гонвед–министром народной обороны Венгрии.

При императоре состояла военная канцелярия, а затем такая же была образована и при наследнике Франце-Фердинанде. Эти военные канцелярии, не являясь самостоятельными учреждениями, подготовляли к докладу поступающие на рассмотрение высшей военной власти дела. Ниже будет видно, какую роль играли военные канцелярии, здесь же только отметим, что эти наросты и на без того сложной системе управления, при той нездоровой бюрократической атмосфере, какая окутывала не только армию, но и все здание монархии, были болезненным явлением, еще более усложнявшим ход вещей.

Наконец, налицо была высшая инспекция армии с функциями инспектирования подготовки армии, осуществляемая через трех генерал-инспекторов, ответственных только перед высшей военной властью.

Общеимперский военный министр, являясь лицом, ответственным перед высшей военной властью и делегациями, возглавлял собою военное министерство, в котором сосредоточивалось все управление общеимперской армией и военным флотом.

Военное министерство разделялось на пять отделов, из которых четыре ведали сухопутной армией, а пятое – флотом. Охватывая управление всей жизнью армии и флотом, военное министерство имело, кроме того, и вспомогательные органы. К таковым нужно отнести: 1) начальника генерального штаба; 2) инспекторов по родам войск, по обозу, ремонтированию, по военно-учебным заведениям; 3) начальника санитарных войск; 4) начальника корпуса военных врачей; 5) полевой викариат и главный военный суд.

Начальник генерального штаба «всех вооруженных сил» хотя и подчинялся непосредственно высшей верховной власти, однако, являлся вместе с тем вспомогательным органом военного министерства в вопросах обороны, входящих в круг ведения генерального штаба.

Здесь мы не будем вдаваться в рассмотрение положения генерального штаба в стране и в армии – это будет сделано на своем месте. Можно только отметить, что двойственность в положении генерального штаба могла служить благодарной почвой для конфликтов.

Местное военное управление осуществлялось через систему 15 корпусных округов и Зарский военный отдел (Дальмация), на которые была разбита территория монархии Габсбургов.

Управление ландвером (австрийским и венгерским) осуществлялось через особые министерства народной обороны, главнокомандующих этими ландверами, корпусных командиров общеимперской армии и войсковые штабы ландверных войск.

Дуалистическая система государства, перенесенная на управление армией, создавала ряд трений в военной машине. Представителями интересов армии и флота являлись: общеимперских армии и флота – военный министр и командующий морскими силами, выступавшие перед делегациями; министры ландверов проводили свои нужды через соответствующие парламенты и, наконец, по босно-герцеговинским войскам бюджет находился у общеимперского министра финансов.

Если учесть национальный сепаратизм двух половин монархии, из которых каждая прежде всего заботилась о своем ландвере, то станет понятным то трудное положение, в каком оказывалась чисто «цесарская» армия. Зачастую ландвер был лучше обеспечен, чем общеимперская армия, для которой туго проходили как увеличение численности, так и ассигнования.

Бюрократизм, свойственный всей стране и внедрившийся также в армию, при децентрализованном военном управлении расцветал в нем пышно и способствовал увеличению расходов на бумагу, топтанию на месте, письменным и словесным турнирам представителей того или иного учреждения в составе одного военного ведомства.

Мы не имеем права вдаваться в подробности организации вооруженных сил австро-венгерской армии, но считаем необходимым напомнить отправные данные к 1906 году. К этому времени:

Пехота насчитывала в общеимперской армии 102 пех. полка, 4 тирольских пех. полка в 4 батальона и 26 егерских батальонов; 4 босно-герцеговинских полка по 4 б-на. 1 босно-герцеговинский егерский 6-п; 35 австр. ландверн. полков, из которых 1 в 4, 34 по 3 батальона; 26 венгерск. ландверн. полков, из которых 10 по 4, 18 по 3 батальона; 1 самост. ландверн. рота (Фиуме).

Конница–в общеимперской армии – 42 полка по 6 эскадронов; австр. ландвер–6 полков по 6 эск. и отдельный дивизион в 3 эск.; венгерск. ландвер – 10 полков по– 6 эск. и в военное время 30 эск. ландштурма.

Полевая артиллерия – 14 корпусн. арт. полков по 4 батр. из 8 ор., 42 дивизион, арт. полка по 4 батр. из 8 ор., 8 кон. дивизионов по 2 батр. из 6 оруд., 1 горный дивизион из 3 батр. по 4 орудия.

Крепостная артиллерия – 6 полков по 3 батальона каждый, 3 отд. батальона и 5 кадров для осадных гаубичных дивизионов.

Технические войска – 15 пионерных батальонов из 5 рот в мирное и 7 в военное время; 4 понтонных батальона (в каждом мост в 53 метра); 1 телеграфно-железнодорожный полк в 3 батальона в военное время формирует 12 ж.-д. рот, отделение полевых жел. дорог и телефонное отделение. Обозные войска – 15 обозных дивизионов. Санитарные войска – 27 санитарных отделений в мирное время.

Общий численный состав:

а) в мирное время – 382.000 человек, 62.226 лошадей, 1.144 запряженных орудий, 676 батальонов, 352 эскадрона, 224 ездящих, 16 конных, 14 горных батарей, 72 крепости, арт. роты, 18 технических рот;

б) в военное время – 676 батальонов, 352 эскадрона, 224 ездящих, 16 конных батарей, 30 горных батарей, 18 крепостных батальонов, 5 осади. гаубичных дивизионов и 18 батальонов технических войск. Кроме того, 106 маршевых батальонов для пехотных и стр. полков, 26 маршевых рот для егерских батальонов, 10 резервных батарей и 42 резервных эскадрона.

Австрийский и венгерский ландштурм.

Мозг армии. Том 1

Штатный состав

Мозг армии. Том 1

Высшие соединения существовали:

15 корпусов из 2 общеимперских и 1 ландверной пехотной дивизий, 1 корпуса артиллерийской поддержки, 1 пионерного батальона, 1 артиллерийского парка, 1 телеграфного отделения, 1 телефон. отделения, 1 инженерного парка, 1 полевого госпиталя, 1 продовольственной колонны, 1 полевой хлебопекарни, 1 обозного парка и 1 обозного эскадрона.

46 технических дивизий в 2 бригады, от 12 до 15 батальонов, 3 эскадрона, 1 дивиз. арт. полк, 1 арт. парк, 1 сан. отряд, 1 телефон, патруль, 1 продовольственная колонна, 1 полевая хлебопекарня, 1 обозный эскадрон. Боевой состав от 12 до 15.000 чел., 450 всадников, 32 орудия.

Горная дивизия из 3–4 горных бригад, 1–2 эскадронов, 1–3 горных батарей, пионерной роты и других вспомогательных частей. Боевой состав 9.000–15.000 чел., 150–300 всадников, 20–28 орудий.

5 кав. дивизий из 2 бригад каждая, 1 конного артдивизиона, 1 санитарного отряда, 1 артпарка, 1 телеграфного отделения, 1 продовольственной колонны, 1 обозного эскадрона – всего 24 эскадрона, 4 конных пионерных взвода и 2 конных батареи. Боевой состав 3.600 сабель, 12 орудий. Каждая из 88 пехотных бригад была в составе 3–6 батальонов. Каждая из 12 горн. бригад была в составе 3–5 батальонов 1 горн. батареи. Каждая из 18 кав. бригад общеимперской армии была в составе 2 кав. полка 12 эск., 2 кон. пионерных взвода. 4 гонвед кав. бригад 2 по 3 полка и 2 по 2 полка. 4 ландвер австрийских кав. бригад 1 в 2 полка и 3 по 1 полку и дивизиону. Дислокация армии (таблица № 5).

Таблица № 5

Мозг армии. Том 1

Современное развитие миллионных армий требовало увеличения ежегодного контингента мирного времени. Однако, таковое в Австро-Венгрии шло медленным путем. Контингент устанавливался на 10 лет, и за его увеличение шла упорная парламентская борьба, в которой сказывалось все то недоверие, какое в массах накапливалось против «цесарской» армии.

Для 1905 года контингент включал в себя: для общеимперской армии 103.000 человека (из которых 2.800 чел. для флота), для австрийского

ландвера 15.050 и для венгерского ландвера 12.500 чел. – всего 130.650 чел. или 0,28% населения.

Как шло усиление ежегодного контингента в Австро-Венгрии показывает таблица № 6.

Таблица № 6

Мозг армии. Том 1

Таким образом, против своего главного противника – России, Австрия безусловно отставала в увеличении своего ежегодного контингента.

Насколько службой мирного времени было обременено население, показывает таблица № 7, взятая для 1905 года.

Таблица № 7

Мозг армии. Том 1

Даже России, с ее богатым приростом населения, Австро-Венгрия уступала в тяжести воинской повинности для населения, не говоря уже об остальных центральных странах Европы.

Бюджетная численность армии мирного времени Дунайской империи для 1905 года показана таблицей № 8.

Таблица № 8

Мозг армии. Том 1

По отношению к населению и в сравнении с остальными государствами для 1905 года бюджетная численность армий приведена на таблице № 9.

Таблица № 9

Мозг армии. Том 1

Отставая в развитии армии мирного времени от Франции и Германии, Австро-Венгрия шла нога в ногу с Россией и Италией, по, если учесть абсолютное численное превосходство русской армии, то нужно признать, что военное напряжение Австрии далеко не соответствовало ее будущей роли в союзе с Германией. Армия военного времени для 1905 года насчитывала военнообязанных:

Мозг армии. Том 1

Из этого числа лишь 1.200.000 чел. могли считаться обученными, прочие же имели плохую подготовку или же не имели совершенно таковой.

Общий запас военнообязанных в армии Габсбургов составлял 8% всего населения, подравниваясь в этом с Германией, но последняя имела действительно обученных около 4 и 1/3 миллионов против 1.220.000 австрийской армии.

То 10% напряжение населения в военное время, которое военная теория устанавливала еще до мировой войны, не достигалось Дунайской монархией, тогда как ее ближайшие соседи и вероятные противники, как Италия, Сербия и Черногория, превосходили указанную цифру.

Вышеизложенное о численности и организации армии говорит за то, что, не используя весь свой призывной контингент, вследствие малой бюджетной численности мирного времени, Дунайская империя не выплачивала в полной мере страховки на будущее, оставляя в стране большой процент необученных военнообязанных граждан, которых в дни тяжелых испытаний пришлось бы использовать в качестве бойцов, но бойцов, не подготовленных заранее. Они могли бы служить скорее пушечным мясом или трофеем для противника.

Горизонт 6удущего монархии был покрыт военными тучами, которые все сгущались и сгущались. Это не было секретом ни для кого. Для защиты существования страны требовалась большая армия, требовались в мирное время и соответствующие кадры для ее развертывания. Откинув систему «скрытых кадров» и положив иметь уже в мирное время налицо все части военного времени, высшее военное управление страны, укладываясь в рамки бюджета, пошло на уменьшение штатного состава частей.

Нами для иллюстрации были приведены штаты роты и эскадрона, которые с наглядностью показывают, что вести обучении при таких штатах, учтя еще обыкновенный ежедневный расход людей, было очень трудно, и части основных родов войск далеко отставали в этом от требований современной боевой подготовки.

Но и эти малые штаты оказывались под угрозой дальнейшей урезки. С началом XX века военная техника начала быстро развиваться, что, конечно, не могло не учитываться любой европейской армией. Отставать в техническом улучшении армии не приходилось, а это требовало образования кадра военных специалистов, не говоря о замене самой материальной части более усовершенствованной. Накопление этого кадра могло идти или путем увеличения ежегодного контингента, или же путем внутренней реорганизации, т.е. за счет существующих штатов войск. Первый путь решительно отвергался правительствами на берегах Дуная, а второй прежде всего, конечно, обрушивался на пехоту и конницу. Однако, как только что было сказано, последние сами были урезаны до крайности, и дальнейшая реорганизация внутри их грозила еще худшим их обучением и подготовкой к бою.

Нужно помнить, что каждая организация имеет свои определенные рамки целесообразного существования, и чрезмерные сокращения могут повести к разрушению самой организации.

Принятая военная система в Австрии не была достаточно обеспечена на военное время наличием высших командных штабов, которые должны были призываться к жизни только при мобилизации.

Нами указаны лишь основные недостатки организации и малой бюджетной численности австро-венгерской армии в мирное время, но и из них явствует, что организм армии требовал переустройства, чтобы выдержать ту будущую встряску, которая его ожидала.

Не все оказывалось благополучным в вооружении и техническом снабжении армии. На очереди стоял вопрос о перевооружении пехоты лучшим образцом ружья, который начал вводиться в армии, но, как это ни странно на первый взгляд, сначала в обоих ландверах. Если вспомнить, что последние считались армиями «народа», что они были «собственностью» каждой из половин страны, то мы сразу найдем разгадку этому факту. Общеимперской, «цесарской», армии должны были доставаться крохи, ибо она была «цесарской», а не «австрийской» и не «венгерской».

Сталебронзовые орудия полевой и горной артиллерии также подлежали замене, дабы не отстать от европейских армий, которые оказались уже далеко впереди в смысле введения у себя полевой скорострельной и тяжелой полевой артиллерии. В этом вопросе приходилось считаться лишь с ограниченностью денежных отпусков, так как тяжелая индустрия страны могла выполнить заказы армии, лишь бы были на это средства да не препятствовало правительство в развитии военной промышленности, как это имело место с заводом Шкода в Венгрии.

Тяжелая военная индустрия в Австро-Венгрии, как мы отмечали уже в предыдущей главе, была в таком состоянии, что могла смело удовлетворять не только потребность своей армии, но искала сбыта своей продукции иностранным армиям. Однако, военное министерство пока что, вместо массового заказа определенного образца, ограничивалось малыми заказами, не вставая на путь широкого перевооружения армии. Причина этому ясна – недостаток средств военного бюджета, ибо они требовались и на обеспечение армии техникой: телеграфом, телефоном, полевыми железными дорогами, автомобилями, аппаратами воздухоплавания, мостовым имуществом, полевыми кухнями и т. д. Всего этого было далеко не в избытке в армии Дунайской монархии.

Между тем, кругом в Европе шли лихорадочные вооружения, всюду вводились новые системы оружия, появились новые технические средства, но в Австрии все это шло медленным темпом, с запозданием – всегда свойственным этой стране.

В соответствии с распределением государственного бюджета на четыре самостоятельных бюджета, так же исчислялся и военный бюджет (таблица № 10).

Таблица № 10

Мозг армии. Том 1

От государственного бюджета военный бюджет для 1905 года, как видно из таблицы № 11, составлял:

Таблица № 11

Мозг армии. Том 1

Таким образом, Австро-Венгрия на военные расходы тратила в 1905 г. 13% всего своего бюджета, тогда как ее союзница Германия уплачивала военную страховую премию в 18% всего своего бюджета.

Приведенная выше таблица № 11 показывает, и напряжение обоих половин Австро-Венгрии в развитии их собственных ландверов. Несмотря на весь сепаратизм венгров, нужно отметить, что они далеко неохотно шли на военные жертвы для усиления и улучшения своего гонведа, который в будущем должен был составить ядро их самостоятельной армии свободного венгерского государства.

Между тем, с каждым годом расходы на вооруженные силы росли во всех государствах Европы и, конечно, Австро-Венгрия не могла составлять в этом исключения. Не оглядываясь далеко назад, мы проследим рост этих расходов и обременение им населения только за пятилетие в начале XX столетия. Таблица № 12 (взята нами из Военной энциклопедии, изд. Сытина, т. VI, стр. 576–577) показывает военные расходы в миллионах германских марок и население в миллионах душ.

Таблица № 12

Мозг армии. Том 1

Таким образом, за указанное пятилетие военные расходы, как показывает табл. № 13, возросли.

Таблица № 13

Мозг армии. Том 1

Вслед за Италией Австро-Венгрия больше всех крупных государств Европы в начале нашего столетия увеличила свои военные расходы, несмотря даже на то, что такое государство, как Россия, в это время вело воину.

Увеличение колоссальных военных бюджетов Германии и Франции шло медленным темпом, но напряжение было уже таково, что они ложились тяжелым бременем на население. По тяжести военного налога за указанными государствами шла Италия, которую, в свою очередь, догоняла Австро-Венгрия. Таким образом, по тяжести военных расходов последняя оказалась на четвертом месте; однако, если учесть платежную способность населения граждан австро-венгерской монархии и других упомянутых западноевропейских стран, то нужно признать, что военный налог в 9,31 марки на человека для Дунайской империи был тяжел. Те 13% общего бюджета, которые тратились Австро-Венгрией на военные нужды, не уступали 18%, расходуемым Германией на те же надобности. Поэтому всякое увеличение военных расходов, а таковое, как мы видели выше, в Австрии в начале XX столетия шло усиленным темпом, должно было болезненно отзываться на общем экономическом состоянии страны. Австрия подходила к пределу своей платежеспособности, переход за который был возможен только при наличии внешних займов, или сулил полное банкротство. «Сила в настоящее время – это армия и военный флот», писал Энгельс, а то и другое стоят «чертовски много денег», которых не было в излишке у Австро-Венгрии, а потому и «сила» ее оказывалась ограниченной в своем развитии.

Выше уже была дана характеристика командного состава армии, которую здесь дополним только в нескольких словах обрисовкой облика солдатской массы.

Та внутренняя борьба, которая шла в стране между отдельными национальностями, находила, конечно, отзвук и в широких слоях армии – в ее солдатской массе. С образованием национальных школ еще более углублялись противоречия в населении, а, следовательно, и в той части его, которая шла в армию. Монархия, как государственное объединение, еще признавалась массой, но до первых ударов, которые должны были потрясти это расшатавшееся и подгнившее здание. Сознание принадлежности к единой «цесарской» армии не так уже прочно было в се солдатах, как в былые времена, и в отдельных ее частях все более и более развивались центробежные национальные силы. С 1867 года венгры, завоевав право на свой ландвер, неуклонно шли по пути углубления этой идеи. Венгерский солдат дрался прежде всего за интересы Венгрии, а затем монархии Габсбургов, как таковой. К началу XX столетия и остальные народности страны проникались такими же устремлениями.

Как боевой материал, солдаты австро-венгерской армии были также пестры, как и вообще ее состав.

В общем, армия имела хорошо подготовленный командный состав, правда, с уклоном к теоретической подготовке, чем к развитию решительности и воли. Подготовка рядовой массы страдала, вследствие слабости кадров мирного времени, как то было отмечено выше. Много военнообязанных получали очень короткую военную подготовку или совершенно ее не получали.

Такое явление было чревато последствиями в военное время, когда в слабые кадры мирного времени должен был влиться большой поток слабо обученных резервистов и ландштурмистов. Не говоря о политическом настроении армии, се боевые качества должны были оказаться на недостаточно высокой ступени своего развития. Былой армии лагеря Валленштейна предстояли тяжелые испытания.

До сих пор мы вскользь упоминали о военном флоте бывшей монархии Габсбургов.

Несмотря на то, что Австро-Венгрии, казалось, была чужда колониальная морская политика, однако, волна маринизма, охватившая Европу на рубеже XIX и начала XX столетий, захлестнула и Дунайскую империю. Являясь береговым государством и встречая соперничество в Адриатическом море в лице развивающегося итальянского флота, который грозил не только морской торговле Австрии, но создавал военную опасность и для ее берегов, монархия считала себя вынужденной развивать морские военные силы, чтобы в этом отношении не отстать от Италии. Военное счастье не покидало австрийский флот в его борьбе с итальянским в 1859 году, и правительство Дунайской империи не допускало и впредь мысли о невозможности борьбы со своим «кровным» врагом.

Нельзя пройти мимо того, что империалистические тенденции кое-кого из государственных людей Австро-Венгрии толкали на путь морской политики и за пределами Адриатического моря. В первой главе уже было отмечено, что внешней политике правительства Франца-Иосифа отнюдь не были чужды идеи овладения гаванями в Эгейском море и на берегах Малой Азии. Для осуществления этих проектов нужен был сильный военный флот.

Развитие его было к тому же на руку тяжелой индустрии Австро-Венгрии, могущей получить большие заказы и прибыль от такой политики. Поэтому морская программа развития флота не только приветствовалось крупной буржуазией страны, но последняя побуждала даже к этому правительство, находя среди него отличную поддержку в лице наследника Франца-Фердинанда, заветной мечтой которого было иметь сильный военный флот.

Лавры германского Вильгельма в морском строительстве, очевидно, не давали спать предпоследнему Габсбургу. Кстати сказать, такие морские вожделения Австро-Венгрии были в интересах ее союзницы – Германии. Соперничество на море с Англией, усиливающейся французским, а может быть, и итальянским флотом, которые позволили бы англичанам ограничиться оставлением малых сил в Средиземном морс и сосредоточением главных сил против германского флота, направляло мысли германского командования на необходимость развития австрийского флота. Сильный флот Австро-Венгрии, особенно в соединении с итальянским, что все же не исключалось, смог бы: 1) помешать перевозке французских войск из Африки; 2) грозить английским колониям и берегам Франции; 3) в случае войны с Россией, при участии в войне и Турции на стороне центральных держав, появиться в Черном море и угрожать русским берегам. Все это заставило бы будущую Антанту отвлечь как сухопутные силы для защиты своих берегов, так и большое число судов английского флота в Средиземное море, обещая победу германскому флоту в Северном море.

Вот вкратце та военная морская политика, которая должна была проводиться Австро-Венгрией, как союзницей Германии, пришедшаяся к тому же на руку и тяжелой индустрии страны.

Но, как известно, развитие военного флота требует прежде всего денег, а их-то как раз было не особенно много в кошельке Габсбургов: не хватало на улучшение сухопутной армии, а не только на создание морских гигантов, чего требовала современная морская война. Изыскивая средства на морские вооружения, нужно было: 1) или увеличить бремя военного налога на население, 2) или пойти на урезку кредитов для сухопутных военных сил. Ниже мы увидим, какой путь был выбран, а теперь бросим беглый взгляд на военный флот Австро-Венгрии.

Не вдаваясь в историческое развитие флота, мы приводим его состояние к 1907 году (таблица № 14).

Таблица № 14

Мозг армии. Том 1

Кроме того, в состав флота входили 32 миноносца и другие мелкие боевые суда.

На Дунае имелась особая флотилия в составе 6 мониторов и 6 миноносок.

По сравнению с судами других держав, военный флот Австро-Венгрии отличался малой водоизместимостью, но образцовой постройкой, которая производилась в Триесте на частной верфи.

Личный состав флота был очень хорош, укомплектованный главным образом из далматинцев, природных моряков, здоровых, крепких и неприхотливых людей.

Командный состав хорошо подготовлен, но на своих высших должностях отличался довольно преклонным возрастом.

Главной базой военного флота служила гавань Пола, на южной оконечности полуострова Истрии. Опорными пунктами для флота являлись, кроме того, Катарро, Лисса, Зара, Спалато и другие. Главными коммерческими портами были Триест и Фиуме.

Австро-венгерский военный флот не имел своего военного морского министра и во главе морского ведомства стоял начальник морского отдели военного министерства. Однако, хотя отдел и входил в состав военного министерства, начальник морского отдела был в сущности совершенно самостоятелен имея непосредственный доклад у Франца-Иосифа и являясь по бюджетным вопросам докладчиком и ответчиком перед представительными учреждениями государства. Взаимоотношения начальника морского отдела с начальником генерального штаба будут рассмотрены ниже. На этом мы кончаем знакомство с армией Валленштейна в том виде, в каком она оказалась в начале XX столетия. Нами набросаны только се общие формы, которые отнюдь не претендует на полноту, что и не составляет нашу задачу.

Полагаем, что и из сказанного можно сделать заключение, что тот инструмент войны, который имелся в руках правительства и дипломатии с берегов Дуная, в значительной мере нуждался в усовершенствовании. чтобы служить, по образному выражению Клаузевица, подлинным «боевым мечом», а не «парадной шпажонкой», выходить с которой на поединок было бы довольно опасно.

Сознавали ли австрийское правительство и дипломатия, что в их руках была именно «парадная шпажонка», которая уже не раз в XIX столетии сдавала в кровавой схватке, заставляя монархию Габсбургов переносить и физические раны, и все иные последствия поражения?! Увидим это из последующего изложения.

Грозный призрак мировой схватки уже бродил по полям Европы, нее больше и больше сгущались военные тучи на горизонте, а барометр упорно шел на бурю… Душно было в Европе и пахло кровью…

Глава III

Генеральный штаб австро-венгерской армии

Основание австро-венгерского генерального штаба. – Поражение 1866 года и его следствия для генерального штаба. – Обособленность генерального штаба с 1875 г. – «Организационные постановления 1900 года» и общие функции генерального штаба. – Бюрократические связи начальника генерального штаба. – Двойственное подчинение начальника генерального штаба. – Конрад о круге своей работы. – Конрад о тесной связи в работе начальника генерального штаба с министром иностранных дел. – Сущность работы начальника генерального штаба по стратегическому развертыванию. – Структура австро-венгерского генерального штаба и функции его подразделений. – Штатная численность австро-венгерского генерального штаба. – Взаимоотношения генерального штаба с армейскими инспекторами, военными министерствами и флотом. – Войсковой генеральный штаб. – Общая численность генерального штаба в 1905 и 1911 г.г. – Пополнение генерального штаба. – «Устойчивость» в должности начальника генерального штаба. – «Нормальный» день начальника генерального штаба. – «Тяжесть» работы начальника генерального штаба. – Тип австрийского офицера генерального штаба. – «Тесный круг» около начальника генерального штаба. – Энгельс о подборе состава штаба. – Характер работы германского генерального штаба. – Болтливость австрийских офицеров генерального штаба. – Превалирующее значение генерального штаба в подготовке к войне. – «Стратегия государства» и «сверхгенеральный штаб». – Плюсы и минусы в работе австрийского генерального штаба. – Ответственность и тяжесть службы генерального штаба.


В первых двух главах были обрисованы облики как самого государства, так и его поенной системы. Из них видно, с какими трениями приходилось работать государственной машине дуалистической Австро-Венгрии. С неменьшим скрипом вращались колеса и военной машины. Тот же дуализм, уснащенный бюрократизмом, усложнял военное управление армией и флотом, ставя препоны их развитию и совершенствованию в военном деле.

Излагая сущность устройства австро-венгерской армии, мы вскользь коснулись ее «мозга» – генерального штаба, теперь же ставим себе задачей углубиться в его исследование, так как это составляет основную цель нашего труда.

Австрийские историки возникновение генерального штаба относят к началу ХVIII столетия, когда крупным военным полководцем Евгением Савойским был учрежден «генерал-квартирмейстерский штаб» в качестве органа, руководившего военными операциями.

Собственно генеральный штаб составляли: генералитет, свита императора и генерал-квартирмейстерский штаб, вместе взятые.

Дальнейшее развитие генерал – квартирмейстерского штаба привело к введению штабных должностей в войсках, к образованию кадетского корпуса в Винер-Нейштадте (1869 г.), переименованного впоследствии в Военную академию. До 70 годов XIX столетия генеральный штаб был невелик по своему составу, образуя 5 отделение военного министерства.

Поражения 1866 года вызвали критику устройства и деятельности генерального штаба, который был признан одним из виновников пережитых государством военных неудач. Критика была направлена главным образом не против существования генерального штаба, как необходимого органа управления армией, а лишь против пополнения его на особых основаниях и быстрого продвижения по службе. Как противовес кастовому составу генерального штаба, выдвигалось предложение о комплектовании его из состава строевых офицеров, а затем продвижение состоящих в генеральном штабе по службе наравне со своими строевыми сверстниками. «Основными постановлениями» 1871 года вопросы эти были решены в пользу строя. Однако, в 1875 году генеральный штаб снова был выделен, кик особый орган, при чем ему до некоторой степени была придана независимость от военного министерства.

Дальнейшими законоположениями обособленность генерального штаба все более и более упрочивалась. С 1900 года генеральный штаб распространял свое влияние не только на общеимперскую армию и флот, как это было до сих пор, но и на оба ландвера.

В общем, к началу XX столетия австро-венгерский генеральный штаб получил определенный и устойчивый облик, близко подходя к германскому генеральному штабу, но имея и свои особенные черты.

Общие функции генерального штаба, как мозга армии, очерчены в «Организационных постановлениях» 1900 года, которые в этой части гласили нижеследующее:

«Во главе генерального штаба состоит генерал, которому присваивается наименование начальника генеральною штаба всех вооруженных сил» и который подчинен непосредственно императору».

«Начальник генерального штаба является в то же время вспомогательным органом общеимперского военного министра; как таковой направляет к нему свои предложения; однако, имеет право по вопросам, составляющим круг ведения генерального штаба, через военного министры входить с докладом к императору и делать свои предложения».

«На нем лежат все оперативные работы и подготовительные работы на случай войны; он обязан, в виду этого, принимать участие во всех военно-политических вопросах, по составлению расписания войск, мобилизации, крепостной обороны, железнодорожных и других средств сообщения, а также во всех вопросах, касающихся боевой готовности армии. особенно же во всех вопросах организационных, вооружения и снаряжения, во всех вопросах высшего военного законодательства и инструктирования и, наконец, в подготовке больших маневров».

Таким образом, из оглашенного текстуально положения прежде всего мы должны отметить, что на начальнике генерального штаба лежали обязанности: 1) в вопросах военно-политических и 2) в вопросах чисто военных.

Участие его в решении вопросов военно-политических ставило генеральный штаб в непосредственное соприкосновение с общеимперским министром иностранных дел. а по вопросам внутренней политики с министрами-председателями обеих половин монархии.

Что касается обязанностей в круге ведения чисто военных дел, то здесь начальник генерального штаба имел общение с общеимперским военным министром, с двумя военными министрами ландверов и, наконец, с министром финансов по делам Боснии и Герцеговины. Кроме того, в виду номинальной зависимости флота от общеимперского военного министра, генеральному штабу приходилось по морским вопросам иметь суждения непосредственно с начальником 5 отдела (морского) военного министерства и командующим морскими силами.

Не будем пока вдаваться в детали всех этих сложных бюрократических связей начальника генерального штаба – это сделаем ниже.

Итак, первый абзац положения о «начальнике генерального штаба всех вооруженных сил» говорит о непосредственном его подчинении высшей власти в империи. Такое подчинение придавало «мозгу армии» именно то значение, которое отвечало бы правильному функционированию этого вещества в черепной коробке военной системы. Иными словами, от высшей власти в государстве генеральный штаб должен был получать как руководящие указания для своей работы, так и сам, в порядке инициативном, входит к ней с докладами и предложениями, обеспечивающими готовность государства к войне. При таком понимании «непосредственного» подчинения высшей власти в монархии, генеральный штаб становился в положение государственного органа 1 класса, выходя из недр военного министерства, т.е. превращался бы в «сверхгенеральный штаб» – так модный ныне на западе Европы, да и находящий у нас немало сторонников. Мы пока не будем вдаваться в разбор правильности этой теории, ибо к ней еще не раз вернемся, тем более, что превращение генерального штаба в такой орган было не в традиции как Габсбургов, так и самой армии Валленштейна, а тем более венгерской половины государства.

Второй абзац положения сразу же «ставил» генеральный штаб на то место, какое, по понятиям австро-венгерской монархии в целом ему приличествовало. Генеральный штаб одновременно с «непосредственным» подчинением императору оказывался и «вспомогательным органом» общеимперского военного министра, делая через него свои предложения, доклады и т. д. Если к этому прибавить, 410 начальник генерального штаба не являлся ответственным ни перед делегациями, ни перед обоими парламентами, перед которыми защитниками военных интересов выступали все три военных министра по принадлежности, и если учесть, что по делам ландверов, босно-герцеговинским и военного флота генеральный штаб тоже в сущности являлся «вспомогательным органом», так как все эти вопросы не входили в компетенцию общеимперского военного министра, то положение подручного всех вышеуказанных лиц, в какое ставился генеральный штаб, будет обрисовано с достаточной полнотой.

Из «непосредственно» подчиненного высшей власти государства начальник генерального штаба превращался в «подручного» нескольких учреждений, правда, хотя и с широким кругом обязанностей, но и с правом для «хозяев» критики и отклонения предложений, поступающих к ним от генерального штаба.

Можно заранее сказать, что такое двойственное положение генерального штаба сулило ряд конфликтов, каковые в действительности и существовали и с которыми ознакомим при рассмотрении работы генерального штаба.

Начальник генерального штаба Конрад иначе и не рассматривает свою деятельность в мирное время, как «непрерывный бой», который ему пришлось вести несколько лет, то обороняясь, то наступая против всего чиновничьего аппарата, в коем не было недостатка в дуалистическом государстве на берегах Дуная. Победы, но и горькие поражения выпадали на долю этого высшего представителя генерального штаба армии Валленштейна. В минуты откровения Франц-Иосиф чистосердечно заявил своему, на бумаге «непосредственно» подчиненному, начальнику генерального штаба «всех вооруженных сил», сколько интриг велось против него со всех сторон. Немудрено. Интриги следовали не только от «всех вооруженных сил» империи, которых было, по меньшей мере, пять, но и со стороны гражданского чиновничьего фронта, коему не было числа.

Выше нами в абзаце третьем положения о начальнике генерального штаба был очерчен круг деятельности генерального штаба, как он устанавливался законом. Для того, чтобы яснее обрисовать затем самое построение центрального аппарата генерального штаба в австро-венгерской армии, мы позволим себе привести личные взгляды самого начальника генерального штаба на круг его работы. Конрад их определяет так:

«наиважнейшими работами генерального штаба и ответственейшей обязанностью начальника генерального штаба в мирное время являются так называемые конкретные военно-подготовительные работы».

«Собственно говоря, вся в совокупности мирная работа всех вооруженных сил должна быть подготовительной работой к войне и ничем иным быть не может. Но все же она разделяется на общую подготовительную деятельность, т.е. ту, которая не имеет в виду исключительно определенную войну на том или ином фронте, а ставит своей целью общее развитие всего военного организма, и на конкретную, которая направлена к подготовке совершенно определенной войны; эта последняя деятельность и составляет конкретные военно-подготовительные работы».

«Главной задачей общей подготовки к войне является создание боеспособной, хорошо снабженной, по возможности многочисленной и отличной армии в то время, как конкретная подготовка должна твердо определить, какие силы армии – все или частично – вводятся в дело на определенном фронте, чем и предопределяются те работы, которые должны быть для этого проделаны. Последние должны идти возможно дальше, чтобы достигнуть автоматической работы после отдачи краткого телеграфного приказа о мобилизации».

«Общая подготовка распространяется на увеличение боевых сил, на обмундирование их, снабжение и вооружение, на организацию вообще, на воспитание и подготовку, дух и дисциплину, подготовку отличных офицеров и унтер-офицеров, на развитие техники, всевозможного рода военных средств, в особенности ручного оружия, орудий и снарядов, санитарных средств, обоза, продовольственных и других запасов, конского запаса, укомплектование людьми, лошадьми и снабжение различного рода запасами, на юридическое обслуживание армии, на общие мобилизационные подготовительные мероприятия и прочее». Конкретные военно-подготовительные работы главным образом состоят в том, что для каждой возможной войны твердо устанавливается какие силы необходимы, как они специально должны быть снабжены, где и как собраны (Anfmarsch)».

Таким образом, по принятой у нас терминологии, общая военная подготовка должна составлять военную часть плана в целом, а конкретны» военно-подготовительные работы соответствуют нашему понятию о стратегическом развертывании. Это последнее, по мнению Конрада, составляет наиважнейшую и наиответственнейшую часть работы генерального штаба, влияние которого, однако, должно быть распространено и на общую военную подготовку, т.е., иными словами, на всю военную часть плана войны.

Но если конкретные военно-подготовительные работы должны вестись непосредственно генеральным штабом, то в работе по плану войны в большей его части исполнителями обязаны были быть прочие органы военного управления, а генеральный штаб оказывался для них лишь «мозговым» центром, дающим импульс для жизни и работы этих органов.

Учитывая внешнее и внутреннее положение государства и его экономическое развитие, Конрад приходил к убеждению, что Австро-Венгрия не могла быть готова к войне на все случаи, а поэтому, по его словам, «ни в одном государстве взаимная связь между общими, в особенности же конкретными приготовлениями к войне, и внешней и внутренней политикой, не была так ощутительна, как в Австро-Венгрии».

«Начальник генерального штаба и министр иностранных дел, – продолжает Конрад, – должны были поддерживать тесный контакт в работе. Министр иностранных дел должен был ориентироваться начальником генерального штаба о размерах военных сил, в соответствии с чем и вести внешнюю политику, и совместно с начальником генерального штаба 110 временам ясно устанавливать, для каких определенных фронтов должны быть произведены конкретные военно-подготовительные работы».

«Министр иностранных дел должен принять за правило не вести политику и тех направлениях, которые могли бы сулить вооруженное столкновение с более могущественным государством или союзом государств. Он должен понять, что военная подготовка связана с длительным сроком и не может быстро меняться. Это требовало от политика дальновидности, ясных и определенно поставленных целей, и подлинный государственный деятель должен был следовать этому. Обстоятельства могли сложиться так, вследствие положения монархии, что образовывался новый фронт в то время, когда стратегическое развертывание фактически уже начало осуществляться на других фронтах, или уже открыты военные действия, и эти случаи должны быть также предусмотрены конкретной подготовкой».

Работы по стратегическому развертыванию заключались в следующем: «коль скоро возникала необходимость разработать тот или иной определенный фронт, начальником генерального штаба лично отдавалась директива с указанием числа назначенных на фронт сил, их боевого расписания (Orde de bataille), района их сосредоточения (Aufmarschen), способа этого сосредоточения и мер, необходимых для прикрытия сосредоточения (А1агш), назначения личного состава (Hoheren Personalien), наконец, всех специальных особых мероприятий, в особенности тех, кои вызывались снабжением. В дальнейшем эти директивные указания прорабатывались в деталях».

На этом мы остановим наш поиск в детализацию работы генерального штаба и обратимся к рассмотрению структуры его центрального органа.

При начальнике генерального штаба состояли: его заместитель, штаб-офицер генерального штаба для поручений и личный адъютант. Эти лица составляли тесный кружок около начальника генерального штаба и вместе с начальником оперативного бюро были наиболее осведомлены о всех думах, предположениях, радостях и печалях своего начальника. Последний всей делился с ними, и штаб-офицер генерального штаба обязан был конспективно записывать все те разговоры и устные доклады, которые вел начальник штаба, хотя бы и в отсутствие его. Нам неизвестно, обладал ли сей порученец тайнами стенографии, но безусловно в архиве начальника генерального штаба накапливалось много документов, которые ныне своим количеством пугают кое-кого из рецензентов. Может быть, такой способ фиксирования своих деяний и бюрократичен, и рассчитан на собирание материалов на всякий случай, но что он имеет за собой известное положительное основание, – этого также отрицать нельзя. Рекомендуется же записывать распоряжения, отдаваемые по телефону, почему же не фиксировать важный служебный разговор? Может быть, техника придет на помощь будущим деятелям не только военным, но и всяким иным, предоставив в их распоряжение аппараты, записывающие всякие пере говоры автоматически; пока наши требуют специальных для этого манипуляций. Начальнику генерального штаба подчинялись: а) Управление генерального штаба. б) Военно-географический институт. в) Военный архив. г) Военная академия. д) Железнодорожный и телеграфный полк.

Управление генерального штаба состояло из следующих бюро:

1. Административное, ведающее личным составом всего генерального штаба и хозяйственными делами управления с общей для него журнальной частью.

2. Оперативное выдало всей оперативной работой по плану войны. составляя различные подсчеты по директивам начальника генерального штаба совместно с разведывательным бюро и бюро военных сообщении о вероятных вариантах сосредоточения противника, ведя работы по составлению боевого расписания, инструкций по прикрытию сосредоточения и, наконец, по важнейшей части плана войны – стратегическому развертыванию. На обязанности этого же бюро лежала разработка всех вопросов по инженерной обороне государства, для чего состав его был усилен специалистами (артиллеристами и инженерами), которые прорабатывали специальные артиллерийские и инженерные вопросы, прежде всего проекты атаки долговременных укреплений противника, разведка которых велась ими же совместно с разведывательным бюро. Вопросы организации также были одной из функций оперативного бюро, равно как разработка уставов и инструкций по тактическим и оперативным вопросам и составление проектов больших маневров входили в круг ведения этого бюро.

Кроме того, вся переписка с министерством иностранных дел велась начальником генерального штаба через оперативное бюро.

Очерченный круг ведения оперативного бюро с достаточной ясностью показывает всю ответственность и в то же время его полноту. Оно выполняло важнейшую часть работы по плану войны и, в соответствии с этим, намечало основания для организации войск и их боевой подготовки, ибо нельзя, конечно, ни на минуту представить себе обратного порядка, когда бы организационные вопросы и подготовка войск находились в зависимости от каких-либо иных данных, а не от плана войны, сочетаемого, конечно, с той ступенью экономического развития, на которой находилась страна.

3. Отчетное бюро ведало полевыми поездками, военной игрой, различными испытаниями и командировками офицеров генерального штаба со специальными заданиями.

4. Военно-географическое бюро имело своей задачей составление военно-географических описаний Австро-Венгрии и сопредельных с нею стран.

5. Разведывательное бюро вело разведку иностранных армий, оказывая содействие оперативному бюро в его работах по плану войны, а также имея общее наблюдение за борьбой с разведкой противника в своей стране.

6. В задачи бюро железнодорожных сообщений входила подготовка железных дорог к работе по плану войны, включая сюда и водные перевозки. Участвуя совместно с оперативным и разведывательным бюро в разработке возможных вариантов перевозок противника, следя за состоянием и развитием его сети, железнодорожное бюро при работах по собственному плану рассматривало план строительства железных дорог, давало по нему заключения, входило со своими проектами улучшения сети, учитывая оборону государства, ведало подготовкой дорог к мобилизации, имея на них свой аппарат в лице линейных комендантов, заведующих воинскими перевозками в корпусных районах и управления морскими перевозками в Триесте.

7. Телеграфное бюро ведало службой связи.

8. Этапное бюро, возникшее уже при Конраде, совместно с оперативным бюро разрабатывало все вопросы по плану войны, связанные с подготовкой этапного района, организацией подвоза, организацией управления занятыми у противника областями и использованием их в видах снабжения.

В этих восьми бюро, составляющих управление генерального штаба, концентрировалась вся работа по плану войны в своей идейной, основной части. Что же касается деталей работы, то таковые проводились в иных многочисленных органах военного министерства и министерствах обоих ландверов. Результаты детальной проработки включались в общую работу генерального штаба, дополняя и отливая в одно монолитное творение план войны.

Таблица № 15

Мозг армии. Том 1

Как уже было отмечено выше, кроме управления генерального штаба, начальнику его были подчинены:

1) Военно-географический институт, выполнявший задания по составлению и обеспечению армии нужными картами. Институт разделялся на пять отделении: геодезическое, съемочное, картографическое, техническое и административное. Во главе института находился генерал генерального штаба.

2) Военный архив ведал обработкой и хранением военно-исторического материала и разделялся на 4 отдела: военно-исторический, рукописей, картографический и библиотеку.

3) Военная академия имела задачей подготовку офицеров для дальнейшей службы в генеральном штабе.

4) Железнодорожный и телеграфный полк, являясь строевой частью и служа кадром для развертывания железнодорожных войск и войск связи, был подчинен начальнику генерального штаба, как строевому командиру.

Считаем необходимым привести штатную численность Большого генерального штаба миллионной армии, дабы иметь ясное представление о «мозге» армии. В этом отношении безусловно необходимо, с одной стороны, не загружать штат ненужным балластом, а с другой, и не сделать «мозг» мало работоспособным, урезав его отдельные центры в количестве сотрудников.

Исследуя для этого «Описание вооруженных сил Австро-Венгрии», издания 190С года и 1912 года русского генерального штаба, мы устанавливаем, что управление генерального штаба, без непосредственно подчиненных начальнику штаба военно-географического института, военного архива, Военной академии и жел. дор. и телеграфного полка, насчитывало, как указано выше – в таблице 15.

Таким образом, за 6 лет штат увеличился на 36 человек, т.е., иными словами, более, чем на 33%. Такое увеличение штата вполне понятно 1) в связи с увеличением численности армии, 2) с развитием военной техники и 3) с усложнившимися условиями подготовки к войне. Как видно, штат в 126 человек можно считать не преувеличенным. Обращает на себя внимание большое число прикомандированных, но это o6ъяcняетcя именно желанием дать опыт в работе, а равно и испытать готовившихся к переводу в генеральный штаб окончивших Военную академию.

В указанный штат еще не причислены военные агенты (атташе) в иностранных государствах, коих, по данным 1911 года, числилось 11 штаб-офицеров и 2 обер-офицера и которых по роду их службы собственно говоря, следует считать в составе управления генерального штаба.

Что касается прочих, подчиненных начальнику генерального штаба учреждений, то штаты их, по данным 1911 года, были таковы:

Военно-географический, институт числил в своем составе: 1 генерала 18 штаб, 116 обер-офицеров и 156 чиновников, из которых генерального штаба был только начальник института.

Военный архив: 1 генерала (нач. архива), 1 штаб, 2 обер-офицеров генерального штаба (в составе военно-исторического отделения) и 27 штаб– и обер-офицеров.

Военная академия в своем штате имела генерального штаба 15 человек остальной состав был не генерального штаба.

Как уже отмечалось выше, работы по плану войны не замыкались в одном управлении генерального штаба, а распределялись между многочисленными органами военного управления, с которыми генеральный штаб имел общение. К таковым органам относятся:

1) Армейские инспектора, будущие командующие армиями, которые по заданиям начальника генерального штаба прорабатывали конкретную задачу в пределах их армейских рамок из плана войны на том или ином фронте. Подчиненные высшей военной власти, армейские инспектора лишь в порядке проработки указанных заданий поддерживали контакт с начальником генерального штаба, будучи в остальном совершенно самостоятельными от него.

Здесь мы пока намечаем общую картину работы генерального штаба, а о подробностях поговорим ниже.

2) Военное министерство. Как известно из положения, генеральный штаб являлся вспомогательным органом общеимперского военного министра. Нами уже обращалось внимание на эту двойственность в положении, которая, конечно, отражалась и на работе. Начальник генерального штаба со своим аппаратом обязан был влиять на все стороны подготовки к войне, и поэтому, беря на себя принципиальную часть возникающих вопросов в общей подготовке к войне, он возбуждал перед военным министерством ряд вопросов, требуя справок, проработки тех или иных предложений и ответов по ним. Не всегда военное министерство шло навстречу своему «вспомогательному» органу, а личные недоразумения между военным министром и начальником генерального штаба сейчас же находили отклик и во взаимоотношениях подчиненных органов. Конрад не раз высказывает сожаление в своих мемуарах и даже приводит разговор с начальниками отделов военного министерства, темой которого служила та критика предложений генерального штаба, которая не раз велась в стенах отделений военного министерства.

Ближе всего генеральному штабу приходилось работать с теми отделениями военного министерства, которые ведали вопросами организации, мобилизации и тактической подготовки армии. В виду важности работы этих отделении, во главе их стояли также офицеры генерального штаба.

Здесь мы должны отметить разделение работы по организационным и мобилизационным вопросам между двумя органами управления, ибо не во всех армиях это было так, да и ныне вопрос еще не считается решенным.

Не раз уже указывалось, что в этих вопросах только принципиальная часть входила в круг работы генерального штаба, самая же техника работы, детализация, принадлежала военному министерству. Как организация армии, так и ее мобилизация, кроме идейной ее стороны, требуют большой мелочной работы, которая не должна загружать «мозг армии». Нам кажется, не нужно особых доказательств того, что требование от мозга переваривать мелочную работу ведет лишь к его переутомлению, а может быть, даже и к параличу. В частности, в организационных вопросах разработка штатов, вопросы казарменного размещения и другие мелкие вопросы не требуют для проработки особо квалифицированных работников и могут исполняться лицами без высшей специальной подготовки, даже чиновниками, как это было проведено в германском военном министерстве. То же можно сказать и о войсковой мобилизации, требующей точной работы по раз установленным образцам. А. Свечин в своей «Истории военного искусства», обсуждая этот вопрос, справедливо пишет: «Среди различных „специальностей“ генерального штаба появилась новая – мобилизационная. Необходимо, однако, помнить, что эта крайне важная административная работа далеко еще не объемлет военного искусства в целом. В малограмотной русской армии 1812 года были в большом почете люди, умеющие ситуировать, и Клаузевиц поражался, как русские могли назначить на ответственный пост генерал-квартирмейстера главнокомандующего полковника Мухина, выделявшегося из Других офицеров, как лучший ситуатор. У французов после 1870 года мобилизационным вопросам было придано такое значение, что получилось засилье мобилизаторов в генеральном штабе. Переводчик Клаузевица на французский язык задавал вопрос, – не является ли в начале XX века мобилизация такой же угрозой военному искусству, какой была ситуация в начале XIX века, и не будет ли такой же ошибкой противопоставление Шлиффену мобилизатора, какой было противопоставление Наполеону ситуатора.

К сожалению, вопрос этот не разрешен в первой четверти XX века, и нам приходилось сталкиваться в своей деятельности с обоими противопоставлениями. В этом отношении генеральные штабы перед мировой войной придерживались двух точек зрения: германский, а за ним и австро-венгерский генеральные штабы оставляли за собой лишь общее руководство мобилизацией, передавая всю детальную работу в военное министерство; наоборот, французский и русский сосредоточивали все мобилизационные вопросы в руках генерального штаба – оба с целью поднять мобилизацию. «Обожжешься на молоке, станешь дуть и на воду» – к таким выводам пришло французское командование, передав хромавшую после 1870 года на все четыре ноги мобилизацию в руки генерального штаба. Ну, а русским, конечно, нельзя было отставать от своих «хозяев».

По справедливости, мы должны отметить, что мобилизация не попала в германский генеральный штаб во многом оттого, что во главе военного министерства стоял Роон, подготовивший успешную мобилизацию 1866 и 1870 годов, и трудно было бы вырвать из рук военного министра, доказавшего победами на полях сражений результаты своей работы, начальнику генерального штаба мобилизацию в целом. К чести Мольтке, а затем и его последователей, нужно отнести, что они и не делали попыток к этому, а разумно оставили мобилизацию в недрах военного министерства. За германским генеральным штабом последовал и генеральный штаб Австро-Венгрии – поражения 1866 г. не заставили его свернуть на ложную дорогу, что случилось с французами и от чего они не отказались и до сих пор.

3) Министерства народной обороны обоих ландверов также имели общение с генеральным штабом по вопросам организации, мобилизации и расквартирования ландверных войск.

4) Военный морской флот, как выше уже было отмечено, был де-факто самостоятелен, хотя и входил в состав общеимперского военного министерства. В виду этого, наименование начальника генерального штаба, как такового, для «всех вооруженных сил» ограничивалось малым соприкосновением с деятельностью военного флота. Конрад в своих воспоминаниях отмечает, что контакт с флотом был только в разрешении вопросов береговой обороны, так как они проходили по бюджету для сухопутной армии и осуществлялись при содействии береговой артиллерии, входившей в состав армии. Кроме того, связь с флотом поддерживалась в разработке совместных маневров сухопутных войск и морских сил.

Наоборот, как увидим ниже, генеральному штабу приходилось оказываться в оппозиции развитию военного флота в ущерб интересам армии. 5) Наконец, в виду того, что война по природе своей есть акт общественных отношений, то непрерывная связь генерального штаба в своей деятельности с министром иностранных дел понятна без дальнейших пояснений, а затем и необходимость тщательной ориентировки в вопросах внутренней политики и экономической жизни страны. До сих пор говорилось лишь о деятельности управления генерального Штаба по плану войны и не было ничего сказано о войсковом генеральном штабе. Выше было отмечено, что: 1) генеральный штаб являлся особым корпусом и 2) что наряду с генеральным штабом в Вене существовал еще войсковой генеральный штаб, т.е. офицеры генерального штаба, находящиеся при войсках: в штабах корпусов, дивизий, бригад и других войсковых и местных военных учреждениях.

Войсковой генеральный штаб зародился уже при эрцгерцоге Карле и в дальнейшем был учрежден не только в общеимперской армии, но и в обоих ландверах. Б наши задачи не входит подробно останавливаться на функциях и работе войскового генерального штаба, поэтому мы ограничимся здесь лишь общим подсчетом всего корпуса генерального штаба, Таковой насчитывал (таблица 16):

Таблица № 16

Мозг армии. Том 1

Таким образом, генеральный штаб за шестилетие, если принять, что число прикомандированных не увеличилось, подвергся сокращению.

Пополнение генерального штаба производилось: 1) путем выпуска из Военной академии и 2) из особых корпусных школ.

Мы не будем здесь подробно касаться как руководства начальником генерального штаба военно-учебными заведениями, пополняющими генеральный штаб, так и прохождением службы в генеральном штабе, ибо это сделаем в соответствующих главах.

Выше уже приводилось мнение Конрада, что его деятельность представляла собою не что иное, как непрерывный бой, так как слишком тяжела была обстановка для деятеля, который в основание своей работы клал прежде всего движение вперед. Наше дальнейшее повествование о деятельности австрийского генерального штаба покажет, насколько зачинщиком в ежедневных стычках бывал сам генеральный штаб, а также в какой мере ему приходилось вынужденно принимать эти бои.

Несмотря на такое направление работы, однако, положение начальника австрийского генерального штаба было довольно устойчиво и со времени учреждения этой должности ее занимали лишь два лица; предшественник Конрада – Бек, занимал должность начальника генерального штаба в течение 25 лет.

Трудно сказать, что содействовало, развитию такой редкой «сменяемости» начальников генеральных штабов: с одной стороны, в этом можно видеть личное влияние Франца-Иосифа, человека консервативного в своих взглядах, привычках и в отношениях к людям, с другой стороны, может 6ыть, подражание своим союзникам-немцам играло известную роль. Во всяком случае, следует отметить эту несменяемость, как положительный фактор в работе генерального штаба. Австрийские начальники штабов куда были счастливее, чем их русские или даже французские коллеги, которые засиживались на своих местах столько времени, что, не успев ознакомиться с делом, быстро уходили в «абшид» (отставку),говоря языком петровской эпохи. Что пользы от такой чехарды было мало, это, конечно, лучше нас известно читающему эти строки.

Очерченный круг деятельности начальника генерального штаба был настолько обширен, что требовал от него напряженной работы не только в кабинете, но и в поле, что видно будет из нашего дальнейшего повествования. Здесь мы остановим внимание на мелочи: как протекал нормальный день начальника австрийского генерального штаба. В своих воспоминаниях Конрад так его обрисовывает: «Утром (утро за границей вообще считается с 7-8 часов утра; Б. Ш.) я проезжал свою лошадь, затем отправлялся в штаб. До 11 часов утра был прием посетителей и должностных лиц других учреждений и ведомств, являвшихся по служебным делам. После 11 часов начинались исключительно доклады начальников бюро генерального штаба. Из них последним с докладом являлся начальник оперативного бюро, так как вопросы круга его ведения требовали очень продолжительного времени для разрешения».

Мы не знаем, когда заканчивал свой день Конрад, но, судя по его деятельности вообще, таковой кончался очень поздно. К такому нормальному распределению времени нужно добавить доклады начальника генерального штаба Францу-Иосифу, которые происходили не реже 2 раз в месяц, а в напряженное время бывали чуть не ежедневно, не считаясь, конечно, со временем. Такие же доклады наследнику Францу-Фердинанду. Личное общение с министром иностранных дел также было очень частым, порой на дню не один раз. Различные командировки на полевые поездки, маневры, личные рекогносцировки, поездки на стрельбища, где испытывались новые орудия, и т.д., и т.д.

День был заполнен с избытком, его не хватало даже для серьезной проработки некоторых вопросов. Краусс в своей книге «Причины наших поражений» приводит свой разговор с Конрадом относительно удаления большего внимания работам по этапной службе и подготовке к ней офицеров генерального штаба. На предложение Краусса ввести военные игры специально с разработкой вопросов тыла, что составляло, по мнению Краусса, обязанность генерального штаба, начальник его отвечал: «Дли этого у меня нет времени». На указание Краусса, что Конрад, как начальник генерального штаба, должен на это найти время, Конрад снова повторил: «У меня нет времени». На такую важную отрасль службы генерального штаба в современной войне у Конрада не было времени.

Не будем отрицать того, что бюрократический режим, прочно свивший себе гнездо в Австро-Венгрии, отнимал много полезного времени, а также не оставались без последствий направленные со всех сторон интриги, которые приходилось парировать, запасаясь всевозможными документами.

Одним словом, перед нами старая и хорошо известная по любым воспоминаниям былого высокочиновного человека картина условий работы не в одной только Австро-Венгрии, но и в иных буржуазных странах. Известная часть сил и времени затрачивалась не только непроизводительно, но и во вред делу, внося неровность в отношения с окружающими, нервозность в работу, создавая излишнее трение в и без того скрипевшей машине военного управления габсбургской монархии.

Как расценивал тяжесть своей службы начальник генерального штаба, послушаем лучше всего самого Конрада. Уволенный от должности начальника генерального штаба в декабре 1911 года после пяти лет пребывания в ней за разногласия с министром иностранных дел Эренталем и назначенный армейским инспектором, Конрад рассказывает: «Я был рад, что, оставляя так мало привлекательную должность начальника генерального штаба, снова мог вернуться к войскам. Конечно, я не буду скрывать, что был рад и личной свободе. Отныне я мог распределять свою служебную деятельность по своему желанию, мог производить по своему выбору служебные поездки, был в состоянии, не считаясь со временем, проезжать своего коня, мог также посвящать время матери, детям, друзьям и знакомым». «Это была передышка после пяти лет!» восклицает начальник австрийского генерального штаба.

Ровно через год назначенный вновь на должность начальника генерального штаба, Конрад, учитывая то тяжелое положение, в каком оказывалась Австро-Венгрия, не обрадовался своему назначению. Получив приказ об этом, Конрад открывает нам, что «Опять судьба своей тяжестью вторгнулась в мою жизнь!». «Неохотно я расстался с моим постоянным кругом деятельности», заканчивает Конрад, описывая свой перевод на новую, вернее, старую должность по генеральному штабу.

Может быть, иные скажут, что это не что иное, как проявление малодушия со стороны Конрада, но после знакомства с этой личностью, что мы считаем обязанными сделать в следующей главе, едва ли можно обвинить этого человека в слабости духа. Высказанное Конрадом мы считаем именно честно данной им оценкой должности начальника генерального штаба в монархии Габсбургов, которая для твердого, самостоятельного во взглядах, инициативного человека отнюдь не была усеяна розами.

Да и не у одного только начальника австрийского генерального штаба была такая дорога, полная труда и работы. Мы боимся расширить рамки нашей книги и увлечься описанием работы начальников штабов других государств, но, думаем, позволено будет указать хотя бы на Германию, где начальник генерального штаба, более, чем где-либо, забронированный от всяких интриг, – и тот, как Шлиффен, сидевший с 6 ч. утра на коне, непрерывно работавший затем в течение всего дня, после лишь 2 часов

ночи гасил лампу, отходя в область Морфея. Даже такой жизнерадостный л женолюбивый начальник генерального штаба, как известный всем Сухомлинов, и тот говорит в своих воспоминаниях о тяжелой работе в должности начальника генерального штаба. Правда, на славянские и романские натуры эта сизифова работа все же меньше оказывала влияния, вследствие их большей легкости в отношении к делу, но за то бывала и чревата последствиями.

Может быть, нам не следовало предупреждать событий и говорить так подобно о «нормальной» работе начальника генерального штаба, а изложить это, как вывод из всего написанного ниже, так как преждевременно можно напугать читателя, примером чего может служить В. Новицкий, усомнившийся в полезности труда из-за одного лишь четвертого тома воспоминаний Конрада. Не претендуем, если убоявшийся вместе с нами окунуться в детали работы начальника генерального штаба, закроет эту книгу. Но тот, кто хочет ознакомиться с ней или даже мечтает быть в будущем начальником генерального штаба, а мечтать, конечно, никому не возбраняется, должен знать заранее о том тернистом пути, который начертан для этой должности. Если судьба сулит ему вступить на эту дорогу, то пусть он не обольщает себя житейскими радостями, а с сознанием громаднейшей ответственности взвалит на свои плечи тяжелую ношу.

Теперь бросим беглый взгляд на работу Большого генерального штаба в Вене. К сожалению, свидетели, показания коих в этом мы могли использовать, кроме повествований самого Конрада, немногочисленны и кратки в своих выводах. Мы опираемся на свидетельство не раз упоминавшегося нами Краусса и германских представителей при ставке австро-венгерской армии Крамона (его книга – «Наш австро-венгерский союзник») и Фрейтага фон Лорингофена (его труд – «Обстоятельства и люди, как они мне казались»).

Не вдаваясь в детальную характеристику вообще австро-венгерского генерального штаба, мы все же должны отметить его основные черты. Выше был дан облик офицера былой армии Валленштейна на рубеже XX века, который был также свойственен, конечно, и представителям ее генерального штаба. Последние были теми же «носителями» идеи габсбургской монархии, теми же офицерами армии Валленштейна, интересы которых главным образом были сосредоточены внутри этой армии.

Карьеризм, свойственный вообще командному составу австрийской армии, при наличии особого кастового сознания принадлежности к генеральному штабу, создавал в последнем ярко выраженный тип, зараженный в избытке чванством. Представители генерального штаба армии Дунайской империи отличались обычной «веселостью», свойственной вообще жителям этого государства. Но нужно признать, что, несмотря на это, они были хороню теоретически подготовлены в военном деле. На теорию обращалось большое внимание, что и составляло коренную ошибку, так как не развивалась сила воли, ответственность в принятии решений. «Австрийский генеральный штаб всегда страдал преувеличенной теоретичностью в то время, как фронтовая служба была ему чужда, и всякое стремление к самостоятельной работе часто подавлялось приказаниями свыше», – пишет в своих «Воспоминаниях» Людендорф.

В результате такой подготовки генеральный штаб отрывался от войск, не знал их, не говоря уже об общественной жизни. Последняя расценивалась «мозгом армии» в большинстве, как источник удовольствий, которых было так много в веселой Вене.

В следующих главах мы отрекомендуем персонально некоторых из представителей генерального штаба, здесь же считаем себя обязанными отметить, по свидетельству Крамона, что генеральный штаб австро-венгерской армии отличался работоспособностью, неутомимостью в ней, за долгие годы совместной работы в управлении генерального штаба сплотился в тесный кружок, особенно это заметно было в оперативном бюро. Такое заявление Крамона как будто не вяжется с тем, что сказано было о карьеризме, но из нижеследующих строк будут ясны причины и следствия.

Краусс, говоря о развитии протекции в общественной жизни Австрии, указывает, что от этого не была свободна и армия. Вокруг таких высоких персон, как военный министр и начальник генерального штаба, образовывались особые группы, заботящиеся исключительно о своем благополучии.

Выдающиеся личности, конечно, были не только далеки от таких группировок, но преднамеренно со стороны последних держались в тени, были удаляемы ими, чтобы не принести вреда стоящим на высоких постах бездарным личностям. Краусс особо отмечает эту болезнь генерального штаба, где она приобретала характер инфекции.

Нужно отметить, что Краусс, как бывший кандидат на пост начальника генерального штаба может быть и пристрастным в своих суждениях, но и сам Конрад не скрывает того, что вокруг него был тесный круг людей, с которыми он делился всем. Если учесть, что бывший начальник австрийского генерального штаба не отличался уменьем распознавать людей, то мы будем недалеки от выводов Краусса. Конечно, здесь не место распространяться о вреде штабов, подбираемых по «семейному» или «приятельскому» и другим признакам. Говоря про то, что в Крымскую кампанию у англичан «правильно организованного штабного корпуса не существует: каждый генерал образовывает свой штаб из своих родственников и приверженцев из полковых офицеров, независимо от специальных знаний», – Энгельс приходил к совершенно неоспоримому выводу, что «подобный штаб хуже, чем отсутствие какого-либо штаба».

Итак, не подлежит никакому сомнению, что управление генерального штаба в Вене, иными словами, Большой генеральный штаб, пополнялся на основах протекции. Правда, этим страдало подобное же учреждение в Петербурге, да и в иных столицах Европы. Вена не была в этом законодательницей мод.

Нам неизвестно нормальное распределение дня рядового работника австрийского Большого генерального штаба. Нет сомнения, что в штабе производилась большая работа, если и не по полезности, то по затрате сил и времени. За это ручаемся, учитывая тот бюрократический режим, который вообще был свойственен монархии Габсбургов. Со стороны трудно судить о работе Большого генерального штаба, но Конрад свидетельствует о ней, как о значительной и тяжелой.

Чтобы дать понятие об этой работе, мы позволим себе познакомить с ней в германском Большом генеральном штабе.

Куль в своем труде «Германский генеральный штаб» так говорит о ней: «По самому роду деятельности Большой генеральный штаб в мирное время не был особенно на виду. О его работе широким кругам было известно только по императорским маневрам или по изданиям военно-исторического отделения, трактовавшим опыт войны и то, что могло быть полезным войскам. Тем не менее, то, что созревало в тиши этой работы Большого генерального штаба, имело громадное значение для войны». Перечисляя затем подробно работы генерального штаба по плану войны и другие, аналогичные указанным нами выше для австрийского генерального штаба, Куль продолжает: «Многие думали, когда видели офицеров генерального штаба около 10 часов утра входящими в здание Королевской площади и выходящими оттуда около 3-4 час. пополудни, что этим кончалась их служба. На самом же деле она начиналась только дома, куда прибывали толстые папки, развозимые после обеда по квартирам».

«Офицеры генерального штаба были всецело поглощены своей работой и ни для чего другого у них не оставалось времени. Отдыхом, наряду с кратковременными отпусками, являлись в летнее время только полевые поездки и маневры».

Мы совершенно не хотим сказать, что для офицера австрийского генерального штаба жизнь протекала так же и что у него «ни для чего другого не оставалось времени». Он работал, и работал много, но по свойственной ему «веселости» не избегал удовольствия после службы посидеть в знаменитых венских кафе в течение долгих часов, почитать газеты, а затем поговорить и о служебных делах, вплоть до обсуждения планов войны, так секретно разрабатывавшихся. Из кафе эти планы выносились на улицу, и, например, Краусс был ознакомлен с планом войны против Сербии одним знакомым ему офицером при встрече на улице, который, в свою очередь, слышал его при обсуждении в кафе. Излишне, конечно, говорить о недопустимости подобных разговоров в местах, совершенно не предназначенных для этого. Сдержанность в разговорах и молчание должны быть свойственны представителям генерального штаба более, чем кому-либо. Мольтке-старший в этом подавал хороший пример, заслужив даже эпитет «молчальника». Эти качества не были свойственны большинству представителей генерального штаба с берегов Дуная.

В настоящей главе нами брошен лишь общий взгляд на австро-венгерский генеральный штаб, и поэтому делать какие-либо определенные выводы мы пока воздержимся. Считаем, что таковые будут более выпуклы, когда нам удастся представить детальнее работу этого «мозга армии».

Ниже мы поставим только отправные вехи для нашего исследования. Нельзя признать здоровым явлением, что в государстве существуют учреждения, не соответствующие той ступени развития производительных сил, на которой в данное время находится это государство. Однако, с таким явлением приходится в действительности считаться. Сплошь и рядом в буржуазных государствах, каким была Австро-Венгрия, такие учреждения продолжают жизнь, являясь «живым трупом». Процесс разложения, хотя медленными, но верными шагами идет вперед, и для смерти такого учреждения нужны или время, или некоторое насилие, которое бы покончило с этим живым покойником.

Последних немалое число было в монархии Габсбургов, да и она сама была ничем иным, как живым мертвецом на карте Европы. С каждым годом такой взгляд на нее усваивался все более и более не только в революционных кругах, но и в среде буржуазных политиков других европейских стран и даже самой Австрии.

С одной стороны, расцвет бюрократизма, а с другой – центробежные силы отдельных народностей этого государства клали свою печать на весь государственный строй Австро-Венгрии, на се машину управления как всей страной, так, в частности, вооруженными силами.

Таким образом, Большой генеральный штаб в Вене должен был являть собою образец одного из отмирающих учреждений монархии. Нет сомнения, что он и был таковым. Не мог его уклад жизни и работы уходить далеко от общего состояния остальных государственных учреждений, и если, как увидим ниже, генеральный штаб старался всплыть наверх, пытался бороться, вести бои, то зачастую все его удары, по признанию самого же начальника генерального штаба, бывали ничем иным, как ударами по воздуху.

Мы видели, что номинально он подчинялся высшей государственной и военной власти, а в действительности оказывался вспомогательным органом «всех вооруженных сил».

Как вспомогательный орган, генеральный штаб не нес ответственности перед представительными учреждениями, да и в составе самого правительства начальник генерального штаба оказывался лишь на роли консультанта.

Между тем, на нем лежала подготовка к войне, как о том говорило положение, и считалось возможным при такой позиции генерального штаба оставлять на нем эту первейшую и важнейшую из его обязанностей. Да и сам генеральный штаб находил это вполне нормальным, ибо такие взгляды на свои обязанности существовали во всех почти генеральных штабах Европы и не были присущи только одному из его представителей с берегов Дуная.

Из истории генерального штаба хорошо известно, что главенство в подготовке к войне генеральный штаб, даже в Германии, завоевал не сразу, а вел довольно деятельную борьбу и с военным министерством, и даже с канцлером. Бисмарк, конечно, не зря привешивал ярлык «полубогов» представителям германского генерального штаба во главе с Мольтке. Генеральный штаб шел в гору и входил во вкус при этом путешествии. Правильно было или нет такое восхождение генерального штаба – это вопрос другой. Империалистическая война явилась кульминационным пунктом в стремлении к захвату власти генеральным штабом не только в военном ведомстве, но даже в государственной жизни.

«Полубоги», однако, так и остались «полубогами», не превратившись в подлинных богов и дожив до времени, когда началось их свержение. Ныне нам известно, что подготовка к войне и сама война есть дело прежде всего самого государства, а не одного только его придатка– генерального штаба. На арену литературы и даже жизни вышли «новые стратегии» – «стратегия государства» и иные со сложными наименованиями из довольно древних времен.

Мы вообще признаем одну стратегию ибо, если пуститься в ее классификацию, то можно договориться до таких абсурдов, до такой схоластики, над которой, по выражению Клаузевица, «будут глумиться дельные выдающиеся военные».

После мировой встряски даже для «полубогов» стало ясно, что войну ведет все государство в целом, что оно должно в полном составе своего организма готовиться к войне и т. д. Одним словом, дошли до истины, которая хорошо была. известна во времена седой древности.

Ныне, по определению А. Свечина, «стратегия – это искусство комбинаций подготовки к войне и группировки операций для достижения цели, выдвигаемой войной для вооруженных сил. Стратегия решает вопросы. связанные с использованием как вооруженных сил, так и всех ресурсов страны для достижения конечной военной цели».

Отсюда логичен вывод, что подготовка к войне должна выйти из рук генерального штаба и передана в более высокие учреждения в стране. Теоретически это и признано вводом нового термина – стратегии государства. Но практически генеральный штаб не желает выпускать «стратегию», хотя бы и «государства», из своих рук.

В войне, как таковой, снова видят прежде всего ее военную сторону – отсюда и наименование «новой стратегии» – «стратегией государства». Ну, а раз на сцену появилась стратегия, то святцы в руки генеральному штабу.

Не говоря об этом отчетливо и открыто, генеральный штаб выступил с проповедью о необходимости создания «сверхгенерального штаба» в виде различных комиссий изучений и т. д. «Полубоги» сдали свои позиции, но не совсем. Прикрывшись вхождением в эти учреждения представителей других ведомств и даже возглавив их высшей государственной властью, «полубоги» оставили за собой техническую и оперативную часть работы этих вновь созданных учреждений, т.е., иными словами, призвали к жизни «сверхгенеральный штаб», предоставив просто генеральному штабу должность подручного.

Мы боимся, что увлеклись рассказом о престидижитаторстве современного генерального штаба, а поэтому, обещав вернуться еще раз к этому вопросу, мы закончим следующим выводом: кому «в праздничный день» в рамки понятия стратегии желательно укладывать все понятия о войне, возведя стратегию в высший ранг – стратегии государства или императорики – пусть это проделывает, но передавать дело подготовки и ведения войны в руки одного хотя бы и «сверхгенерального штаба», нарочито для этого созданного, – недопустимо, даже и для веселого настроения «праздничного дня». Война есть один из видов общественных отношений и должна оставаться таковой, являясь делом всего государства в целом, работой всего его государственного организма, а не одних квалифицированных представителей его вооруженных сил.

Почитали необходимым высказать свой определенный взгляд на этот вопрос, чтобы яснее разобраться в дальнейшем в роли генерального штаба в подготовке к войне.

От нас вправе требовать объяснения тому, как же будет увязываться работа всего государственного механизма по подготовке к войне. Мы, правда, не дали ответа на этот вопрос, но просим позволить нам высказать его ниже при разборе конкретных случаев.

Сейчас же вернемся в Вену. Здесь Большой генеральный штаб ни официальным положением, ни самой государственной и военной структурой управления не призывался к обязанностям современного сверхгенерального штаба. Он должен был быть вспомогательным органом военного министерства в обороне страны и входить в работу других ведомств настолько, насколько того требовала военная деятельность. Начальник генерального штаба – военный консультант для правительства и специалист в подготовке оперативной части войны.

Нужно отметить, что на военное время начальник генерального штаба переходил на должность начальника штаба ставки, а не являлся в мирное время скрытым главнокомандующим. Так было юридически, но де-факто в мирное время начальник генерального штаба вел всю работу по подготовке к войне за будущего главнокомандующего, представляя его интересы. Поэтому, если рассматривать круг ведения генерального штаба с теоретической точки зрения, то нужно подходить к ней в объеме обязанностей главного командования или, говоря по современному, проводя стратегию главного командования и ту часть из стратегии государства, которая должна быть отнесена к деятельности главного командования.

До некоторой степени «непосредственное подчинение» высшей государственной власти начальника генерального штаба давало последнему возможность представлять собою интересы главного командования, но двойственное его положение в системе военного управления было и источником конфликтов на этой почве. Нам думается, что при функциональном рассмотрении деятельности генерального штаба мы более понятно уясним себе значение и роль генерального штаба в современной структуре военного управления и жизни страны, а потому выше и просим позволения отложить окончательное суждение о высших органах управления подготовкой к войне.

Нами развернута в настоящей главе схема построения генерального штаба, из которой видно, что частные задачи, возлагавшиеся на генеральный штаб, прорабатывались в особых бюро, при чем все, более или менее тесно связанные с оперативной идеей, как вопрос об инженерной обороне государства, вопрос организации армии, обучение войск и руководство большими маневрами, – все это было объединено в одном оперативном бюро.

Далее мы находим непосредственное подчинение начальников бюро начальнику генерального штаба, при котором состоит лишь его заместитель, но без определенного руководства теми или иными бюро. Такую схему подчиненности неясно признать наиболее жизненной, так как, в особенности в оперативной работе, чем меньше ступеней будет налицо) через которые преломляется сама идея, доходя до исполнителя, тем лучше будет она сохранена в своей сущности. Действительно, начальник оперативного бюро стоял, конечно, несравненно ближе к начальнику генерального штаба, чем заместитель последнего. Как увидим ниже, даже сущность всех докладов у Франца-Иосифа и принятые по ним решения, даже личные радости или обиды начальника генерального штаба были всегда известны начальнику оперативного бюро, бывшему, таким образом, в курсе всех событий и предположений начальника генерального штаба. В других генеральных штабах армий Европы между начальником генерального штаба и исполнителями – начальниками отделении, существовали промежуточные инстанции в виде генерал-квартирмейстеров, помощников начальника штаба и т. д. Мы склонны признать более совершенной австрийскую структуру, чем порядок подчиненности со служебной надстройкой. Единственно, что можно было бы возразить против непосредственного подчинения начальников бюро начальнику штаба – это большое число докладчиков у последнего, но мы не поклонники четвертичной системы Наполеона и признаем, что одному лицу может быть подчинено и более, чем 4 человека.

Нам могут сказать, что автор сам указывал, насколько был загружен начальник австрийского генерального штаба, оказывавшийся не в состоянии уделять время разработке важных вопросов, как, например, подготовке к тыловой службе в армии. Мы подчеркиваем, что эту загруженность нужно во многом отнести к тем боям, которые вел начальник генерального штаба на всевозможных чиновничьих фронтах бюрократической машины Австро-Венгрии. Нами было показано, что не меньшей тяжестью отличалась и работа начальника генерального штаба германской армии, даже такого размаха, как Шлиффен. Читать романы начальник генерального штаба, как это проделывал Мольтке, может только в ходе фактической мобилизации и сосредоточения армий, образцово им подготовленных, а в период подготовки их едва ли у него будет время для «легкого» чтения, а тем более «легкого» времяпрепровождения, и особенности в современных условиях, когда темп политической жизни и вместе с ней и военной значительно ускорился по сравнению с началом XX века.

Мы бегло отметили, что такая же тяжелая и ответственная работа лежит и на остальных сотрудниках Большого генерального штаба, их путь тернист, если только честно шагать по нему, а не сворачивать в веселые кафе, как это было свойственно отдельным индивидуумам из австрийского генерального штаба. Забегая вперед, мы ниже будем указывать, что представитель «мозга армии» не должен отрываться от жизни страны и сидеть только «в казарме», мы будем горячо протестовать против этого, но контакт с общественной жизнью мы мыслим себе не в удовольствиях, а в серьезной работе в других областях общественной жизни и уразумении хода последней как в настоящем, так и в установлении прогноза на будущее. «Большим» людям много дается, но с них и много спрашивается…

Глава IV

Начальник Генерального штаба Конрад

Взгляд Конрада на личность в истории. – Личность начальника австро-венгерского генерального штаба Конрада. – Военное образование. – Боевой опыт. – Лектор тактики в академии. – Дальнейшая строевая служба. – Назначение начальником генерального штаба – осень 1906 года. – Значение командования строевыми частями для генерального штаба. – Ум Конрада. – Волевые качества Конрада – инициатива и самостоятельность. – Страстность начальника штаба. – Замкнутость его. – Женитьба Конрада и ее следствии. – Военные взгляды Конрада. – Увлечение изучением войны 1870 г. и германской военной литературой. – Преклонение перед Мольтке (старшим).– Изучение современной тактики и поверка ее на истории войн. – Конрад на полях сражений последних войн. – Военно-литературные труды Конрада. – Стратегические думы начальника штаба. – Взгляды Конрада на подготовку войск. – «Бой – первостепенное военное действие» и его понимание Конрадом. – Способность армии к большим напряжениям. – Взгляды начальника штаба на метод внедрения в армию военных знаний. – Конрад – политик. – Политическая подготовка начальника штаба. – Участие Конрада в политике. – Мнимая его аполитичность. – Взгляды Конрада на внутреннюю политику монархии. – Конрад и внешняя политика. – Франц-Иосиф и Конрад. – Отношения к Конраду Франц-Фердинанда. – Личные канцелярии и генеральный штаб. – Начальник генерального штаба и сонм министров Австро-Венгрии. – Политические деятели монархии и Конрад. – Связи Конрада за границей. – Личная жизнь Конрада.


«Не единичные личности творят историю, но, наоборот, последняя создает людей», – так скромно повествует ныне в своих воспоминаниях бывший начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад. Прошедшая мировая война, закончившаяся крушением монархии Габсбургов, поразила своей встряской ум верного слуги этой монархии, и ныне он смотрит на свой пройденный путь, на все свои действия, как на независимые от его воли.

Таким образом, рассматривая деятельность генерального штаба Дунайской империи, казалось, можно было бы и не останавливаться на знакомстве с отдельными его представителями. Слов нет, что этот «мозг армии» отражал в себе не только характерные черты армии, но также и господствующих классов всей страны.

Известно, что определенные экономические отношения создают и соответствующую психологию людей. Поэтому мы не можем стать на точку зрения бывшего начальника генерального штаба и отказаться от знакомства с отдельными индивидуумами австро-венгерского генерального штаба и в первую очередь с самим Конрадом. Если он, как выше указывалось, определял характер своей деятельности, как непрерывный бой, то, по-видимому, он был далек от «непротивления злу», а стремился в своей работе переломить психологию окружающей его высокочиновной среды, провести свои предположения и мероприятия в том духе, в каком они ему мыслились единственно верными и отвечающими слагавшейся тогда обстановке.

Поэтому мы позволяем себе отрекомендовать отдельных персонажей австро-венгерского генерального штаба, оставляя пока в стороне их деятельность. Должны отметить, что писание справедливых аттестаций – вещь довольно трудная, и мы не склонны заверять, что ниже даваемые характеристики будут вполне беспристрастны. К тому же, у нас возникает сомнение в уместности помещения их сейчас, без знакомства с деятельностью аттестуемых лиц, что будет нами подробно сделано ниже. Может быть, было бы целесообразнее, если бы мы оставили эти характеристики на конец, сделав их, как вывод из всего описания работы начальника генерального штаба и его ближайших сотрудников. Однако, для ясности изложения работы генерального штаба, мы предпочли теперь же представить эти мозговые центры, дабы были понятны основные линии их работы. Не будем возражать, если последующее повествование внесет корректив в наши аттестации и если мы ошибемся в своих предпосылках. Стремление наше – предостеречься от них, но сказать, что это безусловно будет нами соблюдено – мы не беремся.

Итак, приступаем к знакомству с лицами «мозга» австро-венгерской армии. Мы хотели бы на это время превратиться в «раешника», и не скроем, что бесхитростный рассказ его куда был бы полезнее, чем скучная обрисовка личностен, сошедших уже со сцены, но, к сожалению, эта форма изложения нами не усвоена и мы волей-неволей вынуждены начать, с обычного повествования.

Прежде всего рекомендуем самого начальника генеральною штаба Конрада. Кое-кто считает его Мольтке (старшим) для австро-венгерской армии. Мы предостережемся от такого скороспелого вывода, но не будем отрицать и того, что Конрад являлся далеко незаурядной личностью среди военных персонажей эпохи империалистической войны.

Родившись 11 ноября 1852 года в немецкой аристократической семы Конрад в 1871 году кончает военное училище в Вене (Терезианскую Военную академию в Винер-Нейштадте) и начинает свою офицерскую службу в 11 егерском батальоне.

В период с 1874 по 1876 год Конрад проходит курс Военной академии (генерального штаба) и в 1878 году в чине обер-лейтенанта проделывает поход во время оккупации Боснии и Герцеговины. Продолжая служить на южной границе, Конрад в 1882 году командируется в секретную поездку по Сербии, в которой близко знакомится с жизнью этой страны.

В 1882 году Конрад ротным командиром принимает участие в подавлении инсургентского движения в южной Далмации.

Участие в этих двух боевых операциях: 1) дало возможность Конраду близко ознакомиться с южной границей государства; 2) исчерпало весь его боевой опыт, оставив, как увидим ниже, следы на военном его мышлении и 3) отразилось на его понимании политических задач Австрии на юге, которые отныне для Конрада сделались делом первостепенной важности.

С 1883 года по 1887 год Конрад находится в должности начальника штаба 11 пехотной дивизии (в Львове), а в 1888 году мы снова встречаем Конрада в стенах Военной академии в качестве лектора тактики, в каковой должности он пребывает до 1892 года.

В 1892 году Конрад возвращается в строй для цензового командования батальоном (в 93 пехотном полку) и затем назначается командиром пехотного полка. Осенью 1903 года Конрад уже в должности начальника 8 пехотной дивизии (в Инсбруке – в Тироле), постепенно продвигаясь на пост командира корпуса.

Однако, судьба решает иначе, и осенью 1906 года Конрад назначается начальником генерального штаба.

Таким образом, только через 35 лет службы в офицерских чинах, на 54 году от рождения, Конрад призывается на пост начальника генерального штаба. Для нашего скоротечного времени такое продвижение по службе нужно признать очень и очень запоздалым, по для отошедшей в область истории эпохи подобная служебная лестница была нормальной.

Из 35 лет службы Конрад только 12 лет провел вне строя (2 года Военной академии, 4 года начальником штаба дивизии и 6 лет лектором тактики), все же остальное время посвящено им исключительно службе в строевых частях. Это обстоятельство высоко ценится самим Конрадом, и он не раз с гордостью заявляет о своем строевом опыте. Нет сомнения, что долголетняя служба в строю принесла пользу начальнику генерального штаба, но не в такой мере, как он это думает. Главное обвинение, которое бросается критиками этому высшему представителю генерального штаба, заключается в том, что он был далек от войск, не знал их жизни и не понимал ее. Очевидно, Конрад незаметно для самого себя уподоблялся тому мулу знаменитого полководца Евгения Савойского, который проделал много, много походов, по не сделался от этого полководцем. Да не подумают, что с нашей стороны отрицается вся полезность строевой службы для генерального штаба. Отнюдь нет. Наоборот, мы считаем необходимым и даже обязательным службу генерального штаба в строевых частях, но службу осмысленную и дающую действительно опыт для деятельности генерального штаба, а не одно щеголяние долголетним пребыванием в строю. Строевая служба дает представителю генерального штаба не только знакомство с войсками, но опыт в вождении их, вырабатывает в нем характер начальника, самостоятельность и ответственность в принимаемых решениях – качества высокой ценности для работника генерального штаба и особо ему необходимые. Таким образом, казалось бы, долгое пребывание на строевых должностях обеспечит представителю генерального штаба самое важное в его работе, но, с Другой стороны, не нужно забывать, что сама деятельность генерального штаба требует также времени для приобретения опыта в ней, а потому необходимо и ей уделить должное внимание. Этот живой вопрос в своем разборе завел бы нас далеко, мы отвлеклись бы от знакомства с Конрадом. Обещаем вернуться к нему на своем месте, а сейчас берем извинение у начальника генерального штаба за то, что своим рассуждением мы заставили его ждать.

Перед нами человек с выдающимся умом. Большинство современников, сталкивавшихся близко с Конрадом, безоговорочно признают в нем широкое развитие умственных способностей. Людендорф рекомендует нам его, как «духовного руководителя операций австрийской армии» и считает «умным, необычайно эластичным, умственно выдающимся генералом». «Он был полководцем с редким богатством замыслов и всегда стремился к поддержанию в австрийской армии стремления к победе, что навсегда останется его заслугой», – так думает Людендорф.

Представитель германской армии при австро-венгерской ставке Крамон также считает Конрада образованным человеком, достойным государственным деятелем. Однако, его умственные способности проявлялись главным образом в кабинетной работе, в широких замыслах, которые часто разбивались о суровую действительность и неуменье Конрада углубиться в практическое осуществление своих богатых идей.

Даже до некоторой степени занимающий враждебную позицию по отношению к Конраду австрийский генерал Краусс и тот признает за ним ясный и светлый ум, богатство замыслов, но также нежелание и отсутствие времени для детальной проработки зарождающихся планов и предположений.

Известный сподвижник Людендорфа Бауэр считает Конрада умным, ясно взвешивающим обстановку человеком, оперативные идеи которого носили в себе что-то величественное.

Одним словом, отказать бывшему начальнику австрийского генерального штаба в наличии у него незаурядных умственных способностей нельзя. Другое дело, насколько ум был в равновесии с другими свойствами, необходимыми для военного деятеля высокого ранга. Это отсутствие равновесия, по-видимому) толкнуло Риттера в его статье «Стратегический обзор операций австро-венгерской армии в августе и сентябре». 1914 года» («Война и Мир» № 15) на вывод, что «в нем (Конраде) мы не находим трезвого, холодного, рассудительного ума; ясная оценка обстановки у него была затуманена националистическими чувствами и стремлениями». Мы не согласны с таким заключением немецкого писателя и усматриваем в нем то же поверхностное углубление в характер Конрада, какое было у последнего в детализации работы.

Считаем, что в лице Конрада мы сталкиваемся с человеком умственно высоко развитым, с индивидуальным мыслителем, мало уделяющим внимания «мелочам» (детализации в работе) в своей деятельности.

Мы отмечали, что развитие умственных способностей в ущерб волевым свойствам было присуще всему офицерству армии Габсбургов, и поэтому. Конрад не являлся исключением из общего правила, а бюрократический уклад жизни страны еще более способствовал выработке из него кабинетного работника, парящего в высоких сферах мышления и не спускающегося до «мелочей», до детальной проработки своих предположений. При той бюрократической жизни высокого чиновничества, полной интриг и внутренних боев, каковая была в Австрии, для начальника генерального штаба не оставалась времени для углубления своей чисто военной работы.

Нельзя сказать, чтобы волевые качества не были развиты у Конрада. Наоборот, мы прежде всего должны отметить у него широкую инициативу, – что он сам считал необходимым атрибутом для работы в должности начальника генерального штаба.

Затем стремление к самостоятельности в работе, к открытому высказыванию своих мнений всем и каждому, не исключая и Франца-Иосифа, перед которым трепетала не одна «душа» австрийского бюрократа-все это было присуще Конраду и даже болезненно им усваивалось. Эта «самостоятельность» проводилась начальником австрийского генерального штаба всюду в его работе как в области внешней и внутренней политики, так и в чисто военной деятельности. Борьба за «престиж» в австро-германском союзе, которую вел Конрад, являвшаяся одним из видов стремлении его к самостоятельности, не раз доставляла несколько горьких часов и даже дней в отношениях Друг с другом союзников, что отмечается большинством немецких писателей. В области внешней политики борьба за самостоятельность одно время даже привела Конрада к уходу с поста начальника генерального штаба, а в военных делах эта же борьба создавала ряд конфликтов с Францем-Фердинандом, военным и другими министрами.

О таком самостоятельном характере Конрада свидетельствует ряд близких к нему военных лиц, а Чернин в своих воспоминаниях, говоря о лицах, которые, интригуя, прятались за спиной Франца-Фердинанда, ни включает в их число Конрада. «Среди тех, кто прятался за эрцгерцогом, никогда не было начальника генерального штаба Конрада. Этот никого не выдвигал перед собой. Он самолично и открыто защищал перед всеми то, что считал необходимым» – справедливо говорит Чернин. «Самостоятельность» в суждениях и действиях была для Конрада долгом, который он твердо и неуклонно выполнял, считая это высшей своей обязанностью.

Такую «прямолинейность» характера Конрада приходится объяснить его развитыми волевыми качествами, резко выделявшими его среди австрийского генерального штаба. Вернее, ему присущи были энергия, настойчивость и, пожалуй, даже упрямство в преследовании намечаемых целей.

Конрад умел любить и ненавидеть со всем пылом своей натуры; в людях он видел или сторонников своих идей, или же смертельных врагов – иной классификации окружающих он не признавал. Как бывает свойственно людям с таким развитием волевых качеств, Конрад отличался близорукостью в распознавании характера и способностей стоявших вокруг него лиц. Этот недостаток резко подчеркивает Краусс в своем труде «Причины наших поражений».

Таким образом, мы не только не собираемся отрицать характеристику Конрада, данную ему Риттером, но дополним се тем, что волевые качества Конрада брали иногда верх над его умом, и последний зачастую затуманивался элементом страстности, вносимым начальником генерального штаба в тот или иной вопрос. Не нужно забывать, что Конрад был южный немец, по своему характеру более чувствителен и страстен, чем немец с берегов Шпрее. Не отсутствие трезвого ума у Конрада находим мы, а сплошь да рядом нарушенное равновесие между умственным развитием и теми чувствами, которые обуревали начальника штаба в его работе, каковая, по его же словам, была не чем иным, как непрерывным боем,

Вступивший в него Конрад был замкнутой натурой. Ограниченный круг знакомства, редкие посещение ресторанов и обедов в товарищеском кругу, семейная жизнь вдовца и тяжелая служебная ноша на плечах, а также то осадное положение, которое приходилось выдерживать начальнику генерального штаба в его деятельности, наложили отпечаток характер Конрада.

Крамон описывает его, как ушедшего в себя человека, любившего долгие часы гулять в одиночестве, говорившего, например, за обедом в Ставке очень мало, не курившего, почти ничего не пившего, быстро евшего и регулярно опаздывавшего к началу обеда. Одним словом, Конрад создавал вокруг себя напряженную атмосферу и, казалось, что этот человек лишь по необходимости появлялся в общественном месте. Правда, из уст самого Конрада мы знаем, что и ему были не чужды мирские удовольствия, которых лишала его должность начальника генерального штаба и о возвращении к которым он мечтал после данной ему отставки в 1911 году. Мы не усматриваем в этом противоречия, так как не лишаем человеческих слабостей и такие замкнутые натуры, как Конрад. Наоборот, на них эти слабости оказывают даже большее влияние, чем на людей, пользующихся всеми «благами» жизни. Стремящиеся к достижению последних, ушедшие в себя люди мечтают об этом до болезненности и, наконец, махнув рукой, со всей страстностью пускаются в плавание по житейскому морю. Так, сосредоточенный в самом себе Конрад, долго вдовевший, не выдержал, и в 1916 году вторично женился, создан этим одну из причин своей отставки. Мы отнюдь не хотим восхвалять безбрачие и отмечаем это лишь как характерный факт для самого Конрада. Несмотря на всю занятость службой, на свой мрачный и необщительный характер, Конрад оказался незабронированным от женских влияний – слишком долга была мировая война для отшельника генерального штаба.

Снова повторяем, что не находим чего-либо неестественного в поступке Конрада, так как жизнь, конечно, брала свое, и если за женитьбу был брошен упрек начальнику генерального штаба, то не за самый факт, а за выбор жены, – по своему общественному положению не подходившей «ко двору» и к тому же еще разведенной. Известно, что как сам Наполеон, так и его маршалы имели очень много жен в своих многочисленных походах и, невидимому, наличие женщины не может оказать тлетворного влияния на военные доблести человека – была бы лишь в этом соблюдена разумная мера. В этих видах мы не склонны бросать камень осуждения и в героя нашей повести.

В следующих главах мы подробно ознакомимся как с политическим, так и военным созерцанием Конрада, здесь же лишь для полноты обрисовки этой фигуры ограничимся основными его мыслями по указанным вопросам.

Начнем с рассмотрения военных взглядов Конрада, которые, естественно, более всего развивались им, проводились в литературных работах и во всей его 35-летней служебной деятельности.

Выпущенный из военного училища 1 сентября 1871 года молодой Конрад с громадным интересом принялся за изучение закончившейся только что франко-прусской войны. Изучение этой войны, главным образом по немецким источникам, послужило основным камнем в военном мышлении будущего начальника генерального штаба. Вообще, прусские военные авторы были в предпочтении у Конрада и, по его словам, труды Богуславского, Шерфа, Хельмута, Мея, Телленбаха, Верди-дю-Вернуа. Kюне, а впоследствии Хенига, Натцмера и многих других открыли Конраду новые пути в изучении ведения боя и подготовки к нему отдельных бойцов и мелких войсковых соединений.

Нет ничего удивительного, что образ Мольтке-старшего привлекал к себе все существо Конрада и служил для него примером в его дальнейшей деятельности в должности начальника генерального штаба. С восторженными внутренними переживаниями Конрад, осенью 1913 года, приглашенный на германские маневры, возлагал венок на гроб великого прусского фельдмаршала. Все мысли последнего, как увидим ниже, хорошо усваивались Конрадом, старавшимся провести их в австро-венгерскую армию.

Уже с первых шагов своей военной деятельности Конрад, под влиянием немецкой военной литературы проповедовавший наступление мелкими частями в бою с хорошей огневой его подготовкой, увидел, что австрийский пехотный устав, построенный на массовой штыковой атаке в глубоких колоннах, является устарелым. Молодой командир взвода, каким был Конрад, забрасывает этот устав, и убедившись, что германские способы наступления отнюдь не являются доступными лишь для развитых германских солдат, переносит эти способы ведения боя и в свой взвод.

Пребывание в академии (с 1874 по 1876 г.) углубляет усвоение Конрадом современной тактики, особенно пехотной. По окончании академии, Конрад продолжает с большим интересом свое тактическое образование, широко знакомясь с литературой по франко-прусской войне, а затем по русско-турецкой 1876-1877 г. по германским источникам и по русским, из последних, главным образом, по трудам Куропаткина и Пузыревского.

Поход 1882 года против инсургентов в южной Далмации боевым опытом закрепляет теоретические познания Конрада.

В последующие годы Конрад продолжает изучение тактики и боевой подготовки пехоты по опыту новейших войн (1870-71, 1876-77 и сербо-болгарской 1886 года).

Назначенный в 1888 году лектором тактики в Военной академии, Конрад перед началом курса посещает поля сражений войны 1870-71 г., а в 1889 году объезжает поля сражений русско-турецкой и сербо-болгарской войн.

«Изучение на местности с книгой и картой в руках полей сражений явилось для меня богатым источником для расширения моего тактического кругозора, особенно выявилось для меня громадное значение огневого удара при атаке укреплений при осмотре полей сражений русско-турецкой войны (Плевна, Горный Дубняк, Телиш)», пишет в своих воспоминаниях Конрад.

Таким образом, военная история с поездкой по полям сражений оказалась первоисточником военных познаний молодого профессора тактики, и впоследствии начальника генерального штаба.

Одновременно с чтением лекций по тактике как в Военной академии, так и в высшей стрелковой школе, начинается литературная деятельность Конрада. Первый его труд «К изучению тактики» выпускается в 1891 году, затем следует сборник «Тактических задач», изложенный прикладным методом. Командуя полком, Конрад пишет «Введение в изучение тактического устава», а с 1900 года по 1906 год выпускает «Боевую подготовку пехоты», получившую широкое распространение не только в Австрии, но и в Германии и переведенную также на иностранные языки. В 1903 году попутно Конрад пишет «Пехотные вопросы и опыт Бурской войны».

Перечисленные нами литературные труды дают возможность ориентироваться в военных взглядах австро-венгерского начальника генерального штаба, которые, как он сам подтверждает, были руководящими в его деятельности. Хотя эти труды и касаются главным образом области тактики, но Конрад па простых тактических принципах строит и свое стратегическое мышление.

Горячий поклонник германской военной мысли Конрад, конечно, не обошел и первоисточник ее – учение о войне Клаузевица, но в толковании его Мольтке-старшим. Может показаться странным эта наша предпосылка, но делаем ее мы потому, что, например, в понимании связи политики и стратегии германский фельдмаршал оказывался на точке зрения, далекой от понимания Клаузевица.

Вождение войск, что обычно принято называть стратегией, по мнению Конрада, не есть какое-либо особое тайное знание, а обычные действия, основанные на простейшем принципе – принципе боя. По существу, стратегические действия протекают на тех же основаниях, как и обыкновенный поединок, но только в нем принимают участие не отдельные борцы, а армии, насчитывающие в своих рядах миллионы.

«Война не более, как широко раздвинутый поединок», – учил Клаузевиц, и начальник австро-венгерского штаба только перефразирует это понятие, перенося его на современные массовые армии.

Доказывая, что в обороне нельзя найти решения, Конрад видит таковое только в наступлении.

Сравнивая войну с поединком, Конрад указывает, что, как дуэлянт должен знать в совершенстве свою шпагу, так и современный полководец обязан в деталях изучить свое оружие – массовую армию, находящуюся в его распоряжении. Он должен знать и уметь управлять этим оружием, применяемым на основании общих принципов, как и в обыкновенном бою, ему должны быть знакомы не только принципы управления, но и техника такового.

В другом месте Конрад отмечает, что современная война – настолько сложное военное явление, что только коллективное согласованное усилие по ее ведению может обеспечить успех. Каждый боец имеет на войне свои определенные обязанности и должен их выполнять. Если при нахождении в боевых линиях на первом месте выступает мужество, то в деятельности высших органов управления должны господствовать самостоятельность, напряженная и полная ответственности работа. Конец войны зависит от многих причин, и не первое место среди них занимает гений полководца. Прежде всего, по опыту Бурской войны, Конрад пришел к убеждению, что успех или неудачи кроются в самом пароле, ведущем войну. Никакое гениальное руководство, отлично подготовленная и вооруженная армия не в состоянии заменить слабость духа в народе, отсутствие в нем воли к победе. Сильным духом народом воодушевляется его армия, и последняя идет к победе. Слабость государства определяется не отсутствием у него сильной армии, а именно внутренней, а следовательно, и внешней его слабостью. Сильный Рим имел сильные победоносные легионы, и с падением Рима увяла слава его легионов.

Таким образом, война есть дело государства, и победа зависит от внутреннего его состояния, а также и от той внешней политики, которая ведется государством. Конрад не забывает заветов Клаузевица, что «война есть продолжение политики, но только другими средствами», но дает этому поучению толкование в духе Мольтке-старшего. «Политика, к сожалению, неотделима от стратегии: политика пользуется войной для достижения своих целей и имеет решающее влияние на ее начало и конец, при чем она оставляет за собой право во все время повысить свои требования или довольствоваться меньшим успехом… Полководец никогда не должен руководствоваться одними политическими побуждениями, а на первый план ставить успех на войне».

Выше мы видели, что Конрад считал необходимым получать руководящие линии для составления планов войны от внешней политики и, как будет не раз указано впоследствии, Конрад все время считал войну одним из средств политики. Последняя же, по его мнению, должна пользовать я войной в правильно выбранный момент. Конрад не мыслит себе какую-либо активную политику, которая бы не опиралась на вооруженную силу, не имела бы всегда в своем распоряжении готовые для войны средства Иные средства политики для достижения положительных целей менее действительны, и начальник генерального штаба предпочитает преимущественно войной разрешать высокие проблемы внешней политики государства. «К сожалению», и для него политика неотделима от стратегии, но у политики всегда должна быть мысль об обращении к войне, а потому все политические и иные мероприятия государства должны быть направлены к достижению военного успеха. В этих видах генеральный штаб, ответственный за подготовку и ведение войны, должен 6лизко входить и во внешнюю политику государства. Завет Клаузевица, что «во всяком случае военное искусство политике не указ» – не находил отклика ни у Мольтке, ни у Конрада – оба с «сожалением» мирились с зависимостью стратегии от политики, ограничивая влияние таковой началом и концом войны. Конрад шел в своих выводах дальше, находя, что и начало войны должно зависеть прежде всего от военных интересов, о чем мы скажем ниже.

В своих многочисленных документах Конрад резко проводит свои взгляды на внешнюю политику и отнюдь не думает, как это он заявлял, получать от нее руководящие линии, а скорее сам предписывает их. На этом важном вопросе мы дальше остановимся.

Одним словом, во взглядах на отношения политики и стратегии мы имеем дело не с оригинальными мыслями, не с классическим толкованием этого вопроса по Клаузевицу, а с общим течением военной мысли перед мировой войной, питаемой философствованием Мольтке-старшего, в русле которого следовал и наш герой. «Полубоги» в Вене стремились подражать таким же неземным существам в Берлине, да и в иных столицах европейских государств.

Развитие массовых армий в конце XIX столетия, как залог успеха на войне – значение «числа» в победе – было поколеблено Бурской войной в начале XX столетия. Изучая пристально все новейшие войны, Конрад тотчас же посчитал нужным извлечь поучения из войны в южной Африке.

Предостерегая в своем труде «Пехотные вопросы и опыт Бурской войны» от скороспелых выводов, Конрад но склоняется на сторону превосходства милиции, а признает необходимость существования постоянной армии, как кадров для развертывания армий военного времени.

Признавая, что все сражения, начиная с 1870 года, выигрывались превосходством в силах и, как решительной формой сражения, охватом противника с обоих флангов, Конрад все же подвергает некоторому сомнению то значение «числа» в победе, которое придают ему современные военные. Нет слов, что техника XX столетия дает подвижность и силу огня современным массовым армиям такую же, как и малым армиям Наполеона, но не следует переходить предела в погоне за «числом» в ущерб «качествам» армии. «Число» имеет на войне значение, но относительное. При группировках же враждебных государств в Европе, начавших слагаться в XX веке, нельзя, конечно, оказаться в превосходных силах против враждебной коалиции.

Сущность успеха заключается не в погоне за «числом», а в создании боеспособной действующей массовой армии, сильной числом, но и хорошо подготовленной. Эта армия должна быть укомплектована действительно отличным людским элементом, который был бы способен к боевым действиям, а не людьми, кои только разлагали бы всю армию, увеличивая число дезертиров, тылов и т. д., т. е., говоря другими словами, являлись бы тяжелой гирей на ногах этой брошенной для победы армии.

Без сомнения, все военнообязанные государства должны быть использованы для войны, но с подразделением при подготовке: «для действующей армии» и «для вспомогательной службы».

Военнообязанные государства подразделяются на годных к военной. службе и непригодных к ней.

Первая категория военнообязанных должна пополнить: а) действующую армию; б) войска и учреждения тыловой службы; в) вспомогательную службу (различные специалисты, письмоводители и т. д.).

Назначенные для службы в действующей армии получают подготовку в постоянных войсках, зачисляемые в тыловую службу в этапных войсках и предназначенные для вспомогательной службы проходят короткое военное обучение без оружия.

Непригодные к военной службе военнообязанные уплачивают или денежный налог, или, по своей бедности, освобождаются от такового.

Таким разделением военнообязанных в государстве Конрад намерен был создать боеспособную массовую армию.

Это стремление к «качеству» войск, особенно пехоты, родного для Конрада рода войск, привело его к признанию необходимости надлежащей подготовки войск к войне, чему посвящен не один из перечисленных нами выше трудов Конрада. По понятным причинам мы остановимся лишь на общих положениях, выдвигаемых Конрадом.

Доказывая в своей «Боевой подготовке пехоты» на то, что успех на войне зависит от различных причин, Конрад из них в первую линию выдвигает вооружение современным оружием и уменье им владеть, а затем тактическую подготовку войск, соответствующую современной боевой обстановке.

Доказывая необходимость хорошей боевой подготовки войск в мирное время, Конрад считает это делом чести всех начальников, которые должны гордиться отлично подготовленной частью. «Бой есть первостепенное военное действие», учит Клаузевиц, и Конрад, следуя заветам старика, прежде всего требует подготовки войск к бою, как решительному акту войны. Эта подготовка характеризуется: выработкой в войсках уменья быстро маневрировать в бою, использовать местность и складывающуюся обстановку, уменьем вести действительный огонь, ослаблять действие огня противника, постановкой его в невыгодное тактическое положение и, наконец, достижением результатов с меньшими потерями.

В современных условиях ведения боя Конрад считает необходимой хорошую подготовку самостоятельного бойца и подготовку мелких тактических единиц, – на что должно быть обращено особое внимание. Основанием для нее, как уже выше указано, должен служить бой с его современной физиономией, а отнюдь не увлечение плацпарадными хитростями. Свободная от формализма подготовка к бою, однако, должна преследовать внедрение в обучаемых известных форм боя, так как чувство опасности. связанное с боем, требует известной автоматизации действий в бою. По мнению Конрада, эта форма боя должна выливаться в следующее: начальник должен быстро уяснить каждое свое положение, принять соответствующее решение и затем со всей энергией проводить его в жизнь; когда цель, достигнута, начальник снова оценивает положение и снова принимает решение, проводя его энергично в жизнь. Таким образом, бой распадается на ряд отдельных задач, решение которых должно следовать быстро и безостановочно, что требует не только уменья, но энергии и характера двигать вперед войска, обычно теряющие боеспособность, и ведет к искусству ведения боя.

Только при такой системе ведения боя, свободной от формализма, пехота, по мнению Конрада, может выиграть бой, развивающийся на местности, которая отнюдь не является плацем для учений. Современная пехота ведет бой, а не производит в нем уставные эволюции.

Как чрезвычайно важный фактор современной войны, Конрад отмечает ту способность армии к большим напряжениям, которая может потребоваться на войне и к каковой войска обязаны быть подготовленными. Однако, Конрад, верный заветам Мольтке, ставит непременным условием знание командным составом пределов тех требований, которые могут быть предъявлены войскам в их боевой работе. Нельзя перенапрягать сил людей, а поэтому ставя задачу в подготовке войск, нужно отдать себе ясный отчет, выполнима ли она, затем во время выполнения войсками задачи следить за проявленным напряжением. Если войска после перенесенных трудов бодры и веселы, следовательно, предел не был перейден. Подготовка войск к напряженной работе имеет большое воспитательное значение, так как укрепляет волю, способность к самопожертвованию – одним словом, делает войска боеспособными. Переносящие во время мирной подготовки большое напряжение войска дают уверенность, что и на войне они окажутся на должной высоте. Таковы основные взгляды Конрада на боевую подготовку войск. Что же касается метода внедрения военных знаний в армию, то начальник австрийского генерального штаба отдавал все преимущества прикладному методу, широко его популяризируя во время своей долголетней деятельности на командных постах. Уже в молодые годы, увлеченный работами Верди-дю-Вернуа в этой области, Конрад внес прикладной метод в свою преподавательскую деятельность в стенах Военной академии, составил сборник задач по тактике и в дальнейшей своей службе, особенно в должности начальника генерального штаба, широко им пользовался при военных играх, полевых поездках и других занятиях с командным составом.

Изложенное нами выше о военных взглядах Конрада отнюдь не является исчерпывающим, и мы познакомимся в дальнейшем детальнее с этим полководцем наших дней.

Считаем необходимым пока остановиться на том обвинении, которое бросается известным уже Крауссом начальнику генерального штаба. Этот начальник Военной академии признает в Конраде лишь специалиста по

тактике, который хорошо изучил только эту сторону военного дела, а в стратегическом мышлении, если не был слаб, то, во всяком случае, не увлекался им и расценивал таковое с тактической точки зрения. Заниматься оперативной подготовкой армии Конрад не любил, да и не имел времени. Краусс говорит, что во время посещения Военной академии Конрад вяло слушал и разбирал вопросы оперативного характера, но как только дело касалось батальона или роты, начальник генерального штаба весь преображался, оживлялся, сам принимался руководить занятиями – одним словом, был в своей сфере.

Нет сомнения, что тактика мелких единиц, которой долгое время занимался Конрад как в преподавательской, так и в практической деятельности, была его коньком, но что область стратегии была также доступна ему в неменьшей мере, чем тактика, это свидетельствуют Людендорф, Бауэр, Крамон и другие его современники. Мы не видим особых промахов со стороны Конрада в его любви к тактике, так как в последней он проводил новые для его времени идеи. Если стать на точку зрения Краусса, то высшие начальники должны витать только в облаках стратегии. Не будем доказывать, что подобные полеты зачастую приводят к строительству воздушных замков, к выработке чистых теоретиков – это известно и без нас. Знать стратегию нужно, но и без тактики обойтись нельзя, да к тому же ныне тактика и стратегия так переплетаются в военном деле, что вносить какую-либо грань в их разделение по существу дела вредно. Увлечение выработкой в себе одного стратегического мышления, признание его главенствующим в голове старшего начальника наложило бы запрет на участие последнего в выработке новых тактических приемов и, следуя за Крауссом, мы должны бы это предоставить среднему комсоставу. Что это не так, показывает переживаемая нами действительность, когда «новой» ротой были заняты умы не одних комвзводов, комбатов и комполков, я и высших начальников. Так ныне это протекало во всех армиях. Правда, некоторые из современников считают это «унтер-офицерским» делом, но мы расцениваем его выше и относим к обязанностям любого из старших начальников. В этих видах упрек Краусса Конраду нами считается несправедливым, как и его уверение в ложном пристрастии Конрада в горной войне к высотам, в ущерб долинам, объясняемом Крауссом тем, что Конрад долго служил на итальянской (горной) границе и частенько, в качестве туриста, посещал горы. Без сомнения, известный уклад жизни сказывается и на путях, по которым идет мышление, по не в такой мере это было у Конрада.

Нужно сказать, что вопрос о «чистых тактиках» в подготовке командного состава армии является в наши дни злободневным. Как известно, командующий 2-й германской армией в Марнской операции Бюлов являлся ярким представителем «тактика-командира». Получив широкую известность в мирное время своей блестящей подготовкой корпуса на Ютеборгском плацу к «чисто тактическим» действиям, Бюлов был окружен ореолом будущего полководца, считаясь в германской армии серьезным кандидатом на пост начальника генерального штаба. Сначала тактика, потом стратегия – были его кредо, и он не мог понять, что тактика должна быть на службе у стратегии. Действительность современной войны жестоко покарала за такое умаление оперативного мышления не только самого Бюлова, но и всю германскую армию в сражении на Марне. Бюлов проявил себя хорошим тактиком и плохим руководителем операции. С его именем связана первая неудача германской армии, и немецкая литература осуждает этого отличного корпусного командира мирного времени.

Выше мы отметили, что в современной войне нет грани между тактикой и стратегией и что ныне между ними вводится оперативное искусство, окончательно стирающее какие-либо границы. В современной операции тесно переплетаются между собой стратегия и тактика.

Исходя из сказанного, мы приходим к выводу, что современный командир должен быть подготовлен хорошо как тактически, так и оперативно. Это минимальное, что нужно требовать от него. А. Свечин в своей «Стратегии» приходит к выводу: «как ни важны тактический требования, предъявляемые к высшему командованию, мы предостерегаем от увлечения тактическими специалистами на высоких постах, так как основная деятельность высшего командования имеет совершенно отличный характер» С этим положением, конечно, нужно согласиться, ибо, чем выше начальник, тем более он должен быть погружен в тайны этой военной дисциплины. Нам всем известен современный принцип «демократизации стратегии». «Солдат становится полководцем – говорит нам Людендорф. Для достижения дружной работы огромных масс на тянущихся сотни верст фронтах необходима серьезная стратегическая подготовка частных начальников… Командирам корпусов в обстановке маневренной войны сплошь н рядом приходится принимать ответственные решения, дающие операции тот или иной стратегический уклон…»

…»Необходимость усилий по поднятию уровня стратегического мышления комсостава всюду является признанной… Стратегия не должна являться латынью, делящей армию на посвященных и непосвященных». К таким справедливым выводам приходит Л. Свечин в своей «Стратегии».

Если стратегия, как учение о войне в целом, должна быть обязательно осознана высшим начальником, то стратегию театра военных действий оперативную деятельность войск, должны знать и понимать все командиры. Это должно ныне считаться основным требованием для командного состава.

На этом мы обрываем знакомство с Конрадом «в военном мундире», а познакомимся с ним, как с политическим деятелем, при чем снова предупреждаем, что не будем вдаваться в детали, а лишь установим вехи.

Бывший начальник австрийского генерального штаба не раз признаете и нам, что политической подготовки он не получил, и его взгляды на политику вырабатывались чтением главным образом исторической литературы. знакомством с историей национальностей монархии, знакомством на практике с жизнью этих национальностей в различных уголках государства, куда забрасывала служба Конрада, и, наконец, общением с политическими деятелями Дунайской империи.

Нужно учесть, что все это было, конечно, «легально», как и подобает для чиновника Австрии, а потому иная политическая литература и общение с иными политическими партиями, нежели с теми, кои были признаны государственной властью, для Конрада были недоступны. Да он и не стремился к изучению, считая их «опасными» для жизни государства.

Выйдя из господствовавшего буржуазного класса, Конрад всецело жил его интересами и всемерно отстаивал их в своей жизни и деятельности.

В своих суждениях о политике государства Конрад главным образом исходил из общегосударственных интересов, конечно, в том понятии. которое складывалось у него, хотя он и не раз заявляет нам, что был чужд политики, что со вступлением в должность он с неохотой должен был погрузиться в нее, что в глубине своей души он оставался «солдатом», т. е. аполитичным. Однако, бывший начальник генерального штаба живо интересовался политическими вопросами, внося в обсуждение элемент страстности и вызывая нарекания за это, вплоть до потерн места начальника генерального штаба и до просьбы не оказывать влияния на слабовольного министра иностранных дел Берхтольда. Политика широко захватывала Конрада.

Конечно, в своих политических взглядах он далек был от того, чтобы признать экономику «первичным» не только во внутренних отношениях граждан, но и во внешней политике, но и нельзя отрицать, что экономические интересы им не учитывались.

Конрад справедливо отмечает, что нельзя отчетливо говорить о внешней политике государства, не учитывая внутренней.

В последней начальник австрийского генерального штаба был прежде всего типичным и убежденным «носителем» идеи монархии Габсбургов, как целого и неделимого организма. В лоскутной монархии, по мнению Конрада, все лоскуты должны вдохновляться прежде и превыше всего идеей «государства», ставя на второй план свои национальные интересы. В понятии «государства», как в фокусе, должны были сосредоточиться нее стремления сынов Дунайской империи. Все центробежные стремления отдельных национальностей, всякие шаги социал-демократии – все это должно было быть урезано, как вредное для единства государства. Идеалом для Aвстpo-Венгрии должны были послужить Германия и Северо-Американские Соединенные Штаты, в которых различные народности уживались друг с другом, считая себя прежде всего «немцем» или «американцем».

В своем стремлении создать из Габсбургов «короля-солнце» Конрад шел даже дальше самих Габсбургов. Предлагая остановиться на твердом и решительном управлении конституционным государством, Конрад выдвигал диктатуру, видя в ней чуть ли не единственный путь для спасения монархии. Даже для Франца-Иосифа, застывшего после 1867 года в рампах конституционного дуализма, такие мысли начальника генерального штаба казались чересчур смелыми и ошибочными. Одним словом, Конрад являлся представителем крайне правых течений во внутренней политике на берегах Дуная. Нечего, конечно, говорить, что это учитывалось различными национальностями монархии и, например, венгры платили монетой злобы и недоверия представителю генерального штаба.

Мы боимся, что наше категорическое выявление ультра-централистских взглядов Конрада на государство может привести к выводу об отрицании им какой-либо автономии для различных национальностей, входивших в состав монархии. Спешим оговориться, что понятие об автономном управлении отнюдь не чуждо начальнику генерального штаба, но только и таких размерах, чтобы от этого не было ущерба для цельности и единства империи Габсбургов. Короче говоря, автономия признавалась Конрадом, по скорее, как неизбежное зло, нежели определенная политическая линия.

Должны отметить, что какого-либо вторжения извне во внутренние дела монархии Конрад, конечно, не признавал, до болезненности отстаивая самостоятельность государственной жизни Австро-Венгрии.

Более подробно о взглядах Конрада на внешнюю политику мы поговорим ниже, а теперь позволим себе набросать лишь концепцию их, дать итоги, как они мыслились самому начальнику генерального штаба.

После выхода Австрии в 1866 году из Германского союза, по мнению Конрада, ее «исторической» задачей являлось объединение западных и южных славян, приобщение их к европейской культуре. Под эгидой Габсбургов потомки монголо-татар – славяне, должны были воспринять высокую культуру, для чего необходимо погасить их ненависть к немцам и мадьярам, дабы возможно было образование сильного государственного объединения. Таким образом, культурное и экономическое развитие Австро-Венгрии требовало открытия путей на Балканы и могло только закончиться в Малой Азии.

Вот мышление Конрада в области внешней политики, и если мы вспомним изложенное нами в главе I о развитии этой политики в Австро-Венгрии к началу XX века, то, не делая ошибки, сможем зачислить начальника генерального штаба в стан «империалистов» дуалистической монархии.

Конечно, одной Австро-Венгрии такие задачи были не по плечу, нужна была поддержка, и таковая прежде всего мыслилась Конраду в лице Германии, союз с которой он считал альфой и омегой не только для себя, по и для министерства иностранных дел. От этого союза, по его мнению, выиграли обе стороны, и прочность его ничем и никогда не могла быть поколеблена.

Другое дело Италия. Чуть ли не от рождения воспылав ненавистью к этому вековому врагу Габсбургов, Конрад все время подогревал се и готов был стереть с лица земли это государство. Конечно, Конрад отдавал себе отчет, что Италия стояла на пути расширению Австрии на Балканах, но к этому примешивались еще личные отношения. Долго служа на итальянской границе, начальник генерального штаба близко столкнулся с так называемой итальянской ирредентой, которая и оставила глубокий след в Конраде. Мы уже выше отмечали, что сам по себе он был натурой, в которой ум не уравновешивал страсти, что он мог или любить, или ненавидеть. Вот это и сказалось ярче всего на отношениях к Италии. Раз зачисленная в списки врагов (нужно отметить, не без основания), Италия никогда уже не могла заслужить доверия начальника генерального штаба, и разгром итальянской армии был его заветной мечтой.

Другой союзник – Румыния, пользовался большими его симпатиями, так как он нужен был в войне с Россией, и на союзе с Румынией Конрад настаивал до тех пор, пока сама Румыния не склонилась на сторону Антанты.

Нечего говорить, что на путях к разрешению «исторической» задачи Австро-Венгрии стояла прежде всего Россия, которая также числилась в списке врагов и не только одной Австрии, но и Германии. Рано или поздно, но с Россией предстояло померяться оружием, и Конрад не верил поэтому ни в какие иные победы над ней, как только кровью.

Столкновение с Россией, с одной стороны, а с другой, – возможность военного конфликта Германии с Францией, при котором Австрия обязана была выступить на стороне своего союзника, и определяли всю европейскую политику Австро-Венгрии.

С этой точки зрении Конрадом расценивается как политика других европейских государств, так определяются линии для внешней политики Австрии.

Хотя начальнику генерального штаба и не по душе было разбираться в вопросах внешней политики, однако, он пристально следил за ними во всех государствах не только Европы, но и Азии, поскольку они имели то или иное отношение к общим направляющим линиям внешних сношений Австро-Венгрии.

Мы обещали не углубляться в настоящей главе в этот вопрос, а потому обрываем его и переходим к иным сторонам личности Конрада.

Должность начальника генерального штаба приводила его а общение с многими людьми как Дунайской империи, так и за се пределами.

Подчиненный непосредственно высшей государственной власти в лице Франца-Иосифа, Конрад в сношениях с ним выявлял всегда верноподданические чувства, которые не были напускными, а вытекали из убеждений Конрада в достоинствах и правах монархического принципа, как формы правления. Всегда корректный, дисциплинированный и строго соблюдающий весь сложный этикет венского двора, начальник генерального штаба, однако», не стеснялся выражать открыто свои мнения, хотя бы они и были не по вкусу Габсбургу. Конрад сам рассказывает, как порой, при чтении его докладов, бесстрастное лицо Франца-Иосифа кривилось от гнева, в нем было видно сильное возбуждение, но старый император умел владеть собой, привыкнув часто выслушивать горькую правду, и доклады кончались без особых инцидентов. Даже последний доклад Конрада перед увольнением его в 1911 году от должности из-за разногласий с министром иностранных дел, прошедший под знаком «немилости», как выражается Конрад, и тот не оставил особого следа в отношениях этих двух людей. Для нас неважно высокое благоволение Франца-Иосифа к Конраду, но мы считаем своим долгом отметить самостоятельность последнего, по природе царедворца, в условиях средневекового этикета мрачного венского двора. Немногие из современных Конраду государственных мужей обладали таким гражданским мужеством.

Последнее находило у начальника штаба гораздо больше испытаний и общении с наследником Францем-Фердинандом, характеристика которого нами дана выше. Облеченный властью армейского инспектора, а в случае войны – вероятный главнокомандующий, Франц-Фердинанд считал своей обязанностью входить во все детали подготовки страны к обороне.

Ценя вначале Конрада, как выдающегося военного, способствуя назначению его начальником генерального штаба, Франц-Фердинанд скоро начал отходить от своего будущего начальника штаба на войне. Два резких инцидента между Францем-Фердинандом и Конрадом, в одном из которых последний был заподозрен в непочтительности к высокой особе наследника и в отсутствии надлежащей для католиков богомольности, а во втором и стремлении затушевать перед Вильгельмом персону наследника, еще более способствовали охлаждению этих двух людей.

Самостоятельному Конраду приходилось лавировать между двумя «самостоятельными» правителями народов Дунайской империи и, конечно, такое плавание не всегда было без штормов и почти близилось к аварии. Нет сомнения, что со смертью Франца-Иосифа Конрад безусловно потерпел бы кораблекрушение, что действительно и произошло в 1917 году с приходом к власти Карла.

Выдержанный в придворном этикете, Конрад сносил обиды повелителя, но не сходил со своей дороги и порой упорно проводил перед Францем-Иосифом свои предложения, касающиеся даже деятельности самого наследника.

По обычаю, не одного венского двора, за этими двумя высокими фигурами стояли их начальники личных канцелярий, оказывавшие большое влияние на проходившие через них дела. Сии обычаи были свойственны и Петербургу.

Волей-неволей поддерживая с этими посредниками хорошие отношения, используя их для предварительной ориентировки не только в направлении тех или иных дел, но, пожалуй, даже в разведке того или иного настроения у высоких Габсбургов, Конрад, однако, сознавал весь вред подобных институтов и откровенно об этом докладывал Францу-Иосифу. Ему же Конрадом лично представлялись наиболее важные доклады по плану войны, а Франц-Фердинанд получил категорический отказ от начальника генерального штаба на просьбу посвятить в план войны начальника личной канцелярии наследника. Конрад был непреклонен.

Далее чаще всего начальнику генерального штаба приходилось сталкиваться с общеимперским военным министром, министром иностранных дел и затем с другими министрами государственной машины Австро-Венгрии. В общении с этими людьми, ставившими порой Конрада на роль простого военного консультанта, начальник генерального штаба и вел тот непрерывный бой, о котором мы упоминали выше. Настойчивый в своих требованиях, стремившийся во что бы то ни стало провести свои взгляды на те или иные вопросы, Конрад не стеснялся вступать не только в жестокий словесный турнир, по свидетельству Краусса, но даже не виделся с военным министром, которому до некоторой степени также был подчинен. Здесь фигура Конрада вырисовывалась во весь рост – «самостоятельность» – был лозунг для этого «полубога» с берегов Дуная, предпочитавшего пасть в борьбе, но не сделать уступки своим врагам. Нет сомнения в том, что как бы ни были справедливы требования начальника генерального штаба такие отношения с равными ему, но власть имущими лицами, создавали еще большие трения в военной машине, за рулем которой стоял Конрад.

Неответственный перед представительными учреждениям государства, начальник генерального штаба входил в общение с политическими деятелями страны постольку, поскольку последние считали нужным по службе или из дружеских отношений обращаться к Конраду. Конечно, при таких условиях начальник генерального штаба погружался в недра политики в направлениях, соответствовавшим его личным взглядам, был далек от иных партий и группировок, считая их враждебными цельности монархии и, будучи страстной натурой, зачислял их в сонм врагов.

Поддерживание военных и политических связей Конрадом не ограничивалось пределами одной Австро-Венгрии, но выходило и за них. Прежде всего необходимо отметить частое личное общение и переписку с начальником германского генерального штаба, свидания с начальниками итальянского и румынского генеральных штабов. Наконец, личное общение с Вильгельмом, румынским Карлом, канцлером Бюловым и другими политическими фигурами Германии, а также Румынии вводило Конрада в широкий круг творцов политики Европы начала XX столетия. Со всеми из указанных лиц начальник австрийского генерального штаба был прямолинеен в своих политических и военных предложениях и пользовался среди них известным авторитетом, расцениваемый в то же время, как представитель военной партии Дунайской империи.

Выше нами отмечались отрицательные качества Конрада, а именно: его неумение выбирать людей и образование вокруг себя интимного кружка. Сам Конрад открывает нам, что в отношениях с подчиненными он предоставлял полную свободу в работе, поощрял каждое проявление инициативы и требовал от своих помощников тщательной, детальной и энергичной работы. Позднейшее наше знакомство с его ближайшими помощниками до некоторой степени подтвердит эти доводы начальника генерального штаба, хотя незнание людей было и оставалось его коренным недостатком.

Нами также было приведено распределение служебного дня Конрада и его мысли по поводу ухода с поста начальника генерального штаба, которые говорят о том, что его личная жизнь отличалась замкнутостью, посещением родных и небольшого круга знакомых. Для веселой Вены того времени такой образ жизни начальника генерального штаба мог считаться аскетическим, тем более, что ему отнюдь не следовали хотя бы министр иностранных дел и иные представители военной и гражданской машины управления, не говоря уже о рядовых работниках того же генерального штаба. С одной стороны, такой аскетизм Конрада нужно объяснить его характером, а с другой, – в достаточно большей мере, конечно, самой службой, усложняемой к тому же бюрократизмом, свойственным империи Габсбургов. Этим мы и ограничим вторжение в личную жизнь начальника генерального штаба, пусть она останется его частным делом.

Наша попытка обрисовать образ Конрада оказалась многоречивой и может быть даже излишне подробной. Мы сожалеем об этом, но не считаем возможным прервать хотя бы поверхностное знакомство с этой личностью, не сделав вывода, что же представляет собою этот человек.

Глава V

Тени прошлого

Трудность оценки Конрада. – Обращение к классикам и истории. – Шлиффен о полководце. – «Открытие начальника штаба». – Причины «пессимизма» Шлиффена. – Энгельс о гениальных полководцах. – «Коллективный» полководец. – Начальник генерального штаба – скрытый главнокомандующий. – Наполеон о полководце. – «Равновесие ума и характера». – Смелость. – Моральная храбрость. – Работоспособность полководца. – Мысли Клаузевица о полководце. – «Сплав духа с умом». – Место главнокомандующего в правительстве. – Мольтке о полководце и начальнике штаба. – «Полная свобода» полководца, «ответственность» его «перед богом и своею совестью». -Армия – фокус всей жизни государства. – «Полководец» Франции в понятии 70 годов XIX столетия. – «Полководец» но Шлиффену. – Бернгарди о полководце. – Школа Леваля. – Русские взгляды на полководца. – Гинденбург и Людендорф в рассуждениях о самих себе.


Познакомившись в предыдущей главе с начальником австро-венгерского генерального штаба Конрадом и распростившись с ним, мы начинаем разбираться в полученных впечатлениях, которыми и намерены поделиться, злоупотребив терпением перелистывающего эти страницы.

Сделать оценку соответствия Конрада посту начальника генерального штаба очень трудно. Мы отказываемся взять эту смелость на себя и позволим перебрать в своей памяти то, что говорят классики о людях, которые занимали или должны занимать столь высокие посты. Конечно, перебирать всех классиков по затронутому вопросу мы но собираемся– это заняло бы много места, да и отвлекло бы в сторону.

Наше намерение простирается не дальше того, чтобы наметить отправные данные дли суждения о такой крупной личности, как начальник генерального штаба. Мы берем заранее извинение, что напомним несколько истин, которые и без нас отлично известны читателю.

В своей статье «Полководец» Шлиффен говорит, что «Война является лишь средством политики. Чтобы это средство оказалось действительным, нужна подготовительная работа государственного человека… Следовательно, полководец должен быть и выдающимся государственным человеком, и дипломатом. Кроме того, он должен иметь в распоряжении те огромные суммы, которые поглощает война».

«Удовлетворить всем этим требованиям может только монарх, который располагает совокупностью всех средств государства. Следовательно, – приходит к выводу Шлиффен, полководец должен быть монархом».

Однако, наступил кризис в наличии полководцев-монархов, и он остро сказался тогда, «когда на троне наследственной монархии оказались лица, не считавшие себя способными или призванными стать во главе войска и все же хотевшие или долженствовавшие вести войну. Они оказались вынужденными доверить одному из генералов выгоднейшую прерогативу монарха. Обойтись без затруднений было нелегко. Генерал должен побеждать. Но если он побеждал слишком часто и выявлялся полководцем, то достоинство монарха оказывалось в опасности… Угроза этого соперничества уже однажды вложила в руки Саула копье, чтобы пригвоздить конкурента к стене».

Выход наметился в 1813 году, когда при одном из командующих союзных армий, действовавших против Наполеона, оказался дельный начальник штаба. «Этот полководческий дуумвират добился самостоятельности, увлек за собой вождей остальных армий и сделал возможным поражение непобедимого, но уже стареющего мирового завоевателя».

«Открытие роли начальника штаба, – по мнению Шлиффена, – привело к восстановлению положения: „король является предводителем на войне“. Монарх больше не выступает в поход зрителем, являющимся помехой для генерала, назначенного главнокомандующим, а сам берет на себя роль полководца, но имеет при себе начальника штаба, который ему докладывает обстановку и вызываемые ею требования». Говоря о разрешении полководческой проблемы в Пруссии, Шлиффен указывает: «в 1866 году король сам возглавляет созданную им же его собственную армию. При нем находятся политик и начальник генерального штаба. Ни один из этой тройки не соединяет. в себе всех данных, требующихся для полководца: но каждый обладает в большем или меньшем количестве теми качествами, которые создают полководца, и имеет возможность дополнять остальных двух».

Так Шлиффен рисует нам зарождение начальника штаба, как одной из составных частиц общего целого, именуемого полководцем. На сцену мировой истории выдвигается принцип расчленения полководца, система триумвирата, которая в наши дни переходит в систему коллективного управления.

Выше нами была брошена фраза, что начальника генерального штаба в мирное время необходимо рассматривать, как будущего главнокомандующего. Считаем себя обязанным это пояснить.

Редакция к «Стратегии в трудах военных классиков», в которой помещена цитированная нами выше статья Шлиффена, предлагает: «уметь читать между строк и понимать, что Шлиффен насмехается над фатализмом, видит бессилие монархов справиться с лежащими на них задачами, боится за тот замещающий полководца комитет из Вильгельма II с его слабым политическим советником и Мольтке-младшим, которому придется осуществлять составленный ими план войны. Значение личности не исчезает в полководческом коллективе, – хотя один из его членов должен быть отмечен печатью гения. Шлиффен его не видит ни у кого из своих заместителей – и глубокий пессимизм проникает всю статью».

Последовав советам редакции, мы углубились в чтение между строк, которое нам кое-что подсказало. Статья «Полководец» написана Шлиффеном уже в отставке, в которую он ушел не по своей воле, и ясно, что известную долю пессимизма сего автора нужно отнести к горечи оставшегося не у дел вельможи. Выше этого он и не поднялся, выискивая причины появления триумвирата, которые заключались главным образом в опасении Вильгельма II, как бы, читая между строк, гений Шлиффена не составил ему конкуренции и не заставил подражать Саулу. Мы охотно признаем опасения Шлиффена быть пронзенным библейским копьем, но все же причины расчленения полководца видим не в этом, а в самой сущности войны, которая есть не что иное, как общественно историческое явление, задевающее все стороны жизни.

При современных условиях полководец, сколько ни стой «перед алтарем Ваала», посвящаясь в полководцы; или не похищай «священного огня», подобно Наполеону, «сыну революции, который, как второй Прометей, сам похитил огонь с неба», как пишет об этом Шлиффен, все же полководцем в старом его понимании с единоначалием, как необходимым атрибутом, не сделается.

В этих видах мы бы не рекомендовали каждому честному гражданину становиться на пути, рекомендуемые Шлиффеном. Говоря о том, что: «вооружение, состав, организация, тактика и стратегия прежде всего зависят от достигнутой в данный момент ступени развития производства и от путей сообщения», – Энгельс приходит к убеждению, что «не свободное творчество разума» гениальных полководцев действовало в этом направлении преобразующим образом, но изобретение улучшенного оружия и изменение солдатского материала; влияние гениальных полководцев, самое большее, ограничивается тем, что приспособляет ведение борьбы к новому оружию и новым борцам». Вот чем определяется влияние отдельной личности, полководца, в чисто военном деле, не говоря уже о том, что война не охватывается одной стратегией или тактикой.

С развитием экономической жизни страны такое разложение личности полководца, превращение ее в коллектив, должно было наступить неизбежно. Оно пришло с первых же лет мировой войны, когда даже триумвират оказался несостоятельным, а не только какой-либо похититель полководческого огня. Подобные личности пытались занять всецело своей персоной место «современного полководца», как, например, Людендорф, и были сброшены оттуда ничем иным, как той же экономической силой.

Таким образом, мы не намерены трактовать главнокомандующего, как полководца библейских времен, а понимаем его в современных условиях, как одного из членов коллектива, руководящего войной.

Считаем ясным без доказательств, что этот коллектив создается отнюдь не для ширмы, скрывающей гений главнокомандующего, а для действительного руководства войной, и как бы ни иронизировал Шлиффен над современным ему комитетом, таковой был естественной необходимостью. Раз это так, то думается, что гениальность может быть присуща каждому из членов коллектива, а не одному только его военному представителю. Если признать, что гений вошел в Мольтке-старшего, то по справедливости должны указать, что и Бисмарк оказался замешанным в похищении с неба огня, только но военного, а дипломатического, вследствие чего и оказался в состоянии померяться силами с таким «полубогом» как начальник германского генерального штаба.

В триумвирате, который перед войной был признан законной формой управления, по установившемся понятию, все же роль полководца, главнокомандующего, должна была составлять принадлежность монарха или того лица, преимущественно из представителей династии, на которое будет возложено командование вооруженными силами во время войны. Таким образом, на время последней начальник генерального штаба являлся снова ничем иным, как начальником штаба, но не главнокомандующим, и только во Франции и Италии он становился им фактически. Однако, при главнокомандующем-императоре, одновременно представлявшем собою наивысшую гражданскую власть, роль начальника штаба значительно менялась, переходя от преподания советов к фактическому руководству операциями. В мирное же время, когда гражданская жизнь еще более отвлекала будущего верховного главнокомандующего от военных дел, единственным фактическим ответчиком за последние являлся начальник генерального штаба, как должностное лицо, ведающее и отвечающее за подготовку страны к обороне.

Будучи, таким образом, вторым главнокомандующим, а во Франции и фактическим на время войны, начальник генерального штаба должен был обладать всеми качествами, необходимыми для полководца, так как работа в условиях подготовки войны требует тех же умственных и моральных сил, как и во время ведения боевых операции. На этом основании мы сравнили начальника генерального штаба с будущим главнокомандующим и, рассматривая последнего с теоретической стороны, будем относить изложенное в равной мере и к начальнику генерального штаба.

Есть в наше время военные исследователи, кои начинают свою работу с древнейших времен военной истории и доходят до «рациональной» стратегии. Мы боимся последовать их примеру, ибо «к сожалению, писатели очень склонны ссылаться на события древних времен», говорит Клаузевиц. «Оставим в стороне вопрос, какую роль играет тут тщеславие и шарлатанство; с своей же стороны, не видим в большинстве честного желания убедить и поучить, а потому считаем все подобные намеки не более, как узорчатыми заплатами, наложенными на вопиющих прорехи», поучает философ войны. Поэтому, оставив в покос Ганнибалов, Александров Македонских и других прославленных полководцев древности. обратимся к сему сорту людей ближайших нам времен.

Начнем с «сына революции» – Наполеона, который был обвинен Шлиффеном в таком преступлении, как в похищении «священного огня». Приводить все мысли маленького капрала о полководце мы отнюдь не собираемся, ибо отвлеклись бы слишком в сторону, а потому ограничиваемся лишь основными.

Несмотря на столь удачно совершенное, по мнению Шлиффена, посвящение в полководцы, Наполеон, однако, не сознавался и говорил: «Война – дело серьезное, в котором можно умалить свою репутацию и значение своей страны. Если быть рассудительным, то надо сoзнать и уяснить: создан ли я для войны или нет». Очень хороший совет не только для генералов наполеоновской эпохи, но и для наших дней.

Похитив огонь, Наполеон не думал отрицать значение «гения» в полководческом искусстве, но на одинаковую ступень ставил и опытность.

Дорога в полководцы, по мнению Наполеона, открыта не для одних только гениев, но и для людей, которые подзаймутся военной историей и из нее познают сущность войны. «Познание высшей стороны войны приобретается только опытом и изучением истории войн, веденных великими полководцами», учит маленький капрал. Однако, история дает лишь отправные данные для познания войны, а отнюдь не готовые рецепты. «В книгах пишут, что Фридрих или Наполеон смолоду изучали походы Цезаря и Евгения и тем подготовили себя к своему великому призванию полководца. С точки зрения науки, – говорит Шлихтинг в своем труде „Основы современной тактики и стратегии“, – подобная басня не выдерживает никакой критики. Великие деяния этих военных люде конечно, могли воспламенить воинственно настроенную фантазию таких читателей, но едва ли они послужили пригодными основаниями для их собственных подвигов».

Так или иначе, но известный массаж для ума Наполеон безусловно признавал необходимым, а такие области военного дела, как «тактики, перестроения, инженерные и артиллерийские науки», предложил изучать по учебникам, «как изучается геометрия», т.е. наука точная. В полководце основным свойством им считалось равновесие ума и характера. «Первое качество, возвышающее генерала над посредственностью, есть равновесие ума и характера, или мужества. Что же касается характера и ума, то они должны представлять собою квадрат. Если преобладает в нем мужество, то он во исполнение своих соображений ошибочно пойдет далее своих намерений; и, наоборот, ему не достанет предприимчивости и смелости для проведения планов своих действий, когда ум его господствует над характером или мужеством». В другом месте Наполеон указывает: «первое качество главнокомандующего – обладать холодным рассудком, способным к восприятию правильных впечатлений, неспособным никогда разгорячаться или помрачаться, подвергаться опьянению от хороших или дурных вестей».

К тому, что мы уже высказали о равновесии ума и характера, добавим слова самого Наполеона: «Я убежден, что для того, чтобы быть хорошим генералом, надо не только иметь большой талант, но также большие знания. Глазомер и быстрота решения у великих полководцев доказывают только, что они необычайно близко освоились с необходимыми им знаниями».

Умственное развитие полководца, по мнению Наполеона, должно быть выше, чем обыкновенных боевых начальников. По этому поводу Наполеон пишет своему брату: «Ваше письмо слишком умно, чего не нужно на войне, где необходимы точность, сила характера и простота». Не будем забывать, что это относилось к генералу времен Наполеона, но в наши дни и для подчиненного начальника, кроме указанных качеств, на войне необходимо умственное развитие, ибо, по словам Людендорфа, ныне «солдат становится полководцем».

Необходимым качеством полководца Наполеон признавал смелость и указывал, что все войны, веденные великими полководцами, изобличают это в последних, но смелость полководца, конечно, иная, чем смелость рядового боевого начальника. «Храбрость у главнокомандующего, говорил он, различна от храбрости начальника дивизии и от храбрости капитана гренадерской роты». Для полководца Наполеон требовал такой храбрости, «которая в неожиданных случаях не стесняет свободы ума, соображений и намерений». Известно, какой личной храбростью отличался Мюрат. «Всю жизнь он провел в войнах, он герой, хотя и ограниченный человек», говорил про него Наполеон, и в письме к жене Мюрата отмечал: «Ваш супруг очень храбр на поле сражения, по слабее женщины или монаха, когда не видит неприятеля. У него нет совсем моральной храбрости». Наличие этой моральной храбрости и должно отличать истинного полководца.

Полагаем, что незачем напоминать о том, какой работоспособностью обладал сам Наполеон, как было занято его время почти одними служебными делами. В этом отношении маленький капрал оставил нам достойный подражания образец, заявляя: «Если кажется, что у меня на все имеется готовый ответ и ничто меня не захватывает врасплох, то это следствие того, что прежде, чем что бы то ни было предпринять, а долго обдумываю и предусматриваю все, что может произойти. Это не гений мне внезапно, по секрету, подсказывает, что я должен сказать в обстоятельствах, которые для других являются неожиданностью; нет, это есть результат моего образования и моих размышлений. Я всегда работаю».

Этим маленьким знакомством со взглядами полководца, бороздившего Европу по разным направлениям, мы позволим себе ограничиться, и обратимся теперь к его современнику, противнику по оружию, а затем философу войны – Клаузевицу.

Трудно в сжатом виде дать облик полководца в обрисовке его Клаузевицем, необходимо проникнуться взглядами этого человека вообще на деятельность военную, чтобы верно схватить его мысли о полководце, а потому мы не даем гарантии в безошибочном толковании положений философа войны.

«Для отличной деятельности на войне требуется снизу и до верху особого рода гений. Впрочем, история и потомство признают гениями только тех, которые блестели в первом ряду в звании полководцев», говорит Клаузевиц и о6ъясняет это: «причина та, что требования от ума и духа тут действительно сразу сильно возрастают».

Таким образом, гениальность, по мнению Клаузевица, должна быть свойственна каждому военному, да и не только военному, так как «каждого особого рода человеческая деятельность требует особых свойств душевных и умственных, иначе она не может быть доведена до артизма (искусства). Где свойства эти высказываются в особой степени и заявляют о себе действиями необычайными, дух, их вызвавший, называется гением».

Под словом «гений» Клаузевиц подразумевает «очень высокую способность ума (духа), направленную к известному делу» и «для того, чтобы уразуметь суть его, необходимо включить и иметь в виду всю совокупность сил умственных и душевных, направленных к военной деятельности. Всю сумму их следует считать сутью военною гения. Мы сказали всю совокупность, всю сумму, потому что военный гений но вмещается в одном лишь проявлении души. Гений не есть просто высшая степень одностороннего таланта; он, напротив того, состоит из гармонического сочетания различных сил, из коих иная может первенствовать, но ни одна не должна стать поперек другим».

Указав на то, что «для высшего военного гения требуются большие умственные силы», что у него «уму, так сказать, приходится стоял» под ружьем без срока и отдыха», что «война требует выдающихся умственных способностей», философ войны сейчас же отмечает: «война – это область опасности, а потому отвага будет первенствующим достоинством воина».

«В состав сложной атмосферы, в которой живет и вращается война, входят четыре начала, а именно: опасность, телесное напряжение, неизвестность и случай. Понятно, что требуется немало сил душевных и умственных для того, чтобы с успехом подвигаться в столь отягощающей стихии. Силы эти, смотря по видоизменениям обстоятельств, среди коих они проявляются на войне, именуются энергией, твердостью, уверенностью, силой души и силой характера».

Все эти качества, необходимые для всякого военного вообще, для полководца необходимы в особенности, так как «требования от ума и духа тут действительно сразу сильно возрастают».

«Для того, чтобы блестяще довести до желанного конца целую войну или хотя бы одну кампанию, необходимо глубоко вникнуть в высшие государственные соотношения. Война и политика сливаются тут вместе и полководец становится мужем государственным» – к таким выводах приходит философ войны и утверждает: «что полководец делается государственным мужем, но все же должен оставаться и полководцем. Он, с одной стороны, обнимает все государственные соотношения и, с другой, – вполне сознает, чего именно может достигнуть доверенными ему средствами».

«Тут встречается чрезвычайное разнообразие всевозможных соотношений, приходится принимать в расчет многие неизвестные величины и мерять их только законом вероятности. Если полководец не способен схватить все это своим умом, то ему никак не сладить с путаницею всевозможных воззрений».

«От высших сил душевных требуется тут такая цельность, такая способность решать вопросы, которые обыкновенный ум с трудом только добывает на свет ценой изнуряющей работы. Но и эта высшая деятельность ума, этот взгляд гения, не оставит следа на скрижалях истории, если не будет поддержан силой души и характера».

«Одно сознание истины бессильно, чтобы подтолкнуть на дело; от знать далеко до хотеть, почти также далеко, как от знания до уменья; можно сознавать положение и все-таки не решиться на дело; точно также можно знати, что надо действовать, и все-таки не уметь взяться за дело. На дело подталкивает чувство. Самым надежным двигателем будет, если так можно выразиться, сплав духи с умом, с которым мы познакомились выше под наименованием: решимости, твердости, устойчивости и силы характера».

«Если бы в заключение поставить вопрос, – говорит Клаузевиц, – какого рода ум более всего соответствует военному гению, то мы, опираясь на суть дела и опыт, ответим, что вверяли бы судьбу наших братьев и детей, честь и целость отечества скорее уму пытливому, чем творческому, скорее о6ъемлющему, нежели односторонне изучающему, наконец, предпочтем холодную голову горячей».

Очертив те умственные и душевные качества, которые требуются от полководца, Клаузевиц, однако, требует развития знания войны: «Всякое человеческое занятие требует предварительного запаса известных представлений; но эти представления в большинстве не врождены человеку, и приобретены им, составляя его знание».

«Представления будут неодинаковы, приноравливаясь к должности начальника; в низших ступенях они касаются предметов более мелких ограниченных; на высших-более крупных и обширных. Бывают полководцы, которые не блистали бы во главе каваллерийского полка; бывает и обратно».

«Оставив даже в стороне трудности, которые побеждаются отвагой, утверждаем, что и работа умственная проста и легка только в низших ступенях; но трудность усиливается в высших, так что умственная „работа главнокомандующего принадлежит к самым трудным, какие когда-либо задавались человеческому разуму“.

Далее Клаузевиц определяет размер знаний для полководца. По его нению, «полководцу нет надобности быть ни ученым, ни историком, ни публицистом, но ему должна быть знакома и верно им оценена высшая государственная жизнь, господствующее направление, затронутые интересы, насущные вопросы и действующие лица. Нет надобности, чтобы он был большим наблюдателем, способным разбирать человеческие характеры до мельчайшей тонкости; но он должен знать нрав, способ мышления, достоинства и недостатки тех, коим ему придется приказывать. Полководцу нет дела до устройства повозки, запряжки орудия; но он обязан верно оцепить успех марша колонны войск при различных обстоятельствах. Все эти познания не могут быть добыты насильственно, путем научных формул; они вырабатываются единственно созерцанием дел и верной оценкой наблюдаемого в жизни, когда на то хватает врожденного таланта».

«Итак, особое свойство знания, требуемого для высокой военной деятельности, заключается в том, что оно приобретается созерцанием, т.е. изучением и размышлением, но только при условии особого рода таланта. Однако, знание приобретается не одним только созерцанием и изучением, но и жизненным опытом, путем того же таланта, душевного инстинкта, который из-под внешних жизненных явлений умеет добыть везде дух всякого дела, подобно тому, как пчела добывает мед из глубины цветочных лепестков».

«Итак, – заключает философ войны, – нет никакой надобности прибегать ко лжи, или убогому педантизму для того, чтобы спасти духовное достоинство военной деятельности. Ограниченный человек никогда не был отличным полководцем, но случается весьма часто, что служившие с большим отличием на низших ступенях, на высших оказались ниже посредственности, потому именно, что не хватало им духовных способностей».

«Тот, кто должен управлять войной, обязан изучить только то, что касается войны. Последний вывод неизбежен, всякий же иной не заслуживает доверия», -говорит Клаузевиц и далее выясняет, что при анализе средств теория войны идет настолько далеко, насколько необходимо выяснить влияние этих средств при употреблении их в дело.

«Дальность боя и действие огнестрельного оружия весьма важны в смысле тактики; но устройство самого оружия вовсе ее не интересует, хотя эффект оружия и основан ни его конструкции. Военачальник не занимается изготовлением средств; он не распоряжается серой, селитрой, углем и металлом для изготовления оружия и пороха; он получает все нужное в готовом виде; как само оружие, так и его действие, для него величины уже данные. Стратегия пользуется картами, не задаваясь тригонометрическими измерениями. Она не занимается вопросами, как должно быть устроено и управляемо государство; как должен быть воспитан народ для того, чтобы обеспечить военные его успехи. Теория берет государство с его учреждениями и отношениями такими, какие они есть на деле; она только указывает встречаемые важные особенности, которые могут оказать на войну заметное влияние».

Указав на упрощение таким путем области военных знаний, Клаузевиц продолжает: «Для подготовки армии, способной вступить в поле и успешно действовать на войне, требуется масса познаний и уменья; но все это действует еще до применения на войне, сливаясь в немногие крупные результаты точно также, как различные притоки в одну большую реку; доходящую до моря».

Упростив познание войны, философ ее убеждает нас, что «только этим способом можно понять, почему именно так часто оказывались на войне замечательными начальниками и даже полководцами люди, деятельность которых до того обращена была на совершенно иное. Это же выясняет, почему отличные полководцы никогда не выходили из рядов многоведающих, а тем менее из ученых офицеров; они, напротив того, в прежнем своем положении не отягощались излишним бременем знания. Потому справедливо издевались над теми смешными педантами, которые воспитание будущего полководца полагали необходимым, или хотя бы полезным, начинать с изучения всех мелочей».

Мы считали себя обязанными познакомить с этими суждениями Клаузевица, так как ниже приводимые нами теории других авторов будут несколько иные, да и современное представление о полководце несколько разнится от указанного Клаузевицем. Для главнокомандующего наших дней нельзя откидывать те знания, которые не включал в стратегию Клаузевиц как из общеизвестной жизни, так и из области техники. Философ войны стремился к тому, чтобы не перегружать мозг полководца знаниями; которые не имеют прямого касательства к войне. С этим можно согласиться и теперь, но раз, по его же словам, «война расплывается во все почти стороны, не находя себе определенных рубежей» и если полководец должен охватить «государственную жизнь», «господствующее направление», «затронутые интересы» и т. д., то в наши дни его знания должны также «расплываться во все стороны», но только «находить определенные себе рубежи», не погружаясь в мелочи, а особенно в педантизм учености. Полагаем, что в этом не расходимся с почтенным стариком, ибо он сам утверждает, что каждой исторической эпохе должно отвечать свое военное искусство, а историческая эпоха определяется нами ничем иным, как известной ступенью развития производительных сил. Без понимания этого развития и происходящих из него изменений в жизни общества вообще и в военном деле в частности полководец в наши дни отнюдь не может почитаться таковым и едва ли даже будет «блистать во главе кавалерийского полка».

Чтобы покончить со взглядами Клаузевица на роль полководца, мы должны остановить внимание на нижеследующем.

Говоря, что «военное искусство в высшей своей точке становится политикой, но политикой, заменяющей дипломатическую переписку кровяными сражениями, – Клаузевиц указывает: Опираясь на изложенное, утверждаем, что было бы неосновательно и даже вредно такое подразделение, по коему крупное военное событие или план для него не могли бы подвергаться чисто военному обсуждению, точно также не имеет смысла как это делают кабинеты) привлекать к обсуждению людей военных с тем, чтобы они дали свое чисто военное заключение. Но еще бессмысленнее то, если полководцу передадут имеющиеся боевые средства с тем, чтобы он, сообразуясь с ними, составил для войны или кампании план чисто военный. Да и постоянный опыт учит, что несмотря на большое разнообразие и развитие нынешнего дела войны, главные его направляющие всегда назначались кабинетами, т.е. ведомством, технически говоря, не военным, а только политическим. Это вполне соответствовало природе дела».

Считая необходимым, «чтобы правящие политическими сношениями в известной мере понимали дело военное», Клаузевиц далек от того, «чтобы полагать, что лучшим государственным министром будет зарывшийся в бумагах военный или ученый инженер, или даже дельный в поле военный; а именно, в тех случаях, когда сам монарх не есть вместе с тем свой государственный министр. Точно также не полагаем, чтобы главным долгом монарха было знание военного дела. Главное тут – крепкая светлая голова и сильный характер, что же касается до понимания военного дела, то можно его пополнить так или иначе».

Одно из таких средств и рекомендуется Клаузевицем: «Там, где муж государственный не соединен с военным в одном лице, – остается одно хорошее средство, а именно: сделать главнокомандующего членом кабинета для того, чтобы он мог участвовать в главнейших его действиях; но это в свою очередь возможно тогда только, когда кабинет, т.е. само правительство, находится близко поля действий для того, чтобы решать дела без заметной потери времени». Но Клаузевиц предостерегает: «Весьма опасно присутствие в кабинете другого какого-либо военного, вместо самого главнокомандующего. Редко поведет это к здравым, дельным мероприятиям».

На этом мы кончаем с личностью полководца, как она обрисована признанным полководцем-практиком Наполеоном, и его современником – философом войны Клаузевицем. Оба они трактуют определенную эпоху военного искусства, на закате которой их образ полководца уже начал, как мы видели выше, превращаться в дуумвират – полководца и его начальника штаба, а затем, с появлением на сцену истории Мольтке и Бисмарка, в триумвират, дошедший до наших дней.

С именем Мольтке-старшего у нас связано представление о переходе в управлении от единоначалия к триумвирату. Однако, если вдуматься в положения германского фельдмаршала, то окажется, что «коллективное» управление им признавалось лишь, как жестокая необходимость. Полководец, по мнению Мольтке, должен обладать полной мощью единоличного решения, а так как «к сожалению» в военное дело вторгается политика, то истинным полководцем может быть только монарх. Вот концепция суждений Мольтке о «коллективном» управлении и роли в нем полководца.

Чтобы не быть голословными в этих утверждениях, мы обратимся к самому Мольтке.

«Бывают полководцы, не нуждающиеся в совете, которые все взвешивают и решают самостоятельно; окружающим надлежит только исполнять их предначертания. Но это звезды первой величины, появляющиеся едва ли в каждом столетии, – говорит фельдмаршал, и продолжает так: в большинстве случаев полководец не пожелает обойтись без совета лиц, способных, в силу своего образования и опыта, оценивать обстановку верно. Но из всех мнений только одно должно приобрести решающее значение».

«Главнокомандующему должно быть предложено на собственное благоусмотрение только одно это мнение и лишь одним уполномоченным на это лицом. Пусть полководец выберет его не по списку старшинства, а руководствуясь полным личным к нему доверием».

Решительно восставая против различных советов при главнокомандующем, Мольтке говорит: «Самым несчастным полководцем, однако, является тот, который имеет над собой еще контроль, когда он должен давать отчет по первому требованию о своих предположениях, планах, и намерениях: этим контролем является представитель высшей власти и главной квартире или же телеграфная проволока в тылу».

«При такой системе должна разбиться всякая самостоятельность. всякое быстрое решение, всякий смелый риск, без которого нельзя вести ни одной войны. Только полководец с полной мощью может принять смелое решение».

«Издали опасно давать даже хорошие приказания. Если при армии нет высшей военной власти, то полководец должен иметь полную свободу действий. Нельзя вести войну, сидя за письменным столом; вопросы, требующие немедленного решения, могут быть приняты лишь на месте в зависимости от обстановки».

«Поэтому, раз война объявлена, главнокомандующему должна быть дана полная свобода действовать по собственному его усмотрению. Выбор главнокомандующего представляет вопрос чрезвычайной важности, который, к сожалению, во многих случаях решается но по заслугам, а по личным соображениям. Тяжелая ответственность лежит на нем-перед богом и своей совестью; в сравнении с этим ответственность перед правительством исчезает. Командующий армией в своих действиях, успех которых никогда не обеспечен, так же, как и государственный деятель, руководящий политикой. не должен бояться судебной ответственности. Он несет совсем иную ответственность перед богом и своей совестью за жизнь многих тысяч людей и за благо государства. Он теряет нечто большее, чем свобод и состояние».

«И поэтому всюду истинным главнокомандующим является монарх, который, будучи по теории неответственным, в действительности несет самую тяжелую ответственность, – ибо кто делает большую ставку, чем он, когда дело касается короны и скипетра».

Таким образом, фельдмаршал довольно прозрачно вырисовывает те личные побуждения, кои должны охватывать полководца при его управлении. Далеко в них от истинной ответственности за взятое на себя дело все заключается в том, как бы не потерять «корону и скипетр» Но фельдмаршал мало верит в полководцев «первой величины», и на сцену около главнокомандующего появляется одно лицо, которое должно, конечно. воплощаться в начальнике генерального штаба.

Чтобы проследить взаимоотношения этих двух персон, мы обратимся к описанию боевого дня в 1870 году в германской ставке, которое даст Мольтке.

«В 1870 году дни проходили следующим образом: если не было боев или походных движений, то регулярно в 10 час. утра делался доклад у короля, на котором начальник генерального штаба армии, сопровождаемый генерал-квартирмейстером (лицом, ведающим тылом; Б. Ш.), обязан был доложить все полученные им сведения и донесения и на основании их делать новые предложения. При этом присутствовали председатель военного совета, военный министр, и в то время, когда главная квартира III армии находилась в Версале, также кронпринц, но все они были только слушателями. Тогда король требовал от них справок относительно того или другого вопроса, но никогда он не спрашивал у них советов, касающихся операции или предложений, сделанных начальником генерального штаба армии».

«Проекты начальника генерального штаба предварительно обсуждались им совместно со штабными офицерами; затем король подвергал их весьма подробному рассмотрению. С военной проницательностью, при всегда верной оценке стратегического положения, он указывал на все опасения, могущие встретиться при испытании, но, в виду того, что на войне всякий шаг сопряжен с опасностью, все проекты эти оставались без изменения».

Указав на то, что «король Вильгельм был настоящим полководцем, Мольтке приходит к выводу: монарх, в распоряжении которого находится государство со своими вспомогательными средствами, только тогда по праву становится во главе армии, если он в состоянии быть вождем своих войск и принять на себя тяжелую ответственность за все, что бы ни случилось на войне. Если эти предположения не оправдаются, то его присутствие должно всегда парализующе действовать на армию… Руководить операциями может только одна единая воля».

Думаем, что без лишних наших доводов ясны как роль «истинного» полководца – монарха, так и «одного лица» – начальника генерального штаба, предположения которого, хотя бы и с оговорками, но всегда принимались, а ответственность должна была лежать на короле. Недурное положение для начальника генерального штаба, который не ограничивался тем, что только «в операциях» его положения не подвергались критике, но даже в целом ведении войны вступал в конфликт с Бисмарком. Это вполне понятно, ибо, по мнению Мольтке, «политика, к сожалению, неотделима от стратегии» и «для хода войны руководящими являются, главным образом, военные соображения, политические же лишь поскольку они не требуют ничего с военной точки зрения недопустимого. Полководец же никогда не должен руководствоваться одними политическими побуждениями, а на первый план ставить успех на войне. Как политика воспользуется „обедами или поражениями, полководца это не касается – это исключительно се дело“.

Мы пока но будем вдаваться в разбор мыслей Мольтке о политике и стратегии, ибо сделаем это на своем месте. Сейчас для нас важно лишь установить его точку зрения на полководца.

Как видим, полководец должен почти подчинить себе политику, да не только политику, но всю остальную жизнь государства. Указывая на то, что наличие Германии-залог мира, Мольтке с откровенностью заявляет, что стремление к мирной политике «может быть проведено при опоре на армию, всегда готовую к войне. Если бы недоставало этого огромного махового колеса, то государственная машина остановилась бы, дипломатические ноты нашего министерства иностранных дел не имели бы надлежащего веса». «Армия самое важное учреждение в стране, так как только благодаря ей могут существовать все остальные учреждения; всякая свобода, политическая и гражданская, все, что создано культурою, финансы и государства процветают и гибнут вместе с армией».

«Для ведения войны, – поучает нас фельдмаршал, – по сравнении с прошлым понадобились теперь еще новые вспомогательные средства, Теперь не обойтись без помощи науки и техники во всех их видах. Все должны действовать сообща, чтобы выйти победителями в великой борьбе народов. Но этого еще недостаточно, чтобы все эти силы соединились. Каждый склонен несколько преувеличивать значение своей, деятельности, и многие забывают, что их деятельность является только средством, но не целью. В мирное время подобные ошибочные взгляды легче парализовать и они не будут иметь большого значения, но в быстротечной войне уже малейшая наша ошибка может вызвать неудачу. Поэтому для успешного ведения войны техника и наука должны быть не союзниками. но вассалами военною управления».

Таким образом, в армии, как в фокусе, должна сосредоточиться жизнь всего государства, а так как во главе армии стоит полководец, а за ним начальник генерального штаба, являющийся фактическим полководцем, то последним и должна регулироваться вся жизнь государства. Так мы понимаем Мольтке, если только не ошибаемся. До триумвирата довольно далеко!!?

Германский фельдмаршал в своих «Военных поучениях», к которым мы до сих пор обращались, не даст нам такого ярко набросанного облика полководца, как это сделал Клаузевиц.

Однако, мы знаем, что полководец не должен бояться судебной ответственности, ибо гораздо выше ответственность его перед «богом и собственной совестью», что он может потерять «корону или скипетр», атрибуты довольно существенные, по мнению Мольтке. Полководец должен принимать смелые решения, но «ошибочно думать, что можно заранее составленный план войны провести с начала до конца. Первое столкновение с неприятельскими вооруженными силами создает, в зависимости от его исхода, всегда новую обстановку; многое, что ранее имелось в виду, становится невыполнимым, и многое, на что прежде нельзя было рассчитывать, делается возможным. Полководец должен верно оценить изменившуюся обстановку, сделать на ближайшее время необходимые распоряжения и энергично привести их в исполнение».

В другом месте Мольтке пишет: «Полководец никогда не упускает из вида своей главной цели и не смущается неизбежными частными отклонениями от нее, но он не может заранее определить с достоверностью тот путь, каким он надеется достичь этой цели». Указан на «покрытую мраком неизвестности» обстановку на войне, Мольтке продолжает: «и все же ведение войск не является делом слепого произвола. Все эти случайности, в конце концов, одинаково приносят пользу или вред как одной, так и другой стороне; поэтому полководец, мероприятия которого, если и не самые успешные, но все же целесообразные, имеет еще шансы достичь своей цели. Ясно, что для этого недостаточно одних теоретических познаний; война дает возможность развивать ум и закалять характер до достижения в этом отношении полного совершенства; важным подспорьем может служить подготовительное военное образование, а также военно-исторический и жизненный опыт».

Считаем, что последние три качества для полководца будут гораздо нужнее, чем его страх «перед богом и собственной совестью».

Было бы излишне говорить, что за самим Мольтке, как полководцем, укреплены его громадная работоспособность, его ум, его широкое развитие как военное, так и общее, его скрытность и молчание, а также и извечная доля интриганства. Будущий фельдмаршал в зрелых уже летах вступил на дорогу, начертанную для полководцев, медленно подходя к ней кружными путями «жизненного опыта». Как подобает честному немцу, он не занимался похищением «священного огня» с неба, подобно Наполеону, а своими отличными, по понятию аристократов, манерами и уменьем танцевать составлял себе известность. К сожалению, философ войны Клаузевиц почему-то не предусмотрел этого пути для будущего полководца, гораздо более приличного, чем занятие хищениями. Сам же Шлиффен, по-видимому, из чувства преклонения перед своим предшественником по должности начальника генерального штаба, умолчал о нем. Пожалуй, для Мольтке иного пути и не было, ибо по своей-то натуре он не являлся «сыном революции», как Наполеон. Но если нужно выбирать дорогу в полководцы, то мы бы скорее встали на путь, которым пошел Наполеон, хотя он резок и предосудителен, нежели прибегать к помощи ног для своей славы.

Иным путем шло выдвижение полководцев во Франции, где процветал культ «солдата», выражавшийся в личной храбрости и известной грубости среди маршалов III империи. Франция оставалась на признании необходимости полной мощи для полководца, выдвигая в последнем, главным образом, его волевые качества и его военный опыт, щедро черпавшийся в различных колониальных экспедициях.

«Коллективное» командование – плод измышления германских мозгов, не признавалось французской военной мыслью до второго года мировой войны, но затем пробило себе дорогу, более торную, чем у центральных держав.

Как бы ни было, но за ширмой монарха в роли полководца в Германии должен был выступить начальник генерального штаба с наличием в себе всех данных для этой высокой должности.

До Шлиффена германская военная мысль жила заветами Мольтке-старшего и не выдвигала новых положений. Поэтому мы обратимся к известной уже статье Шлиффена «Полководец» и посмотрим, чем должен отличаться истинный главнокомандующий.

«Если начинающий свою карьеру полководец, – пишет Шлиффен, – полагается единственно на свое божественное предназначение, на свой гений, на поддержку и покровительство высшей силы, то его победа будет плохо обеспечена. Напряженной работой подготовляется полководец к своему высокому призванию; его духовные и умственные силы должны возвыситься до полной ясности».

«Но как много знаний требуется от полководца! – восклицает Шлиффен и продолжает: – он должен не только уметь привести войско к победе, он должен его создать, вооружить, снарядить, обучить, обмундировать и прокормить. Возможно, конечно, что найдутся и другие лица, которые возьмут на себя эти задачи, но едва ли им удастся угодить полководцу. Полководец не может стать во главе любой армии. Он должен иметь собственное войско».

«Однако, войска, хотя бы и самого лучшего, недостаточно, чтобы вести войну. Война является лишь средством политики. Чтобы это средство оказалось действительным, нужна подготовительная работа государственного человека. „Следовательно, полководец должен быть и выдающимся государственным человеком и дипломатом. Кроме того, он должен иметь в распоряжении те огромные суммы, которые поглощает война“.

Показав затем работу полководца по ведению войны, Шлиффен приходит к заключению: «все же условием настоящих и прошлых успехов является истинный полководец» и предрекает: «В 1866 и 1870 г.г. полководец был представлен в виде триумвирата, и этот опыт удался, но это вовсе не значит, что ему всегда надлежит удастся».

Современник Шлиффена, певец германского милитаризма, Бернгарди, в своем труде «Современная война», появившемся в свет до мировой войны, дает следующий облик полководца.

«Военное искусство не может существовать без свободы, – говорит Бернгарди, – и поэтому необходимость сознательной свободы действий в определенных границах предъявляет к полководцу такие требования, удовлетворить которым могут лишь немногие, а между тем от выполнении их зависит судьба армии и государства. Общее содержание этих требований распространяется на самые разнообразные области и вызывает к работе все способности и силы человека».

«Возьмем сначала область практического управления войсками, – продолжает Бернгарди, – мы увидим, что лишь полное знание средств, с которыми ведется война, позволит полководцу осуществить свою стратегическую волю. Если он не освоился с материальными условиями ведения войны, то он рискует оказаться в их зависимости и, следовательно, потерять некоторую долю своей свободы».

«Между тем, в этих вопросах практического уменья речь идет о самых простых требованиях от полководца, о знаниях и способностях, приобретаемых непрерывными занятиями, размышлениями и практическими упражнениями. К предметам совершенно иного порядка относятся требования, предъявляемые к его умственной и нравственной личности».

«Полководец должен приступить к своей задаче свободным от предрассудков и предубеждений, от боязни людей и от оков эгоизма, от подчинения собственным страстям и слабостям, от боязни ответственности и риска; он должен самоотверженно служить только делу и быть в состоянии перенести физические и нравственные напряжения. Его задача принимает две формы: предположений и действий; эти формы, конечно, взаимно обусловливают и дополняют Друг Друга, но они предполагают совершенно различные виды работоспособности. При разработке планов играет роль по преимуществу умственная личность полководца, а при действиях – нравственная, и тем не менее умственная мощь и нравственная сила должны все время поддерживать и дополнять друг друга. Сохранение полководцем душевного равновесия и ясного суждения настолько важно, что его надлежит признать необходимейшей основой военного искусства. Однако, бесконечно трудно удовлетворить этим требованиям среди тысячи затруднений, ежечасно представляющихся полководцу».

«Прежде всего, необходимо понять общую политическую обстановку, правильно оценить средства борьбы свои и неприятельские и совместно с руководителями государственной политикой наметить военную цель, необходимую для достижения цели политической. Затем нужно разработать план войны, правильно оценить лиц, призванных руководить действиями, а также и неприятельских начальников, их намерения и особенности. Вся эта работа по преимуществу умственная, но и она требует значительной твердости характера для отклонения разнообразных требований, неприемлемых с военной точки зрения».

«Эти требования обнаруживаются уже в мирное время при подготовке к войне, которая в известном смысле должна быть отнесена к области стратегии. Финансовые затруднения, общественное мнение, неправильная оценка политической обстановки, филистерство, материалистическое понимание жизни, наконец, враждебные государству партии в самом народе – все это со всех сторон теснит организатора войны и старается отвлечь его внимание от строгие требований военной необходимости. С другой стороны – мирные и парадные забавы с серьезным орудием войны, ложные взгляды на инженерную оборону государства и ведение войны, попустительство и уступка враждебным войне интересам слишком часто приводили к пренебрежению военным делом, ослаблению боевой готовности армии и вовлечению государства в тягчайшую катастрофу».

Говоря о тех трудностях, которые возникают перед полководцем во время стратегического развертывания, Бернгарди перечисляет их: «Здесь взывают о помощи провинциям, которые было бы выгоднее в военном отношении на время отдать врагу; там нужно использовать железнодорожную сеть, при чем кажущаяся выгода на самом деле в области стратегии и тактики превращается в невыгоды; дают себя знать политические и династические влияния, личное честолюбие и зависть старших начальников и все те слабости, которые присущи человеку – и все это нередко приводило полководца на путь, совершенно непримиримый с его военной совестью».

«Полководцу чрезвычайно трудно отделаться от всех этих побочных влияний, тем более, что весьма часто они стараются опираться на внешний авторитет официальных лиц и кажущуюся справедливость. Только твердый характер и ясный ум могут провести в борьбе взглядов, желаний и требований чисто военные идеи, создающие успех, который только и сможет устранить все препятствия и удовлетворить все желания».

«Те же требования и препятствия, которые приходится преодолевать при составлении плана войны, – говорит Бернгарди, – дают себя нередко знать и при ведении ее».

«Не поддаться этим влияниям, ни убийственному пессимизму, ни чрезмерному оптимизму, сохранить при всех обстоятельствах спокойное равновесие души, которое только и способствует ясности суждения и решительности действий, и тем не менее сохранить силу воли и мышления, позволяющую добиваться высших результатов, проявлять высшую смелость и сохранить инициативу в победе и поражении-все это предъявляет высшие требования силе духа и нравственной и умственной свободе полководца».

«Лишь при наличии этой свободы он может остаться на должной высоте, и в счастьи и в несчастий сохранить разносторонность и изменчивость решений, не позволяющую действовать по предвзятым воззрениям, л умеющую в каждом отдельном случае применить такие средства, которые при данных условиях обеспечивают победу».

«Мы находимся на границе области, не поддающейся научному исследованию и вклинению в теорию военного искусства и, несмотря на это, имеющей весьма существенное влияние на ведение войны. Это-область высшей целесообразности, обусловливаемой не военными успехами, а народно-психологическими, нравственными и всемирно-историческими моментами».

«Мы признаем, – заканчивает Бернгарди свой облик полководца, – что во всех действиях на войне, решающей судьбу народов и государств, нужно руководишься высшими соображениями н что полководец может вполне свободно исполнять свои обязанности только в том случае, если поднимется высоко над толпой и научится наравне с государственным деятелем, достойным этого имени, смотреть на вещи и оценивать их в национальном и всемирно-историческом освещении. Лишь при этом условии он сможет познать истинную сущность войны и вести се целесообразно в высшем смысле этого слова».

Так работала военная мысль на берегах Шпрее, по другую же сторону Рейна она получает уклон, а именно – в сторону интеллектуализма.

«Свободное военное искусство! – восклицает Леваль. – Да ведь это умозрительная стратегия, искусство комбинаций, а механизм-это часть позитивная или научная».

«Война ведется не только в мозгу, как это думают некоторые люди. Мозг скорее является органом разрабатывающим, чем творческим. Мозгам надо доставить всевозможные данные, а последние являются позитивными.

Разум, суждение и индукция перерабатывают эти данные, в результате чего выходит комбинация, проект операции (часть умозрительная). Затем чтобы уяснить, насколько эта идея осуществима в жизни, необходимо вмешательство расчета (позитивная часть)».

«В зависимости от фазы изменяются сущность и условные задачи. В области теории господствуют разум и воля: действие здесь имеет преимущественно духовный характер. Это – искусство с сопровождающими его неожиданностями, произволом, порывами и беспредельностью».

«Затем надо покинуть эти высоты, где господствует полная свобода, и снизойти на землю, где все является сплошным препятствием, перейти от воображаемого к действительному, привести в движение отдельные единицы, импульсировать массы, преодолевать сопротивление, удовлетворять все требования, предвидеть, рассчитывать. Здесь искусство блекнет, и на сцену выступает наука со всей своей точностью и позитивизмом».

«Поэтическая сторона войны постепенно сходит на нет, – выводит Леваль. – Ее блестящее очарование уступает место механизму. Искусство отворачивается от идеального и все больше и больше уклоняется к реализму; это следствие, вытекающее из техники».

По мнению Леваля, «много говорят о гении… Гений, несомненно, является природным дарованием, так как предпосылками его являются широкая интеллектуальность и очень всесторонний ум…» Отсюда вывод: «Одних природных дарований недостаточно для создания военного вождя. Сторонники врожденных идей тщетно стремятся поставить вновь на первый план вдохновение. Вдохновения больше нет, если оно вообще когда-либо существовало»… «Знание теперь полезнее, чем когда бы то ни было. Широкое распространение новых изобретений все больше стремится сгладить моральные различия между нациями: превосходство окажется за наилучше вымуштрованными, за более искусными, за лучше обученными: но весы судьбы, конечно, всегда чутко отзовутся, если на одну из чашек будет положен гений вождя».

Успехи Мольтке Леваль объясняет именно большим наличием научности, чем искусства: «Фельдмаршал Мольтке проявил гораздо больше научности, чем искусства, машинизация у него преобладала над замыслом».

«Организация и командование важнее всею, – писал Бональ. – Одних военных добродетелей недостаточно. Нужно, чтобы, кроме них, были крупные интеллигентные силы, которые продолжительное время работали бы по доброму методу и в благоприятствующей им среде».

Идея «военного мандарината» заполняла галльские умы, объяснившие свои неудачи 70 года безграмотностью в военном деле их маршалов III империи, стремившихся основать свои действия на волевых качествах полководца.

Мы не коснулись русских взглядов на полководца; они с легкой руки Леера, несли в себе предпочтение интеллектуализма, а такие мыслители, как Драгомиров, оказывались пророками в пустыне. Правда, нужно сказать, что интеллектуализм, особенно у русских, не прививался, и русские полководцы не прочь были выдвинуть на первое место «вдохновение», ибо оно не утруждало мозгов в предварительной работе – преимущество, очень важное для русских генералов. Вернее сказать, русская военная мысль не имела устойчивых взглядов на роль и значение полководца в современных условиях и с любовью культивировала идею Суворова: «Полная мочь избранному полководцу», тем более, что она хорошо обеспечивала «военных мандаринов», каковыми были русские полководцы перед мировой войной, да и во время се.

На протяжении последней на нашей памяти прошло много различных «военных мандаринов» – интеллектуалистов и волюнтаристов, и ныне большинство из них, потеряв свои отличительные шарики, порой раздумывают о том, что требуется от полководцев наших дней, и делятся своими думами с нами.

Кое-какие из этих дум, особенно тех мандаринов, которые оказались ни обломках крушения, мы позволим предложить читателям нашей повести. Искать сейчас правды в заявлениях полководцев, оставшихся еще в славе, полагаем трудным по мотивам личного характера этих людей.

Итак, обратимся к знаменитой «паре» мандаринов, кои особо претендовали на роль великих людей – Гинденбургу и Людендорфу.

Эти «государственные мужи» наших дней откровенно нам заявляют, что политикой особенно они не интересовались.

«Политическими деятелями и партиями я никогда не интересовался», говорит нам Людендорф, но в то же время и открывает, что это, собственно, касалось тех партий, которые говорили «о соглашении, вместо того, чтобы подымать боеспособность нации». «Правительство и партии большинства сошлись между собою и внутренне отклонили меня с моим солдатским мышлением».

«Ясно, что я нашел больше последователей среди тех партий, которые, подобно мне, считали соглашение, в виду разрушительных стремлений врага, невозможным, и поэтому выступали за максимальное проявление энергии в ведении войны. Я никогда не обращался к ним, но они мне доверяли. Это было меньшинство правой ориентировки. Поэтому те другие заклеймили меня именем „реакционера“, хотя я думал только о ведении войны».

«Я ни „реакционер“, ни „демократ“, – продолжает известный начальник штаба. – Во время войны моя цель была такой: величайшая энергия в ведении войны и упрочение военной и равноценной ей сельскохозяйственной жизненной возможности для будущего Германии».

Оказывается, недоброжелатели и друзья втягивали Людендорфа в «партийные разногласия», а его протесты оказывались тщетными, ибо «правительству удобно было найти громоотвод», который в сущности руководился «прямым солдатским мышлением».

Мы отлично знаем, что это далеко обстояло не так, как рисует нам Людендорф, пытавшийся взять в свои руки управление всей страной. Что ему для этого не хватило – также известно; он не был «государственным мужем», а лишь после войны занялся изучением вопросов, кои оказывают влияние на войну не меньше, чем чисто военные факторы.

«Руководимый прямым солдатским мышлением» Людендорф открывает нам, что «управление фронтом, забота об армии и о поддержании боеспособности родины стояли на первом месте среди всех работ. Военно-политические вопросы будущего шли только во второй линии». Ныне мы знаем, что дала первая линия, а вторая, незнакомая первому генерал-квартирмейстеру, не могла ей оказать уже поддержки. Между тем, немецкие же мозги Клаузевица думали на этот счет так: «никто не начинает войны (или, по причиной мере, действуя разумно, не должен бы начинать) не сказав себе: „Чего он желает достичь войной и чего в самой войне“. „Первое – это цель войны“, учит Клаузевиц, „а последнее – цель, поставленная войне“.

Патрон Людендорфа Гинденбург в своих воспоминаниях, более слабых в литературном отношении, вторит своему начальнику штаба.

«И во время моей деятельности на высших командных постах на Востоке, и после моего назначения начальником генерального штаба армии, у меня не было потребности заниматься вопросами современной

политики больше, чем это было безусловно необходимо. Правда, в условиях позиционной войны я считал невозможным для военного командования совершенно отмежеваться от политики».

«Со мной согласятся, что резкой границы между политикой и военным руководством нет, – открывает нам Гинденбург. – Они должны еще в мирное время согласовать свои действия. Ко время войны, которая поглощает все их силы, они должны дополнять друг друга».

Такие взгляды на политику и стратегию были в сущности у всех полководцев мировой войны, и когда в той или другой армии правительство, политические партии большинства, хотели взять в свои руки управление страной, то они встречали резкий отпор своих «военных мандаринов».

В наши задачи не входит давать оценку указанных выше германских мандаринов, что сделал лучше нас в Германии Дельбрюк в отношении Людендорфа. Доказывая политическую безграмотность этого злобного тевтона, профессор истории приходит к выводу, что «самые крупные стратеги в большей мере оказывались государственными деятелями». Что же представлял собою Людендорф в «первичном» всех общественных отношений – экономике. Дельбрюк дает нам ответ устами другого деятеля, экономиста: «нами правит сошедший с ума кадет», с тупым отчаянием сказал мне как-то на повороте в 1917-18 гг. один из близко стоявших у решения этих (экономических) дел». По-видимому, этот деятель был не из числа «правых», которым был и остается любезен «сошедший с ума кадет». Как ни соблазнителен путь критики деяний и мыслей Людендорфа, мы не имеем права становится на этот путь. так как он отвлечет нас от поставленной себе задачи. Мы бросим беглый взгляд лишь на его суждения о военных качествах полководца.

Признав «войну – грубым ремеслом», первый генерал-квартирмейстер после жестоких уроков уяснил себе сущность этого явления в жизни человечества, не сойдя, правда, со своего ремесленного взгляда на него.

«Во всех отношениях армия и народ, по моему глубочайшему убеждению, должны представлять собою одно целое», поучает он ныне. «Ведение войны требует не только воли и дальновидности, – говорит Людендорф, – но и овладения всем могучим военным аппаратом, что достигается и удерживается только железным прилежанием. Сюда надо прибавить еще одно: понимание психики войск и особенностей врага. Это уже не вырабатывается, а лежит, как многое другое, в самой индивидуальности человека. При решении сложных боевых задач необходимо уметь считаться и с неожиданностями. Но самое главное – это взаимное доверие и вера в победу, которые соединяют войска и полководцев».

Война материализовалась. Такой волюнтарист, каким был Людендорф, и тот признает, что «уголь имеет для ведения войны такое же значение, как и нефть», что «уголь и железо составляют основу всякой военной промышленности»; что сельское хозяйство также важно для ведения войны, как и военная промышленность.

Поэтому «полководческая пара», по заявлению Людендорфа, «стремилась избегать всяких безбрежных планов» и «во всех мероприятиях исходила исключительно из военных требований».

Война давила своей грандиозностью таких людей, кои «руководились простым солдатским мышлением», и сам Людендорф не раз в этом признается. «Много испытаний приходится на долю полководца, – заявляет он. – Профаны просто смотрит на войну, как на арифметическую задачу с определенными величинами, на самом деле, она все, что угодно, только не это. Это борьба великих неизведанных физических и душевных сил, особенно тяжелая для той стороны, которая борется в меньшинстве. Приходится считаться с различными характерами и субъективными свойствами людей и только воля руководителя является регулирующей величиной в этом хаосе».

«Только глава государства или государственный деятель, решающийся на войну, если он делает это с чистым сердцем, переживает то же, или еще больше, чем полководец. Но все же для него вопрос заключается в одном крупном решении, тогда как от полководца эти решения требуются ежедневно и ежечасно. От него постоянно зависит благополучие сотен тысяч людей, даже целых наций. Для военного ничего не может быть более великого, но и более тяжелого, как стоять во главе армии или целого народного войска».

«Каждый начальник обязан заниматься подготовительными размышлениями. Он не имеет права жить сегодняшним днем, так как от него страдают и военные действия, и войска. Железная действительность заботится сама о том, чтобы намерения, в которых сила войск не соответствует силе сопротивления врага, не превращались в жизнь». «Война так грандиозна, – заключает Людендорф, – и дает такой широкий простор блестящему творчеству, что один человек не может выполнить всех предъявляемых ею требований».

Таким образом, полководец расчленяется даже при военном руководстве войной.

«При моей чудовищной перегруженности работой и моей тяжелой ответственности, я мог терпеть вокруг себя только самостоятельных прямых людей, от которых я требовал, чтобы они откровенно высказывали свое мнение, что они иногда очень основательно и делали. С глубокой верой в собственные силы, стойко и прочно стояли около меня мои сотрудники. Они были самоотверженными и в то же время самостоятельными помощниками, проникнутыми высочайшим сознанием долга. Право решения, разумеется, принадлежало мне, так как ответственность, которую я нес, не допускала колебаний. Война требовала быстрых действий. Но в моих решениях не было своеволия, и когда я уклонялся от предложений моих сотрудников, я никогда их не оскорблял. В этих случаях, а также, когда происходил обмен мнений, я старался, не впадая в неясность, признавать воззрения, не совпадавшие с моими».

Правда, по свидетельству Гофмана, ближайшего помощника Людендорфа на Востоке, последний неискренен в своих заявлениях, и в 1918 году Гофман, уже начальник штаба главнокомандующего на Востоке, разойдясь по взглядах с Людендорфом на условия Брестского мира, много претерпел неприятностей от ставки, придя к заключению, «что и большие люди бывают мелочны».

Мы не будем вдаваться в личную жизнь Людендорфа. Он был служебно общителен, а «в общем я держался совершенно замкнуто, так как я слитком хорошо знал людей», – откровенничает он.

На этом мы кончаем нашу экскурсию для знакомства с теоретическим обликом полководца.

Из этого беглого знакомства, без излишних доказательств, видно, насколько был прав Наполеон, который советовал «сознать и уяснить: создан ли я для войны или нет». Очень и очень хороший совет и для наших дней, и мы горячо рекомендовали бы ему следовать не только кандидатам в полководцы, но и вообще всякому военному деятелю. Правда, иной может переоценить свои силы, но все же и для него такой внутренний анализ будет полезен, заставив задуматься над своими действиями и тем, что недостает для пополнения необходимых качеств и познаний.

Глава VI

Думы о начальнике генерального штаба

А. Свечин об «интегральном полководце». – Ум Конрада – «односторонне изучающий». – Конрад -политик. – Самостоятельная политика Конрада. – Отсутствие «политического чутья» у Конрада. – Политика и стратегия в современном освещении. – Военные познания Конрада: – Конрад – «интеллектуалист». – Значение «боевого опыта». – Соразмерность цели со средствами. – Отсутствие у Конрада способности разбираться в людях. – Сильный характер, горячность и упрямство Конрада. – Отсутствие у Конрада «квадрата» Наполеона. – Работоспособность Конрада. – Его замкнутость и причины таковой. Работа в массах. – Конрад – «обыкновенный человек», член «коллектива», управляющего войной в делом.


В предыдущей главе мы более или менее подробно останавливались на теории о «полководце», так как положения ее нам будут необходимы не только, чтобы разобраться в личности Конрада) но и при дальнейшем исследовании службы генерального штаба вообще.

Мы не будем утруждать читателя изложением своей теории о полководце, ибо считаем, что классики за нас сказали все и гораздо авторитетнее, нежели бы мы стали излагать, вернее, пересказывать их мысли. Нами будут лишь отмечены некоторые мысли современности.

Вернемся к бывшему начальнику австрийского генерального штаба. Наше первое с ним знакомство не может, конечно, быть исчерпывающим, но полученное впечатление позволяет дать Конраду некоторую оценку.

Мы рассматриваем начальника генерального штаба, как «полководца», но не в старом понимании, а лишь как «мужа государственного», как члена «коллектива», который руководит войной. Набросанное нами выше свидетельствует, что мы далеки от передачи «полной свободы» в руки «полководца» в руководстве войной.

Нужно сказать, что в нашей военной литературе по этому вопросу уже имеются вполне здоровые мысли. А. Свечин в «Стратегии», говоря об «интегральном полководце», приходит к выводу, что «войну ведет верховная власть государства; слишком важны и ответственны решения, которые должно принимать руководство войной, чтобы можно было доверить его какому-либо агенту исполнительной власти».

«Наши представления о руководстве извращаются применением термина „верховный главнокомандующий“, – продолжает он, – мы связываем его с лицом, которому подчиняются действующие армии и флот и которое объединяет всю власть на театре военных действий. В действительности такой главнокомандующий не является верховным, так как ему не подчинено руководство внешней и внутренней политикой и всем тылом действующих армий, поскольку ему не принадлежит вся власть во всем государстве. Стратег-главнокомандующий представляет лишь часть руководства войной… Полная мощь избранному полководцу – это устаревшая, впрочем, никогда не отражавшая какой-либо действительности формула».

Признавая необходимость объединения руководства войной на фронтах «политической, экономической и вооруженной борьбы», А. Свечин находит, что «такая задача по плечу лишь руководящий головке господствующего класса, олицетворяющей в себе наивысшую в государстве политическую компетенцию, осуществляющую верховную власть… Коллектив этой головки является интегральным полководцем».

Мы слышали, что и Клаузевиц видел в главнокомандующем полководца без приставки «верховный», а потому нами начальник генерального штаба и рассматривается как «стратег-главнокомандующий, представляющий лишь часть руководства войной».

Теория с непреложностью говорит о необходимости у полководца равновесия ума и характера, при чем как тот, так и другой должны быть и высокой степени развиты, выделяя полководца среди прочих военных деятелей.

Что касается умственных способностей Конрада, то они, безусловно, отличали его не только среди генералов австро-венгерской армии, но и начальников генеральных штабов других армий Европы. Ум полководца, по мнению Клаузевица, должен быть более пытливым, объемляющим, нежели творческим и односторонне изучающим. В первом свойстве ума – в пытливости, мы не можем отказать Конраду, но что касается широты его, то, схватывая более или менее верно военные явления, начальник австрийского генерального штаба в постановке политического прогноза не поднимался выше остальных бюрократов Дунайской империи. В этом отношении ум Конрада был именно «односторонне изучающим», мало соответствовавшим той высокой должности, которая занималась героем нашей повести.

С молодых лет Конрад усиленно занимается изучением военного дела. Широкое знакомство с историей последних войн, вплоть до посещения полей сражений, извлечение из этих войн опытных данных, постоянное размышление о войне – все это способствовало развитию умственных способностей начальника австрийского генерального штаба. Нельзя сказать, что Конрад понял и предугадал характер будущей мировой войны, – нет, в этом он не дошел до величия полководца, но что и здесь он был не ниже остальных начальников генеральных штабов иных армий, а может быть и превосходил их, сомнений быть не может.

Конрад признается нам, что он с неохотой втянулся в политическую жизнь, предварительной подготовки к которой у него не было. В этом, конечно, мы видим естественное последствие воспитания военных деятелей конца XIX века, подкрепленных к тому же взглядами Мольтке. Но, раз вступив на путь политики, Конрад смело шел вперед, выявляя в своих суждениях мысли знаменитого германского фельдмаршала. Для Конрада политика, «к сожалению», также была неотделима от стратегии, поэтому все стремления начальника генерального штаба направлялись к обезвреживанию политики. Получая указания свыше о работе в контакте с политикой, сам об этом часто повторяя, Конрад фактически стремился вести самостоятельную политику, наиболее отвечающую, по его понятиям, военному положению государства.

Мы не можем засвидетельствовать, что политические взгляды начальника австрийского генерального штаба верно схватывали, как «государственную жизнь, господствующее направление, затронутые интересы и насущные вопросы» Австро-Венгрии, так и «государственные сношения» ее с остальными государствами. Они не поднимались выше понятий убежденного монархиста, пугавшего крайностями во внутренней политике даже Франца-Иосифа и не менее смущавшего всех политических деятелей не только в Австрии, но и за границей своим воинственным настроением.

Как у Мольтке, так и у Конрада вся жизнь сосредоточивалась только в войне и в армии. Понимание войны Клаузевица было чуждо этим милитаристам. Мы не можем найти этому оправдания даже в известной политической безграмотности начальника австрийского генерального штаба, признаваемой им самим, так как философ войны не требовал от полководца учености, но верного политического чутья. Это не было дано Конраду, почему он в политических суждениях оказывался простым подголоском правых партий, а не истинным государственным деятелем, каковым должен быть полководец.

Нам могут сказать, что этого можно было не требовать от Конрада, так как по системе триумвирата политическая жизнь должна представляться не полководцем, а канцлером или министром иностранных дел, или же самим монархом. Как апостол Мольтке, Конрад верно следовал его ученью о триумвирате и толковал его в том же духе, как и германский фельдмаршал. За ширмой триумвирата у Конрада скрывалась широкая военная власть над политикой. Мы видели, как все теоретики германского толка, начиная с Мольтке, преподносят нам это могущество полководца, и лишь Клаузевиц опережал их, признавая коллективное управление войной и выставляя монарха, как необходимый атрибут успешного ее ведения. От монарха Клаузевиц требует только: «крепкую, светлую голову и сильным характер».

Не приходится говорит, что триумвират решительно провалился, как система управления войной, в империалистическую войну. Уже в течение ее на сцену выступил «коллектив» руководства войной.

Указанный нами философ войны определял и функции главнокомандующего в этом «коллективе». Признавая, что полководец должен быть «мужем государственным», Клаузевиц требовал, чтобы нее же прежде всего он оставался «полководцем», т.е. военным деятелем. Характер его работы должен быть направлен к познанию военной сущности войны, не упуская из вида и остальных се сторон. Истолковывая это положение; потомки Клаузевица по крови, немцы с берегов Шпрее, а за ними и Конрад, дошли до толкования военной диктатуры в ведении войны, так показательно провалившейся на нашей памяти. «Мандарины генерального штаба» были далеки от истинного познания высшей стороны войны и расплатились за это своими головами.

А. Свечин в своей «Стратегии» объясняет это тем, что «господство политики над стратегии»… «всегда вызывает сомнение в тех государствах» которые представляют организованное государство уже отживающего класса, находящегося в положении исторической обороны, режим которого подгнил и который вынужден вести нездоровую политик жертвовать интересами целого для сохранения своего господства… Стратегия естественно стремится эмансипироваться от плохой политики, но без политики, в безвоздушном пространстве, стратегия существовать не может; она обречена расплачиваться за все грехи политики».

По мнению автора, «господство политики над стратегией» «не подлежит никакому сомнению, когда творцом политики является юный класс, идущий к широкому будущему, историческое здоровье которого отражается и в форме преследуемой им здоровой политики».

Нет сомнения в том, что «здоровая политика» ведет за собой и «здоровую стратегию, но „эмансипация“ таковой вызывалась иными причинами. Если мы возьмем войну 1870 года, то нельзя отрицать, что Бисмарк проводил „здоровую политику“, что война способствовала развитию производительных сил Германии, что немцы в своем стремлении к объединению были до некоторой степени „юным классом“. Однако, нам хорошо известно, как Мольтке стремился „эмансипироваться“ от этой политики, которая, по-видимому, почиталась им „больной“, и очень „сожалел“, что стратегу приходится считаться с политикой. Мы будем недалеки от истины, если скажем, что генеральный штаб считал единственно „здоровой“ политикой – „его“ политику и ничью иную, что речь шла о подчинении политики стратегии, что вообще „политика-опиум для стратегии“, как об этом заявлял Леваль.

Если ныне буржуазные государства находятся в состоянии «исторической обороны», то они ни одной минуты не хотят передать политику и руки стратегов, взяв в шоры мировоззрение генерального штаба и если последний под видом «сверхгенерального штаба» стремится удержать свои прежние позиции, то это его последние усилия.

Таким образом, к сожалению, мы не в праве зачислить Конрада, как поклонника теории Мольтке, в ряды «государственных мужей», среди которых должен был бы находиться полководец.

Теперь обратимся к военным познаниям бывшего начальника генерального штаба. Выше отмечено, что он путем долголетнего изучения военной истории, путем своего малого боевого опыта и продолжительной строевой службой старался уяснить себе сущность современной войны.

В этой области мы наблюдаем работу его пытливого ума, стремившегося объять характер будущей войны в целом, пытавшегося найти полые пути к ведению войны и боя.

Поверяя добытые познания из книг на опыте, делая сам необходимые выводы, выступая с пером в руках на защиту своих положений, проповедуя их с кафедры в Военной академии, Конрад старался не только расширить свои познания, не только развить свой ум, но и перенести эти знания в толщу армии. Иными словами, он готовил «свое собственное войско».

Было ли это только по силам начальнику генерального штаба – это вопрос другой.

Так или иначе, но приведенные нами выше взгляды Конрада на войну, на ее ведение государством, на современную боевую подготовку войск, на необходимость знания армии для правильного управления ею, изобличают в нем военного деятеля с широкой теоретической подготовкой, стоявшего на правильном пути мышления. Некоторые из его взглядов не потеряли свежести и до наших дней.

В виду этого, мы присоединимся скорее к мнению Людендорфа и других свидетелей-современников, признающих у бывшего начальника австрийского генерального штаба широкий военный ум, чем согласимся с мнением Краусса, считающим его узким тактиком.

Нет слов, что кафедра тактика, а за ней строевая служба, оставили след в Конраде и он действительно более увлекался тактической стороной боя, по здравого стратегического мышления его лишить нельзя. Тактика также должна быть в обиходе у полководца, как и высокие стратегические замыслы. Мы слышали горячую проповедь Левалем позитивной стратегии и думаем, что знание полководцем «геометрии» военного дела – тактики, далеко не бесполезно.

Отстаивая и широко проповедуя прикладной метод изучения военного дела, Конрад, однако, более был склонен к развитию в военном деятеле знаний, нежели характера. В этом начальник австрийского генерального штаба не оказался в силах побороть, а скорее даже углублял царившее в армии стремление к широкому развитию военных познаний в ущерб выработке сильной воли и характера. Теоретически необходимость последних им безусловно признавалась и даже сам прикладной метод должен был бы послужить к укреплению их, но побороть сложившийся уже уклад в армии было трудно. Конрад плыл по течению…

Это предпочтение знания в военном деле у начальника генерального штаба Дунайской армии, несмотря на преклонение его перед германской военной мыслью, перед видными ее авторитетами, дает нам повод зачислить его в ряды «интеллектуалистов», безраздельно властвовавших к западу от Рейна.

Такому переходу Конрада в ряды ученых «головастиков», по образному выражению А. Свечина, способствовал тот малый боевой опыт, который выпал на его долю, и к тому же на низших командных должностях. Два незначительных похода – вот и весь боевой стаж, которым мог руководствоваться Конрад, продвигаясь по служебной лестнице в полководцы. Оставался один путь познания высшей стороны войны – ее изучение на исторических образцах, которым и последовал начальник генерального штаба, не избежав при этом увлечения научностью. Правда, боевой опыт – еще не все. Драгомиров характеризовал Мольтке в 1867 году: «генерал Мольтке принадлежит к числу тех сильных и редких людей, которым глубокое теоретическое изучение военного дела почти заменило практику». Можно не иметь последнюю, но правильно понимать сущность войны и уметь ее вести, доведя до победного конца. Многие из сверстников Конрада оказывались еще в худшем положении, например, Людендорф, но все же победа выпадала и на их долю. Поэтому мы отнюдь но намерены вводить непременной данной для будущего полководца – опыт войны, но считаем его полезным, регулирующим книжное изучение такого явления, как война. Тому, за кем этого опыта нет, гораздо труднее удержаться на правильном пути к познанию высшей стороны войны, но все же для него эти пути не заказаны.

Как из положений теории, так и рассуждений Конрада мы видели, что современный полководец должен «знать армию» и даже «создавать» ее. Такое познание не основывается, конечно, на одном ближайшем знакомстве с войсками, а достигается: 1) непосредственной службой в строевых частях и 2) личным объездом войск, инспектированием их и руководством на маневрах. Нами отмечалось, что строевая служба должна входить обязательными ступенями в служебную лестницу кандидата в начальники генерального штаба. Конрад с гордостью отмечает свое долголетнее пребывание в строевых частях, которое должно было дать ему возможность изучить армию Габсбургов. Однако, как свидетельствует Краусс, а также другие современники Конрада, именно у него отсутствовало это знание инструмента войны, так как все его оперативные замыслы, великолепные по идее, разбивались прежде всего о собственную армию. Сам начальник генерального штаба теоретически требовал соразмерности замыслов с силой войск и никто другой, как он же, нарушал это, увлекаясь романической стороной ведения войны. Если полководец обязан соразмерять цель со средствами, то в этом мы не можем усмотреть у Конрада качеств, приближающих его к сонму великих людей.

Клаузевиц указывал, что «нет надобности, чтобы он (полководец) был большим наблюдателем, способным разбирать человеческие характеры до мельчайшей тонкости; но он должен знать нрав, способ мышления, достоинства и недостатки тех, коим ему придется приказывать». Другие теоретики повторяют это, добавляя необходимость уменья разбираться и в характерах неприятельских вождей. Бывший начальник австрийского генерального штаба, по мнению современников, не был знатоком людей, и впоследствии горько разочаровывался в выдвигаемых им кандидатах, не оправдавших себя на полях сражений. Нами отмечалось, что личные симпатии, родственные связи и привязанности играли не последнюю роль в оценке людей у Конрада, что, с одной стороны, объясняется особыми чертами характера его, а с другой, и той разлагающей обстановкой среды.

господствующего класса и верхов армии, каковая была в Дунайской империи. Если философ войны не требовал от полководца мелочного познания характера подчиненных, а лишь определения их основных качеств, рисующих их пригодность к военной деятельности, то в Конраде мы скорее найдем именно стремление основываться на мелочных свойствах людей, нежели, учитывая основные положительные черты, мириться с человеческими слабостями.

До сих пор мы исследовали умственное развитие бывшего начальника генерального штаба, но таковое не есть еще патент в полководцы, так как последнему должен быть свойственен и сильный характер. Теория предъявляет к последнему высокие требования, выявляя необходимость энергии, твердости, уверенности, смелости и силы.

При знакомстве с бывшим начальником австрийского генерального штаба была отмечена его самостоятельность в суждениях и действиях. Он сам говорил о необходимости энергии и инициативы в работе, что и было присуще ему. Настойчивый в своих докладах и требованиях к подчиненным, Конрад обладал необходимой смелостью и силой характера, но эта смелость порой стесняла свободу ума, соображений и намерений. Ведя на своей должности «непрерывный бой», Конрад настолько увлекался самым процессом его, что готов был драться ради искусства, но не целесообразности. Болезненное чувство «престижа» проникало все существо начальника генерального штаба, и только перед Габсбургами этот преданный им слуга сгибал шею, вынося терпеливо раны, наносимые его самолюбию. Только эти властители заставляли Конрада заглушать в себе болезненное самолюбие, которое в отношении к остальным выявлялось настолько резко, что мы выше отмечали наличие тех двух лагерей, на которых начальник генерального штаба разделял окружающих его – друзей и врагов.

Все сказанное говорит о том, что перед нами энергичная, настойчивая натура с достаточно сильным характером, но в то же время пылкая и упрямая. Эти последние черты настолько были развиты, что затемняли иногда ум Конрада, делая его рабом своих чувств. Одним словом, это была «горячая» голова, которой Клаузевиц у истинного полководца противополагал «голову холодную».

Верный учению Мольтке, бывший начальник генерального штаба не боялся никакой судебной ответственности, по-видимому, так же, как германский фельдмаршал, считая себя в ответе лишь «перед богом и собственной совестью». Не хотим прививать современным полководцам боязнь ответственности за свои действия. Наоборот, утверждаем, что в этом ими должна проявляться смелость и готовность дать всегда отчет в своих действиях, что у них должна быть любовь к ответственности, что ответственность должна вызывать в них лишь чувство радости, но мы решительно отрицаем тех кумиров, перед которыми они, по мнению Мольтке, должны отчитываться. Они ответственны исключительно перед правительством, их поставившим.

Итак, равновесие ума и характера, которое должно изобличать полководца, мы не замечаем в бывшем начальнике австрийского генерального штаба в той мере, какая необходима была ему по его высокой должности. Если мы последуем теории Бернгарди, выше нами очерченной, то увидим, что в замыслах, где должен господствовать ум, там Конрад был силен, но и то порой страстность врывалась в его расчеты. Что же касается проведения замыслов в жизнь, то здесь «горячая» голова начальника штаба частенько заносила его выше меры – полководцу Габсбургов не хватало надлежащей выдержки, и он был далек от того «квадрата», который рекомендовал маленький капрал для великих генералов.

Я всегда работаю», говорил Наполеон; то же с полным правом может сказать про себя и Конрад, всецело отдавшийся своим тяжелым обязанностям.

Мы начали бы ломиться в «открытую дверь», если бы приступили к доказательствам необходимости у начальника штаба большой работоспособности. Современное военное дело настолько усложнилось, настолько быстро шагает вперед, что необходимость идти нога в ногу с ним вынуждает к усиленной работе. Сутки современного начальника генерального штаба не имеют излишествующих часов, а, наоборот, в них чувствуется недостаток, ибо нагрузка велика. Слов нет, что от такой нагрузки не далеко и до перегрузки, а затем переутомления и неврастении, а поэтому для начальника штаба очень важно нормализовать свою работу, может быть прибегнув и к системе НОТ, необходимо поддерживать свое тело и дух, не доводя их до истощения. Мы не хотим давать рецептов нормальных дней начальника генерального штаба, ибо у таких «высоких» людей должен быть свой «жанр» не только вести войну, но и работать.

Нам не хотелось бы вторгаться в личную жизнь начальника генерального штаба и мы остановимся только на одном – это на его замкнутости от окружающих. Как видели выше, эта замкнутость была свойственна не ему одному, ее признавал в себе Людендорф, такими же ушедшими в себя людьми были Жоффр, Фалькенгайн и другие современные Конраду полководцы, не говоря уже про Мольтке (старшего) и Шлиффена.

Это указание на замкнутость характера у современных вождей, пожалуй, можно признать, как необходимое свойство «военных мандаринов» только что пережитой эпохи, если бы не было к нему естественного о6ъяснения. Людендорф откровенно заявил, что к замкнутости его вынуждали сами окружающие, которым он «знал цену». Клубок интриг, сплетен, вечная склока-вот та атмосфера, в которой приходилось жить полководцам недавнего прошлого. Незачем напоминать про интриги Мольтке и Бисмарка и описывать те, кои царили в различных армиях перед мировой войной и во время ее-они отлично известны без нас. «Военный мандарин», кроме выполнения своих прямых обязанностей, оказывался вынужденным еще оберегать свое высокое место, во время парировать интригу, справляться о здоровье кандидатов на его место, дабы также их во время удалить со своего пути, как это проделывал Жоффр, да и иные из современных ему вождей обоих лагерей. Одним словом, самая прозаическая действительность накладывала печать молчания на уста великих мандаринов наших дней.

Мы совершенно не хотим сказать, что современный полководец должен являться развеселым малым, что называется «душа на распашку». Нет, он обязан быть сдержанным в своих суждениях и обращении с окружающими, но в то же время и но чуждаться последних, не вносить с собою ту напряженную атмосферу величия, отравленную недоверием к близстоящим людям, какую мы наблюдали всюду в империалистическую войну. Авторитет полководца должен держаться не на замкнутости, а на его внутренних качествах, выделяющих его среди окружающих. В былые времена повелители восточных стран считали необходимым возможно меньше показываться народу, дабы, создавая и поддерживая в последнем легенды о «божественном» своем происхождении, еще более укрепить свою власть. Ныне авторитет создается не отчуждением от масс, а, наоборот, широкой работой в их толще. Поэтому замкнутость не только не полезна, но, наоборот, вредна для современного военного вождя. Век военных мандаринов уже миновал…

Мы приносим извинение за наше подробное знакомство с личностью Конрада, заставившей нас вспомнить и теорию. Просим снисхождения к нашей попытке разобраться в современном полководце, которая, признаем, может быть, слаба и страдает излишними длиннотами и повторением. Мы снова повторяем, что наш труд но претендует на то, чтобы быть «заповедями» для полководца – начальника генерального штаба, что все наши рассуждения предприняты для правильной обрисовки личности Конрада.

Нами столько отмечено отрицательных сторон «военного мандарина» канувшей в историю монархии Габсбургов, что можно вынести суровый приговор этому когда-то шедшему к боевой славе человеку, а ныне недавно кончившему свою жизнь с пером в руках.

Нет слов, что если бы потребовать от Конрада всех тех качеств, которыми должен был обладать полководец в понимании его Наполеоном, то безусловно наши заключения были бы отрицательны. Но мы старались показать, что полководца в целом, как индивидуума, в наши дни не найдешь, что его существо превратилось в «коллектив», что даже прославленный триумвират и тот оказался бессилен в современной войне.

Мы не склонны искать спасения в «гениях» и старались выявить, что «гений» также нуждается и в образовании, и в силе характера, как простой смертный. Поэтому правильнее всего рассматривать Конрада, как военного члена «коллектива», который только один управляет войной и целом, как военного деятеля высокой марки. Не думаем скрывать, что такому деятелю нужны многие из тех качеств, кои теория относила к полководцу.

Из числа их иных не хватало бывшему начальнику генерального штаба, и если он не может быть поэтому зачислен в «звезды первой величины», то все же он обладал и ценными качествами военного, будучи в состоянии «блистать» на высших командных должностях, а не только «во главе кавалерийского полка».

В наши намерения прежде всего не входит выискивание «героев», а потому мы не думаем, повторяя снова все достоинства и недостатки Конрада, возводить его в высокий ранг «современного полководца».

Да и сам Конрад после мировой войны познал всю тщетность, может быть, его сокровенных дум, быть сопричисленным к лику полководцев наших дней. После войны бывший начальник генерального штаба скромно заявляет: «в основе эта (мировая) война… была более войной масс и материальных средств, чем войной полководцев, и ее следует рассматривать главным образом с этой точки зрения».

«Массы» и «материальные средства», производные современного состояния экономики, придавили Конрада, признавшего в наши дни бессилие одного полководца повернуть колесо фортуны в свою пользу. Крепкий и своих монархических устоях, далекий от сoциaлиcтичеcкoгo учения и даже враждебный ему, начальник австрийского генерального штаба поною тяжелых жертв и крушений доходит до выводов, давным-давно возвещенных Энгельсом. «Первичное» в жизни прокладывает неизменно дорогу даже в косных мозгах бюрократов бывшей Австро-Венгрии.

«Военный мандарин» окончательно сходит со сцены, сменяясь «коллективной» работой в управлении современной войной, и в наши дни здравомыслящий человек не поет «песен» и не рассказывает «сказок» про былых «полководцев-индивидуумов».

Не собирались и мы слагать хвалебных гимнов бывшему начальнику австрийского генерального штаба не потому, что он оказался в стане побежденных, а по нашему искреннему убеждению в праздности этого занятия в наше время.

Перед нами «обыкновенный» человек, знакомству с которым мы были очень рады и не думаем порывать его в последующих страницах нашего труда, целью которого является оценка военной системы Дунайской империи, а отнюдь не лирика об ее вождях. Таковые сошли с жизненной арены, и, признаться, мы рады этому!..

Глава VII

Австро-венгерский Генеральный штаб в лицах

Конрад о взаимоотношении начальника штаба с командованием. – Взгляды Конрада на важность работы штаба. – Что требуется от сотрудников штаба. – Отношения Конрада к его органам управления. – Внедрение начальником штаба своих взглядов. – Заботы Конрада о физической крепости подчиненных. – Интимный круг начальника генерального штаба. – Персонажи штаба. – Штаб-офицер для поручении при начальнике штаба – Путц и Кундман. – Заместитель Конрада – Хофер. – Начальник оперативного бюро – Мецгер. – Сотрудники оперативного бюро. – Разведывательное бюро и его сотрудники. – Начальник военных сообщений – Штрауб. – Начальники этапного и телеграфного бюро. – Начальник архива – Хоен. – Начальник Военной академии – Краусс.


Наше повествование с очевидностью говорит о том, что современная Война, даже в рамках ее военной природы, давит полководца своей тяжестью, делая совершенно необходимым сотрудничество хорошо налаженного военного управления, и в первую очередь, штаба.

Ныне мы намерены познакомить читателя с личным составом австро-венгерского генерального штаба, отрекомендовав его отдельных представителей, и на этом знакомстве уяснить: каков должен быть штаб.

Прежде всего, считаем необходимым выслушать мнение самого начальника генерального штаба о том, что он ставил задачей штабу, как его подбирал и руководил им.

Знакомя нас с официальной редакцией положения о начальнике штаба Конрад указывает, что начальник штаба есть важнейший орган высшею командования, что он подготовляет, предлагает и проводит в жизнь все решения командования, что он ответственен за проведение операций. Ненарушимая гармония между высшим командованием и начальником штаба есть залог успешного управления войсками. Если бы предложения начальника штаба не была приняты командованием, то все же начальник штаба обязан проводить указания командования со всей энергией и знанием.

Все это Конрад считал обязательным лично для себя во все дни своей работы на посту начальника генерального штаба. Сознание своей ответственности за подготовку к войне и ее ведение никогда не покидало Конрада. При успехе он видел в нем долю своего участия и гордился этим, при неудаче один взваливал на свои плечи ответственность перед страной.

Однако, как мы знаем, один полководец не в состоянии управлять ведением операций. Все его действия связаны хорошо разработанной и проведенной технической стороной операций. Управление на фронте большой войной принадлежит многочисленному, хорошо организованному аппарату, наладить работу которого и вести надлежащим темпом составляет одну из главных обязанностей начальника штаба.

Таким образом, должно быть обращено особенное внимание на работу штаба. Если для ведения войны от передовых бойцов требуется храбрость и иные качества высокого морального уровня, то органы управления должны отличаться самоотверженной, сознательной работой, далекой от карьеризма. Чем больше доверия своим органам управления, тем наиболее обеспечено руководство всем военным аппаратом. В современной войне, с участием в ней техники, это требование получает еще большее значение, чем прежде.

Начальник штаба и прочие начальники органов управления должны строго блюсти, чтобы работоспособность этих органов не понижалась. Мелочность и нервность вредят работе. Где только возможно, начальник должен сохранять спокойствие, чтобы обеспечить такую же спокойную работу в напряженное время у своих подчиненных.

«Прежде всего я не вносил никогда нервности», – говорит про себя Конрад.

Придавая такое значение работе подчиненных органов, бывший начальник австро-венгерского генерального штаба при персональном подборе их предпочитал работоспособные, умные головы, с самостоятельным характером, при наличии самообладания. Работоспособность этих органов должна соответствовать их кругу деятельности, и они отнюдь не должны являть собою простых подручных.

Работа высшего командования, по мнению Конрада, не сводится к детальному руководству отдельными органами управления, но должна давить лишь общее направление их работе. В остальном для упомянутых органов открывается широкий простор на путях самостоятельной деятельности. Высшее командование должно использовать свои силы в общем руководстве работой всего аппарата и в этом находить удовлетворение.

Говоря о взаимоотношениях со своими подчиненными органами, начальник генерального штаба считает необходимым отметить их работу именно в духе даваемых им основных указаний. Полученные от него задания в органах военного управления подвергались детальной проработке, в результате которой приходилось менять и самые основы задания. Это не огорчало Конрада, равно как считалось им своей обязанностью выслушивать все вносимые от подчиненных органов управления предложения. «Я никогда не имел в мыслях отклонять мнения моих органов только потому, что они исходили от них», – говорит Конрад. Нецелесообразные предложения им мягко отклонялись и, наоборот, заслуживающие внимания утверждались Конрадом и подлежали дальнейшей разработке п проведению в жизнь.

Бывший начальник генерального штаба не забывает отметить, что он никогда не позволял себе обращаться к низшим подчиненным, минуя начальников бюро, которым они были непосредственно подчинены.

Постоянный обмен мнений Конрада со своими подчиненными на военных играх, полевых поездках и маневрах как по принципиальным вопросам военного дела, так и по технике управления, способствовал внедрению в подчиненных взглядов начальника генеральною штаба и установлению определенных методов работы. Все это, по словам Конрада, блестяще оправдало себя на войне, делая военный аппарат работоспособным.

Большое значение Конрадом придавалось физической крепости и выносливости подчиненных, что достигалось вовлечением сотрудников в различного рода спорт, особенно верховую езду и горные экскурсии.

Ежегодно Конрадом проводился большой конный пробег, продолжительностью в несколько дней, с минимальным ежедневным переходом в 60 верст. До начала, в течение всего года, занятий, обычно утром, сотрудники бюро должны были обязательно отъездить определенное время верхом, для чего занятия начинались только с 10 часов утра.

По воскресным дням сотрудники, при нормальной работе, принимали участие в различных спортивных упражнениях и, кроме того, ежегодно составлялись партии для совершения горных экскурсий.

Укрепление духа и тела в своих подчиненных почиталось Конрадом одной из своих обязанностей.

Нами уже ранее отмечалось свидетельство Краусса, что вокруг начальника генерального штаба образовался особый тесный круг его сотрудников, использовавших свое положение часто в личных выгодах.

Существование такого интимного круга не отрицает и сам Конрад. В состав его входили: начальник оперативного бюро, его помощник и штаб-офицер для поручений при Конраде. С этим кругом лиц начальник штаба делился своими тайнами, они оказывались посвященными во все его оперативные замыслы и предположения, с ними обсуждались все идеи, зарождавшиеся в голове начальника штаба, с этим кружком лиц Конрад обменивался мыслями о качествах тех или иных начальников и подчиненных.

Одним словом, указанное трио пользовалось полным доверием Конрада и вместе с ним переживало радости и горести, которыми был богат путь начальника штаба.

Теперь мы позволим себе начать знакомство с сотрудниками австрийского генерального штаба и прежде всего с теми, которые образовывали тесный круг около Конрада.

Ближе всех из него стоял к начальнику генерального штаба штаб-офицер для поручений.

До 1910 года на этой должности находился Франц Путц, которого Конрад рекомендует, как человека сильного умом и духом, громадной работоспособности и отличного здоровья. Уже молодым офицером Путц обратил на себя внимание Конрада в Триесте, в бытность его командиром бригады, штаб-офицером которой состоял Путц. Это был верный молчаливый спутник Конрада, пользовавшийся его полным доверием.

С уходом Путца на службу военным агентом, его сменил Рудольф Кундман, бывший полковой адъютант того полка, которым командовал Конрад. Последний характеризует его человеком с ясным, быстро схватывающим умом, отличной работоспособностью, уменьем обращаться с окружающими, заслуживая у них симпатии. С 1910 года и по 1917 год Кундман был тенью своего начальника штаба, всюду следуя за ним по пятам, фиксируя отдаваемые им приказания и все переговоры с другими лицами, выполняя поручения по дипломатической части в сношениях с иностранными военными представителями. Кундман был самым доверенным человеком Конрада.

Известный уже нам немец Крамон обрисовывает Кундмана также умным, и даже остроумным, человеком с решительным характером и приятным в совместной работе.

Кроме Кундмана, при начальнике штаба состоял личный адъютант для выполнения второстепенных поручений, но не пользовавшийся таким служебным доверием, как Кундман.

Таким образом, как Путц, так и Кундман, действительно, были выбраны Конрадом по знакомству с прежней их службой, и, во всяком случае, Кундман в своей служебной деятельности заслуживал того места, которою занимал, да, по-видимому, и доверием его Конрад дарил не без оснований.

Заместителем по должности начальника генерального штаба был сначала Лангер, а затем с 1911 года – Хофер. В сущности, заместитель начальника генерального штаба не имел определенных функций. Будучи ориентированным всецело в ходе всех дел, заместитель работал по отдельным заданиям начальника штаба, представлял его в различных комиссиях и только с отъездом Конрада в отпуск или командировку он вступал в исполнение обязанностей начальника штаба, да и то старался получать, если то было возможно, соответствующие инструкции по важным вопросам. До занятия должности заместителя начальника генерального штаба Хофер был начальником 5 отдела военного министерства. Современники характеризуют его, как рядового работника, через год после начала войны покинувшего свой пост и ушедшего снова в военное министерство.

Подлинным заместителем начальника генерального штаба был начальник оперативного бюро – второй член интимного кружка. С вступлением Конрада в 1906 году в должность начальника штаба, начальником оперативного бюро был полковник Краусс-Элиссиага, отличный и способный работник, зарекомендовавший себя хорошо впоследствии во время войны. В 1910 году Краусс ушел командовать бригадой, а на его место, по предложению Конрада, был назначен Мецгер, занявший в 1915 году должность заместителя начальника генерального штаба и вместе с Конрадом ушедший в 1917 году из ставки.

Конрад до конца своих дней гордился сделанным удачным выбором начальника оперативного бюро в лице Мецгера. С ним начальник генерального штаба обсуждал не только все важнейшие оперативные и организационные вопросы, но все политические, равно как советовался и в подборе высшего командного состава.

Между этими двумя людьми царило полное согласие как в принципиальных, так и иных вопросах, и редко их мнения приходили в противоречие. Конрад, давая руководящие указания начальнику оперативного бюро, не считал их неопровержимыми прежде, нежели не подвергал их анализу Мецгера. С радостью Конрад всегда принимал предложения, шедшие от последнего, не видя в этом какого-либо умаления своего достоинства. Совместная работа начальника генерального штаба с его ближайшим подчиненным, по свидетельству первого, шла без трений. Оба вместе переживали радости и печали, надежды и колебания.

Конрад рекомендует нам Мецгера, как человека выдающегося ума, громадной работоспособности, строгого к себе и к другим на службе, порой даже резкого в сношениях с подчиненными. Но в то же время Менгер был тактичен, умел всегда вести в контакте работу. Далекий от придворных ухищрений, особенно нужных в Вене, Мецгер всегда шел своей дорогой и на службе ценил дело, а не личности. В частной жизни общительный, веселый и жизнерадостный Мецгер привязывал к себе окружающих, возбуждая в них лишь одни симпатии.

Современники-немцы с берегов Шпрее также воздают должное этой личности. Как Крамон, так и Фрейтаг фон Лорингофен говорят о начальнике оперативного бюро, как о человеке с сильной волей, работоспособном и высоко военно-образованном. Во всех отраслях службы генерального штаба Мецгер оказывался очень опытным, прилежным, спокойным и молчаливым работником, несшим безропотно тяжелое время своей должности. «Это была правая рука Конрада», – заключает Крамон.

Весь остальной личный состав оперативного бюро, по свидетельству не только самого Конрада, но и Крамона, отличался работоспособностью, знанием и за долгие годы совместной работы известной сплоченностью.

Крамон указывает на отсутствие среди него критиканства, что отчасти объясняется известный подбором его самим Конрадом.

Из личного состава этого бюро мы остановимся лишь на помощнике Мецгера – Сламечки, который выделялся своим пером, кое в австро-венгерской армии должно было обладать особыми свойствами: внешним лоском. тонкостью и красотой стиля. Все это было дано Сламечке, и его дарования были использованы Конрадом в той области, которая больше всего этого и требовала, а именно – в политике. Быстро схватывающий суть даваемых ему указаний, умеющий развить их с подбавкой иди в соответствующие документы, Сламечка, как былой «войсковой писарь запорожцев», писал письма от Конрада к «турецкому султану», воплощавшемуся в министре иностранных дел или же германском главном командовании. Для «непрерывных» бумажных боев Конрада Сламочки оказывался незаменимым человеком, почему он и рекомендует его, как способного и неутомимого работника, правой рукой Мецгера. В виду таких дарований, Сламечка был допущен в интимный круг Конрада.

«Мецгер, Сламечка и Кундман образовывали около меня тесный круг», – сообщает нам начальник генерального штаба, отмечая, что такой «отменный» один из его членов, кик Сламечка, нередко подвергался тенденциозным нападкам в парламенте, прессе и общественных кругах.

Давая личному составу оперативного бюро оценку, как высоко образованным и неутомимым в работе людям, отлично справлявшимся с оперативными вопросами, Конрад не проходит мимо Флуга – артиллериста. вносившего в работу штаба свои широкие технические знания по роду войск и способствовавшего своей инициативой усовершенствованию австрийской артиллерии, в частности тяжелой, ручному оружию, а равно и накоплению соответствующих боевых запасов.

Иосиф Шнейдер, в руках которого находились организационные вопросы, а во время войны дело пополнения армии, умело справлялся со своими обязанностями, столь важными как во время мира, так и по время войны.

Разведывательное бюро с вступлением в должность Конрада возглавлялось Урбанским, остававшимся бессменно до мая 1914 года, когда он был заменен Гарниловичем, бывшим военным агентом в Румынии. Начальник генерального штаба не дает нам личной характеристики Урбанского, равно как и очевидцы военного времени не свидетельствуют об этой личности. Замена Урбанского была произведена по приказанию Франца-Фердинанда, в связи с известным шпионством бывшего начальника штаба 8 корпуса Редля, оставившим горький осадок в душе Конрада, чем, по-видимому, и можно объяснить его замалчивание личности своего начальника разведывательного бюро. Однако, нужно отметить, что Урбанский пользовался большим доверием начальника генерального штаба и не раз с секретными поручениями по плану войны посылался им в Берлин к начальнику германского генерального штаба.

Из других сотрудников этого бюро Конрад рекомендует нам Роте, как заведывавшего контрразведкой и оказывавшегося весьма деятельным работником в этой области, а также Покорного, ведавшего службой перехвата радио, и своей инициативной работой на войне, позволившей дешифрировать все русские радиограммы, дававшего отличную ориентировку командованию.

Необходимо отметить, что, наряду с разведывательным бюро, учет сил и намерений противника по плану войны проводился и в соответствующих секторах оперативного бюро, о чем мы подробнее скажем ниже.

Бюро военных сообщений было в руках Штрауба, весьма деятельного, быстро выходившего из затруднений и знающего свое дело человека,

Вся тяжелая подготовка путей сообщений австро-венгерской монархии в войне, кои вообще были не в блестящем состоянии, разработка все возможных планов перевозок по плану войны, выработка мер по улучшению путей сообщения государства-все это лежало на Штраубе, и со всем этим, по свидетельству Конрада, он отлично справлялся. При описании работы бюро по выполнению стратегического развертывания мы еще не раз остановимся на этом лице, ныне же должны засвидетельствовать, что оценка его Конрадом недалека от истины.

Этапное бюро, созданное Конрадом, было им поручено Меценчеффи, также отличному, обладающему большими знаниями, работнику, проведшему всю подготовку к войне этапной службы, а затем уже, по окончании мировой войны, павшему в должности начальника 6 дивизии Красной венгерской армии.

Рудольф Шамшула был начальником телеграфного бюро, и Конрад отмечает его работу во время войны, как полную инициативы и безупречную в смысле поддержания связи даже с отдаленными армиями, в особенности в отношении организации и службы радио.

Начальником военного архива был Хоен, дававший ценные исторические труды, и ныне, после мировой войны, снова состоящий в сущности в этой же должности, но только уже «государственного» архива, ибо «военный» архив подвергся гонению Антанты.

Начальником Военной академии был Краусс, автор труда «Причины наших поражений», к которому мы не раз обращались и будем обращаться впоследствии. Отлично образованный, с практическим укладом своей научной деятельности, далекий от придворных интриг, «пруссак» – как его расценивали в армии, Краусс во время войны выявил себя отличным практиком как в штабной службе, так и в командовании войсками.

На этом мы закончим знакомство с личным составом центрального аппарата австрийского генерального штаба. Мы не будем вдаваться здесь в изложение подготовки и воспитания вообще генерального штаба Дунайской империи, так как это сделаем ниже. Остановим внимание лишь на следующей мелочи. Нами всюду личный состав рекомендовался без указания чинов и числа лет службы, а потому для пояснения должны указать, что все отмеченные нами лица имели порядочное число лет, проведенное на военной службе, и были в штаб-офицерских должностях.

Глава VIII

Портретная галерея Генерального штаба

Дореволюционный генеральный штаб Франции. – Наполеон и его штаб. – Бертье. – Возникновение «дуумвирата». – Русский генеральный штаб начала XX века. – Германский генеральный штаб при Мольтке (старшем). – Борьба за власть. – Бои германского генерального штаба на политическом фронте. – Бисмарк о Вальдерзее. – Бисмарк и Kaприви. – «Политика – не поле сражения». – «Шпион императора» – Берди дю Вернуа. – Борьба генерального штаба на военном фронте. – Подготовка Мольтке сотрудников генерального штаба. – Воздействие генерального штаба на строевое командование в принятии решений в бою. – Шлиффен и его невмешательство и политику. – Шлиффен – как воспитатель германского генерального штаба. – Мольтке (младший) и его работа по подготовке генерального штаба. – «Интимный» круг Мольтке. – Характеристика сотрудников штаба Мольтке. – Людендорф и Штейн. – Вальдерзее и Таппен. – «Величие и замкнутость оперативного отделения». – Людендорф о своем штабе. – Французский генеральный штаб после Наполеона. – Гувион Сен-Сир и его проект о генеральном штабе. – Поражения 1870 года. – Генеральный штаб в начале XX столетия. – «Младотурки» генерального штаба и их атака. – Грандмезон и гибель Мишеля. – Жоффр – начальник генерального штаба и его «главная квартира». – Жоффр – в представлении Пьеррфе. – Сотрудники оперативного отделения и их начальник Гамелен. – Начальник первого отделения Бель. – «Гостеприимство» Жоффра.


Для того, чтобы сделать оценку личному составу штаба Конрада, считаем необходимым немного отвлечься в сторону и заглянуть как в историю, так и в другие штабы, существовавшие наряду с австрийским перед мировой войной.

Штаб был, конечно, у всякого полководца, как только армии начали развиваться в численности и, в особенности, когда техника властно вторгнулась в военное дело. Известно, что еще Маккиавели определяя функции штаба, кои и ныне вспоминаются темп, кто подходит к вопросу о генеральном штабе.

Не вдаваясь в седые времена военной истории, мы остановимся лишь кратко на Наполеоне, который, как нами отмечено было выше, являлся и полководцем, и начальником штаба. Зачатки генерального штаба во французской армии были еще в дореволюционное время. Созданный преимущественно из «разночинцев», т.е. людей не дворянского и буржуазного происхождения, генеральный штаб проявлял кипучую деятельность по вопросам, близким к кругу ведения современного генерального штаба. Однако, эта работа изобличала во французском дореволюционном генеральном штабе узких техников-специалистов, конечно, не понявших природы вспыхнувшей революции.

Поэтому ясно без пояснений, что революция с первых шагов хотя и не уничтожила генеральный штаб, но последний в ее ходе не только не оказался мозгом армии, но постепенно сходил на нет и исчез при Наполеоне. Отдельные представители старого генерального штаба, находясь иди на штабных должностях, или же на командных, вписали свои имена в историю революционной армии, но, как корпус, генеральный штаб прекратил свое существование.

Наполеон относился к генеральному штабу не особенно дружелюбно, хотя и любил своего начальника штаба Бертье, одного из представителей старого генерального штаба. Остановив наше внимание на Бертье, мы сможем уяснить, что требовалось Наполеоном от генерального штаба. Бертье был, в сущности, ничем иным, как хорошим начальником связи Наполеона, по отнюдь не начальником штаба, ни даже начальником итеративного управления. Поддерживая постоянную связь с подчиненным командованием, полно передавая приказания Наполеона, продиктованные им лично или составленные по его указанию, Бертье являлся неутомим работником, но без идеи, представляя собой лишь хорошо налаженную машину. Когда Бертье становился перед принятием самостоятельных решений в своей работе, то, как известно, оказывался плохим помощником. Наполеону приходилось выправлять создавшееся положение, роясь и разбираясь в куче донесений, поступивших от маршалов своей разведки. Мы были бы неправы, если бы не отметили, что Наполеон ценил службу генерального штаба лишь по отдельным поручениям, но, как аппарат управления, генеральный штаб при нем прекратил существование, и не было намеков на его возрождение.

Однако, с ростом армии, росло значение штабной службы, но до самой смерти маленького капрала оно не выкристаллизовалось еще в службу генерального штаба.

Причины уничтожения генерального штаба во французской революционной армии мы видим в следующем. Оказавшийся в общей своей массе с недостаточным политическим развитием, воспитанный в старой военной школе, французский генеральный штаб революцией мог быть использован лишь в работе по узкой своей специальности – технике штабной службы, каковая, конечно, нужна была и в то время. В последней от него требовалась точность, аккуратность, работоспособность и здоровое тело, могущее вынести тяжелую работу. Других качеств штабных работников, в пашем понимании, политикам-революционерам и таким мастерам военного дела, как Наполеон, в те времена не требовалось, особенно до 1810 г.

Мы сказали «до 1810 года», так как уже в последующие годы в противных армиях значение генерального штаба поднимается, и начальник штаба входит необходимым звеном в идейную область полководца, в то время близко соприкасавшуюся с политикой. Как было отмечено ранее, с этого времени во главе управления войной становится «дуумвират».

Русский генеральный штаб этой эпохи в основе не поднимался над общим уровнем и, например, «генерал-квартирмейстером» в 1812 году был некто Мухин, выделявшийся своей способностью ситуировать. Уже тогда ум Клаузевица был поражен таким выбором важнейшего сотрудника но оперативной части. Если же вспомнить, что «идея» была исключена из обихода генерального штаба и почиталась принадлежностью командования, то объяснения такому явлению просты.

Зародившись с современными нам функциями в Германии, генеральный штаб начинает расцветать лишь в руках Мольтке. Захватывая с каждым годом все больше и больше власти, сначала в военном ведомстве, затем делая попытки в этом направлении и в политике, Мольтке встречает упорное сопротивление, с одной стороны, военного министра Роона, и с другой – решительный отпор в лице Бисмарка.

В предшествующей главе нами приведены взгляды Мольтке на значение своей должности, как начальника генерального штаба. Стремление обеспечить за ней все прерогативы и не умалить ее авторитет у Мольтке шло не только в равной плоскости с остальными должностями государства, но спускалось и вниз, в самый генеральный штаб.

Мы знаем, что главнокомандующему, по мнению Мольтке, должно быть предложено только «одно мнение» и лишь «одним уполномоченным на это лицом», т.е. начальником штаба. Никаких вторжений в это «одно мнение» Мольтке себе не мыслил, тем более снизу. «Проекты начальника генерального штаба предварительно обсуждались им совместно со штабными офицерами; затем король подвергал их весьма подробному рассмотрению», повествует Мольтке. Таким образом, у него после предварительного обсуждения в недрах штаба вырабатывалось «одно мнение», которое и докладывалось высшей военной власти.

Таково построение «авторского права», укоренившегося в германским генеральном штабе во времена Мольтке.

Вступая в борьбу за завоевание власти генеральным штабом, его начальник -Мольтке, конечно, был бы не в силах один вести непрерывные сражения, коих было не менее, чем у героя нашей повести – Конрада. Необходимы были помощники, насквозь проникнутые идеями своего начальника. И, действительно, около Мольтке образуется в 1857 году круг в 18 человек – «Большой генеральный штаб», увеличившийся через 10 лет до 48 человек. С этим кругом лиц Мольтке и проделывает свои походы, венчавшие славой прусское оружие.

Нет сомнения: чтобы попасть в этот замкнутый круг, необходимо было обладать соответствующими качествами, кои подходили бы для той деятельности генерального штаба, которую хотел развернуть его начальник. Выше мы отметили, что генеральный штаб должен был еще завоевывать свои позиции как в чисто военной области, так и в политической. Борьба шла на два фронта, и к этой борьбе призывались люди прежде всего деятельные и энергичные.

Мы остановимся сначала на политическом фронте. Вступая в бой с Бисмарком сначала из-за надлежащей ориентировки во внешней политике, а затем из-за желания творить эту политику, Мольтке находил в своем штабе соответствующие для этого силы. Нам известно, что многие из тесного круга Мольтке задерживали данные для ориентировки Бисмарка и что последний вел борьбу не только с самим Мольтке, но и окружающими его «полубогами», самым злостным из которых был никто иной, как классик прикладного метода стратегии Верди дю Вернуа, будущий военный министр Германии.

Некоторые из современных историков германского генерального штаба (Гюнтер Воолер) любовно отмечают, что сам Бисмарк ценил достоинства помощников Мольтке на политическом поприще и что преемником Бисмарка на канцлерском месте был никто иной, как Каприви, бывший офицер генерального штаба у Мольтке. Мы должны указать, что действительно многие из сотрудников Мольтке стремились и занимали руководящие места в политической жизни Германии. Мода на мундир генерального штаба в Берлине была большая, но что из этого вышло, – показала мировая война.

Что же касается политических дарований этих «полубогов», то Бисмарк в своих «Воспоминаниях» так характеризует некоторых из них. Говоря об известном «духовном» братстве некоего Штеккера, в дело пропаганды которого окунулись с головой сам Вильгельм и генерал-квартирмейстер, а впоследствии начальник генерального штаба Вальдерзес, Бисмарк пишет: «то обстоятельство, что инсценировка (одно из организационных собраний по братству Штеккера), происходившая в доме графа Вальдерзее, была осуждена мною, восстановило против меня этого влиятельного в кругу принца (Вильгельма) человека еще в большей степени, чем это было до тех пор. Мы были с ним долголетними друзьями, я сумел его узнать во время французской войны и как солдата, и как политического единомышленника; позже мне пришла даже мысль рекомендовать его государю на военный пост политического характера. При более близких служебных отношениях с графом я стал сомневаться насчет его пригодности к политической деятельности, и когда графу Мольтке, стоявшему во главе генерального штаба, потребовался заместитель, я счел себя обязанным запросить военные круги прежде, чем доложил государю свое мнение о Вальдерзее».

«В результате я обратил внимание его величества на Каприви, хотя последний, как я уже знал, не был обо мне такого же хорошего мнения, как я о нем. Моя мысль сделать Каприви преемником Мольтке в конечном счете потерпела неудачу, как я думаю, вследствие трудности установить необходимый при дуалистическом руководстве генерального штаба modus vivendi между двумя столь самостоятельными фигурами. Высшим кругам эта задача казалась легко разрешимой, если пост заместителя Мольтке будет предоставлен Вальдерзее: таким образом, последний приблизился к монарху и его преемнику».

Вальдерзее, конечно, не забыл этого инцидента Бисмарку и все время вел против него интригу, особенно во внешней политике канцлера, и наконец, в 1890 году доложил Вильгельму о скрытых, якобы, от него Бисмарком документах, которые были получены в генеральном штабе, а именно: о приготовлениях России к войне. Бисмарк описывает, как 18 марта 1890 года Вильгельм собрал всех командующих генералов, объявил им об отставке Бисмарка, так как «к начальнику генерального штаба Вальдерзее поступили будто бы жалобы на мои (Бисмарка; Б. Ш.) самовластные и тайные сношения с Россией». Вальдерзее, по долгу службы сделал его величеству доклад о донесении киевского консула и его значении». «Никто из генералов», продолжает Бисмарк, «не ответил на речь императора, промолчал и граф Мольтке (старшин). Но, опускаясь по лестнице, последний сказал: „Прискорбное явление, молодой барин. еще не раз позовет нас на такие советы“.

Мы еще вернемся к этому вопросу, а теперь лишь отметим, что, говоря об утайке документов, Бисмарк пишет: «Если бы я хотел утаить» что-нибудь от императора, я, пожалуй, не доверил бы бесчестную утайку документов генеральному штабу, не все руководители которого были моими друзьями, и, конечно, не военному министру Верди».

Что касается Каприви, то его достоинства, как политического и военного деятеля, Бисмарком рисуются так: «Как глубоко и долго сказывались еще разные неудовольствия военных чинов, вызванные со времен войны 1866 г. ведомственным самолюбием, и как влияли они на все возраставшее ко мне недоброжелательство моих сослуживцев и бывших партийных товарищей, – пишет Бисмарк, – я мог заключить, между прочим, из сообщения фельдмаршала фон Манштейна; к нему совершенно неожиданно явился генерал Каприви, стал настойчиво указывать на опасность, которую будто бы я, ответственный министр, навлекаю своей враждой к армии, и просил маршала, чтобы он повлиял на короля. Этот и для маршала неожиданный и враждебный выпад против меня со стороны Каприви и его постоянное обращение с лицами, которые… вели против меня замкнутую борьбу, не мешали мне высказывать высокое мнение об его военных способностях, составленное на основании авторитетных отзывов».

«После назначения Каприви начальником флота, – продолжает канцлер, – вопреки моим советам состоявшемся в 1883 году, я рекомендовал императору Вильгельму I не лишать армию, в виду сомнительных в то время перспектив на мир, генерала, пользовавшегося таким доверием войск, не прерывать того единения, которое создалось между ними, так как в случае войны ему пришлось бы эту связь наново создавать. Я предлагал привлечь Каприви к участию в руководстве генеральным штатом, как только графу Мольтке понадобится помощник. Последний, однако, не был склонен воспользоваться услугами Каприви и предпочитал в таком случае совсем уйти в отставку, чего император не хотел ни в каком случае допустить». Вторично Бисмарк выдвигал кандидатуру Каприви на должность заместителя Мольтке, когда Вальдерзее испортил себе репутацию с пропагандой идей Штеккера, и снова был получен решительный отпор от того же Мольтке (старшего). В 1890 году Бисмарк выдвигает Каприви кандидатом на министра юстиции, ибо «только военный глава может в нужную минуту возместить слабость гражданской части. В качестве подходящего генерала я указал на Каприви, который был, правда, чужд политике, но за то был надежным солдатом королю; от политики он мог бы в мирное время, как министр-президент без портфеля, в значительной степени воздерживаться. О той, чтобы Каприви стал моим преемником в иностранном ведомстве, в то время речи не было».

Бисмарк отмечает, что Каприви сомневался в своих силах на политическом поприще, но успокоенный Вильгельмом II, что «ответственность за дела» последний принимает на себя, согласился на занятие поста канцлера.

«Как разрешил Каприви свои сомнения насчет принятия поста имперского канцлера, об этом он поведал мне – к слову сказать, в единственной беседе, происходившей на пороге захваченной им в моем доме комнаты: „если бы я, находясь во главе своего 10 корпуса, получил во время боя приказ, который грозил бы гибелью корпусу, поражением и смертью мне и если бы мои деловые возражения против него не имели никакого успеха, мне ничего бы не оставалось, как исполнить этот приказ и погибнуть. Что дальше? Человек за бортом!“ „В этом взгляде, – рассуждает Бисмарк, – заключается вся сущность офицерского духа, который составлял и в настоящем, и в прошлом столетии военную силу Пруссии, и будет жить в ней и впредь. Но если этот взгляд перенести в область законодательства, политики – внутренней и внешней, – то он, несмотря на всю свою удивительную силу в этом деле, здесь грозит опасностями. Современную политику в Германской империи с ее свободной прессой, парламентским направлением, находящейся в тисках европейских осложнений, нельзя вести посредством королевских приказов, послушно исполняемых генералами даже в том случае, если бы способности ныне царствующего германского императора и короля Пруссии превосходили таланты Фридриха II“.

«На месте господина Каприви я не принял бы канцлерского поста, – продолжает Бисмарк, – для должности министерского секретаря или адъютанта на неведомом поприще почтенный прусский генерал, больше других пользующийся доверием нашего офицерства, слишком высокая особа; а политика – не поле сражении: она требует специальных знаний для разрешении вопроса, необходима ли и когда именно война и как избежать ее с честью. Военно-полевую теорию Каприви я мог бы признать лишь в тех случаях, когда судьба монархии и отечества поставлена на карту, когда, согласно историческим прецедентам, вступает в силу диктатура».

«Мой политический опыт накапливался в течение 40 лет, – говорит Бисмарк, – а мой преемник, вступая в новую должность, был знаком с политическим положением государства также хорошо, как во время командования 10 корпусом».

Какого мнения о Верди был канцлер, мы уже указывали выше. «Верди был назначен без моего ведома, – пишет Бисмарк, – между нами в 1870 г. была размолвка, и я относился к нему, как к muchard'y (шпиону) императора в совете министров. Его назначение было уже шахматным ходом императора против меня».

Мы просим извинения за выслушание показаний «железного канцлера», но считали это сделать необходимым, дабы: 1) узнать мнение (» «полубогах» противной стороны; 2) познакомиться с тактикой генерального штаба в политике; 3) познать, насколько германский генеральный штаб стремился захватить власть в жизни страны.

С очевидностью явствует, что сам Мольтке (старший) в этом был превзойден своими помощниками.

Мы отнюдь не хотим сказать, что ответственные сотрудники генерального штаба должны стоять вне политики, наоборот, они должны быть все время в курсе политики) учитывать ее в полном о6ъеме при всех военных предначертаниях, но это далеко от творения своей политики, к чему, собственно говоря, и стремились «полубоги» Мольтке.

Если борьба на политическом фронте не требовала от начальника штаба особых трудов по подготовке к ней самих сотрудников, то для победы на военном фронте генеральный штаб Мольтке, как и сам Мольтке, должны были выдержать упорные бои.

В энергии и решительности германским строевым начальникам, в общей их массе, отказать было нельзя, им недоставало знаний «современного» военного дела и его перспектив на будущее. Необходимо было это восполнить.

Эту миссию и взял на себя Мольтке, привлекая к ней свой генеральный штаб, предварительно подготовив последний к такой работе. Начальник генерального штаба деятельно принимается за это. Путем вовлечения ближайших своих сотрудников в изучение современных войн, составления их историй с необходимыми выводами на будущее, путем полевых поездок, индивидуального решения сотрудниками тактических задач, даваемых начальником генерального штаба, разбором их, – Мольтке подготовлял и воспитывал свой генеральный штаб для широкой работы на военное поле и устанавливал единомыслие между собой и своими подчиненными по военным вопросам.

К практической деятельности Мольтке обычно давал лишь общие указания и директивы, а детальная работа выполнялась уже подчиненными ему начальниками отделении. Наконец, им же поручалась и специальная проработка тех или иных вопросов.

Таким образом, от сотрудников Большого генерального штаба Германии его начальником требовалось широкое военное образование, логичность мысли, уменье кратко и ясно и без шаблона выражать ее, уменье принимать соответствующие решения, и ко всему этому–отличная четкая исполнительная работа. На ряду с этим, помощники Мольтке должны были обладать соответствующими энергией и характером, чтобы быть «полубогами», на роль которых их готовил начальник генерального штаба.

В его понятиях и ко всему отмеченному выше, «полубог» должен отличаться скромностью, молчаливостью, отсутствием стремления выделиться как на службе, так и вне ее, но он обязан быть твердым в своих действиях при любой обстановке. Сам Мольтке показывал в этом пример, заслужив эпитет «молчальника». Однако, не все помощники отличались указанными достоинствами и иногда вступали в довольно страстный спор со своими противниками, будь то лица командного состава или политические деятели. Борьба выводила из равновесия этих представителей германского Олимпа. Всем известен случай из войны 1870 года, когда будущий германский канцлер, а тогда начальник штаба Х корпуса, Каприви хлыстом создал историческую славу командиру кавалерийской бригады Бредову, послав его этим веским аргументом в атаку. Правда, наши современники отмечают скромность Каприви, не афишировавшего свой поступок и предоставившего все лавры Бредову (А. Свечин «История воен. искусства» ч. Ш, стр. 129). но для нас этот случай довольно характерен, показывая, какие приемы применялись «молчальниками» германского генерального штаба в целях воздействия на командные инстанции.

По другим источникам, Каприви послал хлыстом в атаку не Бредова. а командира другой кавалерийской бригады Редерна. С Бредовым же в смысле его понуждения к атаке, вел «крупный разговор» Фойгт-Ретц – начальник штаба III корпуса Альвенслебена. Говорим это лишь для установления факта, но сама суть его не меняется.

В 1870 году генеральный штаб уже чувствовал почву под ногами и мог пускать в дело хлыст для «скромного» и «молчаливого» управления войсками, выявляя тенденции, кои были заложены в него знаменитым Мольтке. Нам думается, что, испытав подобный образ управления генерального штаба, Бредов и Редерн жали сочувственно руку Бисмарку, которому не страшны были хлысты «полубогов». Если сам Мольтке отличался изящными манерами и танцами, столь необходимыми для салонов, то его сотрудники, во всяком случае, в поле этих качеств не выявляли, да и не только в поле.

Мы отнюдь не хотим обвинять «полубогов» в отсутствии у них «хорошего тона», наоборот, отмечаем в них сильный характер, энергию, но вместе с тем не можем и согласиться с подобными приемами воспитания к себе уважения и подчинения своей воли.

Так или иначе, мы должны отметить, что сотрудники Мольтке: 1) не чуждались политики; 2) отличались широким военным образованием; 3) были людьми с характером и 4) в своей деятельности проявляли большую работоспособность и технический навык.

Со смертью своего начальника штаба, его ближайшие помощники оказались у кормила власти не только военной, но и гражданской. Следуя заветам своего учителя, они продолжали держать на надлежащем уровне военную подготовку своих помощников, но в политических самостоятельных выступлениях начали терпеть крах (Вальдерзее, Каприви).

Политический крах не оказался без последствий на следующем поколении германского генерального штаба, начавшего свою деятельность до вступлением в должность начальника генерального штаба Шлиффена.

«Нашим учителем и воспитателем для „великой современной войны“ был фельдмаршал фон Шлиффен», – так свидетельствует наш современник Куль в своем труде «Германский генеральный штаб».

В предшествующей главе мы отчасти познакомились со взглядами Шлиффена на роль полководца. В паши рамки не входит давать облик самого Шлиффена, но к взглядам его мы будем не раз возвращаться. В данное время для нас интересны те требования, кои предъявлялись им к своим ближайшим сотрудникам. Многие из последних, находясь при Шлиффене уже на высоких должностях, а иные начав службу при нем, выявили себя так или иначе в мировой войне.

Прежде всего, мы должны отметить, что, плохо устанавливая связь с политикой, Шлиффен вел свою собственную политику, но, что называется, про себя, изредка выявляя ее перед своими сотрудниками. Поняв на судьбе своих предшественников, что активное вмешательство в политику чревато последствиями, начальник генерального штаба старался не выявлять своего лица, а тем более втягивать в это своих ближайших сотрудников. Поэтому вполне понятно приведенное нами заявление Людендорфа, что он политическими партиями не интересовался.

Как известно, после мировой войны на генеральный штаб не только Антанта, но даже и в Германии многие политические деятели возвели обвинения в мировой катастрофе, и он, как признанный виновник войны, оказался стертым с лица земли. Таким образом, наше заявление, что генеральный штаб в Берлине оказывался чуждым политике, как будто страдает неточностью. Охотно спешим исправить свою ошибку. Вернее, нужно сказать, что германский генеральный штаб вел свою военную политику, основанную на милитаризме, без учета «первичного» в ней, и в своих политических предпосылках был безусловно безграмотен. Политика генерального штаба была «казенного» образца была политикой специалистов своего дела, но не государственных людей. Мышление последних не было свойственно представителям германского генерального штаба, ибо оно и не развивалось их начальником Шлиффеном.

Главные устремления Шлиффена были направлены на надлежащую подготовку инструмента войны – армии, и ее мозга – генерального штаба.

В идейной части своей работы Шлиффен не нуждался в советниках и помощниках, оберегая в этом свой авторитет, но в то же время он стремился развить у них широкий военный кругозор, давая задачи, по своему оперативному замыслу далеко выходящие из круга их деятельности.

Требуя принятия самостоятельных решений при ясном понимании всей обстановки в совокупности, т.е., иными словами, развивая военный кругозор своих сотрудников, Шлиффен предъявлял к ним суровые требования и в технической, детальной части работы.

Куль свидетельствует, что «от своих подчиненных он (Шлиффен) требовал очень многого, соответственно своей собственной необычайной работоспособности».

«В течение нескольких лет под Рождество в моей квартире раздавался звонок – продолжает Куль, – специальный курьер приносил мне рождественский подарок от графа Шлиффена – большой набросок военного положения (обстановка), с задачей составить проект операции. Он был бы очень удивлен, если бы оконченная работа не была вручена ему вечером в первый день праздника. На второй день праздника присылалось продолжение задачи. Воскресенье и праздничные дни, по его мнению, были предназначены для таких работ, которые можно исполнить, не отрываясь текущими делами».

«Его память была необычайна. Насколько он сам был в курсе всех отраслей работы, настолько же он требовал от начальников отделении точной осведомленности во всякое время. Противоречия с предыдущими докладами от него никогда не ускользали. В таких случаях даже через год он возражал: „Вы же мне говорили тогда-то то-то и то-то“.

«Таким образом, каждый из нас приучился быть весьма и весьма начеку. Удовлетворить его было очень трудно: мало кого он находил прилежным. О многих он отзывался резко и саркастически. Тонкий наблюдатель и знаток людей, он был склонен относиться к массе отрицательно, но, кто заслужил его доверие, того он определенно ценил».

Отмечая молчаливость Шлиффена в жизни, Куль говорит, что «он сознательно старался поменьше быть на виду. Того же требовал и от офицеров генерального штаба: „офицер генерального штаба должен больше быть таковым, чем казаться“.

Выше мы уже коснулись того, что даже по праздникам ближайшие сотрудники Шлиффена обязаны были совершенствоваться в военном деле, решая задачи. В остальное время начальник генерального штаба вел также интенсивную подготовку своих помощников. То же решение задач, военные игры, полевые поездки со строгим и саркастическим разбором – все это вело к внедрению в помощников как своих идей, так и воспитанию в них воли к победе, развитию современных приемов управления и работы.

«Непогрешимы мы не были, но прилежны были. Поруганный милитаризм был в сущности только упорной работой генштаба», – так ныне говорит один из бывших помощников Шлиффена – Куль.

Преемник Шлиффена на посту начальница генерального штаба – Мольтке (младший), по свидетельству своих современников, был далек от своего предшественника, но все же, сам отличаясь требовавшимися от работники Большого генерального штаба качествами, к тому же вел и своих помощников, одним из которых на должности начальника оперативного отделении был известный Людендорф.

Цитированный нами выше Куль отмечает, что со стороны Мольтке «усовершенствование образования офицеров генерального штаба велось образцово». Хотя и были недочеты в подготовке генерального штаба. ясно сознаваемые, однако «Мольтке образцово руководил большими полевыми поездками генерального штаба и стратегическими военными играми». Одним словом, «во всех областях современной войны Мольтке оказывал свое дальновидное и благотворное влияние». Однако, все современники согласно говорят, что твердой руки в управлении своими помощниками у Мольтке не было. Авторитетом, который был присущ дяде и Шлиффену, племянник Мольтке но обладал. Короче говоря, перед мировой войной начальник германского генерального штаба нуждался в соответствующих «интимных» советниках.

Бывший кронпринц в своих воспоминаниях, описывая характер Мольтке, отмечает: «в его характере была какая то застенчивость; он иногда как будто бы не чувствовал достаточного доверия к своим силам. Таким образом, он скоро оказался в полной зависимости от своих сотрудников. Личная мягкость и сердечная, человеческая доброжелательность, которой он обладал, мешали ему приобрести тот безусловный авторитет, который должен иметь начальник генерального штаба». «Во время моей службы в генеральном штабе, – продолжает кронпринц, – мне рассказывали, что в управление старого Шлиффена даже обер-квартирмейстеры являлись на доклад к этому гениальному, резкому и беспощадному начальнику не без некоторой робости, тогда как к генералу Мольтке каждый являлся с докладом охотно и часто».

Тесный «интимный» круг образовался в германском генеральном штабе уже до мировой войны, а затем непосредственно перешел и на поля сражений последней.

Генерал-квартирмейстер Штейн, а затем, с его уходом в строй, Вальдерзее, начальники оперативного отделения – Людендорф и сменивший его Таппен – были самыми приближенными к начальнику штаба людьми, с которыми он обдумывал как политическое положение, так и все проекты по усилению и улучшению армии и по использованию ее в будущей войне. Каково было их влияние и авторство в различных проектах, это можно видеть из тех докладов, кои представлялись начальником генерального штаба, но за которые фактически ответственны были их составители – начальники отделений. Так, известный доклад об усилении армии на 3 корпуса, составленный в 1912 году Людендорфом, потерпел крах в рейхстаге, и все громы за него пали не на голову Мольтке, а на автора – Людендорфа, удаленного из генерального штаба в строй, хотя и с наградой. Факт – очень интересный, показывающий, что, с одной стороны, племянник Мольтке был далек от своего дяди, чтобы одному взять всю ответственность за доклад, и пошел на выдачу с головой своего помощника, а с другой из этого эпизода видим, как высоко стояло «авторство» подчиненных начальнику генерального штаба, если нужно было применять репрессии не к последнему, а, через его голову, к начальнику оперативного отделения.

Мы не будем сейчас останавливаться на характеристике самого начальника штаба Мольтке (младшего), ибо сделаем это ниже. Однако, позволим себе отвлечь еще внимание читателя и познакомить его кратко с тем интимным кругом, который был около Мольтке.

Давать полные характеристики всех персонажей этого круга, по понятным причинам, мы здесь также не можем, да они и без нас довольно полно набросаны в литературе и, наверное, известны всем. Одним из таких ближайших сотрудников Мольтке был Людендорф – фигура, настолько знакомая всем, что подробно представлять ее, конечно, не требуется.

Общей чертой, свойственной всем сотрудникам Мольтке, было однобокое их: политическое развитие, которое не имело под собой какой-либо подготовительной работы в этой области, а вырабатывалось вращением их в определенном классовом кругу германского юнкерства.

В своем труде «Ведение войны и политики» Людендорф указывает, что, готовясь к борьбе на военном поле, армия и флот, в частности их командный состав, оказались на высоте положения, и ни в косм случае нельзя признать их воспитание ложным, в чем он убеждался во время своей службы. Бросаются порицания, что в остальных областях, а именно – в политике, в прессе и в экономике офицеры оказывались безграмотными. Однако, по мнению Людендорфа, политика и пресса есть дело гражданских чиновников, а не офицеров, и если получился провал в политике, то это вина первых, а отнюдь не доказательство ложного пути воспитания офицеров. Правда, в прежние времена командный состав более оказывался в курсе политической жизни страны, но это нужно объяснить общим подъемом общественной жизни. В экономических же вопросах командный состав разбирался хорошо.

Мы выше приводили слова того же Людендорфа, что он никакими партиями не интересовался, а затем, когда почувствовал влечение к этому, то оказался почему-то в правых кругах. Той же дорогой шли и остальные помощники Мольтке – Штейн, Вальдерзее, Николаи и т.д. Одним словом, «полубоги» племянника, выпущенные на политическую арену, с неменьшим рвением, чем таковые же у дяди (Мольтке-старшего), пустились в политическую борьбу, оказавшись под черным стягом. По злой иронии они имели еще меньший успех, чем их предки. Если последние доходили до канцлерских мест, то герои нашего времени оказались сметенными революцией, фактически распростившись не только с канцлерством, но и с военной своей карьерой. Правда, в таких натурах, как Люденфорф, еще не угасли лучи надежды вернуться на канцлерское место, но едва ли жизнь даст дорогу этому зубру мрачной реакции.

Что касается военных качеств как Людендорфа, так и Штейна, бывшего с началом войны генерал-квартирмейстером ставки, а затем в средине воины военным министром, то таковых за ними отрицать нельзя. Это не были гении, но образованные, с сильным характером, штабные работники, умевшие твердой рукой вести подготовку к войне, а затем и самую войну.

Как ни заманчива фигура Людендорфа, чтобы на ней остановиться подробнее, мы сделать этого не можем, и вынуждены проститься с ним, как с помощником Мольтке, чтобы встретиться снова с его суждениями, кат; самостоятельного работника в германском генеральном штабе.

С уходом из последнего до мировой войны Штейна и Людендорфа, они были заменены Вальдерзее н Таппеном. С этими лицами нам еще не раз придется встречаться на протяжении нашего труда, а потому мы немного остановимся на их облике.

Известный Гофман, бывший начальник штаба Восточного фронта, характеризует нам Вальдерзее, как высокообразованного, отличного офицера генерального штаба, но не обладавшего сильным характером и к тому же больного. Получив, с началом мировой войны, назначение начальником штаба 8 армии в восточной Пруссии, Вальдерзее быстро закончил свою карьеру, будучи сменен Людендорфом на этом посту после Гумбиненского боя.

Начальник оперативного отделения Таппен, пробывший в этой должности до осени 1916 года и только с приходом Людендорфа замещенный на ней Ветцелем, является личностью, хорошо освещенной современной германской литературой. Его ближайший сотрудник Бауэр в своем труде «Мировая война в поле и на родине» даст ему в общем довольно верную характеристику, подтверждающуюся и остальными современниками.

Бауэр представляет нам Таппена, как человека с необыкновенной силой воли, хорошими нервами и способностью на быстрые решения. Чрезвычайно прилежный, строгий к себе, Таппен мог бы быть отличным начальником, если бы только его знания, умственные способности и душевные качества были на должной высоте. Большей частью дружески относящийся к своим подчиненным, Таппен, однако, был невозможен с теми, кто ему чем-либо не угодил. Все новое, выходящее 314 круг усвоенной им службы генерального штаба – его святыни, он не признавал.

В военной технике он видел лишь вспомогательное средство и довольно второстепенное, каковой взгляд, правда, соответствовал понятиям большинства офицеров германского генерального штаба. Злобность Таппена вызывала нежелательную и порой несправедливую с его стороны критику. Он всюду вносил с собой холодность и действовал как тормоз.

Другие современники подтверждают суждения Бауэра я все в один голос заявляют, что Таппен не мог быть правой рукой такого начальника штаба, как Мольтке. Действительно, при мягком характере последнего Таппен был безусловно отрицательной величиной, не говоря уже о том, что идейного помощника в нем Мольтке найти но мог. Но другие качества, свойственные Таппену, а именно – сила его воли, хорошие нервы и необычайное прилежание, невидимому, заставили Фалькенгайна удержать Таппена на посту начальника оперативного отделения до своего же ухода осенью 1916 года. Фалькенгайн не нуждался ни в правых, ни в левых руках, но не отрицал и значение работы стоящих близ него сотрудников. В своем труде «Верховное командование» он говорит: «Ответственность за действия верховного командования падала исключительно на начальника генерального штаба. Он мог нести это исключительное бремя, конечно, лишь потому, что его в качестве сотрудников окружала группа выдающихся людей, которых надо считать тоже принадлежащими к верховному командованию». Как видно, этот начальник германского генерального штаба имел свои собственные суждения по каждому вопросу, возникавшем при управлении, и поэтому Таппен мог быть полезен и ему. Что же касается «поверенных» в своих замыслах операций, то таковыми Фалькенгайн избрал Фрейтаг фон Лорингофена – генерал – квартирмейстера, и военного министра г. Вильда фон Гогенборн.

Но при Мольтке Таппен, затем пресловутый Хенч, личность которого также известна и без нас, а также начальник общего отделения, ведавший назначениями по генеральному штабу, составляли «интимный» круг начальник» штаба. Говоря о наличии такового, Бауэр очень резко относится к начальнику общего отделения, который ранее был адъютантом и порученцем при Мольтке и, пользуясь его неограниченным доверием, был далеко нелицеприятен во всех назначениях, отличаясь в то же время довольно ничтожным знанием людей.

С горечью вспоминает Бауэр о существовании этого негласного, но всесильного военного совета при начальнике германского генерального штаба.

Мы не будем останавливаться на детальной характеристике германского генерального штаба, как она ни интересна сама по себе, а лишь отметим присущую всем генеральным штабам до мировой войны общность – это величие и замкнутость оперативного отделения. Если Шлиффен требовал от своих подчиненных «более быть, чем казаться», то оперативное отделение его наследника, а также, снова повторяем, и других штабов (австрийского, русского, французского), усвоило этот принцип с другого конца: «более казаться, чем быть». Оперативное отделение это было «святая святых» штаба, и его сотрудники являлись жрецами высшего ранга, недоступными для простых смертных. Замкнутые в себе, делающие вид людей, погруженных в особой важности работу, стремящиеся как можно меньше иметь общения с окружающими в штабе, не говоря уже о строе, сотрудники оперативного отделения обыкновенно даже обедали за отдельным столом и поближе к высоким персонам. Правда, такая напускная важность вызывала к себе критическое отношение от сотоварищей даже по штабу и, по личному воспоминанию автора сего труда, в штабе русского главнокомандующего северо-западным фронтом операторам была присвоена довольно нелестная кличка «сенаторов».

Чтобы покончить с германским генеральным штабом, мы должны снова вернуться к старому нашему знакомцу Людендорфу и выслушать его суждения о своих сотрудниках по штабу.

«При моей чудовищной перегруженности работой и моей тяжелой ответственности, – говорит бывший „сенатор“ времен Мольтке (младшего), – я мог терпеть вокруг себя только самостоятельных, прямых людей, от которых я требовал, чтобы они откровенно высказывали мне свои мнения, что они, иногда очень основательно, и делали. С глубокой верой в собственные силы, стойко и прочно стояли около меня мои сотрудники. Они были самоотверженными и в то же время самостоятельными помощниками, проникнутые высочайшим сознанием долга. Право решений, разумеется, принадлежало мне, тик как ответственность, которую я нес, не допускала колебаний. Война требовала быстрых действий. Но в моих решениях не было своеволия, и когда я уклонялся от предложений моих сотрудников, я никогда их не оскорблял. В этих случаях, а также, когда происходил обмен мнений, я старался, не впадая в неясность, признавать воззрения, не совпадавшие с моими. Я рад славе и хорошей репутации моих сотрудников. Всегда я придерживался взгляда и придерживаюсь его до сих пор, что война так грандиозна и дает такой широкий простор блестящему творчеству, что один человек не может выполнить всех предъявляемых ею требований. Первым моим сотрудником на Востоке был тогдашний подполковник, теперь генерал-майор Гофман, умный офицер, полный лучших стремлений».

Характеризуя в дальнейшем свой штаб по отдельным персонажам, Людендорф говорит: «В главной квартире я взял к себе подполковника Ветцеля для разработки операций… Это была прекрасная солдатская натура, с верным и сильным характером. Предприимчивый и бодрый, точный в работе, он был мне превосходным и милым помощником».

Давая в дальнейшем характеристики отдельным личностям, Людендорф отмечает у них, как положительные качества, огромную работоспособность, железное прилежание, дальновидность, талантливость, спокойную и ясную мысль, организаторские способности и т. д.

С приходом Людендорфа в германской ставке завелись и другие обычаи: «Особенно дружно протекало наше совместное столование в большом кругу, где генерал-фельдмаршал любил веселую и оживленную беседу. Я охотно принимал в ней участие, но говорили иногда и о служебных делах. Мы, разумеется, строго следили за тем, чтобы за общим столом не обсуждались оперативные мероприятия (очень хороший и полезный обычай; Б.Ш.). Прибывшие в штаб посетители часто приглашались вместо с нами к столу или только в рабочий кабинет».

«От приезжающих офицеров всех родов оружия и из всех дивизии фронта мы узнавали о том, что делается в армии, иногда лучше, чем через большие официальные сообщения».

«Я придавал величайшее значение тесной связи с фронтом и получал много сообщений, которые всегда умел использовать, почему эти военные посещения были мне особенно желательны и ценны».

Таким образом, как будто все обстояло благополучно в германской ставке, но мы должны доставить некоторое разочарование «фиктивному» начальнику генерального штаба. «Первый его сотрудник на Востоке» Гофман свидетельствует нам, что, помимо непосредственных своих помощников, даже в оперативных вопросах, Людендорф любил выслушивать мнения и неофициальных советчиков из оперативного отделения, с которыми его связывала прежняя дружба. Бывший же кронпринц в своих воспоминаниях пишет: «На мой взгляд Людендорф не всегда умел выбирать своих ближайших сотрудников и не уделял также должного внимании указаниям на их ошибки и недостатки. Слишком часто также он игнорировал сообщения, несогласные или опровергавшие их доклады. Виной тому было опять-таки его благородное понимание долга верности по отношению к своим помощникам, которые, по мере своих сил, но всегда, однако, стоявших на высоте положения, несомненно наилучшим образом стремились исполнять свои задания. Этим и объясняется, что он терпел на неотвечающих их способностям постам многих лиц дольше, чем это было бы желательно в интересах дела».

На этом мы опускаем занавес над германским генеральным штабом, бегло просмотрев его от Мольтке (старшего) до Людендорфа. Останавливались на нем все же подробно потому, что этот штаб давал тон остальным штабам европейских армий и служил для них образцом.

Казалось бы, можно было этим ограничиться и снова вернуться к старым нашим знакомым с берегов Дуная, но мы позволим себе еще заглянуть в один из штабов противной стороны. Мы уже во введении отказались от исследования русского генерального штаба, а поэтому и здесь, не поднимая занавес над его жизнью, обратимся к французскому генеральному штабу.

Французский генеральный штаб, повергнув в прах и небытие своею противника – германский генеральный штаб, ныне идет по его стопам, являясь законодателем мод для армий своих вассалов.

Выше было отмечено, что революция отмахнулась от генерального штаба, как касты, и лишь с реакцией, с восстановлением Бурбонов, в 1818 году маршал Наполеона Гувион Сен-Сир выдвигает снова идею – иметь в армии хорошо подготовленных специально штабных работников. Исключив при отборе последних протекционизм, Сен-Сир положил фундамент корпуса генерального штаба, комплектовавшегося из прикладной школы генерального штаба. Вместо протекционизма житейского на сцену был выдвинут протекционизм науки, знаний. Оторванность от армии, цеховый характер созданного вновь учреждения, отсутствие хорошей подготовки и работы в самом генеральном штабе не создали ему авторитета ни в войсках, ни у старших начальников. Поражения 1870 года нанесли окончательный удар престижу этого учреждения.

Уничтожив замкнутый характер генерального штаба, правительство III Республики, по образцу своих победителей, создавало при военном министерстве нечто вроде Большого германского генерального штаба с начальником штаба во главе.

Неустойчивость последнего в должности, боязнь вернуться к кастовому учреждению, наполеоновские принципы авторитетности старших войсковых начальников – ввели такую же неустойчивость во французском генеральном штабе – вернее в «службе генерального штаба», так как генеральный штаб, как особый корпус, восстановлен не был. «Служба генерального штаба» заполнилась офицерами, получившими высшее военное образование – «бревете».

Мы лишены возможности подробно останавливаться на французском генеральном штабе, как будем его для ясности называть. Наше знакомство с ним начнется с начала XX века.

Поставленный в положение технических работников, подобно своим предкам в эпоху Наполеона, французский генеральный штаб деятельно погрузился в изучение техники штабной службы, обгоняя в этом своих врагов – немцев. Приниженный в идейной и распорядительной части, этот генеральный штаб накапливал силы, чтобы вступить в борьбу за расширение своих прав.

Прежде всего необходимо было свергнуть своих богов в среде генерального штаба и дать дорогу молодым силам и веянием. Как известно, после поражений 1870 года французская военная мысль воспитывалась на оборонительных тенденциях для будущей войны с соседом на Рейне. Видя в обороне возможность остановить натиск немцев, верхи армии и генерального штаба вели в этом направлении как разработку плана войны, так и подготовку армии.

Но уже в начале XX столетия во французской военной мысли появились признаки критики принятых взглядов на характер будущей войны на Рейне, и молодые силы генерального штаба выступили с проповедью наступления.

Начатая дискуссия в литературе вскоре была перенесена и в жизнь генерального штаба. Сотрудник генерального штаба известный Грандмезон о6ъявил войну вице-президенту Военного совета генералу Мишелю, обвинив его в пристрастии к «обороне». «Младотурецкое» движение генерального штаба в Париже закончилось отставкой Мишеля и выдвижением на должность начальника штаба Жоффра с его партией «полубогов» с «патентами» высшего военного образования.

«Младотурки» одержали победу, и отныне генеральный штаб начал углублять свои права не только в армии, но распространял их и на жизнь страны.

Мы остановились на этой краткой истории французского генерального штаба для того, чтобы сделать дальнейшее изложение более понятным.

В своем увлекательном труде «Главная квартира» Жан де Ньеррфе дает нам блестящую характеристику французского генерального штаба и сложившихся в нем отношений.

Указав на то, что «бревете» (в нашем понятии – офицер генерального штаба; Л. Ш.), т.е. лица, имеющие «патент» высшего военного образования, отличались своей яркой обособленностью среди прочего командного состава армии, Жан де Пьеррфе отмечает, что почти все они являлись реакционерами с инстинктивным стремлением держаться подальше от прогресса и глубоким недоверием к передовым мнениям.

«Бревете» сохранял строгую преданность к нравам, крайнюю честность, слабость к сбережениям, традицию, отсутствие любопытства ко всему, что выходит из рамок его карьеры, полное невежество в области посторонних идей и, главным образом, умственную узость.

Французский офицер генерального штаба презирал все то, что не входило в его среду, будь то общество или даже та армия, плоть от плоти которой он являлся.

Таков был общий тип «мозга армии» по ту сторону Рейна. Обрисовав его, мы спешим вернуться к интересующему нас вопросу.

Прежде всего мы должны немного поближе познакомиться с самим Жoффром. Пьеррфе рисует его, как человека своенравного и несговорчивого) деспотично оберегавшего свой авторитет. В своем штабе он был самовластным господином, и весьма редки были люди, которые не трусили его.

Пунктуальный в распределении дня, Жоффр не выносил опозданий со стороны своих подчиненных. Поддавшийся первым впечатлениям, он их уже затем не менял. Предпочитая видеть около себя людей скромных, но не робких и застенчивых, Жоффр не выносил сотрудников, много говоривших, особенно в повышенном тоне и со смелостью, а равно докладчиков, которые пытались в чем-либо его убедить. В последнем случае болезненный авторитет сразу обрывал докладчика.

«Младотурки», выставляя кандидатуру Жоффра в начальники генерального штаба, немного не рассчитали, думая видеть в нем послушный манекен на почетном месте. Однако, и при таком шефе для них открывалось все же широкое поле для выявления качеств, указанных выше.

Пьеррфе говорит, что несмотря на то, что офицеры генерального штаба вообще занимали привилегированное место в армии, но и среди них еще выделялись «особо привилегированные», составлявшие третье отделение штаба (оперативное).

Считалось особенным шиком служить в этом отделении, имевшем в течение первых трех лет войны все признаки замкнутого монашеского кружка. Самоуверенные и упивающиеся собственным достоинством, охваченные одним и тем же чувством неприязни к чужим лицам и мнениям, с одинаковым мышлением, жрецы этого отделения неумолимо охраняли свой авторитет и авторитет своего главнокомандующего, стараясь изолировать его от посторонних влияний.

Суровые и даже жестокие в суждении о действиях старшего командного состава армии, «бревете» оперативного отделения своими заключениями и личными осмотрами частей немало способствовали той частой смене старшего командного состава армии, которой отмечены первые периоды войны. Пьеррфе указывает, что, несмотря на те лучшие чувства, которые обуревали офицеров 3 отделения при о6ъезде ими частей, они все же приносили и немало вреда, так как: 1) были слепыми поклонниками официальной доктрины, 2) мало оказывались знакомыми с действительностью и 3) обыкновенно посещали только штабы, но не войска.

Тот же Пьеррфе дает нам яркий образен отношения сотруднике оперативного отделения не только к армии, но даже к правительству Франции. Говоря о том, что с победой на Марие Жоффр оказался почти властелином всей страны, автор обрисовывает первую поездку состоявшего при президенте республики полковника Пенедон в ставку Жоффра, с целью установить контакт и получать ориентировки о происходящих на фронте событиях. Прибыв в ставку, Пенелон обратился в оперативное отделение. где у него были личные связи, но был холодно принят. Когда же Пенелон посвятил операторов в цель своего приезда и начал доказывать необходимость ориентировки главы правительства, то подвергся жестокой атаке жрецов, отвергавших всякую власть во Франции, кроме власти Жоффра и… пожалуй, самого оперативного отделения.

«Но, однако же, что вы хотите сделать с правительством?» – с горечью спросил Пенелон.

«С правительством… пусть оно убирается в колонии!», – последовал довольно определенный и твердый ответ монахов ставки Жоффра. Так начинался «парламентский контроль» во Франции!

Пьеррфс нам представляет и начальника оперативного отделения полковника Гамслена, вступившего в эту должность уже после Марны, видное участие в плане которой приписывают ему, как состоявшему в распоряжении Жоффра. Ныне, как известно, Гамелен командует войсками в Сирии против друзов.

Отличаясь моложавой внешностью, хотя ему было уже за 45 лет, щеголеватостью в одежде, хорошим здоровьем, Гамелен был прост в обращении и никогда не злоупотреблял тем доверием, которым он пользовался у Жоффра. Молчаливый, с мягким голосом, искусно владеющий своим языком, Гамелен умел горячо отстаивать свои мнения и убеждать выслушивающего их.

Одним из первых кончивший высшую военную школу, Гамелен имел за собою репутацию хорошего стратега и, если к этому учесть его манеру докладов у Жоффра, соответствовавшую характеру последнего, вполне становится объяснимым то большое влияние, которым пользовался Гамелен у главнокомандующего, любившего своего начальника оперативного отделения.

Гамелен входил одним из членов в интимный кружок Жоффра, собиравшийся, обыкновенно, за обеденным столом у своего мандарина.

В более мрачных красках Пьеррфе набрасывает образ начальника первого отделения, ведавшего личным составом армии, подполковника Бем.

Маленький, черный, с жестким лицом, с холодным взглядом быстро моргающих глаз в пенсне, с походкой вкрадчивой и неровной, Бель сеял ужас при своем проходе по штабным коридорам, являя собой прокурора, возвращающегося с казни преступника. Бель обладал громадной памятью, зная почти весь состав французской армии. С напускной веселостью в короткие минуты отдыхает своей 12-часовой работы, Бель соединял. жестокость в обращении с представителями армии, o6paщaвшимся к нему по своим служебным делам. Он был повинен в отчислении от должности ста сорока семи генералов, которых не спасал и сам Жоффр, ибо Рель был неумолим в своих докладах и аттестациях. Ни начальники штаба, ни его помощники не смели возражать Белю.

Известный Жоффру до войны, Бель пользовался его неограниченным доверием, принадлежа к интимному кругу маршала Франции.

Если мы видели известное гостеприимство в ставке Гинденбурга, то у его противников строй в лице своих представителей встречал холодный прием. Никто, конечно, не думал не только расспрашивать их о положении на фронте, но даже пригласить в столовую, и приезжавшим старшим войсковым начальникам, чтобы не умереть с голоду, приходилось обращаться в обычные рестораны.

Как бы ни было интересно дальнейшее углубление в жизнь французского генерального штаба, но мы вынуждены отказаться от этого, прося извинения и за то, что позволили себе более или мене подробно остановится на «главной квартире» Жоффра. Побуждало нас к этому, с одной стороны, желание не ограничиваться толкованием вопроса в чисто немецких рамках, ибо германский и австрийский генеральные штабы все же были до некоторой степени родственны, а с другой, и стремление приподнять завесу над «блистательным» французским генеральным штабом, занявшим ныне на мировой арене первое место среди «мозгов армии» различных стран.

Обычно победители всегда служат образцом и к ним приглядываются, изучают их в лучшем случае, а зачастую слепо копируют. Кое-какие из армий в наши дни занимаются этим, взяв за образец французский генеральный штаб. Кроме того, последний, водворяя велением «свободной республики» военную гегемонию среди вассальных ей государств Европы и сам стремится перенести уклад жизни и работы генерального штаба с французской почвы на иную, не думая о том, насколько этот иной грунт окажется восприимчивым для успешного произрастания подобных учреждений.

В виду этого, полагаем, что нам не будет брошен упрек в уклонении от описания наших героев с берегов Дуная, тем более, что их фигуры будут более понятны после знакомства с таковыми же на берегах Шпрее и Сены.

Проведенная параллель личного состава трех современных штабов (австрийского, германского и французского), полагаем, освобождает нас от оценки помощников Конрада, ибо читающий эту главу сам вынесет определенное суждение о персонажах австро-венгерского генерального штаба.

Глава IX

«От него все качества»

Коллективное управление войной в целом. – Современный «полководец» в управлении войной. – Необходимость и значение аппарата управления войной. – А. Свечин о генеральном штабе. – Главные обязанности полководца наших дней. – «Авторитет» начальница генерального штаба и «интимные» кружки при нем. – «Авторское право» в генеральном штабе. – Развитие инициативы в сотрудниках генерального штаба. – «Тулон» в работе генерального штаба. – Требования к штабным работникам. – Отношение начальника генерального штаба к подчиненным. – Воспитание начальником генерального штаба своих подчиненных. – Политический кругозор сотрудников генерального штаба. – Развитие волевых свойств у сотрудников генерального штаба. – Работоспособность их. – «Молчаливость» и «скромность» генерального штаба. – Общительность. – Тактичность сотрудников генерального штаба. – Характер устных докладов. – Генеральный штаб и строй. – «Более быть, чем казаться».


Читающий наш труд посетил ряд зал с портретами сотрудников генерального штаба различных армии и даже разных эпох. Перед ним прошли «древние герои» – «полубоги», мы остановили его внимание и на живописи «новой» школы, близкой нам по времени. Со стен глядели лица мужественные, энергичные, упрямые, со складкой ума на челе и отпечатком характера в лице.

Мы не будем разъяснять читателю индивидуальные особенности каждого из лиц, оставившего свой облик в портретной галерее, а остановим его внимание на более общих выводах о личном составе генерального штаба, его значении, подготовке, воспитании и укладе жизни.

Думается, что без особых пояснений можно заметить общие черты у личного состава набросанных нами штабов, культивировавшихся в разных государствах, далеко но похожих одно на другое. Такое явление становится вполне понятным, если вспомним, что генеральный штаб армия различных европейских государств комплектовался и принадлежал по своему личному составу всецело одному и тому же буржуазному классу, имеющему общие черты, где бы оно ни жило – на Дунае, Шпрее или Сене. Если армии этих государств все же включали в себя представителей рабочего класса и крестьянства, то генеральный штаб изолировался от этого. «Мозг» капиталистической армии мог быть только буржуазным и никаким иным. Поэтому в какой штаб мы ни заглядывали, всюду находили одних и тех же ярких представителей буржуазии, ревниво охраняющих интересы последней.

Таким образом, с одной стороны, копирование самого консервативного из штабов – германского, а с другой, – самое главное, классовые интересы накладывали указанный выше отпечаток на генеральный штаб того или иного из перечисленных выше государств.

В предшествующих главах было отмечено, что руководство войной в целом в наши дни из рук полководца решительно и бесповоротно перешло к коллективу. Полководец в его рядах является одним из государственных деятелей, ответственным за военную сторону войны. а в остальных областях ведения таковой вносит лишь свои требования но отнюдь не руководит всей страной в целом. Нами было указано ложное понимание германским генеральным штабом этого принцип во времена Мольтке и в мировую войну, а потому особых доказательств положений, выдвинутых самой жизнью, полагаем, не требуется.

Остается «военная сторона» войны, которой должна бы управлять одна личность полководца, подобно Наполеону. Однако, если вспомним, то, по понятию Шлиффена, Наполеон мог выполнить это лишь, «похитив священный огонь с неба». В наши дни подобным сказкам уже не верят, а потому мы позволим себе вполне присоединиться к взглядам Конрада, J что даже в военной области управление войной возможно только при хорошо организованном, правильно, четко и безотказно функционирующем военном аппарате управления, часть которого и составляет генеральный штаб. Ныне последний фактический начальник германского генерального штаба Людендорф свидетельствует, что один полководец не в состоянии единолично вести войну, а, следовательно, и подготовку к ней.

В своей «Стратегии» А. Свечин говорит: «Преимущества германской системы (военного управления; Б. Ш.) заключались в том, что, сохраняя видимость феодального местничества, они допускали возложение ответственной работы на талантливых специалистов, не считаясь ни с их возрастом, ни со служебным положением. Армия вверялась молодому генералу или даже полковнику, который официально значился лишь, кик „шеф“ (начальник штаба), и который имел при себе приличного представителя идеи феодального старшинства».

«Разумеется, – приходит к вполне здоровым выводам А. Свечин, – выводы этой системы отпадают в армии, окончательно освободившейся от феодальных предрассудков и с удовольствием приемлющей командование молодь вождей, вне всякой линии старшинства» (курсив наш: Б.Ш.).

«Отсюда, однако, еще не следует, что генеральный штаб является пережитком феодализма… командующий в современных условиях войны должен опираться на целый коллектив отборных помощников, годных на всякую ответственную работу, заслуживающих полного доверия».

«Такой коллектив требуется уже для упорядочения гигантской работы по подготовке к войне. Согласовать, гармонизировать подготовку… может только генеральный штаб, собрание лиц, выковавших и проверивших свои военные взгляды в одних и тех же условиях, под одним и тем же руководством, отобранных тщательнейшим образом, связавших себя круговой ответственностью, дружными выступлениями достигающих переломе и в военном строительстве».

«Современные формы операции, в которую развилось сражение, не позволяют руководить ею одному человеку; нужны десятки и сотни доверенных агентов, каждый из которых был бы не бюрократом, а сознательным представителем высшего военного управления, чтобы можно было применять современные оперативные формы. Никакое количество телеграфных проводов не обеспечит связи при отсутствии генерального штаба: в телеграммы будет вкладываться одно понимание пишущим а другое – читающим».

«Наличие сработавшегося генерального штаба, в числе других преимуществ, позволяет обходиться лаконическими распоряжениями, – говорил дальше А. Свечин. – Как два аппарата Юза, стоящие на двух концах проволоки, должны быть предварительно настроены механиком, чтобы быстро и толково печатать передаваемую депешу, точно так же и генеральный штаб обеих сговаривающихся инстанций должен быть предварительно настроен опытным в стратегии и оперативном искусстве мастером».

«Генеральный штаб, – заключает А. Свечин, – должен говорить на одном языке, и влагать одни и те же мысли в определенные выражения».

Мы считали необходимым осветить современные нам воззрения нашей литературы на генеральный штаб, чтобы затем перейти к обсуждению вынесенного впечатления из посещения музея генерального штаба.

Без колебания присоединяемся мы к мыслям бывшего начальника австрийского генерального штаба, сводящимся к тому, что полководцу в наши дни приходится удовольствоваться лишь идейной стороной и общим направлением всей совокупности работы военною аппарата управления, и в хорошей его деятельности находить удовлетворение. Иными словами, современный полководец подлежит дальнейшему расчленению, и все более и более вырисовывается необходимость хорошей коллективной работы, т.е. повышается значение отдельных органов управления, даже в идейной части руководства, а не только в их технической работе. Полководец наших дней не в состоянии будет работать с таким штабом, какой был у Наполеона, даже при наличии Бертье.

Повторенные нами только что мысли бывшего начальника австрийского генерального штаба высказаны после мировой войны. Не знаем, насколько он был склонен руководствоваться ими в штабе до войны. Судя по его высокой оценке роли начальника штаба и тем непрерывным боям, кои он вед за это, можно было бы придти к выводам, что Конрад стремился воплотить в жизнь взгляды Мольтке (старшего) с его «одним» мнением и «одного» только лица. Однако, наличие при Конраде «интимного круга» штабных работников говорит об ином.

Существование таких кружков особо избранных лиц свойственно было всем трем штабам до и в начале мировой войны; в дальнейшем такой круг был около Фалькенгайна, да и Людендорф не брезговал побочными советами подчиненных, как нам об этом рассказывал Гофман. В то же время мы видели, как наружно каждым из полководцев оберегался его авторитет «единого» вершителя военных действий…

В виду изложенного, является необходимым немного пристальнее остановиться на «авторитете» современного полководца и необходимости наличия около него «тесного круга» советников.

Нет слов, что престиж полководцев наших дней следует понимать, как традицию единоначалия военных вождей. Как только что было указано, процесс расчленения полководца в военной области в наши дни является естественным, а поэтому говорить об «авторитете» его, в прежнем понимании такового, не приходится. Здесь следует лишь установить: в состоянии ли полководец в военное время, а начальник генерального штаба в мирное, сохранить за собой авторитетность в общем руководстве военным аппаратом управления или ему нужен подсобный орган в этой области управления. Говорим «подсобный», ибо только таковым и могли являться те интимные кружки, кои существовали при начальниках штабов.

Общее руководство войной, даже в ее военных рамках, ныне настолько сложно, что возложение его на одно лицо является большой тяжестью, посильной лишь людям выдающимся, которым впору, пожалуй, перед этим заняться кражей «священного огня». А так как полководцы перед мировой войной все же не считали возможным этим заниматься, то поэтому понятно, что они искали поддержку в близких людях, стараясь найти в них в лучшем случае поверку правильности своих суждений, а в худшем – негласный военный совет, о котором с горечью вспоминал немец Бауэр. Такие интимные круги, подобранные к тому же еще по признакам свойства, родства или прежней службы, однако, не являлись надежными критериями правильности замыслов и предпринимаемых шагов полководца или начальника штаба. Их следует рассматривать, как болезненные наросты, как уступку «традиции», как явление, присущее буржуазному классу, и к ним справедливо можно отнести суждение Энгельса, что лучше совсем не иметь штаба, чем иметь вместо него тесный круг родственников, приятелей, знакомых и бывших сослуживцев, в качестве подсобного органа при полководце.

Как ни сложна подготовка к современной войне и ее ведение на театре военных действий, мы все же не мыслим полководца или начальника генерального штаба ограниченной в его идейной, творческой части каким-либо сохранением «шефов», которые «дружными выступлениями достигают переломов в военном строительстве», как говорит А. Свечин. Мы не хотим вступать ни в полемику, ни возражать автору отличного труда «Стратегия», но позволим лишь напомнить нашему читателю «младотурок» французского генерального штаба, «дружными выступлениями достигших переломов в доктрине» и пожавших первые неудачи в начале войны 1914 года. Если перевернуть несколько страниц назад и прочитать о французском генеральном штабе перед мировой войной, то мы не найдем разницы с высказанными А. Свечиным мыслями Мы не возводим «бревете» тех времен в образец для современного генерального штаба, ибо люди, «дружными выступлениями достигающие переломов в военном строительстве» и «связавшие себя круговой ответственностью», не всегда могут устанавливать правильные и верные прогнозы военного строительства и самой войны. В таком генеральном штабе мы видим прежних «полубогов» и «интимные кружки», но с более расширенным числом членов.

«Армии, окончательно освободившейся от феодальных предрассудков и с удовольствием приемлющей командование молодых вождей, вне всякой линии старшинства», такой генеральный штаб не нужен вообще, а в ином начальник штаба, весьма вероятно, тоже будет из «молодых вождей», для коего окажутся излишними лица, «связавшие себя круговой порукой» и буреломы. Современному полководцу нужен работоспособный аппарат управления и не больше.

Отвергнув, таким образом, необходимость наличия интимных кругов. советчиков при полководце или начальнике генерального штаба, мы подходим к другому вопросу, а именно: «авторству» в работе. Поскольку значение деятельности самостоятельных органов военного управления поднялось, вопрос об авторстве в работе становится злободневным. Мы видели, как «дядя» Мольтке признавал только «одно» мнение, которое составлялось у него после предварительного обсуждения с подчиненными, и только он «один» докладывал это мнение, неся за него и всю ответственность. На наших же глазах племянник Мольтке признал «авторство» Людендорфа в проекте об усилении армии, за который все беды посыпались не на начальника генерального штаба, а на «автора». Конрад нам говорит, что в этом случае он, следуя взглядам Мольтке-старшего, брал всю ответственность на себя, но зато «автор» оставался в тени. Иными словами, должен ли каждый из работников генерального штаба иметь свой «Тулон» или предоставлять все лавры и огорчения за него своему начальнику.

«Авторское право» в службе генерального штаба давно являлось темой обсуждения и практического разрешения. Можно сказать, что оно возникло с признанием дуумвирата, как системы управления, т.е. в начале XIX столетия. Мы говорим о взаимоотношениях генерального штаба с их строевыми начальниками. Не вдаваясь в мотивы решения этого вопроса в германской армии, бывшего долгое время спорным, мы ограничимся указанием, что «авторское право» было оставлено за командным составом. Как видно, Каприви не претендовал на «авторство» в атаке Бредова, отчасти, по-видимому, потому, что «полубогу» не особенно было лестно оглашение тех методов, коими он насаждал это авторство. Но нельзя умолчать о том, что «авторство» скрывалось лишь наружно, внутри же генерального штаба знали этих авторов и заносили в соответствующие списки. В других генеральных штабах, по прусскому образцу или же в силу твердого признания принципа единоначалия, авторское право нашло такое же разрешение. Хотя нужно сказать, что после мировой войны представители генерального штаба с берегов Шпрее держатся другого, по-видимому, взгляда и рядом с именами строевых начальников всегда упоминают об их начальниках штабов, что можно отчасти объяснить стремлением увековечить память работников генерального штаба, ныне вычеркнутого рукой Антанты из списков живых.

В бывшей русской армии «авторское» право генерального штаба признавалось и даже награждалось, но лишь в том случае, если начальник засвидетельствует, что успех достигнут благодаря плану, разработанному его начальником штаба.

Таков был закон, но обычай во всех армиях ввел в употребление наряду с командной линией и так называемую линию генерального штаба. «Полубоги» имели свое «божественное» подчинение, и нередко играли им не только перед своими непосредственными строевыми начальниками, но и способствовали их смещению с должностей. «Линия генерального штаба» свято блюлась друидами сверху донизу. Едва ли, конечно, нужно доказывать весь вред такой «линии поведения» – ясно и без нас, особенно для «армии, окончательно освободившейся от феодальных предрассудков и с удовольствием приемлющей командование молодых вождей». Однако, к нашему глубокому сожалению, то же рекомендуется и для нее.

Мы слышали мнение А. Свечина, что современный генеральный штаб – «доверенные агенты», «сознательные представители высшего командования», что это «собрание людей» должно быть «предварительно настроено опытным в стратегии и в оперативном искусстве мастером», что «генеральный штаб должен говорить на одном языке».

Наконец, А. Свечин подчеркивает: «особенно важна роль генерального штаба по преодолению местных, колокольных интересов». Указывая, что эти колокольные интересы свойственны высшим начальникам, ибо «высший командный состав поддается дисциплинированию несравненно туже, чем красноармейцы», А. Свечин приходит к определенному выводу: «Генеральный штаб-это агенты одного целого, не связанные с местными интересами данной части, с данными традициями, а связанные с идеей победы на вооруженном фронте в целом. Его обязанность – выдвигать эти общие цели и бороться с колокольными уклонами».

Ну, чем не «божественная линия поведения», та – прежняя, неписаная линия генерального штаба, о которой мы только что говорили? Ну, а если высший командный состав сам вышел из недр генерального штаба? По-видимому, и он, помимо командной линии, должен быть «доверенным агентом целого», ибо он «предварительно настроен опытным в стратегии и в оперативном искусстве мастером». При всем нашем уважении к автору «Стратегии» мы решительно отказываемся присоединиться к его взглядам и скорее примкнем к Наполеону в его оценке генерального штаба. От «божественной линии поведения» генерального штаба недалеко и до «генерально-штабного чванства», и смеем заверить, что крепкий строевой командир не потерпит подобного «шефства» над собой, решительно положив предел власти «доверенного агента», или просто удалив его от себя.

Генеральный штаб не может быть толкователем или разъяснителем приказов высшей инстанции для своего начальника, «настроенным аппаратом Юза», так как прежде всего единое понимание военных явлений должно быть установлено среди высшего командования, приказы должны быть написаны так, чтобы в них ясно выражали свою мысль не только для генерального штаба, но и для строевого командира. Не нужно забывать, что ответственным за успех или неудачу все же является начальник, а не его «шеф», и плох тот строевой командир, который, подобно Мольтке, будет искать виновников в своих подчиненных, а не в самом себе.

Отвергнув вмешательство «сознательных представителей высшего командования» в круг ведения строевых начальников, мы остановим внимание на «авторском праве» в среде самого генерального штаба, в виду наличия прецедентов его «фактического» признания. Выше отмечалось, что бывший начальник австрийского генерального штаба всегда считался с мнениями и докладами своих сотрудников, принимал целесообразные из них, требовал инициативной работы, даже менял свои основные предположения, но это, однако, не вело его к узаконению «авторского права» своих сотрудников и взваливанию вины на них в случае неудачи, как это сделал Мольтке (младший). Нет слов, каждому лестно иметь свой «Тулон», но не нужно забывать, что слава его должна принадлежать тому, кто несет ответственность. Обратимся к «Тулону» Людендорфа. Казалось бы, что прежде всего начальник генерального штаба ответственен за своевременное усиление армии, и от него должны исходить соответствующие проекты, так как более, чем кому-либо из его подчиненных, ему могла быть известна политическая и экономическая конъюнктура настоящего и перспективы ее развития в будущем. Если начальник оперативного отделения первый поднял об этом вопрос и разработал проект, то это означает, что начальник штаба вовремя не оценил обстановки, а лишь последовал за своим подчиненным. Но если бы это было и так, то санкция проекта для внесения его в высшие инстанции должна была исходить от высшего начальника, а, таким образом, и вся ответственность возлагалась на плечи начальника штаба. Кто знает – не встретила ли бы Германию лучшая судьба на полях сражений, если бы своевременно был удален из генерального штаба не Людендорф, а сам Мольтке, ибо в должности начальника оперативного отделения Людендорф, возможно, оказался бы более полезным, чем на самостоятельном месте первого генерал-квартирмейстера. Мольтке же, как известно, вторично потерпел неудачу, но уже не перед рейхстагом, а… перед французами. Злая ирония судьбы – «автором» этой неудачи был снова не Мольтке, а плачевной памяти Хенч, но только на этот раз и начальнику генерального штаба это «авторство» не сошло с рук так легко, как эпизод с Людендорфом. Если мы отрицаем за генеральным штабом вообще, а в его среде за подчиненными в частности, «авторство», то совершенно далеки от того, чтобы угнетать их инициативу в работе или пригибать их самолюбие. Как первое, так и второе следует в своих подчиненных уважать, ценить и развивать, выделяя по заслугам их работу, когда это нужно, но не перекладывая всю ответственность за нее исключительно на них же. Мнение об этом Конрада нам по душе. Но «Тулон»!? Как же «Тулон»!? Каждый его носит в своем ранце! Указание справедливое, но в штабной работе неприменимое, ибо здесь нужно «более быть, чем казаться». Слава же об отличной деятельности «молчаливого» сотрудника и на этом поприще так же незаметно, но верно пройдет в толщу армии. Судьба Мецгера в этом порукой сомневающемуся. Конрад, вся армия, собственная страна и даже союзники немцы знали и ценили этого человека, называя его «правой рукой» Конрада, но сам Мецгер до конца дней своих не предъявлял «авторского права», что наглядно видно по его работе в V томе Шварте «Мировая война», написанной уже после таковой. Его «Тулон» от него не ушел!

Было бы ошибочным придти к выводам, что в эпоху Наполеона не предъявлялось высоких требований к штабным работникам. Они в то время главным образом сосредоточивались на технике этой службы.

Начиная с эпохи Мольтке от штабных работников требуется участие в идейной стороне подготовки войны и се ведения, при чем с каждым годом это требование все более и более повышается настолько, что без хорошо налаженного, идейно работающего аппарата военного управления ныне нельзя ни подготовиться к войне, ни провести ее.

Поэтому ясно, что для руководства отдельными органами этого управления должны быть призваны люди, хорошо образованные, с энергией и инициативой, работоспособные, самостоятельные в своих суждениях и действиях, но в то же время тактичные и скромные в общежитии.

Мы видели, какие требования в этом предъявлялись Конрадом и другими начальниками штабов, и повторять их здесь не будем. О качествах сотрудников генерального штаба скажем несколько ниже, а ныне только снова отметим, что следует обращать особое внимание на их подбор, что, конечно, составляет одну из важнейших забот начальника штаба. Мы бы только предостерегли от одного – это от составления штаба по признакам родственным и приятельским, ибо в таком случае лучше совсем не иметь никакого штаба.

Остановимся сейчас на взаимоотношениях начальника штаба с его подчиненными. На примерах выше показано, что со стороны начальника штаба должно следовать лишь общее руководство работой своих подчиненных органов, не вмешиваясь в ее детали. Сказанное отнюдь не означает, что деталей работы начальнику штаба знать не нужно – нет, их следует порой просмотреть, но не браться самому за их осуществление, предоставив эту область своим подчиненным. Мелочность Шлиффена в напоминании прежних докладов при разногласии с позднейшими обменяется именно этим, и мы не рассматриваем «мелочность», как придирку со стороны начальника штаба, но как известный контроль. Затем не нужно забывать, что детальная проработка того или иного вопроса может повлечь за собой и изменение даже идейной его части.

Таким образом, давая общее направление работе своих подчиненных органов, начальник штаба не может считать преподанные им директивные указания незыблемыми и неподлежащими изменению. Мы видели, что Мольтке (старший) и Конрад подвергали их обычно предварительному анализу. Начальник австрийского генерального штаба и даже жесткий Людендорф признавали, что только окончательное решение остается за ними, по предварительные их указания всегда могут быть изменены. Позволим себе лишь снова повторить, что современное управление требует детального обдумывания принимаемого решения, а так как это не под силу одному начальнику штаба, то без предварительной детальной проработки проекта решения подчиненными органами нельзя поручиться за его целесообразность. Конрад указывает, что после такой проработки ему приходилось менять и основания принятого ранее решения.

Не приходится много говорить, что инициатива в работе подчиненных органов должна не только приветствоваться начальником штаба, но даже требоваться им. В этом случае необходимо проявить уменье и такт, чтобы, с одной стороны, ввести инициативную работу в постоянный обиход, а с другой – резким отклонением неудачных предложений подчиненных не оборвать их стремления к плодотворной деятельности. Бывший начальник австрийского генерального штаба справедливо счел нужным это отметить в своих мемуарах, подчеркивая одновременно, что он никогда не вносил нервности в работу своих подчиненных. «Сарказмы» Шлиффена, может быть, и выявляли его ум, но, с другой стороны, могли вредно отразиться на работе подчиненных, почему мы не вводили бы их в повседневный обиход.

Говоря об отношениях со своими подчиненными, Конрад указывает, что он никогда не сносился с подчиненными через голову их непосредственных начальников. Думается, что против такого порядка работы возразить ничего нельзя, его нужно только приветствовать, но без сомнения будут и изъятия, когда сам подчиненный начальник будет докладывать в присутствии своего ближайшего помощника, непосредственно ведущего ту или иную отрасль работы. При точной и детальной работе, каковой должна быть ныне служба генерального штаба, приведенное исключение может превратиться в правило. Снова повторяем, что «Тулоны» в службе генерального штаба не находят себе места.

Известный подбор сотрудников генерального штаба, хотя бы произведенный самым тщательным образом, не является еще гарантией отличной работы штаба. Для последней потребуется: 1) идейная связь всех сотрудников в одинаковом понимании различных явлений военной деятельности; 2) совершенствование самих работников в военном деле, быстро идущем вперед; 3) воспитание их в смысле выработки характера; 4) совершенствование в технике штабной службы; 5) укрепление их физических качеств, так как штабная служба требует отличного здоровья и выносливости.

Из сказанного выше видно, что со стороны всех начальников штабов, коих мы представляли, на это обращалось особое внимание. Решение индивидуальных тактических задач, военные игры, полевые поездки с обменом на них мнениями начальника штаба со своими подчиненными и исторические работы служили средством к этому. К приведенному циклу занятий с сотрудниками генерального штаба мы должны ныне обязательно добавить политическую подготовку и соответствующее политическое воспитание штаба. Для физического укрепления сотрудники вовлекались в спортивные кружки, для них устраивались специальные конные пробеги, экскурсии и т. д. Позволим себе сейчас не вдаваться в подробности проведения подготовки сотрудников генерального штаба, так как сделаем это в главе о подготовке генерального штаба в целом.

Выше мы подчеркнули, что в чисто служебных отношениях сверху должны соблюдаться такт, терпимость к чужим мнениям и взглядам, отсутствовать дергание в работе и… поменьше «сарказмов». Нас не прельщает в обращении с подчиненными манера Жоффра. Нет слов, начальник штаба никогда не должен терять свой авторитет, но, как указано ранее, таковой создается не строгостью и неприступностью, а духовными и нравственными качествами. «Мандаринат» отжил свой век даже в Китае! Наоборот, чем больше простоты и сердечности будет проявлено с обеих сторон, когда установится полная гармония между начальником и подчиненными, тем больше шансов за то, что работа пойдет без трений. Даже при всех своих наклонностях к «сарказму», Шлиффен, по свидетельству его окружающих, был сердечный с подчиненными человек, выражая, правда, это иногда довольно оригинально. Конрад старается эти свойства приписать и себе, хотя современники говорят о том, что он всюду вносил с собой напряженную атмосферу. Людендорф также находит необходимым подчеркнуть свою и Гинденбурга общительность со штабом. Даже замкнутый начальник штаба, как Фалькенгайн, и тот, правда, в тесном кругу, был прост со своими подчиненными. Одним словом, как это ни странно, только в «свободной» Франции продолжал жить и процветать мандаринат, не говоря уже о русском генеральном штабе, где шарики на голове «мандаринов» расценивались всегда гораздо выше, чем содержимое в их черепной коробке. «Более быть, чем казаться» обязательно как для подчиненных, так и для начальника.

Ныне обращаемся непосредственно к подчиненным. Несколько выше мы частично указали, какими качествами должны обладать сотрудники генерального штаба.

Мы далеки от того, чтобы писать десять заповедей для штабных работников и перечислять по пунктам все те достоинства, коими они должны обладать, так как вообще являемся противниками «пунктов» в своих выводах. Набросанные выше характеристики штабных работников с достаточной ясностью показывают, что не сухая, вбитая в пункты мораль должна быть заложена в умственных и моральных свойствах личного состава штаба.

Поэтому остановимся лишь на отдельных вопросах, которые составят тот или иной интерес для наших дней.

Выше было отмечено, что состав ответственных работников штаба не должен быть чужд политики, т.е. 1) иметь соответствующую политическую подготовку и быть все время в курсе политической жизни не только своей страны, но и соседних государств, и 2) не создавать своей политики, чисто военной, ибо таковой в природе в отдельности вообще не существует. В предшествующем изложении показано, что политической подготовки и воспитания сотрудники генерального штаба вообще не получали, и их политические взгляды вырабатывались жизнью и вращением в определенной буржуазной среде. Нельзя, конечно, признать, положим, за Сламечкой политической эрудиции, если он имел только острое перо и мог с успехом переливать на бумагу мысли в этой области его патрона– начальника генерального штаба. Все современники, (немцы, французы и т. д.) ныне в один голос свидетельствуют о политической безграмотности их генеральных штабов, а поэтому мы выше в число обязанностей их начальников ввели новую, а именно – заботу о политической подготовке и воспитании своих сотрудников.

Что касается «авторства» генерального штаба в политике, то об этом подробнее мы коснемся ниже, а ныне считаем необходимым отметить, что такого авторства себе не мыслим, так как политика есть дело и обязанность других государственных органов, а не генерального штаба. Последний должен учитывать политическую жизнь, делать из нее выводы, вносить те или иные пожелания, кои необходимы в целях обороны страны, но кои отнюдь не превалируют над другими отраслями развития жизни государства. Никогда не следует забывать поучения Клаузевица, что «во всяком случае военное искусство политике не указ».

После первой мировой встряски ныне повторяется истина, высказанная сто лет назад философом войны.

В главе V приведено суждение Наполеона о том, что для полководца необходимо равновесие ума и характера, при чем маленький капрал наглядно пояснил это, прибегнув к геометрии. Так как ныне, по справедливому замечанию Людендорфа, каждый солдат становится полководцем, то такое же равновесие ума и характера должно быть свойственно и представителям генерального штаба. В этом австрийский генеральный штаб уклонился в сторону развития умственных способностей над характером, за что и получал упреки от своих союзников немцев. Правда, у последних отдельные персонажи генерального штаба, в роде Хенча, также не имели характера, свойственного вождю в критические минуты. Вообще, необходимо отметить, что самый уклад работы генерального штаба, с постоянным напряжением ума и с меньшей практикой в применении своих моральных свойств, склонен нарушить это равновесие как раз в сторону умаления нравственных сил. В этих видах мы особо указывали на необходимость развития в подчиненных начальником штаба ответственности и инициативы в работе, а также и самостоятельности в последней. Со своей стороны. и персонажи генерального штаба должны помнить постоянно, что помимо знаний от них требуется и сила воли, а потому обязаны прилагать лес усилия к развитию в себе волевых качеств.

Считаем необходимым отметить здесь ту работоспособность, которая должна быть присуща сотрудникам генерального штаба. Современное военное дело требует тщательной проработки всех вопросов и основательного их изучения. Если даже один какой-либо вопрос требует длительной и кропотливой работы над ним, то что же говорить, если взять их сумму, составляющую функции того или иного органа управления. Нет сомнения, что она потребует громадного напряжения от лиц, кои призваны для этого. Тяжелый подвиг являет собою путь штабного работника, и в этом должен отдать себе отчет каждый, вступающий на него. Не нужно забывать, что к чисто служебной деятельности обязательно присоединяется ежедневное собственное совершенствование в военном деле, т.е. определенное поглощение литературы и участие в ней пером. Большая умственная деятельность требуется от сотрудников генерального штаба, а поэтому понятны стремления к укреплению их тела, что почиталось необходимым каждым из начальников штабов.

В предшествующем изложении нами приведено суждение Шлиффена о той «молчаливости» и скромности, кои должны быть уделом сотрудников генерального штаба. Нужно сказать, что эти качества туго прививались даже в германском генеральном штабе, не говоря уже о других штабах, для коих наследство немецкого генерального штаба было совсем не обязательным. Фактически во всех армиях генеральный штаб официально или неофициально (французский) выродился в особую касту, даже в среде военной, не говоря уже о жизни всей страны. Перед нашими глазами прошло несколько представителей «черного духовенства», скрывавших под своей монашеской рясой всю надменность к окружающим, свою «6ожественную» правоту в тех или иных взглядах и действиях, всю жестокость в произнесении различных приговоров, порой далеко не отвечавших действительности. Нам думается, что не нужно давать дополнительных иллюстраций к сказанному выше. В частности, в отношении австрийского штаба отмечалась его оторванность от армии. В 1913 году такое кастовое устройство генерального штаба, его навыки и привычки вызывали нарекания в печати как гражданской, так и чисто военной, советовавшей «черному духовенству» почаще заглядывать в книгу «хорошего тона».

Мы далеки от рекомендации «хорошего тона» в обычном его понимании, но считаем необходимым отметить обязательность для генерального штаба установления нормальных отношений как с гражданской средой, так и войсками и, наконец, в толще самого генерального штаба. Перед нами прошли «бревете» оперативного отделения французского штаба, мы показали типы того же отделения германского штаба, обрисовали их представителей и в австрийском. Всюду мы нашли только одних «сенаторов», для коих авторитет не только главнокомандующего, но даже… правительства был зачастую подвержен сомнению. Что такое явление было уродством в генеральном штабе, что оно должно быть искоренено, что оно свойственно только гнилому буржуазному строю об этом говорить много не приходится. Нам думается, что перелистывающий эти страницы ранее нас отвернется от подобных персонажей и не они будут его героями.

Молчаливость и скромность не знаменуют еще собою принижения личности. Мы не отрицаем честолюбия в военном деятеле, но и не воз водим его на первое место среди стимулов, побуждающих к работе: выше есть долг.

Нет сомнения в том, что люди, призванные к хранению тайн подготовки и ведения операций, должны отличаться «молчаливостью», больше того, они обязаны быть «молчальниками», и это качество мы особенно рекомендуем каждому работнику генерального штаба. Однако, «молчаливость» не должна вести к отчуждению от окружающей среды, к изоляции от нее, к лишению себя наиболее ценного источника для накопления опыта. Отрыв от жизни связан с искажением понятий и нравов, с тем уродливым «сенаторством» и «мандаринством», о которых мы говорили выше, с теми справедливыми презрением и ненавистью, которые были заслужены генеральными штабами различных армий Европы.

Выше указывалось, насколько для дела полезна тактичность начальника штаба со своими подчиненными. Считаем, что проявленная со стороны последних – она также будет способствовать лишь успеху. Можно подумать, что нами рекомендуются в обращении какие-то «китайские церемонии». Отнюдь нет. Мы говорим, что подчиненные должны выявлять самостоятельность во взглядах, делать те или иные предложения, отстаивать их, но все же это не должно носить характера упорства, упрямства и навязывания своих мнений и суждений. Не нужно забывать, что в конечном счете решает все же начальник штаба, каковой мыслится нам «мозгом», достаточно сведущим в военном деле и имеющим свои определенные взгляды на вещи. Мы согласны с Жоффром, проявлявшим презрение к докладчикам, страдавшим словоизлиянием и адвокатскими наклонностями, ибо при всем нашем скептицизме к герою Марны, не можем отнять у него военного мышления и, пожалуй, неплохого. Совместная работа устанавливает взаимное понимание, а потому не требуется особых многоречивых докладов по тому или иному вопросу. Нами не приветствуется диктатура Беля в его докладах Жоффру и мы также не склонны принять манеру Гамелена вкрадчиво проводить свои мнения у маршала Франции. Спокойное, краткое и ясное, полное собственного достоинства изложение сути дела нами признается наиболее соответствующим способом доклада. Должны быть очерчены доводы «за» и «против», высказано собственное суждение, а в остальном – решение за начальником штаба. Нам понятна манера Мецгера в его обращении с Конрадом, о которой последний свидетельствует ныне, как о «корректном», но в то же время далеком от «прислужничества» характере бывшего начальника оперативного отделения. Однако, редко встречаются такие уравновешенные натуры, и во имя достоинства мысли мы склонны даже прощать и некоторые шероховатости в характере подчиненных. К каждому человеку должен быть определенный подход и соответствующее обращение.

Считаем необходимым остановиться на отношении генерального штаба к строю. Нами только что был разъяснен вопрос об «авторском праве» генерального штаба в нашем понимании. Картины из нашей галереи, рисующие генеральный штаб и строй, говорят о том, что все штабы не могли установить надлежащих отношений с тем инструментом войны – армией, которая непосредственно потом и кровью добывала победы для своего командования или же искупала его ошибки. Высокомерное, в большинстве случаев суровое, суждение о боевой работе частей и их начальников, понуждение частей к работе «хлыстом», слабое знание действительного лица войны и даже нежелание окунуться в обстановку фронта, негостеприимство, – все это отличало верхи генерального штаба, создавая ту оторванность от войск, о которой говорили не раз. Старые истины начали бы мы изрекать, если бы развили свои суждения о необходимости более тесного контакта с «безмолвным фронтом», более внимательного

и тактичного отношения к нему, его нуждам и жизни. Здесь считаем лишь долгом обратить на это еще раз внимание и посоветовать никогда не забывать о «потребителе» тактики и стратегии.

Снова повторяем, что в наши намерения не входило давать десять заповедей для работников генерального штаба, и наш труд не претендует на скрижали Моисея. Мы ставили своей задачей в настоящей главе лишь развернуть картину жизни генерального штаба, сложившихся в нем взаимоотношений и дать типы этого высокого учреждения. Каждый, читающий эту главу, прежде всего вынесет свое собственное суждение и составит определенное мнение о тех качествах, кои должны быть свойственны сотрудникам центрального управления генерального штаба, того «мозга армии», в котором, в не так давно прошедшие времена, как в фокусе, сосредоточивалась вся жизнь инструмента войны и который претендовал притянуть направляющие нити к себе и от некоторых государственных органов.

«Более быть, чем казаться» – завет, оставленный Шлиффеном германскому генеральному штабу, должен быть начертан при входе в каждый генеральный штаб, и не только начертан, но и внедрен в личный его состав. Но одно дело начертать лозунг, а другое – его осуществить. Генеральные штабы, просмотренные нами в портретной галерее, являясь плотью от плоти буржуазного общества, были далеки от этого. «Полубоги» наших дней не желали покидать Олимпа, пока не были сброшены с него новыми силами, двигающими человечество вперед. Так будет с каждым генеральным штабом, который захочет «более казаться, чем быть»!

Глава X

Конрад и внутренняя жизнь Австро-Венгрии

Клаузевиц о политике и войне. – Ленин о внутренней политике и войне. – Источники исторического воспитания Конрада. – Теория Конрада о государстве. – Отношения Конрада к внутренней политике – «принципиальное» невмешательство в нее. – Конрад о связи внутренней и внешней политики Австро-Венгрии. – Политика чувств и идей. – Внутренняя политика монархии в понятии Краусса. – Конрад о силе государства и силе армии. – Условия для создания сильной и боеспособной армии: численность армии, дух ее, организация. – Области внутренней политики, куда вторгался генеральный штаб: экономика, управление Боснией и Герцеговиной, печать и борьба с разведкой и пропагандой противника. – Усиление армии и меры в этом со стороны Конрада. – Разговор Конрада с военным министром 8 февраля 1908 года – «воз и ныне там». – Национальная политика монархии и ее влияние на усиление армии. – Письмо Конрада 30 марта 1911 года о мерах оздоровления правительства. – Дух народа и дух армии. – «Родной язык» и единый «служебный» язык. – Конрад и религиозный вопрос. – Генеральный штаб и классовая борьба в монархии. – Стремление Конрада поправить внутреннюю жизнь монархии войной – советы начальника германского генерального штаба. – Генеральный штаб и пресса. – Конрад в вопросе об управлении Боснией и Герцеговиной. – Дислокация войск и внутренняя политика. – Линии внутренней политики в «мемуаре» Конрада 1913 года. – Конрад в вопросах укрепления дисциплины в армии. – Командный состав и его положение в армии в понятии Конрада.


До сих пор мы знакомили читающего наш труд с организацией австро-венгерского генерального штаба, с его жизнью и отрекомендовали отдельных персонажей. Может быть, все сделано излишне подробно, но почитали это необходимым для ясности уразумения деятельности «мозга» армии с берегов Дуная.

В дальнейшем наше внимание будет главным образом приковано к работе генерального штаба, той обширной арене, на которой активно выступал штаб армии Габсбургов.

Ранее были очерчены функции генерального штаба, главнейшей из которых является подготовка к войне. Мы познакомили читающего наш труд со взглядами Конрада на обязанности генерального штаба и отметили, что бывший начальник генерального штаба всю военную деятельность в мирное время считал ни чем иным, как подготовкой к войне, покоящейся на тех направляющих линиях, кои указываются политикой.

«Политика проникает все дело войны», – говорит Клаузевиц, определенно заявляя, что «война есть не только действие политическое, но она просто настоящее орудие политики… Она, следовательно, не управляется своими законами, но является частью другого целого, а это последнее и есть политика».

Правда, Конрадом не полностью усваивались идеи Клаузевица, о чем мы поговорим ниже, но, во всяком случае, без политики начальник генерального штаба не мыслил себе правильного направления своей военной деятельности.

Воздержимся пока от высказывания своего понимания политики, как таковой, т.е. на чем она основывается и что составляет «первичное» в общественных отношениях. Послушаем сначала на этот счет мысли Конрада и приглядимся к его деятельности в области политики.

Обычно еще и до сих пор большинство людей, перо которых опускается в область стратегии, начинают рассмотрение влияния политики на войну областью внешних отношений, т.е., иными словами, с внешней политики, а затем уже говорят о внутренней политике.

Не хотим считать себя новаторами, но предпочтем начать наше повествование с области внутренней политики, так как, по словам В. И. Ленина, «Наша двухлетняя гражданская война только подтвердила полностью данным давно историей сделанное наблюдение, что характер войны и успех ее больше всею зависят от внутреннею порядка той страны, которая в войну вступает, что война есть отражение той внутренней политики, которую ведет данная страна (курсив наш; Б. Ш.). Все это неизбежно отражается на войне» ( Собрание сочинений, том XVI, стр. 382).

Ниже мы дадим к этому обоснование, а ныне обращаемся к Конраду. В предшествующих главах отчасти приведены политические взгляды бывшего начальника генерального штаба на соотношение внутренней политики и дела обороны страны. Приносим извинение, что будем здесь повторяться, но считаем это необходимым для полного исследования затронутого вопроса.

Конрад не имел какой-либо специальной политической подготовки. Его политическое кредо вырабатывалось самой жизнью. Восприятием взглядов родителей, учителей и воспитателей, а также чтением истории монархии Габсбургов и личной оценкой современного положения, начальник генерального штаба устанавливал определенную точку зрения на те или иные политические вопросы.

Проведенные в детском возрасте несколько лет в Чехии, где он и обучался в школах и где ему приходилось сталкиваться с мальчиками чешской национальности, а затем дальнейшая военная служба в кругу офицеров различных национальностей империи привели Конрада к убеждению, что для единства государства (главного принципа Конрада) нет особой опасности в его разноплеменном составе, а лишь таится некоторая слабость.

Разделяя государства на две категории: государства с национальным единством, в которых все граждане спаяны одной национальной идеей, и государства с составом из различных национальностей, кои удерживаются в рамках государственного объединения лишь общностью жизненных интересов, Конрад относил Австро-Венгрию именно ко второй категории. В структуре подобных государств, по его мнению, крылась известная опасность внутренней борьбы отдельных национальностей и в них же больше всего должны были развиваться социальные противоречия, классовая борьба. Такое смешанное государство более подвержено опасности извне, нежели крепкое и единое по своему национальному составу государственное объединение.

Перебрасываясь за долгие годы своей службы из одного угла монархии в другой, Конрад ясно видел, что в Австро-Венгрии не все обстоит благополучно, и уже в роли начальника дивизии на итальянской границе вынужден был глубоко войти во внутренние политические отношения, складывавшиеся в этой области империи.

Призванный в 1906 году на пост начальника – генерального штаба, Конрад считает своим долгом и обязанностью глубже окунуться в политическую жизнь Австро-Венгрии. Его учителя в военном деле – немцы с берегов Шпрее, говорили, что начальник генерального штаба должен поддерживать прежде всего контакт с внешней политикой. Конрад оказывается не в состоянии порвать с этим путем мышления, заявляя в своем письме к начальнику военной канцелярии Франца-Иосифа от 30 марта 1911 года, что он «принципиально не вмешивается в вопросы внутренней политики».

Однако, сама жизнь приводит начальника генерального штаба с первых же лет его деятельности к иному. Даже не вдаваясь пока в подробности работы Конрада в области внутренней политики, в указанном нами выше письме бывший начальник генерального штаба, считая своей обязанностью ориентировать Франца-Иосифа в оппозиционном настроении парламента к военным реформам, видит исход или в реконструкции кабинета, или же в применении ст. 14 конституции, дававшей право Францу-Иосифу единолично проводить закон.

Таким образом, слова о «принципиальном» невмешательстве во внутреннюю политику совершенно не вязались с делом.

В своих мемуарах Конрад проводит вполне определенный взгляд, что для уяснения внешней политики Австро-Венгрии необходимо обязательно рассмотреть внутреннюю политику этого государства. Видя в задачах последней достижение полного единства различных национальностей Австро-Венгрии, Конрад говорит, что отсюда шли и руководящие линии для внешней политики.

Считаем необходимым обратить внимание, что, как это было указано в первой главе нашего труда, такое тесное переплетение линий внутренней и внешней политики в Австро-Венгрии выступало очень ярко, и Конрад совершенно прав в своих выводах. Не раз упоминавшийся нами Краусс во внутренней политике Австро-Венгрии видит одну из главных причин падения этого государства.

Не будем повторяться и снова обрисовывать внутренние соотношения, существовавшие в монархии Габсбургов, и причины, их вызвавшие. Нами это сделано в первой главе нашего труда, а здесь лишь рассмотрим позицию генерального штаба в вопросах внутренней политики.

Прежде всего должны отметить, что вся внутренняя политика, в понимании как Конрада, так и вообще генерального штаба имела под собой базис в виде чувств, идей, ненависти и т. и. моральных проявлений, но отнюдь не экономическую силу. Не будем замалчивать, что некоторые экономические трения между различными национальностями, например, венгерская аграрная политика, останавливала на себе внимание Конрада, но базисом их, по его мнению, конечно, опять-таки была та ненависть, которую питали венгры к другим национальностям Дунайской империи. Только после падения Австро-Венгрии Краусс договаривается, что различие экономического развития народов государства создавало тот внутренний хаос, который был на берегах Дуная. Однако, и в понятии этого модернизованного генерала национальности с более высокой культурой должны были поглотить отставшие народы империи и тем уничтожить базис противоречий. Мы еще вернемся к суждениям этого автора «Причин наших поражений», но теперь уже можем фиксировать его неудачные попытки выдвинуться из круга остальных государственных деятелей бывшей монархии Габсбургов.

Выше были приведены слова Конрада о его принципиальном невмешательстве во внутреннюю политику и, наоборот, отмечено его вторжение в нее в действительности. Ныне постараемся это объяснить.

Обрисовывая личность Конрада, мы приводили его суждения, что успех или неудачи в войне кроются в самом народе, ведущем таковую. Никакой гений полководца, ни отлично подготовленная и вооруженная армия не в состоянии возместить слабость духа в народе и отсутствие в нем воли к победе. Сильным духом народом воодушевляется ею армия, которая и пойдет уверенно к победе. Слабость государства определяется не отсутствием у него сильной армии, а именно – внутренней, следовательно, и внешней слабостью. Сильный Рим имел сильные победоносные легионы, и с падением Рима увяла военная слава его регионов.

Напомнили эти мысли начальника генерального штаба, как отправные данные для его суждений о внутренней жизни государства. С первого взгляда они кажутся здоровыми и для наших дней, а если скинуть лет 20, когда они возвещались Конрадом, то их следует признать чуть ли не откровением. Победа зависит от государства в целом, а не от полководца, не от армии, которая является лишь слепком с самою государства. Нельзя было бы против этого возражать, но в действительности первопричиной побед Конрад неизменно считал сильные и боеспособные легионы Австро-Венгрии, а не силу и мощь ее народов. Однако, связь народа с армией и важнейшая роль первого в успехах войны служили для начальника генерального штаба основаниями, по которым он считал «своей обязанностью» предлагать те или иные мероприятия во внутренней политике.

Ниже мы не раз встретимся с суждениями Конрада, что только та внешняя политика может рассчитывать на успех, которая имеет за собой сильную по числу и по качеству армию. Создание этой армии должно являться первой обязанностью каждого государства и любого из его деятелей, а в особенности, конечно, начальника генерального штаба.

Являясь первым ответчиком за существование сильной и боеспособной армии, Конрад считал прямой обязанностью ставить известные условия внутренней жизни государства, которые способствовали бы созданию надлежащего инструмента войны.

1. Прежде всего, для наличия нужной для войны армии требовалось: Развитие се численности в соответствии: а) с теми боевыми задачами, которые на нее могут лечь, и б) с тем числом народонаселения, каковое эту армию выставляет.

2. Затем, армия должна быть высокой по своим моральным качествам, т.е. дух армии должен стоять на надлежащей высоте, что зависит от духа самого народа.

3. Далее, организация армии вполне находиться в соответствии с внутренней политикой государства. «Организация и боевая ценность вооруженных сил, равно как оперативная и иная подготовка к войне едва ли в каком-либо ином государстве, как в монархии (Австро-Венгрия), находятся в строгом соответствии с внешней и внутренней политикой» пишет Конрад в своем мемуаре от 31 декабря 1911 года.

К внутренней политике Конрад относил и вопросы экономические, считая, что в зависимости от разрешения их увеличивались как численность армии, так и боевая готовность государства вообще. Если придержаться пути исследования самого Конрада, мы обязаны здесь же рассмотреть его взгляды на экономику австро-венгерской монархии. Однако, в виду важности этого вопроса для нашего времени, мы позволим себе заняться им отдельно. Следующим вопросом внутренней политики, очень важным для австрийского генерального штаба, был вопрос управления Боснией и Герцеговиной, где военная и гражданская власть объединялись в одном лице, подчиненном по двум линиям: по военной – Конраду, по гражданской – общеимперскому министру финансов. Наконец, остро ставились генеральным штабом вопросы ограничения свободы печати в целях сохранения военной тайны и по мерам безопасности против разведки противника и его пропаганды.

Вот те важнейшие пути, по которым шло влияние генерального штаба на внутреннюю политику Дунайской империи.

В дальнейшем переходим к более или менее детальному рассмотрению шагов генерального штаба в этих вопросах.

Как усиление армии, так и ее дух исходили из правильного разрешения той национальной политики, которая составляла краеугольный камень всей внутренней политики Австро-Венгрии.

Из предшествующих глав известно, что в развитии своих вооруженных сил Австро-Венгрия отставала не только от первоклассных государств Европы, но и от малых своих соседей.

Ставя в угол своей деятельности прежде всего надлежащее развитие и подготовку вооруженных сил государства, а затем заключение соответствующих военных союзов с соседями, начальник австрийского генерального штаба, с момента вступления в эту должность, сейчас же поднял вопрос об усилении армии.

Силу армии Конрад определял: 1) ее надлежащей численностью и 2) соответствующими материальным снабжением.

В компетенцию генерального штаба, собственно говоря, вопрос о численности армии входил только в общем целом, детальная же проработка его и проведение через соответствующие законодательные учреждения составляло прямую обязанность военного министра и двух министров народной обороны (австрийского и венгерского).

Нами приводился тот низкий штатный состав, который был в частях. Начиная с 1907 года Конрад заботится, прежде всего, об его усилении.

Затем, по мере ориентировки в обстановке, начальник генерального штаба поднимает вопрос вообще об усилении контингента, необходимого как для увеличения частей армии, так и образования тех технических войск, в первую голову тяжелой артиллерии, необходимость которых вызывалась условиями современной войны.

Приведенные нами в главе IV взгляды Конрада на развертывание в военное время миллионной армии намечают тот путь, по которому он должен был идти в своей практической работе. Не останавливая подробного внимания читающего наш труд, мы укажем, что начальник генерального штаба выдвинул проект введения двухлетнего срока службы, дабы как можно больше пропустить через ряды армии военнообязанных государства и на случай войны иметь необходимый запас получивших военную подготовку людей.

Мы намерены посвятить особую главу работам генерального штаба в области организационной, поэтому пока ограничимся сказанным.

Условия, в которых приходилось идти по пути строительства армии, лучше всего определяются разговором Конрада с военным министром Шонайхом 8 февраля 1908 года. Начальник генерального штаба указывал, что в течение 25 лет со времени последней войны как временные военные министры, так и начальник генерального штаба, непрерывно в течение 25 лет занимавший эту должность (Бек), не были в силах ослабить вредного влияния внутренней политики и воз оказался в настоящее время глубоко застрявшим в песке. Поэтому ныне первейшей обязанностью военного министра и начальника генерального штаба является необходимость проявить полное напряжение, чтобы вытащить воз и поставить его на твердый грунт.

В своих докладах Францу-Иосифу Конрад неустанно твердил о необходимости усиления контингента, предлагая те или иные мероприятия и, наконец, в начале 1911 года выступил с большой программой по усилению армии, связав выступление либо с принятием проекта, либо с увольнением своим от должности начальника штаба.

Все мероприятия Конрада в этом вопросе наталкивались: 1) на бюджетные условия и 2) на национальную политику, сложившуюся в государстве.

Считая себя ответственным за подготовку армии к войне, Конрад настойчиво предъявлял требования, но защита их выпадала не на его долю, а ложилась тяжелым бременем на министров, обязанных выступать ходатаями и ответчиками перед правительственными учреждениями монархии. Министрам, в том числе и военному, конечно, не особенно хотелось портить свою карьеру ради прекрасных замыслов Конрада, и на горячие доводы последнего в 1911 году в защиту необходимости усиления армии общеимперский военный министр Шонайх спокойно его уговаривал, что, дескать, Конрад выполнил свою обязанность, подняв этот вопрос, а остальное – дело Франца-Иосифа и представительных учреждений.

Франц-Иосиф откровенно заявил своему начальнику штаба, что не нее делается так, как хочет он – император лоскутной монархии. Представительные же учреждения обоих половин последней упорно не соглашались на проведение предлагаемых им проектов.

Причины враждебности парламентов к вопросам обороны лежали в той национальной вражде, которая определяла собой всю политику Австро-Венгрии.

Добившись по конституции 1867 года самостоятельности, Венгрия получила и свою национальную армию, равно как был образован и австрийский ландвер. Но наряду с этими национальными частями продолжала существовать армия общеимперская – осколок лагеря Валленштейна. Развитие этой армии – верного оплота Габсбургов, совершенно не входило в интересы венгров, я поэтому всякие мероприятия, направленные к ее усилению, встречали с их стороны резкий отпор. Наоборот, в 1908 году неожиданно для правящих военных кругов в венгерских газетах была опубликована военная – «новая программа», направленная к развитию венгерского ландвера.

Помимо того, всякие проекты об усилении армии были связаны с увеличением кредитов и ложились, следовательно, тяжелым бременем на население. Венгерская половина государства совершенно не желала увеличивать свою долю на развитие общеимперской армии, ссылаясь на тяготы военного налога.

Видя, однако, что правительство заинтересовано в проведении закона об усилении армии, венгерские парламентарии намерены были на этот раз получить компенсации в политических правах. Оппозиция венгерского парламента готова была пойти на уступки правительству в его военных программах, но связывала их с привилегиями в политических свободах, с новым избирательным законом.

Такая же борьба вокруг военных законопроектов шла и в австрийском парламенте, где чехи вели распрю с немцами.

Находясь в котле внутренней борьбы парламентов, ответственные министры пытались как-нибудь сохранить мир и спокойствие, принося в жертву проекты начальника генерального штаба.

Как неоднократно отмечалось, по конституции начальник генерального штаба не был ответственен перед парламентами и не приглашался на их заседания. Его попытки получить туда доступ встречали резкий отпор со стороны министров. Поэтому Конрад мог апеллировать только к Францу-Иосифу, рекомендуя ему знаменитый параграф 14, или же к Францу-Фердинанду, который занимал враждебную позицию к венграм и стремился поддержать проект об усилении армии.

Встречая всюду противодействие и отпор своим планам, Конрад обращался за помощью даже к начальнику германского генерального штаба, прося его повлиять через Вильгельма на проведение проектов об усилении армии.

В бессильных попытках осуществить свою большую программу, Конрад в упомянутом ранее письме в начальнику военной канцелярии Франца-Иосифа 30 марта 1911 года, пишет, что он принципиально на вмешивается во внутреннюю политику, но, однако, при современном положении вещей, с которыми ознакомился из бесед с очень здравомыслящими политиками, считает своей прямой обязанностью ориентировать в происходящем. Выдвинутые военные реформы, встречающие резкий отпор со стороны парламентов, рациональнее разрешить не роспуском таковых, а либо изменением состава кабинета министров, либо же проведением в порядке параграфа 14. Роспуск же парламентов имел бы следствием: 1) победу оппозиционных радикальных партий, и поражение лояльных, буржуазных партий, готовых пойти на жертвы; 2) новые выборы провели бы в парламенты в большинстве радикальные партии, которые выступят со своими военными программами; 3) выдвинутые правительством военные требования, особенно закон о двухлетней службе, потерпели бы новое поражение; 4) не было бы использовано современное благоприятное положение в Венгрии. Это письмо Конрад просит доложить Францу-Иосифу.

Приведенный документ характерен для генерального штаба, показывая, насколько он поступался своими «принципами», предлагая мероприятия чисто государственного порядка.

Конраду не пришлось на этот раз вкусить плоды от сделанных им предложений. Закон о двухлетней службе и увеличении контингента был проведен в 1912 году, когда Конрад оказался отстраненным от должности начальника генерального штаба. Реформа в венгерском парламенте прошла под сильным давлением Стефана Тиссы и вызвала большую обструкцию со стороны оппозиции.

Вернувшись в конце 1912 года снова на пост начальника генерального штаба, Конрад поднимает в 1913 году вопрос об образовании резервной армии на случай войны, что требовало также увеличения контингента, но мировая война не дала возможности осуществить этот проект.

Так протекала борьба за увеличение бюджетной численности армии, наличие которой, конечно, характерно было не для одной лишь Австро-Венгрии. Бои вокруг этого вопроса шли во всех государствах, принимая более ожесточенный характер на берегах Дуная.

Выше мы приводили взгляды начальника генерального штаба, что успех или неудача в войне кроются в самом народе, в слабости его духа и воли к победе, что определяется слабость государства не отсутствием у него сильной армии, а именно его внутренней и внешней слабостью.

В своем мемуаре от 6 апреля 1907 года, представленном Францу-Иосифу, Конрад развивает вышеприведенное положение. Говоря о том, что на развитие армии оказывают тлетворное влияние внутренние неурядицы в Австро-Венгрии, и перечисляя их, бывший начальник генерального штаба приходит к выводу, что не только кажущаяся, ни самая действительная связь существует между политической жизнью страны и жизнью армии. При современной структуре армии, как «вооруженного народа», связь покоится на основах политики. Здоровый дух армии при коротких сроках службы, которые имеют тенденцию и к дальнейшему сокращению, должен иметь основания вне армии. Хотя все это и относится к области внутренней политики, однако, имеет очень важное военное значение. Исходя из этого, Конрад, по своей должности, считает себя обязанным обратить внимание на внутреннюю политику, так как каждая отсрочка в решительном оздоровлении внутренней жизни государства грозит армии, а затем, конечно, сказывается и на внешней политики, создавая для нее затруднения.

По мнению Конрада, значение духа велико вообще для всякой армии, а в особенности в таком государстве, как Австро-Венгрия, представляющем собою конгломерат различных национальностей.

Под духом армии бывший начальник генерального штаба разумеет: 1) политическое настроение армии и 2) дисциплину в армии, при чем как то, так и другое рассматривается им в отношении солдатской массы и специально командного состава армии.

Конрад подробно вдается в разбор всех своеобразных условий, которые создавались для армии внутренней жизнью страны. Сравнение Австрии с государствами, в коих преобладает определенная национальность, как, например, Германия, или же с такими странами, как Северная Америка, в коих культура все же развилась на одной английской базе, приводит бывшего начальника генерального штаба к выводам, что нельзя с такой же меркой подходить к монархии Габсбургов и к ее армии, включающей различные национальности.

В основание своих взглядов на внутреннюю политику Австрии и на армию, Конрад прежде всего кладет единство монархии и единство армии. Только единое государство, хотя бы состоящее из отдельных национальностей, может считаться жизненным.

Свои взгляды на внутреннюю политику страны начальник генерального штаба высказывал и приводил в многочисленных словесных докладах Францу-Иосифу, Францу-Фердинанду, в ежегодно представляемых им Францу-Иосифу мемуарах о состоянии армии и тех задачах, кои на нее могут лечь и о тех нуждах, которые необходимо устранить. Не раз события внутренней политики отмечались им в письмах и словесных объяснениях с министром иностранных дел. Конечно, по размерам нашего труда, мы не можем вдаваться в детальное исследование и разбор всех этих документов, приведенных в воспоминаниях Конрада, и ограничимся лишь обрисовкой общей линии его взглядов на те или иные отрасли внутренней политики.

Итак, по его мыслям, Австро-Венгрия должна все же быть единым государственным организмом, но с учетом племенного состава, находящегося на ее территории населения. 1867 год создал дуализм, и если с ним нужно считаться, то нельзя забывать, что другие народности, по мере своего культурного развития, могут предъявить те же права, что и венгры. Таким образом, необходимо считаться с равноправием отдельных наций. Но оно не должно идти в ущерб единству государства и угрожать династии – этому цементу монархии. Развивая эти взгляды, начальник генерального штаба далек, конечно, от широкой автономии отдельных национальностей в государстве должна быть общая твердая власть, руку которой чувствовала бы каждая нация, входящая в состав империи Габсбургов. В этих видах все, что направлено к разрушению власти, все, что не воспитывает послушного гражданина, должно быть пресечено самыми суровыми мерами.

Больше всего Конраду пришлось хлопотать над разрешением венгерского вопроса, в виду настойчивых атак венгров на общеимперскую армию, знаменовавшую собой то единство армий, в которое так верил Конрад. Наряду с венграми итальянцы, природные враги начальника генерального штаба, также были взяты под его исключительное внимание.

Как было указано, здоровый дух армии – ее крепкое политическое настроение, по мысли начальника генерального штаба, прежде всего должно зарождаться вне армии, в которой, однако, обстановка складывалась довольно неблагоприятно. Поэтому Конрад выступает с предложеянем взять твердую линию в национальной борьбе.

В докладах Францу-Иосифу, словесных и письменных, им указывается, что самая большая опасность грозит в том случае, если отдельные национальности в этой борьбе возьмутся за оружие. В этих видах необходимы самые решительные репрессивные меры: так, 6 марта 1913 года, указывая на антиправительственные выступления в Далмации, он рекомендует принять строгие полицейские меры, а в Кроации советует заменить гражданского губернатора военным, который, с введением военного положения, установит «правовой» порядок. «Каждая национальность, поясняет Конрад, должна знать, что в монархии фактически есть „право“, поэтому каждая национальность и должна стремиться прибегать под его защиту».

Нами приводятся эти примеры лишь как иллюстрация к взглядам начальника генерального штаба на гражданское управление, при чем считаем нужным напомнить, что он не останавливался вообще перед использованием пресловутого § 14, возбуждая даже в Франце-Иосифе недоверие в правильности и своевременности применения этого сурового закона.

Но предлагаемые мероприятия являлись лишь мерами текущего дня, главное же внимание должно быть направлено на школы различных ступеней, до университетов включительно, в которых население монархии воспитывалось бы в духе ее единства. Из года в год, со дня вступления на должность в генеральном штабе, Конрад во всех своих мемуарах подчеркивает это, а в мемуаре 1913 года добавляет, что, помимо школ, такая работа должна вестись в печати, в литературе и что, для этой щели должны быть отпущены крупные денежные суммы. Начальник генерального штаба решительно восстает против всяких автономных школ, особенно высших, и в вопросе об открытии в Триесте итальянского университета занимает явно враждебную позицию, видя в этом стремлении жителей итальянских областей монархии лишь желание усилить свою ирреденту.

Таким образом, как видим, рука генерального штаба стремилась протянуться далеко во внутреннюю политику монархии, и это почиталось его начальником как прямая обязанность.

Теперь обратимся к армии, на защиту которой выступал генеральный штаб, оправдывая этим свой нажим на внутреннюю политику. В мемуарах 1907, 1908 и 1913 годов и в письме к министру иностранных дел Эренталю от 7 января 1909 года Конрад наиболее ярко выявляет свои взгляды на единство армии и соответствующее ему политическое настроение.

На протяжении своей многовековой истории армия Габсбургов всегда, собственно говоря, была сложным организмом, о чем мы более или менее подробно говорили в главе II нашего труда. Однако, единство обеспечивалось сознанием принадлежности к армии Валленштейна, вхождением в общую «цесарскую» армию. Конрад отлично отдает себе отчет в том, что для поддержания единства современной ему армии Габсбургов, особенно с наличием конституции 1867 года, должны быть усвоены особые приемы, разнящиеся от тех, кои свойственны однородным по национальностям государствам и кои были в лагере Валленштейна. Германия состоит из мелких отдельных княжеств, но однородно населенных немцами, с одним общим языком, и лишь поляки составляют особую национальность в этом едином государственном организме. Таким образом, понятно, в таком государстве, как Германия, не ставится особенно остро вопрос об единстве армии, но и то познанское население чинит вечные заботы германскому генеральному штабу.

К австро-венгерской армии, включающей в себя многие национальности, необходимо подходить иначе. Как принцип – в армии должен быть единый дух, покоящийся на сознании принадлежности к единому государственному организму, о6ъединяющемуся династией. Но раз в государстве признаны равноправными различные национальности) то таковое же их равноправие должно быть распространено и на армию. Внутри последней каждая национальность равноправна, но каждый член армии должен сознавать общность интересов армии, где бы он ни находился территориально и к какому бы корпусу войск ни принадлежал. Такое признание равноправия национальностей в армии ведет за собой, конечно, очень важный вопрос о сродном языке», от удачного разрешения которого зависит многое.

В борьбе за единство армии Конрада пугает не столько анархистская и социалистическая пропаганда, сколько горевшая в стране национальная вражда, особенно обострявшаяся венграми, требовавшими введения венгерского языка, как командною, для всех частей венгерского гонведа и венгерских частей общеимперской армии.

На такие стремления венгров Конрад отвечал заявлением, что венгерские партии стремятся лишь к одному – это оставить генералов без армии. Решительно восставая против таких попыток венгров, Конрад указывал, что единство армии требует единства командных и снабженческих органов для армии, смешения офицерского корпуса, соответствующей дислокации во всех областях монархии и т. д. Чувство единства армии особенно должно сказаться на боевых полях. Не нужно забывать, что в венгерский гонвед входят и другие национальности (кроаты, сербы, румыны), для которых венгерский язык будет чужд и ненавистен. Затем, конечно, возникли бы затруднения и с уставами, издаваемыми на различных языках. Наконец, уступки венграм побудят национальности, входящие в состав второй половины государства – Австрии, также предъявить свои требования. Одним словом, начальник генерального штаба оказывается ярым противником «венгерской нации» и се сепаратных стремлений.

Как же собирался начальник генерального штаба разрешать эти жгучие вопросы? Конституцией 1867 года был сделан шаг в области формирования особых национальных армий при оставлении общеимперской армии и, таким образом, как правило нужно было признать, что каждая национальность, в зависимости от ее численности, должна организовывать определенные войсковые соединения, но некоторые из последних были и смешанного состава.

Что касается «языка», то, как средство для достижения единения армии, должен быть оставлен служебным языком «немецкий», знание которого необходимо для всех и особенно офицеров. Идя на уступки национальным требованиям, приходилось признать в обращении в частях «родной язык» той национальности, которая в данной войсковой части была превосходной по численности, при чем под «родным языком» разумелся ют, который был определен самим новобранцем при призыве его на службу. В роте и соответствующих ей подразделениях должен быть принят в обращение «родной язык», знание которого, однако, было обязательным для командного состава части; выше же роты, как было только что указано, «служебным языком» являлся только немецкий.

Таким подходом к разрешению национального вопроса Конрад полагал сохранить единство армии. Признавая по справедливости национальный вопрос очень и очень важным, он думал, что удачное его решение: 1) позволит сохранить боеспособность всей армии; 2) отдельные национальности, видя себя равноправными в армии, не будут проникаться стремлением отпасть от монархии; 3) их симпатии будут направлены в сторону сохранения Дунайской империи, а не ее врагов; 4) для них будет вполне понятна идея единства государства и армии.

Кроме национальной борьбы, в Австрии остро стоял вопрос о веротерпимости. Хотя по своему религиозному составу большинство населения являлось католиками, к которым принадлежал и сам Конрад, однако, другие культы оказывались представленными тоже в значительном числе. В то время, как Франц-Фердинанд, будучи ярым католиком, готов был ввести инквизицию, если бы таковая только приличествовала в XX столетии, начальник генерального штаба отличался известной долей веротерпимости, что и ставит себе в заслугу. На этой почве даже разгорелся один из конфликтов между Францем-Фердинандом и Конрадом.

Затем «носителю» идеи Габсбургской монархии пришлось оказаться лицом к лицу с новой движущей силой – это с развивающейся классовой борьбой.

В социальном движении Конрад видел силу, которая разлагала «единую» монархию Габсбургов, а с ней «единую» армию, подрывая в последней дух и даже ставя под знак вопроса самое существование вооруженной силы. По его мнению, анархистские и социал-демократические взгляды отражали идею интернационализма, идею отказа от вооруженной борьбы вообще и тем подрывали существовавшие устои Дунайской империи. В своих докладах Конрад раскрывает и тот путь, по которому шла агитация классовой борьбы. По его данным, центр всего движения находился в Вене, откуда исходили все руководящие указания. Для агитации насаждались в армии ячейки в 2-3 человека на роту из числа солдат или даже офицеров, которые и вели активную работу. Кроме того, агитация широко велась среди подрастающего юношества.

В своих докладах Францу-Иосифу, Францу-Фердинанду, а также и в сообщениях военному министру Конрад высказывался решительно за ликвидацию как агитации, то и всего социал-демократического движения в целом. Советуя применять энергичные репрессии к демонстрантам, указывая военному министру на необходимость применения самых суровых статей за агитацию в армии, бывший начальник генерального штаба в этом находил путь к спасению духа его «единой» армии.

Конечно, мы не можем от «носителя» идеи Габсбургской монархии требовать иного подхода к разрешению этого вопроса, по обязаны отметить всю узость его понимания будущего классового соотношения, складывавшегося в Австро-Венгрии, и той роли, которую фактически играла социал-демократическая партия в этой стране. В 1 главе нашего труда дана оценка устремлениям социал-демократов Дунайской монархии, отошедших от идей интернациональной революции и втянувшихся в развивающуюся национальную борьбу в стране.

Начальник генерального штаба: 1) не понимал классового движения и не пытался найти пути к правильному разрешению его в армии и 2) совершенно не уяснял себе того, что австрийская социал-демократия в решительный момент замены дипломатического пера мечом будет вотировать доверие этому мечу, который оказался впоследствии «парадной шпажонкой».

Взгляды Конрада на развивающееся классовое движение не изобличают в нем подлинного государственного мужа, а лишь выявляют обычную фигуру представителя буржуазного класса с монархическими тенденциями, с ненавистью смотрящую на происходившие уже тогда перегруппировки в классах. Но одному ли австрийскому начальнику генерального штаба были свойственны подобные взгляды? Они были таковыми же в генеральных штабах и на берегах Шпрее, Сены, а тем более на берегах Новы, где принимали ультрачерную окраску.

Какая-то новая, непонятная, но могучая сила, особенно после революции 1905 года в России, вырастала перед буржуазным миром, грозила ему схваткой не на живот, а на смерть. Поэтому вполне объяснимы те настойчивые доклады о вреде агитации классовой борьбы, которые непрерывно делались начальником австрийского генерального штаба, начиная со дня вступления его в эту должность.

Указывая не раз, что линии внутренней и внешней политики Дунайской империи тесно переплетаются, Конрад считал своей обязанностью подчеркнуть и итальянскую ирреденту, и русскую пропаганду в Галиции, и сербскую агитацию, которые шли из-за рубежа, находя плодотворную почву для роста в соседних областях Австро-Венгрии. Требуя решительных мер в борьбе с этой зарубежной агитацией, начальник генерального штаба в то же время отмечал, что неурядицы во внутренней политике монархии лишь осложняют внешнюю политику, придавая смелость врагом Австро-Венгрии, которых было немало. В этих видах, по мнению Конрада, радикальное лечение должно прежде всего коснуться внутреннего состояния страны.

Однако, хроническая внутренняя болезнь Дунайской империи заставила начальника генерального штаба изменить под конец этот взгляд, и 30 декабря 1912 года, после своего возвращения на пост начальника генерального штаба, Конрад) расценивая сложившуюся для монархии внешнюю обстановку, видит единственное спасение в войне с Сербией, в успешном исходе которой он не сомневается. Победоносная война, помимо улучшения внешней политики Австрии, повела бы к тому, что всяким зарубежным агитациям был бы положен предел, все внутренние силы монархии усилились бы и спаялись, в армию вернулся бы дух уверенности, экономическое положение Австро-Венгрии также окрепло бы и, наконец, могущество и авторитет династии как внутри, так и вне поднялся бы. Одним словом, все блага должны были последовать с разгромом Сербии, что и почитается первейшей необходимостью.

Нужно сказать, что это мышление начальника генерального штаба не являлось оригинальным, а было навеяно с берегов Шпрее. В своем частном письме от 14 сентября 1909 года Мольтке (младший), обсуждая политическое положение после боснийского кризиса 1908 года, писал: «Я твердо убежден, что если бы удалось ограничить войну только рамками войны Австрии против Сербии, то, при ее успешном завершении, монархия (Австро-Венгрия) окрепла бы внутренне, усилилась бы внешне и тогда было нелегко бы ей ставить препоны на Балканах». Изверившись во внутреннее исцеление государства, Конрад в 1912 году, вспомнив поучения своего Друга с берегов Шпрее, с отчаяния пришел к убеждению в их справедливости и пустился в авантюру, рекомендуя вступить на путь войны.

В список «вредителей» духа армии Конрадом была зачислена и пресса. Разжигая огонь национальной вражды вообще, выступая с проектами расширения рамок национальных армий, подрывая авторитет командного состава, изобличая его недостатки и промахи, ведя партийную агитацию, – пресса, по мнению начальника генерального штаба, нуждалась и в обуздании и в надлежащем направлении со стороны гражданской власти. Докладывая об этом не раз Францу-Иосифу, Конрад просил оказать соответствующее давление на печать.

Кроме того, последняя вызывала нарекания в широком разглашении сведений, составляющих военную тайну. Вопросы новых программ устройства армии начальником генерального штаба и военным министром иногда узнавались рацее из газет, чем доходили в обычном порядке. Изменение в дислокации войск, связанное с оперативными намерениями, военные игры, проводимые старшими войсковыми начальниками, и маневры находили широкое освещение в прессе, вызывая справедливые нарекания со стороны военного ведомства. Даже об уходе в 1911 году Конрада с должности начальника генерального штаба на должность армейского инспектора газеты опубликовали ранее, нежели это сделалось известно официальным путем.

Здесь мы должны остановиться еще на одном обстоятельстве. Пресса широко использовались не только «врагами» армии, но и самой армией. По приказанию Франца-Фердинанда, время от времени появлялись тенденциозные статьи, наполненные милитаризмом и призывавшие к необходимости вооружения. Подозревался в этом и генеральный штаб. Однако, Конрад свидетельствует нам, что он был далек от этого, и генеральный штаб, как таковой, не имел своей газеты. С этим можно согласиться лишь условно, так как попытки влияния на прессу со стороны генеральных штабов других армий доказаны, и едва ли австро-венгерский генеральный штаб был исключением.

Ведя борьбу за установление твердого политического настроения в армии, Конраду ближе всего приходилось сталкиваться с этим в Боснии и Герцеговине, где командующий войсками одновременно являлся и высшим гражданским лицом. Вплотную входя во внутреннюю политику этой области, особо чреватую всякими столкновениями на национальной почве, командующий войсками, подчиненный по гражданской линии общеимперскому министру финансов, по военной ставил обо всем в известность Конрада. Из донесений и личных докладов генерал-губернатора Боснии и Герцеговины начальник генерального штаба усматривал, насколько дух находящихся в этих областях войск подпадал под влияние жизни. В них начиналось разложение, и Конрад бил об этом тревогу. Затем и другие интересы обороны этих провинций гражданскими властями отодвигались на второй план, что не могло не беспокоить начальника австро-венгерского генерального штаба.

Выше мы уже отмечали, что барометр внутренней политики показывает те мероприятия, которые должны быть приняты в дислоцировании войск. Чисто военные требования обусловливали территориальный принцип дислоцирования, тогда как внутреннее состояние монархии говорило о другом. Конрад нам сообщает, что 20 ноября 1910 года при его докладе Францу-Фердинанду последний был очень озабочен внутренней борьбой в государстве и выдвинул принцип полной экстерриториальности в дислокации войск. Указав на революционные события в Португалии и на то, что армия является опорой династии, наследник предлагал перемещать полки: чехов поставить в Венгрии, венгров в немецких областях и т. д. Начальник генерального штаба согласился с этим, однако, только как с исключением и в ограниченных размерах, так как в противном случае мобилизация и сосредоточение армии были бы затруднены. На указание Франца-Фердинанда, что внешней войны не будет, Конрад счел своим долгом предупредить именно о тех опасностях, которые грозят стране извне со всех сторон. Не этим средством, по его мнению, нужно было оздоровлять внутреннее состояние государства.

Накануне мировой войны в своем мемуаре от 10 января 1914 года (мемуар за 1913 год) начальник генерального штаба, обрисовав тяжелое военное положение Австро-Венгрии в случае войны, намечал следующие линии для внутренней политики:

«а) создание лучших условий жизни для южных славян, румын и русин в составе монархии нежели те, кои существуют в соседних, родственных им государствах, с тем, чтобы б) всеми строжайшими мерами пресечь всякий ирредентизм и в) вести оживленную, работающую всеми средствами (школы, церкви, пресса, литература, обучение во время военной службы) и богато обеспеченную деньгами пропаганду в интересах монархии».

«Только в полном согласовании всех этих устремлении лежит залог успеха», – говорил начальник генерального штаба, выявляя тем свой основной взгляд на внутреннюю политику страны.

Уже по этому одному, если бы мы так подробно не останавливались на взглядах и действиях Конрада в области внутренней политики, можно судить, что брошенная им фраза о «принципиальном невмешательстве» была красивой фразой, уступкой традиции, и осталась той же фразой, совершенно далекой от жизни, которая тянула начальника генерального штаба на путь активных действий.

Берем на себя смелость заявить, что Конрад готов был вмешаться даже без «принципиальных» оговорок во внутреннюю жизнь страны, если бы только его власть так широко распространялась. Не будучи ответственным лицом перед представительными учреждениями страны, не входя в состав правительства, начальник генерального штаба мог только своими докладами: 1) констатировать тот или иной факт внутренней политики, вредно отражающийся на армии, и 2) предлагать те или иные мероприятия по оздоровлению страны под флагом необходимости этого в интересах армии.

Как мы не раз отмечали, такие доклады делались Францу-Иосифу, наследнику Францу-Фердинанду, министру иностранных дел, и соответствующие представления поступали к военному министру, в руках которого была сосредоточена текущая жизнь армии. В этом отношении Конраду приходилось действовать через вторые руки, что, по-видимому, и расценивалось им как «принципиальное» невмешательство во внутреннюю жизнь страны. Но за последней все же зорко наблюдало око начальника генерального штаба, фиксируя все, что грозило «единству» государства и «единству» армии.

Министр иностранных дел обвинял генеральный штаб в том, что из него пополняется так называемая «военная партия», ведущая свою собственную политику. Конрад решительно это отвергает, но, по всему сказанному выше, нет сомнения, что генеральный штаб далеко не был чужд внутренней политики страны и стремился оказывать на нее давление. Венгерские партии платили такой же монетой ненависти генеральному штабу, какой он расплачивался с венгерскими сепаратистами и стремлениями других отдельных национальностей к самоопределению. Пресса Дунайской монархии не упускала случая отметить все уродливые формы «мозга» габсбургской монархии, справедливо видя в нем оплот того средневековья, против которого и направлялась вся борьба на берегах Дуная.

До сих пор мы говорили о заботах, проявляемых генеральным штабом по созданию определенного политического настроения в армии. Попутно с этим им выявлялась необходимость укрепления в армии дисциплины, основанной на беспрекословном исполнении приказаний своего начальства солдатской массой армии. Однако, мы должны отметить, что Конрад был далек от так называемой «муштры», «дрилля», столь обычных в обиходе германской армии. Известный нам уже Крамон даже счел необходимым указать на этот «недостаток» начальника австро-венгерского генерального штаба, и с удовлетворением отмечает, что впоследствии бывший начальник генерального штаба изменил свое мнение, признав «муштру» необходимым атрибутом воспитания современного солдата, оценив в этом достоинства германских способов. Признавая необходимость строгой дисциплины в армии, Конрад исходил из других предпосылок: армия Габсбугов должна сохранить «единство», должна быть проникнута сознательным отношением к той великой задаче цементирования государства, к каковой она призвана, и важна не «муштра», а напряжение всех сил армии, необходимых для выполнения задачи. Если вспомним личные по этому поводу взгляды Конрада, то действительно должны отметить отсутствие в армии Габсбургов тупой муштры, царившей на берегах Шпрее. Армия Дунайской монархии имела крепкую дисциплину, которая, правда, сдала под тяжестью ударов мировой войны. По справедливости, нужно сказать, что спасенье было не в принятии «дрилля», ибо в 1918 году сдал и «дрилль», а в осознании армейской массой целей войны, которые были сначала туманны для нее, а затем просто враждебны ей.

Если, с одной стороны для создания «духа» армии Конрад требовал обязательного воспитания граждан до поступления в армию, то в последней дальнейшая работа над духом солдатской массы и внедрение в нее нужной дисциплины ложилось на командный состав.

Ясно, что работа последнего могла быть плодотворной только тогда, когда дух самого командного состава находился бы на должной высоте. В главе о состоянии австро-венгерской армии мы давали облик австрийского офицерства, и поэтому здесь не будем повторяться. Внутренняя борьба, происходившая в монархии, проникала, к глубокому сожалению начальника генерального штаба, и в толщу командного состава, особенно в состав резервных офицеров проникнутых сепаратизмом отдельных национальностей. «Носители» идеи монархии Габсбургов, по мнению Конрада, уже находились в состоянии разложения, и нужны были твердые и решительные меры, чтобы остановить этот процесс.

В тех же своих ежегодных докладах, а также и в текущих, Конрад неустанно выдвигает вопрос о командном составе. Желая сохранить в нем былые традиции офицера лагеря Валленштейна, с его товариществом солдатской армии, начальник генерального штаба ставит в порядок дня вопрос о пересмотре командного состава, о его «чистке», предлагая удалить из его среды порочные элементы, основывающие свое благополучие на материальных предпосылках, на карьеризме, и обратить особое внимание на политически неблагонадежных, зараженных духом социал-демократического учения.

Авторитет командного состава должен быть высок и в армии, и в государстве, поэтому всякие нападки прессы, а их было немало, должны быть, по мнению Конрада, решительно прекращены.

Необходимо также обратить внимание и на материальное благосостояние командного состава. Здесь начальником генерального штаба отдается предпочтение строевому командному составу перед чинами административной службы, довольно многочисленными в армии и стране. Как принцип – жалованье офицера не должно отставать от содержания чиновников других ведомств монархии.

Одним словом, начальником генерального штаба повторялись азбучные истины, но они шли от жизни. Да и в наше время они еще не всюду урегулированы и разрешены.

На этом мы закончим знакомство с влиянием генерального штаба в области внутренней политики страны. Беря за основание армию, Конрад считал своей обязанностью теми или иными путями вторгаться во внутреннюю жизнь страны. Правильно это было или нет – покажет дальнейшее наше рассуждение, равно как попытка выяснить, в каких размерах должно идти влияние генерального штаба в этой области, если мы признаем его необходимым.

Глава XI

«Поиск» в историю

Характер армии Великой Французской Революции. – Связь армии с народом. – Отрыв армии. – «Солдатская» армия Бонапарта. – Прусский ландвер. – Кадровая армия. – Упрек Людендорфа Клаузевицу. – Клаузевиц о воине и внутренней политике. – Мысли Мольтке (старшего) об армии и ее значении в государственной жизни страны, о милиции, значении воспитания в армии. – Энгельс о войне 1870-1871 г. и о прусской военной системе. – Людендорф о внутренней политике. – Мысли Людендорфа из «Воспоминаний» и труда «Ведение войны и политика». – Выводы Ферстера в книге «Шлиффен и мировая война». – Решительность старика Бернгарди. – Краусс о политике и войне. – Идеи Дюпюи.


Мы пока покинем австро-венгерский генеральный штаб и сделаем маленький поиск в область, именуемую историей. Правда, не всеми такой путь признается правильным и верным. Иные мыслители предпочитают ему собственные рассуждения, но мы более склонны почерпнуть знания из зеркала жизни, нежели из собственных переживаний.

Ранее наши поиски в историю не шли далее наполеоновской эпохи. На этот раз шагнем шире – в эпоху великой Французской Революции, ибо, как справедливо говорит А. Свечин в своей «Стратегии», – «уже с момента французской революции вопросы внутренней политики играют соответствующую роль в подготовке к войне». Конечно, не собираемся подробно останавливаться на этой эпохе военного искусства, а лишь затронем ее настолько, насколько нас интересует данный вопрос.

С падением старого режима постепенно пала его «солдатская» армия, и на сцену появились сначала добровольческие части, национальная гвардия, а затем и революционные армии Конвента. Последний покончил с обособленностью армии от народа и стремился воспитать ее в республиканско-демократическом духе, развив в ней широко политическую работу ознакомлением армии с важнейшими декретами, рассылкой прокламаций, газет, участием армии в общественных и военных клубах и т. д. Результатом этого было то, что «демократическая по своему составу и организации и воспитываемая в духе преданности делу революции армия сама становилась одной из надежнейших опор якобинского правительства. Конвент вышел победителем из гражданской войны именно потому, что армия была за него», пишет в «Новейшей истории Западной Европы» Н. Лукин, указывая далее, что «политическая работа в армии возлагалась на особых комиссаров, назначавшихся Конвентом из числа депутатов по три на армию».

Сравнивая армию Конвента с армиями союзников, Н. Лукин указывает: «французская армия рекрутировалась преимущественно из крестьян, ставших, благодаря революции, полными собственниками своей земли, увеличивших свое землевладение за счет национальных имуществ; затем – из рабочих и мелких ремесленников и отчасти буржуазии, не менее крестьян заинтересованной в сохранении завоеваний революции. Революционный дух армии и готовность принести все жертвы для спасения республики поддерживались всей социально-экономической политикой якобинцев, проводившейся в интересах городской и сельской демократии. Французский солдат жил и сражался бок о бок с офицером, им же избранным на командную должность, одинаково доступную для любого грамотного и способного рядового».

«Наконец, – заключает Н. Лукин, – только опиравшееся на народные массы революционное правительство могло мобилизовать для ведения войны огромные материальные ресурсы страны и организовать тыл для победы на фронте».

Но постепенно, с походами, армия отрывается от народа, в самой Франции к концу существования Конвента создалось неустойчивое равновесие общественных сил, и находившиеся во главе армии генералы начали играть крупную политическую роль. «В их руках была сила, которая становилась все более и более независимой от гражданского правительства. Этой силой – была армия», – пишет тот же Н. Лукин.

«Со времени гибели Якобинской республики», – продолжает он, – «настроение солдат резко изменилось. С победой контрреволюции в стране оборвалась связь между армией и демократическими организациями, прекратилась и революционно-демократическая пропаганда и агитация в войсках». В то время, как комиссары и генералы Конвента продолжали еще бороться с мародерством и всякого рода насилиями, Бонапарт, напротив, «всячески поощрял в солдатах самые грубые инстинкты, воспитывая армию в духе жажды славы и легкой добычи»… «Вместе с тем солдаты привыкали смотреть на себя как на нечто отдельное от нации, имеющее свои особые интересы, и с презрением относились к „шляпам“. Свое личное благополучие солдаты стали связывать не с торжеством и упрочением свободы и равенства в республике, а с личностью и судьбою того или иного победоносного генерала».

Таков был переход от революционной армии к армии Бонапарта, к армии «солдатского» типа. «Наполеон отнюдь не стремился к идеалу вооруженного народа», – пишет А. Свечин в своей «Истории военного искусства». «Ему даже желательно было изолировать армию от нации, образовать из армии особое государство в государстве, – продолжает А. Свечин, – крестьянин, насильно оторванный от земли, враждебно относившийся к воинской повинности, был совершенно переработан. Лагерь, казарма стали его родиной, понятие отечества стало олицетворяться Бонапартом, патриотизм переродился в шовинизм, стремление к славе и отличиям заглушило идею свободы».

«Солдатская» армия нуждалась в «солдатском счастье», и Наполеон всеми мерами стремился его создавать в оторванной от парода армии. Этот отрыв с каждым годом углублялся все более и более, но приближался закат «солдатского счастья».

Моральные силы армии надламывались. На внешних фронтах начались неудачи, а «в самой Франции, – пишет Н. Лукин, – наблюдалось истощение людьми и материальными ресурсами и рост недовольства среди буржуазии, разочаровавшейся в императоре после провала континентальной блокады, и крестьянства, озлобленного бесконечными наборами… После непрерывной 22-летней войны население обессиленной и обескровленной Франции жаждало мира. Высшие классы, раздраженные полным застоем в промышленности и торговле, падением государственной ренты с 87 до 50 и ?% и высоким учетным %, отказывали теперь правительству в своей поддержке. Истощились и материальные ресурсы: несмотря на удвоение налогов, в 1813 году поступления государственного казначейства составляли лишь 50% обычных».

Нам кажется, без особых пояснений видно, что одно «солдатское счастье» уже во времена Наполеона, при всем размахе его гения, не могло служить залогом победы. Отрыв армии от внутренней жизни страны, образование армии, как самостоятельного организма в государстве, не предвещало даже сто лет назад чего-либо хорошего.

Сама идея «солдатской» армии требовала се изолирования от жизни страны и в этом, конечно, Наполеоном принимались все меры. Суровый вообще во внутренней политике и в своем отношении к прессе, маленький капрал стремился сам, требуя того же от всех начальников, к созданию культа солдата, которого бы усыпляли в блаженстве казарма и слава боевых подвигов, но до которого не доходили бы печальные вести, несшиеся с родины.

Идея «солдатской» армии была усвоена и противниками корсиканца, хотя нужно немедленно отметить, что на развалинах этой армии императора французов в рядах его противников зарождалась новая кадровая армия, вырисовывалась идея вооруженного парода. Мы говорим про прусский ландвер, который был призван на войну с Наполеоном.

По понятным причинам мы не можем вдаваться подробно в историю ландвера и отсылаем к труду А. Свечина «История военного искусства», часть III. Дли нас важно сейчас указать, что призванный под ружье в минуту тяжелой необходимости прусский ландвер все же не отражал полностью идею вооруженного народа. Имея классовый командный состав, который являлся «цитаделью буржуазии», ландвер был формой милиции XIX века. Однако, даже при такой обеспеченной структуре для господствующих классов, ландвер – как система вооруженных сил, был взят под подозрение в своей политической благонадежности. «Прусский министр полиции Витгенштейн, – пишет А. Свечин, – находил, что вооружать народ это значит организовывать сопротивление авторитету власти, разорять финансы, даже наносить удар христианским принципам священного союза». Такое отношение к ландверу наблюдалось почти со всех сторон, и дальнейшими преобразованиями он был поставлен в такие рамки, что отнюдь не являл собою «народа».

Борьба с революционными вспышками в различных местах Европы в середине XIX столетия способствовала возрождению постоянной армии хотя кадровая ее система и почиталась необходимостью. Нет слов, что были приняты все меры, чтобы оградить армию от влияния «народа». Наполеоновские традиции и гром его побед были сильны в умах государственных людей Европы.

Таким образом, связь народа с армией, возникшая во времена Конвента, сошла со сцены во времена Наполеона, но получив поддержки и в прусском ландвере. Если слово «политика» еще имело смысл для большинства военных, то только во внешних своих очертаниях, но внутренняя жизнь страны была особой областью, которой мало интересовался военный ум. Для него страна должна быть спокойна, власть в ней крепка и государство обязано было давать все для армии.

Никто иной, как «сошедший с ума кадет» – Людендорф, бросает ныне в своем труде «Ведение войны и политика» военному поэту наполеоновской эпохи Клаузевицу упрек в том, что он «в своей книге „О войне“ говорит о политике и ведении войны. Однако, он при этом имеет в виду лишь внешнюю политику. Его мысли далеки от взаимодействия ведения войны с внутренней политикой или экономикой страны, хотя уже и в его, старые времена, такие вопросы возникали и говорили о себе».

Мы совсем не намерены в уста Клаузевица вкладывать современные идеи о внутренней политике и ведении войны, ибо он сын своего века. Но насколько справедливо замечание Людендорфа, что и во времена наполеоновской эпохи существовала связь между внутренней жизнью страны и войной, настолько же должны указать, что философ войны не прошел мимо этого фактора.

Именно, в своем труде «О войне» Клаузевиц говорит: «предполагается, конечно, что в политике согласованы и уравнены уже все внутренние интересы (курсив наш; Б. Ш.), потому что политика, сама по себе, ничто иное как поверенный, обязанный представлять и охранять интересы перед лицом других государств. Не место тут принимать в расчет, что она может принять направление ложное, служить преимущественно честолюбию, тщеславию и частным интересам правителей». «Итак, – заключает Клаузевиц, – подразумеваем тут, что политика есть представитель всех жителей государства и что, следовательно, военное искусство политике во всяком случае но указ».

Таким образом, если Клаузевиц требует «уравнения» всех внутренних интересов граждан государства, почитая это необходимостью для ведения войны, то, по справедливости, должны сказать, что мозги современных германских «полубогов» не поняли или не хотят понять своего философа войны. Правда, как известно, только ныне Людендорф постигает старательным изучением тайны политики, а вместе с ней и высшей стороны военного искусства. Вместо упрека Клаузевицу в не учете им социальных условий в ведении войны, мы бы посоветовали незадачливому полководцу былой германской империи вдуматься в слова философа войны, что «не место тут принимать в расчет, что она (политика) может принять направление ложное, служить преимущественно честолюбию, тщеславию»… Не найдет ли в них Людендорф приговора над своей деятельностью – он был произнесен 90 лет тому назад, а ныне мы слышим и читаем о нем, как о крупном промахе бывшего первого генерал-квартирмейстера. Был ли когда-нибудь Людендорф в своей политике «представителем всех жителей государства», приходило ли это когда-нибудь ему в голову. Мы категорически отрицаем это, да и сам Людендорф, ныне сознавая это, отмахивается от участия во внутренней жизни страны, руководство которой лежало, по его мнению, на Вильгельме и канцлере, о чем поговорим несколько ниже.

Мы не затрагиваем личной жизни Клаузевица, которая отличалась активностью во внутренней политике современной ему Германии и воссозданием на ее основах прусской армии. Не следует забывать, что идея вооруженного народа при Клаузевице только что возрождалась, а он сам находился под влиянием опыта наполеоновских войн.

Из них же черпал основы для своего учения и другой кумир прусского генерального штаба Мольтке (старший). «Никогда еще не удавалось создать новую стратегию, – пишет Шлихтинг в своем труде „Основы современной тактики и стратегии“, – исключительно за письменным столом, поэтому и теория Мольтке берет свое начало в опыте недавнего прошлого (война за освобождение)», т.е. из той войны, на арене которой выступал прусский ландвер. Считаем, что далеко небезинтересно будет ознакомиться со взглядами на внутреннюю политику и войну этого достославного начальника прусского генерального штаба, чтимого к тому же высоко и героем нашей повести Конрадом.

Великий «молчальник» прусского генерального штаба в своих «Военных поучениях» так наставлял последний: «Современные войны призывают к оружию целые народы; едва ли найдется хотя бы одна семья, на которую война не ложилась бы бременем».

«В наше время, таким образом, не одни кабинеты решают вопрос о войне и мире и руководят делами народа, а, напротив, во многих странах сами народы руководят кабинетами. Таким образом, в политику введен элемент, не поддающийся учету. В настоящее время приобрела влияние также и биржа, могущая призывать вооруженную силу для защиты своих интересов».

Начальник генерального штаба проникнут глубоко пацифистскими идеями и возвещает: «могущественное государство наряду с решением социальных задач внутренне утверждает свою мощь, авторитет и перевес вне своих границ не для того, чтобы притеснять соседей, а чтобы обеспечить мир с ними и способствовать сохранению мира между соседями».

«Но такая политика, – по мнению Мольтке, – может быть проведена при опоре на сильную армию, всегда готовую к войне. Если 6ы недоставало этого огромного махового колеса, то государственная машина остановилась бы, дипломатические ноты нашего министерства иностранных дел не имели бы надлежащею веса».

«Армия наша (германская) составляла фундамент, на котором можно было построить подобную политику… Конечно, печально, что суровая необходимость вынуждает народ приносить для содержания армии все большие и большие жертвы».

Доказав далее, что все затраты и жертвы на армию строго необходимы, Мольтке приходит к выводу, что «быть готовым к войне – это самое лучшее обеспечение мира. Со слабыми силами и наемными армиями эта цель не достигается; только на собственной силе зиждется судьба каждой нации».

В таком случае, если «армия – самое важное учреждение в стране, так как только благодаря ей могут существовать все остальные учреждения, всякая свобода – политическая и гражданская, все, что создано культурой, финансы и государство процветают и гибнут вместе с армией, то такая армия все же дает „вес и опору только до тех пор, пока она действительно в боевой готовности и способна вступить в бой, когда цель не может быть достигнута иначе“.

Останавливаясь на кадровой армии, Мольтке продолжает: «мы не должны допустить ослаблении внутренних достоинств армии, чтобы не превратить ее в милицию».

Доказывая на примерах банкротство милиции во время войны 1870 года, как системы вооруженных сил, начальник германского генерального штаба останавливается и на опыте французской революции, о котором мы говорили выше. «После революции, – пишет Мольтке, – принялись, конечно, сейчас же за роспуск ненавистной армии: сама нация должна была защищать свободу, и патриотизм должен был заменить дисциплину, а порыв и численность – военное образование». Указывая на всю необоснованность подобных надежд, Мольтке приходит к выводу, что «только после 30-летнего горького опыта французы пришли к сознанию, что не армию следует включить в милицию, а добровольцев в армию».

Переходя к войне 1870-71 г.г. Мольтке также видит превосходство «обученного и храброго отряда войск» (германских перед французской милицией) и заключает: «вооруженная толпа еще не составляет армии, и вводить ее в бой является варварством, кроме того, „вооружая нацию, мы одновременно с хорошими элементами вооружаем и дурные; в каждой нации имеются те и другие“. „Легко раздать ружья, но не так легко получить их обратно“ – резюмирует начальник генерального штаба.

Пугая Парижской Коммуной, Мольтке говорит: вероятно и у нас найдутся элементы, вроде тех, которые после войны захвати или власть в Париже… Сохрани бог, чтобы мы когда-либо дали им оружие в руки» «Итак, доблесть, которой проникнута наша армия, не должна быт. поколеблена. Ни одна нация до сих пор, во всем своем составе не получила такого воспитания, как наша, благодаря всеобщей воинской повинности. Нелегкая задача сделать из новобранца солдата, т.е. человека, не только упражняющегося в маршировке и караульной службе, но который, основательно зная свое сложное оружие и будучи вполне уверен в нем, должен уметь самостоятельно действовать даже при самых тяжелых обстоятельствах, – приготовить солдата, умеющего повиноваться и повелевать, ибо последний рядовой становится начальником, когда он ставится на пост или ведет патруль. Все это не так легко, как это, может быть, представляется за письменным столом».

«У нас, – продолжает Мольтке, – главная забота не о техническом образовании войск, п скорее о выработке и укреплении нравственных качеств, – о военном воспитании юноши. Этого нельзя достигнуть муштрою, это должно впитаться в плоть и кровь».

«В самом деле, справедливость требует отметить, что военная служба не представляет ежедневной, видимой, продуктивной работы, – но она имеет целью безопасность государства, без которой всякая продуктивная работа становится невозможной, и этого она достигает. Она представляет собою школу для подрастающих поколений в смысле порядка, исполнительности, чистоплотности, повиновения и верности – качеств, не пропадающих даром для позднейшей продуктивной работы».

«Говорят, – пишет Мольтке, – что школьный учитель выиграл наши сражения. Одно знание, однако, не доводит еще человека до той высоты, когда он готов пожертвовать жизнью ради идеи, во имя выполнения своего долга, чести и родины; эта цель достигается – его воспитанием».

«Не ученый выиграл наши сражения, а воспитатель, т.е. военное сословие, давшее нации физическую силу, духовную бодрость, любовь к родине и мужество. Итак, мы не можем обойтись без армии ни во внутренней политике – в целях воспитании нации, ни тем более во внешней – для защиты родины». (Курсив всюду наш; Б. Ш.).

«Армия, – заканчивает Мольтке, – не может быть временным учреждением, се нельзя импровизировать в течение недель или месяцев; ее необходимо воспитывать в течение ряда лет и поколений, ибо военная организация должна покоиться на устойчивости и возможной ее продолжительности».

«Сила же Германии, – по мнению начальника генерального штаба, – заключается, по существу, в однородности обитателей».

Мы позволили себе так долго задержаться на изложении мыслей Мольтке, так как: 1) они дают нам представление о взглядах германского генерального штаба на внутреннюю политику и армию и 2) эти мысли считались заповедью и для начальников генеральных штабов иных армий Европы.

Злоупотребляя вниманием читающего эти страницы, мы продолжим наши рассуждения по поводу взглядов, изложенных начальником германского генерального штаба.

Итак, мы слышали, что начальник прусского генерального штаба полон идеей вооруженного народа, как того требует современный характер войны. Он же считает армию опорой для поддержания мира и необходимейшим и важнейшим учреждением в государстве. Более того, армия, – военное сословие, воспитательница нации и носительница побед, одержанных Пруссией в 1866 и 1870-71 г.г. Всякие сказки о школьном учителе, подготовившем эти победы, должны быть откинуты раз навсегда. Армия должна быть боеспособной, но прежде всего послушной власти и обеспечена от «худших» элементов, которым «сохрани бог» давать оружие в руки. Наконец, «мы не можем обойтись без армии… Во внутренней политике – в целях воспитания нации», – так возвещает нам Мольтке (старший).

Нами только что приводились суждения Клаузевица о внутренней политике, и мы должны указать, что они далеки от взглядов его соотечественника в мундире прусского генерального штаба. Насколько философ войны признавал, что внутренние интересы граждан должны быть уравнены и сама политика не что иное, как поверенный всех граждан, настолько Мольтке становится на противоположную точку зрения, и в армии видит лишь оружие «лучших» элементов в германской нации, т.е., иными словами, ее буржуазных классов и благонамеренных крестьян. К структуру армии вкладывается внутреннее соотношение классов страны, и армия должна выступить в роли воспитательницы нации. В критике армий Конвента и Парижской Коммуны Мольтке ярко выявил свое предпочтение армии, хотя и с кадровыми основами, но по-прежнему долженствовавшей сохранить в себе черты «солдатской» армии Наполеона.

В наше намерение никогда не входило заниматься открытием «Америк», ибо они давно почитаются открытыми. Поэтому мы поступили бы нечестно, если бы занялись собственной критикой рассуждений Мольтке, когда за нас это выполнено неизмеримо более дельным пером Энгельса, к тому же современником начальника германского генерального штаба.

Будучи «величайшим знатоком той политики, которой военное дело, в последнем счете, подчинено», и в то же время «понимая глубоко самостоятельный характер военного дела – с его внутренними техникой, структурой, методами, традициями и предрассудками», Энгельс в своих «Статьях о войне 1870-71 г.г.» подверг критике суждения прусского генерального штаба, приведенные нами выше.

«Справедливую» политику Германии Энгельс определяет как продукт «нового немецкого шовинизма», а не стремление правительства Вильгельма к укреплению мира в Европе.

Указав на жесткую необходимость для Пруссии после разгрома в 1806– 1807 г.г, принять короткие сроки службы в армии для накопления «больших батальонов», Энгельс говорит, что после 1813 года «этот же принцип краткосрочной действительной службы и долговременного пребывания в запасе был разработан полнее и помимо этого приведен в гармонию с необходимостью иметь абсолютную монархию. Людей оставляли на действительной военной службе от двух до трех дет не только для того, чтобы обучить военному делу, но и для того, чтобы приучить к безусловному повиновению».

«Вот в чем слабое место прусской системы. Она должна примирить две различных и, в конце концов, несовместимых цели. С одной стороны, она претендует на то, чтобы каждый физически здоровый человек был солдатом, на то, чтобы иметь настоящую армию, единственная цель которой стать школой, в которой граждане обучаются употреблению оружия, школой, являющейся ядром, вокруг которого они сосредоточиваются во время атаки извне. Эта система кажется чисто оборонительной, но, с другой стороны, та же армия представляет собою вооруженную опору, главную поддержку quasi – абсолютного правительства; для этой цели школа военного искусства для граждан должна быть изменена в школу абсолютного подчинения начальникам, в школу роялистских чувств. Этого можно достичь только посредством длительной службы. Вот тут несовместимость становится очевидной. Оборонительная иностранная политика требует обучения большого числа людей в течение небольшого периода времени, так, чтобы иметь большое число солдат в запасе на случай нападения извне; внутренняя же политика требует обучения ограниченного числа людей в течение более длительного периода времени, так, чтобы иметь надежную армию в случае внутреннего восстания. Quasi – абсолютная монархия избрала промежуточный путь. Она оставляла людей целые три года на действительной военной службе и ограничивала число рекрутов согласно своим финансовым средствам. На самом деле не существовало всеобщей воинской повинности (курсив наш; Б. Ш.), она была заменена принудительным набором, единственным отличием которого от набора других стран является его большая суровость… и в то же время то, что первоначально было народом, вооруженным для самозащиты, превращается теперь в послушную армию, готовую для нападения, в орудие политики правительства».

Показывая, что война 1870-71 г.г. не захватила внутреннюю жизнь страны, Энгельс говорит, «что превращение граждан в солдат шло в таком размере, которого не знали никакие государства, кроме Германии, но если те же самые писатели посмотрят на Германию в настоящее время (во время войны; Б. Ш.) после того, как свыше миллиона человек было оторвано от гражданской жизни, они увидят; что фабрики работают, урожай убран, лавки и конторы открыты. Производство хоть и прекращено, но прекращено из-за отсутствия заказов, а не благодаря отсутствию рабочих рук, на улицах же видно очень много здоровых парней, столь же годных для ношения оружия, как и те солдаты, которые ушли воевать во Францию». Затем, на основании статистических данных, Энгельс доказывает, что прусское правительство не исчерпывало всего ежегодного контингента, годного в армию, и что хотя последняя, по словам генерального штаба, «ничто иное, как школа, в которой вся нация подготовляется к войне», «а все же только небольшой процент населения проходит через эту школу», заканчивает Энгельс.

Причину этого он видит в том, что «требования династии, с одной стороны, положение финансов – с другой, повлияли на ограничение числа рекрутов. Армия оставалась послушным оружием для целей абсолютизма у себя на родине, для войн правительства за границей; но нельзя сказать, чтобы вся сила нации была. использована для ее защиты».

«Вооруженная нация, таким образом, является просто блефом, – говорит в другом месте Энгельс и объясняет: „до тех пор, пока держится наследственная политика, необходимо иметь армию, являющуюся послушным орудием прусской династии и правительства… и фраза вооруженная нация“ скрывает под собой создание большой армии для проведения политики за границей и для поддержания реакции внутри страны. „Вооруженная нация“ не была бы хорошим орудием для работы Бисмарка».

Являясь сторонником действительного применения принципа всеобщей воинской повинности, Энгельс пишет, что «как прусский ландвер был шагом вперед по сравнению с французской кадровой системой, так как он уменьшал срок службы и увеличивал число людей, способных защищать свою родину, – так и новая система всеобщей воинской повинности будет прогрессом по отношению к прусской системе». Задаваясь вопросом, может ли Пруссия применить всецело идею вооруженного народа, Энгельс отвечает: «конечно, да, но тогда она перестанет быть теперешней Пруссией. Она выиграет в силе обороны и потеряет в силе нападения; у нее будет больше солдат) но они не будут так годны для нападения в начале войны; она должна будет отказаться от мысли о завоевании, что же касается ее теперешней внутренней политики, то она была бы подвергнута серьезной опасности».

Как известно, ради последней ни Бисмарк, ни Мольтке не могли пойти на вооружение всех элементов немецкой нации, начальник генерального штаба некоторые из них совершенно исключал из числа военнообязанных граждан.

Лучшего разбора суждений Мольтке, чем приведенный, вполне исчерпывающий анализ, сделанный Энгельсом, едва ли можно найти. Он с полной очевидностью вскрывает завоевательные стремления начальника генерального штаба во внешней политике и стремление иметь армию – воспитательницу в интересах лишь господствующих классов с удалением «худших» элементов, т.е. политически неблагонадежных слоев населения.

Начавшееся уже со времени Мольтке рабочее движение в Германии озабочивало его, но «военное сословие» обязано было воспитать для будущей войны прошедших через ряды армии граждан в духе повиновения династии и правительству.

Бисмарк крепко держал в своих руках дела внутренней политики, и поэтому начальник генерального штаба избегал особенно вторгаться в нее, да и сам «железный канцлер» не позволял туда протягивать рук.

Однако, как мы видели в предшествовавших главах, еще при жизни Мольтке (старшего) его помощники – «полубоги» из генерального штаба, при высоком покровительстве сначала принца, а потом императора Вильгельма II, перешли в наступление против внутренней и внешней политики канцлера. Мы не будем далее вдаваться в перипетии этой борьбы. Отметим лишь, что, свалив Бисмарка, по его следам последовали и они, ибо «политика – не поле сражения». Если на последнем они были мастера своего дела, то в политике оказались битыми развитием тех производительных сил, кои накоплялись и развивались в Германии, пугая так Мольтке (старшего).

«Полубоги» на официальных канцлерских местах и в качестве негласных руководителей внутренней жизни страны но хотели менять внутренней политики и, становясь во внешней на путь завоеваний, по анализу Энгельса, должны были требовать развития постоянной армии. Этот путь и был ими избран. Знакомый уже нам военный министр Верди был ходатаем по увеличению военных кредитов.

В своих «Воспоминаниях» Бисмарк приводит свой разговор с Вильгельмом об увеличении военных кредитов. «А военные кредиты вы еще проведете в рейхстаге?» – спросил его Вильгельм, когда канцлер в 1890 году поднимал вопрос о своей отставке. «Я ответил, – продолжает Бисмарк, – хотя и не знал испрашиваемой суммы, что буду охотно содействовать их проведению. Вопрос о социалистах был для меня важнее, чем военный, так как мы были достаточно сильны вплоть до артиллерии и офицеров… Я не считал своей обязанностью бороться в первую очередь за широкие планы, которые nomine короля или Верди провозглашались „не терпящими отлагательства“. Испрашиваемые 117 миллионов вызывали прежде всего на бой министра финансов, затем союзные правительства и, наконец, рейхстаг. Для меня, ведущего арьергардный бой, вопрос о социалистах был важнее, чем проект, внесенный Верди, и даже по существу это было так».

Бисмарк с головой ушел в борьбу с социал-демократами, и для него «вопрос об армии не являлся достаточным основанием для разрыва с рейхстагом». Внутренняя политика канцлера выдерживала серьезные бои, требовала починок, что было совершенно непонятно «полубогам» генерального штаба, как не понимает это ныне сверженный «бог» Людендорф.

Под влиянием высказанных Крауссом в его труде «Причины наших поражений» мыслей о связи внутренней политики и войны, Людендорф в 1922 году выпустил книгу «Ведение войны и политика». Мы уже отчасти говорили о ней, а теперь немного подробнее остановимся на ее разборе, учтя также откровение Людендорфа о внутренней политике, сделанное им в своих «Воспоминаниях».

С них мы и обязаны начать, так как его «Ведение войны и политика» появляется после изучения кое-каких политических трудов, правда подобранных однобоко.

Мы знакомы с политической подготовкой самого Людендорфа до войны, когда он политическими партиями не интересовался и политику считал делом лиц гражданских. Оказывается, он не был и царедворцем, и «наполеоновские планы всего мира меня не занимали» – ныне заявляет он нам.

Одним словом, бывший первый генерал-квартирмейстер оказывался вне политики, но только учитывал ее. «Как и всегда, – говорит он – я стоял… на той точке зрения, что установление основ политики относится к компетенции имперского канцлера, лишь бы они не противоречили требованиям военной безопасности», и… «во всех наших мероприятиях мы исходили исключительно из военных требований» (курсив наш; Б. Ш.).

Оказывается, что по делам внутренней политики пи император, ни канцлер даже не разговаривали с Гинденбургом-Людендорфом и: «я (Людендорф) и не стремился к подобным беседам, так как был очень далек от внутренней политики» (курсив наш; Б. Ш.).

Но вот: «моим убеждением всегда было, что народ и армия представляют одно тело и душу и, следовательно, армия не могла надолго оставаться здоровой, если была больна страна». В этих видах со стороны Людендорфа сначала окольными, а затем прямыми путями начинается вторжение во внутреннюю политику, к Историческому руководству Германии не хватало сильно? руки, которая властно правила бы страной», – заявляет Людендорф и «чтобы победить на поле сражения, верховное командование нуждалось в сотрудничество государственного человека, это становилось мне все яснее, по мере того, как я входил в свою должность и шире разбирался в обстановке» (курсив наш; Б. Ш.).

Началась атака против канцлера Бетмана и последний, в свое время в угоду внутренней политике сваливший Фалькенгайна и призвавший Гинденбурга-Людендорфа, пал по требованию последних.

Считаем излишним распространяться о вмешательстве Людендорфа во внутреннюю жизнь Германии, т. к., по своей наивности, он сам заявляет, что как-то нечаянно выходило, что все обращались к нему, а по мемуарам Эрцбергера Людендорф «оставался почта неограниченным властителем Германии и частью сам решал политические вопросы, частью существенно влиял на их решение» (курсив наш; Б. Ш.)

Мы можем согласиться с Людендорфом, что действительно в Германии не оказалось Бисмарка, который быстро покончил бы с «неограниченной властью» генерального штаба во время войны.

Оглянувшись на пройденный путь, Людендорф, вдохновляемый Крауссом, обогатил литературу целой книгой о ведении войны и политики.

Нами выше было отмечено, что, по его мнению, Клаузевиц оказался недальновидным человеком, не предусмотрев влияния внутренней политики на ведение войны. Людендорф спешит заполнить пробел и внести ясность в этот вопрос. Свое исследование он начинает со времен Фридриха II, используя его главным образом, как аргумент в защиту стратегии уничтожения, которая была догмой самого Людендорфа.

Переходя затем к временам Бисмарка и Мольтке, бывший «властитель» Германии приходит к заключению, что канцлер считал войну внешней политикой, но только другими средствами, а во внутренней жизни Германии направлял все силы на консолидацию нации и борьбу с развивающимся социальным движением. Людендорф приписывает успех внутренней политики Бисмарка тому, что он, опираясь на большинство рейхстага, вел его за собой.

Выше нами было показано, что действительно Бисмарк весь центр тяжести в последние годы своего канцлерства перенес на внутреннюю политику, по едва ли имел в этом успех. Германия стояла на пороге ломки своей внутренней жизни, так как производительные силы переросли ее национальную оболочку.

Политика консолидации Бисмарка не могла побороть нарастающего возмущения рабочих Германии и, как писал 7 января 1888 года Энгельс Зорге, «толпами гнала в наши объятия рабочие и мещанские массы», почему для развития революции Энгельс считал нежелательным «всеобщую войну». Для Людендорфа, конечно, непонятна эта точка зрения, ибо во «всеобщей войне» он видел завершение всей мирной деятельности Германии.

С уходом Бисмарка, по мнению Людендорфа, началось распыление Германии: со стороны правительства видно заигрывание с левым крылом рейхстага, которое с каждым годом все более и более укреплялось. Ныне рейхстаг руководил правительством, а не наоборот, как это было при Бисмарке. В среде руководящих кругов и партийных вождей рейхстага преобладали интернациональные и пацифистские стремления, которыми оказался зараженным и канцлер Бетман-Гольвег, не веривший в политику «силы» и «лихорадку вооружений».

Одним словом, «нация» разлипалась никем иным, как правительством, не желавшим увеличивать армию.

«Сам» Людендорф был горячим сторонником усиления армии, автором доклада 1912 года и, наконец, страдательным лицом. Однако, мы должны указать, что плача над разложением нации, а за ней и армии, Людендорф для оздоровления последней избрал снова путь, который был предсказан Энгельсом, и армия, увеличиваясь в числе, отнюдь не являлась отражением народа, а политика не была «поверенным» «всех граждан Германии». «Отсутствие политического чутья и сильной воли у канцлера в области развития вооруженных сил является печальным событием в Германии перед мировой войной. Оно показывает слабость правительства во внутренней политике, благодаря чему, к сожалению, вопросы обороны не составили у нас главную часть внутренней политики. Оно есть не что иное, как печальное следствие интернационально-пацифистских настроений главы правительства канцлера Бетман-Гольвега» Одним словом, времена Бисмарка канули в вечность. «Немецкой народ шел по наклонной плоскости и опускался все ниже и ниже. Дух народа не был подготовлен к грядущим событиям». Таковы итоги Людендорфа о состоянии Германии перед войной.

«Внутренняя связь между политикой и ведением войны и, наоборот, во всех областях так глубока и всео6ъемлюща, что их проявление нужно рассматривать как общие действия» пишет Людендорф.

Исследовав далее эту связь на протяжение всей войны Людендорф дает следующий рецепт для германского народа. «Не „неистовый милитарист“ говорит здесь, но человек, которому судьба, помимо его воли, ходом истории более, чем другим, дала урок и который, как строгую необходимость, видит в том, чтобы народ и его вождь ясно себе представляли взаимную связь политики и ведения войны и познали существ» последней. Это познание куда полезней, чем вера в различные обещания. Работа неблагодарная. Короче говоря, «народ сам должен познать сущность войны». «Только тогда мы поможем сами себе, только в этом случае мы не последуем за фальшивыми вождями, как перед мировой войной, и не преклоним колена перед золотым тельцом, как это делается в последние годы». Народ выражает свою волю через вождя, который должен быть обязательно немцем, полным силы, любви к отечеству и это ставить выше собственного «я», должен нести только личную ответственность «перед богом, народом и собственной совестью».

Так думал Людендорф в 1921 году, а в следующем 1923, как всем известно, сделал попытку стать таким вождем, но потерпел неудачу.

Людендорф не одинок в своих выводах. Ферстер в своем труде «Граф Шлиффен и мировая война», говоря об организации управления войной, указывает: «Нельзя сказать, чтобы в войнах Вильгельма I не обошлось дело без трений и столкновений между монархом, политическим и военным руководством. Они достаточно известны, но также известно, что они были счастливо ликвидированы и никогда не оказывали влияния на окончательный успех. Гений Бисмарка сумел, несмотря на случившееся сопротивление своего короля и начальника генерального штаба, отстоять и осуществить принцип, что при ведении войны соображения стратегического порядка должны подчиняться соображениям военной политики. „Ибо политика родит войну, она является мозгом, война же только ее средство, а не наоборот“, как говорит Клаузевиц».

«Немцы пытались в мировую войну, – продолжает Ферстер, – с внешней стороны разрешить проблему полководчества по типу предложенного Шлиффеном триумвирата из монарха, главы правительства и начальника генерального штаба. Однако, в политическом и военном руководстве единство мысли и действия отсутствовало, его уже не было задолго до начала войны. Младший Мольтке делал серьезные попытки осуществить это единство еще в мирное время, но безрезультатно: по нашему, основанному на фактах убеждению, вина в этом в первую очередь лежала на главе правительства».

«Недостаток взаимодействия между ответственными политическими и военными руководителями Германии в годы, предшествующие войне, оказался чреват последствиями и особенно резко дал себя знать в мировую войну. Еще хуже то, что с самого начала войны делались все новые и новые ошибки в этом смысле. К тому же в немецком триумвирате 1914 – август 1916 г. ни один из членов „комитата, долженствовавшего ныне заменить полководца“, „не получил ни капли елея Самуила“.

«Положение изменилось, – продолжает Ферстер, – лишь после вступления в этот „комитет“ Гинденбурга и Людендорфа. Не важно, что он стал четырехголовым – Гинденбург и Людендорф олицетворяли собой единство мысли, волю и единство цели, И все же на практике оказалось, что недостаточно, как это думал Шлиффен, если один из членов комитета одарен искрой божьей. Не было главы правительства типа Бисмарка, способного руководить народом, ставить и проводить ясные цели внешней политики. Не было государственного человека, согласного с верховным командованием в условиях необходимости победы».

«Зависимость между политикой и стратегией, – продолжает Ферстер, – в мировую войну оказалось гораздо многостороннее, чем это было раньше. Решающую роль играли вопросы внутренней и экономической политики. В этом отношении связь между политикой и стратегией иная, чем это было сказано в вышеприведенном определении Клаузевица. Глава правительства является уже помощником верховного командования, и на нем лежит обязанность оказывать верховному командованию самую широкую материальную, интеллектуальную и моральную помощь. И эту задачу политические руководители государства выполнили далеко не в полном объеме. Методы, применявшиеся ими в некоторых вопросах внутренней политики, шли во вред стратегии, и, несмотря на все старания верховного командования, последнему не удалось изменить это».

Перевертывая Клаузевица наизнанку, затуманенные неудачами мозги германских «полубогов» наших дней ищут спасения в военной силе. Бернгарди в труде «О войне будущего» пишет: «во внутренней политике точно также нельзя предаваться никаким иллюзиям. Надо точно знать, чего вы можете ждать от своего народа и что превосходит его силы. Нужно сознавать совершенно отчетливо, что большая масса никогда не представляет благо целого во всех его последствиях, хотя и способна на временное воодушевление во имя идеальных целей, но она никогда не в силах сохранить его с сознательным упорством; она еще может принести известную жертву, но вообще-то она имеет в виду только личные материальные выгоды. Тот государственный муж, который имеет в виду общее благо, не будет понят массой, и он должен поэтому при некоторых обстоятельствах прибегать к насильственным мерам, чтобы осуществить свою волю… Политический руководитель обязан поэтому иметь мужество при известных обстоятельствах беспощадно выступить против собственною народа». (Курсив наш; Б. Ш.)

Чтобы покончить с взглядами бывших корифеев генерального штаба на внутреннюю политику и войну, мы должны выслушать известного нам уже Краусса, вдохновителя Людендорфа.

«Политика – война – одни и те же боевые действия, в которых война является крайностью, высшим напряжением сил», – пишет Краусс в «Причинах наших поражений».

«Война, как высшая ступень напряжения сил единого боевого действия политики – войны требует всеобъемлющего использования всех государственных сил и средств. Все: внешняя и внутренняя политика, финансы, земледелие, торговля, добывающая промышленность, индустрия, народное хозяйство – все должно быть объединено в управлении и подчинено ведению войны».

«Эта совместная работа должна производиться не в последние минуты перед началом войны. Она должна быть подготовлена в долгое мирное время. Эта работа требует от всех людей, призванных на высокие посты, помимо сознания всей серьезности войны, также подчинения своей деятельности интересам войны».

«Высокое понимание военных явлений и совместная работа с командованием является законом войны. Неясность, разница во взглядах и расхождение в суждениях не должны иметь места».

«Наилучшим образом должна быть подготовлена война в области внутренней политики. Армия и флот, само собою разумеется, должны быть в постоянной готовности к войне; чем ближе война, тем более должно быть усиление вооруженной силы народа. Все внутренние недостатки должны быть устранены; только народ, о6ъединенный в стремлении к высшему, к достижению своего будущего, может вступить с полным напряжением сил в решительный бой. В виду этого политика должна своевременно устранить и вырвать с корнем все то, что мешает такой борьбе. Внутренняя борьба, не исключая и борьбы политических партий, только ослабляет силу сопротивления народа, самоуничтожает ее».

«Сильная политика проводится только полным сил государством. Сила и мощь государства основывается на его внутренних соотношениях. Только то государство, которое организовано внутри себя и обладает твердо сложившимися соотношениями, может, считаться сильным и вести такую же военную политику». (Курсив наш; Б. Ш.).

На этом мы кончаем наш «поиск» в историю. Не будем возражать, что он может быть однобок, что мы захватили главным образом лишь германский генеральный штаб и не заглянули в остальные страны Европы, где, весьма вероятно, были иные взгляды и думы о связи стратегии с внутренней политикой. Мы сознательно этого не делали и потому озаглавили настоящую главу именно «поиском», а не длительным путешествием по анналам. Побуждениями к тому были: наиболее устойчивые взгляды германской военной мысли, родство ее с исследуемым нами австро-венгерским генеральным штабом и, наконец, в сущности и те обстоятельства, что в иных странах военная мысль направлялась тем же руслом, что и в реке Шпрее.

Бывали и исключения. Так, А. Свечин в своей «Стратегии» приводит нам мысли французского майора генерального штаба Дюпюи, который, основываясь на истории Конвента и его армии, что нами изложено выше, предлагал уже в 1912 году «единоначалие» заменить «сотрудничеством» «лиц, делегированных политическою властью с тем, чтобы они жили в непосредственном контакте с начальниками и солдатами»,

Мысли этого «выдающегося передового военного теоретика», конечно, не были признаны не только за границей, но и в самой Франции, и перед нами прошли «бревете» республики, которые не только не собирались признавать подобное «сотрудничество», но полагали возможным сослать само правительство… в колонии!

А. Свечин, вспоминая Дюпюи, приходит к выводу, что «единоначалие, так уместное в низших и средних командных инстанциях, неосуществимо ныне в верхах руководства войной».

Находясь в «поиске», мы сосредоточили внимание лишь на общем влиянии внутренней политики на армию и военное дело и почти не касались таких вопросов как дисциплина, положение командного состава, отношение к прессе – вопросов бесспорно важных, но историческое освещение которых завело бы нас очень далеко и утомило бы читателя.

Мы и так злоупотребили его вниманием, заставив выслушивать поучения теней прошлого, избрали способ знакомства с историей, который ныне в нашей литературе почитается устарелый. Но мы честно во введении предупреждали, что никогда не собирались открывать Америки и похищать у Колумба его славу.

Нас более волнует следующая наша глава, в которой мы повинны «размышлять» над идеями героя нашей повести – Конрада. Не скроем, что и мы, подобно начальнику австрийского генерального штаба, не получили законченного политического образования и также «учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Поэтому наши воззрения в области политики могут быть не только ошибочными, но и детскими… и здесь мы лишь пробуем свои силы…

Глава XII

Внутренняя политика и генеральный штаб

Экономика и политика. – Учет генеральным штабом влияния экономики на политику. – Внешняя и внутренняя политика, их соотношение между собой и экономикой. – Война – производное экономики. – Внутренняя политика определяет характер войны – мысли Ленина. – Война подытоживает внутреннюю политику. – Армия – отражение государственности. – Политическое лицо армии и внутренняя политика. – Мысли Конрада о политической подготовке военнообязанных до поступления в армию. – Национальный вопрос и армия. – Социальное движение и армия. – Пресса и генеральный штаб. – политическая работа в армии. – Единая политика в армии и в стране. – Особые политические органы в армии. – Роль командного состава в политической работе в армии и требования, предъявляемые к командному составу. – Дисциплина. – Дислоцирование армии. – Роль генерального штаба во внутренней политике государства. – «Принципиальное невмешательство» генерального штаба во внутреннюю политику и его изнанка. – «Национальные советы обороны» и их роль в ведении войны. – Генеральный штаб получает ориентировку во внутренней политике от государственного органа, подготовляющего и ведущего войну. – Роль особого политического органа в армии. – Генеральный штаб и пресса. – И. П. Лебедев и А. Свечин о значении внутренней политики в подготовке к войне. – Пророчество Блиоха о причинах прекращения мировой войны.


К одной из глав мы бросили обвинение генеральному штабу в том, что им неясно понимался фундамент «политики» и таковым признавались чувства, идеи и т. п. данные, являвшиеся производными от чего-то «первичного», исчезавшего из круга понимания «полубогов».

«В зависимости от характера производительных средств изменяются и общественные отношения производителей друг к Другу, изменяются отношения их совместной деятельности и их участия во всем ходе производства» говорит Маркс. «Общественные отношения производителей, – продолжает он, – меняются, следовательно, с изменением и развитием материальных средств производства, т.е. производительных сил. Отношения производства в их совокупности образуют то, что называется общественными отношениями, обществом и при том обществом, находящимся на определенной исторической ступени развития, – обществом с определенным характером».

В другом месте Маркс указывает, что «в общественном производстве своей жизни люди наталкиваются на известные необходимые, от их воли независящие отношения – отношения производства, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих отношений производства составляет экономическую структуру общества, реальную основу, на которой возвышается юридическая и политическая надстройка».

«Правовые и политические учреждения складываются на почве фактических отношений людей в общественном процессе производства» – делает вывод Маркс.

Развивая его ученье, Плеханов дает нам следующую ориентировку. «Всякая данная ступень развития производительных сил, – говорит он, – необходимо ведет за собой определенную группировку людей в общественном производительном процессе, т.е. определенные отношения производства, т.е. определенную структуру всего общества. А раз дана структура общества, не трудно понять, что се характер отразится вообще на всей психологии люден, на всех их привычках, нравах, чувствах, взглядах, стремлениях и идеалах. Привычки, нравы, взгляды, стремления и идеалы необходимо должны приспособиться к образу жизни людей, к их способу добывания себе пропитания. Психология общества всегда целесообразна по отношению к экономии, всегда соответствует ей, всегда определяется ею».

В другом месте Плеханов учит, что «данным состоянием производительных сил обусловливаются внутренние отношения данного общества. Но ведь этим же состоянием обусловливаются и внешние его отношения к другим обществам. На почве этих отношений у общества являются новые нужды, для удовлетворения которых вырастают новые органы. При поверхностном взгляде на дело взаимные отношения отдельных обществ представляются, как ряд „политических“ действий, не имеющих прямого отношения к экономии. В действительности, в основе междуобщественных отношений лежит именно экономия, определяющая собою как действительные (а не внешние только) поводы к междуплеменным и международным отношениям, так и их результат. Каждой ступени в развитии производительных сил, – заключает Плеханов, – соответствует своя система вооружения, своя военная тактика, своя дипломатия, свое международное право».

Позволили себе напомнить это учение об «экономии», как «первичном» в отношении единичных личностей и целых обществ, дабы читающий наш труд сам сделал вывод, насколько генеральный штаб бросал поверхностный взгляд на дело и расценивал взаимные отношения сил в государстве, как ряд «политических» действий, не имеющих прямого отношения к «экономии». Если бегло просмотреть сказанное выше о внутренней политике, в расценке ее генеральным штабом, то все предлагавшиеся им меры сводились к прямому исправлению психологии общества или партий, но никак не затрагивали экономическую структуру, на основах которой складывались внутри их отношения. Для штабов был совершенно непонятен происходивший в Европе процесс развития производительных сил, а, вследствие этого, перелом в психологии населения государства. В Германии этот перелом более всего выявлялся в социальном движении, а в Австро-Венгрии на ном обострялась национальная вражда, идя нога в ногу с тем же развивающимся классовым движением. Правда, мы слышали, что Конрад говорил о постепенном росте национальностей монархии, но он отождествлял это с развивающейся у них культурой, образованием, но отнюдь не с экономическим бытом. В новой психологии общества – классовом расслоении его, бывший начальник генерального штаба видел лишь силу разрушающую, но не созидающую государство, оказываясь в этом в полном единомыслии с