Book: Молли



Молли

Нэнси ДЖОНС

Молли

Памяти моей дорогой матери Джин Оливии Джонс

От автора

На написание «Молли» меня вдохновил образ главной героини набоковской «Лолиты». Я чрезвычайно уважаю Набокова – и как писателя, и как специалиста-филолога – и потому-то надеюсь на то, что мое представление о Молли Лиддел отдает своего рода дань памяти самому Набокову и созданному им образу.

* * *

Помоги же мне, Пенеос! Открой землю, дабы она укрыла меня, или измени формы мои, которые и подвергают меня такой опасности!

(Слова Дафны, преследуемой Аполлоном, обращенные к ее отцу, богу рек)

Детскую дружбу ни с чем сравнить нельзя. Здесь всего поровну: интриг, неожиданных открытий, невинности, – и все это вместе помогает познавать друзей и окружающий мир. Правда, безопасность детской дружбы весьма иллюзорна, а чувство невинности – лишь подделка.

Моей лучшей подругой была Молли Лиддел. Когда ей исполнилось двенадцать, ее родители и оба ее брата уже умерли. Через пять лет – вскоре после побега от отчима, укравшего у Молли детство, – она сама умерла при родах. Ей не было еще и восемнадцати. Если бы она осталась жива, сегодня ей было бы шестьдесят пять...

Сколько раз с тех пор, как я узнала о ее смерти, мне приходилось задумываться о том, могла ли я спасти ее! Сколько раз я чувствовала, что, среди прочих измен, именно моя измена стала для нее роковой! И все эти секреты, которые я таила даже от своей матери, мое вынужденное участие во всех выходках Молли... Правда, ничего предосудительного в поведении Молли и в ее страсти к флирту я тогда не видела. Собственно говоря, я жила ими; я не знала, что они просто прикрывали ее нежелание что-либо делать.

Я и предположить не могла, что судьба Молли изменит мою собственную.

Сейчас я уже пожилая женщина. Но после всех прожитых лет Молли по-прежнему преследует меня. Когда я закрываю глаза по ночам, ее образ встает передо мной, и я вижу ее такой, какой она была в детстве – сияющие глаза, водопад волос, стремящихся вырваться из аккуратных кос и ласкающих ее влажный лоб, затылок и шею. Она как живая: в зеленых ботиночках, рубашка без рукавов соскальзывает с одного плеча, руки чуть протянуты вперед, одна обнаженная нога чуть выставлена вперед. Молли остановилась перед лужей – вода, преодолев узкие протоки между рядами кукурузы, натекла на грязную дорогу. Головка ее откинута назад, она смеется, и мне хочется дотронуться до нее, снова почувствовать тепло и влагу ее кожи.

Потом лицо Молли меняется. Щеки ее становятся впалыми и бледнеют, выступивший на висках пот свидетельствует о том, что она трудилась – долго и упорно. Рот ее остается приоткрытым, дыхание тяжелеет. Перед тем как уснуть, я еще успеваю увидеть, как ее глаза начинают шарить по пустым стенам комнаты, а потом опускаются на что-то тихое и неподвижное, что она прижимает к груди.

Утром, когда я выглядываю в окно, Молли появляется вновь, она бежит босиком по влажной траве. Ее плечи и лицо обращены на восток, она летит в прозрачном потоке, льющемся по равнинам, руки ее рвутся в небо, пальцы дрожат в солнечном свете; наконец она вскидывает одну ногу – и взмывает в золотистом сиянии, уносящем ее ввысь.

Я не могу вернуть Молли, не могу изменить и свою жизнь. Но я могу рассказать о ней – и о себе тоже. Может быть, если я вам расскажу все, что я знала о ней с самого детства, а также все то, что мне удалось узнать из ее дневников и писем, которые она оставила мне, вы увидите ее такой же, какой вижу я – хрупкое обещание, которое кажется очень даже выполнимым, но на самом деле иллюзорно, как стремящиеся на свободу волосы из ее кос, как смех, растворяющийся в ветре.


Элизабет Энн Тюрмонт, 14 февраля 2000 года, Чарльстон, штат Иллинойс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Как же возраст меняет взгляды! Я имею в виду вовсе не взгляд поверх очков для чтения, к помощи которых мне давно уже приходится прибегать, а тот свет, который освещает сегодня мои дни – это и бронзовый оттенок пшеницы, и яркая голубизна неба, сияющая и как бы подсвечивающая сам воздух до тех пор, пока я не преисполнюсь довольства и приятного ожидания. Молодые живут в уверенности, что аромат жизни заключен в них самих, а все остальное – то, что их окружает, – лишь шелуха. Я знаю, я когда-то тоже была молодой.

Взрослеть мне выпало в сороковые годы, и все вокруг казалось мягким и ласковым. Чарльстон был похож на все остальные городки среднего запада. Вязы и дубы бросали тень на спящие летние улицы; тишину нарушали только детские выкрики, звонки велосипедных колокольчиков – динь-динь! – и хлопки скакалок на боковых аллейках. Даже центр города, несмотря на веселый фонтанчик и театр Уилла Роджерса, нельзя было назвать приятным местом. Я любила заходить в офис моего отца-адвоката на Шестой улице, смотреть на полки, забитые книгами с золотистыми корешками, на крутящееся кожаное кресло отца, но я всегда ужасно скучала, когда приходилось заходить к бакалейщику или в магазин готового платья и ждать там, переступая с одной ноющей от усталости ноги на другую, пока моя мать выбирала мясо в «Пигги-Вигги» или воскресную шляпку с розами в магазине «Дресс уэлл» рядом с аптекой Вульфа.

Казалось, сама земля просит чего-то большего. Летом цикады тонули в листве, а листва, казалось, молила влажными зелеными губами об освобождении. Иной раз небо вдруг начинало хмуриться, покрывалось тяжелыми облаками, воздух искрился и трещал, а потом молния раздирала небеса на отдельные кусочки; стеной падал дождь, безудержный и упругий, губя пшеницу, кукурузу и сою, заглушая все, кроме грома – раскатистого, звонкого.

Зимой, когда солнце поднималось поздно и медленно, снег покрывал поля одеялом тишины, по улицам начинали гулять ветры – они пели холодные гимны, которые питали мою печаль.

Но было и еще кое-что. Боль Великой Депрессии и тень Гитлера опустились на город и его жителей – тогда мне казалось, что это одно и то же, – и я с ужасом думала о будущем, наполненном посещением церкви и курсов кройки и шитья, починкой одежды, глажкой, консервированием – всем тем, что заполняло жизнь многих знакомых мне женщин. Даже сплетни, которыми они обменивались, были жидкими и безвкусными, как те бульоны, которыми матери кормили нас в скудные годы, когда мы частенько сидели без мяса. Их никак нельзя было назвать питательными – они приводили к болезням и плоти, и духа.

Молли Лиддел чувствовала то же, что и я. Мы вместе жадно впитывали каждый кусочек внешнего мира: журналы, новости, радио, фильмы, – так мы залпом проглотили триумф нашего национального символа Элизабет Тейлор, победное возвращение Марлен Дитрих с линии фронта и приключение Тома Микса на диком-диком Западе. А наши собственные жизни еще раскроются, лепесток за лепестком, блестящие и яркие, где-то далеко за горизонтом – это мы твердо знали.

Но могла ли я знать, что наша затянувшаяся юность, столь яркая и так опалившая нашу жизнь, приведет к гибели Молли и к переменам во мне самой?

В пятом классе Молли и я стали придерживаться определенного ритуала. Каждый день после занятий мы шли по одному и тому же пути: из колледжа – на городскую площадь, а потом в парк; иногда – для разнообразия – наоборот. По дороге мы планировали свой побег – в Калифорнию, Париж или Нью-Йорк. На те деньги, что давали нам родители в награду за стертую с безделушек пыль, мы покупали вишневую коку или посещали кондитерскую на углу. Усердно изображая из себя старшеклассниц, мы мчались по красным плиткам тротуара на звуки оркестра Томми Дорси; мы были уверены, что, если удастся вертеться на одной ножке достаточно быстро, то мы, как Элли, попадем в Изумрудный город и уже никогда не вернемся в Канзас.

Правда, я никогда не мечтала о том, чтобы мы улетели по отдельности. Танцуя, мы погружались в странное состояние, в свет, сверкавший ярче солнечного. Пол под нами вибрировал, и мне казалось, что я чувствую молекулы кислорода и углекислоты, которые соединяются между собой, когда мы заставляем их соприкасаться.

Потом, облокотившись на прилавок, мы запихивали себе в рот целые горы шоколадок и тающего мороженого. Мальчишки возле киосков пожирали Молли глазами и подталкивали друг друга локтями. Уже тогда она словно наполняла сладкий воздух вокруг себя электричеством; ее коротенькая юбочка так и плескалась вокруг бедер, когда она крутилась на своем стульчике.

Молли знала, что мальчишки смотрят на нее. Скрестив ноги, она наклонялась ко мне – ее дыхание обманчиво пахло черешней. «Как он тебе? – спрашивала она. – Пригласить его потанцевать?» И она кивала – так, что мальчик, о котором она спрашивала, догадывался, что речь идет о нем. Потом, все еще возбужденная нашим последним танцем, она соскальзывала со стульчика, подходила к молодому человеку и касалась его плеча.

– У тебя есть четвертак? – спрашивала она.

Ему обычно бывало примерно шестнадцать, он был высоким блондином с адамовым яблоком, которое двигалось вверх и вниз. Он доставал из кармана джинсов мелочь и вел ее к музыкальному ящику; Молли становилась на цыпочки, рассматривая список песен и все время водя ступней одной ноги по лодыжке другой. Потом она указывала на несколько номеров, и он вел ее на танцплощадку.

Я наблюдала со своего стульчика, постукивая башмаками в такт мелодии; парень крутил Молли так и этак, его руки оказывались то у нее на спине, то на бедрах, то на талии, то под мышками; он крутил ее по комнате и подбрасывал в воздух. Однажды он подбросил ее так, что она оказалась стоящей у него на плечах, прямо под оловянным потолком; Молли изогнула спину, ее пальцы вытянулись прямо к небу – фантастическое видение, туман и свет... Почувствовав, что все затаили дыхание, Молли прыгнула вперед, в манящий воздух. Парень вытянул руки и поймал ее. Она широко взмахнула ногами, ухитрившись на минуту изогнуться в его руках, прежде чем спрыгнуть на пол.

Я отодвинула остатки мороженого. Молли моя половина. Вряд ли я понимала, наблюдая за ней, как мне хочется быть на ее месте, но я чувствовала грубые руки парня на своей спине, на своей талии, они обхватывали мои ноги – или же мне хотелось самой превратиться в этого парня, чтобы именно я поднимала Молли себе на плечи и ловила ее в свои объятия. Может быть, я чувствовала: предо мной именно то, что впоследствии отнимет ее у меня, разлучит нас навеки.

Музыка смолкла. Парень поднес руку Молли к губам. Она присела в реверансе, кивнула мне и побежала обратно к своему стульчику, где мистер Палмер, хозяин магазина, все аплодировал и аплодировал ей. С глубоким поклоном он поднес Молли коробочку своего фирменного шоколада – замороженное ореховое масло.

– Прошу, – сказала она, шаря в коробочке своими сладкими пальчиками и протягивая мне кусочек. – Остальное съедим сегодня вечером. – И она запихала в рот большой кусок.

Я осторожно надкусила свой, подождала, пока сладко-соленая крошка растает на языке, как обещание. Парень ничего не значил для Молли. Она любила меня, меня, готовую провести всю ночь, шепчась с нею под розовым одеялом. Мой мир, пошатнувшийся было, теперь снова стал надежным.


Сначала я не могла поверить, что Молли выбрала меня своей лучшей подругой. Это произошло не постепенно, а внезапно – собственно говоря, это произошло в первый же день учебы в первом классе, когда мы сидели за партой, распаковывая свои завтраки. Молли перегнулась через проход и положила руку мне на плечо.

Я подпрыгнула и отшатнулась. В то утро, притворяясь, что читаю, я наблюдала за ней. Непослушные волосы выбивались из ее кос. А юбочка была короче, чем у других девочек; у нее была особенная, как бы не осознающая себя улыбка, а страницы учебника она переворачивала так, словно каждое движение каждого ее пальца предназначалось для глаз широкой публики. Ее искусственная отстраненность и притягивала, и отталкивала меня.

– Меняю яблоко на твои пирожные с ореховым маслом, – сказала она, протягивая мне яблоко, как карнавальный приз.

Это было странное предложение: какой же ребенок согласится обменять пирожное на яблоко? Но Молли держалась так уверенно, ее подбородок был вздернут так вызывающе и победно, что я вдруг поймала себя на том, что протягиваю ей пирожное с ореховым маслом – и не простое, а особенное, потому что мама испекла его специально для моего первого школьного завтрака.

– Хочешь прийти ко мне в гости после школы? – спросила Молли. Рот ее был набит моим пирожным; она облизывала пальцы с таким видом, что было ясно: она довольна и им, и собой. – У меня есть одно секретное местечко, я его тебе покажу.

– Хорошо, – ответила я. – Но мне надо спросить у мамы.

День уже не казался мне таким ужасным, как утром, когда я сидела за грубой деревянной партой и таращилась на молодую серьезную учительницу, мисс Хамильтон, которая раздавала нам учебники. Тяжелый запах мела щекотал мне ноздри, и я чихнула; множество незнакомых лиц немедленно повернулось в мою сторону и уставилось на меня.

– Будь здорова, – сказала мисс Хамильтон.

Я опустила глаза, молясь, чтобы щеки не слишком пылали.

– Извините, – ответила я.

Теперь же пережитый утром стыд стал забываться. У меня появился друг, и это было чудесно.

И я пошла к Молли, радуясь, что она пригласила меня, а не других девочек, чьи косы были безупречны, руки чисто вымыты, улыбки сдержанны. Была теплая осень, на заднем дворе ее дома мы играли в грязи под зарослями акации.

– Сейчас покажу тебе кое-что, – сообщила Молли в темно-зеленом свете и присела на корточки. Она принялась копать мягкую глину острой маленькой лопаткой и скоро вытащила зеленую металлическую коробочку. Смахнув с нее грязь, она протянула коробочку мне. Я неуверенно взяла ее.

– Открой, – приказала Молли.

Я открыла. Не знаю, что я ожидала увидеть – украденные сокровища, ухо пирата, отрезанную голову, – но в коробочке оказались только три гладких серых камня. Я подняла брови и посмотрела на Молли.

– Вытащи их, – сказала она, наклоняясь вперед. – Посмотри на них поближе.

На поверхности камней угадывались очертания странных треухих созданий, напоминавших скорпионов.

– Трилобиты, – поведала Молли. – Им пятьсот миллионов лет. Мне их подарил папа. Он ученый.

– А почему ты не держишь их у себя в комнате? – Я пробежалась пальцами по поверхности камней. Мне никогда не приходилось держать в руках ничего столь древнего.

– М-м-м, – промычала Молли, словно это и было нужное объяснение. И поскольку я продолжала вопросительно смотреть на нее, добавила: – Она не любит, когда в доме находятся папины научные экспонаты. Она говорит, что это заставляет ее чувствовать себя так, словно она живет среди мертвецов.

– Но ведь это только камни, – возразила я.

– Может быть, ты сможешь сходить со мной в папину лабораторию, – Молли взяла меня за руку. – У него там целая стена заставлена банками с маринованными лягушками и мозгами, даже настоящий скелет есть, его зовут Дем Боунс.

– А мой папа адвокат, – сказала я. – В его офис мы тоже можем как-нибудь пойти. У него там полно книг, прямо до потолка, есть специальная лестница – на нее приходится вставать, если нужно достать книжку с самого верха. У этой лестницы есть колесики.

– А твоя мама? – спросила Молли. – Как ты думаешь, она напечет нам еще пирожных? Моя мама готовит только закуски, – и она сморщила нос.

– Конечно, – отвечала я. – Она даже позволит нам помочь ей. Ты даже сможешь полизать немного теста. – Оказалось, что у меня было что-то, чего Молли хочется, и я спешила этим воспользоваться. – А еще у мамы есть темная комната, и мы можем помочь ей проявлять фотографии.

С этого дня мы стали неразлучны. Даже дождливые дни, которые мы проводили взаперти в моей или ее комнате, были восхитительны. Дождь поливал оконные рамы, делая мир ненадежным и расплывчатым снаружи. Дуб и вяз, словно нарисованные акварелью, сливались с мокрой землей, а украшения на викторианских домах на противоположной стороне улицы растворялись, точно коричневый сахар, во влажном воздухе.

Скинув туфли, Молли и я сидели на кровати, в тепле и сухости, опершись спинами на прохладную стену. Часто мы рисовали. Однажды Молли нарисовала лошадь с крыльями и сделала внизу надпись неуклюжими печатными буквами: «Вы когда-нибудь видели летающую лошадь?» На другой картинке, где была изображена гуляющая парочка, я написала: «Или веселую прогулку?» А на картинке, где красовалась коричневая корова с влажными темными глазами и огромным розовым языком, появилась надпись: «А если вас лизнет корова?»

На День Благодарения мы делали поздравительные открытки с названием нашей собственной компании «Хэнд Мэйд» на обороте и дарили их друг другу. У меня до сих пор есть подаренная мне Молли открытка: зеленая бумага вырезана в форме ели, надпись гласит: «Я поймала это Рождество для тебя!» И внизу приклеено несколько настоящих сосновых иголок.

Однажды мы играли в моей комнате, удобно расположившись на плетеном ковре на полу, когда вошла моя мать.



– Девочки, Молли придется у нас переночевать. У Майкла пневмония, Молли. Твоим родителям пришлось срочно везти его в больницу. – Она опустилась на колени на ковер и обняла Молли. – Не волнуйся, малышка, он поправится.

Но Майкл, братишка Молли, не поправился. Вот уж действительно, ничего и никогда не повторяется.


Была суббота. На следующее утро мы проснулись от завываний ветра; стремительно падал тяжелый снег, мир стал белым и покрылся вуалью. Родители Молли все еще были в больнице с Майклом. Чарльстон словно парализовало. Молли не могла отправиться к родителям, мы не могли пойти в церковь.

– Миссис Тюрмонт, – сказала Молли, – но мы же должны послушать службу! – Ее серо-зеленые глаза умоляли, выдавая отчаяние.

Через час мы сидели на высоких стульчиках в столовой, где устроили что-то вроде алтаря. Мама раздала нам рукописные листки с текстом службы и запела, открывая службу гимном. Я зажгла свечу у «алтаря» – с той стороны, где сидела мама.

Молли стояла во главе стола и выглядела очень торжественно в длинном одеянии – одной из белых рубашек моего отца, застегнутой на спине, – и с красным атласным бантом на шее. Точно так же она была одета, когда пела в хоре во время воскресных служб.

Сложив руки перед собой, Молли кивнула мне и начала читать Двадцать третий псалом, который мы обе знали наизусть. Когда псалом уже шел к концу, Молли подхватила: «И доброта и благословение будут со мной в каждый день жизни моей, и я буду жить в доме Господнем вечно».

Молли склонила голову.

– Давайте помолимся, – сказала она и повела нас за собой. Мама запела «Солдаты на кресте», и, пока мы пели, отец принес тарелку, в которую мы все бросали пенни и другую мелочь на нужды миссии.

Для проповеди Молли выбрала близкую ей тему. Миссис Лиддел часто ругала ее за то, что она слишком долго возится с завтраком – это приводило лишь к тому, что Молли начинала двигаться еще медленнее. В результате Молли частенько приходила в школу к середине первого урока; в День Благодарения директор предупредил миссис Лиддел, что больше не станет терпеть бесконечные опоздания Молли – еще один раз, и ее отправят домой. Именно поэтому Молли и назвала свою проповедь «Вы когда-нибудь опаздываете?» Она обрушилась на необходимость жить по часам и предупреждала нас, свою паству, что «надо наслаждаться каждым кусочком поджаренного хлеба, каждым глотком кленового сиропа, как если бы они были последними».

В качестве заключительного гимна Молли выбрала «Все прекрасно, все сияет», и, когда мы пели сложив руки, я подумала о том, что нет никого храбрее, умнее и прекраснее Молли.


Весь следующий день Майкл по-прежнему оставался в больнице, а миссис Лиддел не отходила от него. Доктор Лиддел пригласил нас после школы в свою лабораторию.

Отец Молли был профессором биологии в колледже. Для Чарльстона он был загадкой, и не столько из-за своей сдержанной интеллигентности и преданности науке, сколько из-за любви к одиночеству: он проводил долгие часы в лаборатории и часто гулял один поздно ночью по опустевшим улицам.

Хотя ему уже перевалило за пятьдесят, и он был намного старше своей жены, он очень любил ее. Он называл ее «моя любовь», «моя умница Китти». Но все же было ясно, что гораздо раскованней он чувствует себя среди банок с лягушками и подопытных свинок. Когда они брали нас на пикник на расположенную неподалеку ферму Линкольна, он всегда сразу исчезал со своим сачком для бабочек.

– Китти, – говорил он, вернувшись назад, – посмотри, дорогая. Посмотрите, девочки. Разве она не красавица? Молли, ты знаешь, что это за бабочка? – И он опускался на колени, счастливый, как мальчишка.

Миссис Лиддел только вздыхала и откидывалась назад на одеяло, а мы с Молли помогали ему идентифицировать находку.

Я любила ходить к нему в лабораторию.

В тот понедельник он показывал нам, как наскрести немножечко кожного покрова из-под наших щечек и поместить на предметное стекло, чтобы изучать под микроскопом. Мы широко открыли рты, задержали дыхание, а он чистым скальпелем осторожно извлек какую-то твердую субстанцию, которую и размазал на стеклышке. Холодный металл скальпеля звякнул о стекло; мы схватили друг друга за руки, чтобы не рассмеяться.

– Клетки кожи щек называются СКВОМОЗ ЭПИТЕЛИЙ, девочки, – сообщил он и кивнул на микроскоп, в который положил стеклышки.

Я приложилась глазом к трубке и задержала дыхание, чтобы стекло не запотело. Увеличившиеся клетки танцевали перед моими глазами, словно в калейдоскопе.

Потом доктор Лиддел позволил нам посмотреть Дема Боунса, показывая различные части скелета.

– Помнишь вот эту, Молли? – спрашивал он.

– Хумерус, – крикнула Молли.

– А ты, Бетси? Что это? – доктор показал на верхнюю кость ноги. Но я была слишком застенчива, чтобы ответить.

– ФЕМУР, – помогла мне Молли, толкая меня локтем.

Когда урок закончился, мы по проходу откатили скелет к его постоянному месту в лаборатории.

Молли начала танцевать со скелетом, клала его «руки» себе на плечи и, иной раз задевая столы, двигала «ноги». Доктор Лиддел заметил только:

– Молли, не забывай, сколько лет мистеру Боунсу. Осторожнее с ним.

Молли послушалась и осторожно дотащила скелет до его места, а потом обняла отца за талию и подняла к нему лицо.

– Папа, – сказала она, – я бы никогда не причинила вреда мистеру Боунсу.

Он погладил ее по голове.

– Конечно, нет, Молли, – сказал он. – Иногда мы и сами не осознаем, какую боль причиняем тем, кого любим. – И он посмотрел в окно, по-прежнему гладя Молли по волосам и крепко прижимая ее к себе.


Через два дня Майкл умер. Миссис Лиддел была неутешна.

Она наняла экономку, которая должна была готовить, убирать и ухаживать за Молли. Мисс Фрейзер, весьма странная особа, страдала запорами и имела привычку вешать свою клизму на головку душа в ванной. Она постоянно ела сливы и на шестой день рождения Молли, совпадавший с Днем Святого Валентина, приготовила сливовый торт. Меня пригласили на праздник, и мы сидели в гостиной – только мы двое да ее родители, – глотая суховатый торт и глядя на огромный, написанный маслом портрет Майкла, висевший над камином. Майкл был изображен в платьице, в котором его крестили; в каком бы месте комнаты вы ни находились, он смотрел прямо на вас печальными, почти лишенными выражения глазами.

– Святой Майкл, – шепнула мне Молли.

К лету миссис Лиддел уже настолько оправилась от смерти Майкла, что смогла снова заниматься домашними делами и стала часто приглашать меня провести вторую половину дня в их доме. Медовый месяц миссис Лиддел и доктора Лиддела прошел в Барселоне; мне нравилось смотреть на яркие керамические горшки и миниатюры маслом, изображавшие тореадоров и быков – их в доме было полно, и они постепенно покрывались пылью. Когда миссис Лиддел ставила пластинку с музыкой фламенко, Молли и я, готовые немедленно пуститься в пляс, вскакивали и хватали кастаньеты, которые она нам протягивала.

Частенько она брала нас с собой в кино. Я любила эти выходы, полные особой близости и тепла. Мистер Паркер, владелец кинотеатра, всегда сам провожал нас к нашим местам и брал пальто миссис Лиддел, а потом возвращал ей его с глубоким поклоном.

Однажды вечером, когда мистер Лиддел работал допоздна, она взяла нас на «Как зелена была моя аллея». Потом мистер Паркер проводил нас домой. Ночь была сырая, и миссис Лиддел несла свитер на сгибе руки. Она была в открытом платье в горошек, которое обтягивало ее грудь и собиралось под ней, вокруг тонкой талии. Кожа ее была матовой, розовой от внутреннего жара, слабо пахла жасмином. Она пропустила нас с Молли вперед, а сама крепко держала своего спутника за локоть.

Когда мы подошли к дому, мистер Паркер провел нас по центральной аллее.

– Честное слово, – сказала миссис Лиддел, – вы самый настоящий джентльмен. Я у вас в долгу. Доктор Лиддел, знаете ли, часто задерживается в своей лаборатории. Мы вам так благодарны, что вы проводили нас до дому, правда, девочки?

Молли и я были все еще под впечатлением от картины и как раз рассматривали возможность стать уэльскими шахтерами. От перспективы постоянной работы под землей наши лица, казалось нам, уже стали черными от угольной пыли, и мы витали очень далеко от Чарльстона и мистера Паркера, который, к тому же, откашливался гораздо чаще, чем это было необходимо. Однако на меня все же произвело впечатление, как плясало платье миссис Лиддел вокруг ее ног, когда она повернулась, чтобы попрощаться.

Уже позже, когда я лежала в своей постели, мне вдруг показалось, что в комнату проникло окружавшее миссис Лиддел облако жасмина.


С того дня мистер Паркер всегда провожал нас из кино до самого дома. И несмотря на то, что скандал уже подбирался к миссис Лиддел, я мечтала, чтобы моя собственная мать была больше похожа на нее, стала бы более экстравагантной и привлекательной. Женщины в нашей семье тоже становились иногда материалом для легенд, но для легенд совсем иного рода.

Муж моей прабабушки Макрэкен был совершенно сражен, когда торнадо уничтожил прекрасный урожай кукурузы. Однако Эстер Макрэкен купила новую упряжку мулов и посадила две сотни акров зимней пшеницы. Следующим летом, нарядившись в коричневую юбку и высокие зашнурованные ботинки, она сама работала в поле. Она не только тянула плуг и скирдовала вилами сено – она сколотила капитал, который позволил трем ее дочерям получить образование, а мою мать отправить в Университет в Чикаго, где она выучилась искусству фотографии. Гораздо позже ее деньги открыли и мне дорогу в Гарвардскую юридическую высшую школу.

Женщины рода Макрэкен сильные и крупные. Я унаследовала их ширококостность, большие руки и склонность набирать вес. Вкусные, обычно приготовленные дома сласти всегда были их коньком, и они не раз получали призы на деревенских ярмарках. Относились к ним с уважением – и в женском клубе «Грэнд», и в Первой баптистской церкви, и в Чарльстонском народном банке. Женская разборчивость сочеталась в них со страстной преданностью церкви и обществу, которая заставляла порой отцов города вести себя менее эксцентрично. В 1910 году прабабушка промаршировала весь путь бастующего профсоюза рабочих, изготавливающих женскую верхнюю одежду. Она собственноручно вышила цитату из Элизабет Кэди Стэнтон и повесила ее над своим столом:

«Разговоры о необходимости защищать женщин от жестоких жизненных штормов – чистая насмешка, потому что женщины сами неустанно сражаются за себя повсюду».

Даже когда ее внук, Эдит Макрэкен Кеклер, покончил с собой, она продала ферму и нашла работу преподавателя французского языка в Высшем колледже учителей, где потом стала директором. (Прежде чем выйти замуж за моего прадедушку, она провела целое лето в Сорбонне, в Париже.)

Моя мать унаследовала не только деньги Макрэкенов, но и их дух. До моего рождения у нее было три выкидыша, но я узнала об этом, только когда она умерла. Думаю, что злая судьба в такой же мере, как и женская солидарность, была ответственна за ее отношение к сестре по вере, Кэтрин Лиддел. Мать не стала избегать ее после того, как другие женщины начали вычеркивать Кэтрин из списков гостей.

Когда мы с Молли закончили второй класс, моя мать однажды сказала:

– Что хорошего может сделать для женщины Голливуд, если она не способна справиться даже с собственным ребенком?

Мы сидели в темной комнате: моя мать вынула из кюветы только что проявленную фотографию. В этот день Молли отправили из школы домой за то, что она намазала губы помадой.

– Не забывай, Элизабет, – предупреждала моя мать, перекладывая отпечаток в другую кювету, – тщеславие привело к беде многих женщин.

Но я ей не поверила. Больше, чем когда-либо, мне хотелось быть такой же храброй и красивой, как Молли.


Увы, скоро возможность показать свою храбрость представилась всей стране. Японцы сбросили бомбы на Жемчужную гавань – и наша жизнь изменилась. Молодые люди толпами покидали Чарльстон с твердым намерением победить врага в Европе и на Тихом океане.

Я помогала матери скатывать бинты для Красного Креста; мы очень гордились золотыми полосками на маминой форме – свидетельством того, что она провела на службе долгие часы. Бинты она скатывала гораздо быстрее, чем кошка может размотать клубок шерсти.

Миссис Лиддел носила свой патриотизм гордо, словно норковую шубку. Она гордилась тем, сколько тратит в бакалейной лавке; одной из первых она пожертвовала свои чулки на нужды войны.

Ни мой отец, ни отец Молли не участвовали в войне. Доктор Лиддел был слишком стар, а его работа – слишком нужна колледжу; у моего отца было слабое зрение. Однако оба в поте лица трудились на «домашнем фронте», то есть в тылу.

Я была очень взволнована, когда мой папа сменил свой строгий темный костюм и галстук на форму и рабочий халат капитана Комитета садовников. Он даже сам вскопал сад на маленькой бельгийской лошадке по имени Бадди, которую одолжил у одного фермера. В конце каждого ряда он останавливался, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба. Иногда он даже передавал вожжи мне и покрикивал на Бадди.

Доктор Лиддел примкнул к отряду милиции – ополчению, «солдаты» которого пытались вычислить планы врага, наблюдая за ним с башни, высившейся на окраине города.

Летом 1942 года, кода учеба в школе закончилась, он взял Молли и меня с собой на башню. Его смена выпала на время от четырех до шести утра – и он разбудил нас, протягивая через холодную темноту кружки с горячим какао. Когда наступала ночь, Чарльстон погружался в кромешную тьму: люди зашторивали окна одеялами, фонари на улицах не горели, так что доктору Лидделу пришлось две мили вести машину с погашенными фарами, пробираясь сквозь темноту со скоростью, не превышавшей десять миль в час. Мы с Молли сидели на заднем сиденье, вцепившись в бинокли, и любой блик казался нам тенью японского бомбардировщика, вроде того, что сбросил бомбы на Жемчужную гавань, или немецким самолетом, расстрелявшим американских пилотов в Европе. Холодный ветер зловеще крался вокруг автомобиля, и нам все время мерещилось что-то огромное и страшное, и казалось, что какие-то люди ходят по черному городу, чтобы занять свои ночные посты.

Однако когда мы добрались до башни, глаза наши уже привыкли к темноте. Ветер дул по ногам, пока мы взбирались по деревянным ступенькам. Молли перепрыгивала через две ступеньки сразу, я же шла солидно, держась за железные перила, которые будто покусывали меня за руки. Мы добрались до платформы наверху, уселись на одеяло и, прислонившись спинами к перилам, таращились в ночное небо до тех пор, пока глаза не стало жечь.

Никаких самолетов не было видно, зато звезды густо усеяли небо. Млечный Путь победно шествовал по небесам.

– Смотрите, девочки, в пять часов здесь видна Большая Медведица, – сказал доктор Лиддел, показывая нам созвездие.

Мы смотрели на звезды, а он рассказывал нам о метеорах, которые мчатся по просторам космоса с немыслимой скоростью и с такой свирепой силой, что сгорают, прижавшись к атмосфере Земли. Мы сидели по обе стороны от него, прислонившись к грубой шерсти его пальто; наши ноги были укрыты вторым одеялом, царапавшим кожу.

Ночь по-прежнему царила над нами, и он рассказывал о войне, о капеллане «Нового Орлеана», который советовал солдатам в то ужасное воскресенье в Жемчужной гавани «возблагодарить Господа и сдать оружие». О матросах в Тихом океане, которые неделями обходились без горячей пищи, сражаясь не только с врагом, но и с изнуряющей жарой, тучами насекомых и малярией – она обрушивается на тело, словно адский огонь; о том, как гнили у них пальцы ног и ступни. О женщинах, которые повязывали волосы платком, натягивали джинсы, футболки и грубые тканые перчатки и, с ужасом косясь на ацетиленовые горелки в заводских цехах, делали оружие и военные корабли, чтобы помочь американским военным победить немцев и японцев.

Когда мы начали дрожать, доктор Лиддел достал серебристый термос и налил нам горячего кофе с молоком и сахаром. Мы откинули головы назад, позволяя горячей, сладкой жидкости медленно пройти по пищеводу. Моя мать дала нам с собой своих знаменитых бисквитов, завернутых в бело-синие салфетки, и мы набили ими рты, по-прежнему глядя в небо. Мы подталкивали друг друга, чтобы не заснуть, – мы не могли подвести свою страну.

Так мы и сидели в тишине, ожидая, пока чернота вокруг нас начнет сменяться синевой, а потом розовым и оранжевым. Прежде чем солнце поднялось над горизонтом, птицы начали на деревьях под нами свой концерт – сначала кардиналы, потом корольки; они распевали свои утренние гимны, не ведая об опасности, которой все мы подвергались.

В конце своего дежурства мы склонили головы в молитве благодарности и восхваления Господа. Господь был на нашей стороне, он и впредь станет защищать нас.

Мы проголодались, но доктор Лиддел задержался, чтобы поговорить с мистером Куком, который заступал на вахту с шести до восьми. Мы с Молли принялись дергать ногами в разные стороны, крепко держась за перила. В животиках у нас словно что-то громыхало, как бывает, когда бежит стадо коров. Но доктор Лиддел ничего не замечал, по-прежнему увлеченный разговором о перспективах весеннего урожая пшеницы.



С тех пор мы все время ходили с доктором Лидделом на ночную вахту, пока в сентябре не начались занятия в школе. Даже перспектива остаться без завтрака не страшила нас, мы никогда не отказывались от его приглашения. Мы любили бодрствовать рано утром, молились о том, чтобы первыми заметить яркие вспышки на вражеских самолетах и живо представляли себе, как Президент и миссис Рузвельт наградят нас медалями в Белом доме. Но ни один вражеский самолет так и не появился.

И все-таки нам перепало немного славы: вместе с доктором Лидделом мы появились на фото в местной газете под заголовком «Профессор приближает победу». Наши имена тоже были указаны: «Молли Лиддел и Элизабет Тюрмонт помогают отцу Молли, доктору Ховарду Лидделу, охранять спокойствие небес в Чарльстоне». Я прикрепила вырезку из газеты к странице альбома для рисования, где хранила прядку своих детских волосиков и статью об аресте прабабушки Макрэкен за попытку придушить пьяного во время марша протеста.


Доктор Лиддел умер от сердечного приступа в понедельник, 2 октября 1944 года. Молли всю ночь проплакала в объятиях моей мамы. Она не спала и не ела.

На похоронах Кэтрин была одета в черный шерстяной костюм и черную шляпу с вуалью. Она слегка касалась глаз крохотным белоснежным платочком, голос ее дрожал, когда она пела последний гимн. Молли бесстрастно стояла рядом, беззвучно повторяя за ней слова гимна. Выходя из церкви, миссис Лиддел споткнулась и уцепилась за спинку оказавшейся рядом скамьи. Мой отец вскочил со своего места, подхватил ее под локоть и повел, рыдающую, по ряду. Молли плелась сзади, не сводя глаз со своих черных джинсов, тех самых, которые она так давно просила маму ей купить, – сейчас они хлопали вокруг ее ног, резко выделяясь на фоне бордовой ковровой дорожки.

Через три недели миссис Лиддел пригласила нас в свою спальню, где мы ждали ее, пока она собиралась в кино. Когда она наклонилась к зеркалу, чтобы накрасить губы, я заметила, что свадебная фотография четы Лидделов исчезла из бюро.


Настроение миссис Лиддел, всегда непредсказуемое, становилось все более странным и тревожащим. Однажды Молли и я были в ее спальне; Молли гладила выстиранное белье, а я складывала его и вешала на плечики. На миссис Лиддел был только кружевной бюстгальтер, трусики и отлично сшитые слаксы серо-коричневого и винного цветов – все изящное, красиво скроенное, – какой контраст со скромными юбками, блузками и бельем, которые носила моя мать!

Молли гладила платье матери, то самое, в горошек, которое было на ней, когда мистер Паркер в первый раз проводил нас из кино до самого дома.

– Интересно, когда же у нас грудь вырастет, – сказала Молли, водя утюгом по складкам.

Моя мать и я никогда не говорили о груди. Я представила себе, как Молли и ее мать разговаривают в спальне: Молли, сидя на краю материнской кровати, следит, как миссис Лиддел изгибается, чтобы застегнуть крючки на бюстгальтере, и рассказывает дочери о своей груди. У Кэтрин Лиддел была прекрасная грудь – она выглядывала из ее платья, как два апельсинчика, которые завернуты в хрустящую бумагу и только и ждут, чтобы их развернули.

– Моя мама говорит, что большая грудь заставляет терять равновесие, – сказала я, тщательно расправляя складки на носовом платке доктора Лиддела. – Она говорит, что из-за нее труднее ездить на велосипеде.

Однажды я видела женщину с большими отвисшими грудями, которая пыталась ехать на велосипеде по стоянке машин у церкви. Она была тщедушная и худенькая, и груди болтались перед ней, как пакетики, в которые моя мать клала декоративный сахар, чтобы украсить пирожные. Муж той женщины бежал следом за ней, поддерживая сзади сидение, но когда он отпустил его, она стала качаться из стороны в сторону, потеряла равновесие и упала вперед – прямо на свои тяжелые груди.

– Моя мама, – сказала Молли, которая всегда была в таких вопросах авторитетом, – говорит, что красивая грудь – это самая прекрасная вещь, какую только может иметь женщина. Она говорит, что грудь, если она на месте, то есть впереди, – это первое, на что смотрит мужчина, когда встречает женщину. Если она обвислая, мужчина думает, что ты скучная. Если она плоская, мужчина думает, что ты мужеподобная. Но если она ловко торчит и будто говорит «привет!», он немедленно понимает, что с тобой приятно поговорить. Что ты знаешь, как надо слушать мужчину, а потом отвечать ему.

– Мне все равно, – сказала я. – Мне не нужны мужчины. Я хочу играть в баскетбол. Грудь будет мешать.

Я всегда терялась, когда Молли рассуждала подобным образом, поэтому и упрямилась, цепляясь за противоположную точку зрения, независимо от того, что думала и чувствовала на самом деле. Моя мама здорово отличалась от мамы Молли: мы с ней говорили о книгах, политике и экономии в доме.

– Ты так говоришь только потому, что у тебя, наверное, ее вовсе и не будет. Моя мама говорит, что у твоей мамы вообще нет груди – один жир. Если ты худенькая – у тебя ее не будет, а если толстая – у тебя так и будет один жир. – И Молли показала мне язык.

– Зато я расту быстрее тебя. Попробуй догони!

Я бросила носовой платок, выбежала за дверь и помчалась через холл в спальню Молли. Она бежала за мной, но я захлопнула дверь. Когда она начала стучать, миссис Лиддел позвала нас из гостиной:

– Девочки, что вы шумите, как стадо слонов? Если вы не будете вести себя как следует, я отошлю Бетси домой. – Она поднялась наверх.

– Открой дверь, – попросила Молли. – Или я пошлю тебя домой.

Я открыла дверь, когда миссис Лиддел показалась на площадке. Вот тогда мы и почувствовали запах дыма.

Миссис Лиддел кинулась в свою спальню и через секунду появилась в дверях, неся свое платье. На одной груди оно было сожжено; ткань почернела и резко пахла чем-то синтетическим. Я почувствовала, что заливаюсь краской – это была моя вина, ведь это я дразнила Молли. Но миссис Лиддел обо мне забыла; она держала платье перед собой.

– Мэри Алиса Лиддел, как ты могла? – вопросила она. Слезы бежали по ее щекам, оставляя красные дорожки на нежной коже. – Ты ревнуешь меня. Ведь так? Ты не можешь смириться с тем, что твоя мать выглядит, как кинозвезда! Ты, несчастная соплячка, ты же гордиться должна!

С каждым словом она делала шаг по направлению к дочери, и с каждым словом Молли отступала в холл, пока не оказалась у самой двери своей комнаты.

– Что ты на это скажешь? – спрашивала миссис Лиддел.

– Я не хотела, мамочка, – отвечала Молли, пытаясь отскочить еще дальше вдоль стены. – Правда, не хотела.

– Ну, хотела или нет, ты погубила мое любимое платье, – миссис Лиддел втолкнула Молли в ее комнату. Я по-прежнему торчала в холле и, хотя и опустила глаза, видела и слышала все.

Миссис Лиддел швырнула платье Молли в лицо.

– Как тебе понравится, если я испорчу что-нибудь твое? – прошипела она, тряся Молли за плечи. – А? Отвечай!

– Не понравится, – прошептала Молли. Миссис Лиддел открыла шкаф Молли и сняла с плечиков ее сине-белый матросский костюмчик.

– Вот, – сказала она. – Это научит тебя лучше беречь мамины вещи! – Миссис Лиддел схватила со стола ножницы, которые лежали там еще с тех пор, как мы мастерили бумажные платья для своих кукол; модели мы брали из кинофильмов и журналов.

– Нет, мамочка, пожалуйста, не надо! – закричала Молли. Она плакала.

– Это будет хорошим уроком, – отвечала ее мать. Она взяла один уголок матросского воротничка в зубы, другой – в левую руку и начала резать ткань.

– Пожалуйста, мамочка, пожалуйста, не надо! Я больше не буду! Возьми мои деньги, все, что хочешь, только, пожалуйста, не трогай матросский костюмчик! – плакала Молли.

Но миссис Лиддел разрезала воротничок пополам и сделала огромный уродливый разрез по переду блузки, прямо посередине. Она перестала плакать, но дорожки на ее щеках стали уже не красными, а пунцовыми. Она бросила матросский костюмчик на пол, вытащила из шкафа комбинезончик изо льна и отрезала брючины. Потом она сорвала с плечиков рождественское платьице Молли из зеленой тафты и отрезала пышные рукава и огромный атласный бант, который был сзади у талии.

Молли кинулась к матери и попробовала выхватить ножницы из ее рук. Я испугалась, что миссис Лиддел сейчас ударит дочь, я читала о таких случаях в газетах; мне казалось, что я должна добраться до телефона и вызвать полицию.

– Отойди от меня! – завопила миссис Лиддел. – Отойди от меня! – Она подняла ножницы высоко над головой.

– Я ненавижу тебя! – визжала Молли. – Я ненавижу тебя!

– И я тебя ненавижу! – завыла мать. – Ты испортила мое платье! Что я такого сделала, что у меня такая дочь, как ты? Не смей выходить из своей комнаты до вечера! Подумай о том, что ты сделала! – И она вылетела из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Я пошла к Молли. Она сидела на полу, погубленные наряды лежали у нее на коленях. Это был один из тех редких случаев, когда я видела ее плачущей.

– Я убью ее, – прошептала Молли, пряча лицо в ладонях. – Я убью ее.

Внизу было тихо. Я погладила Молли по голове и уставилась на висевшие на стене плакаты с Аланом Лэддом и Вероникой Лейк. Я слышала в школе разговоры о миссис Лиддел – о том, почему мистер Паркер дал плакаты из кино только Молли и никому больше.

В первый раз с тех пор, как мы с Молли подружились, я поняла, насколько непростой была ее жизнь.


Через несколько месяцев после смерти мужа Кэтрин Лиддел начала устраивать у себя дома бесконечные вечеринки для раненых, которых отправили с фронта домой. Именно тогда я начала лгать своей матери, рассказывая о том, чем мы с Молли занимались, когда я оставалась у нее ночевать. По субботам удобный «паккард» Кэтрин останавливался перед нашим домом, и я выбегала на улицу с сумкой, где были мои необходимые для ночевки вещи и кулек с пирожными, испеченными моей матерью. Мы вдвоем грызли пирожные по дороге в бакалею, куда миссис Лиддел посылала нас купить морковь, сельдерей, огурцы, оливки – все, что она могла позволить себе при своем ограниченном бюджете. Мы подсчитывали расходы, споря о качестве горчицы и майонеза; миссис Лиддел брала рецепты блюд из женских журналов, которые она принималась просматривать, как только мы приносили покупки домой.

Днем она давала нам специальные метелки из перьев и просила стереть пыль в гостиной и столовой, пока она приготовит яйца под острым соусом, свинину под маринадом и гарнир. Мы очень боялись ее «проверок».

– Молли, ты оставила свой носок под диваном, – говорила она.

Или:

– Девочки, вы забыли про пепельницы. Я просила вас вытряхнуть пепельницы.

Или:

– Посмотрите на нитки этого ковра. Вы чистили его или любовались им? Мы же принимаем сегодня ветеранов, людей, которые сражались за нашу свободу. И это – лучшее, что вы могли для них сделать?

Она летала по комнатам, поправляя тут и там кружево, обивку, расставляя свечи на обеденном столе, украшая шелковыми цветами кофейный столик. Молли и я полировали серебро, а она накрывала на стол, расставляя хрупкие тарелки с розами по краям.

Она ставила пластинку с «Богемой» или «Мадам Баттерфляй» и, работая, пела вместе с певицей. Молли украдкой смотрела на меня и посмеивалась. Серебро словно прилипало к нашим пальцам и придавало им металлический запах, но мы продолжали эту тяжелую, нудную работу и слушали наставления миссис Лиддел. Нам казалось, что семь часов не пробьет никогда.

Кэтрин была слишком нервна и подвижна, чтобы готовить обед; она слишком заботилась о своей фигуре, чтобы нормально есть. Мы с Молли выпекали пирожные, которые присылала моя мать, выпивали по стакану молока, чистили зубы, тщательно мыли лицо и натягивали свои лучшие воскресные платья.

Потом мы шли к миссис Лиддел в ее спальню.

Любуясь собой, она, чуть морща губы, накладывала перед зеркалом помаду.

– Всегда открывайте рот, когда мажете губы, – это позволяет руке двигаться прямее, – советовала она, а мы наблюдали за ней, затаив дыхание.

Она учила нас всему ритуалу женственности – как красить ногти в красный цвет, как махать руками, пока лак сохнет, как держать сигарету, когда мужчина дает тебе прикурить.

Мы полностью погружались в интимную атмосферу ее комнаты, вдыхая запах лака и пудры, облака лазури и дыма. Растянувшись на пушистом, щекотавшем бедра ковре, мы с Молли благоговейно прикасались к жемчугу, который протягивала нам миссис Лиддел.

– У женщины никогда не бывает слишком много жемчуга, – поучала она. – Твой отец купил мне это во время нашего медового месяца в Испании. Он собирался даже сам нырять за жемчугом, но я и слышать об этом не хотела.

Она прижимала нитку к себе, глядя в потолок. Мне кажется, иногда она забывала, что мы рядом с ней. Потом Молли с хрустом откусывала яблоко, и чары рушились.

– Мэри Алиса Лиддел, разве я не говорила тебе, чтобы ты не смела есть в моей спальне? Ну-ка тише, вы обе! – она выставляла нас за порог и закрывала дверь.

Мы ждали ее появления – она выходила из своей спальни, как актриса из гримерной. Часто она вдевала в волосы, падавшие ей на плечи, шелковый цветок камелии.

Миссис Лиддел буквально расцветала на своих soirées[1], словно внутри нее, как лампада, зажигался свет. Однажды, когда она танцевала в Большом зале, ее спутали с Ритой Хейворт; у нее было несколько фотографий Хейворт, которые она приносила показать гостям.

– Что вы об этом думаете? – спрашивала она, откидывая голову назад и протягивая фотографии какому-нибудь солдату, которому было не больше двадцати двух – двадцати трех лет. – Могла бы я быть сестрой Риты?

– Обзат-т-тно, мадам, – отвечал тот, похлопывая себя по колену. – Рядом с вами Рита выглядит простушкой. Надо было вас посылать развлечь войска. Это могло очень поднять наш дух!

– Вы слишком любезны, – отвечала она, по-прежнему держа руку на его плече, – и, пожалуйста, не церемоньтесь. Называйте меня просто Кэтрин, а не мадам. В конце концов, я ведь не ваша мама.

Она разрешала мне и Молли разносить подносы с крошечными бутербродами и шампанским. Мужчины шутили с нами. Подзывали нас «эй, детка» или «сестричка», потчевали нас рассказами о темных ночах, проведенных в лисьих норах, о небе, разрываемом на части огнем, о дожде из человеческих рук и ног, который обрушивался на них после бомбовой атаки. Они рассказывали о грозных сражениях в далеких морях и землях, о воздушных боях и воздушных крепостях, искавших в небесах огни немецкого Люфтваффе.

Часто они были в форме и позволяли нам дотрагиваться до орденов, заслуженных ими на войне. Темная, квадратная буква «А» на зеленом фоне отмечала принадлежность к Первой армии, которая сражалась в Нормандии, освободила Париж и первой пересекла Рейн. Седьмая армия – это темно-синие треугольники с красно-золотистой эмблемой дивизиона, ворвавшегося на Сицилию и в северную Францию, а оттуда – в Рону и в Мюнхен. И самый любимый полк Молли – сто первый воздушный, «Поющие орлы»: голова орла на черном кресте с надписью «Рожденные в воздухе» на обвивающей крест ленте. «Поющие орлы» пронеслись по небесам Нормандии. Мы сидели у ног маленького пилота Билла Джонсона с печальными глазами, у которого была покалечена левая нога. На его груди сияла эмблема «Поющих орлов». Ему пришлось выброситься с парашютом из горящего самолета, и он сломал шейку бедра (мы знали из занятий с Демом Боунсом, какой толстой была эта шейка, и вздрагивали при мысли о том, каким должен быть удар, сломавший ее); перелом был такой неудачный, что врачи не смогли полностью восстановить функции ноги. Лейтенант Джонсон ходил с тростью красного дерева, увенчанной серебряной головой орла, и, хотя он всегда шутил и смеялся со всеми вместе, казалось, что он постоянно прислушивается к какой-то музыке, звучащей у него внутри. Мы гадали, что это – звуки двигателя? Или пение крыльев в те минуты, когда поврежденный самолет падал на землю? Иногда, выпив две или три рюмки, он падал к ногам миссис Лиддел, клал голову ей на колени и рыдал, а она гладила его по голове.

Потом она отсылала нас наверх, и мы лежали в темноте, прислушиваясь к звяканью бокалов, которыми чокались мужчины, произнося тосты за миссис Лиддел.

– Именно за вас мы и сражались, – говорили они.

Или:

– Леди, вы очень славная дамочка.

Утром миссис Лиддел просыпалась поздно и, потирая заспанные глаза и несвежее лицо, спускалась в кухню, где мы с Молли замешивали тесто для блинчиков и грели воду для кофе. Иногда она чувствовала себя слишком разбитой, чтобы идти в церковь, и мы с Молли отправлялись без нее. Я внимательно слушала службу, брала церковный бюллетень, чтобы потом рассказать о службе своей матери. Когда мы склоняли головы в молитве, я благодарила Господа за то, что семья Лиддел имела обыкновение посещать другую церковь: мать не преминула бы обратить мое особое внимание на отсутствие миссис Лиддел.


После смерти отца Молли стала более беззаботной. Она щеголяла шрамом на коленке – эту ранку она получила на катке. Мне казалось, что со шрамом ее нога выглядит еще красивее: шрам цвел на ней, словно орхидея.

Ни Молли, ни мне не позволялось ходить на каток, куда никогда не ходили дети из уважаемых семей. Там собиралась слишком грубая толпа. Но это не останавливало Молли. Однажды на перемене, в ясный и прозрачный весенний день, когда мы учились в пятом классе, она прислала мне записку: «Встречаемся на баскетбольной площадке после школы. У мамы урок испанского после обеда, и она мне дала денег, чтобы мы с тобой сходили в кино. Давай лучше пойдем кататься на коньках! Мама будет весь вечер ругать акцент сеньора Ортиса, ей даже в голову не придет спросить нас, какой фильм показывали. Договорились?»

Позже, бросая баскетбольный мяч вверх и вниз, я попыталась протестовать:

– А что, если мы попадемся?

Моя мать уехала на несколько дней в Чикаго, где проходила выставка ее фотографий, но она, конечно, потребует полного отчета о том, чем я занималась в ее отсутствие.

– Не попадемся, – сказала Молли. Она выдула изо рта большой розовый шар жвачки, который тут же лопнул и прилип к ее носу и губам. – Пойдем же, – она оттерла жвачку с лица и снова запихала ее в рот, взяла меня за руку, и я позволила ей повести меня по улице. Катком служил пустырь возле железнодорожных путей.

Когда мы вошли, женщина, на груди которой висел пластиковый лоток, взяла наши деньги и показала на стену, где висели в ряд пары коньков. Молли выбрала красные, без задника, которые очень подходили к ее красному с белым платью; я же остановила свой выбор на паре, которая когда-то была белой, но теперь стала серо-желтой. Коньки пахли кислым молоком, но я сжала зубы и натянула их на ноги. Молли была уже готова, а я приходила в ужас от одной мысли о том, что могу остаться одна, и тогда придется самой прокладывать себе дорогу к ледяному полю.

Я умоляла ее остановиться на несколько минут у ворот. Большинство катающихся были старше нас – пятнадцати или шестнадцати лет – и ходили в школу Чарльстона для старших (дети из «лучших» семей города, вроде семьи Молли и моей, посещали Высший колледж). Из громкоговорителя неслась музыка, похожая на ту, что обычно играет на карнавалах, катающиеся скользили по льду – одни парами, другие поодиночке, но чаще всего странными группками по пять-шесть человек, – они задевали друг друга и притворно негодовали.

– Пошли, – сказала Молли, хватая меня за руку и выходя прямо на лед.

Я была высокая, неуклюжая, как часто бывает в таком возрасте, поэтому сразу же поскользнулась и упала. Но Молли заставила меня подняться и тащила за собой до тех пор, пока мы не подладились под остальных и стали не просто следовать за ними, но даже обгонять их. Я крепко сжала колени и позволяла тянуть себя. Закрыв глаза, чувствуя ее пальцы на своих запястьях и ледяной воздух на своем лице.

– Сейчас я тебя отпущу! – воскликнула Молли и подтолкнула меня вперед.

Я врезалась в толпу мальчиков, собравшихся на краю катка. Один из них самодовольно усмехнулся и потянул меня за руку, внимательно рассматривая.

– В чем дело, сестренка? – спросил он. – Тебе нужен мужчина, который помог бы тебе хорошенько покататься? Могу показать тебе несколько интересных штучек...

– Нет... нет, спасибо! Извинии-и-ите! – взвыла я. – Отпустите меня, пожалуйста.

От парня, схватившего меня за руку, пахло табаком и пивом. Свободной рукой он провел по своим масленым волосам и потянул рукав рубашки, демонстрируя бицепсы.

И тут к нам подкатила Молли.

– Что происходит? – спросила она, вздергивая подбородок. – Почему бы тебе не отпустить ее и не поймать кого-нибудь, кто подходит тебе по размеру?

Парень крепче сжал мою руку, запуская пальцы в плоть. Моя кожа начала пунцоветь.

– Тебя это не касается, – сказал он.

Он притянул меня ближе и обнял второй рукой. Я почувствовала что-то твердое у своей спины возле его ширинки. Он снова ухмыльнулся и, почувствовав мое смущение, сказал Молли:

– Давай, беги отсюда, это наше дело – мое и ее.

Он слегка двинул бедрами, так что я покачнулась перед ним, как тряпичная кукла. Коньки едва не соскочили с меня. А он все поднимал меня вверх, пока мои ягодицы не оказались рядом с выпуклостью на его джинсах.

Молли посмотрела на меня, на него, опять на меня.

– Ну уж нет, – сказала она и шагнула к нам, держа руки на бедрах. – Ее дело – мое дело, и, если бы я была на твоем месте, я бы ее немедленно отпустила. Сейчас я позову менеджера, и тебя вышвырнут отсюда, не успеешь и ботинки завязать. Если, конечно, ты умеешь сам завязывать ботинки.

– Убирайся вон, – выдохнул парень и толкнул меня к Молли. – Убирайтесь обе! И держитесь подальше, малютки, не то пожалеете!

Я упала на руки Молли. Никогда она не казалась мне такой надежной.

– Нечего мне указывать! Я пойду, куда захочу, – и Молли отошла, обнимая меня, но он уже отвернулся от нас, вытащил из заднего кармана расческу и начал расчесывать свои намасленные волосы. Молли взяла меня за руку и повела к выходу.

– Вы только посмотрите на нее! – сказала она, когда я снова поскользнулась. И помчалась по льду, как сумасшедшая, крутясь в пируэтах с такой злобой и таким мастерством, что я сразу поняла: ей уже приходилось бывать на катке. Словно юркая рыбка, она металась по льду между катающимися, серебряная, блестящая, и мне хотелось стать воздухом, в котором она двигалась, раздаваться перед ней и овевать ее разгоряченное лицо.

Группа мальчишек, с которой я столкнулась, вывалилась снова на лед; они подталкивали друг друга локтями, их крики перекрывали звуки музыки. Молли вскинула руки, пролетая по льду мимо них, резко повернулась прямо перед ними и покатила назад, так что они не могли догнать ее. Оказавшись рядом с тем парнем, который угрожал мне, она остановилась у стены. Я задержала дыхание, уверенная, что вот сейчас он поймает Молли, но, едва ее руки коснулись стены, она оттолкнулась, выбросила вперед сильную мускулистую ногу и толкнула его. Он был парнем крупным и упал на жесткий лед очень тяжело.

– Ах ты сучка! – сказал он, поднимаясь на ноги. – Вот сейчас я тебе покажу!

Я крепче обхватила руками скамейку, на которой сидела. Но Молли уже унеслась на самую середину катка. Она затерялась среди других катающихся, словно бабочка, быстрая, яркая, непредсказуемая. Но в конце концов парень сумел пробраться сквозь собравшуюся в середине катка толпу и прижал Молли к стене. Он сдавил ее плечи, ударил ее по колену коньком – раз, другой, третий – и убежал. Молли погналась за ним; догнав, она врезалась в него. И он снова упал. Его приятели повалились на него, руки, ноги, коньки, шарфы смешались.

Прежде чем они успели подняться, Молли подлетела к воротам.

– Пошли отсюда, – сказал она. По ее ноге струилась кровь; она заставила меня зайти в туалет, где мы сбросили коньки и надели свои ботинки.

Всю дорогу до дома мы бежали и упали на ступеньки уже совершено запыхавшиеся.

– Как насчет лимонада? – спросила Молли. – А потом нам лучше будет спуститься вниз, в город, и спросить у мистера Паркера, какой фильм сегодня показывали. – Она усмехнулась и дотронулась до засохшей струйки крови у себя на ноге.


Может быть, Молли лучше меня каталась на коньках и выглядела при этом милее, но зато я давала ей сто очков вперед на баскетбольной площадке. И дело не только в том, что у меня были длинные руки и вес, которых не было у нее, – у меня еще было терпение. На переменах я подолгу стояла у штрафной линии и все бросала и бросала мяч в корзину, пока бросок у меня не сделался точным и безошибочным.

Однажды, когда Бобби Бейкер перехватил у меня мяч на рикошете, Молли принялась дразнить его:

– Спорим, у нее бросок лучше, чем у тебя!

– Ну да? – Бобби повел мяч вдоль штрафной линии и оттолкнул меня в сторону. – Поспорим?

Молли скрестила руки и отошла в сторону.

Я кусала заусенец. Бобби провел мяч раз, другой и швырнул его в воздух. Он ударился в доску и отскочил. Я поймала мяч и вернула его ему; его второй, третий и четвертый броски попали точно в сетку. Следующие два оказались неудачными. Потом последовал один удачный, снова неудача и два последних – точно в обруч. Шесть из десяти.

Я вышла на линию и взяла мяч. Первый бросок был хороший, второй и третий тоже.

– Давай, давай! – кричала Молли, подпрыгивая на месте и хлопая изо всех сил в ладоши, как настоящий болельщик. – Бетти всегда лучше всех!

Я снова взяла мяч, его грубая кожа защекотала мои влажные ладони.

– Посмотри на нее! – сказал Бобби.

Я бросила – и промахнулась. Кровь ударила мне в голову. Это была хорошая возможность показать Молли, что я стою ее восхищения.

Следующий мяч немного постоял, дрожа, на краю корзины, прежде чем упасть наружу. А уж следующий был просто позорным – я не попала даже в доску, на которой было укреплено кольцо.

– Бет-си, Бет-си! – скандировала Молли.

Я снова стала на линию и бросила подряд оставшиеся мячи. Семь из десяти.

Молли кинулась вперед, схватила мои руки и подняла их.

– Наш чемпион по броскам, Бетси Тюрмонт, сохраняет свое высокое звание! – И показала Бобби язык.

У меня получилось!

В последующие годы мы смотрели на мальчиков уже совсем другими глазами. Мы учились в шестом классе, и я грелась в лучах обаяния Молли, видя, что их глаза скользят по ее косам и ногам, как пальцы слепца – жадно и благоговейно.

Я по-прежнему была влюблена в Молли, но между нами возникло какое-то напряжение. Это началось с появлением Томми Дифелиса. В свои четырнадцать лет он трижды отсидел в шестом классе, поэтому был самым старшим; все девчонки с ума по нему сходили, но он положил глаз на одну только Молли.

В тот вечер, когда состоялся футбольный матч с участием нашего колледжа, Молли взяла меня с собой на дешевые места, где сидели болевшие за Чарльстон, – мы знали, что здесь не встретим ни учителей, ни других родителей, которые могли бы все рассказать нашим мамам. Молли села на пожелтевшую траву и вытащила из потайного отделения в сумочке пачку сигарет. Я никогда не пробовала курить, но следила за ней, как зачарованная: она достала сигарету, зажала ее губами и поднесла к ней спичку. Держала она ее элегантно, между средним и указательным пальцем, и пускала клубы дыма прямо в голубое небо.

Молли предложила сигарету и мне, но я покачала головой. Она скрестила ноги, оперлась локтями о бедра; кончик ее сигареты светился в пыльном воздухе, так что стали видны золотистые волоски у нее на ноге.

– Мужчинам нравится, когда женщина курит, – сказала Молли. – Это прекрасный предлог, чтобы завязать разговор. Ты просто вытаскиваешь пачку или портсигар и оглядываешься кругом в поисках огонька. В таких случаях они всегда дают тебе прикурить. Я специально смотрела, как мама это делает, – она покачивала ногой, ступня ее плавала в воздухе.

– Разве ты не собираешься смотреть игру? – спросила я. Я наклонилась вперед, к полю, уперлась руками в колени. Мне было холодно.

– Игру! – фыркнула Молли. – Мы вовсе не из-за игры сюда пришли. Подожди немного. – Она глубоко затянулась и закрыла глаза, совершенно удовлетворенная. С того момента, как Молли зажгла сигарету, она ни разу не кашлянула, и я поняла, что она курила и прежде.

Когда обе команды вышли на поле и промаршировали под заливавшими стадион яркими огнями, сверкая белыми бутсами и стараясь попасть в такт барабанной музыки из «Поднять якоря!», появился Томми Дифелис, во фланелевой рубашке на молнии и джинсах с закатанными штанинами, и неторопливо направился к нам.

– Так-так-так, – сказал он, садясь прямо перед Молли. – Значит, вы здесь!

– Я же говорила тебе, что мы придем, – громко ответила Молли, откидывая голову назад. Вокруг ее головки вился дымок.

Я ничего не знала о назначенной встрече с Томми. А он уже уселся рядом с Молли, глаза его светились удовольствием. В нем было что-то грубое и опасное.

– Для меня найдется сигаретка? – спросил он, ухмыляясь.

Молли открыла сумку, вытащила пачку «Лаки Страйк» и протянула ее ему. Он, не торопясь, взял сигарету, задержавшись пальцами на руке Молли. Из заднего кармана джинсов он вытащил зажигалку, одной рукой ловко выбил из нее пламя и тянул в себя воздух до тех пор, пока сигарета не зажглась.

– Спасибо, – сказал он, возвращая Молли пачку и снова пробегая пальцами по ее руке. – Увидимся позже.

Молли кивнула. Он ушел, но его запах, запретный, отдающий табаком, остался и окутал нас, словно мантией.

– Молли, ты что, с ума сошла? – спросила я. – Что все это значит? – Меня растревожило это зрелище: Молли и Томми вместе, головы их почти соприкасаются.

– Не волнуйся, – сказала Молли. – Мы еще позабавимся. – Ее ступня по-прежнему резко раскачивалась, вспарывая влажный ночной воздух.

Игроки вернулись на поле. Было уже трудно рассмотреть цвет их формы. И я понятия не имела, кто выигрывает.

Потом игра закончилась – Чарльстон выиграл. Понять это мне удалось лишь по тому, что трибуны вокруг меня восторженно взревели.

Молли уже была у выхода и звала меня. Слова ее были едва слышны в нарастающей волне шума.

– Надо идти домой, – сказала я, подбежав к ней.

– Если хочешь, пойдем, – ответила она.

– А если Томми что-нибудь сделает?

– То есть? Что он может сделать? Ладно тебе.

Она повернулась и направилась в толпу. Я пошла за ней. Потоки людей разъединили нас: они стремились и на поле, и к выходу.

Я знала, что пойду за Молли, потому что всегда шла за ней. И где-то глубоко внутри я знала, что хочу, чтобы что-то – что-то такое, чего я не могла объяснить, – случилось.

Она повела меня на окраину, где жгли костер. Несколько последних угольков еще светились в темноте, словно мы пришли в деревню, которая сгорела перед самым нашим приходом. Землю окутывала тишина, она подбиралась все ближе и охватывала нас. Перед нами расстилалось поле собранной кукурузы; ее коричневые стебли лежали, словно павшие солдаты.

– Давай наберем каких-нибудь веток, – сказала Молли, – надо опять разжечь этот костер. Смотри, – она указала на расплывчатые формы переплетавшихся над нами веток деревьев и на толстые бревна, которые положили на траву специально, чтобы на них можно было сидеть, – видишь? – Она опустилась на колени и попыталась возродить угольки к жизни с помощью своей сигареты.

Заметно похолодало. Мне стало трудно дышать, кровь отхлынула от щек, уши горели. Собравшись в комочек, я повернулась к ночи спиной и снова посмотрела на Молли.

Она взяла у меня ветки и начала складывать их на пепелище над крохотными язычками пламени, пляшущими на мятой бумаге. Потом она уселась рядом, скрестив ноги, и вытащила из кармана жакета пакетик маршмеллоу[2].

Я протянула руки к огню.

– Не надо было сюда приходить.

Молли откинулась назад на локти и посмотрела на звезды. Созвездие Семи Сестер сияло прямо над нами.

– Когда мне будет тринадцать, – сказала она, – я убегу из дома.

– И куда же ты убежишь?

– В Голливуд, – отвечала она. – Я собираюсь стать новым символом нации.

Я расстелила свой жакет рядом с сидевшей Молли и легла на спину. Ее уверенность в себе несколько успокоила мои страхи; от тепла костра я немного расслабилась.

Наверное, я уснула. Когда же проснулась, Молли и Томми шептались по другую сторону костра. Я не слышала звука его мотоцикла. Наверное, он прошел пешком по крайней мере полмили – иначе треск мотора разбудил бы меня.

Я лежала спокойно, наблюдая за ними сквозь ресницы.

Томми оперся на один локоть, подперев голову рукой, совсем близко от колен Молли. Он что-то шептал, но я не слышала, что именно.

Молли играла кончиком своей косы, перебрасывая ее через плечо и глядя куда-то вдаль. Он перевернулся на спину. И голова его оказалась на коленях у Молли. Она сидела совершенно спокойно и смотрела по сторонам, словно любуясь пейзажем. Я чувствовала себя так, словно ушла куда-то – не во времени и пространстве, а прочь от моей кожи, крови и костей.

Томми взял руку Молли и положил ее себе на джинсы.

– Ну, хватит, я проголодалась, – сказала Молли. – Давай поднимайся, Томми. Поджарим немножко маршмеллоу. – Она убрала руку с его джинсов, столкнула его голову с колен и принялась искать палку.

Казалось, Томми оцепенел.

– Ну же, – подбодрила Молли и вручила ему палку. Она проткнула маршмеллоу кончиком своей собственной палочки и поджаривала его на углях с краю костра. Мягкая, белая поверхность лакомства постепенно бронзовела, липкий сладкий запах растекался в воздухе.

Я встала, решив обдумать все попозже.

– Привет, – улыбнулась мне Молли сквозь пламя костра. – Ты проснулась как раз вовремя – начинаем развлекаться. Возьми какую-нибудь палочку. – Она бросила мне маршмеллоу, который пролетел сквозь огонь костра и упал мне на жакет. Я взяла его и принялась шарить кругом в поисках палки.

– Жарь же свой, болван, – сказала Молли Томми.

– Ну нет, – ответил он, вставая и отряхиваясь. – Мне надо кое с кем встретиться.

– Ты и не представляешь себе, что теряешь! – заявила Молли. Она сунула свой маршмеллоу в рот и сидела, облизывая по очереди пальцы.

– Мне надо идти, – повторил Томми. Он направился к мотоциклу, явно позабыв про свою важную размеренную походку. Но Молли догнала его, схватила за руку и что-то шепнула ему в ухо; он шагнул к мотоциклу и запустил мотор. Мотоцикл весь сиял и светился; Томми резко нажал на педаль, грязь брызнула из-под колес. Мы прислушивались до тех пор, пока рев двигателя не поглотила ночь.

– Он по мне с ума сходит, – заявила Молли.

Она так и не сказала мне, что шепнула Томми в ухо, а я не рассказала своей матери ни слова о том, что видела. Но что-то произошло между нами: у Молли теперь была жизнь, в которой мне не было места.

На следующие выходные она даже оставила меня одну, отправившись куда-то с Томми; мне пришлось провести время, катаясь в гондоле в компании двух симпатичных бойскаутов, чьи руки и рты были липкими от кукурузы в карамельном соусе. Когда Молли и Томми, держась за руки, вернулись с прогулки, она стала тыкать пальцем в нашу гондолу (которая раскачивалась на волнах, так что бойскауты то и дело задевали меня локтями) и дразнить гребца. Гребец так оттолкнул лодку, что она снова рванулась вперед, потом резко остановилась, и мы чуть не упали, а Молли и Томми стояли неподалеку, смеялись и курили.

После этого я перестала обращать внимание на Молли и на переменках ходила только с Салли Свонсон. Ее мама была членом общества «Дочери американской революции», и мы проходили мимо Молли, задирая носы.

– Моя мама, – сказала Салли будто бы тихо, но так, что ее все слышали, – говорит, что некоторых женщин даже нельзя назвать леди. Она говорит, что их легко отличить: они делают на платьях вульгарные вырезы и слишком густо красят губы. И, конечно, они, когда были девочками, вели себя очень плохо. Слишком интересовались мальчишками, – она разгладила свою юбку, скромно прикрывающую колени, и фыркнула в сторону Молли, на которой была льняная юбочка, едва прикрывавшая бедра.

Но длилось это недолго. Через две недели нравственность Салли уже казалась мне ужасающе скучной. У нее не было никакой охоты к развлечениям. Ей нравилось «подавать чай» большой коллекции голубоглазых кукол-блондинок, в то время как те вели воображаемый разговор, в котором вовсю критиковали своих менее приличных сестер, чьи белые перчатки были запачканы, и чьи репутации грозили скандалом.

Помирившись, мы с Молли отыгрались, надрезав нитки, которыми были пришиты пуговицы на блузке Салли, – так что когда она, выйдя из гимнастического зала, сунула руки в рукава пальто, все пуговицы упали, открывая бледную грудь и золотой крест пра-пра-бабушки. Ее соседка по комнате захихикала.

– Некоторые девочки, – передразнила Молли мне на ухо, – не заслуживают того, чтобы называться леди. Они обречены лишь вечно демонстрировать свои прелести мальчишкам.

В тот день она подольстилась к Томми и заставила его прокатить нас обеих на мотоцикле по школьному двору. Мне никогда еще не приходилось обнимать мальчика; обхватив Томми, я лишь пыталась сохранить себе жизнь: он то и дело жал на газ, терзал двигатель и чуть ли не сшибал стоявшие во дворе спортивные снаряды и доски для баскетбола.

– Спокойно! – орал он. – Вписываемся в поворот!

Но я вцепилась в него, совершенно неспособная получить какое-то удовольствие от этой поездки, слезла чуть живая и села за стол, обхватив его ножку дрожащими ногами. Теперь на мотоцикл села Молли и обхватила бедра Томми своими тонкими ногами. Руки она заложила за голову, словно собиралась кататься на аттракционе.

– Смотри, малышка! Я не держусь руками! – крикнула она мне, когда они проносились мимо.

– Кто же захочет быть леди, – говорила она, когда мы шли домой (я с трудом держалась на все еще дрожащих ногах), – если для этого надо стать такой занудой, как Салли? Разве прокатиться на мотоцикле – это не здорово? Разве это не острое ощущение? – Она повернулась вокруг себя, раскинув руки, как крылья самолета. – Эй, Томми! – окликнула она и послала ему воздушный поцелуй, когда он с ревом пронесся мимо нас по улице.

Ночью, когда я уже легла в постель, картины и ощущения прошедшего дня не давали мне уснуть. Мне хотелось снова оказаться на мотоцикле Томми, обхватить его узкие джинсы голыми ногами, расстегнуть блузку и прижаться грудью к его футболке, чтобы его плечи касались моей кожи. «Вписываемся в поворот!» – скажет он, и я послушаюсь, растворяясь в нем, пока одежда на нас не исчезнет и мы не помчимся по улицам обнаженные, махая рукой детям, толпящимся у дверей кондитерской. Волосы Томми пахнут табаком, я чувствую и запах выхлопа его мотоцикла. Мы мчимся и мчимся, город остался позади, мы летим по грязным дорожкам меж стеблей кукурузы – и вот уже и мотоцикл растворяется в воздухе. Но мы все мчимся, тела наши сливаются, ноги прижимаются друг к другу, и что-то словно подталкивает нас снизу.

В то лето, когда мы перешли в седьмой класс, мы с Молли были неразлучны. Ее преданность Томми была очень и очень изменчива, а привязанность ко мне постоянна. Почти каждые выходные мы проводили в моем или в ее доме.

Однажды в пятницу миссис Лиддел взяла нас с собой на обед в ресторан.

– Мы кое-что празднуем, – заявила она, когда официант принес меню. – У меня для вас сюрприз. – И она заказала себе бокал шампанского, а нам с Молли – имбирное пиво.

– За будущее! – сказала она, поднимая бокал.

Мы тоже подняли свои стаканы, несколько озадаченные, но все же надеясь на лучшее. Миссис Лиддел закрыла глаза и отхлебнула шампанского, словно оно давало ей силы для того, чтобы начать рассказывать.

– Ну, – нетерпеливо спросила Молли, – ты скажешь нам, в чем дело, мам? – Она поставила локти на стол и положила подбородок на сложенные ладони.

Миссис Лиддел открыла глаза.

– Молли, сколько раз я тебе говорила, сними локти со стола. Давайте сначала закажем что-нибудь, а потом я расскажу новости. – Она заказала для всех нас филе миньон с печеной картошкой, маслом и сметаной. – А на десерт, пожалуй, мы попробуем клубничное парфе. – Миссис Лиддел вернула официанту меню с таким видом, словно была королевой и протягивала ему руку для поцелуя.

– Ну, – сказала она, когда официант ушел, – угадайте, в чем дело! – она смотрела больше на меня, чем на Молли. – Мы переезжаем в Итаку, штат Нью-Йорк. До свидания, дражайший Чарльстон!

Я обмерла, меня словно парализовало. Может быть, это шутка?

Но нет, миссис Лиддел не смеялась. Молли, сидевшая рядом со мной, скомкала салфетку и бросила ее на стол.

– Я ненавижу тебя, – сказала она. – Ты подлая, ужасная мать, и я с тобой не поеду. Я останусь с Бетси.

Но на самом деле у Молли, конечно, не было выбора. Ей пришлось ехать. Через неделю они уехали, и произошло это так внезапно, что у меня совершено не было времени привыкнуть к этой мысли.

В нашу последнюю ночь мы с Молли вместе приняли ванну; наши волосы плавали вокруг наших голов, словно водоросли.

– Надо придумать церемонию, – сказала Молли. Она подняла розовую мокрую ногу и коснулась кончиками пальцев металлической трубы.

– Что ты имеешь в виду? – Я коснулась головой ее головы, с восхищением глядя на ее ножку, набрала полные ладони сверкающей пены и подула на нее, приведя синие и пунцовые прозрачные пузыри в движение.

– Церемонию единения, – пояснила Молли. Звучало это лениво, но как-то торжественно. – Знаешь, как у индейцев.

– А что у индейцев? – спросила я.

Знание Молли о других культурах было весьма средним, как и у ее матери: она не была хорошей ученицей, и вовсе не потому, что не была умна, просто даты и факты проходили мимо ее головки, как камни сквозь воду. Однако церемония индейцев меня заинтересовала, мне хотелось, чтобы что-нибудь скрепило нашу дружбу, чтобы эта ночь запомнилась навсегда.

Как следует вытершись полотенцем, мы вернулись в мою комнату и поставили будильник на полночь. Шторы мягко свисали с окон, голуби ворковали на ветках старого изрезанного клена – мы тоже вырезали на нем свои имена. Несмотря на жару, я прижалась к Молли. Она уткнулась головой мне в грудь, волосы у нее были влажные, пахли сиренью. Обычно мы болтали, лежа под простынями, или щекотали друг друга до полного изнеможения, но в ту ночь мы молчали, слушая тишину. Даже когда руки у меня онемели, я лежала неподвижно, чтобы Молли могла спокойно подремать в моих объятиях.

Вероятно, мы обе задремали, потому что одновременно проснулись от звонка будильника – он был зажат между подушками, чтобы мои родители не услышали его звона и не проснулись тоже.

Молли вскочила и уселась на край кровати. Она запихнула полотенце в щель под дверью, чтобы не проникали ни свет, ни звуки, а потом открыла косметический набор своей матери, который ей удалось стащить; я достала из шкафа швейную шкатулку. Мы расстелили одеяло на полу и, положив по краям подушки, сели, скрестив ноги, лицом друг другом, почти соприкасаясь коленями. Молли взяла помаду своей матери и нарисовала широкую красную полосу вдоль моего носа, потом провела по три полосы по моим щекам с помощью темно-синего карандаша для век. Руки ее двигались по моему лицу, касаясь его легко, словно перья.

Настала моя очередь. Я взяла помаду и сняла колпачок; у меня замерзли пальцы; я наклонилась к Молли, положила руку на ее теплый подбородок и тоже провела черту вдоль ее носа. Она улыбнулась.

Взяв карандаш, я большим пальцем левой руки получше натянула кожу Молли и нарисовала правой рукой полоски на ее щеках. Она схватила зеркало и посмотрела на себя.

– Мы похожи на настоящих индейцев. – Она положила зеркало и достала спички. – Давай иголку.

Молли зажгла спичку и поднесла пламя к иголке, которую я держала перед ней, пока кончик не раскалился. Погасив спичку, Молли протянула вперед левую руку ладонью вверх.

– Давай, – сказала она, указывая на запястье. – Уколи меня сюда, чтобы до крови.

Она сидела совершенно неподвижно, пока я рассматривала ее руку и выбирала вену. Была все-таки некоторая опасность заражения; я осторожно коснулась кончиком иглы ее кожи и, стиснув зубы, надавила.

– Хорошо, – сказала Молли.

Я протянула ей свою руку, словно для жертвоприношения; холодная сталь коснулась кожи. Я вздрогнула.

– Открой глаза, – приказала Молли, сжала мою руку и стянула резинкой наши запястья. – Кровные сестры, – добавила она.

– Кровные сестры, – повторила я, сжимая ее пальцы.

Мы закрыли глаза, все еще сидя со связанными запястьями. Красные, синие, пунцовые искры бегали на внутренней стороне моих век, и я уже не могла сказать, где кончаюсь я и где начинается Молли. Я словно плавала по ее венам, чувствовала, как она входит в меня, словно кровь у нас отныне была одна.

Когда на следующее утро мы распрощались, мне и в голову не могло прийти, что больше я никогда ее не увижу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Никогда и ни с кем я не дружила так, как с Молли. Только раз в жизни мы любим так сильно и преданно. И я по-прежнему верна этой любви – невинной, убежденной в своей правоте; я помню нашу кровную клятву: «Я тебя не покину»!

Покинула ли я Молли? Или это она покинула меня? Могла ли наша дружба развиваться иным путем? Иногда мне кажется, что лучше было бы грубо разорвать ее и погрузить нашу любовь в огонь гнева. Но вместо этого мы просто расстались. Я думаю, это могло бы случиться, даже если бы Молли осталась в Чарльстоне. Наверное, мы продолжали бы ссориться из-за Томми Дифелиса или других мальчишек. Наверное, в один прекрасный день Молли решила бы, что я слишком застенчива и послушна; а может быть, и мне самой пришло бы в голову, что я слишком поторопилась с ней подружиться.

Я так думаю. Я предполагаю. Я гадаю. Но я не могу изменить того, что случилось на самом деле.

Молли умерла. И все, что у меня есть, – это память о ней и ее дневники.

Вот так случилось: Молли уехала из города. Мы переписывались, потом стали переписываться реже, потом вовсе перестали... И я изменила ее памяти.

Я забыла тот восторг, который охватывал меня при виде ее выходок. Я забыла, как защищала ее, когда неприятные сплетни о ее матери гуляли по классу. Теперь, вместо того, чтобы защитить память Молли, я старалась отдалиться от нее, потому что сплетни ширились; иной раз мне казалось, что это даже очень хорошо, что Молли уехала. Когда лейтенант Джонсон засунул дуло ружья себе в рот, спустил курок и пуля вышибла ему мозги, в его кармане нашли записку к матери Молли. Я так и знала.

И все же...

Я не могла забыть, как красивы были мать Молли и она сама. Я не могла забыть, как мечтала о том, чтобы вызывать такую же страсть, как они. Я разрывалась между памятью и забвением, пока прошлое не стало казаться мечтой.

А потом, когда я училась в выпускном классе, Молли написала мне.

Суббота, 29 ноября 1952 года

Дорогая Бетси,

Держу пари, ты меня забыла, моя кровная сестричка! Помнишь ночь перед моим отъездом в Итаку? Ну, а сейчас я в Денвере, штат Колорадо (не в Голливуде!), и я ЗАМУЖЕМ. Можешь ли ты в это поверить?

Мама умерла пять лет назад. Это длинная история. Она тоже вышла замуж – незадолго до своей смерти. Какое-то время я жила со своим отчимом, а потом стала жить самостоятельно. Сейчас мы с Бобом (это мой муж) ждем ребенка.

Поэтому-то я тебе и пишу. Бетси, помнишь ту ночь, когда мы поклялись, что сделаем друг для друга все? Пожалуйста, пообещай, что станешь крестной матерью моего ребенка.

Я надеюсь, что ты меня помнишь, Бетси, и что ты согласишься. Я знаю, мы давно потеряли друг друга из виду, и тебе, наверное, кажется странным, что я пишу тебе вот так. Но, пожалуйста, Бетси, не отвергай меня. Это для меня так много значит. Я назову свою дочку в твою честь. «Элизабет» означает «посвятившая себя Богу», ты знаешь? «Молли» означает «желанный ребенок», что просто смешно, конечно, потому что моя-то мама мечтала о мальчике, – и что же? Моя дочка будет желанным ребенком. Дик, мой отчим, дал нам с Бобом на прошлой неделе кучу денег, так что мы сможем купить дом. Семья Боба живет в Денвере, собственно говоря, прямо через дорогу от нас. У малышки Бетси будут и бабушка, и дедушка, дяди и тети, которые станут ее баловать, и я очень боюсь, что мне она станет так же грубить, как я грубила своей бедной маме. Вероятно, тебе будет интересно, почему я прошу тебя стать крестной матерью, если у ребенка столько преданных родственников, которые охотно на это согласились бы. Бетси, я хочу, чтобы она знала и других дедушку и бабушку тоже. Я хочу, чтобы она знала о моем папе. И даже о маме. И ты сможешь рассказать ей о них. Пожалуйста, пообещай мне это.

Напиши мне. У меня здесь нет подруг, хотя мама у Боба замечательная. И расскажи мне обо всем. Надеюсь, что ты меня не забыла. Может быть, мы с малышкой Бетси как-нибудь приедем тебя навестить, а ты должна приехать к нам. Я хочу, чтобы она знали, в чью честь ее назвали.

Ну, скоро Боб придет с работы, мне надо приготовишь что-нибудь поесть. У меня болит спина, и ты бы видела, как я переваливаюсь по кухне со своим животом! Хорошо бы ребенок родился завтра. Каждую ночь я слегка поглаживаю свой живот и рассказываю ей истории о нас с тобой, и она при этом меньше толкается. Мне кажется, эти истории ей нравятся.

И мне тоже. Так что, пожалуйста, напиши, расскажи мне, как поживаешь, и согласись, пожалуйста, стать крестной матерью (достаточно ли трогательно я прошу?)

С любовью, твоя забытая Молли (миссис Портер!)

Среда, 10 декабря 1952 года

Дорогая Молли,

Твое письмо страшно меня взволновало. Ну, конечно, я тебя помню. И, конечно, я буду счастлива стать крестной матерью маленькой Бетси.

Молли, дорогая, я так сожалею о твоей маме. Мои мама и папа посыпают тебе свою любовь и большой привет. Мы все молимся за тебя и твою семью. Мама советует тебе следить за питанием – ну, ты знаешь мою маму! А папа говорит, что, если у тебя нет адвоката, он поможет тебе составить завещание. Он говорит, что завещание составить нужно обязательно, раз ты должна родить ребенка. Разве не странно – мы никогда не играли в куклы, а теперь ты собираешься произвести на свет самую настоящую! Ты боишься? Я бы боялась. Правда, ты-то не боялась никогда и ничего. А когда ребенок должен родиться?

Молли, напиши еще и расскажи мне все. Твой отчим – кто он? Ты с ним еще общаешься?

Моя жизнь событиями не богата. В этом году я буду играть нападающей в баскетбольной команде. В прошлом сезоне мы выиграли чемпионат в своей лиге, я набирала примерно шестнадцать очков за игру. Леонелла Триллинг тоже играет в команде. Помнишь ее? Я надеюсь поступить сначала в Чикагский университет, а потом – в Гарвард и получить степень по юриспруденции, как папа. Я помогаю ему в офисе по субботам – главным образом печатаю и подшиваю документы, но все-таки многое узнаю. Закончив работу, я читаю некоторые его дела – очень интересно.

Мама и папа просят, чтобы ты дала нам знать, если мы еще чем-то можем помочь. Желаем тебе всего наилучшего, счастливого Рождества тебе и твоему мужу!

С любовью, Бетси

Молли не ответила мне.

В начале января моему отцу позвонили из адвокатской конторы в Денвере. Я была на девичьей вечеринке в доме Нелли, когда он позвонил и сообщил мне новость. Слышно было очень плохо, словно при скверной радиотрансляции.

– ...умерла в новогоднюю ночь, – сказал он. Я прижала трубку к уху. Из комнаты доносились взрывы смеха, и я зажала другое ухо пальцем. На улице шел снег, и мне хотелось чувствовать себя так же – немой и белой.

Девочки перестали наконец бросаться подушками и перебрались в гостиную.

– ...поеду в Колорадо на следующей неделе, – говорил отец.

Девочки в гостиной пели вместе с Патти Пейдж «Что за прелесть эта собачка в окне».

– Могу я поехать с тобой? – спросила я.

– Нет, это очень долгая поездка, причем всего на пару дней. Я потом все тебе расскажу. Я очень сожалею, Бетси. Я знаю, как ты ее любила, и мы с твоей мамой тоже ее любили. Мы обязательно закажем поминальную службу здесь, в Чарльстоне, когда я вернусь.

– Я хочу поехать с тобой, – я по-прежнему смотрела в окно.

Снег стал падать быстрее, он падал быстро и тихо, постепенно превращая кусты и деревья в странные, расплывчатые холмики.

Трубку взяла мама.

– Дорогая, мне так жаль, – голос у нее был хрипловатый, словно она плакала. – Держись. Молли сейчас у Господа.

Звуки «Ура, маленький блестящий червячок!» заглушили Патти Пейдж. И мои подружки вышли гуськом из гостиной, как танцовщицы в Мулен Руж; они принялись прыгать по комнате, смеясь и задыхаясь.

– Приезжай за мной, – сказала я маме. – Я не могу оставаться здесь.

Молли умерла. Молли умерла. Молли умерла.

Она умерла, производя на свет мертвую дочку, умерла в ночь наступления Нового года, пока я вместе с друзьями пела рождественские гимны. Ее муж на следующий день повесился.

Через два дня мой отец, глядя на меня строго и прямо, передал мне коробку, в которой лежали дневники и сувениры Молли, а также деревянную шкатулку со стеклянной крышкой, где было множество бабочек – голубых и желтых, светло-коричневых, ярко-оранжевых и синих.

– Она хотела, чтобы это досталось тебе, – пояснил отец. – Так написано в ее завещании.

Я отнесла эти сокровища в свою комнату. Бабочки словно трепетали в своем гробике – было похоже, что они одновременно и тревожатся, и покоятся. Я почувствовала, что не смогу смотреть на них долго. Положив шкатулку на книжную полку, я взяла другую коробку Молли, завернутую в зеленую, как мох, бумагу, к которой был прикреплен небольшой букетик фиалок. Сколько раз открывала Молли эту крышку? – подумала я. Как часто она клала сюда что-то новое?

У меня и у самой была такая коробочка, только украшенная лилиями. Шли годы, и я складывала туда рождественские открытки и «валентинки» от друзей (Молли исполнилось бы восемнадцать как раз в День Святого Валентина!), церковные бюллетени с моей конфирмации, брошюры с маминых выставок, фотографии нашей баскетбольной команды, билеты в кино, а на дне хранились давние письма и открытки от Молли.

Никогда я не вела дневника. Сейчас мне кажется, что это, вероятно, ошибка. Если кто-то прочитает бумажки, сложенные в моей шкатулке, что он обо мне узнает? Что я узнаю из бумаг, которые прислала мне в своей шкатулке Молли?

Сверху лежало письмо, которое я послала ей меньше месяца назад. Оно казалось сейчас таким бессмысленным, таким пустым. Внизу – ее дневники, набор почтовых открыток и фотографий, какие-то старые заколки.

Я открыла первый дневник. Посвящение гласило: «От мисс Элизабет Энн Тюрмонт мисс Мэри Алисе Лиддел»; рядом было наклеено фото Дороти Ламур в длинных черных перчатках, которое я вырезала из киножурнала. Первый пассаж, написанный витиеватым почерком Молли, начинался так:

Я никогда не прощу свою мать за то, что она увезла меня от Бетси. По крайней мере, она разрешила мне остаться у Бетси на всю ночь накануне отъезда – сказала, что я буду мешать ей укладываться, но я знаю, что лейтенант Джонсон приходил ей помочь. Я слышала, как она говорила с ним по телефону. Мы с Бетси теперь кровные сестры – так что мы не можем забыть или предать друг друга, где бы мы ни находились и что бы ни делали.

Я не могла читать дальше.

Я спустилась вниз, цепляясь за перила.

– Мама, я не пойду вечером на игру. Я не могу играть. – Прежде я никогда не упускала возможности попрактиковаться, а тем более в игре.

– Из-за Молли, дорогая? – мама подняла глаза от штопки.

– Нет. Да. Не знаю, – горло у меня перехватило, голова закружилась. – Мне надо выйти на улицу.

– Это из-за Молли, дорогая? – она сняла очки и опустила руки.

– Это не из-за чего. Мне не хочется разговаривать.

Я ощетинилась, как дикобраз, я не хотела ни с кем говорить, не могла позволить кому-то коснуться меня. Из дому я вышла без пальто.

Я шла, шла и шла, желая, чтобы холод наполнил мои легкие, чтобы сердце мое остановилось. Я ничего не сказала своей матери тогда, когда это могло иметь значение. И тем более я не могла рассказать ей сейчас, как наблюдала за Молли и за тем, как она становилась все больше похожей на свою мать, как она флиртовала с Томми Дифелисом – точно так же, как миссис Лиддел флиртовала с мистером Паркером, с военными. У меня было ужасное предчувствие – я поняла, что в дневнике содержится что-то ужасное, что-то такое, что я могла бы предотвратить. А сейчас уже слишком поздно.

Дойдя до леса на краю города, я прислонилась к старому дубу. Где-то на середине его ствол уродливо раздувался, точно дерево было поражено какой-то болезнью. Потом ствол снова становился прямым и ровным. Мне хотелось бы походить на этот дуб, хотелось, чтобы на моем теле остался шрам – на память об этом дне.

– Вот здесь, – пробормотала я, – здесь я потеряла ее.

Наконец пришли слезы. Не знаю, сколько времени я ходила туда-сюда, но когда я вернулась домой, щеки мои сильно покраснели от мороза, слезы застыли на них солеными льдинками, и мне было одновременно и тепло, и холодно.

Две недели я пролежала в постели. Я пропустила самый разгар баскетбольного сезона, но мне было все равно. Один за другим пожирала я дневники Молли, и страшное ощущение вины росло с каждой страницей.

Среда, 10 июля, 1946 года

Дорогой дневник!

Сегодня я распрощалась с Бетси. Все, что я люблю, осталось в Чарльстоне – или же находится в маленькой повозке где-то впереди нас, на дороге в Итаку. Открытки с Аланом Лэддом и Вероникой Лейк в «Ружье напрокат», которые дал мне мистер Паркер, вся моя одежда, кроме двух пар трусиков, чистые джинсы, матросский костюмчик (голубой, сильно облегающий талию, с пуговками на животе!) – все это я упаковала в свою розовую сумку с маленьким зеркальцем в кармашке. Мама заставила меня отдать мой голубой велосипед, последний подарок папы на день рождения, в Армию спасения.

– Ты уже слишком большая, чтобы на нем кататься, – сказала она. – Не будь эгоисткой, Молли. Подумай о детях, чьи родители не могут себе позволить купить им такой же велосипед. Подумай, как трудно мне. Ведь не только ты оставляешь дорогие твоему сердцу вещи!

И мне очень хотелось ответить: «Да, но ведь тебя-то никто не заставляет уезжать!»

Когда-нибудь я буду самостоятельной, буду делать все, что захочу. Я буду, как Вероника Лейк, танцевать и петь «Ты там, где я хотела увидеть тебя, дорогой – я не твоя, но ты мой». Я буду показывать волшебные фокусы и уходить каждый вечер домой в обществе самого красивого мужчины. Никогда я не выйду замуж за кого-нибудь из этих ужасных мальчишек! И никогда не выйду замуж ни за кого, кто говорит: «Ну, малышка, как же заставить тебя штопать мне носки?» Я выйду только за того, кто мало заботится о нештопаных носках и застеленных кроватях – лучше мы оба заделаемся шпионами и будем продавать военные секреты японцам!

Мама ничего не хочет понимать! Он не разрешила мне взять с собой ни одного комикса или киножурнала. В конце концов мне удалось ее уговорить, и она разрешила взять книгу стихотворений Эмили Дикинсон, которую мне подарила миссис Тюрмонт.

– И больше не смей смеяться этим идиотским смехом, Молли, – сказала она мне сегодня днем. – Ты юная леди, а не гиена. Пожалуйста, попытайся вести себя прилично.

Я откинула голову назад и завыла.

– Мэри Алиса Лиддел, прекрати. Иначе я высажу тебя на дорогу, – она смотрела на меня с яростью. – Нет ничего удивительного в том, что ни один приличный мужчина не смотрит на меня дважды. Кому же охота заиметь такую падчерицу?

– Не хмурься, мама. У тебя начинают появляться морщины, – попросила я. Мы с Бетси каждую неделю находили в словаре новое слово, и это мы нашли на прошлой неделе. Мать была в бешенстве. О, как же я буду скучать по Бетси!

Мы остановились в каком-то потрепанном отеле неизвестно где; мать долго пролежала в ванной, пытаясь успокоить нервы.

– И чего я только для тебя ни сделала! – стонала она. – Если бы ты хоть немного представляла себе, скольким я пожертвовала ради тебя!


Четверг, 11 июля 1946 года

Пишу вечером в Питтсбурге – по сравнению с Чарльстоном, это огромный город: здесь целых две реки – Аллегени и Моногахела, они текут порознь, а потом превращаются в Огайо. Здесь огромные заводы, изрыгающие облака пыли и копоти; мама не разрешила мне покататься на трамвайчике, похожем на железнодорожный вагон с дверцей с одной стороны, который возит людей вверх и вниз по здешним кручам. Не можем мы и нанять тележку. Одному Богу известно, кто занимается здесь общественным транспортом, сказала мама. И воздух тут такой грязный! Но маму это не остановило: к обеду она надела свое белое платье – то самое, где одно плечо голое, – и белые босоножки. Сейчас она хочет заказать напитки и ждет, пока подойдет официант, – она говорит, он похож на Гарри Гранта.

Так что я сижу в этой проклятой комнате, пока мама развлекается. Мне так скучно. Вот бы Бетси была здесь! Мы бы заказали что-нибудь вкусненькое. Человек в форме, который обслуживает лифт (там перила и зеркало, перед которым мама красит губы) тоже читает «Фантом»; он дал мне самый свежий выпуск.

Мама заставила меня выбросить все мои старые комиксы, когда мы уезжали. Она вообще вела себя просто ужасно. Сейчас, когда папа умер – уже два года как, – она говорит, что надо позабыть о прошлом, начать новую жизнь. Она собирается «делать карьеру» – секретарши, например, – и зарабатывать свои собственные деньги, а я пойду в «лучшую школу» Она говорит, что в штате Нью-Йорк больше «культуры».

Она имеет в виду, что нас там никто не знает.

Она имеет в виду, что мы должны забыть папу.

Я ее за это ненавижу.

Я никогда не забуду его. Я никогда не забуду Бетси.

Мы с Бетси слышали, как ее родители говорили, что мы переезжаем из-за того, что случилось с лейтенантом Джонсоном. Полиция нашла его, пьяного, плачущим на крыльце нашего дома, он вовсю колотил в дверь своей тросточкой.

– И это не говоря о Лоуэлле Паркере, – сказала тогда миссис Тюрмонт. – Странно, что его жена не вышвырнула его за дверь.

– Ты отвратительная девчонка, – сказала мама, когда я спросила ее об этом. – Ты, наверное, даже не понимаешь, как ты меня обидела. Красивая женщина – всегда объект для сплетен. Но со временем привыкаешь этого не замечать. Держи голову выше и двигайся вперед – вот мой девиз, а это очень трудно, когда твоя собственная дочь против тебя.

Я сказала ей, что вовсе не против нее, что мне нравится лейтенант Джонсон и мистер Паркер тоже, но она заявила, что больше мы никогда не станем этого обсуждать.

Итак, мы в Итаке, штат Нью-Йорк, где будем жить в старом доме бабушки Лиддел. Папа получил свою первую степень по биологии в Корнуэллском университете – так мне сказала мама. Надеюсь, что в Итаке есть приличный театр. В театре Уилла Роджерса в Чарльстоне был бархатный красный занавес, слабый свет падал на ряды, так что мы искали свои места практически в темноте. А в кино мистер Паркер всегда пускал нас, конечно же, бесплатно.

– Я же знаю, как тяжело вдове растить ребенка, – говорил он маме.

– Вы красивая женщина, мадам, – сказал он однажды. – Если вы простите мне мою смелость, я скажу, что Рита Хейворт вам и в подметки не годится.

В тот раз мы ходили смотреть «Хильду». Потом он провожал нас домой, как обычно. Не понимаю, почему все уделяли этому факту такое большое внимание.

Миссис Симпсон назвала маму в церкви проституткой. Я была в туалетной комнате и слышала, как миссис Симпсон разговаривала с миссис Давенпорт – две старых сплетницы!

– Вы видели, какое на Кэтрин платье? – сказала миссис Симпсон. Я представила себе, как она раздраженно фыркает и надувает щеки. – И ведь еще года не прошло, как ее муж умер. Когда она наклоняется вперед, чтобы налить кофе, у нее лифчик торчит наружу! Конечно, именно поэтому ее и ввели в состав комитета! И я никогда не прощу ей того наряда, что она нацепила на себя на военном параде в прошлом году! Сидела наверху, на машине, одетая, как Дядя Сэм, а ногу положила на ногу какого-то солдата! Бедная ее дочка! Отца нет, и мать никудышная. Вот увидишь, она плохо кончит – если нет, это будет просто чудо!

Ух! Мама, может, и зануда, но тут она права: миссис Симпсон просто завидует!

Я тоже буду блистать, когда вырасту, и стану гулять со многими мужчинами. Они будут приглашать меня на обед, я стану заказывать только самые дорогие блюда в меню. Я так рада, что миссис Кеклер, бабушка Бетси, выучила нас французскому! Я буду жить в Париже, как она, и встречу кого-нибудь, похожего на Хэмфри Богарта...

Дневники Молли за первый год пребывания в Итаке в основном содержали жалобы на мать, а также первые попытки выйти из-под ее власти. Может быть, мать и дочь Лиддел и ладили после смерти мистера Лиддела, но их единение, если оно вообще существовало, начало рушиться после того, как они уехали на восток, и полностью разрушилось, когда они поселились в старом доме в Итаке.

Миссис Лиддел отказалась купить Молли новый велосипед. Тогда Молли купила его себе сама – на те деньги, что она заработала, сгребая листья на улицах. Она отправилась в Корнуэллский университет, где при каждой возможности флиртовала со всеми парнями, с какими могла.

Миссис Лиддел настаивала, чтобы Молли училась играть на фортепиано, а не петь. Тогда Молли принялась без конца петь «Чопстик» и «Сердце и душа», пока мать не запретила ей вообще подходить к инструменту.

Когда Молли исполнилось двенадцать лет, ее мать наотрез отказалась устроить вечеринку и, оставив ее на попечение жившей рядом пожилой соседки, отправилась развлекаться и праздновать День Святого Валентина в «Уолдорф Астория» с неким брокером, который обещал помочь ей найти работу на Уолл-стрит. Молли попробовала отомстить с помощью вспарывателя, которым мы обработали пуговицы Салли – на сей раз она подпорола швы на слаксах матери, так что они однажды лопнули, когда она опустилась за чем-то на колени в саду; в другой раз слаксы треснули как раз в тот момент, когда мать, принимая у себя брокера, приехавшего из города в гости, нагнулась, чтобы поправить огонь в камине.

И хотя миссис Лиддел и в голову не приходило, что эти неприятности со швами как-то связаны с ее дочерью, их ссоры делались все более бурными, и Молли все чаще и чаще проводила ночи в доме своей новой подруги Кристины, с которой она познакомилась летом на занятиях по танцу. Мать Кристины последние пять лет жила в Лондоне, а ее отец, которого мать бросила, баловал дочку сапфирами и жемчугом. Молли пригласили провести каникулы в их имении в Хэмптоне; приглашен был также профессиональный фотограф, который должен был сделать снимки для агентств в Нью-Йорке.

Когда я в первый раз увидела фотографию Кристины, сердце мое остановилось. Моя собственная внешность в восемнадцать лет была, как деликатно говорила моя мама, солидной. Рост (босиком) составлял пять футов и одиннадцать дюймов, то есть я была выше большинства мальчиков в нашем классе; баскетбольный мяч я с легкостью удерживала на ладони.

Кристина, по контрасту, была даже в двенадцать лет стройной и элегантной. На ней было атласное платье без рукавов и перчатки, доходившие почти до локтей. Ее темные волосы струились по спине волнами, карминные губы раскрывались в улыбке. Она подписала фото быстрой размашистой рукой: «Молли, обнимаю и целую! С любовью, Кристи», – и я вдруг поняла, что если я сменила Молли на Леонеллу Триллинг, то она сменила меня на куда более интересную подругу, вполне способную разделить ее любовь к приключениям.

В Хэмптоне Молли и Кристи встретили на пляже двух мальчиков. Играя в волейбол, Молли слегка вывихнула лодыжку, и один из них нес ее на руках до самого дома Кристины; там он принес ей лимонаду и помассировал ее затянутую в чулок ступню. В Итаке девчонки ходили в кино и сидели вместе на последнем ряду с мальчиками, которые засовывали руки им под блузки и тискали грудь; Молли пишет: «Я чувствовала, что внутри меня так легко, все как-то плывет, меня прямо какой-то возбуждающий жар охватывал».

На тринадцатый день рождения Кристины они стащили у ее папы бутылку шампанского «Дом Периньон»; когда они ее открывали, пробка вылетела с такой силой, что взлетела в потолок, а пенящееся шампанское облило обеих.

«Мы облизывали друг другу пальцы, – пишет Молли, – а потом налили себе каждая по два бокала. У нас сильно закружилась голова, и тут Кристина сказала, что я должна притвориться, что я – ее мальчик и поцеловать ее. Она показала мне, как мужчина и женщина целуются, засовывая друг другу в рот языки по очереди. У меня внутри все дрожало, а на следующее утро страшно болела голова».

Когда я читала это в первый раз, я вспомнила, как часто летним утром мы играли в прятки – земля еще была окутана желтоватым туманом, и кожа Молли вспыхивала румянцем и чуть влажнела на руках и ногах, словно их покрывала роса. Я вспомнила и ненастные вечера – мы сидели дома, лунный свет крался по моей кровати, дыхание Молли пахло мятой, она тяжело дышала, нашептывая мне в ухо свои новые идеи; ее сладкие ладони держали мои плечи, а одна небрежно согнутая нога покоилась поверх моей; я лежала на спине и молча слушала, как она мечтает.

Читая про Кристину, я поняла, что, на самом деле, мы с Молли росли как бы порознь и слишком быстро расстались; мне стало ясно, что я потеряла ее задолго до того, как она умерла. Однажды мы с друзьями выпили бутылку виски на парковке во время школьной танцевальной вечеринки, и я ужасно расстроилась, почувствовав, что теряю контроль над своими ногами, и что слабые, шаркающие шаги сменили мою всегда твердую, уверенную походку. А когда мы устраивали вечеринки дома, самой серьезной нашей шалостью было распотрошить друг другу постели или нарисовать на лице какие-нибудь узоры с помощью косметики.

Я все еще очень мало знала о «возбуждающем жаре», о котором писала Молли. Даже в выпускном классе у меня не было постоянного мальчика, и я не ходила на свидания.

Конечно, в школе бывали танцевальные вечеринки, но я была такая высокая, что мальчики почти никогда не приглашали меня. Однажды, когда в школе организовали веселое катание на грузовике с сеном, я попросила Бобби Бейкера быть моим кавалером. Мы по-прежнему иногда устраивали дружеские соревнования на баскетбольной площадке, но когда у меня в руках не было мяча, я терялась. Мы сидели все вместе под одним из лоскутных одеял бабушки Кеклер, опершись спиной о сено; от нашего дыхания в воздухе образовывался парок. Бобби засунул руку мне под пальто, но я схватила ее, вытащила наружу и переместила в безопасное место – карман его пиджака.

– Бабушка сделала это одеяло из лоскутков, которые вырезала из моих старых платьев, – сказала я, чтобы отвлечь его. – Вот это было мое любимое, когда мне было шесть лет, – я указала на бледно-желтый лоскуток, усеянный красными розочками, и вспыхнула от смущения. Я говорила глупости: каждый в Чарльстоне имел бабушку, которая что-то шила из лоскутков.

– У тебя красивые руки, – сказал Бобби; моя рука оставалась в кармане его пиджака, и он крепко сжал ее. Большим пальцем он гладил мою кисть, медленно, ритмично, словно желая меня загипнотизировать.

– Слишком большие, – ответила я. – Но для баскетбола это очень хорошо.

Может, он и попытался бы меня поцеловать, когда провожал в тот день до дому, но я решительно протянула вперед свою слишком большую руку и твердо пожала его ладонь.

– Спасибо. Мне было очень весело. – Ну и глупости же я говорю!

– Ну что ж, спокойной ночи, – вздохнул Бобби. Из всех мальчиков в классе только он был достаточно высоким, чтобы смотреть мне в глаза, и он смотрел в них долго, не выпуская моей руки.

– Мне надо идти, – сказала я. – Меня родители ждут. – И я постучала в дверь.

Собственно, я чувствовала себя в своем теле уверенно только на баскетбольной площадке, когда бежала к корзине с мячом, подпрыгивала, крутилась, резко двигала запястьем, а мяч летел, вспарывая воздух, и с удовлетворенным вздохом проходил через сетку. Тогда я вытирала пот, заливавший глаза, и позволяла себе роскошь вспомнить дни, проведенные с Молли.

Но я так и не закончила сезона, так и не вернулась на баскетбольную площадку. Проведя в постели две недели, я так и не выздоровела. Горло у меня распухло и покраснело, все суставы болели. Но сердце болело еще больше. Я дочитала дневники Молли. Ее история казалась одновременно и необъяснимой, и неизбежной.

Дневники напомнили мне записки Анны Франк – не по тону, а по выводам. «Это очень трудно, – писала Анна меньше чем за месяц до того, как ее схватили, – но в наше время все вот так: идеалы, мечты, цветущие надежды живут внутри нас только для того, чтобы их разбила суровая реальность».

Я стояла лицом к лицу не только с суровой реальностью Молли, но и со своей собственной. Доктор Уилсон поставил мне диагноз: ревматическая лихорадка. Меня положили в больницу, и я целыми днями лежала в кроватке со стенками в детском отделении больницы Святого Франсиса в Чикаго. Дети в соседних кроватках кашляли, слабели. Одна девочка умирала от таинственной болезни, глаза у нее все время были горящие и влажные, словно она уже увидела Рай и ждала только того момента, когда сделает свой последний тяжелый вздох.

Я никогда не видела смерть так близко, так конкретно. Братишка Молли казался больше святым, чем человечком из плоти и крови, смерть ее отца – ужасной, но вовсе не невероятной трагедией. А жертвы войне приносились так далеко... Правда, Анна умерла в Берген-Бельзене, но ведь это в Соединенных Штатах Америки, а не в нацистской Германии. Как могла Молли умереть? А как вот эта девочка в кроватке рядом с моей?

Меня перевели в отдельную палату, где стены были окрашены в зеленый цвет стручковых бобов. Медсестры с нарочито бодрыми улыбками и голосами мерили мне температуру, брали кровь на анализ, взбивали мне подушки. Отец Фарлей, серьезный и горбатый, сидел у моей постели и читал Двадцать третий псалом, а я думала о Бет из «Маленьких женщин»: «Да, хотя я иду по аллее, на которую падает тень смерти, я не стану бояться зла».

Я тоже могла умереть. Я смотрела в окно на скучное зимнее небо, на бледное, холодное солнце. На подоконнике стояли корзины с цветами и фруктами, карточки от Нелли Триллинг и всей нашей компании. И почему мне раньше казалось таким важным непременно бегать по площадке и забрасывать в корзину мяч?

В конце сезона Нелли пришла навестить меня и принесла серебряный приз, выигранный командой.

– Команда решила, что это должно быть у тебя, – сказала она, ставя приз на небольшой столик возле моей кровати.

Я подумала, что мне он совсем не нужен, и улыбнулась. Для этого мне понадобилось сделать над собой огромное усилие. Сколько мускулов надо напрячь, чтобы улыбнуться? Двадцать три?

Она тоже неуверенно улыбнулась и достала записную книжку.

– Бобби Бейкер просил передать это тебе, – и она протянула мне конверт. Это была записка – снова Двадцать третий псалом. Они все думали, что я умру.

– Я думаю, он пригласит тебя на прогулку. – Нелли сложила руки на коленях.

– Мы не в церкви, – отвечала я. – И я не хочу идти на прогулку.

– Я знаю, ты чувствуешь себя ужасно – быть запертой в этой комнате! – и она вспыхнула, словно смутившись от своей бестактности: говорить этого не следовало.

– Мне нравится эта комната, – заявила я. – Я хочу провести здесь всю жизнь. Если мне никто не мешает, я могу весь день читать, – и я указала на груду книг на ночном столике.

– Ох, Бетси, – отвечала Нелли, глядя в стену над моей головой. – Ты выздоровеешь, выздоровеешь. Мы все за тебя будем молиться.

Но я не выздоровела.

Бабушка Кеклер и мама выехали из своих гостиниц и поселились в коттедже маминых друзей в Чикаго. Они приходили ко мне каждый день. Бабушка штопала носки или читала в оригинале Симону де Бове. Мама читала «Чикаго Трибюн» или слушала по радио отчеты сенатора Маккарти.

– Гм, – говорила она. – Единственный человек в Вашингтоне, у которого есть мужество, – это Маргарет Чейз Смит. Все остальные просто дураки и трусы. И вовсе не коммунизма они боятся – они не могут смириться с мыслью, что женщины и рабочие приобретут реальную власть. – Маме все еще хотелось, чтобы президентом выбрали Айка Эйзенхауэра.

Но меня ничего не интересовало, и на ее тирады я не обращала никакого внимания.

Первый раз в жизни я лишилась аппетита и начала терять в весе. Пытаясь меня соблазнить, мама и бабушка приносили мне суп вонтон и яичные блинчики из нашего любимого китайского ресторана «Золотой дракон». Я всегда любила китайские маски и украшения из слоновой кости, висевшие там на стенах, любила чувствовать в своих пальцах теплые деревянные палочки. Я научилась ими пользоваться, когда мне было всего семь лет – мы тогда в первый раз пошли в «Золотой дракон» после поездки в зоопарк в парке Линкольна.

– Миссис Ли послала это тебе, – и мама протягивала мне сверток с изумительным печеньем. – Она говорит, они приносят удачу.

Я попробовала суп и отодвинула тарелку. К яичным блинчикам я даже не притронулась.

– Когда я смогу вернуться домой? – спросила я.

Годом раньше мама победила на конкурсе фотографов в Коламбия-колледж. Одна из ее фотографий запечатлела нас с Молли в десятилетнем возрасте: мы сидим на ступеньках крыльца. Сдвинув головы, с грязными коленками, и внимательно рассматриваем саламандру, которую нашли под крыльцом. Мама принесла мне отличный большой отпечаток, чтобы я могла повесить его над кроватью. Мне казалось, что я все еще чувствую гладкую и холодную кожу саламандры и мягкие, липкие шажки ее лапок по моей руке, по моей коже.

– На следующей неделе, – ответила мама, расправляя юбку. – Но ты не сможешь пойти в школу. Мы будем учить тебя дома, бабушка и я. Твое сердце... – ее голос оборвался. – Доктор Уилл зайдет попозже поговорить с тобой.

– Я не хочу разговаривать с доктором. Я не хочу больше ни с кем разговаривать, – и я смяла так и не открытый пакетик с печеньем.

– Возьми себя в руки, Бетси, – мама положила свою руку на мою.

– Я не хочу брать себя в руки. – Я высвободила руку и уткнулась лицом в подушку. Она пахла отбеливателем и антисептиком, но ничто не могло перебить запаха ужасных предчувствий, запаха поражения, наполнявшего комнату.

Днем я уже знала всю правду. Я останусь жива, но сердце претерпело необратимые изменения – митральный клапан не способен выполнять свои функции. И если я даже захочу этого, мне уже никогда не пробежаться по баскетбольной площадке с мячом в руке. Итак, я была наказана, но меня это не удовлетворяло. Образование, колледж, юриспруденция – все это казалось мне бессмысленным и абсурдным.

В последующие дни я очень много читала. Я рыдала над «Тэсс» Томаса Харди, и, как и ей, петля на шее представлялась мне избавлением. «Это счастье не могло продолжаться долго. Это было слишком», – сказала она, прежде чем ее повесили.

Может быть, Молли было лучше, чем мне. По крайней мере, она покоилась с миром, а я была приговорена жить со знанием о ее судьбе, со знанием о том, что доверять слишком сильно и любить слишком свободно – значит погибнуть.

Только «Метаморфозы» Овидия предлагали решение: Дафна, убегая от Аполлона, становится лавровым деревцем; Ио, обиженная могущественным Юпитером, превращается в корову; Сиринкс, хранивший верность Диане, становится свирелью Пана.

Я была высокая, словно деревце, мои растопыренные пальцы напоминали лишенные листвы ветки, но даже это казалось недостаточным, чтобы защитить меня. К тому же сейчас мое сердце сделало меня особенно беспомощной.

К моему возвращению домой мама сшила мне красный шелковый халат по выкройке, которую ей дала миссис Ли. Два кармашка, встроченные в шов, были оторочены золотистой тесьмой и вышиты китайскими иероглифами, которые означали «счастье» и «долголетие».

Но я уже не надеялась ни на то, ни на другое.

Суббота, 24 мая 1947 года

О, дневник!

Можешь себе представить? Мамина затея оставить меня, чтобы сделать карьеру на Уолл-стрит, похоже, будет воплощена в жизнь! Ты знаешь, как я была расстроена, когда представляла маму там, а себя – здесь, слоняющейся по Итаке! Крисси все рассказала мне про Бродвей. Мысль о маме, которая вовсю там развлекается, меня прямо потрясла.

Тут я сразу вспомнила эту ужасную мисс Фрейзер. Я никогда не забуду то время, когда после смерти Майкла она жила с нами. О, дневник, ты можешь себе представить, как это было ужасно, когда эта женщина находилась в доме день и ночь. От нее воняло. И потом, в ванной на головке душа постоянно висела ее клизма. Стояли ее вонючие туфли, туфли старухи. Мне приходилось все время зажимать нос.

Ну, дневник, и сейчас мама собирается ОСТАВИТЬ МЕНЯ ОДНУ с этой страдающей запорами старухой и новым жильцом, который снял свободную комнату.

– Профессор из Массачусетского колледжа, – сказала она. – Это то, что тебе нужно, дорогая Молли. У него отличные манеры, он говорит с английским акцентом. Может быть, ты научишься говорить со взрослыми более любезно и избавишься от этого жуткого сленга, который приносишь домой из кино! Нет, Молли, ты и вправду должна научиться выражать свои мысли более элегантно. «Это потрясно, сестренка» – как это вульгарно звучит!

Ты знаешь маму, знаешь эту ее манеру резко стряхивать пепел в пепельницу, когда она мною недовольна.

Так что ты понимаешь, что мне противна, просто противна сама мысль о том, что эти двое станут управлять моей жизнью. Можешь себе представить, как мы станем обедать каждый вечер, как мисс Фрейзер будет ходить на кухню и обратно, и чулки ее будут болтаться вокруг лодыжек. А во главе стола, где обычно сидел мой покойный папочка, будет восседать профессор Генри Хиггинс и учить меня этикету и искусству речи. Она со своими кишками, он со своими гласными. Просто потрясное лето. Да, мамочка, именно потрясное.

Но теперь, представь себе, старушка взбунтовалась и направляется жить к своей сестре. Более того, доктор Ричард Ричард выглядит совершенно как Алан Лэдд! Курчавые каштановые волосы. Темные задумчивые глаза. И его пиджак пахнет лосьоном после бритья! Он воспитывался в Париже, потому что его отец был послом во Франции, так что он превосходно говорит по-французски (там же, кстати, он и приобрел английский акцент – в пансионе!). У меня прямо голова закружилась.

Я видела, как он смотрел на меня, когда мама представляла меня ему. Ты знаешь, как она всегда старается меня принизить, если поблизости симпатичный мужчина. Ну, а это был один из последних ужасно жарких дней, я каталась на качелях у крыльца, пила лимонад и читала журнал, когда он пришел. Я опустила свои солнечные очки и уставилась на него, а он – на меня. Как будто я горячее сливочное мороженое! Я оттолкнулась ногами, чтобы качели качались быстрее, и он все пялился на мои ноги. По спине у меня пробежал весьма приятный холодок, я совершенно забыла, что было ужасно жарко.

О, будет здорово интересно! Если только мама все не испортит. Она передумала ехать в Нью-Йорк – наверное, из-за брокера.


Вторник, 10 июня 1947 года

Дику тридцать пять лет. Я его спросила об этом вчера за завтраком.

Я принесла ему чай и тост с мармеладом – и уставилась на него. Он определенно по мне с ума сходит. Если бы мама узнала, она пришла бы в ярость. Она просто тает с тех пор, как он явился!

Когда закончится летний семестр в Корнуэлле, он собирается поехать куда-то собирать материал для своей новой книги «Охота в очарованном лесу». Я бы все отдала, чтобы поехать вместе с ним! С настоящим АВТОРОМ!

Крисси говорит, что мужчины постарше – самые лучшие поклонники.

– Заставь его тобой заинтересоваться, – посоветовала она. – Найди предлог сесть к нему поближе. И поцелуй его, ради Бога, поцелуй его так, как я тебя учила!

Крисси едет этим летом в лагерь. Не думаю, что она пережила бы, что меня оставляют здесь, если бы не Дик.

Мама на меня все время шипит, когда я пытаюсь посмотреть, что Дик читает.

– Не донимай нашего гостя, Молли, – говорит она по утрам, вручая мне стопку тарелок. – Вряд ли ему покажутся забавными выходки школьницы.

Если бы она только знала, как он касается моей ноги, когда мы сидим на крыльце! Словно перышком. У меня прямо мурашки бегут по коже.

Пожалуй, стоит задевать его по ноге носочками или краем полотенца; это привлечет его внимание. К тому же это очень весело, а маму просто приведет в ярость.


Пятница, 20 июня 1947 года

О дневник, ты никогда не поверишь, что случилось! Я провела утро в раю, а потом меня вышвырнули вон!

Мама нарушила свое обещание и не поехала сегодня на пикник – просто потому, что Шарон, дочка миссис Харви, больна. Вообще-то Шарон вовсе не больна, просто она сказала, что ее мать думает о нас: мне и маме, считает она, неприлично жить в одном доме с неженатым постояльцем – скандал! И к тому же он пишет романы! Люди начинают сплетничать, сказала она.

Опять начинается!

Но они все ошибаются, потому что Дику-то нравлюсь Я!

Никто из нас троих не поехал на пикник, и мама вместо этого отправилась покупать себе платье. Она уверена, что доктор Ричард пригласит ее в городской сад на бал «Лунный свет и розы», который давал ректор, и она просто не может пойти в чем-то самодельном.

– Твое поведение возмутительно, – сказала она мне, уходя. – Если ты думаешь, что можешь вести себя подобным образом – и это после всего, что я для тебя сделала! – то ты ошибаешься. Это совершенно невыносимо, и я не стану этого терпеть.

– Твое поведение возмутительно. Это совершенно невыносимо, – передразнила я.

– Только не думай, что это сойдет тебе с рук, мисс Гордячка! – припугнула моя подлая мама и захлопнула за собой дверь.

Как только она убралась из дома, я зашла в ее спальню и стащила ее любимую помаду. У нее превосходный алый цвет, и я попробовала ее в ванной. Потом я надела свой голубой матросский костюмчик, который открывает животик. Дик в гостиной листал газету, так что я спустилась по лестнице, притворилась, что хочу прибрать на кофейном столике, и упала, как бы случайно, прямо ему на колени.

– У-у-уп, – сказала я, хлопая глазами. – Простите, я помяла вашу газету, профессор, – я перекатилась на пол и хихикнула. – Эй, я есть хочу. Хотите персик, Дик Трейси? Будь душечкой, Молли, и дай нам персик, а? У-у-у, Молли, какая замечательная мысль! – я икнула и выбежала из кухни. Дик кашлянул и разгладил газету.

Вернувшись в гостиную, я остановилась у двери и бросила Дику персик.

– Эй, профессор, лови! – Персик плюхнулся прямо в бумагу и упал на пол. – Идиот! – сказала я.

Потом я медленно прошла по кухне и села рядом с ним.

– Вы знаете, как нужно есть персики?

Дик НАКОНЕЦ-ТО свернул газету и положил ее на стол.

– Нет, – сказал он. – Думаю, что нет, но полагаю также, что ты собираешься научить меня.

– Конечно. Я не хочу, чтобы вы шокировали ректора, когда станете неправильно есть персики на пикнике.

У меня была большая практика по части поедания персиков. Я откинула голову назад, закрыла глаза и поднесла персик к губам. Важно, чтобы персик был сочный – вы прокусываете кожу, откусываете совсем маленький кусочек, чтобы сок бежал по вашим пальцам, а потом слизываете его – конечно, очень медленно.

Я растянулась на диване и положила ступни ему на колени.

– Вы следите за мной? Я не собираюсь показывать дважды!

О, дневник, можешь ты себе представить? Дик начал гладить мои ступни. Он сжимал мои подошвы, потягивал за каждый палец; его руки бегали вверх-вниз по моим ногам, как пара змей по дереву, а потом он притянул меня к себе. Мы оба смеялись, не знаю почему, и по моим ногам бегали странные искорки, и это продолжалось до тех пор, пока мне не показалось, что я сейчас взорвусь, как хлопушка.

– Почему бы тебе не снять галстук, профессор, – сказала я. – В конце концов, сегодня суббота. – Я подняла ногу и пощекотала его пальцами по подбородку. Дик такой чванливый! Я думаю, что он расчесывает волосы даже под мышками. Во всяком случае, он был без пиджака, а рукава рубашки закатал, так что мог демонстрировать их.

Я все щекотала и щекотала его под подбородком пальцами ноги, пока он не сгреб мою ступню и не положил ее себе на колени. Потом он НАКОНЕЦ развязал галстук.

Я такая безнравственная! Мама меня просто задушит. Я так и лежала на диване, покусывая персик, медленно слизывая с пальцев сок и притворяясь, что не замечаю Дика, а сама прекрасно видела, что он наблюдает за мной уголком глаза – пока я не прикончила свой персик. Тогда я бросила в него косточку, и на этот раз он поймал ее, увалень эдакий.

– Ну, профессор, – сказала я. – Что мы сегодня будем делать?

Дик все гладил мои ступни, вдавливая их себе в колени. Он тяжело дышал.

– Ты веришь в судьбу? – спросила я. – Пары, которые подходят друг другу по гороскопу, и так далее? – я скрестила руки над головой.

Бедный Дик! Он выглядел очень встревоженным.

– Не знаю, о чем ты говоришь, дорогая. – Он перестал гладить мои ноги.

– Правда? Ну, тогда я лучше покажу тебе, – я хихикнула и раздвинула его колени. Потом я сплела руки у него на затылке – о, волосы у него густые и мягкие, как бархат! – и ПОЦЕЛОВАЛА ЕГО В ГУБЫ. Все это произошло так быстро. У меня не было времени засовывать ему в рот язык и так далее.

– Мэри Алиса, веди себя прилично, – сказал он, снимая мои руки со своей шеи и заводя их мне за спину. Но ругать меня не стал.

– Эй, профессор, – я направилась к фонографу. – Может, потанцуем? Как насчет вальса или танго, а может быть, ты любишь джиттербаг? – и я начала двигаться под музыку, но тут зазвонил телефон.

Это был его издатель, что-то насчет поездки. Я выключила музыку.

– Ты не возражаешь? – Дик смотрел на меня. – Это по делу.

– Ну конечно. Конечно, я просто буду ходить тут, рядом, буду хорошей девочкой. Меня будет не слышно и не видно – и так далее. Ты все испортил, – вот так закончилось это чудесное утро. Закончилось все удовольствие.

Потом мать, разумеется, вернулась домой с кучей сумок и коробок и немедленно отправила меня с немой Патти Ферчайлд в кино (на «Поцелуй смерти»; когда-нибудь я столкну мамашу с лестницы!)

Но это еще не самое худшее. Мама посылает меня в лагерь на все лето: Молли не должна околачиваться рядом с ее Диком. Ну, по крайней мере, я побуду с Крисси. Мама уже поговорила с ее отцом; просто не понимаю, когда она успела сделать это, да еще и потратить столько денег – платьев и туфель у нее теперь столько, что она может открыть собственный магазин!

Завтра я должна уехать. Я этого не переживу.


Среда, 25 июня 1947 года

Это безнадежно. Мать не оставляет меня наедине с Диком ни на секунду, и он, кажется, совершенно этим доволен. Он не сделал даже слабой попытки отговорить ее отсылать меня из дому. Предатель.

Я им обоим покажу!


Четверг, 26 июня 1947 года

Итак, я изгнана. Мать сама отвезла меня вчера на машине, не дав даже попрощаться с Диком. Он еще и не вставал, дверь его комнаты была закрыта.

Дорогой Дик, не забудь свою дражайшую Молли!


Позже: это уж слишком – Дик ЖЕНИТСЯ НА МАМЕ. Двуличный обманщик!

Мама только что звонила.

– Ты бы видела мое кольцо, Молли, дорогая, – тараторила она. – Ты никогда в жизни не видела такого потрясающего бриллианта – он в три раза больше того, что мне подарил твой отец. Конечно, мы отложим медовый месяц до тех пор, пока у Ричарда не кончатся летние курсы. Но оно того стоит: мы будем целый год ездить по стране, и Ричард будет рекламировать свою книгу и преподавать. Это та-а-ак романтично. И знаешь, Молли, ты сможешь ходить в школу вместе с Крисси. – Она быстро добавила, что мне вовсе не обязательно приезжать домой на свадьбу, и даже не спросила меня о лагере. Ну разумеется, присутствие дочери на свадьбе испортит весь блеск и всю романтику! И уж вовсе невыносимо, если жених станет обнимать свою падчерицу на приеме слишком пылко – а потом еще, чего доброго, объявит, что берет в свадебную поездку и ее!

– Я просто умираю от счастья, – заявила я и рыгнула. – Слушай, мам, я была бы рада услышать, как вы все это провернули, но мне пора идти плавать.

Как могла она сравнить кольцо Дика с папиным? И как мог Дик забыть меня? Они оба еще пожалеют! Они увидят, как лагерь УЛУЧШИТ мой характер!


Понедельник, 7 июля 1947 года

Дорогая Молли,

Профессор Ричард и я теперь муж и жена. На свадьбу он подарил мне замечательную норковую шубку.

Я уже начала устраивать тебя в ту школу, куда ходит Крисси. Мы с твоим отчимом приедем навестить тебя в лагере перед поездкой в Нью-Йорк, но заберет тебя оттуда в августе отец Крисси, поскольку мы в это время, вероятно, будем в Чикаго.

Mon char mari[3] так меня любит – он даже предложил мне взять тебя с собой в поездку. Однако я ответила, что ты никак не можешь бросить учебу на целый год. Веришь ли, он сказал, что может договорится о частных занятиях в тех университетах, где будет преподавать, но я ответила, что нет необходимости в подобных крайностях. Особенно для маленькой девочки, которая вряд ли оценит все его усилия и расходы.

И потом, моя дорогая, ты же будешь чувствовать себя одиноко, потому что мы-то все время воркуем, как два голубка. С Крисси тебе будет веселее, я в этом уверена.

Мой супруг сейчас преподает и занимается подготовкой к поездке, но я посылаю тебе его любовь.

Думаю, тебе понравится то, что я вкладываю в конверт. Можешь ли ты себе представить свою мать застенчивой новобрачной? Иногда мне приходится ущипнуть себя.

С любовью, твоя мать (миссис Ричард Ричард)

Заметка в журнале «Итака джорнал», воскресенье, 6 июля 1947 года

Вчера Кэтрин Лиддел и доктор Ричард Ричард были соединены узами законного брака в часовне Сейдж, Корнуэллский университет.

Новобрачная – выпускница Чарльстонской высшей школы (Чарльстон, Иллинойс), и Чарльстонской школы секретарей.

Новобрачный – выдающийся профессор литературы в Корнуэлле, автор бестселлера «Охота в очарованном лесу».

После медового месяца продолжительностью в год – он совпадет с рекламным турне новобрачного, который должен представлять свою книгу и читать лекции по всей стране, – супруги вернутся в свой дом в Уэллесли, Массачусетс, где новобрачный преподает литературу в колледже.

Молли ничего не пишет о свадьбе матери и ее письме. Не пишет и о том, что в заметке не упоминается о дочери новобрачной.

Мои отношения с моей собственной матерью и бабушкой настолько не похожи на отношения Молли с миссис Лиддел, что я не могу даже осознать того, что произошло. Когда я училась в восьмом классе и играла в баскетбольной команде, бабушка Кеклер сидела на скамейке для зрителей, вязала и всячески подбадривала меня, кода я пробегала мимо; она всегда повторяла, что именно я приношу успех команде! Когда я играла в составе университетской команды, бабушка, мама и папа – все пришли болеть за меня, а потом мама устроила веселую вечеринку. Она приготовила немецкий кекс, которому придала вид и форму баскетбольного мяча.

Я и представить себе не могла, что она захочет со мной соперничать. Ведь она провела со мной множество часов в темной комнате – проявляла свои снимки, а я рассказывала нескончаемые истории о своих триумфах и трагедиях. А потом, когда мне уже было шестнадцать, я однажды расплакалась из-за того, что все мои подруги купили себе для рождественского бала модные туфли на платформе, и тогда мама поехала со мной в Чикаго, и мы нашли элегантнейшие туфельки с атласными кружевными лентами, которые, обвивались вокруг моих лодыжек и делали меня зрительно ниже.

Я все еще ненавидела судьбу за то, что она наградила меня этим проклятым ростом (несмотря на все мои успехи на баскетбольном поле, я бы отдала все на свете, чтобы взглянуть снизу в глаза Бобби Бейкера), но я и представить себе не могла, что мать Молли смотрела на свою дочь как на соперницу, как на угрозу. Я проклинала себя за то, что не рассказала своей маме о поступке миссис Лиддел, когда Молли испортила утюгом ее платье – как она тогда поступила с нарядами дочери. И я была просто убита, когда мать ходила ко мне в больницу в юбке, длинной и бесформенной, словно у монахини с расплывшейся талией – в особенности когда молодой врач, который вполне мог бы стать дублером Грегори Пека, однажды зашел в палату поговорить с ней о чем-то.

Так что, если сравнивать наши с Молли жизни, то моя казалась очень ровной и благоразумной. И я завидовала Молли, завидовала ее беззаботности.

Пятница, 7 июля 1947 года

Дневник!

Я каталась на каноэ по речным порогам с Крисси! C'est marveilleux, n'est pas![4] В нашем домике только мы с ней оказались такими смелыми!

Потом мы попрактиковались в плавании на спокойной воде и вниз по течению, где вода такая неподвижная, что в ней можно увидеть небо. Я чувствовала себя стремительной и легкой, как угорь. И мокрой, мокрой! Мокрой, будто никогда и не жила на земле. В прошлом году в школе мы читали, что индейцы верят в реинкарнацию. Может быть, в прошлой жизни я была угрем? Угорь. Морской котик. Я чувствую, что это вполне возможно!

У меня в ушах до сих пор полно воды, и когда я трясу головой, она плещется там.

Ужас как хочется спать! Спокойной ночи, дорогой дневник!


Вторник, 15 июля 1947 года

Крисси научила меня самым нечестивым словам из любимого маминого гимна – «Я погрязла во грехе – но джин поднял меня!»

Крисси говорит, что джин с тоником лучше всего. Она попробовала спрятать бутылку в своей кровати, но отец нашел ее, так что мы по-прежнему трезвенькие, о-ля-ля!

Зато мы можем ходить на каноэ через пороги и через дамбы, и Крисси обещала взять меня с собой в какое-то сногсшибательное приключение! Но она говорит, что сначала нам нужно раздобыть какую-нибудь выпивку.

Не могу дождаться!


Суббота, 19 июля 1947 года

Сегодня в лагере костер. Песни были такие занудные!

Дик сегодня прислал мне коробку шоколада. «Только не говори маме», – пишет он. Как будто я что-нибудь говорю маме!

Я слопала весь шоколад после обеда. Сладости для сладенькой! Сегодня у Молли будет болеть животик! Но она все равно довольна.


Понедельник, 21 июля 1947 года

В эти выходные поедем вниз по течению в лагерь мальчиков.

– Я собираюсь сама проявить инициативу, – заявила Крисси. – Сама!

Может быть, мне надо немного подкрасить лицо, как мы с Бетси сделали это в ту последнюю ночь или делали до этого. Сейчас я питаю слабость к розовым полоскам и желтым точечкам. Интересно, Бетси забыла меня? Я думаю, если бы она увидела меня сейчас, то сочла бы самой развязной jeune fillet[5]!

Сегодня я видела на лугу за нашей комнатой целый рой прозрачных желтых бабочек. Это заставило меня вспомнить о моем дорогом, любимом папочке. Он бы сказал мне, что это за бабочки, без него я чувствую себя такой глупой! Скучная, скучная Молли.

Самой проявить инициативу – вот что мне нужно.

Я отказалась отвечать на письмо Дика. А мама отказалась писать мне после нашего последнего телефонного разговора. Так что мы в расчете.


Воскресенье, 27 июля 1947 года

Вот будет здорово, когда Дик узнает, чему я научилась в лагере. Он будет так ревновать! Мама всегда говорила мне, что я должна стать более сговорчивой – вот я и последую ее совету. Мне ужасно хочется послать домой открытку и рассказать им обо всех моих фокусах!

Дневник, ты никогда не догадаешься, чем мы занимались. Вода в реке поднялась так высоко – всю ночь шел дождь, – а ведь мы плыли на каноэ. Я думала, мы точно утонем: вода переливалась через край, громадные волны.

Когда мы наконец-то добрались до цели (мои волосы совершенно промокли, а футболка просто прилипла к телу), на берегу нас ждал мальчик – Крисси сказала, что его зовут Тедди – со своими приятелем Рональдом.

У них была бутылка сливового джина и старое одеяло. Мы шли через лес, пока не нашли полянку, на которой и расстелили одеяло. Мне так хотелось есть, дорогой дневник, а у них ничего не было. Я думала, что умру с голоду, но сливовый джин казался таким рубиново-красным, густым, и я подумала, что если выпью побольше, то голод уже не будет меня мучить.

Мальчики стали снимать одежду.

– Пошли купаться голышом, – сказал Тедди. – В последний раз было здорово!

Крисси уже сняла блузку.

– В чем дело, Молли? Ты что, боишься? – спроста она.

– Конечно нет, – ответила я, стянула через голову футболку и повесила ее на ветку. Потом сняла шорты и белье. – О'кей, пошли.

Мы пошли вслед за мальчиками по лесу и вскоре подошли к маленькому голубому озеру, окруженному деревьями. Рональд схватил меня, как только я прыгнула в воду, и потянул вниз.

– Ну ты, поросенок! – воскликнула я и ударила его по ребрам. Он отпустил меня.

Тедди и Крисси были уже вовсю заняты делом, прямо в воде. Она обхватила его ногами и обняла за шею.

– Ну, куколка, – Рональд оказался сзади меня и что-то шептал мне в ухо. Руки его ласкали мою грудь.

– Я тебе не куколка, – сказала я. – Пошел вон.

По он повернул меня к себе и стал целовать. Дневник, он мне не нравится, это не мой тип – у него рыжие волосы, руки и ноги очень мускулистые, но целуется он здорово. Я представила себе, что это Дик.

Как бы то ни было, он взял мою руку и положил ее себе – ты знаешь, на что. И эта штука торчала из воды, будто толстый розовый червяк.

– Хорошо, – одобрительно сказал он, словно учил меня чему-то. – Черт, у меня нет резинки! – Дневник, я себя почувствовала такой подлой. Он вынес меня из воды, и мы пошли к одеялу. Крисси и Тедди исчезли в лесу.

– Не волнуйся, – сказал Рональд, ложась на меня сверху. – Я не стану втыкать его в тебя, так что ты не забеременеешь.

Дневник, я почти не замечала, что он делает. Это было так здорово, хотя одеяло подо мной промокло – земля была очень сырая.

Сейчас у меня так болит голова, а нам с Крисси предстоит нелегкая работа – выводить каноэ из здешних бурных вод. Нам надо вернуться в лагерь и оказаться в постели до того, как погасят свет. Но мне все равно.

Если Дик думает, что они с мамой могут просто оставить меня в Нью-Йорке, а сами разъезжать по стране, то его ждет небольшой сюрприз. У меня есть кое-какие планы, которые не позволят им бросить меня.

В то лето, которое Молли провела в лагере, сама я ездила в Озаркс – любимый город папиного детства. Мы очень много гуляли все втроем. Помню, как я стояла, усталая и торжествующая, на вершине горы, вытирая струящийся по лбу пот; папа распаковал свой рюкзак, а мы с мамой расстелили ярко-голубую ткань на большом плоском камне. Мы ели ореховое масло и сандвичи с желе, потому что по возвращении домой мне должны были надеть скобы на зубы и определенные виды пищи были под запретом. Я ела жирное, липкое ореховое масло, которое прилипало к небу, а вокруг, в синей вышине, кружили ястребы.

Ночь за ночью проходили передо мной картины жизни Молли и моей собственной. Сейчас Молли мертва – и я тоже могла умереть. Моя комната пахла ментолом и затхлостью, простыни – хлоркой и потом. Мне хотелось сбросить одеяло и завизжать, но я слабела даже от мыслей. Я ненавидела свое тело больше, чем когда бы то ни было: я все еще был слишком высокой, но теперь у меня не было даже баскетбола, который несколько смягчал мои сожаления по этому поводу.

Весь день я проводила, словно в летаргии, и совершенно утратила интерес к учебе.

Бабушка Кеклер учила меня французскому.

– Jevuex mourir[6], – сказала я, вспоминая наши с Молли уроки.

Бабушка опустила книгу и взяла меня за руку. Рука у нее была еще сильная, хотя на ней выделялись вены, словно сплетавшиеся в кружево.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказала она, – ну, по крайней мере, немножко понимаю.

Она помолчала; я ждала.

– У меня был сын Ноа, – продолжала бабушка. – Ты знаешь, почему о нем никто никогда не говорит?

Тикали часы на ночном столике. Я чувствовала, что она сейчас откроет какую-то ужасную тайну, и мне многое станет понятно.

– Я нашла его в амбаре, – сказала бабушка, – он висел на перекладине. Я сама перерезала веревку. Никогда не могла понять, почему он сделал это. Депрессия тогда сказалась на всех, но нам повезло больше, чем другим. У нас, по крайней мере, оставалась ферма. И я так никогда и не смогла простить себе, что не дала ему достаточно сил и веры, чтобы все пережить. Я бы хотела, чтобы у тебя были силы и вера, Бетси. Я хочу, чтобы они оставались с тобой, чтобы никто не мог отнять их у тебя.

Она все крепче сжимала мою руку, да так упорно, что это удивило меня, хотя я этого ждала.

– Посмотри на меня, дитя, – сказала она, беря меня за подбородок. – Обещай мне, что, какие бы еще испытания ни приготовила тебе жизнь, ты встретишь их смело.

– Да, – сказала я. – Я обещаю.

Интересно, смогу ли я выполнить это обещание, достаточно ли я сильная? Однако я понимала, что хочу и должна выполнить его. Как я могу сдаться, если Молли не сдавалась? Самоубийство – легкий выход, ты просто позволяешь другим подобрать осколки. Я не могла этого сделать, из-за бабушки, из-за родителей, а не из-за Молли. Всем своим болевшим сердцем я дала зарок жить ради них. Но именно история Молли больше, чем что бы то ни было другое, помогла мне сохранить веру. Я решила, что жизнь моя будет словно любовное письмо Молли, словно свеча, горящая в темноте. Молли станет факелом моего сердца, и я никогда не забуду ее.

Пятница, 15 августа 1947 года

Сегодня Дик неожиданно приехал в лагерь. Маму положили в больницу, но он не говорит мне, почему; завтра мы поедем к ней. Переночуем мы на роскошном курорте Фингер-Лейк. Дневник, это такое шикарное место, что даже в джинсах ходить нельзя, а чай перед камином подают каждый вечер. Дик обещает взять меня на прогулку верхом. Я просто в отпаде!

Дик говорит, что с мамой все в порядке, – как будто я ему поверю. В любом случае, выглядит он так, словно спит хорошо. Когда он утром за мной заехал, на нем были слаксы и рубашка, а кашемировый свитер он обвязал вокруг плеч. Прямо-таки воплощение одиночества!

– Ты, похоже, переживешь, папочка, – сказана я.

– Молли, сейчас не время для острот, – сказал мой отчим, утративший, очевидно, чувство юмора. – Мы уже опоздали.

– Ты когда-нибудь слышал, что существует телефон? – Я сложила руки на груди и поскребла туфелькой комариный укус на ноге. Дик вытер виски носовым платком.

Наверное, мама очень больна. Не могу себе представить, чтобы она позволила мне остаться наедине со своим драгоценным муженьком. Она придет в ярость, когда узнает, что ночь я провожу вместе с ним. Сейчас он дремлет внизу, в комнате для отдыха. Наверное, пытается забыть свое горе. Я обыскала его багаж – хотела найти номер телефона больницы, но он, наверное, у него в кармане пиджака, или Дик просто помнит его наизусть и не записал. Он всегда и все держит в секрете. В чем дело, Дик? Что сказал доктор, Дик? ДОК, Дик, ДОК!

За обедом он пил шампанское, но мне не дал даже попробовать.

– Кока-колу для юной леди, – сказал он официанту.

– Я не юная леди, – заявила я. – И могу это доказать. – Потянувшись вперед, я взяла его очки. – Смотри сюда. Дитя! – я немного отхлебнула из стакана. Интересно, он будет ревновать, когда узнает про Рональда? Да уж, я здорово его удивлю. Мне казалось, что внутри меня поднимаются какие-то пузырьки.

Я ничего не рассказала ему о лагере. В машине Дик, словно частный детектив, все время спрашивал меня, что я там делала. Но я ему ничего не сказала. Как обычно, уверяла я, – плавание, каноэ, рисование и вышивание, пение у костра.

– А после костра? – настаивал он.

– После костра мы возвращались в свои домики, молились и ложились спать до утра. Мы же все время на свежем воздухе, в движении – это нас выматывало. В домике жили только здоровые, но сильно устававшие девочки, – сказала я, а потом намекнула на Рональда. Ничего особенного, просто упомянула, что вела себя не слишком хорошо. Может, он думает, что я пыталась курить, – он терпеть этого не может.

– Ты, – сказал он, целуя меня в лоб, как ребенка, – должна почистить зубы, Молли, и принять ванну. И не забудь вымыть за ушами, – и он отправился вниз выпить.

– А также под мышками и между ногами. Да, папа? Ты потом проверишь, все ли я правильно вымыла? – я иногда бываю ужа-а-асно грубой. Он вспыхнул.

– Прекрати, – сказал он и стукнул меня по заднице.

– Очень мило! – и я помахала ему. Он ненавидит, когда я коверкаю французский: это так неприлично! Ну что ж, я вообще неприличная молодая особа.

Он смотрел на меня так что я по дороге в ванную стянула блузку, сделала пируэт, послала ему воздушный поцелуй и только потом закрыла дверь.

– Молли, ты просто потрясающе скромна, – сказал он. Строгий отец!

Мама немедленно отправила бы меня в монастырь. «Сестра Мэри, это наша леди Целомудрие!» – «Да, сестра, я буду добра к бедным сироткам, я буду давать им уроки французского!» – «Je suis votre serviteur, monsieur. Que voulez-vous? Que je vous embrasse? Bien sur!»[7]

Ну, я кое-чему научилась и попрактикуюсь с Диком. Он скоро вернется. Я уж и забыла, какой он брюзга!

Если мама попробует отослать меня в частную школу, Дик наложит свой запрет, я знаю, наложит.

Ну, дневник, а сейчас я должна выключить свет, лечь и ждать, словно спящая красавица.

Молли удалось-таки совратить своего отчима. Она не приводит в своих дневниках никаких деталей, но я хорошо представляю себе, как она взмахивает своими ночными одеяниями, как могла бы Ава Гарднер взмахнуть меховым боа. Никогда Молли не удавалось хорошо загореть, но ее кожа розовела, становилась золотистой, словно она, как созревающий персик, впитывала в себя солнечные лучи.

Летом, когда мы вдвоем принимали ванну, Молли любила закрыть глаза и дуть на пену, направляя на меня стайки мыльных пузырей. Мы сидели лицом друг к другу, наши спины и ягодицы прижимались к прохладному фарфору, наши розовые скользкие ноги упирались друг в друга. Однажды Молли неосознанно уперлась ступней мне между ног и принялась массировать там, мягко и ритмично, словно намыливая.

Я представила себе его нетерпение, когда он увидел подходившую к нему Молли; может быть, он затаил дыхание, не веря самому себе, как я это сделала тогда. Нет сомнений, что лицо его загорелось, а внутри себя он почувствовал что-то неуемное, запретное, но мощное.

В ту ночь, много лет назад, когда мы вышли из ванной и легли, я долго лежала спокойно и тихо, сжав колени и подтянув их почти к подбородку и чувствуя влагу между ног. Молли крепко спала и ничего не видела. Иногда во время тренировок металлические части спортивных снарядов, натирая бедра изнутри, заставляли меня испытывать нечто подобное, но это было совсем другое дело!

Ричард знал, конечно же, он все знал. Когда его двенадцатилетняя падчерица приблизилась к его кровати, когда ее распущенные волосы коснулись его колен, он не мог не знать, что заставило его взять ее маленькую ручку и притянуть ее к низу живота. Когда она опустилась перед ним на колени, когда ее язык проник в его рот, когда она начала расстегивать пуговицы на его рубашке, он знал, почему дыхание его стало тяжелым, – он словно впивал ее в себя. И когда она взяла в руки его мужское естество и принялась ласково играть с ним, он знал, почему оно подпрыгивает и дрожит в ее пальцах. Он знал и это – и гораздо больше.

Он знал все, чего не знала она.

Суббота, 16 августа 1947 года

Мы сегодня прошли по кладбищу из пней – срубленных деревьев. Срубили целый лес, несчастные деревья вытягивали из земли, разрубали на части, они истекали кровью! Там еще дымились остатки сожженных стволов – ужасное зловоние, отвратительные облака черного дыма... Дик, это чудовище, только смотрел прямо перед собой. Интересно, его хоть что-нибудь волнует?

Мама умерла. Он сказал, что она умерла от пищевого отравления: съела испорченный картофельный салат, который оставила на кухонном столе. А я думаю, это он отравил ее.

Он причинил мне ужасную боль, я думала, что рассыплюсь на миллион кусков.

К тому же у меня кровотечение, вроде месячных. Он только глаза вытаращил, когда я заставила его остановиться возле аптеки и купить мне гигиенические прокладки. Я еле-еле хожу.

О дневник, что со мной теперь будет? Ты помнишь, как Бетси и я помогали папе ловить бабочек? Кажется, что это было так давно – в другой жизни.


Воскресенье, 17 августа 1947 года

Я сегодня спросила у Дика про похороны.

– Почему ты не прислал за мной? Мне следовало бы быть там.

– Не хотелось травмировать тебя, моя дорогая Молли. Ты ведь уже потеряла брата и отца. – Он уставился на дождь за окном. Дворники машины двигались взад и вперед, словно спинка кровати, которая прошлой ночью так же ритмично стукалась о стену.

– Да прекрати, – сказала я. – Прекрати, – я зажала уши ладонями. – Ты врешь.

– Моя меланхолическая Молли, не впадай в неистовство, – сказал он и, отняв одну руку от руля, обнял меня за плечи.

– Отстань! Не прикасайся ко мне. Оставь меня в покое. Я тебя ненавижу.

На ночь он взял комнату с двумя разными кроватями. Но потом, дневник, уже ночью, я осторожно перебралась к нему.

Я не знаю, что мне делать. Бедная мама была права – мне следовало родиться мальчиком.


Понедельник, 18 августа 1947 года

О дневник! Я все думаю и думаю о маме. Дик не пролил ни единой слезы. Все, о чем он думает, это... ну, ты знаешь, что. Я уверена, что он убил маму.

И виновата в этом я!

Ой, мамочка, только подумать, как я тебя обманывала, как мы тебя обманывали. Как он ходил вокруг меня, когда ты не видела. «Ну разве она не смешна?» – говорили его глаза. «Ну разве не смешные планы она строит?» – говорила его улыбка. «Как ужасен ее французский!» – говорили его изогнутые брови.

А я отвечала: «Да, да, ужасно», – и глаза мои смеялись. «О да, – говорили мои бедра, когда я танцевала по комнате, – она просто дура». «Да», – говорила я, украдкой беря его за руку в кино. О, мама, я была виновата во всем, в чем ты меня винила, и даже больше. Нахалка и эгоистка, бесстыдница.

Ну что ж, я за это заплатила, мама, и ты, увы, тоже.

Он говорит, он не сделал ничего такого, о чем я не просила бы его. Я ненавижу его. Дневник, слишком ужасно думать о том, что он мог пойти на это, зная, что мама уже мертва. И он стонал от удовольствия, дневник, он стонал!

Сначала меня словно заморозило, потом я чувствовала, что не могу больше дышать. Он словно был везде – его руки, его рот, его... Хотела бы я быть змеей – можно было бы сбросить кожу, выползти из дома и оставить все позади... У папы в лаборатории была замечательная змеиная кожа, вся в каком-то порошке и совершенно сухая.

Я бы хотела этого, очень хотела. Мне некого винить, кроме себя, я мерзкая, отвратительная девчонка.

ОН (я не хочу называть его по имени) притворяется, что у меня просто месячные. Что я выросла. Что все просто прекрасно. Нормально. Я здорова. «Просто такое время, когда ты должна побыть одна», – это его собственные слова.

– Ты стала настоящей леди, – сказал он в субботу утром, когда я пожаловалась, что у меня идет кровь.

– Нет, не стала, и ты прекрасно это знаешь. Ты подонок.

Он купил мне шоколада и новые платья, кольцо с настоящим рубином, которое я отказалась надеть (платья, которые он мне купил, я просто швырнула на пол в комнате сегодня утром. Надо было выбросить их в окно!), и всякого другого барахла.

Ужасно жарко. Мне приходится закрывать шею шарфом – у меня там ужасный кровоподтек – и я думала, что он меня просто задушит! В машине он все пытался притянуть меня поближе к себе, а однажды попытался остановиться.

– Нет, – сказала я. – Нет. – И нажала на клаксон.

– У тебя ужасные манеры, – заявил он, когда мы снова выехали на дорогу. – Ну, поцелуй же своего папку.

– Ты не мой папа, – завопила я. – Убери свои грязные руки, ты, дерьмо! – и я отодвинулась так далеко, как могла, поближе к пассажирской двери. Можно было бы открыть ее и выкатиться вон, как делают в кино. Мне следовало обо всем рассказать сегодня в гостинице мужчине, который выписывал нам счет; он так смотрел на меня, что мне показалось, он все понял.

Этот извращенец (не буду называть его отцом!) берет меня с собой в свое проклятое рекламное турне. И подумать только – когда-то я говорила, что сделала бы все – лишь бы поехать с ним!

Наверное, любителям книг по всему свету было бы интересно узнать, что их любимый автор – просто отвратительный старик. Он строит такие планы – хочет удочерить меня, когда закончится турне. Конечно, это хорошо для продажи еще нескольких книг, sans doute[8]!

– Ты моя падчерица, – сказал он мне сегодня утром, рассматривая в зеркале свои манжеты. – Я отвечаю за твое образование и вообще.

– Хватит молоть чепуху, ты, дерьмо, – сказала я. – Ты думаешь, что ты выиграл, но ты ошибаешься. Подожди!

Позже.

Я попыталась позвонить Крисси из аэропорта, но он меня застукал. Он сказал, что если кто-то о чем-то узнает, все попадет в газеты, и всем станет известно, какая я лживая и ужасная девочка.

– Не могу же я допустить, чтобы все узнали, какая ты патологическая лгунья, моя дорогая. Представь себе, как станут читатели относиться ко мне. Вдовец, обеспокоенный поведением своей невоспитанной падчерицы! Не слишком красивая история, это уж точно.

Сегодня мы где-то в Скалистых горах. Темно, ничего не видно. Дик за обедом изображал преданного отца, расстелил пальто у нас на коленях, а потом взял мою руку и засунул себе в ширинку. Я крепко сжала кое-что, и он тут же отпустил меня. Ха! А что он мог сделать? Как раз подошла официантка, предложить мне еще коки.

Дик так чувствителен к этому – всегда ищет, кого бы очаровать. Он улыбнулся официантке и снова взял мою руку. Ну что ж, если он хочет, чтобы в его рекламной поездке я стала чем-то вроде талисмана, ему придется хорошо за это заплатить.


Когда я в первый раз прочитала о том, что этот человек изнасиловал Молли, я не думала об этом в таком ключе. У меня не было слов, мыслей, чтобы описать случившееся с ней. Мне казалось, что что-то огромное и голодное повисло в воздухе, и Молли пожирала это что-то, задыхаясь в светлом вихре желания.

Я ничего не сказала своим родителям – ни сразу, ни потом – о содержании дневников. Каждую ночь мне словно являлась тень ее отчима, пожирающего ее, позорящего все ее естество.

Той весной Бобби Бейкер пригласил меня на прогулку. В апреле я снова начала учиться в школе, но очень быстро уставала. На занятиях по физкультуре я сидела в зале и играла в шашки с Эдир Хэрмон, которая сломала ногу, а Нелли и другие девочки бегали, прыгали и кричали на поле. В воздухе пахло зеленью и весной, но у меня очень болели ноги. Мускулы мои атрофировались после долгих месяцев, проведенных в постели. Иногда, когда я шла, мое тело словно отставало от меня, и тогда я падала на землю.

Но, несмотря на это, доктор Уилсон разрешил мне пойти на прогулку с Бобби, хотя мне нельзя было танцевать, а вернуться домой я должна была не позднее одиннадцати.

Когда Бобби пришел за мной, мама помогла мне приколоть к корсажу платья розовые и желтые бутоны роз, которые он принес. Я была тронута: он помнил, что платье у меня было лимонного цвета. Мы сели в машину его отца, и он повез меня к школе, проявляя постоянную заботу о том, чтобы мне было удобно: очень плавно тормозил у дорожных знаков «стоп», медленно нажимал на педаль газа и так же медленно отпускал сцепление. Я была благодарна за такое внимание, потому что совершенно растерялась и не знала, что сказать: он выглядел так торжественно в своем взятом напрокат фраке, так не походил на других ребят, с которыми я столько раз играла в баскетбол.

Спортивный зал школы был украшен картинками с изображениями Парижа, Эйфелевой башни, Триумфальной арки, Елисейских полей. Мы сидели в «бистро» и пили имбирное пиво, а пары кружились вокруг нас под «Не давай звездам проникнуть в твои глаза». Когда оркестр заиграл песню из «Мулен Руж», «Где твое сердце?», Бобби взял меня за руку и вывел на танцплощадку.

– Не волнуйся, – сказал он, обнимая меня. – Я буду держать тебя крепко.

И он держал меня крепко, заботясь при этом, чтобы розовые бутоны у меня на груди не помялись. От него пахло дезодорантом и кремом после бритья, экзотичным и очень приятным – похоже на геркулесовую кашу с корицей.

– Как хорошо! – сказала я.

Я не отстранялась от него, как делала это во время нашей поездки год назад. Нас окружали бальные зеркала, так что даже воздух казался наполненным сверканием звезд. Потом мы стояли под звездами на дорожке у моего дома, и казалось, что всю обратную дорогу мы прошли, танцуя, что танец так и не кончился, а наши ноги не могли остановиться, скользя над деревьями, лужайками и молчаливыми улицами, и чувствовались лишь руки Бобби у меня на плечах.

– Я хочу тебя поцеловать, – сказал он. Голос его звучал где-то около моего уха, дыхание щекотало мне волосы. Я закрыла глаза, повернулась к нему лицом и вдруг увидела, что за те месяцы, что я пролежала, как инвалид, он стал выше меня.

Четверг, 4 сентября 1947 года

Сейчас мы с Диком живем в какой-то комнате, где горячая вода в ванной кончается прежде, чем успеешь намочить голову, а матрас падает набок, словно тонущий корабль.

Дик явно не снимает «авторских номеров» в первоклассных отелях. Я обнаружила, что читатели книги «Охота в очарованном лесу» – в основном, женщины, похожие на маму, – активные члены женских клубов, книжных клубов, обществ друзей библиотек. Они бегают за Диком, тряся перьями на своих шляпках, все время предлагают ему чаю, шерри или сандвичи с огурцом.

Бедная мама. Я уверена, что он убил ее.

Сама я считаю, что книга Дика – дрянь. В газете вчера ее назвали «полная воображения история о мифах и романтике, воспоминание о влюбленных, подобных Геневре и Ланселоту». Ну да, а «Фантом» – это «полное воображения повествование о мифах и героизме, воспоминание о таких великих воинах, как Геркулес и Тор».

В период с августа 1947 по август 1948 года записи в дневнике Молли становятся хаотичными. В иные дни она вообще ничего не записывает; иногда просто пишет: «Сегодня пять раз» или: «Это было ужасно. На парковке на школьном дворе». Ей приходилось тратить много времени на то, чтобы найти укромное местечко и сделать запись, а потом припрятать свой дневник.

«Ха! – записала она 26 сентября. - Я застукала старого козла! Он рылся в моем кошельке. Вчера мне удалось ухватить пачку сигарет, пока он оплачивал счета за газ, и украдкой засунуть туда. Потом, пока он регистрировался в мотеле, я их бросила на кровать. Он все разглагольствовал и разглагольствовал на эту тему – как, дескать, девочкам вредно курить. Пока он болтал, я осторожненько перепрятала свой дневник из кармана пальто, который был следующим в очереди на обыск, в одно хорошее местечко под ковром. Мэри, Мэри, все совсем наоборот!»

В течение следующего года Молли писала о своих отношениях с отчимом все меньше и меньше, а о матери и вовсе не упоминала. Она все еще писала об отчиме, о том, как сложилась бы без него ее жизнь, и явно скучала, если он отлучался – но все же не пылала к нему прежней страстью.

У Молли собралось более двух сотен открыток, на которых она помечала даты приезда из разных городов и штатов. Несмотря на ужасные обстоятельства, при которых ей пришлось путешествовать, она обращала внимание и на чудесные пейзажи, и на переполненные людьми огромные города, где ей пришлось побывать: мост Золотые Ворота через бухту Сан-Франциско; пурпурные холмы округа Марин, прекрасные и под солнцем, и в тени; розовые и желтые старые дома Чарльстона, освещенные мягким светом и создающие прелестную панораму.

Стоя на набережной Утер в Южной Каролине, я почувствовала, как по коже пошли мурашки, а соленый воздух проник в мои больные легкие. Я каталась на велосипеде под шумящими дубами и кленами в Аппалачах; стояла, онемев, на краю Большого Каньона, любуясь лилово-пурпурными красками заката. Я то и дело открывала окно машины и вдыхала воздух – влажный, холодный, бодрящий, струящийся сквозь мои волосы, – смотрела, как цвет земли постепенно меняется к горизонту от черно-сиреневого к красно-коричневому, а стройные тополя уступают место высоким соснам с длинной хвоей, кустам шалфея и высокой траве. Мне хотелось почувствовать, что пережила Молли в те месяцы и годы, когда ездила по этим местам; правда, она никогда не упоминала о том, что ее увлекали пейзажи.

Она, часто с явным удовлетворением, все время писала о покупках, на которые «раскрутила» своего отчима, например: «А! Я сегодня уговорила старого козла купить мне новые джинсы и черный раздельный купальник. Он совсем забыл, что покупал мне точно такой же на прошлой неделе, так что, пока он выбирал себе у другого прилавка новую рубашку, я вернула купальник продавцу, а деньги присвоила». Она купила за это время тридцать три платья – холщовых и миткалевых, в горошек и с оборочками, прямых и с пышными рукавами, безнадежно все их испачкала или выросла их них. Она износила или выбросила, когда они ей надоели, шестнадцать пар джинсов, двадцать пять пар шортов – красных, розовых, голубых, зеленых и желтых. Она износила одиннадцать шляпок, четырнадцать поясков (своих любимых морских цветов – темно-синего и белого), а также пятьдесят три футболки. У нее собралось одиннадцать скакалок, две пары коньков, бальные туфельки на высоких каблуках, лыжный костюм – Très chic! Je suis adorable![9] – купальные маски и ласты, красные высокие ботиночки и сто двадцать четыре сувенирных шарика, включая семнадцать из зеленого кошачьего глаза. Она путешествовала с коробкой шашек, набором для игры в кости и пятью колодами игральных карт. Она прочла, по ее подсчету, по меньшей мере 1001 комикс и 299 киножурналов и журналов для женщин и подростков. Она ходила в кино минимум раз в неделю, и девять фильмов смотрела больше, чем четыре раза.

Она мало писала об учителях, которых нанимал для нее отчим во время их коротких остановок. Упоминания о них начались, когда они остановились на несколько недель в городском колледже, где доктор Ричард читал лекции и преподавал писательское мастерство. Все ее наставники были женщинами, большинство из них – незамужними, старыми и некрасивыми. «Я с трудом отличаю мисс Перкинс от мисс Дженкинс, – пишет Молли. – Мне ужасно скучно».

Не нравилась ей и шумиха, которая окружала рекламное турне отчима. «Сегодня в газетах опять написали про Дика, – пишет она. – Вот тоска! Когда его нет дома, я вырезаю из газет сообщения о похоронах и наклеиваю в его альбом вместо заметок о нем самом, которые он там собирает. Он ведь никогда не просматривает собранное раньше. Когда он состарится и угодит в какой-нибудь ужасный дом для престарелых, надеюсь, он вытащит их, чтобы показать сиделкам. Вот будет смеху! Я почти хотела бы оказаться в это время там!»

Молли приводит также странную статистику своих личных ощущений:

Сколько ночей за месяц она провела без слез: три. («Но определенно, – пишет она, – намечается улучшение».)

Сколько прыщиков у нее вскочило за неделю: тоже три.

Сколько веснушек у нее на животе: ни одной. На правом бедре: семь.

Рекордное количество молочных коктейлей, выпитых за одну ночь: пять.

Рекордное количество коки, выпитое за то же время: десять. («Ужасно болит живот», – добавляет она).

Сколько минут надо, чтобы съесть тарелку спагетти (используя метод наматывания их на вилку): одиннадцать.

Рекордное количество минут, когда удавалось сбежать от отчима: сто сорок семь (с помощью двух «потрясающих парней», которые устанавливали рекламный стенд в парке развлечений – она ушла вместе с ними и развлекалась «на полную катушку»: прокатилась на русских горках пять раз подряд).

Сколько раз в неделю она делала «стук-сток» – намек на таинственную игру, в которую она играла с отчимом: шесть. «Проклятый Дик совсем из ума выжил» – радуется она.

Молли отметила также дату пересечения линии Мэзон-Диксон: 14 октября; дату, когда у нее начались месячные: 16 июня («У-у-у, я не могу купаться! И Дик из-за этого вовсе не прекратил играть в свои мерзкие игры. Так вот почему в мотелях дают дополнительные полотенца!»); дату, когда Марлон Брандо дебютировал в «Трамвае “Желание”» на Бродвее: 3 декабря («О, интересно, сможет ли Крисси встретиться с ним? Я так завидую. Никогда, никогда не надо зависеть от любезности незнакомцев!»).

15 августа 1948 года

Юбилей – один год. Будет ли драгоценный Дик расстроен тем, что его дорогая Молли не так уж чертовски верна ему? Количество парней, с которыми я целовалась в прошлом году: 342. Почти по одному каждый день. Особенно я горжусь молоденькими преступниками, они меня так волнуют! Мне доводилось целоваться с мальчишками, которые угоняли машины, носили оружие, сжигали дома. И я никогда в жизни не забуду одного курчавого испанца, который стащил пару роскошных черных босоножек со штрипками и пару длиннющих, до локтя, перчаток, как у Авы Гарднер в «Убийцах» в обмен на поцелуй под мостками на пляже (было здорово!). Дик ничего не знает! И я из-за этого чертовски задираю нос.


Суббота, 14 февраля 1948 года

Дорогой дневник!

Поздравь меня с днем рождения! Мне сегодня исполняется тринадцать лет. Мнение Дика о том, как надо отметить праздник, – это сам знаешь что. Я бы лучше побежала на свидание к Дракуле.

– Отвяжись, – сказала я, когда он навалился на меня.

– Молли, дорогая, – сказало это громадное волосатое чудовище, – вот так мужчина поздравляет свою возлюбленную. И это самый лучший подарок, какой он может предложить, – и он припечатал меня к кровати.

– Спасибо, – сказала я, отталкивая его, – но я могу обойтись без сантиментов, папа. Не забудь, ведь я твоя дочь, – и я попыталась высвободиться, но он крепко держал меня и взялся опять за свое.

– Сейчас завизжу, – пообещала я. – Сегодня день моего рождения, и я завизжу, если ты сию минуту не прекратишь.

Но он, конечно, не прекратил. Он сказал, что я должна быть ему благодарна, что никто, ни один парень моего возраста никогда не будет так меня обожать, что я должна ценить все, что он для меня сделал. Уж не говоря о его преданности.

И я начала повторять про себя перечень своих похождений en français[10] – это мой любимый способ. Кажется, он ничего не замечает.

Сегодня он провалялся со мной все утро, потом долго распевал в ванной и заказал плотный завтрак из бекона и яиц, так что в результате мы опоздали и не смогли купить билетов на обзорную экскурсию. Мы ведь все-таки в Лос-Анджелесе (как он мог забыть о Голливуде, когда из наших окон открывался такой чудесный вид на горы!). В результате, благодаря Дику, когда мы явились, все билеты уже распродали.

Когда мы вышли на улицу, я подбежала к человеку, который ждал автобус, и стала умолять его забрать меня с собой.

– Этот человек похитил меня, – указала я на Дика, – он извращенец.

Но это не сработало.

Конечно, Дик терпеть не может публичных сцен.

– Не обращайте на нее внимания, – сказал он со своим мягким акцентом (и почему все считают, что человек, говорящий с английским акцентом, обязательно джентльмен?). – Она склонна к подобным эксцессам. Но я не могу отослать ее, хотя она так и не пришла в себя после смерти матери. Все это весьма трагично, и я страшно сожалею, что мы вас побеспокоили, – и он спокойно обвил рукой мою талию, подхватил меня, как мешок с мукой, и потащил к машине.

– Если ты снова сделаешь что-нибудь подобное, Молли Алиса Лиддел, я отправлю тебя в психушку. Я тебя предупредил, и не думай, что я этого не сделаю.

Многострадальный отец!

Но я же видела, что бедный Дик аж вспотел. А он терпеть не может потеть на публике. Разве что на танцплощадке – но и тогда он обязательно пользуется ароматическими шариками для подмышек.

– Ты не посмеешь, – сказала я. – Ты кончишь свои дни в тюрьме, а я все равно убегу и вернусь прямо сюда, в Голливуд.

Я скрестила ноги и приподняла юбку. Он прямо с ума сходит, когда я так делаю. Честное слово, дневник, он такой раб своих желаний! Я вытащила из сумочки зеркальце и стала приводить в порядок волосы.

– И не смей больше со мной так обращаться, – добавила я. – Я уже выросла и не позволю тебе вести себя со мной, как с ребенком.

Он повел меня мириться в роскошный французский ресторан, где я назло ему заказала только чизбургер.

– Не кисни, Дик, – подбодрила я его, потягивая через соломинку кока-колу. – Я не люблю лишних расходов. И ты должен быть мне за это благодарен: другая девочка заказала бы себе филе миньон! – Я сняла туфельку и погладила его ступней по ноге. – Ты что, Дик? Расстроен?

Просто смешно, как мало мужчины собой владеют. Все, что от вас требуется, – это опустить пониже вырез платья, или раскрыть губы, или тряхнуть локонами – и они уже не способны поддерживать умную беседу.

Я заказала gateau au chocolat avec des frambois[11] и ела очень медленно, постоянно облизывая ложку, чтобы позлить Дика.

Пока он ходил в туалет, я договорилась с официантом Томом – актер, ужасно похож на Грегори Пека! – что завтра мы с ним пойдем на обзорную экскурсию. У него выходной, и он готовится к прослушиванию – для кино! Он уже сыграл небольшую роль в одном фильме и работал с Баргес Мередит! Я едва могу дождаться; Том сказал, что если встретит кого-нибудь из знакомых, то представит меня им.

– Тебе надо ловить удачу, – сказал Том. – Ты могла бы стать актрисой. Ширли Темпл и Джуди Гарланд тебе и в подметки не годятся.

Подумать только! Может быть, я встречу какого-нибудь режиссера, который пригласит меня на главную роль в своем фильме, и тогда я смогу навеки распрощаться с Диком. Впрочем, я и так это сделаю в один прекрасный день – неважно, как.

Сегодня вечером я буду его Молли-Долли. Мы идем на огромный праздник в Беверли Хиллз, и Дик ради такого события купил мне на Родео Драйв роскошное атласное вечернее платье от Кристиана Диора. Я в этом вижу хорошую возможность отполировать имеющиеся у меня навыки – сегодня короткий фарс, а на следующей неделе, возможно, – комедия ошибок.

Утром я позволю Дику делать со мной все, что он захочет и сколько он захочет, а потом, когда он будет приходить в себя, отправлюсь как будто бы плавать в бассейне гостиницы. Скромница Мэри Алиса. Мы с Томом встречаемся в вестибюле в половине одиннадцатого, он обещал научить меня искусству артикуляции, которую используют актеры, разогреваясь перед выходом на сцену или съемками. Сначала надо проговорить вслух все гласные и согласные, потом их комбинации – так быстро, как только вы можете. А-а. Ба-а. В-в-в. Г-у-у. Ба-бэ-би-бо-бу. Том сказал, что это очень хорошее упражнение для речи.

Вот и я, Голливуд!


Среда, 23 июня 1948 года

Сегодня в новостях передали, что в октябре прошлого года, в Калифорнии, пилот военно-воздушных сил Чак Игер преодолел звуковой барьер. Его самолет ужасно грохотал, прямо как гром над полями у нас в Чарльстоне. Мы с Бетси всегда считали секунды между молнией и громом. Семь секунд равняются одной миле.

Игер летает даже быстрее – 662 мили в час. Так говорилось в сообщении. За самый короткий промежуток времени вы можете добраться куда угодно еще прежде, чем кто-нибудь вообще сообразит, что вы собираетесь улететь. Дик, конечно, высмеял все это.

– Смотреть на мир надо из лодки или из машины. Как это делаем мы, – и он добавил, что люди вроде Игера всегда слишком много бахвалятся. – Плебей, необразованный, что он знает о Петрарке или По? А во время войны не мог придумать ничего лучше, чем назвать свой самолет в честь жены. И этим все сказано, я полагаю.

– По крайней мере, он в достаточной степени мужчина, чтобы полюбить взрослую женщину, а не околачиваться вокруг тринадцатилетней девчонки, – парировала я.

На это Дику ответить было нечего.

– Если хочешь, Молли Алиса, – в конце концов заявил он, – я с удовольствием передам тебя в руки психиатров. Я уверен, что в лечебнице ты найдешь куда более интересные занятия, чем находишь сейчас.

– Нахожу, в твоих мерзких фантазиях. Нет ничего удивительного в том, что сюжеты твоих романов так убоги. Ты ничего не знаешь о реальности, ты отталкиваешь ее.

Когда мы вернулись в свою комнату, он навалился на меня и стал снимать пальто.

– Тебе сегодня надо преподать урок, моя дорогая. Ты становишься ужасно вульгарной и грубой.

– Убирайся.

Но он толкнул меня на кровать и... о, дневник, je nepeux par te dire ce qii 'il me fait faire[12]!

– Представь, что ты поедаешь шоколадное пирожное, – сказал он. – У тебя это неплохо получается, ты, маленькая паршивка.

– Я тебя уже даже не ненавижу, – сказала я ему потом. – Я уже ничего вообще к тебе не чувствую.

Это подействовало. Он терпеть не может, когда я говорю что-нибудь подобное. Он сказал, что сделает все, чтобы загладить свою вину передо мной, все, что я захочу:

– Дорогая, все в твоих прекрасных ручках!

– Отпусти мои прекрасные ручки, подонок, – отвечала я. – Я хочу домой.

– Я тоже. Мы скоро будем дома, в твоем новом доме. Что ты на это скажешь? – у него на лице было какое-то гаденькое, заискивающее выражение – как у собаки, которую пнули.

– Ничего не скажу. – Я посмотрела на кровать со скомканными простынями. Как здорово заставить его понервничать! – И я хочу уроки речи.

– Будут тебе уроки речи, – заявил мой блистательный отчим и попытался поцеловать меня на ночь.

– Убирайся, – заявила я. – Отстань от меня. Я хочу спать.

Он такой сентиментальный. Скоро он начнет работать, а я стану чем-то вроде плаката у него на стене. Мне его даже немножко жалко.

Когда я в первый раз прочитала это, то не очень поняла, что именно описывает Молли. Моя бабушка как-то рассказывала мне, как французы делают pâté de foie gras – насильственно раскрывают гусю клюв и просовывают в горло кукурузу. Я почувствовала, что что-то подобное случилось и с Молли.

К следующей странице дневника была приклеена фотография. Она стоит рядом с каким-то индусом, под полотнищем, на котором написано: «Гостиница и торговый дом: все, что сделано в Индии, у нас есть! Комнаты. Отличное питание. Коттеджи». На стенде за их спинами – множество почтовых открыток. Руки Молли свободно опущены, на ее правом запястье ясно выделяется что-то темное – кажется, это просто пятно, но по тому, как безжизненны ее пальцы, можно догадаться, что это такое. Волосы ее разметало ветром, она искоса смотрит на солнце, отворачиваясь от объектива фотоаппарата; на ней носки и обшарпанные туфли. Индус же расправил плечи, высоко поднял голову; он смотрит прямо перед собой – так, словно полагает, что камера нацелена только на него.


В июле, проехавшись по Скалистым горам и Великим Равнинам по дороге на восток, Молли прочитала «Как распознавать бабочек» Джона Генри и Анны Бостфорд Комсток – она нашла книгу в Иллинойсе, в магазине подарков. Она заставила Дика купить не только книгу (которая до сих пор у меня – напечатано в Итаке в 1943 году; Комсток была профессором энтомологии и знатоком природы в Корнуолле), но также и сачок, особую бутылку с пробкой для усыпления насекомых, специальную коробку и булавки.

Я снова открыла это удовольствие, – пишет Молли. - Теперь мне нужен, конечно, микроскоп. Как мне не хватает папиной лаборатории – не говоря уже о том, как мне не хватает папы. И всех этих субботних дней, когда мы с папой и Бетси изучали слайды и стеклышки с культурами. Пикники в деревне. Папа был такой веселый, когда гонялся за бабочками, я помню, как летал за ним следом его галстук...

...Я уже забыла об этом. Я так много забыла, дневник. Мы с Бетси часто смеялись до слез. Бедная мама, ей было неловко с нами, мы все время старались ее задеть, засовывали пауков ей в лифчик. А потом воскресные дни, чай с бабушкой Бетси – бабушкой Кеклер – et notre leçons français – et, enfin, notre «mot de la semaine»[13], которую мы должны были запомнить. Я и это забыла.

А было так забавно – кто из нас первым сможет справиться с каким-нибудь смешным предложением. «У меня экклезиастская страсть к шоколаду». «Я нахожу изгибы ваших губ отвратительными. Пожалуйста, научитесь элегантнее пить через соломинку».

Какой же я стала ленивой, говорила нам миссис Тюрмонт. О, Бетси, моя прекрасная бабочка, что с тобой стало? Я уверена, что ты прониклась бы отвращением ко мне, если бы знала, что мне приходится делать!

Я вспомнила это место из ее дневника, когда составляла свою выпускную речь. (Поговорив с бабушкой, я решила закончить не только этот класс, но и Высшую школу.) В память о Молли я использовала в этой речи слово «лениться»: «Какую бы тропу в будущее мы ни выбирали – лениться нам не к лицу. Мы должны бороться, и не только раскрыть, но и увеличить свой потенциал – придется усердно трудиться, идти вперед и вперед, но зато мы достигнем удовлетворения и успеха».

В то утро, стоя на подиуме, я и верила, и не верила в справедливость своих собственных слов. Микрофон усиливал мой голос, он делался более уверенным и громким. Когда я посмотрела на собравшихся выпускников и их родителей, я увидела за ними синее небо, простиравшееся до самого горизонта, и я знала – слова тоже не будут литься вечно. Вы можете просто умереть. Ведь Молли умерла, а я почти что последовала ее примеру.

Как мне хотелось в те дни вернуть ее к жизни, переделать, перекроить ее судьбу! Я чувствовала себя Холденом Колфилдом[14], только в женском обличье, – стою на краю скалы и ловлю во ржи резвящихся ребятишек.

В конце концов, Молли была моим первым и лучшим другом. И в ту весну в первом классе именно она извлекла меня из моего кокона, вытолкнула в прекрасный мир вокруг.

Когда я закончила свою речь, целый лес рук поднялся в воздух, все начали аплодировать, и мне казалось, что руки похожи на трепещущие от ветерка крылья бабочек Молли.


Вскоре после того, как Молли приобрела книгу Комсток и все приспособления для коллекционирования, она поймала свой первый экземпляр – фритилларис с серебристыми крылышками (семейство Нимфалиды, Argynnis aphrodite) – в Коламбусе, штат Огайо, в зарослях чертополоха прямо у стен придорожного ресторана. Я внимательно рассмотрела бабочку, задерживая дыхание, чтобы не запотело стекло; коллекция состояла из ряда снабженных ярлычками крошечных мотыльков и бабочек побольше; были там и большие коричневые мотыльки с голубыми «глазами» на крылышках.

Коробка была очень старая, дерево потерлось и потрескалось, стыки дощечек рассохлись; от нее шел легкий запах камфары. В верхнем левом углу я нашла и серебрянокрылого фритиллариса, едва достигавшего в длину полутора дюймов, с темно-коричневым тельцем и такими же крыльями, покрытыми черными пятнышками и полосками. Нижние крылья были бледно-абрикосового и желтого цветов с белыми «глазками». По краям крылышки были белыми, даже «жемчужно-белыми», как отметила сама Молли.

Она также поймала «где-то в Пенсильвании», на грядках у мотеля «Закрытые глаза», как она пишет, несколько капустниц (семейство Перидае, Pieris rapae, классического вида, и Pieris rapae immaculata, без пятнышек). «Но мне “закрыть глаза” не удалось, – пишет Молли, – и все из-за Дика, который находит прохладный ночной воздух очень возбуждающим». И она приколола капустниц – белую и молочно-желтую, которые, согласно Комсток, губят другие виды, – рядом с фритилларисами.

Прибыв в Массачусетс, она изловила на лужайке возле своего нового дома экземпляр хиастрика серого – почти однотонный, сиренево-серый, который отличается огромным оранжевым, похожим на хэллоуинскую тыкву, «глазом» на каждом нижнем крылышке. Поймала и двух тигровых бабочек с забавным названием «глотатель хвоста», Рарilо polyxenes.

Когда я смотрела на ее бабочек, то каждый раз представляла себе Молли, которая поднимает свою золотистую от загара руку – взмах сачка, и вот уже в нем бьется что-то белое или сапфирово-синее; она как бы сама попадала в плен своего охотничьего ража. Я представляла себе, как она задерживает дыхание, доставая крохотное создание из сетки сачка, как золотистая пыльца падает на ее пальцы. Я хорошо помнила, как бились крылья бабочек, попадавших в бутылочку доктора Лиддела, как они двигались все медленнее, а потом и вовсе замирали.

Я видела Молли, сидевшую рядом с отчимом и осторожно берущую маленькие тельца насекомых длинным стальным пинцетом.

Она была похожа на своего отца, она могла любые обстоятельства подчинить своему научному рвению.

Доктор Лиддел показывал нам, как препарировать лягушку – впрочем, я была слишком мягкосердечной, чтобы принять в этом участие, и стояла в стороне до тех пор, пока брюшко лягушки уже не было вскрыто, а сама она, вся в формалине, не приколота к лабораторному столу. Но даже и тогда я оставалась в сторонке, поднявшись на цыпочки, и издали смотрела, как он показывает Молли разные мускулы. Он показал ей, как другой стороной лабораторных ножниц снять кожу с лягушачьей головы.

– Пекторалис, – сказала Молли.

Он кивнул, вручил ей скальпель и стал указывать один мускул за другим. Потом они исследовали артерии и вены, потом органы – желудок, печень, селезенку и сердце.

Запах формальдегида плавал по комнате. Кончики пальцев Молли чуть дрожали, словно она слишком долго просидела в ванной. Но она низко склонилась над столом, прикусив губу и обвив ногой в сандалике ножку табуретки.

Интересно, подумала я, сколько раз Молли вспоминала своего отца, когда возилась с этой коллекцией. Интересно, что бы стало с ней, если бы она не умерла. Или если бы ее отец не умер.

Я видела ее ученым, который каждое лето проводит в поле, с огрубевшими коричневыми коленками, со следами комариных укусов на руках и ногах, неузнаваемо изменившуюся от сильного загара, с пятнами от химикатов на ногтях, с волосами, небрежно забранными сзади в хвостик. Зиму она проводила бы в лаборатории, склонившись над книгами и образцами. Конечно, она бы преподавала, как и ее отец. Хотя она-то не могла долго выносить уединения, обычного для лаборатории. Она бы шутила со своими студентами, задавала бы им каверзные вопросы, а потом молча ждала, давая им возможность подумать.

Но она бы щедро делилась с ними тем, что знала сама, высоко ценила бы их открытия. Я вижу, как она сходит с кафедры и расхаживает по рядам. Словно быстрая ласточка, бросая слово то тут, то там и покрывая доску своими маловразумительными каракулями.

Может быть, они отправились бы в весенний лагерь, на плодородную урожайную землю, и в темной маслянистой воде ручьев резвились бы рыбки. Конечно, она упаковала бы с собой корзинку, как для пикника: ореховое масло, сандвичи с вареньем, шоколадные чипсы и овсяное печенье, целый пакет яблок – и, само собой разумеется, бинокль, металлическая посуда для костра, сачки и другие принадлежности для ловли бабочек.

Интересно, подумала я, смогла бы Молли пережить тяжелые, голодные годы докторантуры. Думаю, что нет. Она никогда подолгу не сидит на одном месте, как и ее бабочки.

Думаю, она могла бы преподавать в Высшей школе, и тогда классная комната стала бы ее сценой. И я знаю, что ее ученики – и мальчики, и девочки – обожали бы ее. А как же иначе?

Коллекция бабочек сейчас лежит на стеклянном кофейном столике в моей гостиной – в память о Молли. Вечерами, покончив с дневными делами и вознаграждая себя чашкой шоколада и книгой, я всегда то и дело прерываюсь, и взгляд мой скользит к бабочкам, навечно застывшим в своем полуполете.

Моя дорогая леди Лазарус, можешь ли ты «поднять волосину и пожрать мужчину»? Если да, то «дорогой доктор» Дик должен быть первым.

Четверг, 19 августа 1948 года

О, дневник, мы, наконец, дома. Дом, конечно, новый, не тот, что раньше, но я снова буду ходить в школу и заведу друзей. Дик теперь не сможет держать меня постоянно при себе – только бы он не передумал и не запер меня, как Рапунцель. В противном случае я, конечно же, распущу свои золотые волосы для первого же прекрасного принца, который остановится под моими окнами.

La premiere chose que je ferais[15] найти хорошее секретное местечко для тебя. Думаю, что одна из досок в полу моей комнаты прикреплена не очень прочно, так что я вполне смогу сама ее приподнять и спрятать тебя. По обе стороны от камина в гостиной идут большие книжные полки, которые поворачиваются, а под ними – потайные ящики. Пьер Дафлер, друг Дика и профессор из Уоллсли, (Что за фигляр! Он облизывает губы, когда улыбается, и любит маленьких мальчиков – у него в доме живет краснолицее чудовище, у которого постоянно течет из носа. Мы его видели, когда он показывал нам свой дом. И подумать только, Дик взял в приятели извращенца!) говорит, что рабочие, строившие дом, прятали повсюду бутылки с выпивкой, потому что тогда был сухой закон. Как забавно! Но, конечно, мне книжные полки не подходят как тайник – это будет первое место, куда Детектив Дик сунет свой нос. Он все время крутится вокруг и таращится, когда я с кем-то чем-то занята – танцую, катаюсь на коньках или на лыжах. Когда бы я ни посмотрела на край танцевального зала, или катка, или на лыжный подъемник – там торчит Дикки.

Дневник, я иду в школу для девочек. Дик должен знать, что в школе для девочек у девочек еще меньше прав, но ведь он такой кретин. Он попробовал поговорить со мной так, как отец разговаривает со своей дочерью. Когда вчера на обеденном столе я занималась своими образцами, он погладил меня по шее и сильно надавил на спину.

– Ударь сильнее, козел, – сказала я, даже не повернув головы. Бедный Дик, он всегда так переживает, когда я не обращаю на него внимания, а ведь так бывает почти все время.

– У тебя не найдется ласкового слова для твоего дорогого старого папки? – заныл он.

– Отстань, Дик, – снова сказала я. – Не видишь, мне нужно сосредоточиться? – Мой дорогой папа мог бы помочь мне с моими прекрасными бабочками. Дик – тот не отличит капустницу от махаона.

– Ты должна сказать мне, где ты отыскала вот тех красавцев. Вот тех, коричневых, – он указал на моих двух прекрасных cissia eurytus с блестящими крылышками с ярко-желтой окантовкой и обвил рукой мои плечи.

– Убери руки, мистер. И сию минуту, – я пихнула его локтем, все еще не глядя на него. – И имей в виду: это маленькие лесные сатиры, куда более симпатичные, чем некоторые другие сатиры, которых я знаю. И я нашла их, когда гуляла по улице с мальчиком, с которым познакомилась в бакалейной лавке.

– Моя дорогая Молли, твои шутки совсем не смешны, – печально заявил Дик, явно расстроенный. – Ты неблагодарная девчонка, это очевидно. Я тебя слишком избаловал, – он снова ждал ответа.

– Ты загораживаешь мне свет, Дик, – я так и не подняла головы. – Убирайся, а?

И больше я не сказала ни слова; в конце концов, горестно вздохнув, он убрался из гостиной, шумно уселся в кресло и взял блокнот со статьями о себе самом. Можно надеяться, что он хоть на время займется работой, вместо того, чтобы ходить вокруг кругами и вынюхивать.


Воскресенье, 3 октября 1948 года

Дик такой сентиментальный козел! Его заскоки могут стать хорошим источником денег. Вот каков наш расклад:

подавать ему бисквиты раз в день – 0,50 доллара (в неделю); второй раз (в тот же день) – 0,25 доллара.

И так далее. Можно заработать от 30 до 45 долларов в неделю! Конечно, когда меня нет, этот негодяй обыскивает мою комнату – бельевой шкаф, гардероб, шарит под матрасами, за зеркалом. Я его застукаю! Вивиан (Блум – моя новая лучшая подруга) говорит, я могу припрятать у нее в доме свою добычу.

Вив такая куколка! Дик терпеть ее не может, что, конечно, заставляет меня любить ее еще больше. С одной стороны, ей уже четырнадцать, она взрослая. Роскошная фигура. Дику нравятся девушки с плоской грудью и мальчишескими ногами. На днях, оглаживая меня, он выглядел таким надутым.

– В чем дело, Дик? – спросила я. – Тебе не нравятся мои новые погремушки? – я сидела у него на коленях, совершенно голая; встряхнув грудями, я рассмеялась, как гиена, что совершенно отбило у него всякую охоту, и он от меня отвязался. Потом-то я за это заплатила – ну и что?

Мою грудь даже сравнить нельзя с грудью Вив. Она выглядит, как кинозвезда: угольно-черные волосы, глаза, как у Клеопатры – она подводит их черным карандашом. Крутые бедра, шикарные ноги.

В пятницу мы прогуляли занятия – Дика опять вызовут в школу, конечно. Миссис Хейз, директриса, захочет узнать, нет ли у нас каких-нибудь проблем дома – «Chez turns? Vous rigolez, Madame Hays, non?»[16] Мы поехали на автобусе в Бостон. Вот это было здорово! Мы пошли в шикарный магазин и мерили там платья для рождественского бала в Декстере (школа для мальчиков!). Вин отыскала черное атласное платье, которое сидело на ней как влитое. Рей (ее симпатичный, но ни на что не годный поклонник) с ума сойдет.

Ей следует его бросить. Она ведь может заполучить любого, какого захочет. Любого, кто будет обращаться с ней, как положено.

Я нашла потрясное золотистое вечернее платье, похожее на моих бабочек. Я бы купила его, наплевав на расходы и все прочее, но тогда Дик поймет, что нашел не все мои тайники. Так что я просто внесла аванс и попросила продавщицу придержать платье для меня. Вчера я заставила Дика купить его мне – пришлось сыграть в хорошую послушную девочку.


Воскресенье, 31 октября 1948 года

С праздником Хэллоуина, с праздником Хэллоуина! О, дневник, я провела такой чудесный день. Вив и Рей, а еще Грег Костакович и я ходили сегодня играть в «кошелек или жизнь»[17]. Я весь вечер выпрашивала шоколад!

Дик, разумеется, на прошлой неделе запретил мне идти. Никаких прогулок без присмотра – таково первое правило резиденции Ричарда. В переводе это значит: некоторые отвратительные мальчики могут обидеть его драгоценную Молли! Я просто вылезла из окна на кухне и поехала на велосипеде Грега, который он спрятал в кустах, к Вив, где в пятницу оставила свой костюм. Но ведь я послушная дочь и потому оставила Дику на кухонном столе записку и сделанные из воска зубы вампира, которые можно жевать, как жвачку.

Конечно, я не влюблена в Грега Костаковича, или Джереми Моррисона, или Алекса Фрамертона, или в кого-то еще. Я уже даже заработала репутацию невинной недотроги. Святая Мэри. Но мне нравится гулять с мальчишками, чтобы позлить Дика. Мне так нравится, когда он ревнует, а добиться этого нетрудно. Я всегда разрешаю одному из них донести мои книги до дому после занятий, а потом, по крайней мере пятнадцать минут, стою с ним на улице и болтаю. Дик, я знаю, смотрит из окна верхнего этажа, так что я делаю вид, что я просто в восторге, а любая шутка моего спутника – самое смешное, что мне приходилось слышать в своей жизни.

Дорогой дневник, вчера такое было! Я оделась цыганкой – длинные красные ногти, красная помада, густые тени для век, на голове красный шарф. Вив одолжила мне камешки со своего костюма, на руки я надела браслеты, на шею – бусы. На мне было одна из моих черных школьных юбок – та, которая до колен, но сверху я надела белую рубашку отца Вив и его джинсовую куртку. Вив была ведьмой – вся в черном, в остроконечной шапке, со щеткой в руках. Мальчишки нарядились пиратами.

Мы отправились в Кембридж, где нас никто не знает, и вели себя, как сумасшедшие. Mais oui![18] Мы бросали в окна домов кукурузу – нам дарили яблоки. Вернувшись в Уоллсли, мы замотали туалетной бумагой все деревья рядом с моим домом. Так было трудно сделать это тихо! Дик прямо побагровел, когда я вошла в дом – в костюме, конечно!

Он и не прикоснулся к зубам вампира, которые я так тщательно для него выбирала. Он не обедал. Он объездил весь город. Заботливый, внимательный отчим. Кто обидел его дорогую, нелепую Молли? Он немедленно сорвал с меня всю одежду и посадил к себе на колени.

– Добавим немножко садизма к скуке нашей жизни? – спросила я. Мне было так смешно, по щекам у меня струилась слезы, я скатилась с его колен и схватилась за живот. И никак не могла перестать смеяться, мне казалось, что у меня разорвется аппендикс. Ведь это так больно: никогда не ешьте одиннадцать плиток шоколада, а уж если съели – не смейтесь потом!

– Прекрати, Молли Алиса, – сказал мой строгий Дик, расстроенный моим поведением. Его Молли – просто ангел. – Иди наверх. Когда я поднимусь, ты, надеюсь, будешь уже в постели.

Я прокралась в кухню, проглотила стакан молока (чтобы смыть весь шоколад), схватила со стола зубы вампира и засунула себе в рот; потом поднялась наверх, легла в спальне и стала ждать своего драгоценного Дика. Когда он вошел в мою комнату, я быстро взглянула на него и оскалилась, как идиотка. Ну что я за мерзкое чудовище!


Среда, 3 ноября 1948 года

Школа – это такая скука! Мисс Кристель, учительница французского, опять ругала меня за использование «неподходящих выражений» в классе.

– J'ai dit, «Je suis une petite merdeuse, n'est pas?» (Я сказала: «Я – маленькое дерьмо, не так ли?»)

– C'était vachement drole! (Что за ужасные выражения!)

Крисси, я тебе так благодарна за летние каникулы на Ривьере!

Мисс Уэйд, учительница математики, так опасно крутит задом, когда идет по рядам между партами, что то и дело сшибает с них книги на пол. Разумеется, мы нарочно кладем их на самый край и громко хохочем, когда они падают.

А учительница истории мисс Симз – просто хитрюга. Она держит на столе термос с кофе и выпивает во время занятий по крайней мере две чашки. Нам все время чудилось что-то необычное в том, как она обхватывает лодыжками ножки стула, крепко держась за свою кафедру, а потом смотрит на нас поверх очков и изрекает: «А теперь отвечайте: кто победил солдат Союза в битве под Геттисбергом?»

На прошлой неделе мы с Вив залезли в ее кабинет во время обеденного перерыва и нашли в столе бутылку ликера. Мы вылили ликер и налили туда уксус. Пришлось здорово попотеть: вылив спиртное за окно, мы никак не могли закрыть бутылку.

– Стукни сильнее, – сказала Вив.

Я стукнула, бутылка упала – ну и грохоту было! Конечно, нам просто повезло, что в это время по холлу шныряла именно фрейлейн Хейз – больше старой свинье заняться просто нечем. Прижав руки к бокам, она входит в комнаты, высоко держа голову и очень тихо, словно сыщик.

К счастью, она не могла бы стать сыщиком: она еще и наполовину слепая. Мы спрятались за столом мисс Симз как раз вовремя и затаили дыхание. У меня так билось сердце, было так страшно! Дневник, хорошо, что ты не увидишь никогда лица, какое было у мисс Симз, когда она сегодня сделала большой глоток – она поперхнулась, что-то пролепетала и кинулась вон из комнаты, хватаясь руками за голову. Конечно, обвинять никого из нас она не смеет, потому что ей тогда придется признаться, что она попивает в школе.

Так что мы тайные героини.

Откровенно говоря, дневник, у меня почти нет времени на учебу. По субботам с Анной Велс я хожу в кантри-клуб «Бруклин» на танцы – я просто обожаю клуб. Метрдотель там просто душка. Когда оркестр замолкает, он приносит нам кока-колу. Я сказала ему, что намерена со временем сниматься в кино, потому и учусь танцевать.

– Не знаю, откуда в вас, молодые леди, столько энергии, – сказал он нам на прошлой неделе. – У меня есть внучка, она всего на три года старше вас. Собирается стать писательницей – Сильвия Плэт, так ее зовут, запомните. Она намерена сделаться знаменитостью.

– Я тоже, – отвечала я. – Запомните и мое имя – Молли Лиддел.

Мне надо многому научиться, если я собираюсь стать актрисой. Эвелин Росс и я по четвергам занимаемся балетом в школе мисс Джинн. Эв такая молодец, ты бы видел, дневник, как она разрезала в субботу ковер у Вив дома! По вторникам я еще беру уроки пения.

Помнишь, как я мучила бедную маму, без конца играя на рояле «Душа и сердце» и «Чопстик» вместо того, чтобы играть этюды? Теперь я старательно учусь музыке. Я занимаюсь вокалом с завидной регулярностью. По вечерам это отнимает ужасно много времени – конечно, если меня не вынуждают оторваться по одной причине. К тому же, упражнения такие нудные, я пою как можно громче, потом еще громче, и еще громче.

По субботам у Вив бывает так здорово – дорогой Дик и понятия не имеет, чем мы там занимаемся. Родителей Вив никогда нет дома, и все это знают: у них есть сезонные билеты в оперу, балет, консерваторию, Бог знает куда еще. Мы все собираемся вместе и устраиваем гудеж. У Вив есть музыкальный ящик со всеми последними хитами; есть у нее и танцевальная музыка вроде «Майзи Дотс» и «Ром и кола» – кстати, именно это мы и пьем. В прошлый уик-энд Рей напился и принялся кричать на Вив, потому что видел ее в кино с Марком. Он ведь не знает, что у Вив был с ним флирт прошлым летом.

– Она тебе не принадлежит, – сказала я. Мне не нравится, как он обращается с Вив, когда напивается. – Это свободная страна. Она может ходить в кино, с кем захочет.

– А ты не лезь, кукла проклятая. Не твоего ума дело, – сказал он и толкнул меня, а потом сгреб Вив за волосы и попытался затащить ее в холл, в спальню родителей. Я вытянула ногу и подставила ему подножку, мальчишки подняли его с пола и вышвырнули вон. Он смотрел на нас через окно; мы видели, как он согнулся пополам и его вырвало прямо на лужайку. Потом он направился домой по боковой улице. Хотела бы я, чтобы Вив с ним наконец развязалась – ведь могла произойти ужасная сцена.

Иногда Вив ужасно рискует. Когда ей было одиннадцать, она пыталась наложить на себя руки – ее дядя изнасиловал ее на своей собственной свадьбе, где она была подружкой невесты. На приеме он напоил ее шампанским, а потом, когда у нее закружилась голова, предложил проводить ее в номер в отеле. Там он сказал, что если она пикнет – он ее придушит. А если она хоть слово скажет своей матери, он заявит, что она лгунья, что он просто искал ее и застал с мальчишкой из прислуги отеля.

– И больше я не была подружкой на свадьбах, – рассказывала Вив. – И никаких белых свадебных одеяний мне не надо!

Бедная Вивиан! Ее мать приглашает этого дядю с женой на рождественский ужин каждый год, и он всегда кладет ей на голову ветку омелы.

Мы рассказали друг другу истории своей жизни как-то ночью после того, как все разошлись. Мы пили ром – Вив делает потрясающий дайкири! – и говорили. Вот тогда-то и выяснилось, что обе мы давно уже не девственницы. Вив считает, это ужасно смешно, что Дик по-прежнему признается мне в неувядающей любви.

– Неувядающая похоть, – заявила она, протягивая мне сигарету. – Давай, закуривай. Держу пари, это на вкус гораздо лучше, чем то, что ты получаешь дома. – Я призналась ей, что извожу целые галлоны жидкости для полоскания рта.

Когда родители Вив уезжают на уик-энд, она отправляется в большой отель в центре и ловит там мужчин. Они ведут ее в театр, а потом – в свой номер в отеле, и делают с ней это. Один дал ей сто баксов, а другой купил изумрудные сережки. Она спрашивает, не хочу ли я пойти с ней в следующий раз, но меня это как-то не привлекает. Мужчины – это такая ужасная скука.

Я попробовала уговорить ее перестать, пробовала заставить ее бросить Рея. Она слишком хороша для всех них.

В лето перед отъездом в Чикагский университет я читала о колледже все, что могла найти. Мысль об отъезде из дома приводила меня в ужас. Мое обещание, данное Молли той весной, казалось сейчас глупым и несерьезным. Она улетела далеко, очень далеко, а я осталась одна. Я даже начала сомневаться, что она вообще существовала.

Однажды днем во время обеденного перерыва я взяла на стенде в отцовском офисе журнал «Мадемуазель», издаваемый колледжем. Отца не было, так что, вернувшись с обеда, я сбросила туфли, уселась в огромное кожаное кресло и открыла журнал. Работа утомила меня, надо было отвлечься. Увидев Сильвию Плэт в списке авторов августовского выпуска журнала, я крайне удивилась. Она стала в конце концов знаменитостью, как и говорил ее дедушка.

Я открыла страницу 358, на которой журнал публиковал ее песню «Любовь безумной». Я надеялась, что стихотворение поможет мне вернуть Молли, но оно лишь усилило мое чувство потери и безнадежности. Сильвия писала о мистических громовых птицах и танцующих звездах, о том, как Бог упал с небес и принялся править в аду. Ее стихотворение говорило о горечи моего собственного детства, которое и привело к тому, что в жизни моей теперь нет совершенно ничего – одна пустота. Я чувствовала то же, что и Сильвия: «Я закрыла глаза, и мир умер. (Я думаю, ты ожила в моей душе)».

Не знаю, к кому она обращалась, когда писала это, но я понимала, что она чувствовала. Молли, казалось, отодвигается от меня все дальше и дальше.


Понедельник, 15 ноября 1948 года

Эта ужасная Хейз на прошлой неделе опять вызвала меня в своей кабинет. Но я ей показала: сидела, скрестив ноги, и демонстративно смотрела в окно. Может быть, мне удастся убедить Риту Хейворт быть моей наставницей, когда я переберусь в Голливуд. В конце концов, мама на нее очень похожа. Хейз долбила свое:

– Твои учителя находят твое поведение очень вызывающим, Мэри Алиса, – она показала мне бумагу, которую держала в руках. – Ты выдуваешь пузыри из жевательной резинки на уроках французского. На уроках истории мажешь губы помадой. А по математике ты уже три недели не выполняешь домашнее задание. Три недели! Более того, на последней контрольной ты подписала свой листок, но не ответила ни на один вопрос. Я повторяю: ни на один вопрос. И нечего ухмыляться. Твой коэффициент интеллекта выше среднего, ты достаточно неглупая девушка, но совершенно не занимаешься на уроках – только музыкой и актерским мастерством. Мисс Смит сказала мне, что ты произнесла монолог Офелии с большим пылом и без единой ошибки. Что касается других предметов – честно говоря, учителя просто выходят из себя. Мэри Алиса, пожалуйста, смотри на меня, а не в окно. Я хочу спросить, нет ли у тебя проблем дома? Твоя мама умерла, ты обманывала нас по этому поводу, это мы уже знаем. Ее вовсе не переехал угнанный автомобиль, за рулем которого сидел беглый преступник. Она умерла от пищевого отравления, съела слишком много несвежего картофельного салата. Это само по себе уже достаточно трагично, а если еще вспомнить безвременную смерть твоего отца и братишки – ну, короче, меня вовсе не удивляет, что ты придумываешь про нее разные истории. Откровенно говоря, доктор Ричард говорил мне, что у тебя есть склонность лгать, чтобы сделать жизнь более терпимой. Бедняжка, не думай, что я тебе не сочувствую. Но все-таки, Мэри Алиса, ты должна взглянуть фактам прямо в глаза, даже если они неприятны тебе. Ты не можешь жить в воображаемом мире. Твой отчим – прости уж меня за прямоту, но сейчас надо говорить откровенно – твой отчим настоящий джентльмен и ученый к тому же, но я вовсе не уверена, что он хорошо разбирается в том, как надо воспитывать девочек, особенно в таком возрасте, когда девушка становится молодой женщиной. Полагаю, он слишком занят в университете, к тому же он ведь пишет книги, да еще читает лекции и дает интервью. Так что он слишком часто вынужден оставлять тебя одну, а мы здесь этого совсем не поощряем. Тебе нужен кто-то, кому ты могла бы довериться. Мэри Алиса! – она положила отчет о моем поведении на стол и сжала руки. – Пожалуйста, послушай меня внимательно. Я должна спросить, и я спрашиваю, понимает ли твой отчим, что молодые девушки – молодые женщины – берут пример со своих любимых отцов, которые и должны научить их, как встречаться с молодыми людьми, своими ровесниками. В один прекрасный день ты, естественно, захочешь иметь мужа и детей. А это не делается по мановению волшебной палочки.

(«А вот это зависит от того, какая палочка, фрейлейн», – едва не сказала я. Месяц был ужасный – Дик наотрез отказался от презервативов, и у меня было три недели задержки. Вив водила меня к врачу – столько хлопот. Я подвязала волосы старой маминой лентой, подписалась как «миссис Кэтрин Ричард», а в графе возраст проставила «восемнадцать». Дик считает, что все это ужасная волынка; я думаю, он даже хотел бы, чтобы я попалась, если бы его при этом не поймали на месте преступления. Но вернемся к фрейлейн Хейз.)

– Мэри Алиса, твой отчим увозит тебя из города каждый раз, как едет куда-либо читать лекции. Ты пропустила целый год, разъезжая с ним по стране в рекламном турне. Мы же здесь внимательно следим за состоянием молодых женщин, вверенных нашему попечению, чтобы быть уверенными в том, что они вполне приспособлены к требованиям современного мира. Нет, дай я продолжу. В этом году ты просто не можешь больше пропускать занятий. Он должен понять, что ты не можешь сопровождать его во всех его литературных вылазках. Что он должен предоставить тебе больше возможностей общаться с друзьями твоего собственного возраста. Мэри Алиса, если тебе не дать свободы в удовлетворении твоей естественной потребности – нет, позволь, я перефразирую – естественного влечения к молодым людям, твоя способность усваивать знания будет постоянно под сомнением. Мы уже в этом убедились. Мы решили также, что неудовлетворительная обстановка дома – говоря точнее, неразумное поведение твоего отца в сочетании с его нежеланием считаться с твоими очевидными нуждами – мешает тебе завязать дружбу со сверстниками противоположного пола, что, в свою очередь, задерживает твое развитие – эмоциональное и интеллектуальное. Мы выпускаем отсюда воспитанных молодых женщин, мисс Лиддел, да-да, воспитанных молодых женщин, и мы надеемся, что и ты войдешь в их число. Тебе что, вообще нечего мне ответить? Пожалуйста, сиди прямо и поставь вторую ногу на пол. Нет, не так, а ровно. – Тут она сложила руки на столе, ожидая моего ответа.

О, дневник, я чуть не расхохоталась ей в лицо. Фрейлейн Хейз такая сентиментальная! И такая энергичная.

Я сказала ей, что, по моему мнению, уделяю занятиям ровно столько внимания, сколько они заслуживают, а если она хочет поговорить с моим отцом – пожалуйста, мне все равно.


Пятница, 10 декабря 1948 года

Дневник, я полностью простила эту ужасную Хейз. Она ПРИКАЗАЛА – можешь себе представить? – ПРИКАЗАЛА Дику разрешить мне выступать в весенней пьесе. Вчера она снова вызывала его в школу; он ужасно на меня злится. Говорит, чтобы я перестала валять в школе дурака.

Но, конечно, мне пришлось заплатить за это. «Дорогая Мэри Алиса, моя малышка, в этой пьесе ты будешь великолепна», – заявил он мне великодушно. А потом повел меня на балет, и, когда мы сидели в темном зале, сложил свой плащ, положил его себе на колени и засунул под него мою руку... Всегда настоящий джентльмен!

Mais, ce n'est rien. Rien du tout.[19] Вот пьеса – это да!

Я просто в восторге, ты никогда не догадаешься, что мы ставим! «Рыцарь летнего сна»! Теннесси Уильямса! Вив будет играть сэра Ланселота, et moi[20] – леди Геневру. Чак Хестон и Ава Гарднер уступают Вив и Молли! (Чак и Ава играли главные роли прошлым летом на Бродвее, дневник!)

Текст потрясный. Там говорится о том, как все сложилось бы, если бы Ланс и Ген сбежали из Камелота. У них нет никого: ни покровителей, ни слуг, никого, кто мог бы разжечь огонь в камине или помешать суп. И нет денег. Они оставляют все: свои земли и титулы, – ВСЕ, чтобы быть вместе. Ну и так далее – вся эта чепуха про вечную любовь. Она не умеет ни готовить, ни убирать комнаты, а ее кавалер, как выясняется, и вовсе бесполезное создание – умеет только на турнирах биться да глушить кубками вино. (Кстати, Дик в последнее время проводит все вечера за «Цветами». Он называет пьесу «шаржем». Шаржем! Я ему сказала, что это, по крайней мере, не насмешка над литературой, как его собственная книга.)

Вкратце сюжет такой: Ланс и Ген бегут во Францию (откуда Ланс родом), обменивают ее корону на стадо овец и пастушью хижину и принимаются за дело. Ланс выпивает вина и в полнейшем ступоре случайно заводит овец в реку, где они тонут (но сначала поют, словно греческий хор). Во втором акте они (Ланс и Ген, а не овцы) бегут в Лондон поискать работы, которая удавалась бы им лучше. Однако тут они каким-то таинственным образом оказываются в шестнадцатом веке, так что все улицы городов забиты жертвами чумы – мертвыми и еще живыми. В полном отчаянии Ген начинает работать барменшей в маленьком плохоньком пабе, где посетители насмехаются над ее акцентом и то и дело щиплют за задницу. Ланс же промышляет на большой дороге, грабя благородных богачей и отбирая у них мечи и ножны, драгоценные браслеты и безделушки, которые потом продает лордам и леди, живущим в округе. (Однажды он по ошибке попытался продать изумрудную брошь той самой баронессе, у которой украл ее, и едва унес ноги.)

Наконец, в третьем акте измученные любовники оказываются в промышленном веке, причем уже совершенно теряют свой благородный вид и учтивую речь. Ген становится проституткой, чтобы прокормиться и купить какую-нибудь одежду (ты видишь, дневник, я идеально подхожу на эту роль!). А Ланс бросил ее и связался с бандой воров и карманников, которые в конечном итоге оказались бывшими рыцарями Круглого Стола.

В конце пьесы Ланс приходит к Ген на квартиру. Он не знает, кто она, он там с известными целями. Но она узнает его, вышвыривает вон и становится членом Братства всех святых. В последней сцене она помогает крестить двенадцатилетнюю проститутку, которую инструктирует – рассказывает ей о радостях безбрачия и обещает счастливую жизнь на Небесах.

Тебе, наверное, непонятно, дневник, почему у нас в Дана Холле, где готовят молодых женщин к замужеству – учат их стирать, кашеварить и спариваться с мужем, – вдруг захотели поставить эту пьесу, но фрейлейн Хейз просто помешана на Теннесси. Кроме того, она видит в пьесе своеобразный моральный урок (она везде и во всем его видит!), и ей кажется, что это самая лучшая подготовка к тому, чтобы бегать на свидания только с разрешения старших и двигаться к медовому месяцу под чьей-то опекой, избегая грехопадения и горького опыта Ген.

Когда мы сегодня днем дочитали пьесу, Хейз сказала: «Видишь, Мэри Алиса, почему я так хочу, чтобы ты проводила больше времени в обществе мальчиков твоего возраста, а не с отчимом. Молодая женщина, которую опекают слишком настойчиво, может попасть в беду. Хорошо, что твой отчим так высоко ценит и оберегает твою чистоту и невинность, но он оказывает тебе плохую услугу, не давая разобраться в отношениях между мальчиками и девочками. Надеюсь, эта пьеса научит тебя многому».

Ах, мне осталось только раздобыть себе няньку!


Понедельник, 14 февраля 1949 года

Дневник, мне исполнилось 14 лет! И я приняла вот какие решения:

1. Стать актрисой.

2. Удрать от Дика.

3. Удрать от Дика.

4. Удрать от Дика.

5. О, не забыла ли я? – удрать от Дика.

6. Стать актрисой.

7. Стать актрисой.

8. Стать актрисой.

9. Стать актрисой.

10. Стать актрисой.

Отличный список, а? Не забывай, в Дана Холле мы любим учитывать все.

Я последовала совету фрейлейн Хейз и наградила настоящим французским поцелуем Грега, Джереми, Алекса – словом, всех мальчишек, каких я знаю, кроме Рея. (Ух! Вив его так и не бросила. Я все стараюсь на нее повлиять.) Вчера мы у Вив играли в бутылочку и выпили столько водки! У меня страшно болит голова.

О дневник, мой дорогой Грег такой растяпа! А ведь я в него чуть не влюбилась. Ночью он вдруг схватил меня и поцеловал, будто в последний раз. Потом он взял меня за руку и повел к лестнице; мы сели на ступеньки, и он, все еще держа мою руку, попросил меня ответить ему прямо.

– Я не девственница, – сказала я. – А ты ведь хочешь девственницу?

Он крепче сжал мою руку.

– Ты так любишь пошутить. Вот что мне в тебе нравится.

– Я не шучу. Я трахаюсь с Диком, ты что, не знаешь?

– Да ладно, – не поверил он. – Все знают, что этого ты ни с кем из мальчишек не делаешь. Ты не такая, как Вив.

– Не смей дурно отзываться о Вив, – сказала я. – Она моя лучшая подруга. – Я отвернулась к стене.

Он взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Дневник, он был совершенно серьезен.

– Извини, – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть, ни в коем случае. Может, ты сделаешь меня счастливейшим человеком в мире и станешь моей девушкой?

О, дневник, я еле удержалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо, идиоту эдакому.

Решения Дня Святого Валентина и дня рождения:

1. Стать актрисой.

2. Удрать от Дика.

(Между прочим, Дик подарил мне жемчужное ожерелье. Я надену его, когда буду получать свой первый «Оскар»!)


Понедельник, 21 марта 1944 года

О, дневник, Вив и я с таким удовольствием репетируем пьесу! Мы провели последний уик-энд у нее дома – пили ром и повторяли свои роли. Почти каждый вечер мне удается уходить из дому, и я совершенно счастлива.

Мы начали строить декорации. Жилище фермера будет с настоящей тростниковой крышей – мы делаем разрез хижины, так что можно одновременно видеть и то, что происходит внутри, и то, что снаружи. Там есть каменная печь, где можно готовить, в углу – старая прялка, а на полу – набитый соломой матрас. Если бы Румпельштильсхен[21] научил меня, как делать из соломы золото! За хижиной у нас небольшой ручеек (массовка, она же хор, держит длинное голубое полотнище и двигает его вверх-вниз) – он ведет в то озеро, где будут тонуть овцы (из-за сцены будут слышны всплески). Еще мы делаем полотно, на котором будет изображено, как Ланс принимает Ген и других в доме призрения Святой Марии Магдалины. Рабочие сцены будут по мере надобности поднимать и опускать это полотно.

Костюмы у меня – обалдеть. В начале пьесы это королевские платья и вуаль, потом я их меняю на простую крестьянскую рубаху (я из нее прямо-таки выскальзываю, так что мне придется надеть бюстгальтер с накладной грудью!) и юбку. В последней сцене я, конечно, одета монахиней. Ходишь туда-сюда в тяжелом черном платье из грубой шерсти и чувствуешь себя просто коровой! Под юпитерами ведь так жарко. Если меня еще и загримируют, я боюсь растаять под этой чертовой рясой прямо на сцене.

Я уже научилась, как не терять нить игры других актеров, как вести сцену, как проговаривать свою роль. У нас специальная пленка, на которой для памяти записаны все наши передвижения, но к премьере мы их, конечно, уже будем знать наизусть.

Я запретила Дику приходить на репетиции. Мне не надо, чтобы он таскался за мной, как потерявшаяся собачонка. Он стал невыносимо мрачным, а я притворяюсь, что не вижу его вовсе, словно он вдруг сравнялся размерами с муравьем. Но довольно о нем.

Дневник, лучшее я приберегла напоследок. В мае, за неделю до премьеры, ТЕННЕССИ УИЛЬЯМС ПРИЕДЕТ САМ и будет руководить нами на генеральной репетиции! Может быть, он даже возьмет меня на Бродвей или в Голливуд!

Мисс Смит говорит, что я – украшение сцены: «У тебя настоящий талант!»

Я все прочитала о Теннесси, так что он не сочтет меня полной идиоткой, когда приедет сюда смотреть пьесу. Он сатирик – по тому, что он пишет, это даже полный кретин поймет. И он здорово разбирается в экзистенциализме – если я не ошибаюсь, это связано с Гамлетом: «Быть или не быть, вот в чем вопрос». Быть, разумеется. Всегда – быть. Я мечтаю, значит, я существую.

Я думаю о том, чтобы самой написать пьесу. «Жизнь с Диком. Похоть убивает любовь». Это будет о девочке, которая потеряла свою невинность и не собирается даже пальцем шевельнуть, чтобы попытаться вернуть ее.


Пятница, 25 марта 1949 года

Дневник, веришь ли ты в судьбу? Я обнаружила поразительное совпадение. Мисс Смит взяла нас с Вив за реквизитом и костюмами для пьесы – целый день без занятий!

Мы потрясающе провели время, ездили в Театральное общество Радклиффа, там директор – изумительная женщина, венгерка, очень яркая блондинка с длинными-длинными ногами и очень экстравагантными манерами. (Я наблюдала за ее жестами – у актрисы должен быть богатый репертуар!) Мими Крестовски, когда говорит, буквально подбрасывает руки в воздух, словно танцует на воздушном шаре.

Она никогда не пользуется местоимением «я», а говорит так: «Мими так рада с вами познакомиться! Конечно, Мими может вам помочь! Дорогая, называйте же Мими просто Мими. На занятиях, конечно, вы будете называть Мими миссис Крестовски, но здесь мы все актрисы, и вы должны назвать Мими просто Мими. Вы очень порадовали Мими. Мими ничего так не любит, как помогать своим юным друзьям. Может быть, один денек вы поучитесь у Мими. У Мими есть для вас самые распрекрасные костюмы и короны, о да, Мими будет просто счастлива одолжить их вам».

А потом я уговорила мисс Смит сходить в музей сравнительной зоологии и посмотреть коллекцию бабочек. Ужас как хочется побольше узнать о семействе чешуекрылых, которое я изучала по книге Комсток. Так хотелось бы поймать летом Thecla acadica. Она очень похожа на одну бабочку, которую я поймала прошлым летом, только светло-коричневая и без ярких оранжевых пятнышек – у нее просто наверху как бы оранжевая оборка, зато снизу окраска ярче. Знай, дневник, что один из бывших ученых Гарварда, доктор Владимир Набоков, – обладатель изумительной коллекции в этом музее. Просто тонны великолепных экземпляров.

Я спросила куратора, можно ли написать доктору Набокову, И ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ? Он живет в Итаке, В НАШЕМ СТАРОМ ДОМЕ, и сейчас преподает в Корнуолле! Так что завтра я отправлю ему письмо – спрошу, где можно поймать еще бабочек, других. О, я уверена, что это хороший знак! Сегодня я съездила на велосипеде к почтовому ящику и отправила письмо.


Пятница, 1 апреля 1949 года

Дик – такой дурак, как раз для первого апреля! Я его упросила свозить меня куда-нибудь половить бабочек, мы поехали на Пейптшон-понд, и Дик настоял, чтобы я пообнималась с ним на заднем сидении, прежде чем заниматься своими драгоценными бабочками. Просто большой ребенок, честное слово. Так что послушная малышка Молли выполнила свои обязанности, а потом ускользнула. Я поймала трех весенних ажуров! Они голубые, бледно-голубые. Дорогие мои Cyaniris Ladon Lucia! Я полежала на спине у озера и подышала весенним воздухом – для сцены очень важно глубоко дышать, чтобы голос был красивым. Я люблю делать дыхательные упражнения. Да и воздух был такой чистый, будто наполненный предвкушением.

Когда я вернулась к машине, угадай, кто спал на заднем сиденье? Машина стояла на небольшой возвышенности, капотом к воде. Я открыла дверцу водителя тихо-тихо – хитрюга Молли! – поставила переключатель скоростей в нейтральное положение и сняла машину с тормоза. Потом я обошла машину и слегка подтолкнула ее. Плюх-плюх – мрачный Дик промок!

Когда мы добрались до дому – а нам пришлось идти пешком в город и вызывать аварийку, – драгоценный Дик стал угрожать вышвырнуть меня из пьесы. Но его дорогая дочка напомнила ему, что фрейлейн Хейз не обрадуется, узнав некоторые подробности о некоторых традициях в доме дражайшего Ричарда. О нет, нисколько не обрадуется. И я оставила этого несчастного идиота горевать на диване, а сама отправилась на велосипеде к Вив – повторять роль.


802, улица Е. Сенека, Итака, Нью-Йорк, 13 апреля 1949 года

Дорогая мисс Лиддел!

Я с удовольствием узнал о вашей любви к бабочкам. Особенно вы интересуетесь Lycaeides. К сожалению, последние недели своего пребывания в Гарварде я сильно болел, так что не мог закончить там все свои дела. Однако многие экземпляры остались в ящиках в лаборатории.

Я должен сказать вам также, что если вы серьезно интересуетесь Lycaeides или другими бабочками, вам лучше отправиться на запад. Окрестности Бостона, подобно всей Новой Англии, довольно унылы, как и все западное побережье. Конечно, там есть несколько редких видов, но они очень привязаны к местности, а внешность их трудно описать с уверенностью.

Я бы предложил вам совершить поездку в южные районы Колорадо или Аризоны. Возможно, вам будет интересно узнать, что я обнаружил новый вид бабочки среднего размера, который нашел в Большом каньоне на Бритиш Энджел-трейл. Моя жена, сын и я провели в Юте прекрасное лето – в Альта Лодже, примерно в часе езды от Солт-Лейк-Сити, в горах (вкладываю листок с адресом). Именно там, среди люпинов и прекрасных трав, покрывающих берега реки Литл Коттонвуд, мой сын Димитрий и я вновь обнаружили несколько экземпляров Lycaeides. Виды там потрясающие, как вы можете догадаться, но будьте готовы к тому, что жить на высоте от восьми до одиннадцати тысяч футов довольно нелегко. Имейте также в виду, что там полно оводов-кровопийц. Длинные брюки и закрытая обувь спасут вас от мучений, которые я испытывал в теннисных туфлях и шортах.

Удивительное все-таки совпадение – мы с моей женой Верой сняли тот дом, где вы прежде жили! Надо сказать, мы нашли его несколько прохладным, пришлось даже забивать ватой замочные скважины, чтобы сохранить тепло. Признаю также, что сейчас, когда мой сын уехал в школу в Нью-Хэмпшир, дом немного великоват для нас двоих, но я буду представлять себе, как он наполнится вашими коллекциями, сачками и бутылочками и уже не будет выглядеть таким пустым.

Счастливой охоты. Напишите мне, если вам повезет.

С наилучшими пожеланиями,

Владимир Набоков

Воскресенье, 1 мая 1949 года

С первым днем мая! Вив и Рей (придурок!), Грег и я отправились в парк на пикник, взяв с собой ланч. Мы украсили ворота и крикетные воротца на поле для спортивных игр розовыми, голубыми, желтыми и зелеными узкими ленточками и станцевали майскую польку, прыгали и под ними, и над ними, пока у нас не закружилась голова, и мы не свалились в кучу. Bien sur[22], в дело общего дружного веселья внесла немалый вклад бутылка бордо, которую принесла Вив. «Буханка хлеба, кружка вина и ты». Вив и Рей исчезли в лесу в лучших традициях романов, а мы с Грегом допили вино; день был такой теплый. Я легла, притянула его сверху и обвила ногами. Уверена, что он никогда ничего подобного не делал, он ужасно застенчивый. Мне так нравится его смущать, хотя он не дал мне зайти слишком далеко – сказал, что это «неправильно». Что он «слишком меня уважает».

– Я бы хотел, чтобы ты стала моей девушкой, – сказал он.

– Грег, – я взяла его руку и положила себе на колени, – я не могу быть твоей девушкой.

– Почему? – спросил он и поднес мою руку к губам. Уж-ж-жасно галантно. Мне почти захотелось стать той невинной девушкой, за которую он меня принимает.

– Слишком поздно, – солгала я. – У меня есть поклонник в Голливуде. Мы тайно обручились, и он ждет, чтобы я закончила школу, – тогда он на мне женится.

Душка Грег выглядел убитым и растерянным.

– Я никогда не встречал такой девушки, как ты, – сказал он.

– Слушай, – я погладила его по руке, – если я вздумаю порвать с ним, ты узнаешь первый.

Вив заявила, что все это чушь.

– Ты с ума сошла, Молли, – сказала она, когда мы, попрощавшись с мальчишками, ехали на велосипедах к ней домой. – Грег теперь от тебя не отстанет. Бедняга, если бы он знал правду.

Я явилась домой непозволительно поздно и прошла прямо наверх, даже не взглянув на Дика, который потащился за мной, как большой волосатый паук.

На этой неделе приезжает Теннесси Уильямс!

За неделю до того, как я окончила колледж, Бобби Бейкер попросил у меня прямого ответа. Мы сидели на крыльце, и единственными долетавшими до нас звуками были крики игроков в крикет откуда-то из-за пруда.

– Возьми, – сказал он. – Становится прохладно.

– Мне не холодно. Совсем не холодно. – Его пиджак на моих плечах показался огромным и тяжелым. На другой день Бобби уезжал в Вест-Пойнт.

– Может, ты все равно захочешь его сохранить, – он обнял меня одной рукой. – На память обо мне.

– Я тебя и так не забуду, – ответила я. Мне действительно было холодно, но где-то внутри. Ночь была теплая. – Оставь себе свой пиджак, ты можешь встретить другую девушку.

– Нет, – возразил он. – Нет. – Голос у него был низкий, настойчивый.

Я задумалась о том, люблю ли я его. После прогулки мы стали тем, что Нелли называла «договоренностью». Летом Бобби работал за прилавком аптеки Вульфа, каждый день ровно в час приходил за мной в офис моего отца, и мы шли на ланч в кафе на углу. Иногда мне казалось, что я вновь вижу Молли, которая крутится на своей табуреточке у прилавка, потягивая коктейль с шоколадом... Тогда мне приходилось просить Боба повторить, что он сказал.

Вечером в пятницу мы ходили в кино, а потом он вез меня домой, и мы стояли на лужайке перед домом. Когда он целовал меня, его рука проникала мне под блузку, и это было приятно. Груди мои твердели под его рукой, и однажды мои пальцы потянулись к его джинсам.

Но что-то удержало меня.

В ту ночь, лежа одна в постели, я слушала, как мое сердце отбивает свой скучный ритм – тик-так, тик-так – и думала о смерти Молли.

Как-то доктор Уилсон сказал, что мое сердце станет слишком слабым, чтобы гонять кровь по всему телу. «Но это будет еще очень, очень не скоро, – добавил он. – Вы проживете долгую и счастливую жизнь, но вам не следует иметь детей. Роды станут слишком большим напряжением для вашего сердца».

Бобби родился в большой семье – он был младшим из девяти детей – и сам хотел иметь большую семью. «У нас будет куча детей», – сказал он мне как-то вечером.

В ту ночь, накануне его отъезда в Вест-Пойнт, я не взяла его пиджак.

– Мы слишком молоды, чтобы говорить об этом, – сказала я. – Кто знает, с кем мы еще встретимся.

Когда он ушел, я пожалела, что не оставила пиджак себе. Я высушила букет, который прикалывала к корсажу на той прогулке, и поставила его на трюмо рядом с нашей фотографией, сделанной в ту ночь. Но это все, что у меня было на память о нем. Это вообще все, что у меня когда-нибудь было.

Пятница, 6 мая 1949 года

Дорогой дневник!

Я безнадежно, безнадежно влюблена! Уилл – он попросил меня называть его Уилл – просто мечта!

Он поцеловал мне руку и сказал, что моя игра великолепна. Потом он стал умолять – УМОЛЯТЬ! – меня поехать с ним в Голливуд этим летом и сделать кинопробы. Они ставят фильм по «Рыцарю летнего сна», и он хочет, чтобы я сыграла Ген! Я, Молли Лиддел!

Он собирается позаниматься со мной отдельно на следующей неделе.

– Позаниматься с тобой – чем? – спросила циничная Вив. Но клятвенно пообещала, что в случае чего скажет, что я была у нее и репетировала, – вдруг Дику вздумается шпионить.

– И не забудь о своей диафрагме, малышка, – сказала она.


Пятница, 13 мая 1949 года

Я просто в восторге. И так весело обманывать Дика! Уилл пригласил меня в свою комнату в гостинице «Грей Стар» – она находится за городом. Il est si charmant! Et moi, je l'ame avec tout mon couer![23]

Я сидела на его кровати и возилась со своими ногтями, но он отобрал у меня пилочку.

– Иди сюда, ты, маленькая озорница, – сказал он и похлопал себя по коленям. Я тут же оседлала их и обняла его за шею.

– Ты и правда думаешь, что я смогу получить роль? Я имею в виду, в кино? – спросила я и захлопала глазами. Гадкая Молли.

– Ну, это зависит от обстоятельств, – он положил руки мне на талию и слегка ущипнул меня. – Это зависит и от тебя, от того, захочешь ли ты сделать то, что для этого нужно.

– Я сделаю все, что ты попросишь. Все. – Дневник, я от него совершенно ума лишилась.

Уилл поднял брови.

– Все? – переспросил он. – Ну-ну, посмотрим. А теперь займемся пьесой, – и он положил рукопись на кровать рядом с нами. – «Дражайшая Ген, сэр Ланс снова готов сесть в седло. Что вы скажете на это?»

Дневник, вот так мы и читали пьесу, вместе, и никогда в жизни все во мне так не пело. Завтра мы снова будем практиковаться, и каждый день на той неделе тоже.

Я почти не обращала на Дика внимания в тот вечер. Даже когда он ночью пришел в мою комнату. Будто он просто-напросто тень отвратительного сна.


Пятница, 20 мая 1949 года

Дневник!

Enfin![24] Я собираюсь удрать от Дика! Вчера мы ужасно поссорились. Если бы он только знал, где я была, он убил бы меня.

Уилл и я каждый день после школы вместе читали пьесу. Он просто гений, я и не видела, что пьеса такая глубокая – не то что романы одного профессора, имени которого мне не хочется называть. Эта пьеса не просто о том, как закончилась любовь Ланса и Ген, а о том, как кончается романтика, рыцарство, как кончается старый мир. То есть – как кончается Дик.

Вив говорит, что Уилл ничуть не лучше Дика, что он просто другой грязный старик и мне следует остерегаться, но она совершенно неправа! Дик так РЕВНУЕТ! Если я накручиваю спагетти на вилку слишком энергично, он тут же ноет, что я больше люблю макароны, чем папочку. И он просто смотреть не может, как я набрасываюсь на горячий шоколад.

Уилл, со своей стороны, говорит, что я невероятно обольстительна. Сегодня он заказал в номер бутылку «Гран Марии» и клубнику со сливками, уселся на стул возле кровати и смотрел, как я, словно принцесса, окунаю ягоды в сливки и ем их одну за другой, облизывая пальцы.

– Весь день смотрел бы на тебя, – сказал Уилл. Он сидел очень спокойно, пил ликер – ужас, до чего этот ликер пахнет апельсинами. – Молли, Ава Гарднер с тобой и сравниться не может. Ты должна продолжать делать упражнения, которые я тебе показал. Когда ты положишь в рот следующую клубничку, откинь голову назад, будто ждешь, чтобы твой любовник поцеловал тебя. Да-да, вот так. Прекрасно. Голливуд падет к твоим ногам!

По-моему, даже колеса моего велосипеда не касались земли, когда я возвращалась домой!

Но, конечно, сам понимаешь, дневник, эта чрезмерно деловая преподавательница искусства речи мисс Райт вызвала Дика и спросила, почему я пропустила урок. Что я за идиотка: почему не позвонила ей и не сказала, что заболела?

Домой от Уилла я вернулась страшно голодная. (Видишь, опять же: клубника – и та заразилась его очарованием. Хочется просить еще, и еще, и еще!) Я заглатывала кусок потрясающего яблочного пирога и думала о том, что Уилл, должно быть, на вкус такой же – одновременно сладкий и солоноватый. И тут-то Дик-Не-Смей-Без-Меня-Развлекаться ворвался в кухню. Где я была?

– Я была на Луне, – заявила я, закрывая глаза и улыбаясь на манер Моны Лизы. – Она и вправду сделана из зеленого сыра. Здорово, а? Жаль, что тебя там не было, папа.

– Молли, – сказал Дик, тряся меня за плечи, – положи вилку и прекрати так глупо ухмыляться. Я требую, чтобы ты ответила мне: где ты была?

– Глупо ухмыляться, – повторила я, кладя вилку и отламывая пирог пальцами. – Ну хорошо, может быть, я глупо ухмыляюсь. Вероятно, это от недостатка земного притяжения.

Бедный Дик. Непреклонный Дик. Терпеть не может, когда его дорогая Молли его обманывает.

– Мэри Алиса, немедленно прекрати корчить из себя дурочку. Получается вовсе не смешно.

Уймись, Дик, уймись.

– Почему бы тебе не позвонить Вив и не спросить у нее, где я была, – предложила я.

Конечно, он позвонил, этот негодяй. И конечно, Вив знала, где я была. Я слышала, как она отвечала ему, смеясь, словно это был самый идиотский вопрос на свете:

– О, доктор Ричард, – сказала она. (Он ее попросту презирает. Она произносит его имя на французский манер – доктор Ри-и-чард, но нарочно с американским акцентом). – Ген провела весь день со своим Лансом. Вы же знаете, как она переживает за пьесу.

Я чуть не упала! Дик такой кретин. Проглотив последний кусочек пирога, я причмокнула губами так громко, как только смогла, вышла из комнаты и уселась в свое любимое кресло. Можно было представить себе, что я по-прежнему сижу на коленях у Уилла. Обманывать и обманывать Дика – это так здорово!

Ему бы сделаться детективом: ответ Вив нисколько его не удовлетворил.

– Он такой подозрительный, – говорит о нем Вив. – Я удивляюсь, что он не проверяет твое нижнее белье, когда ты приходишь домой.

Но и она не знает, до какой степени он подозрительный. Я однажды поймала его, когда он рылся в корзине с бельем, приготовленной для прачечной.

Он повесил наконец трубку и тоже притащился в гостиную.

– Ну? – спросила я, не отрываясь от книги. Дневник, он впал в страшную ярость. Он заорал, начал ругаться и выбил табуретку, на которую я положила ноги.

– Прекрати, – сказала я.

Но он схватил мою книжку и бросил ее в другой конец комнаты.

– Мэри Алиса Лиддел, ну-ка сядь как следует и немедленно расскажи мне, где ты была. История, которую состряпали ты и твоя проклятая подружка, не убедила меня ни на секунду.

– Мэри Алиса Лиддел, ну-ка сядь как следует и немедленно расскажи мне, где ты была, – передразнила я.

Он аж посерел от злости, потом побагровел, на висках надулись вены. Было на что посмотреть! Если бы я не взбунтовалась, то расхохоталась бы. Всегда безупречный Дик превратился в шута.

– Вдохни поглубже и сосчитай до десяти, – посоветовала я и сложила руки на коленях. – Ты ведь не хочешь получить инфаркт, Дик.

– Ты похожа на свою мать, – заявил он с пеной у рта. – Просто дешевая шлюха. Если вспомнить все, что я для тебя сделал, сколько потратил – а ты готова лечь под каждого Ромео, который только пальчиком до тебя дотронется.

Дневник, я попробовала сказать что-то, но он зажал мне рот рукой.

– Ни слова больше. С пьесой покончено. Ты больше не будешь меня обманывать и делать из меня дурака.

Вот так! Этого стерпеть я не могла.

– Делать из тебя дурака! – завизжала я. – Я была невинным ребенком, когда ты впервые полез ко мне – прямо под носом у моей бедной матери! В нашем собственном доме! А потом, когда она отослала меня, чтобы спасти от тебя, ты убил ее! Да-да, убил, и не говори мне, что ты этого не делал! Ты отравил ее, а меня похитил. А потом ты меня изнасиловал, ты изнасиловал меня, сделал мне больно, у меня кровь текла! Я ненавижу тебя, ты негодяй, сукин сын! Ты погубил мою жизнь, и я ненавижу тебя за это!

– Молли, не говори со мной так. Я тебя предупреждаю, – он схватил меня за руку и рывком поднял с кресла.

– Убирайся к черту. Убирайся в ад, чтоб ты сгнил там! Ты мне ничего не можешь сделать.

Он заломил мне руку за спину – о дневник, я думала, что он ее сломает, было так больно! – потащил меня в мою комнату и потребовал – потребовал! – чтобы я показала ему то, что прячу от него. Письма, деньги... о, дневник, подумать только, он мог найти ТЕБЯ! Он вел себя как сумасшедший.

И он мог бы найти тебя – одной рукой он держал меня, а другой сорвал покрывало с моей кровати, скинул матрас на пол, начал вытаскивать все ящики моего письменного стола – словом, искал по всей комнате. Он был так близко, так близко... А потом кто-то постучал в парадную дверь.

Дик тут же кинулся вниз, как провинившаяся горилла, тяжело дыша и вытирая лоб платком. Это был мальчишка, пришедший получить по счету.

Дневник, я почти не соображала, что делаю. Я просто помчалась вниз по ступенькам и выбежала за дверь, вскочила на велосипед и помчалась так быстро, как только могла, сама не зная куда, только б уехать. Уехать от этого ужасного, мерзкого, поганого человека. В конце концов я примчалась к Вив и позвонила Уиллу – моему Белому Рыцарю.

Рыцарство не умерло. УИЛЛ СОГЛАСИЛСЯ ПОМОЧЬ МНЕ УДРАТЬ! Мы обо всем договорились по телефону. Когда я вернулась домой, Дик ходил туда-сюда по дому, чуть не плача.

– Успокойся, Дик, – сказала я. – Я покончила с этой дурацкой пьесой. Увези меня отсюда, я больше не могу здесь оставаться. – Никогда еще я не играла так хорошо. – Все пошло так скверно! Пожалуйста, Дик, пожалуйста, увези меня.

Он согласился. Все, все что угодно для обожаемой, обожаемой Молли. Когда он перестал наконец изливать мне свою вечную любовь и умолять простить его, я даже позволила ему отнести меня наверх и трахнуть. Вечер отца с дочерью, горько-сладкий. Я чувствовала почти умиление.


Суббота, 21 мая 1949 года

Я заставила Дика пообещать, что на этот раз он позволит мне спланировать нашу поездку. Мне хочется половить бабочек, сказала я ему. Мне хочется уехать на запад. Он был готов на все и кивал, как марионетка. (Дорогой Дик всегда к моим услугам, по первом зову!)

Я почти не спала: слишком разволновалась. Всего через два дня мы отправимся на запад, в погоню за бабочками. Сначала мы поедем в Большой каньон, потом в Иту, где, как только доктор Ричард и его падчерица приедут в отель, прекрасная бабочка расправит крылышки и улетит.

В День независимости. Символика, конечно, несколько тяжеловесная, как и романы Дика.

План такой: я проведу одну последнюю ночь с Диком в гостинице «Альта Лодж». Последний взгляд, последнее объятие! А потом, как только займется новый день, я убегу – Уилл будет ждать меня у двери!

О, Уилл, я сделаю то, что нужно, я чувствую, что мы должны убежать вместе.

Доктор Набоков, как мне вас отблагодарить?

Дик, немного поворчав и повздыхав, разрешил мне провести сегодня вечер у Вив.

– Слушай, Дик, – сказала я ему, – ты меня получишь в полное свое распоряжение, и очень скоро. Ты должен по крайней мере разрешить мне попрощаться с моей лучшей подругой. (И почему мне все время приходится прощаться: сначала с Бетси. Потом с Крисси. Теперь вот – с Вив?)

– Просто ужасно, – сказала Вив Дику, когда приехала за мной, – что ваша работа заставляет вас увозить Молли прямо с ее великого дебюта. – Дик решил, что мы должны всем говорить, будто уезжаем собирать материал для его новой книги. – Мы все ужасно расстроены, особенно автор. Он на ней прямо помешался. Ну, удачи, доктор Ричард, – Вив пожала ему руку. – Молли просто умница, никто и никогда не сможет ее нам заменить.

Это была печальная, но головокружительная ночь. Мы стащили бутылку шампанского у родителей Вив и провозгласили тост за будущее.

– За славу! – сказала Вив, поднимая свой бокал. Она собирается удрать в Лондон и заняться изучением Шекспира.

– И за удачу, – добавила я. Я намерена стать ужасно богатой и знаменитой. Может быть, мне даже удастся убедить «Уорнер Бразерс» сделать фильм по «Охоте в очарованном лесу». Я приглашу Дика на премьеру – какая сладкая месть!

И подумать только – я буду совершенно, совершенно свободна от него!

Я тоже покидала свой дом, но у меня не было такого сильного ощущения обретенной свободы. Бобби уехал в Вест-Пойнт, Нелли – в Университет штата Айова.

В последний мой вечер дома мама пришла в мою комнату, где я упаковывала одежду и книги. Она взяла из ящика шкафа свитер и принялась складывать его, как делала это всегда, – рукав к рукаву, потом оба рукава вдоль, потом пригнуть к ним воротничок.

– Мама, – сказала я. – Я могу все сделать сама. Оставь, ведь посередине замнется складка.

– Я знаю, тебе не по себе, – отвечала она, гладя меня по плечу. – Я помню, как я в первый раз уезжала в колледж. Мне казалось, что все изменилось раз и навсегда, и я, конечно, оказалась права – но только не так, как представляла себе это. С тобой все будет в порядке, Бетси.

Я взяла сложенный ею свитер и сложила его по-своему – втрое, как делают продавцы в магазинах.

– Не пытайся помочь мне, – сказала я. – Ты не понимаешь.

– Все в порядке, – отвечала мама. Она пошла к выходу, но потом остановилась, задержав руку на притолоке двери. – Дай мне знать, если тебе понадобится помощь.

– Мне не нужна ничья помощь, – я повысила голос, и он звучал, пожалуй, слишком жестко и громко. – И перестань, пожалуйста, говорить мне, что все будет в порядке. Ты ведь не можешь знать этого – никто не может.

Она тихо закрыла дверь; я слышала, как она вошла в гостиную и что-то вполголоса сказала отцу.

Я распаковала дорожную сумку и начала все сначала, пользуясь на этот раз памяткой, извлеченной из коробки в шкафу – там было написано, какие и как укладывать вещи.

У меня на полке лежала фиолетовая коробочка Молли с журналами и другими ее сокровищами. Я вытащила ее, прижала к груди; внутри меня словно поднимался вызов; коробку я положила в свою сумку.

В ее записной книжке, которой она пользовалась той весной в Уоллсли, были наброски для «Рыцаря летнего сна», инструкции по технике дыхания и короткие заметки – упражнения для будущих актеров: «Представьте себе, что вы открываете дверь и видите вашего обожаемого, давно потерянного брата, которого вы считали погибшим на войне, мальчика, который наступал вам на ноги во время уроков танца, а также вашу лучшую подругу и ее нового щенка»; «Представьте себе, что вы едите банан, ребрышки, куриный суп с лапшой».

Несколько снимков Молли и Вив. Они одеты в сильно обтягивающие свитера, юбки выше колен и сандалии. Шею Молли щегольски обвивает шарф. Девочки стоят, держась за руки, с накрашенными губами, тщательно причесанные. На другой фотографии Молли слегка склонила голову к плечу Вив, прижала одну руку к бедру – обе стоят перед дверью в школьную аудиторию. На третьем фото обе в закатанных джинсах и белых рубашках, которые страшно им велики; на них мягкие кожаные мокасины. На четвертом – Молли приподнимает юбочку и взмахивает ногой, словно танцует канкан, посылая камере воздушный поцелуй и высовывая язык.

Есть и фото, где Молли снята одна, в бархатном пальтишке с широкими плечами и воротником. Она стоит на лужайке, держа одну руку в кармане, а другую, чуть приподняв, протягивает вперед. Ладонь раскрыта, словно просит чего-то: она смотрит куда-то вверх. Кажется, что она совершенно забыла о фотографе или понятия не имела, что ее снимают.

Может быть, она увидела бабочку, какой никто прежде не встречал.

Среда, 1 июня 1949 года

Дражайший мой дневник, день выдался просто кошмарный! Дик смертельно мне надоел. Весь день жалуется то на официанток, которые всюду суют свой нос, то на «придурка с бензоколонки», который задает слишком много вопросов и пристает к его дорогой Молли.

– Никакого уважения к личности, никакой предупредительности, – бормотал он. И это человек, который рылся в моих записных книжках каждую ночь, чтобы убедиться, что я не припрятала там деньги и не куплю себе лишнюю пилочку для ногтей. (Конечно, почти все свои деньги я отдавала Уиллу, чтобы Дик их не нашел, грязная скотина. А тебя я прятала в чемодане.)

Мы уже в Иллинойсе – о, дневник, мне так хочется опять увидеть Бетси, но Дик и слышать об этом не желает, а кроме того, она, может быть, меня теперь презирает – как малолетнюю преступницу. Так что спустимся примерно на тридцать миль к югу. Когда Дик сегодня днем остановился у бензоколонки, механик, державший в руках бутылку кока-колы, мрачный такой, уставился на меня через стекло, пока заливал бензин. Я поставила ноги на приборную доску и делала себе педикюр.

– Ну и дочка у вас, – сказал он Дику. – Держу пари, мальчишек с ума сводит. Небось, нелегко вам держать ее при себе, а?

Я притворилась, что не слышу, а Дик ничего не ответил. Он уставился на меня и попросил этого нахала помыть стекла.

Вернувшись в машину, он сказал мне:

– Ты, наверное, думаешь, что это смешно – соблазнять каждого похотливого мальчишку своими чарами.

– Пошел к свиньям, Дик! – заявила я, высовывая ноги в окно. Потом втянула одну обратно и заново покрасила ноготь на большом пальце. – Ты говоришь, как испорченный приемник.

Но Дик не обращал внимания на слова своей Молли. Он резко завел двигатель и с ревом помчался по шоссе. Бедный Дик, нервишки у него никуда. Когда мы, наконец, зарегистрировались в мотеле – опять потрепанный матрас, холодный душ, тонкие, как бумага, стены – Дик буквально свалился на кровать и сразу же отрубился.


Воскресенье, 12 июня 1949 года

Дневник!

Всю неделю Дик тиранил меня, как обычно. Мне удалось позвонить Уиллу в прошлый четверг, пока Дик ходил покупать мне журналы и жвачку. (А также побольше джина: он стал здорово пить. Бедная покойная мама была просто трезвенницей по сравнению с ним.) Я даже успела, просто для развлечения, поваляться с сыном хозяина мотеля – очень светлый блондин, весь в веснушках, очень мускулистый. Ты только представь: молодой парень в нашей собственной комнате ласкает дражайшую Молли Дика на нашей собственной кровати!

Опять начинается! Пока я распаковывала покупки Дика, которые он швырнул на стол, он снова начал обвинять меня в разных преступлениях против государства. Уверена, что в прошлой жизни он был далеко не последним человеком в испанской инквизиции, не говоря уже о том, чему он мог научиться в гестапо.

Почему это я так улыбаюсь? Почему у меня стерлась помада? И не буду ли я так любезна отчитаться за каждую минуту из последних полутора часов!

– Ну, давай посмотрим, папа, – сказала я, подпирая рукой подбородок. – Итак, сначала я выбросила в унитаз кое-какие любовные записки. Потом меня укусил за ногу вампир. Вот здесь, хочешь посмотреть? – и я показала ему ногу, где расчесала комариный укус, но он оттолкнул ее.

– Молли, перестань дурочку валять. Мне немедленно нужен прямой ответ, – заявил Дик.

– Ну извини, – я сложила руки на коленях. – И не потей так сильно под своим воротничком. Ладно, давай посмотрим. Ах да, потом какой-то таинственный человек вошел в нашу комнату и бросил меня прямо вот на эту кровать. Наверное, тогда-то пятно и посадили, – и я ангельски улыбнулась.

Ну, дневник, остальное ты знаешь. Две мои любимые блузки Дик уже в ярости растерзал. Конечно, потом он так сожалеет, что покупает мне три новые за каждую погубленную. У меня прямо-таки чемодан не закрывается, а мы в дороге всего три недели.


Понедельник, 13 июня 1949 года

Моя первая бабочка! Потрясающий экземпляр Oarismapowesheil. Простая желто-коричневая окраска, но по-настоящему западный стиль. Я уверена, что это хорошее предзнаменование: у Уилла открытый автомобиль желтого цвета. Он дал мне повести его обратно в Уэллесли, причем я сидела у него на коленях. Еще двадцать один день до того, как мы помчимся к замечательным закатам Солт-Лейк-Сити!

Не могу дождаться, когда я уже избавлюсь от Дика. Он такой кретин, а на дороге от него никуда не денешься. Конечно, он ревнует к бабочкам, потому что, гоняясь за нами, я не демонстрирую ему в бассейне свои ноги и живот. Он предпочитает, чтобы я ходила по округе в потрепанных джинсах и футболке, где-нибудь подальше от людей, так что я предоставлена сама себе, пока он сидит в машине и что-то строчит в своем блокноте. (В последнее время дела у него идут неважно, он то и дело комкает и выбрасывает страницы, что вовсе не улучшает его настроения).

Я скучаю по Вив. Я уж и забыла, какой это кошмар, когда общаешься только с Диком.

Но через неделю мы уже будем в Большом каньоне.

Мои давние горячие мечты наконец сбылись: летом 1957 года бабушка Кеклер сделала мне подарок в связи с окончанием колледжа – повезла в Париж. Бобби Бейкер обручился с кем-то, и я была благодарна за возможность отвлечься.

Готовясь к путешествию, мы с бабушкой сосредоточенно изучали карту города, планировали экскурсии в Версаль, Тюильри, Лувр, музей д'Орсей, к Триумфальной арке, Нотр-Даму, в Сакре-Кёр. Здесь обедали Хемингуэй и Фицджеральд. Здесь жила моя бабушка. Здесь королева Мария-Антуанетта держала своих надушенных овечек и притворялась пастушкой.

Мы остановились в скромной гостинице на Рив Гуш и долго гуляли по набережной Сены, заходя по дороге во все книжные лавочки. Однажды туманным утром, когда синеватая дымка полностью закрыла другой берег реки, я нашла потрепанный томик басен Лафонтена, по которому бабушка учила нас с Молли, когда мы были маленькие. Я все еще могла бы продекламировать кое-что наизусть, а если бы я была муравьем, то, конечно, накормила бы стрекозу – ведь она такая красивая!

Днем мы карабкались по ступеням Сакре-Кёр, постоянно отдыхая: у меня то и дело перехватывало дыхание. Но это того стоило. Подо мной расстилалось прекрасное море бежевых домов с голубыми крышами, густой туман уже рассеивался, а прошедший дождь породил радугу, повисшую над городом.

Той ночью в постели я снова вспоминала, как стояла там, на Монмартре, над Парижем, как желто-зелено-лиловая арка простиралась от одного конца города к другому. Снизу наверх карабкались люди, группками по три-четыре человека; иногда ребенок шел один, оторвавшись от родителей. Одна девочка особенно вырвалась вперед, перескакивая через три ступеньки, словно Меркурий, каким-то образом превратившийся в богиню. Это была Молли. Она помахала мне, щеки ее пылали после трудного подъема; она что-то кричала, но я не слышала ее. У нее по-прежнему были косы, туго заплетенные косы, которые я обожала – сейчас они стали почти красными под мистическим парижским солнцем. Моя Молли. Молли, которая никогда не встречала Дика Ричарда и никогда не отдавала свое сердце Теннесси Уильямсу.

Я попробовала расслышать, что она говорит, но, пока я тянулась к ней по ветру, она начала таять. Небо потемнело – мелкий дождь обрушился на Париж. Молли снова позвала меня. Улыбаясь, она все еще бежала по ступенькам, и чем ближе она была, тем больше расплывалась и светлела. Дождь ли, садившееся ли солнце закрывали ее от меня? Еще один раз увидела я ее в парижских сумерках, ее руки и ноги парили в воздухе, и в этот момент мне показалось, что она зовет меня: «Бетси!»

И тут она исчезла.


Она исчезла, убежала от Дика. Было четвертое июля, как она и планировала. По заросшим люпинами склонам, окружающим «Альта Лодж», она убежала с Уиллом. С Диком она встретится еще лишь однажды, спустя три года.

С самого начала между Молли и Уиллом наметились разногласия. С каждой милей запад, то есть Лас-Вегас и Голливуд, становились все дальше и дальше. Любовью он с Молли не занимался. Она начала уставать от этой неопределенности. «Я начинаю думать, – записала она как-то ночью, когда он оставил ее за обедом и вернулся лишь на следующее утро, – что он меня вообще не любит. Ну и дура я была. Наверное, и насчет контракта на фильм “Рыцарь летнего сна” он тоже приврал. Я потеряла надежду, как моя мама когда-то!»

Она поговорила с Уиллом, поговорила без слез, хоть вся и дрожала. Ну конечно, он любит ее, заявил Уилл. И он вовсе не лгал насчет контракта на фильм. Собственно говоря, поскольку он хорошо разбирается в подборе артистов, студия дала ему право проводить первоначальные пробы, но не в Голливуде, а в его собственном доме в Хэмптоне.

Молли расстроилась. Ей хотелось быть среди пальм и премьер, среди звезд, которые заставляют землю вращаться... Но если фильм будут снимать в Лос-Анджелесе, она пройдет тесты в Нью-Йорке – ради него, потому что она его любит. Да, она любила его, причем с отчаянием, которое пугало ее саму. Прежде она считала, что она выше любви как таковой, но это была чепуха, так же как сам физический акт любви – не что иное, как хитрости эволюции насмешливого человечества. Мы ничем не лучше обезьян, и она знала это или думала, что знает. А теперь она уже не была в этом так уверена.

В первый раз в жизни Молли находилась под властью какой-то странной химической реакции, которая управляла ее телом и эмоциями. Раньше именно она распоряжалась и командовала теми, кто попадал под обаяние ее чар, но с Уиллом все было совсем иначе. А ведь она уже так давно не чувствовала ничего, кроме равнодушия, отвращения, а иногда даже жалости к Дику.

Дик. Дик – совсем другая загадка. Время от времени она почти скучала по нему. Он был такой живой, такой живой романтик! Уилл же насмехался над всем, что двигалось, и теперь Молли сама оказалась в том же положении зависимой мечтательницы, в какое раньше ставила Дика.

Когда они с Уиллом приехали в Хэмптон, она уже опасалась худшего, надеялась сыграть в фильме хотя бы крохотную роль, как-нибудь добраться до Лос-Анджелеса, где она уж как-нибудь проживет сама по себе, начав все сначала.

У Уилла был дом с десятью спальнями, выходивший окнами на бухту. Тропинка спускалась к песчаному пляжу с доком и маленькой, синей с белым, гребной шлюпкой. Молли помнила этот дом: они с Крисси приходили сюда в первое лето после ее переезда на восток. Девочки были тогда поражены этим образчиком декадентства, громадным аквариумом с морскими ежами и рыбами в гостиной, особым душем в ванной, домашним театром с откидными сиденьями, такими большими, что на каждом можно было сидеть вдвоем.

Здесь жило семь подростков, за которыми ухаживали женщины, молча подававшие им еду, а потом возвращавшиеся в другую часть дома. В первую ночь Уилл пригласил Молли купаться под капельным душем. Когда она пришла, двое мальчиков, совершенно голых, уже сидели на краю ванной, болтая ногами в воде. Уилл велел ей раздеться и сесть между ними; мальчикам он тоже дал какие-то распоряжения, а сам уселся напротив и уставился на них. Молли молча вышла.

Тогда Уилл привел ее в домашний театр и показал ей свои фильмы. Он рассказал, что ей придется делать, когда он начнет снимать. Заметил, что вышвырнет ее вон, если она откажется участвовать в этом.

Молли выбежала из дома, помчалась вниз на пляж, плюхнулась в лодку и принялась грести – прочь, прочь, как можно дальше от дома. Звезды сияли фальшиво и ярко, она просидела так долгие часы, а ветер трепал лодку и гнал ее все дальше от берега. Бухта поросла кустарником и травой, и все шептало ей: «Уйди от него. Уйди от него».

Молли слушала шепот листьев и казалась себе то вечнозеленой, то вечно-голубой... Утром она проснулась окоченевшей и ослабевшей, голова ее лежала на сгибе руки. Она сидела на дне маленькой лодочки, руки ее лежали на грубом деревянном сиденье. Она вытащила занозы из кожи, вздрагивая каждый раз, как появлялась капелька крови. Ей ужасно хотелось есть, хотелось блинчиков с клубникой и шоколадным соусом. В то утро она решила уйти от Уилла.

Она поплыла обратно к берегу, оставила лодку в бухте, собрала свои вещички и угнала его автомобиль. «У него другие есть, – пишет она, – и кроме того, эту машину он мне должен».

Воскресенье, 14 августа 1949 года

Дневник!

Я не знаю, что мне делать. Я живу вместе с другой девушкой, которая тоже убежала от Уилла. Оказывается, я не единственная, кого он обещал сделать кинозвездой, ну и дура же я!

Сара говорит, что мы должны отправиться в Голливуд сами, но ни у одной из нас нет денег.

– Можем поработать официантками, – предложила она. – Или, если не получится, можем всегда подрабатывать в отелях, в которых будем останавливаться. Что ж мы, не сможем заработать? Нам надо делать деньги!

Сара такая жесткая и холодная. Интересно, я тоже стала такой?

Может быть, мне надо просто вернуться в Уэллесли и посмотреть, нельзя ли будет жить с Вив. Или попробовать отыскать Крисси, или даже давно потерянную Бетси. Что думает Бетси обо мне – о девушке, которой наплевать на то, что она стала проституткой?

Нет, как бы дело ни повернулось, на это я не пойду. Это значит, что Дик и Уилл были правы, говоря, что только на это я и годна.

Ужасно хочется есть. Мы с Сарой поделили сегодня пополам чизбургер, потом я купила баночку маринованных овощей, сладких огурчиков и съела все-все и даже выпила весь сок из банки.


Понедельник, 22 августа 1949 года

Дорогой дневник, сегодня я первый день работаю официанткой. Очень ноги болят! Пишу, лежа на полу и задрав ноги на стул.

Сара уехала вчера в Нью-Йорк. Говорит, что собирается стать моделью. Так что теперь я живу в одной комнате с другой девушкой. Ее зовут Анна. Мы живем на нижнем этаже. Над моей кроватью маленькое окошечко, похожее на колодец; если лечь рядом с кроватью и приподнять голову, то можно увидеть небо.

У меня шкаф, внутри которого можно зажечь свет, там много выдвижных ящиков, покрашенных в белый, желтый и синий цвета. Сверху я положила бабочек и, прежде чем заснуть, улыбаюсь им.

Когда мы заканчиваем свою смену – а я работаю с шести вечера до полуночи, – нам разрешают поесть на кухне. Сегодня я съела большой сандвич и выпила фруктовый коктейль.


Дорогая Молли!

Привет, я уже в Нью-Йорке, живу с фотографом, которого встретила на съемке. У меня пока нет работы, но он помогает мне составить портфолио, с которым потом надо будет обходить агентства. Я перекрасилась в блондинку и каждое утро рисую родинку на щеке.

Гэри такой забавный. Каждый вечер мы ходим в джазовые клубы. Иногда перед этим курим героин – ты его пробовала? Это так здорово.

Думаю, тебя сильно поразит то, что напечатано в сегодняшнем выпуске «Нью-Йорк Таймс» – я вкладываю в письмо вырезку. Ничего не поделаешь: чему быть – тому не миновать, ведь так?

Как тебе нравятся фотографии мисс Свободы на другой стороне? Мы собирались вчера съездить на пароме посмотреть на нее, но что-то сил не хватило. Мы не встаем до полудня, а в шкафу ничего нет, кроме орехового масла.

Напиши мне, Молли, и приезжай повидаться с нами. Я свожу тебя в «Тиффани», и мы сможем выбрать себе по бриллианту, которые и наденем, когда получим награды от Академии киноискусств.

Подружке от подружки.

Сара

«Нью-Йорк Таймс», суббота, 24 сентября 1949 года

ТОРНАДО, ПОРОЖДЕННЫЙ ТРОПИЧЕСКИМ ШТОРМОМ «МЭРИ», РАЗРУШИЛ ПОМЕСТЬЕ ИЗВЕСТНОГО АВТОРА

Саутгемптон, Нью-Йорк. Поместье Теннесси Уильямса, известного автора многих пьес и обладателя награды за последнюю пьесу «Рыцарь летнего сна», прошлой ночью было разрушено пронесшимся по всему побережью торнадо, причиной которого стал тропический шторм.

Торнадо, не причинивший больше никакого вреда Хэмптону, около полуночи достиг бухты, где расположилось поместье, и породил смерч, уничтоживший док и шлюпку, а потом и дом, с которого он сорвал крышу; гараж за домом также совершено разрушен.

Теннесси в это время не было дома, никаких комментариев у него получить не удалось. Однако домоправительница сказала, что разрушены все спальни, находящиеся во втором этаже дома, кухня и домашний театр. Сумма убытков пока неизвестна.

Полиция разбирается в деле: в доме обнаружено множество подростков, которые не имеют никакого отношения к Теннесси. Сейчас ими занимаются работники социальных служб, которые надеются вернуть их в семьи.

Весь следующий год Молли постоянно путешествовала. У нее больше не было машины: украденную у Уилла она продала в тот день, когда они с Сарой расстались. Она голосовала на дорогах. Иногда, если удавалось поднакопить чаевых, она покупала билет на автобус. Сначала она нанималась официанткой, горничной, даже ухаживала за лошадями на курортах Вермонта, Кейп-Кода и Нью-Йорка, надеясь встретить там кого-нибудь, кто поможет ей с карьерой.

Но время шло, и она больше не мечтала о Голливуде и Бродвее. «Я устала лизать задницы поганым развратникам и шутам», – написала она летом 1950 года. Она предпочитала деревенские гостиницы и придорожные кафе, хотя чаевых там давали гораздо меньше. «Мне нравятся здесь люди, – сообщает она в дневнике. – Они меня смешат».

Где бы она ни работала, жить ей приходилось в меблированных комнатах вместе с другими официантками, с которыми она знакомилась на работе. У многих из них были мужчины, с которыми они спали и которые иногда пытались переспать с Молли. Кое-кто старался свести ее со своими друзьями. Она отказывала всем.

В выходные дни, если погода была хорошая, Молли гуляла. Она бродила по полям Королевы Анны среди васильков, лютиков и молочая. Она подбирала камни на берегу озера, скидывала туфли и входила в ледяную воду, подкладывая камни себе под ноги и балансируя. Иногда она брала с собой свой дневник, садилась у водопада и делала записи. Частенько с ней был и сачок для ловли бабочек, она поймала несколько интересных экземпляров, но страшно жалела, что так и не смогла отыскать melissa aimetta во время своего короткого пребывания в «Альта Лодж».

Настроение в стране снова изменилось. Эйфория победы потускнела, в воздухе витали отзвуки холокоста и коммунистической угрозы. Соединенные Штаты начали направлять войска в Южную Корею, и Молли вспомнила лейтенанта Джонсона. Вспомнила, как он плакал у ее матери на руках. Она гуляла с мальчиками, которым предстояло уехать, ходила с ними в кино, позволяла им раздеть себя на задних сидениях их автомобилей. Они плакали, как младенцы, от их слез ее блузка промокала насквозь. Она целовала их соленые ресницы, прижимала их к груди и укачивала.

Один юноша особенно интересовал ее. Волосы у него были белые, словно зрелая пшеница, голубые глаза совсем светлые, а пальцы – холодные и мягкие, как у ребенка. Когда он прикасался к груди Молли, ей казалось, что ее ласкает призрак. Отец юноши сражался на войне, служил в Окинаве, попал в плен; японцы заставили его маршировать на военном параде. Японцы расстреливали любого, кто отбивался от строя хоть на шаг. Друг отца юноши немного шагнул вбок – они застрелили его, оставили на дороге. А остальных заставили, не останавливаясь, маршировать дальше. Бледный юноша, имени которого Молли даже не спрашивала – она запрещала им называть ей свои имена и всех их называла «дорогой» или «милый», – принял целую бутылочку пилюль, чтобы не идти на войну. Дядя бледного юноши нашел его и срочно отвез в больницу, где ему промыли желудок и отправили домой.

Но он не плакал, как другие. Он держал ее руку в своих ледяных пальцах и смотрел куда-то мимо нее, прямо в темноту. Молли лежала на заднем сиденье, приподняв юбку, сняв трусики; она притянула его к себе. Потом он заснул, так и оставив в ней свой поникший пенис. Она лежала без сна рядом с ним всю ночь, обхватив руками и ногами его тщедушное тело. «Спящий, он казался более значительным, – пишет она в дневнике. – Я чувствовала, как его вес прижимает меня к земле. Словно я находилась между ним и его могилой». Утром она отвела его в кафе, где работала, и принесла ему блинчики, бекон, яйца и кофе. На следующий день он приступил к своим обязанностям в армии; она больше никогда его не видела и ничего не слышала о нем.

Через четыре дня после Рождества 1950 года журнал «Тайм» назвал лучшего военного США «Мужчиной года». Когда Молли увидела обложку, она вспомнила того юношу и разрыдалась.

Как только слезы заструились по ее щекам, она уже не могла остановить их. Она плакала о своем отце, брате, о давно потерянных друзьях и о забытых мечтах.

Она плакала даже о своей матери. «Бедная мама, – написала она в дневнике, – какой печальной была ее жизнь».

Я сердилась на Молли, вернувшую меня к жизни, за то, как покорно она принимала свою судьбу. Молли, которая отказала Томми Дифелису, убежала от Дика, а потом от Уилла! Мне казалось, что каждый юноша, опустошавшийся в нее, вливал в нее свое отчаяние, забирая при этом еще одну молекулу ее невинности.

Об этих мальчиках она писала немного. Часто упоминалась еда, которую они любили, – жареная картошка и уксус, банановый коктейль с ананасами, даже печенка с луком. Она вкратце упоминала и о том, где они служили – в пехоте или на флоте, – отмечала день, когда они отправились в плавание, и место, куда они направлялись... Она писала о том, был ли большой палец на ноге у того или иного юноши длиннее среднего.

Каждый раз, когда я читала об этом, я видела, как Молли опускается все ниже, ниже и ниже – словно под давлением тел, которые наваливались на нее, придавливали к земле, распластывали... Ее записи становились будто бледнее, прозрачнее, пока не стали совсем невразумительными, словно она находилась под рентгеном и ее косточки фосфоресцировали сквозь молочно-белую кожу – тихо, тихо и беспомощно, как пепел.


Образ Молли бледнел, превращался в дымку, но у нее был и сильный радиоактивный заряд, который по-прежнему горел во мне. В 1978 году, на двадцать пятой встрече выпускников, я вытащила свою старую тетрадку и просмотрела фотографии своих друзей. Леонелла Триллинг, Эстер Рашель Фриман, Хейзел Мари Ковальски. Но Мэри Алисы Лиддел среди них не было.

Мне улыбалось и мое собственное лицо, взволнованное, полное надежды. Фотография была сделана перед последним годом обучения, еще до смерти Молли, до моей болезни. Надпись внизу гласила: «Спортсменка... брюнетка, умна... будущий юрист...»

Я представила себе, какой была бы подпись под фотографией Молли: «Превосходная трагическая актриса... любит танцевать под джаз... обожает науку... обожает спиртное... развратна...»

Я сдержала обещание, данное Молли и самой себе: окончила Гарвард, юридическое отделение. Но оттуда я отправилась не в Нью-Йорк, а в Чикаго и стала клерком в суде. Когда умерла мама, я вернулась домой, чтобы ухаживать за отцом и работать в его фирме. С собой я привезла память о двенадцатилетней девочке, которую обвинили в том, что она воровала в магазинах помаду и духи. Ее звали Сьюзен, и у нее были рыжие волосы, как у Молли. Она была проституткой; едва она вышла из тюрьмы, ее задушил сутенер.

Теперь я понимала, что Дик сделал с Молли, что случилось с теми девушками, которых я встречала повсюду и утешала. С благословения отца я основала Чарльстонскую юридическую фирму, оказывающую помощь женщинам. Мы работали всемером даже по ночам, готовя к слушанию дела тех женщин, которых мужья били и бросали, тех матерей, которые пытались спасти своих детей от насилия. Я была потрясена тем, как много клиентов нашлось у фирмы в нашем маленьком городке.

Как мои мама, бабушка и прабабушка, я заслужила репутацию борца за права женщин. Прозвище «феминистка» меня устраивало, я даже одевалась бесполо: холщовые брюки и свободную рубашку дополняли высокие ботинки. Столкнувшись на встрече одноклассников с Бобби Бейкером, я пожала ему руку прямо у бального зеркала и кивнула его миниатюрной жене в коротенькой юбочке.

– Вот фотография наших детей, – прокричал он мне в ухо, стараясь заглушить музыку. На фотографии было трое: мальчик примерно шестнадцати лет и две девочки лет восьми-одиннадцати, причем у одной были скобки на зубах. Волосы у них были длинные, разделенные посередине пробором.

– Симпатичные, – сказала я, улыбаясь сначала миссис Бейкер, а потом Бобби.

– Извини, – крикнул он. – Ничего не слышу из-за этого грохота. Играет, как стерео в спальне Бобби-младшего. Неужели мы были так глупы?

На нем была белоснежная форма – он все еще служил в армии; контактные линзы придавали его глазам неестественный голубой оттенок; отвозя его домой тем вечером, я думала о том, как бы все сложилось, если бы я вышла за него замуж. И мне стало ясно, что я ни о чем не жалею, хотя нежные чувства к нему у меня все-таки сохранились.


В конце 1951 года Молли встретила своего будущего мужа, Роберта Поттера. Девятнадцати лет от роду он покинул свою семью в Колорадо и решил покорить Нью-Йорк. Он мечтал открыть собственный строительный бизнес – загородные дома росли повсюду, словно грибы после дождя. Он стал десятником в компании близ Рочестера, купил потрепанный учебник по бизнесу и бухгалтерскому учету и зубрил по ночам, пожирая гамбургеры с пивом.

В двадцать один год его отправили в Корею. Он отплыл с батальоном Уильяма Дина и 1 июля 1950 года оказался в Судане. В бою побывать ему не довелось – он подхватил какой-то вид малярии, и у него появились проблемы со слухом.

Здоровье его вообще испортилось, начались сильные ночные кошмары, от которых он просыпался с криком, весь в поту. Однажды ночью он убежал в джунгли в одних трусах и в майке, размахивая над головой винтовкой. Тогда его отправили обратно в США, в Вашингтонский госпиталь. Выйдя оттуда всего через десять месяцев после того, как впервые пересек море, он отправился обратно в Рочестер. Так что работу десятника пришлось оставить, кроме того, он очень плохо слышал – разговаривая с ним, приходилось кричать. Нервы его и вовсе никуда не годились.

Он нанялся мыть посуду в Сиракузах, в том самом кафе, где Молли служила официанткой. Однажды после работы они отправились съесть гамбургер. Она спросила, как его зовут; они пили пиво из одной кружки, и он рассказывал ей о своей жизни. «О моей я его попросила не спрашивать, – пишет Молли. – Я сказала ему, что мой папа и брат умерли, когда я была ребенком, а мама умерла, когда мне было двенадцать лет. Я сказала ему, что у меня был отчим, но я его давно не видела и ничего о нем не знаю. Я сказала, что не хочу говорить об этом».

Он обещал, что не будет, и взял ее за руку.

Вторник, 11 сентября 1951 года

Дорогой дневник...

Боб попросил меня выйти за него замуж. Меня – а ведь я поклялась, что никогда не выйду ни за кого.

Я сказала «да». Будет гражданская церемония, только мы и Салли – хозяйка ресторана, наш свидетель. Менеджер, Джо Финелли, дает нам неделю отпуска. У нас нет денег, но Боб здорово умеет мастерить и чинить вещи. Мы собираемся скопить денег и купить дом.

Я думаю, тебе интересно, почему я выхожу за него. Ну, он очень добрый и к тому же ущербный, как и я.

Мы подходим друг другу. К тому же он любит меня, и я ему нужна. Я сказала ему, что не девственница. Он сказал, что это не имеет значения. Он хочет подождать до нашей свадьбы.

Эта новая Молли была просто загадкой. Ее записи в дневнике стали короче, мягче. Исчезли восклицательные знаки и заглавные буквы, она больше не вставляла французских словечек. Типичными стали записи вроде: «Вдоль дороги цветут маргаритки. Я собрала букет и поставила на стол». Или: «Прошлой ночью была ужасная гроза. Разве не забавно, что я больше не боюсь грома?»

Однажды, сидя у какого-то ручья, она написала о том, как жалеет, что у них с Бобом нет денег на поездку к его родным в Колорадо. И потом: «Я пришла к выводу, что самое лучшее на свете – это летать, а второе самое лучшее – это хотеть летать».

Читая все это в юности, я видела в ее словах только поражение и отказ от жизни, видела сделанный ею выбор. Джейн Эйр и слепой мистер Рочестер, Аврора Лей и слепой Ромни... Я была уверена, что не нашла бы счастья с таким человеком, в такой жизни. Я была уверена, что Молли в конце концов предала себя.


Боб и Молли уехали из Нью-Йорка в Пенсильванию, а потом – в западную Вирджинию. Она работала официанткой, а он менял работу за работой – плотник, сварщик, мусорщик, снова строитель... Нигде ему не удавалось задержаться, и те небольшие деньги, что у них были, таяли.

Они переехали в дом из двух комнат в конце пыльной улицы на окраине города и взяли к себе старого серого кота, который однажды утром явился на ступеньки крыльца, худой и жалкий. Молли назвала его Галахадом.

Боб нашел работу на угольных копях и тут же потерял ее.

Молли забеременела. Вскоре она уже не могла выносить запаха пищи, и ей пришлось оставить работу в ресторане.

Боб нашел работу разносчика газет, но за нее платили совсем мало. Большинство разносчиков были мальчишки десяти-двенадцати лет, свой заработок они полностью тратили на содовую и кино.

Но Молли все же оставалась возле Боба с тем постоянством, которое напоминало мне нашу детскую дружбу. Она была очень терпима – она всегда была такой.

Иногда она читала в газетах о Дике, который выпустил новый роман под названием «Правда о Стране чудес».

Молли его не читала.

Пятница, 1 августа 1952 года

Дорогой дневник, завтра мы с Бобом уезжаем поездом в Денвер. Его родители прислали нам денег на билет, а его брат нашел ему работу.

Я так рада. Сначала мы будем жить с мамой и папой Боба, но, дневник, я надеюсь, что когда-нибудь у нас будет собственный дом, где окажется достаточно места для ребенка. Я уверена, что родится девочка и у нее будет все самое лучшее. Уроки танца и актерской игры. Скаутская группа для девочек. Может, я стану предводителем скаутов. Я кое-что знаю о бабочках, я не боюсь пауков. Кроме того, я умею водить каноэ и плавать. И я знаю уйму песен, которые можно петь в лагере у костра.


Вторник, 23 сентября 1952 года

Дражайший дневник, ты не поверишь! Я сегодня видела Дика. И он дал нам кучу денег. Вполне хватит, чтобы купить дом.

Он читал лекцию в библиотеке, и я пошла его послушать.

Дневник, было так странно снова его увидеть. Он очень постарел. У него большие темные круги под глазами, одежда на нем просто болтается. Он все еще красив, конечно, и хорошо одет. Он всегда хорошо одевался, даже когда намеревался провести вечерок разврата со своей Молли. Но все-таки он здорово сдал.

– Молли, – сказал он и пожал мне руку.

– У меня нет денег, чтобы купить твою книжку, папочка, – сказала я. – Я хотела просто сказать «привет».

Он уставился на мой живот, будто его громом стукнуло. Видно, его потрясло, как низко пала его Молли.

– Ничего, папа, – сказала я. – Я беременна.

Он показал мне рукой на стул.

– Подожди, – сказал он. – Скоро я закончу, пообедаем вместе.

Он повел меня в ресторан – как обычно, в самый лучший.

Можешь ли ты поверить? Он оплакивал меня все это время. Он допрашивал меня, как мне удалось удрать, словно все еще меня контролировал. Он ведь так и не понял, как мне удалось это сделать, и даже подумал, что Боб меня похитил. Бедный, ни в чем не повинный Боб, который даже ничего обо всем этом не знает.

Потом он попытался вытянуть из меня все. Такой же, как и прежде, любитель совать повсюду свой нос. Где Уилл? Что я с ним делала? Что он делал со мной?

– Я ничего не собираюсь тебе рассказывать, – заявила я. Оказывается, он все еще способен здорово разозлить меня. – Я любила Уилла. И неважно, что он со мной сделал. Все равно это не идет ни в какое сравнение с тем, что сделал со мной ты. И если ты только для этого меня пригласил на обед, то я ухожу. Больше я этого терпеть не стану.

– А что твой Боб? – спросил он, делая официанту знак подать еще бокал вина. – Что твой муж?

– Я счастлива с Бобом, – сказала я. – Он любит меня, а это гораздо больше того, что я могла бы сказать о тебе или об Уилле.

И тогда он заплакал. Он положил голову на руки и заплакал, как ребенок. Любовь Боба не идет ни в какое сравнению с любовью его, Дика. Он всегда любил меня, он всегда будет любить меня. Он никогда не полюбит никого другого. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не соглашусь ли я уйти от Боба и убежать с ним, с Диком?

Как будто мы были любовниками, поссорились, а теперь он опять хочет все уладить.

Я отложила вилку.

– Я никогда никуда с тобой не поеду, – сказала я. – Я скорее вернулась бы к Уиллу, чем к тебе. И если ты не прекратишь, я сейчас же, сию минуту ухожу – вот через эту дверь.

– Нет, не уходи, Молли! – он потянулся через стол и положил руку на мои. Когда я отшатнулась, он убрал ее.

– Слушай, – сказал он, – я много раз пытался отыскать тебя. И если ты ко мне не вернешься, позволь мне, по крайней мере, дать тебе вот это. – И он вытащил чековую книжку и выписал чек на ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ БАКСОВ!

– Мне от тебя ничего не надо, – заявила я. – Мы с Бобом как-нибудь обойдемся, – и я вытерла рот салфеткой. Очень благопристойно.

– Это не мои деньги, – сказал он, протягивая мне чек. – Они твои по праву. Это деньги, полученные за сдачу в аренду дома в Итаке. Если ты дашь мне свой адрес, я попрошу моего адвоката написать тебе – ты будешь получать деньги каждый месяц.

– И никакой двойной игры? – не поверила я. – Я не хочу, чтобы ты пытался поддерживать со мной контакт. Я не хочу, чтобы ты умолял Боба или меня показать тебе нашу дочку.

– Никакой двойной игры, – заверил он и, опустив глаза, вытер их носовым платком.

Дневник, я была так взволнована. Я пошла прямо в банк. Деньги от сдачи в аренду нашего старого дома на улице Сенека! Сюда, наверное, вошла и рента, полученная от доктора Набокова и его жены. Я ведь так и не написала ему, не поблагодарила за его советы касательно бабочек.

Боб же нисколько не взволновался.

– А ты говорила, что не ладишь со своим отчимом, – заметил он. – Мне кажется, он потрясающий парень.

– Да, – отвечала я, – он и есть потрясающий парень. Жаль только, что он понятия не имел, как надо растить дочь.

Боб сел рядом со мной на кушетку.

– Хочешь поговорить об этом? – спросил он. Я взяла его руку и положила на свой живот.

– Чувствуешь? Она толкается. Мне кажется, она станет танцовщицей.

Боб все понял и больше ни о чем не спрашивал. Мне надо было все это записать именно сейчас. Прошлое не становится будущим.

Прошлое не становится будущим, но оно остается с нами.

У меня есть один секрет, которым я никогда ни с кем не делилась.

Я тоже видела Дика, когда училась на юриста. В Бостоне я чувствовала, что очень близка к Молли. В выходные дни я иногда ездила в Уоллсли и гуляла по улицам. И мне казалось, что я вижу ее идущей по улице под руку с Вив, с яростной решимостью жующей резинку и то и дело хохочущую над какой-нибудь шуткой. Я останавливалась у аптеки и видела ее сидящей у прилавка, попивающей молочный коктейль или бегущей по улице с Грегом в черно-белых ботинках.

Однажды, перед самым Днем благодарения, я отправилась в офис доктора Ричарда. Я купила его книгу и взяла ее с собой как предлог для визита.

Он оторвался от чтения, когда я вошла.

– Чем могу служить? – спросил он, снимая очки. Меня поразил его британский акцент, хотя я и знала, что он окончил школу за границей. Он и в самом деле походил на Алана Лэдда, но все равно был подонком, как говорила Молли.

Прежде я никогда не испытывала желания кого-нибудь убить. Но чем больше я смотрела на его руки, разглаживающие бумаги на столе, тем сильнее желала придушить его, но не раньше, чем оторву ему яйца. Эти руки уничтожили подругу моего детства.

Он указал на стул.

– Итак, что я могу сделать для вас? Не помню, чтобы видел вас в классе.

– Я не посещаю ваш класс, – сказала я. Голос мой был ровен и спокоен, я сама не узнавала его.

– Вижу, вы прочитали мою книгу. Скажите, что вы о ней думаете? Будьте откровенны. – Он скрестил ноги и сложил руки на коленях; в этом движении ощущалась насмешка, призванная прикрыть некоторое раздражение.

– Прочла, – отвечала я. – И думаю, что знаю всю правду о Стране чудес. Уверена, что знаю.

Он выпрямился и придвинулся чуть ближе.

– Что вы имеете в виду?

Я глубоко вздохнула и заговорила – скорее, пока еще не утратила самообладания.

– Я знаю правду о вас и о вашей падчерице, Молли Лиддел! Я знаю, что вы изнасиловали ее. Я знаю, что она от вас убежала!

Его лицо потемнело.

– Что вы знаете? – тихо спросил он.

– Она рассказала мне все. О вас, о Теннесси Уильямсе. Я собираюсь рассказать об этом в колледже, если вы не уедете отсюда. Не думаю, что они захотят, чтобы насильник и педофил учил их драгоценных детей.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду? – он сильно побледнел.

– Потому что я вам так сказала. Я знаю правду о Стране чудес. И не смейте проверять мои слова, Дик.

Через две недели «Бостон глоб» сообщила, что доктор Ричард Ричард оставил свою работу в Уоллсли и намерен продолжать карьеру романиста. Следующее сообщение пришло на Новый год – это был 1960-й. Я была дома и прочитала его в «Чарльстон газетт».

«Чарльстон газетт», пятница, 1 января 1960 года

РОМАНИСТ СТРЕЛЯЕТ В АВТОРА ПЬЕСЫ ПОСЛЕ СКАНДАЛА НА НОВОГОДНЕМ ПРАЗДНИКЕ

Саутгэмптон, Нью-Йорк. Доктор Ричард Ричард, автор бестселлеров «Охота в очарованном лесу» и «Правда о Стране чудес», вчера вечером признан виновным в покушении на убийство. Во время новогоднего праздника в поместье жертвы, Теннесси Уильямса, автора нашумевших пьес, произошел скандал. После одиннадцати вечера гости рассеялись по дому; именно в это время Ричард ворвался в комнату с ружьем, крича: «Предатель, ты заплатишь за это!» Когда Теннесси попытался его успокоить и предложил ему выпить, Ричард, как показали свидетели, выстрелил ему в грудь с близкого расстояния. Потом он спросил, где телефон, и сам позвонил в полицию.

Врачи немедленно отвезли Теннесси в Мемориальную больницу Чарльза и Дороти Хейз, где он сейчас и находится в тяжелом состоянии. Доктор Морган Л. Фэй сказала, что пуля задела одно легкое и застряла в позвоночнике. И хотя целая бригада хирургов смогла извлечь пулю, Теннесси отныне парализован от талии и ниже. По словам Фэй, врачи пока воздерживаются от прогнозов, касающихся будущего состояния его здоровья. «Просто еще слишком рано судить, – пояснила мисс Фэй. – Мистер Теннесси получает самую первоклассную медицинскую помощь, и это пока все, что я могу вам сказать».

Ричард был приведен в зал суда сегодня около часу дня, его признали виновным в попытке убийства. Он отказался объяснить мотивы своего преступления.

Ходят разговоры о профессиональной ревности. Теннесси, чья пьеса «Рыцарь летнего сна» стала в прошлом году основой для постановки фильма компанией «Уорнер Бразерс», постоянно советовал студии отклонять предложения агентства доктора Ричарда приобрести права на «Охоту в очарованном лесу».

Ричард ушел с работы в колледже Уоллсли, где преподавал литературу, в конце прошлого семестра, после чего полностью посвятил себя писательской работе.

После суда Ричард был отправлен в Нью-Йоркскую государственную тюрьму, где за ним следили, чтобы предотвратить попытки самоубийства. Приговор будет вынесен в следующем месяце после психиатрического освидетельствования.


«Бостон глоб», вторник, 2 февраля 1960 года

АВТОР ПРИГОВОРЕН К ПОЖИЗНЕННОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ ЗА ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО

Олбани, штат Нью-Йорк. Автор бестселлеров Ричард Ричард вчера был приговорен к пожизненному заключению за попытку убийства автора пьес Теннесси Уильямса в Западном Хэмптоне, Нью-Йорк, имевшую место в новогоднюю ночь.

Сорокавосьмилетний Ричард сразу после вынесения судьей Артуром Мортоном приговора был возвращен в Нью-Йоркскую государственную тюрьму. С самого ареста Ричард, которого психиатры признали совершенно вменяемым, наотрез отказывается объяснить мотивы своего поступка. «Я полностью признаю свою вину, – сказал он судье Мортону в переполненном зале суда. – Если бы у меня был шанс, я бы выстрелил в него снова. Но тогда уж, будьте уверены, я бы прикончил его».

Ричард спокойно улыбался, когда стража уводила его в наручниках после оглашения приговора. Он отклонил все предложения средств массовой информации об интервью.

Теннесси по-прежнему парализован ниже талии после того, как осужденный стрелял в него в его собственном поместье в Хэмптоне. Его состояние стабилизировалось, и он перебрался из Мемориальной больницы Чарльза и Дороти Хейз в частную клинику, название которой не разглашается, где проходит курс очень интенсивной и болезненной физиотерапии. Об этом сообщил его агент, Кевин Хариер.

Ричард, автор «Правды о Стране чудес», за восемь лет не написал ни одного нового романа. Он недавно оставил свой преподавательский пост в колледже Уоллсли, Массачусетс, – буквально перед тем, как выстрелил с близкого расстояния в Теннесси в его собственном поместье.

Поклонники обоих авторов – Ричарда и Теннесси – не отходили от здания суда во время вынесения приговора, так что полиции приходилось неотлучно следить за порядком, чтобы предотвратить столкновения. Никто не был арестован.

Воскресенье, 21 декабря 1952 года

Дорогой дневник, до Рождества осталось всего четыре дня. Мы с Бобом сегодня утром ходили в церковь, и я едва смогла пройти по ряду между стульями. Я такая огромная! Не могу дождаться, когда же родится маленькая Бетси.

Наш дом выглядит просто здорово. Боб срубил деревце, и в субботу вечером мы его украсили. Мы сделали бумажную гирлянду, покрасили ее в красный и золотой цвета, а потом взяли пробки от молочных бутылок, оклеили фольгой, нарисовали портреты всех членов семьи на каждой и повесили на деревце. Я даже нашла старые фотографии папы и мамы, а также Святого Майкла. И еще одну – Бетси, потому что мы по-прежнему сестры по крови, а кроме того, дневник, можешь ли ты поверить, она будет крестной матерью моего ребенка!


Четверг, 25 декабря 1952 года

С Рождеством, дневник!

Я так устала. Мы встали утром и пошли к родителям Боба еще до церкви. Они подарили нам детскую колясочку и колыбельку. Его мама даже связала носки для меня и для младенца.

Мама Боба научила и меня вязать, так что я связала ему пару носков с цветными ромбиками. Один немного длиннее другого, но он был так мил – немедленно надел их.

Я думаю, что съела слишком много мясного пирога. Малышка Бетси весь вечер не дает мне покоя. Она толкается так, словно бегает трусцой у меня в животе. Боюсь, она станет терзать меня так же, как я терзала бедную маму.

Всю последнюю неделю я почти не спала – думаю, это от волнения. Сейчас я пытаюсь уснуть. Но все время слышу хор, который пел сегодня утром в церкви: «И внутри нас зарождается жизнь...» Боб, дитя эдакое, спит сном младенца.

Осталось уже недолго. Младенец Иисус, помоги мне стать хорошей мамой для Бетси!

Долгие годы, думая о Молли, я пыталась найти какой-то смысл в том, что с нею случилось. Я теперь знаю то, чего не знала девочкой – но, даже если бы я рассказала своей матери о миссис Лиддел, лейтенанте Джонсоне и Томми Дифелисе, судьба Молли вряд ли изменилась бы. Так или иначе, миссис Лиддел уехала бы из Чарльстона в Итаку, чтобы избежать скандала. Молли была бы похищена, изнасилована и убежала бы. Конец тот же – смерть, смерть, смерть.

Я теперь знаю также, что паралич Уилла и тюремное заключение Дика никогда не принесут мне покоя.

И сейчас, уже будучи старухой, я наконец поняла то, что Молли поняла много лет назад. Я вижу это в ее мечтах о дочери. В маргаритках, которые она собирала, чтобы поставить себе на стол. В спокойной любви к Бобу.

Сама Молли дала мне ответ на мой вопрос. Сейчас, когда я читаю ее последние записи, ее последнее письмо ко мне, меня удивляет, как мало во всем этом горечи. Она ликует. Она и Боб богаты. У них есть дом. У нее есть родственники мужа, которые ее обожают. Она хочет скорее стать матерью, научить свою дочку плавать на каноэ, танцевать и петь. Хочет рассказать ей о прошлом.

Иногда я гадаю – что именно она бы ей рассказала.

Я бы рассказала о том, как мы ходили кататься на коньках. Или, может быть, о тех временах, когда мы помогали миссис Лиддел развлекать солдат. И уж конечно, я рассказала бы о ночах, которые мы провели с доктором Лидделом, отцом Молли, поджидая вражеские самолеты, о танцах со скелетом и о препарированных лягушках. В свое время, возможно, я рассказала бы о Томми Дифелисе. Я думаю, что рассказала бы о том, каково было танцевать с Молли, ехать на мотоцикле Томми.

Я бы рассказала о том, что такое быть девочкой, испытывать странное ощущение, которое охватывает тебя, словно грипп, – вспыхнувшие щеки, слабость в коленях, головокружение. Я бы рассказала, как чувствуешь себя, когда тебя захватит чей-то единственный взгляд; одно прикосновение – и ты ощущаешь себя королевой, которая может управлять всем миром одним движением мизинца, уголком глаза.

Я бы рассказала о том, что девушка никогда не должна расставаться с этими ощущениями – они снисходят на нее, окружают ее, словно мантия, и она должна всегда испытывать их, потому что они принадлежат ей по праву рождения. Ей не суждено стать деревом, коровой, флейтой – девушке суждено стать женщиной, чье тело расцветает и чья кровь поет, поет в своем собственном ритме о своих желаниях, запретных удовольствиях и восторгах.

Моя жизнь была длинной и благословенной – не то что у Молли. Когда умер мой отец, я стала старшим партнером в его фирме. Жила я хорошо, много работала. Лето проводила во Франции, а иногда и зиму тоже.

А в последнее время, хотя я никогда не была замужем, я стала встречаться с одним поэтом. Никогда не доверяла поэтам. Никогда не доверяла также адвокатам, бизнесменам и академикам.

Поэту семьдесят два года, у него шикарная грива, как у льва. Он ходит в поношенных, протертых на коленях вельветовых брюках и в твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях. Он курит трубку. Руки у него грубые, не похожие на руки поэта – не белые, с короткими пальцами, красными и упругими, как сосиски. Без очков он совершенно ничего не видит и забывает, когда и где мы договорились встретиться.

Я прощаю его. Однажды в темноте театра я держала его руку в своей. Иногда он паркует машину где-нибудь в безлюдном, тенистом местечке, расстегивает мою блузку и сует руку внутрь. Тогда я поднимаю подол его рубашки и пробегаюсь пальцами по поясу брюк. Мягкие седые волоски на его коже щекочут мне руку. Я чувствую, как приподнимается и опускается его живот – как мой собственный.

Я не соглашаюсь на его предложения поселиться вместе в моем доме, потому что таким образом можно сэкономить на хозяйстве. Но думаю о том, что надо, пожалуй, как-нибудь оставить его на ночь. Может быть, я так и сделаю. Завтра.

Когда я захожу в дом, расставшись с ним, то часто вижу Молли на кухонной табуретке – она прихлебывает вишневую коку и ест огромный кусок яблочного пирога. Она поправляет мне блузку, выбившуюся из-под ремня на талии, убирает волосы со лба. И я знаю, что она все понимает.

Я улыбаюсь ей, а потом, смущенная, смотрю в сторону.

Она кладет вилку и ухмыляется.

– Пришло время, Бетси, – сообщает она, отбрасывает локоны за плечи и кладет ногу на ногу. – В этом нет ничего странного, когда двое людей любят друг друга, ты же понимаешь.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, понимая наконец то, что Молли знала всегда и чего она никогда не забывала, несмотря на свою судьбу.

Она улыбается мне, поднимает глаза к небу.

– Бетси, – говорит она, – ты точно пьяная.

– Я выпила только один стакан вина. Только один, за обедом, – и я заворачиваюсь в свое пальто, будто защищаясь.

– Ce n'est pas le vin[25], – возражает она. – Ты сходишь с ума по нему, ведь правда? Он заставляет твое сердце биться чаще.

– Он хороший человек. – Мне хочется признаться ей, но я не могу.

– Все в порядке, – успокаивает она, облизывая один за другим свои пальцы именно так, как я всегда любила. – Признайся. Разве тебя это не волнует самым чудесным образом?

– Да, – признаюсь я, кладя сумочку на стол и считая свой пульс, который чувствуется где-то на животе; моя верхняя губа покрывается мелкими капельками пота. – Да, волнует.


А потом я вспомню те давние ночи, когда мы шептались под одеялом, а мечты у нас были розовыми и светлыми, как сахарная вата. Я вспомню, как мы бежали – рука в руке – между рядами кукурузы, как ветер трепал наши косы; бежали мы до тех пор, пока, обессилев, не падали друг другу в объятия, почти бездыханные. Я вспомню это и еще многое другое. И в этот момент я обниму Молли, теплую, настоящую, обеими руками, вдыхая липкий запах яблока и вишни, и мы обе рассмеемся.


Примечания

1

Вечеринках (фр.)

2

Разновидность зефира; при нагревании увеличивается в размерах.

3

Мой дорогой муж (фр.)

4

Это замечательно, не правда ли? (фр.)

5

Девчонкой (фр.)

6

Я хочу умереть (фр.)

7

Я к вашим услугам, месье. Чего вы желаете? Чтобы я обняла вас? Извольте! (фр.)

8

Без сомнения! (фр.)

9

Просто шик! Я в восторге! (фр.)

10

По-французски (фр.)

11

Пирожное с шоколадом и клубникой (фр.)

12

Ты и представить себе не можешь, что он заставил меня делать! (фр.)

13

И наши уроки французского – и, наконец, наша «фраза недели» (фр.)

14

Герой романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

15

Первой моей заботой будет (фр.)

16

У нас? Что вы, смеетесь, мадам Хейз? (фр.)

17

Игра, когда дети ходят по домам, угрожая чем-нибудь, если их не угостят.

18

Ну да! (фр.)

19

Но это пустяки. И говорить не о чем (фр.)

20

А я (фр.)

21

Гном, персонаж немецкой сказки «Хитрый мельник».

22

Конечно (фр.)

23

Он такая прелесть! А я – я люблю его всем сердцем! (фр.)

24

Наконец-то! (фр.)

25

Это не вино (фр.)


home | my bookshelf | | Молли |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу