Book: Светорада Золотая



Светорада Золотая

Симона Вилар

Светорада Золотая

Купить книгу "Светорада Золотая" Вилар Симона

ГЛАВА 1

Весна 898 года.

Песок под ногами проваливался, сползал по склону, и Ольга все топталась на месте, увлекаемая назад тяжелым заплечным мешком с камнями. Новый рывок, еще один шаг, сбивающееся дыхание… Песок опять поддался, такой тяжелый и сыпучий, сбегающий вниз, словно вода по крутому склону.

А вверху песчаного откоса, там, где стояли уже взобравшиеся на кручу дружинники, слышались шутки, смех, даже обидный свист. Они уже одолели подъем, их не затянула эта сыпучка, не опрокинули тяжелые мешки за спиной. Ольга же все месила песок на одном месте, веселя наблюдавших сверху дружинных побратимов. Тоже мне, побратимы… Хотя, не будь она так утомлена после бессонной ночи, после страстных ласк молодого князя, не чувствуй она обычной бабьей слабости в пору непраздности,[1] может, и она смеялась бы над кем-то, взбежав на кручу раньше других.

Молодой князь Игорь – красивый, статный, с разметавшимися по плечам темными волосами, с упавшей на синие глаза седой прядью – тоже хохотал. Даже выкрикнул:

– Что ж ты за воин, девка, если склон пустячный одолеть не можешь!

Допустим, не такой и пустячный. Кручи военной крепости Самват высоко поднимают срубы построек над Оболонью. Но раньше Ольга справлялась с этим немудреным восхождением, взбегала не хуже других.

Песок все осыпался, дыхание срывалось… А тут еще силы иссякли, заплечный мешок стал вообще неподъемным. Она так и опрокинулась, съехав вниз на спине. Вверху раздался новый взрыв смеха. Ольге было обидно до слез. На хохочущего Игоря и глядеть не хотелось. Ведь целовал же, миловал, сплетался с ней в жарких объятиях до самой зорьки. Другая после столь бурной ночи и встать бы не смогла. Она же присоединилась к дружинникам и на утренней разминке-потехе носилась со всеми, прыгая через жердины, ныряла с кручи в холодную при нынешней запоздалой весне днепровскую воду, плыла сильными гребками. Когда же Игорь велел взвалить на плечи камни и бежать по склону… А ведь она сказала ему этой ночью, что понесла от него… Игорь будто и внимания не обратил. Держался невозмутимо, как всегда, погнал ее на обычные воинские упражнения – не хотел, чтобы остальные знали, что у него страсть Удова[2] с поляницей[3] из дружины…

Отряхиваясь от песка, Ольга попыталась подняться. Но тело не слушалось, мешок снова опрокидывал ее на песок. Барахталась, как… Как дура какая-то слабая. Как жук-рогач, который упал на спину и сучит жалко лапками…

Она заметила, как один из побратимов, стрелок Стемка, соскочив с кручи, хотел подойти помочь.

– Стоять! – крикнул Игорь. Зло так крикнул, гневно. – Ольга желала нам всем показать, что ей нипочем стать поляницей киевской. Вот пусть и покажет.

У Ольги слезы навернулись на глаза. Ну, погоди же! Справлюсь, смогу! Она перевернулась на бок, крепко ухватилась за врезавшиеся в плечи ремни мешка и сумела-таки подняться. Тяжело поднялась, едва не со стоном. И мелькнула вдруг страшная догадка: не нарочно ли Игорь ее гоняет, чтобы скинула нагулыша от него девка настырная.

– Стема, стоять! – вновь прикрикнул Игорь сверху, когда паренек все же сделал несколько шагов к ней вниз по склону.

Увязая босыми ногами в песке, Ольга дышала тяжело, двигалась рывками. В какой-то момент различила, что смех наверху вроде притих. И раздался голос – спокойный, властный, твердый:

– Делай, что собирался, Стемид. Помоги девице.

Даже не взглянув, Ольга узнала в говорившем Олега, князя старшего. Ему Игорь не указ, оттого тот и смолчал. Правда, оглянулся резко на Олега, поглядел потемневшими от гнева глазами.

Стема, наконец, поймал Ольгу за локоть, помог одолеть остаток песчаной кручи. Наверху она скинула тяжелый мешок и несколько мгновений не могла выпрямиться, стояла, наклонившись и упершись руками в обтянутые кожей штанов колени, дышала жарко. Вокруг было тихо.

– Это мой отряд, – негромко, но с нажимом сказал князю Олегу Игорь. – Ольга сама решила войти в дружину, и послаблений ей не будет. Даром что краса. А баловать ее начнешь… Забирай, откуда привез!

Ольга все же взглянула на старшего князя. Олег сидел верхом, лиловый бархатный плащ сколот на плече красивой пряжкой, на длинных светлых волосах обшитая соболем шапочка на византийский манер. Лицо спокойное, полное достоинства. Зеленоватые прищуренные глаза глядят с какой-то легкой печалью. На нее глядят, на Ольгу.

На Игоря князь и не посмотрел, когда, перегнувшись в седле, протянул девушке руку.

– Со мной поедешь.

Она послушно вложила руку в сухую, горячую и сильную ладонь князя. Поставила босую ногу на его узорчатый сапожок в стремени, ощутила рывок и сама подалась вверх. Мгновение – и она уже сидела на крупе коня за спиной Олега.

– Вот-вот, забирай ее! – крикнул им вслед Игорь. – Навязал мне девку псковскую, а я возись. Много о себе возомнила… Прекраса, мать ее…

Олег неожиданно повернул коня. Ольга спряталась за его обтянутым лиловым бархатом плечом. Больше всего она опасалась, что все вокруг… что Игорь заметит, как глаза ее наполнились слезами.

– Игорь, приедешь вечером ко мне в детинец,[4] – не повышая тона, молвил Олег.

Он вообще редко когда повышал голос. Ему это было без надобности – могущественного князя русов Олега Вещего и так слушались с полуслова, с полувзгляда. И только Игорь, Рюриков сын, мог иногда быть дерзким с мудрым старшим соправителем. По сути – правителем. Ибо Олег так и не отдал власть в Киеве сыну Рюрика.

Ольга ехала за князем, понурив голову. Как ни сдерживалась, слезы все-таки полились из глаз. Даже всхлипнула горько. Олег сразу это заметил.

– Не реви. Будущей княгине срам на людях слезы лить.

– Какой княгине? – вновь всхлипнула Ольга. – Он меня как… Ох, пора, видимо, мне возвращаться на Псковщину.

– И не думай о том!

Олег пришпорил коня. За ним поскакали трое его верных кметей[5] – свита.

Ольга постаралась взять себя в руки. Ей хотелось верить Олегу. Вещему Олегу, который все знал обо всех, мог и будущее предугадывать. Вот сказал же – княгиней будет. Ольга отвела от лица выбившиеся из косы пряди волос, гордо вскинула голову. Хотя какая тут гордость – сидит за князем растрепанная, босая, как чернавка какая-то, рубаха пузырем полощется на прохладном весеннем ветру. Штаны кожаные лопнули на колене. Княгиня… Хм.

Но каковы бы ни были ее обиды, все же она ехала на одной лошади с могущественным князем. Они уже миновали низинные земли Оболони, проехали и гору Щекавицу с башенками теремов наверху, оказались в шумной толчее Подола.

Люди расступались перед княжеским конем, сняв шапки, кланялись.

– Сам Вещий, гляди-ка!

– Многие лета тебе, князь пресветлый.

– Меду стоялого не желаешь ли изведать, Олег Киевский?

Князя в Киеве признали, полюбили. Кто теперь вспомнит, что прибыл он в стольный град на Днепре захватчиком нежданным, что погубил прежних князей – варягов Аскольда и Дира… Людям не то важно, что один варяг скинул других, а то, что не предал город разорению и пожару. Более того – сказал: быть Киеву матерью городов русских! И ведь не обманул. Разросся при нем Киев-град, разбогател, возвысился. Все племена окрестные ему теперь дань платят: и древляне лесные дикие, и богатые хлебом северяне, и радимичи осторожные. А когда поляне дань хазарам-степнякам платили – в Киеве о том уже и не вспоминают.

У подъема на Гору Старокиевскую, где высится кремль-детинец и терема самых нарочитых[6] людей стоят, начинался пологий широкий подъем – Боричев узвоз. Здесь Олег придержал коня, пропуская вперед медлительных круторогих волов, ташивших возы с гладко оструганными досками и длинными бревнами, – видать, строится кто-то на высокой горе, украшает свое жилище. Олег довольно улыбнулся в бороду, однако тут его внимание привлекли неожиданно возникшие сбоку два всадника на лохматых горячих лошадках, – оба чернявые, с завитыми усами. Их округлые шлемы были низко надвинуты на лоб, у коней с удил свисали пышные лисьи хвосты.

Всадники очень торопились, стремясь обогнать возы. Один из них даже ударил возничего нагайкой, крикнув:

– Ходи прочь – я еду!

Олег повел глазом на своих кметей, и те выехали вперед, держа длинные копья поперек седла. Внушительного вида рослые русы в добротных кольчугах и высоких шишаках сразу потеснили пытавшихся устроить беспорядок пришлых. Послышалась ругань, кто-то схватился за кривую саблю, залопотал что-то на своем языке.

Олег быстро выехал вперед:

– Пошто вы, угры буйные, забываете уговор?

– Какой такой уговор? – огрызнулся один из них. – Не знаем никакого уговора.

– Не знать не худо. Худо знать, а дурнями прикидываться.

Угры разразились громкой бранью, один из них даже поднял на дыбы коня.

– Я покажу тебе, пес русский, как меня…

Он не успел договорить – один из кметей князя ловко ударил его по лицу древком копья, так что наглец кубарем слетел с седла, упав на дорогу. Вокруг засмеялись киевляне. Однако в воздухе все же чувствовалось напряжение. Кто-то крикнул:

– Бей их, витязь! Покажи диким уграм, что значит нашего князя так называть!

Олег поднял руку, призывая к вниманию.

– Бить их не станем, однако пусть уходят прочь. А вам, – обратился он к встававшему с земли угру и к его товарищу, который сдерживал волнующегося коня, – вам я напомню уговор: въезжать угорским торговым людям в Киев позволено, но на Гору хода нет. Как и не дозволяется чинить в городе бесчинства и устраивать беспорядки. Поэтому отправляйтесь отсюда подобру-поздорову. Вам отведено урочище под Угорской горой у капища Рода – там и держитесь.

Угры сердито переглядывались, но, заметив, с каким глухим ропотом вокруг них сжимается толпа, предпочли посторониться. Они уже отъезжали, а вслед им все еще неслись брань и свист.

– Видишь, что творится, Прекраса? – выезжая на подъем, заметил Ольге Олег. – Боюсь, добром это не кончится.

– И зачем ты, княже, позволил уграм стоять станом подле Киева? Шли бы себе и шли куда подалее.

– Думали, миром с ними уладить, – не оглядываясь, ответил Олег. – Сила у них немалая, вот и решили по-доброму спровадить угров. Они из степи сначала родами прибывали, потом сотнями, а вскоре и вовсе скопом пошли. Говорили: вот переправите нас через Днепр, мы и дальше двинем. Но обманули. Сошлись войском великим, да еще новых ждут, а о переезде и не помышляют.

– Значит, быть сече?

Олег чуть повернул к ней голову.

– Это ты речи Игоря повторяешь али как?

Ольга промолчала. О том, что Игорь ждет не дождется, как бы схлестнуться с уграми, она знала. Но сказала другое:

– Сечи теперь избежать трудно. Но, опасаюсь, стон и плач тогда над Киевом будут стоять. Угры в бою смелы и решительны, а дружины киевские после походов ослабели. Вот если бы собрать такое воинство, чтобы угры не раз подумали, что им предпочтительнее – идти на земли новые или омыть угорской кровью берега Днепра, тогда и можно было бы думать о сече.

– Все ты, Прекраса, верно говоришь. Все понимаешь. Одного только не уразумела: если за молодым князем Игорем бегать будешь, не то что княгиней его не станешь, а даже почтение к себе потеряешь.

Ольга вздрогнула. И вновь вспомнилась недавняя обида. Зачем только Олег напомнил… Но не напомнил бы, сама извелась бы кручиной. Поначалу она и не набивалась к Игорю, но он словно забыл, как позвал ее из Пскова в Киев, женой, суложью милой, обещался назвать, княгиней своей сделать…

Князь Олег въехал в мощные ворота детинца. Здесь все было прочным и надежным. Огромные срубы башен высоко возносились над кручами, между ними крепкий тын с земляными насыпями, на стенах воины несут службу, каты[7] толстые лежат наготове. Посредине – терем-житница князя Олега. Срубленный еще при Дире с Аскольдом, он сделан основательно, но, на взгляд Ольги, уж больно грубо. Будто это не жилище могущественного владыки, а простая изба, разве что размером побольше, да со вторым поверхом рубленым. Игорь тут бывает редко, предпочитая больше времени проводить в Самвате с верной дружиной.

Когда Ольга вошла в гридницу,[8] она ожидала, что Олег начнет с ней речи вести, как бывало прежде. Она любила беседовать с ним, любила, когда мудрый князь разговаривал с ней не как с девкой обычной, а как с мудрой советчицей: спрашивал ее мнения, а что-то и сам советовал. Но Олега с утра дожидались бояре да старшины городских концов,[9] поэтому он только указал девушке в сторону лестницы, уводившей в верхние покои.

– Там дожидайся. А еще лучше ляг, отдохни. Усталой выглядишь, словно и не спала.

И вроде бы ничего такого не сказал, а Ольга так и вспыхнула. Олег – он Вещий. Ей же совсем не хотелось, чтобы князь знал, что между ней и Игорем прошлой ночью происходило.

А ведь происходило же… И счастлива она была, когда, прильнув к сильному телу любимого, умирала от томления в его объятиях сладких… Ради этих мгновений она на многое пошла. Ради этого она вообще приехала в Киев.

В верхней горнице терема Ольга была не впервые. Здесь на бревенчатых стенах развешаны оружие и пушистые шкуры. Вдоль всего помещения – лавки, крытые алым сукном. Таким же сукном накрыт и стол у окошка. Над ним висит щит самого Олега – округлый, из литого металла, гладкий, но с красивой чеканкой по ободу.

Для Олега это только щит, а для Ольги… Она торопливо огляделась – не видит ли кто, и, быстро подойдя, всмотрелась в свое отражение. Металл выпуклого щита искажал изображение, и все же Ольга могла рассмотреть себя. Высокая, полногрудая, со стройной белой шеей, прямым разворотом плеч. Словом, видная девица, даром, что в простой рубахе. Лицо продолговатое, рот яркий, пухлый, нижняя губа чуть раздвоена – как плод вишни. И ямочка под губой такая славная. Да и нос не подкачал – прямой, удлиненный, с изящно вырезанными ноздрями. Правда, русые пряди висят жалко вдоль лица, зато переброшенная на грудь коса, толстая и длинная, – и впрямь девичья краса. Но особенно хороши у Ольги глаза – светло-серые, словно туман, и осененные длиннющими, красиво загнутыми ресницами.

Ольга вздохнула. Три года назад и заприметил ее из-за этих ресниц прибывший из Киева в Псков молодой князь Игорь Старый. «Старым» его называли из-за пряди рано поседевших волос, особенно заметной на фоне остальных, темно-каштановых, почти черных. Ольге тогда так и сказали: мол, прибыл седой князь из Киева, страсть как понравившийся девкам псковским. И ей стало любопытно глянуть, чем это седой князь так псковитянок покорил. Но оберегавшие ее волхвы Даждьбога плодородного идти в город тогда ей не велели. Вот она и отправилась рыбачить на реку. И, как оказалось, на свою беду.

Вспоминая это в горнице Олега, Ольга глядела на оплывавшую в высоком шандале свечу. Огонек чуть колыхался от ветра, влетавшего в отодвинутый ставень. На улице давно рассвело, а свеча все горела. Об этом напомнила Ольге, буркнув, старая ключница Олега, которая принесла гостье перекусить. Старуха она была верная, но ворчливая. В тереме детинца она жила хозяйкой еще у прежних князей, за всем следила, все берегла. Вот и теперь, поставив на стол миски со снедью, прежде всего, задула свечу.

– Что ж ты, девка, воск-то жжешь без надобности? Ишь, не свое – не жалко. А вот жила бы тут да помогала мне по хозяйству, глядишь, и Игорь бы к тебе чаще наведывался. И что за стыдоба такая – девкам в портки рядиться да с мужиками в дружинной избе жить! Не иначе как от варягов пришлых обычай такой негодный переняли.

Ольга промолчала, не желая спорить с дурой бабой. Молча сняла с казанка вышитый рушник – масленая гречневая каша лежала в казанке горкой, рядом на блюде – пироги с капустой, в глечике глиняном маринованные белые грибы. Приподняв подол рубахи, Ольга достала длинный нож и отрезала себе большой кусок ароматного сала копченого. Поглядев, как гостья орудует тесаком, старая ключница только сплюнула возмущенно.

– Завели обычай – девкам в парней рядиться.

Однако Ольге это было привычно. Она и в Пскове все парнишкой наряжалась. Но там ей сами волхвы велели, имелась на то причина. Ольга Псковская была внучкой Вадима Храброго,[10] память о котором чтили славяне, живущие вокруг Новгорода. Немудрено, что Рюрик желал от потомков недруга избавиться, да только волхвы спрятали сына Вадима. Тот жизнь прожил короткую и тихую, женился на псковитянке, дочь породил, да и отлетел душой в светлый Ирий.[11] Ольга отца не помнила, зато о деде Вадиме слышала много, гордилась им, своим происхождением и тем, что псковитяне ее княжной величали. Хотя и жила она уединенно, нигде, кроме Пскова, не бывая и прячась под личиной отрока, чтобы лазутчики Рюрика, а потом и Олега, не узнали, где она хоронится.

А затем настало то знойное лето, когда стали поговаривать о раскрасавце князе Игоре, сыне Рюрика, величая его Старым. Ольга тогда подсчитала, настолько ли стар сын погубителя ее деда Вадима. Счету волхвы хорошо ее обучили, и она знала, что родился Игорь незадолго до кончины князя Рюрика, а значит, старше ее на каких-нибудь три лета. Так какой же он старый?



В ту пору ей только четырнадцать исполнилось. Была она девушкой развитой и видной, и волхвам все сложнее становилось выдавать ее за отрока. А звали ее тогда… Ах, какое славное было у нее имечко – Прекраса. И псковитяне говорили, что недаром так нарекли красавицу, внучку Вадима. Она еще девчонкой была, а к ней уже парни с гостинцами хаживали, задевали незлобливо и только посмеивались, когда Прекраса их прочь гнала: была она строга, даже грубовата. Да и чего ждать от девицы, которая парнем наряжается и с луком да неводом лучше управляется, нежели с веретеном и куделью.

Вот в то лето, когда ее не пустили на Игоря поглядеть, она ушла подальше от города и рыбачила на реке, прозывавшейся Великой. День уже к вечеру стал клониться, когда с берега ее вдруг окликнул громкий мужской голос. Оглянувшись, она увидела вышедшего из зарослей статного молодого парня в яркой алой рубахе. Незнакомец стал приказывать, чтобы она причалила и перевезла его на другую сторону реки, так как он отстал от охоты, сбился с пути и не может вернуться к своим людям в Псков.

Прекраса сразу догадалась, кто перед ней: сын того, кто убил ее деда Вадима. Однако почему-то злиться у нее не получилось. Может, любопытство превозмогло, может, меч на бедре у Игоря производил грозное впечатление, а может, просто понравился ей этот витязь с падающими до плеч темными волосами и седой прядью над круто изогнутыми черными бровями. Вот она и подвела лодку к берегу, а потом гребла, чтобы высадить его там, где противоположный бережок был не так заболочен. Сама же глядела на него не отрываясь. И что-то случилось с ней в тот миг. Она смотрела на сильную шею, где расходились завязки его щегольской красной рубахи, на широкие плечи, на красивое лицо с ястребиным носом и ярко-синими глазами, такими красивыми на смуглом лице воина, рядом с темными кудрями…

Да и Игорь, поначалу лишь мельком взглянувший на юного перевозчика, стал приглядываться более внимательно. Прекраса решила: ничего, она ведь в штанах, поверх рубахи вышитая безрукавка, коса спрятана под войлочным колпаком. Однако Игорь вдруг заулыбался.

– Аи да реснички, аи да глазки! Да ты не девка ли часом, лодочник?

И прежде чем она успела руки от весел оторвать, он уже был рядом, снял колпак с ее головы и расхохотался.

– О, великий Перун! И кто это надоумил тебя, девица, такую красу от людей прятать?

И тут же стал обнимать, прижал к себе, потянулся губами к ее лицу, словно не замечая, что она отбивается. Лодка под ними закачалась, одно весло выпало из уключины, неводом опутало ноги.

И где у Прекрасы нашлись силы отпихнуть от себя такого крепкого и сильного парня? Может, испугалась, может, вспомнила, кем они друг другу приходятся. Да только едва объятия ослабли, как Прекраса со всей силой стукнула насильника веслом по голове. Крепко стукнула.

Потом, уже на берегу, самой же пришлось приводить его в чувство, смывать кровь со лба.

Похоже, Игорь все-таки понял, что девка эта не для него. Потому, когда очнулся, вел себя уже спокойнее и обиды не выказывал. Сказал только, что не простил бы ей Олег Вещий, если бы она его наследника насмерть веслом забила. Прекраса наварила на костре ухи и попотчевала молодого князя. Сама же болтала с ним не переставая, вопросы разные задавала, опасаясь, как бы он вновь приставать не начал. Даже если ей и хотелось этого, старая вражда родителей стояла между ними. Так ей тогда думалось. Проговорили они дотемна, а на вопрос Игоря, отчего она так неласкова с ним, Прекраса ответила, что честь рода блюдет и не хочет с первым встречным под куст ложиться, будь он хоть князем. И чем же она тогда так пленила Игоря, раз и на следующий день он пришел к тому месту на реке?

Тогда Прекраса впервые не рассказала о случившемся своим воспитателям волхвам. Да и волхвы оказались не так уж догадливы, раз не заметили, что с их подопечной творится. Она жадно вслушивалась в их речи о том, что Игорь-де, вместо того чтобы с дружиной в Новгород отправиться, остался в Пскове из-за негаданной любви к какой-то лесной красавице. Волхвам и на ум не пришло, что пленила молодого князя их воспитанница. Они Прекрасу все еще девчонкой малой считали, а никак не красавицей, способной увлечь сына убийцы Вадима Храброго. Она же, говоря всякий раз, что отправляется на охоту, прибегала на бережок, в условленное место, где они встречались с Игорем. Он рассказывал ей о Киеве, о далеких степях, где с дружиной вступал в схватки с хазарами, о своем воспитателе Вещем Олеге, который и щукой может плавать в воде, и волком рыскать по лесу, и ясным соколом взлетать в поднебесье, и оттого знает про все на свете. Прекраса же сообщала, где тут на болотах берут руду, из которой получают железо для доброго булата, где есть священные места, где волхвы-кудесники гадают о будущем. Молодым людям хорошо было вместе, весело и всегда находилось, о чем поговорить. Может, потому Прекраса и забыла, что перед ней сын врага, и однажды под вечер все же дозволила Игорю обнять ее, ласкать и целовать в покорно раскрывшиеся уста…

Сейчас, вспоминая о том времени, Ольга испытывала жгучую тоску. Тихо было в горнице, но не тихо в самом тереме. Откуда-то долетали голоса, шум учений на плацу детинца, рев трубы на капище Перуна, возвещавший, что настал полдень. Ольга давно отодвинула миски, сидела, опершись подбородком о сжатые кулачки и глядя на свое отражение в изогнутом щите Олега.

Да, тогда Игорь любил ее, она это чувствовала. Неужели теперь она стала хуже, чем в то жаркое лето, когда он все тянул с отъездом ради ее жарких объятий и поцелуев?

Ольга откинула от лица разметавшиеся пряди. Растрепанная, усталая, бледная, круги под глазами после бессонной ночи. И еще беременная. От последней мысли стало совсем горько. Кажется, радоваться бы надо, что Жива[12] позволила ей понести от милого. Но она помнила, как, узнав о ее беременности, Игорь стал замкнутым, торопливо ушел, не дав ей поспать, а потом велел всем вставать и начинать воинскую закалку. Помнила, как он смеялся над ней, нагруженной мешком с камнями, как даже Стемке не позволил помочь…

По щеке Ольги легкой щекоткой пробежала слеза, еще одна, а потом и вовсе слезы полились ручьем, орошая алое сукно на столешнице.

Вздрагивая от плача, она поднялась, зашагала из угла в угол. Когда за дверью раздались шаги и появилась девка-прислужница, Ольга, словно пугливый зверек, отскочила от двери, торопливо взобралась на высокие полати и затаилась за шторкой. И пока девка внизу шуршала веником, отодвигала скамьи в углах, Ольга, зная, что ее не видят, вновь погрузилась в воспоминания о том своем счастливом лете…

…Игорь в тот день приехал верхом. Был он в дорожной одежде, лицом хмур, поглядывал виновато.

– Моя бы воля, век от тебя не уезжал. Но я князь, мне с людьми видеться надо. Да и Олег недоволен, что так надолго в Пскове задержался. Нынче гонец от него прибыл с повелением в путь-дорогу отправляться.

У Прекрасы тогда все в груди оборвалось. Смотрела на Игоря и молчала. Разве так милого провожают? Но Игорь и без слов понял, что с ней. Обнял ласково, приголубил, поцеловал в пробор.

– Ты только дождись, лада моя. Сам не приеду – сватов пришлю. Никто нам не помешает. И будешь ты тогда княгиней пресветлой в тереме моем, хозяйкой, суложью ненаглядной.

О, как она ему верила! И ждала. Осень всю прождала и зиму. В Псков постоянно бегала да спрашивала о князе Игоре. Тогда псковским посадником был один из варягов Олега. Вот он сероглазую Ольгу и приметил, стал вызнавать о ней. Волхвы тут же заволновались, хотя и предупредили их, что посадник зла девушке не желает, может даже в жены взять. Им это казалось не великой бедой – надо же воспитанницу пристраивать в жизни, а по роду ей стать княгиней-посадницей никак не зазорно. Да только для Прекрасы это было хуже всего. Потому и ушла она в лес, жила на заимке дальней, промышляя охотой.

Когда же ранней весной стали подниматься злые медведи-шатуны да обозленные долгой бескормицей волки собираться в стаи, она затаилась. Все размышляла, глядя темными вечерами на огонек лучины: как теперь судьба ее сложится? Одной жить нерадостно, вернуться – волхвы сразу о посаднике заговорят.

И вот однажды явился на ее заимку гость. Она только глянула с порога – сразу поняла, что не простой мужик. Был он немолодым, но статным, по-варяжьи рослым, в богатом собольем полушубке, хотя и с простой рогатиной за плечами и на обычных лыжах-скороходах.

– Давно я тебя ищу, девица, – молвил, стряхивая в сенях снег с валенок. – Ух, и пришлось мне побегать за тобой. Даже волхвы не ведали, куда ты исчезла.

– Как же тогда разыскал? – спросила Прекраса, дивясь про себя, почему это незнакомец уверен, что отыскал того, кого надо.

Но на вопрос этот пришлый только поглядел пристальным взглядом зеленых очей. Поглядел не зло, даже суровые морщины на лбу под меховой шапкой разгладились.

– О том, где ты схоронилась, Прекраса, внучка Вадимова, мне ветер нашумел, месяц подсветил, вода в проруби булькнула. Остальное было только за прочными лыжами да за безветренной погодой. Хвала богам, ни разу с пути не сбился, зверь не тронул, баба-пурга не замела.

Так говорить мог только волхв. Но Прекраса тогда лишь об одном подумала: кто же проболтался чужаку, какого она роду-племени?

Но когда пришлый сказал, кто он такой, она перестала удивляться, обрадовалась несказанно. И как не обрадоваться, если сам князь Олег за ней из дальнего Киева прибыл.

– Ума не мог приложить, что мне было делать с этим упрямым Игорем. Я ему и царевну хазарскую просватать предлагал, и дочь князя уличей, признанную красавицу. Для престола это было бы ох как желательно! А Игорь одно твердил: привези мне девицу Прекрасу из Пскова.

Олег рассказывал, а у нее глаза светились, руки дрожали, пока перед гостем миски со снедью ставила.

– Только одного мне не поведал Игорь, – продолжал князь-сват, – что ты из враждебного ему рода, что нельзя вам вместе быть, пока кровь родичей между вами стоит.

– Он не знал, – едва шевеля побелевшими губами, молвила Прекраса. – Я не сказала…

– Это я уже понял. Побоялась, небось, отпугнуть милого?

– Забыть я о том тогда хотела. Да кто позволил бы… Ох, горюшко. И что же теперь? Не мстить же мне Игорю за деда, которого и не знала никогда?

– Ну не знаю. А тебя я отыскал затем, чтобы понять – такая ли ты разумница, как Игорь сказывал. И если, пока я отдыхать стану, найдешь ответ, – быть тебе княгиней. А нет – кровь между вашими семьями сама вас разлучит. Мне и вмешиваться не понадобится.

И Прекраса нашла ответ. Скоро нашла, и так спокойно ей сделалось, что уснула крепко, и Олегу пришлось расталкивать утром сладко спавшую девку.

– Вот что я слышала от волхвов, – начала тогда Прекраса, хлопоча у каменки и не оглядываясь на князя-ведуна. Небось, сам все знал, а подсказать не захотел. – Я перед изваянием Рода, подателя жизни, поклянусь, что отказываюсь от своей семьи, от рода Вадима Храброго, и становлюсь сиротой безродной. А потом попрошу кого-нибудь удочерить меня, назвать новым именем и принять в семью. Думаю, если люди будут знать, что для брака с князем это делается, найдутся такие, кто меня в свой род примет.

И, перебросив косу на спину, взглянула на Олега: одобряет ли?

Тогда князь ничего не ответил. Остался погостить на ее заимке, ходил за дичью, сам ее свежевал. Словно и не звали его государственные дела. А по вечерам задавал ей вопросы при свете горящей лучины:

– У Игоря в тереме три бабы женками живут, все пригожие да ладные, и каждая от него по дитю имеет. Как бы ты себя с ними повела, если бы княгиней стала?

Ольгу эта весть не обрадовала, но она ответила ровным голосом:

– Я бы их не замечала. Если я княгиня, если меня Игорь водимой женой назовет, то какое мне дело до меньший?[13]

– Ладно, – усмехался Олег, поглаживая небольшую холеную бородку, седина в которой была почти не заметна среди светлых волос. – Еще скажу, что у князя не меньшицами таких зовут, а наложницами и прав они действительно не имеют. А вот что бы ты делала, если бы Игорь в поход ушел, а бояре бузить в Киеве начали?

– Это как поглядеть. Если бы сильно бузили, я бы тайно гонца к мужу отправила, а если бы помаленьку, то постаралась бы самых нарочитых и влиятельных на свою сторону привлечь, и пусть они с остальными разбираются.

– Добро, – вновь усмехался Олег. И вдруг спросил: – Так сколько тебе годков, напомни?

Почему-то Прекрасе стыдно сделалось за свои неполные пятнадцать лет. Но Олегу ее молодость даже понравилась. Сказал, что не обделили ее боги разумом, раз так здраво рассуждать умеет. Интересовался и тем, обучена ли она грамоте, счету. Ольга все рассказывала: и что латинские слова читать умеет, и что в рунах волхвы научили ее разбираться, и что в счете она потолковее иных будет. Олегу это было по душе, однако он все равно продолжал задавать каверзные вопросы: мол, как она поведет себя, если Игорь ее прилюдно обидит (она только хмыкала, не в силах тогда поверить в такое), как поступит, если молодой князь поссорится с соседями, которые Киеву не враги, если он приветит тех, кто ей не мил? Прекраса на все отвечала не спеша, обдумывая каждое слово, понимая, что это не только вопросы, но и своеобразное поучение, какой должна быть жена князя. Любо ей это было. Хотя и сдерживала нетерпение: когда же они в Киев поедут, когда встретится с милым и желанным?

Однако то, что такая странная встреча у них состоится, – и представить не могла.

В Киев она прибыла, светясь от счастья и гордости. И называли ее уже княжной Ольгой, потому что в свой род ее принял не кто иной, как сам Олег Вещий. Князь-волхв семьи не имел, как и положено волхву, вел жизнь целомудренную, с бабами не спал. Один был как перст, оттого и гордилась Ольга, что он ее приемной дочерью признал да нарек по своему имени – Ольга.

Теперь она Игорю должна была еще милее стать. Игорь как будто и обрадовался ее приезду: сам встречать вышел к пристани, на руках вынес с корабля, поцеловал при всем народе, разглядывая ее, такую непривычную в богатой горностаевой шубке, в шапочке, крытой парчой, с подвесками-колтами, падающими от висков до груди золочеными дисками на цепочках. А потом вдруг повернулся к Олегу.

– Скажи, княже, как женюсь, ты признаешь меня полноправным князем? Дашь власть?

Но Олег прошел мимо, не ответив. Игорь вмиг потемнел лицом. Шел рядом с Ольгой, словно чужой. А как оказались они втроем в этой самой горнице, Игорь вновь подступил к князю, стал требовать ответа.

– Ты меня всему Киеву показал, когда Аскольда с Диром убивал. Я сын Рюрика! Отчего же от власти отлучаешь?

– Властвовать тебе еще рано, – наконец вымолвил Олег, скидывая богатое корзно.[14] – Ты в гриднице с боярами и часу усидеть не можешь, все норовишь к дружине умчаться да в поход отправиться. Пока ты больше воин, Игорь, нежели правитель. Воевать-то опасно, но интересно и почетно. Не зря ты славным воителем стал, Игорь, сын Рюрика. Однако куда сложнее вникать в государственные нужды и дела, от которых пока ты нос воротишь да покрикиваешь на бояр, чтобы те заботами своими не докучали.

– Да зачем же мне все эти суды да ряды? Зачем сидеть в гриднице с боярами толстобрюхими? Есть ведь закон, Правда русская, вот пусть по ней сами и разбираются. Настоящий же князь…

Олег резко поднял руку, заставляя Игоря замолчать. Тот и умолк, только глаза синие горели под седой прядью. Смотрел на Олега не отрываясь, словно забыв, что невеста его нарядная тут же на скамье сидит.

Олег негромко сказал:

– Вот женишься, остепенишься, а там поглядим.

Повисла тишина, прерываемая лишь бурным дыханием Игоря, младшего князя, зачастую называемого княжичем, ибо он под Олегом ходил.

– Я-то женюсь, – как-то нехорошо улыбаясь, заговорил наконец Игорь. – Но не сейчас, а когда сам пожелаю. И не на этой, которую ты мне привез…

Такого ответа никто не ожидал. Однако Игорь поступил так, как сказал. О свадьбе теперь и речи не было, Ольга одиноко жила в тереме на Горе, всеми забытая, ибо ни Олегу, ни Игорю она теперь не была нужна. Что же ей оставалось? Уныло прясть по вечерам? Или вернуться осрамленной в Псков? И вот, когда отгуляли в Киеве шумную Купальскую ночь[15] да насмотрелась Ольга, как ее милый с другими девицами тешится, пошла она к названому отцу Олегу и сказала, что хочет вступить в дружину Игоря, – как дева-воин, как поляница.

Олега ее желание удивило. Конечно, в дружинах князей и воевод встречались такие бабы, предпочитавшие воинский удел женской доле у печи. Но они часто гибли в сражениях, а если и выживали, то все женское в себе быстро теряли. Воины-побратимы их уже на третий-четвертый год дружинной жизни бабами переставали считать. Да и кто увидит желанную в этих грубых девках, зачастую иссеченных шрамами, более похожих на мужиков, чем на нежных и милых девиц, которых хочется защитить и приголубить? Правда, была у поляницы возможность приглянуться кому-то в отряде, пока окончательно не заматерела, и выйти замуж. Но такие девки сразу уходили из дружины и встречали мужей из походов в обычных бабьих повойниках[16] у крыльца родного дома.



Именно на это – находиться рядом с Игорем и вновь завоевать его внимание, и надеялась Ольга. Помнила, как он любил и миловал ее, верила, что не могло все пропасть в единый миг. А чтобы с дружиной ужиться… Что ж, жизнь в лесах научила ее и рогатиной владеть, и из лука стрелять, и топор метать. Силой боги Ольгу не обделили, выросла статной да крепкой, удалью могла и с некоторыми дружинниками померяться.

Понял Олег или нет, на что она рассчитывала, но перечить не стал, хотя и не по душе пришелся ему ее выбор. Игорь же только удивился. Правда, поначалу насмешничал да поддевал, но, как приметил, что девка не от прялки явилась, принял ее всерьез.

Поселилась Ольга с четырьмя остальными поляницами. Те ее не больно ласково встретили, такую юную, ловкую, а главное, смазливую. Сами они уже были бабами тертыми, не в одной рубке участвовали. Дружинники уважали их как отличных воительниц и не трогали. Ольге же поначалу прохода не было. И драться приходилось, и царапаться, и всерьез кого огреть, отстаивая свое право на побратимство в дружине. Игорь этого словно не видел, а если и замечал шум вокруг красивой дружинницы младшей, только хмыкал. Ольге обидно было, правда, вскоре и у нее защитники нашлись. Тот же Стемка Стрелок, да еще сотенный Кудияр и молодой воевода варяг Ингельд, сын Смоленского князя Эгиля. Они красивую поляницу никому в обиду не давали. А после первого похода Ольги, когда она вместе с другими хазар гоняла на днепровских порогах, ее вообще зауважали. И еще о ней тайно поговаривали: княгиня, мол. Может, помнил кто-то, как Игорь их с Олегом встречал, а может, норов у нее такой был, но вскоре Ольга почувствовала к себе особое отношение.

Больше года прослужила она в дружине Игоря, когда вдруг стала замечать, что князь уделяет ей внимание. То засмотрится, то в походе плащом своим накроет, а то и просто подойдет, заговорит о чем-нибудь. Прошлое оба не вспоминали, как будто и не было его, но Ольга уже поняла: не зря она решила в дружинной избе жить. И когда ездила иногда к Олегу в Киев, то только отмахивалась, если князь жить в терем звал. Правда, лестно было. Как-никак дочка его названая. А потом настал тот ясный закат в степи, когда она ушла к каменному изваянию на кургане, разглядывала грубо вырубленного истукана, бессмысленно пялившегося вдаль выпуклыми глазами. И вдруг как из-под земли – Игорь. Попенял на то, что далеко от дозоров ушла, присел рядом, косой ее стал играть, смеяться невесть чему. Потом положил руку на плечо, заглянул во взволнованно блестевшие глаза… И она не противилась, когда Игорь целовать ее начал. Уложил подле безразличного каменного истукана на густую траву…

Правда, велел хранить все в тайне. Она и хранила. Но с наступлением сумерек стала уходить из дружинной избы к поджидавшему ее Игорю. О будущем они не говорили, они вообще теперь мало разговаривали, больше ласкались-миловались. Иногда Ольга сердито думала: сходятся они, как волки на случку, слово себе давала потребовать от Игоря либо признать ее невестой, либо прекратить тайные свидания. Однако едва он оказывался рядом, ни о чем уже не думала, желая одного: вдохнуть его мужской запах, припасть к груди, ощутить его поцелуи на устах, на груди, на всем теле…

В дружинной избе, похоже, догадываться стали, куда молодая поляница с наступлением ночи уходит, но помалкивали. Игорь мог быть приветливым и добрым, но мог и в ярость впасть. Ольга понимала, что Игорь не желает огласки, не хочет, чтобы про свидания их узнали. А потом вдруг заметила, что в положенные женские дни ей ветошь не понадобилась. Подождала немного, да и решилась признаться Игорю. Ведь он знал, что Олег так просто ему нагулыша названой дочери не спустит, надеялась, что задумается милый, как теперь быть… А он нагрузил ее камнями и заставил по круче бегать…

Вспомнив все это, Ольга заплакала навзрыд. Лежала за шторкой на полатях, натягивала на голову медвежий мех покрывала и скулила, захлебываясь слезами и всхлипывая. Пока, наконец, не затихла, и заснула, утомленная…

Разбудили ее голоса. Ольга не сразу сообразила, где находится. Потом приподнялась, заметив слабый свет сбоку, огляделась, еще не проснувшись окончательно. Долго же она проспала, даже Клев затих, ночь уже. И тут же опять задремала, завернувшись в медвежью шкуру, стараясь, чтобы ее не заметили. Чуть отодвинув занавеску, увидела, что за освещенным свечами столом сидят друг против друга Олег и Игорь. Игорь сидел, откинувшись на стену, положив ногу в пестром сапожке на ногу, лицо горделиво независимое, длинные волосы собраны в хвост, от лба уходит назад седая прядь. Олег же устроился спиной к полатям, так что была освещена только его голова с ниспадавшими до плеч светлыми волосами, схваченными чеканным обручем, да чуть поблескивал пояс из наборных блях с чеканной рукоятью кинжала сбоку.

– Клянусь Тором-воителем, ты сам должен понимать, Ингвар, что воевать с уграми ныне опасно, – говорил старший князь на скандинавском, который Ольга хорошо знала. – Угров под Киевом тьма, но, если будем и дальше тянуть, их станет еще больше – новые орды идут из степи. Вот тогда уже нечего будет думать, как отогнать их от Киева, – они сами отгонят нас.

– Я и говорю – ударим прямо сейчас! – подавался вперед Игорь. – Киевляне давно жалуются, что угры творят бесчинства. Угорские ханы Инсар и Асуп похваляются, что сгонят нас, как некогда ты Аскольда с Диром согнал. Сами же сядут на столе Киевском.

– Вот-вот, в этом-то ханы едины. Но мне донесли, что особого мира между ними нет. Каждый видит себя на Киевском столе, другого же думает устранить. А поскольку и у Инсара, и у Асупа немалое войско, и тот и другой вербует себе сторонников и ждет, пока его сила возьмет верх. И пока они соперничают между собой, у нас есть время.

– На что время, Хельг? На то, чтобы новые орды пришли из степи да ханы смогли собрать могучее войско?

– Нет, время нам необходимо, чтобы собрать войско более сильное и обученное, чем разрозненное войско угров. Я уже начал созывать отряды из славянских земель словен и поло-чан, послал вестовых и к чуди, и к мери. Жду я и викингов из-за моря. Они соберутся в Гнездово[17] под Смоленском к середине травня,[18] а мы с тобой должны найти средства, чтобы оплатить их ратный труд и уговорить идти на угров.

– Так ты послал гонцов за моря?.. Отчего же мне не сказал о том?

В голосе Игоря чувствовался плохо скрываемый гнев, и Ольга даже испугалась, что он окончательно рассорится с князем Олегом.

Но Вещий ответил мудро:

– Ты слишком на виду, Ингвар, слишком приметен. За тобой многие следят, и, если бы ты показал, что замышляешь что-то, угры сразу заволновались бы. Но великий Один[19] не зря считается еще и богом мудрости. Не назовешь храбрым того, кто в сечу бросается без оглядки. Поэтому мы должны таиться, пока не поймем, что время пришло. А вот приблизить это время надо.

Игорь после этих слов долго молчал. Ольга увидела, как он, перегнувшись через стол, пытливо смотрит на Олега, но безо всякой враждебности, с уважением. А она-то думала, что Олег с Игорем о ней речь заведет… Нет, у этих государственных мужей есть дела и поважнее.

– А вот ответь мне, Хельг мудрый, – заговорил Игорь, – ответь, чем будешь расплачиваться с воинством за подмогу? И если славянским племенам ты можешь дать льготы и вольности, то как быть с викингами? Они-то отличные воины и всегда рады выступить с оружием, но даром кровь проливать не станут.

Олег почему-то засмеялся добродушно, даже потрепал Игоря по плечу – Ольга и представить не могла, что он так просто держится с заносчивым Игорем. А когда Олег сказал, что Игорь рассуждает, как мудрый правитель, тот заулыбался.

– Нам поможет расплатиться с викингами князь Эгиль Смоленский, – произнес, наконец, старший князь, не сводя глаз с воспитанника.

– Да с какой же это стати? – удивился тот, даже рукой взмахнул, сверкнув золоченым наручнем. – Всем на днепровском пути ведомо, что Эгиль не зря носит прозвище Золото, однако он никогда не слыл излишне великодушным или безмерно щедрым. И разве не ты говорил, что Эгиль Смоленский стал чересчур самостоятелен для власти Киева?

– Так и есть, – согласно кивнул Олег. – Могущество Эгиля Смоленского давно тревожит меня, но я успокаиваюсь мыслью, что Эгиль уже давно больше купец, чем завоеватель, и мирная жизнь да процветание Смоленска для него важнее, чем воинская слава. Хотя… А что тебе вообще ведомо об Эгиле, Ингвар?

Игорь откинулся на висевшую на стене волчью шкуру, машинально вращая наручень на запястье. Лицо его было сосредоточенным.

– Я знаю, что Эгиль никогда не был бедным, всегда удачно торговал, поговаривают, даже ходил купеческим караваном к самому Миклагарду[20] и никогда эти поездки не были ему в убыток. Помнится, он женился на знатной женщине из Смоленска, но это было до того, как ты взял город. И еще я знаю, что Эгиль Золото верно служил моему отцу и Рюрик его очень уважал.

– Все так, – молвил Олег. – Однако теперь послушай, что я тебе поведаю.

Он поднялся и прошелся по комнате. Подбитые каблуки его сапог гулко стучали по широким половицам, высокая тень скользила по щитам и шкурам на стенах, уходя головой под самые потолочные балки.

– Эгиль Золото и впрямь был удачливым купцом, но был и превосходным ярлом.[21] Люди желали служить под его рукой, ибо он щедро расплачивался и был справедлив. Он действительно был предан Рюрику, поддержал твоего отца при вокняжении в Новгороде. А то, что Эгиль женился не на северной деве, а взял себе смоленскую девицу… Что ж, многие видели в том очередную удачную сделку, однако, видать, сама богиня любви Фрейя послала его в Смоленск, ибо ярл Эгиль был влюблен, и жена ему досталась для счастья, а не только для прибыли, хотя и была из богатейшей боярской семьи. Ты знаешь, что Смоленск расположен на землях кривичей, и Аскольду с Диром тогда не больно-то нравилось, что ярл Рюрика стал частым гостем в городе, который они считали своим. Эгилю приходилось скрытно проникать в Смоленск, чтобы повидать жену. Замечу, что смоляне ему в том помогали, ведь Эгиль был популярен в городе, а торг его всегда приносил выгоду местным купцам. Жена же Эгиля, Гордоксева, после таких тайных визитов обычно рожала мужу по ребенку, что тоже было нехудо для славы ярла. Правда, не все эти дети выжили…

– Да знаю я, – махнул рукой Игорь, не понимая, зачем Олег все это ему рассказывает. – Мне все известно. Или ты, Хельг, забыл, что у меня в дружине служит сын Эгиля Ингельд, мы с ним дружны, и он рассказывает иногда о своей семье.

Олег встал напротив Игоря, заслонив его от Ольги.

– Ну, тогда Ингельд-княжич наверняка поведал тебе, почему именно Эгиля Золото я поставил князем в Смоленске? Или о том, как жена ярла Гордоксева помогла нам захватить город?

– Нет… – удивленно протянул Игорь.

Олег неспешно отошел, коснулся рукой своего красиво мерцавшего при свечах щита. Отблеск от него лег на лицо князя, и стало заметно, какое это породистое, умное, хотя и немолодое лицо.

– Твоего отца уже не было в живых, когда я задумал поход из Новгорода на юг. И Смоленск был первой крепостью на Днепре, которую мне надо было захватить… по сути, выхватить из-под руки Аскольда Киевского. Сделать это надо было с наименьшими потерями. И вот… Я помню тот вечер, когда мы вместе с Эгилем прошли в ворота города. Нас было человек десять, но часовые пропустили нас беспрепятственно, так как узнали Эгиля. Уже позже, глубокой ночью, мы снова вернулись к воротам и расправились с охраной. Эгиль просил, чтобы не было крови, но без нее, конечно, не обошлось. После этого мы отворили ворота и впустили в город ждавших нас воинов. Но в Смоленске было немало нарочитых бояр и воевод, которые с утра могли вооружить своих людей и вступить с нами в схватку. Вот тут-то и вмешалась Гордоксева. Она уговорила своего отца помочь Эгилю и нам. А так как отец Гордоксевы и его братья были одними из самых уважаемых и богатых людей Смоленска, то они постарались привлечь на нашу сторону остальных бояр, поняв, что только миром удастся избежать резни в городе. Были, конечно, и сомневающиеся, но тут уж Эгиль не поскупился, и его золото сделало то, чего не удалось сделать уговорами и угрозами. Так что, когда на рассвете вечевое било начало созывать смолян, власть над Смоленском была уже у нас, то есть у меня и у Эгиля. Но мне нужно было выполнить и другую задачу – завоевать все владения Аскольда и Дира. Я должен был идти дальше, и на кого же мне было оставлять взятый без боя Смоленск, как не на того, кто преподнес мне его как дар На того, кто был там популярен и почитаем. Вот с тех-то пор Эгиль Золото и стал князем Смоленска.

– И вокняжился там в полную силу, – хмыкнул Игорь. – Теперь и Киев должен с ним считаться.

– Так обстоит не только со Смоленском, Ингвар. Вспомни, какими заносчивыми стали мои бывшие ярлы, а ныне именитые князья в Турове, Пскове, Полоцке и в других городах. Отныне я не приказывать, а дружить с ними должен.

– Когда я стану великим князем Киевским, я изменю это! – вскинулся Игорь, взглянув на старшего князя почти с вызовом.

– Да помогут тебе в том боги, – согласно кивнул Олег. – Но пока у нас другая забота – угры. Эгиль же Смоленский должен нам помочь отогнать их от Киева. А сделает он это, если мы породнимся с ним.

Ольга ощутила невольное волнение. Слегка приподнявшись, она переводила взгляд с Олега на Игоря, не сводившего глаз с ее названого отца. Свет освещал обоих – северян, пришельцев, варягов. Ольга вдруг с особой ясностью ощутила, до чего же они далеки от нее, им нет до нее никакого дела, а есть только свои заботы.

– Я доволен, что ты сдружился с княжичем Ингельдом Смоленским, Ингвар, я одобряю эту дружбу. Ингельд не рвется к власти, он предан тебе как пес, а иметь при себе преданным псом наследника смоленского посадника – великая удача. Ты должен постараться, чтобы он и далее оставался при тебе и не рвался к отцу в Смоленск.

– Проще простого, – улыбнулся Игорь, сверкнув белыми зубами, а у Ольги заныло сердце – до чего же хорош ее лада… Но ее ли? И она стала жадно слушать дальше.

– У Эгиля и Гордоксевы есть еще младший сын – Асмунд.

– Но ведь он… – начал было Игорь, но Олег не стал слушать.

– Ингельд наверняка поведал тебе, что за беда приключилась с его младшим братом. Пять лет назад он упал с коня, повредил спину, и теперь его носят в кресле, так как ноги отказываются ему служить. Но я скажу иное: если бы боги не пособили нам с этим несчастьем, был бы у Киева грозный соперник в Смоленске. Ибо Асмунд разумен и смышлен не по годам. Из него вышел бы достойный наследник Эгиля. Но сделает ли он своим преемником калеку? Кто станет почитать увечного князя? А теперь послушай: Ингельд готов служить только тебе, а не сидеть в гриднице с боярами отца, Асмунд же, хоть и дорос, чтобы править, но никогда не сможет стать князем, в лучшем случае будет посадником под рукой более сильного правителя. И теперь пришла пора Эгилю убедиться в том, что ему смысл во всем держаться руки Киева.

– Но Смоленск – могучий город, – заметил Игорь, потирая подбородок с проступавшей темной щетиной. – Смоленск богат, он второй город на Днепре. Что же заставит князя Эгиля признать силу и верховенство Киева?

– Выгода. Эгиль Золото в душе все тот же купец и всегда умел понять, что ему с руки. А поймет он это, если его дочь станет твоей женой и княгиней Киевской.

У Ольги оборвалось сердце. Она откинулась на спину, закусила косу, чтобы сдержать крик. Так вот каков Олег, родитель названый… Ей-то все твердит: мол, рано или поздно доля сделает ее княгиней, что она рождена для княжеского удела, а сам…

– Ингельд наверняка рассказывал тебе о младшей сестре? – спросил Игоря князь.

– Да, что-то говорил, – небрежно махнул тот рукой. – Но ведь она девчонка еще.

– Девчонка? Гм. Она лишь на год моложе твоей Ольги. А Ольга, не заупрямься ты, могла бы уже два года быть твоей женой и княгиней. Светораде же, княжне Смоленской, этой весной исполнилось шестнадцать. И уже год как у Эгиля нет отбоя от желающих получить ее руку. Ведь Светорада не только наследница одного из богатейших и могущественных князей Руси. Она прекрасна, как Лебединая Дева.[22]

Игорь молчал. Но когда Ольга украдкой взглянула на него, она увидела, что он улыбается.

– Имя-то какое – Светорада. Лисглада по-нашему. Светлая радость. А что, она и впрямь так хороша?

– Говорят, на Руси мало кто с ней сравнится красотой. Недаром женихи так и вьются в Смоленске. Но Эгиль смотрит на замужество дочери по-государственному. Он отказал в руке своей единственной дочери мерянскому воеводе, отказал и купцу из далекого Кракова. Не было у него желания отдать дочь и за ярлов-викингов, каких сейчас немало в Смоленске. Я уже не говорю о детях местных бояр. Сейчас княжну приехал сватать Овадия бен Муниш, сын хазарского кагана, а этот союз не унизил бы достоинства Смоленского князя. Однако я уже послал гонцов в Смоленск, чтобы предупредить Эгиля, дабы он не спешил породниться с хазарами, ибо руку его дочери желает получить сам княжич Игорь Киевский.

Олег не заметил, как оговорился, назвав Игоря княжичем, а не младшим князем, на чем упорно настаивал сам Игорь. Однако сейчас сын Рюрика даже не обратил на это внимания.

– О великий Перун! – воскликнул он, переходя в волнении на местный язык, который с детства знал даже лучше скандинавского. – Великий Перун, слыханное ли дело отдать русскую княжну за хазарина! Нет, не бывать этому!

Олег промолчал, опустив голову, чтобы Игорь не заметил его улыбки. Что ж, славянские девушки не единожды попадали в гаремы хазарских тарханов и даже шадов,[23] и Руси не было в том ничего зазорного, как не было зазорным породниться через своих красавиц со столь могущественным соседом, как Великая Хазария. Но Игорь этим возгласом выдал, что готов отбить у хазарского царевича ту, которая слывет самой красивой девой на Руси. Что ж, Игорь всегда желал иметь все лучшее, будь то войско, лошади, женщины или княжеский престол. И то, что теперь он решится на брак со Смоленской княжной, Олег не сомневался.

– К тому же Светорада – невинная девушка, не знавшая мужчину. А для продления княжеского рода это главнейшее условие. Невинность невесты – залог того, что именно от брака с ней пойдет начало новой династии. У меня нет детей, но ты, как в свое время твой отец Рюрик, бравший Эфанду девственницей, должен быть уверен, что будущая княгиня досталась тебе непорочной. Так делают в других краях, и это разумно и важно. Однако нам надо поторопиться, – закончил Олег и даже перевел дух, словно выполнил тяжелую работу. Но он хотел услышать от Игоря одобрение и решил его подстегнуть. – Поторопиться нам следует, ибо не только шад Овадия сватает Светораду, но еще и византийский патрикий[24] Ипатий. Он, я тебе скажу, весьма могущественный вельможа, а его брат входит в число приближенных самого базилевса, византийского императора. Так что Эгилю будет из кого выбирать жениха для княжны Светорады. Однако я все же надеюсь, что он достаточно мудр, чтобы понять: родство с великими князьями из Киева для него большее везение, нежели союз с иноземцем, пусть и очень могущественным.

Игорь о чем-то размышлял, блестя глазами.

– Хазарский шад да еще и знатный ромей. Гм. Нашим девкам только подавай в мужья холеных ромеев. Хорошо еще, что за княжну все решает отец. Но Ингельда я все-таки отправлю в Смоленск. Пусть погоняет там этих женишков да заодно приструнит сестрицу, велев иного жениха ждать – меня. Аль ей зазорно стать княгиней Киевской?

Однако Олег умерил пыл княжича. Сказал, что Ингельд в Смоленске только дров наломает: он горяч и ретив, но особым умом не блещет. Ингельд – воин, а никак не посол. Он же, Олег, уже отправил верного да расторопного человека, который объяснит князю Смоленскому, как почетно ему с Рюриковичами породниться, и сообщит, что это еще большая ответственность и служба. За Светорадой дают немалое приданое, эти деньги и пойдут на то, чтобы заплатить собравшимся в Гнездово викингам, да и само войско смоленское понадобится, чтобы отогнать от Киева угров.

Князья вновь принялись обсуждать, как поступить с нахальными уграми, как незаметно спустить корабли с воинством к Киеву, чтобы это стало неожиданностью для угров, да как вести речи с ханами Асупом и Инсаром, чтобы решить дело миром и без кровопролития.

Ольга лежала на спине, глядя на балки потолка. Она понимала, что Олег поступил мудро, заручившись союзом против угров с сильным Смоленским князем, понимала, что так лучше для Киева и для Руси, и в душе смирилась. Однако легче от этого не стало. И она не вытирала тяжелых слез, которые все текли и текли, сползая по вискам до разметавшихся волос.

Даже после того как Игорь ушел, она не двинулась с места. И лишь когда Олег окликнул ее, чуть шевельнулась.

– Ты как, Ольга, на полатях моих останешься почивать или к себе пойдешь?

Она медленно слезла. Глянула на Олега, невозмутимо снимавшего нагар со свечей.

– Я тебя всегда разумницей считал, – молвил князь, не поднимая на нее глаз. – И тебе надо понять, что так сейчас должно поступить. Киеву нужно войско, нужно золото Эгиля Смоленского.

– Но если Эгиль не согласится?

– Согласится. Эгиль не глупец и поймет, какая ему выгода от того, что дочь его княгиней при Игоре станет.

– Но как же я?

– Не пропадешь. Ты как-никак дочка моя названая, я тебя не обижу.

Он, наконец, повернулся, посмотрел на нее. Ольга была рослой девушкой, но князь возвышался над ней почти на голову. И оттого она вдруг показалась ему такой беспомощной – заплаканная, влюбленная в бесшабашного Игоря, но все понимающая, убитая горем, но не дающая отчаянию выплеснуться наружу. У Олега даже возникло странное желание приголубить ее, как отец дочь ласкает, но он сдержался, хотя и понимал, что разбивает ее надежду на счастье… Сказал жестко:

– Я знал, что ты здесь, и хотел, чтобы ты все сама услышала да поняла. Игорь к тебе сердцем тянется, но он князь и должен поступать, как государственный муж, а не как одурманенный любовью дружинник.

– Я понимаю, – совсем поникла девушка. И вдруг сверкнула глазами сердито. – А тебя еще Вещим называют! Разве не ты говорил, что мне на роду написано стать великой княгиней?

– А ты ею и станешь. Слушай же, что я для тебя решил. Хватит тебе при Игоре в волочайках[25] состоять да тешить его. Не для того я тебя дочерью назвал, чтобы о тебе слухи ползли и бабы сплетницы пальцем в тебя тыкали. Поэтому завтра же поедешь в Вышгород и станешь там править. Вышгород – город сильный, растущий, своими торгами он и с Киевом может поспорить. И там ты станешь посадницей, там начнешь постигать науку, как над людьми стоять. А потом… Мы вершим лишь насущное, остальное же подвластно только воле великих богов.

ГЛАВА 2

Ястреб был небольшой темной птицей с зоркими желтыми глазами. И когда девушка подбросила его на руке и крикнула: «Пошел!» – он стремительно метнулся за стаей уток, взлетевшей над камышами.

– Как налетел! Как налетел! – весело захлопала в ладоши охотница и пустила коня в сторону улетавшей с шумным кряканьем стаи.

Она скакала легко и красиво. Ветер развевал ее длинные отливавшие золотом волосы, полоща малиновый бархатный плащ с искрящейся вышивкой. Под девушкой была белая кобылица, горячая и быстрая, и всадница правила ею почти без усилия, поглощенная видом ворвавшегося в стаю диких уток ястреба. И когда тот с лета сшиб самую крупную из птиц, она даже азартно вскрикнула.

Следом за всадницей поскакали пятеро верховых. Ни одного из них не беспокоило, чем кончится бросок птицы, – их волновала только сама охотница, грациозная, быстрая, порывистая.

Девушка соскочила с лошади у самых камышей, откуда доносился треск и шорох упавших птиц. Она хотела кинуться в заросли, но потом резко остановилась и оглянулась.

– Эй, Пушта, или ты, Гуннар, пойдите заберите у ястреба добычу. Да вабило[26] возьмите, отвлечь его надо, иначе, того и гляди, разорвет утку.

– Не разорвет, – уверенно произнес один из спутников, крупный рослый варяг с длинными белыми волосами ниже плеч. Он шагнул в заросли, по пути перехватив у подоспевшего отрока связанные вместе голубиные крылья – вабило. – Ястреб уже седьмую птицу берет сегодня. Небось, успел полакомиться, не голоден.

У варяга был низкий глухой голос, говорил он спокойно, видно, охотничий азарт никак не задевал его. И все же, когда он возвращался с пойманным соколом на одной руке и с висевшим головой вниз мертвым селезнем в другой, на его суровом лице появилось некое подобие улыбки:

– Клянусь памятью предков, я тебе несказанно угодил, княжна, подарив такого отменного охотничьего ястреба.

– Ах, еще как угодил, Гуннар, как угодил!

Она приняла у Гуннара ястреба с улыбкой, любуясь птицей. Суровый Гуннар тоже засиял, видя ее радость.

Еще один из спутников княжны поспешил приблизиться. Был он в запашной полосатой одежде иноземного фасона, из-под высокой парчовой шапки на спину длинными спиралями падали завитые черные волосы. Видя, как красавица княжна благодарит варяга за птицу, он недовольно дернул удила, заставив своего горячего каурого едва ли не вздыбиться.

– У вас всегда есть доброе слово для Гуннара, Светорада. И вы словно уже забыли, как я угодил вам, приведя из степи эту белогривую кобылицу, на которой вы летаете, точно сами стали соколом.

– Разве я мало добрых слов сказала вам за этот подарок, благородный Овадия? – чуть склонив головку набок, лукаво прищурилась княжна. – Но и Гуннару следует отдать должное за его ястреба. Он сам поймал его, приручил и выпестовал для охоты. Так, Гуннар?

Великан Гуннар лишь исподлобья глянул на горячившегося иноземца.

– Этим хазарам только одного и надо – чтобы их без конца хвалили, будто однажды сказанного мало.

– Похвалы всегда приятны, – с заметным иноземным выговором молвил третий спутник княжны, по виду византиец, в наброшенной на плечи красиво заколотой золочеными пряжками хламиде. – Но вижу и без похвал, насколько я угодил княжне, одарив ее этим малиновым бархатом. Вы в нем просто цесаревна!

Девушка по очереди взглянула на каждого и звонко рассмеялась.

– Вы бываете такими забавными, клянусь Живиной благодатью! Но я хочу, чтобы вы знали: я умею ценить тех, кто делает мне добро, и в сердце моем всегда много места для благодарности.

Она вскочила в седло и вновь с улыбкой посмотрела на них. И у мужчин невольно перехватило дыхание от ее красоты.

Не будь дочь Смоленского князя такой нарядной, знатной и родовитой, она все равно обращала бы на себя внимание необычайной привлекательностью. От своего отца викинга Светорада унаследовала точеную правильность черт и яркую светлость пышных золотых волос, а от матери славянки – некую яблочную мягкую прелесть. Румяное, как наливное яблочко, личико княжны было нежно округлым, с изящно очерченным подбородком и сочным, как спелая ягода, ртом. Светло-карие глаза Светорады – огромные, мерцающие золотистыми искорками, с длинными черными ресницами, казались особенно выразительными в сочетании с обрамлявшими лицо светлыми кудрями.

Глядеть бы на нее не наглядеться – изящную, юную, излучающую радость. Но сопровождавшие княжну мужчины желали не только любоваться ею. Они хотели получить ее всю, с ее яркой красотой, богатым приданым и родством с могущественным Смоленским князем. Поэтому, подчиняясь прихоти своенравной Светорады, и гоняли они с утра коней по болотистым лугам, охотились с ястребом, только бы находиться рядом, добиться ее расположения, чтобы она намекнула отцу, кто ей более приятен. Ибо Эгиль Золото уже дал понять, что затрудняется выбрать более достойного жениха и предоставляет выбор самой Светораде.

К княжне не спеша приблизился пожилой охранник, принял с ее руки ястреба. Он, как и молодой отрок слуга Пушта, не состоял в женихах, привык к княжне с ее малых лет и сейчас видел в ней не объект любования, а обычную своенравную хозяйку, которой нет дела до того, что его старые косточки гудят после этих блуканий по болотам.

– Домой вертаемся, княжна, али как? Даже ястреб ваш утомился, на дичь и не поглядывает.

И действительно, ястреба уже не привлекла пролетевшая мимо очередная стая птиц, он взъерошил перья, нахохлился. Княжна поглядела на птицу с сожалением и передала охраннику.

– Вот что, Щербина, езжайте-ка вы с Пуштой назад, а мне охота еще проехаться. Да не хмурься, отец не станет серчать. Князь сам понимает, каково это проехаться в такой погожий день на добром коне, да еще под охраной столь достойных витязей.

И она, по-особому улыбнувшись каждому: варягу, хазарину и греку, – пустила свою лошадку вскачь.

Старый Щербина только покачал головой, глядя вслед княжне.

– Заморочит она им голову, всем троим. Мы ведь уже такое видывали, не так ли, Пушта?

Но отрок, не очень-то довольный предстоящим возвращением в дымный город, только хмыкнул, перекинув через плечо связку убитых птиц.

– Ну и пусть заморочит. Этим или другим. Никому от того горя не будет, а только удовольствие. Одно ведь слово – Светорада!

Он не расслышал, как Щербина пробурчал негромко:

– Вертихвостка. Ей бы только мужикам голову морочить.

А княжна, погоняя лошадь, неслась, привстав на стременах. Ее светлые, золотящиеся на солнце волосы красиво развевались по ветру, удерживаемые только серебряным обручем, за плечами, как крылья птицы, разлетался малиновый плащ. От скачки он сбился в сторону, открыв белое платье княжны, яркие узорчатые сапожки. Легко перескочив через заводь в низине, девушка направила лошадь туда, где на проложенной через болота насыпи проходила добротная дорога. Тут она, наконец, натянула поводья, сдерживая бег.

Первым княжну догнал хазарин Овадия, загарцевал рядом на кауром, забряцал роскошными удилами из золоченых блях.

– Вам бы, луноликая Светорада, изведать, каково это скакать по бескрайнему степному простору, когда впереди только ширь да небо.

Его смуглое круглое лицо с полоской тонких усиков дышало воодушевлением, черные чуть раскосые глаза сверкали. Но он перестал улыбаться, когда их почти сразу же нагнал этот надушенный византиец, поехал спокойно рядом, оправляя полы сбившейся бархатной хламиды.

– Княжна любит быстрых коней. Но, чтобы узнать, как по-настоящему горячит кровь скачка, ей бы следовало взглянуть на бега, которые устраиваются на ипподроме в богохранимом Константинополе.

«И откуда у него столько прыти, у старого? – сердито думал Овадия, недовольный тем, что грек так скоро присоединился к ним с княжной. – Вон варяг, и тот отстал».

Но тут сама Светорада оглянулась на Гуннара, нагонявшего их на тяжелом длинногривом жеребце.

– Ты здесь? Хорошо. Мне спокойнее, когда ты рядом.

С варягом княжна держалась проще, чем с иноземными гостями. Гуннара Карисона по прозвищу Хмурый она знала с детства, он был сыном погибшего друга ее отца, и Эгиль воспитал Гуннара при себе, сделал одним из воевод, доверив охрану единственной любимой дочери. Вот если бы только… Да, княжне рассказывали, что, когда она родилась, ее отец Эгиль, охмелев на пиру, пообещал отцу Гуннара, Кари Неспокойному, что дети их со временем поженятся. Но Кари Неспокойный давно сгинул, сын вырос во всем зависимым от Смоленского князя, и уже мало кто осмеливался вспомнить о той давней договоренности. Ведь во время уговора Эгиль и отец Гуннара были во всем равны, а ныне Эгиль стал могущественным князем. Не вспоминать же теперь о некогда данном во хмелю обещании? Но если бы о нем забыл и сам Гуннар… Ему было одиннадцать, когда их родители ударили по рукам. Может, он и забыл бы о том событии, не будь Светорада такой красавицей.

Сама княжна, держась с Гуннаром приветливо, ни разу не дала понять, что хочет видеть в нем суженого. Гуннар считался видным мужчиной – богатырского сложения, огромного роста, статью настоящий викинг, да и в крупных чертах его лица не было ничего отталкивающего. Но вот только этот отпечаток вечного недовольства на лице, отчего дружинники и варяги из отрядов под Гнездово и дали ему прозвище Хмурый… Глубоко посаженные голубые глаза Гуннара и впрямь слишком редко зажигались теплым светом, а жесткий рот обычно был плотно сжат. И только Светораде, порой ребячливо задевающей сурового варяга, удавалось добиться от него скупой улыбки.

Вот так произошло и сейчас, когда Светорада, словно забыв о высокородных женихах, окликнула его, Гуннара. И что-то промелькнуло в его светло-голубых холодных глазах – легкое, радостное. Однако приветливое обращение княжны с варягом не пришлось по душе женихам. Как по команде, они недовольно оглянулись на варяга, но смолчали. А Светорада, будто желая загладить свое невнимание, тут же что-то защебетала, вовлекая в разговор и горячего хазарина, и степенного грека.

Хазарский царевич Овадия держался с княжной уверенно и непринужденно. Он был молод, очень богат и уже не первый раз приезжал в Смоленск, как по делам своего могущественного отца, так и по делам торговым. Этой весной у него была одна цель – сватовство. И чем он плох для княжны? Хорошего рода, четырнадцать кочующих хазарских родов находятся под его рукой. Да и не дурен собой. Любит нарядную яркую одежду, щедр, весел, его шутки часто смешат княжну. Правда, Светорада как-то заметила, что страсть Овадии к еде вскоре сделает его похожим на толстого евнуха, но ханский сын не счел это выражением неудовольствия. Он немного полноват, да, однако резв и силен, и начавший выпирать над вышитым поясом живот отнюдь не мешал ему лихо схлестываться в стычках и ловко разить врага саблей. И уж, конечно, он предпочтительнее для Светорады, чем этот уже не первой молодости грек Ипатий.

Византийцу Ипатию уже минуло сорок зим, но, в отличие от полного хазарина, он был худощав и подвижен, с тонкими чертами лица. В его мелко вьющихся черных волосах только начала пробиваться первая седина, карие глаза светились умом, густые брови слегка срастались на переносице. К тому же Ипатий умел держаться с таким достоинством, что смоленские молодицы и девки просто ахали восхищенно и стремились обратить на себя внимание именитого византийца – такого важного, вежливого, всегда нарядного и ухоженного. Правда, он почти не замечал заигрывания смоленских красавиц, зато от Светорады не мог отвести глаз. С княжной Ипатий всегда был предупредителен и любезен. Он умел красиво польстить, увлечь интересной речью, живыми рассказами, не скупился на подношения. Был он вельможей из известной в Царьграде семьи, имел придворное звание спфария, занимался связями с Русью и уже не однажды путешествовал по Днепру, как по делам службы, так и умножая свое состояние благодаря умелому торгу. Правда, в последнее время спфарий Ипатий уж больно зачастил в Смоленск, а этой весной неожиданно попросил Эгиля Золото отдать ему в жены Светораду. Князь не спешил с ответом, но Ипатий надеялся и ждал. Известно, как благожелательно относятся женщины русов к браку с культурными и богатыми византийцами, как хотят устроить свою жизнь с ними в Византии, осчастливить близких родством с гостями из могущественной державы. К тому же Ипатий сознавал, что даже обещанный ему пост катепана, правителя Херсонеса, не принесет ему радости, если рядом с ним не будет этого беспокойного и прекрасного существа – русской княжны.

Между тем Светорада со спутниками подъехали к тянувшемуся вдоль дороги большому селению. Там, невдалеке от длинной вереницы изб с дерновыми кровлями, где высилось резное изваяние Даждьбога – подателя плодородия и обильного урожая, собралась толпа поселян. Увидев приближающихся всадников, все повернулись. Кто-то воскликнул:

– Да это ведь княжна Смоленская Светорада! Пожелай нам удачи и богатства в этот солнцеворот,[27] красавица!

В окрестных землях кривичей давно сложилось поверье, что встреча с прекрасной княжной, носящей столь звучное имя, сулит удачу. Встретить ее считалось хорошим предзнаменованием, ибо все верили, что лучезарная дочь князя облагодетельствована богами и щедро несет свой дар людям. Светорада не заставила себя дважды просить, улыбнулась приветливо, помахала рукой, звеня браслетами, справилась о весеннем севе. Один поселянин указал ей в сторону, где на крутом холме стоял под березой длиннобородый волхв в белой одежде и, подняв руки, что-то бормотал, глядя на трепещущую на легком ветерке березовую листву.

– Волхва вызвали, – пояснила спутникам Светорада. – Недешево это обойдется селению. Вон сколько подношений приготовили.

Собравшиеся поселяне были не с пустыми руками: пришли с корзинами, где лежали бережно переложенные соломой яйца или белые куски сыра, одни держали домотканое полотно, другие прижимали к себе кур или уток, а какая-то пара принесла крохотного, видимо из недавнего окота, ягненка.

– Это все дары служителю, – сказала княжна. – Люди не всегда к ведунам обращаются, ценя их посвященное служению богам время. Однако, если вызвали ведуна, нельзя отпустить его с пустыми руками. Но главное, чтобы предрек доброе.

– А отчего это ваш жрец так пялится на березу? – заинтересовался грек Ипатий.

– Ясно отчего. Весна в этом году припозднилась, а теперь наступает так быстро, что люди волнуются – успеют ли с севом? Вот и кликнули волхва, чтобы тот определил по примете: если сможет он смотреть на солнце сквозь крону березы не щурясь, то продолжать сев бесполезно. Если же листва не больше дирхема агрянского[28] и солнце легко пробивается сквозь нее, то день-два еще можно сеять.

Царевич Овадия негромко хмыкнул.

– А разве селяне сами не смогут определить такое, без богослужителя?

– Так ведь покон же, древний обычай… – начала было княжна, но закусила губу, стараясь не засмеяться. А как увидела веселые искорки в глазах молодого хазарина, не удержалась, захохотала звонко, а за ней и Овадия, и даже выдержанный грек зашелся негромким мелким смехом. Только угрюмый Гуннар смолчал. Он вырос в смоленском краю и не понимал, как можно высмеивать старые обычаи.

Неподалеку от селения на ниве трудились поселяне. Княжна Светорада, заслонясь рукой от солнца, с удовольствием смотрела на них. Ей было любо видеть, как важно шествуют впряженные в ярмо волы, как отпадают от лемеха ломти рыхлой жирной земли. В полосу садятся грачи, тычутся носом и тут же взлетают, когда сеятели подходят ближе. Мужики в легких зипунах машут рукой из стороны в сторону, засевая полосу. Шаг, второй – и золотой дождь летит из горсти. Зерна падают в свежую землю, а сеятель бормочет про себя заклинание, положенное для благого произрастания семян.

– Ну что, едем? – спросил нетерпеливо Овадия, для которого не было ничего интересного в работе этих людей.

В селении шла своя жизнь. Мужики разогревали пахучую смолу, смолили рассохшиеся за долгую зиму лодки, плотничали, стучали молотками; старик, сидя на завалинке полуземлянки, плел веревку; в стороне молодая селянка проветривала одежду, достав ее из ларей и развешивая на припеке.

На грядках подле избенок бабы засевали огороды. Проследив за их движениями, Ипатий спросил:

– Отчего женщины на грядках все время плюются?

Девушка так и зашлась от смеха.

– Да не плюются они! Вот наберет хозяйка в рот заранее замоченных семян капусты или брюквы и фыркнет что есть силы. Семена ровно разлетаются по грядке.

– Откуда вы все это знаете, княжна? – удивился Ипатий. – Вы ведь в тереме выросли, в тепле да безмятежности. Откуда же эти познания в грязном деле смердов?

Глаза Светорады неожиданно стали серьезными.

– Это моя земля. Я все здесь люблю, все мне интересно.

– Но ведь вы однажды уедете? – пытливо спросил грек. – Удел дочерей улетать из родного крова, обживать новый дом.

И, словно облачко грусти легло на личико Светорады, она отвела рукой вьющуюся на ветру прядь волос.

– Это останется со мной навсегда. Как счастье, которое никогда не забудешь.

Но в следующий миг она уже опять улыбнулась:

– Поехали!

И – с места в галоп. Ветер, солнце, звонкий девичий смех, летящие по ветру волосы…

Но вскоре открытые места сменились густым ельником. Высокие мохнато-зеленые красавицы ели хранили в своей чаще полумрак, и весна здесь напоминала о себе лишь звонким перещелкиванием птиц в ветвях, да голубеющими у дороги свежими звездочками подснежников.

На развилке дорог стоял деревянный идол Белеса, покровителя путешествующих. Подле этого изваяния всадники заметили склонившуюся странную фигуру, услышали монотонное бормотание. При их приближении молящаяся фигура встрепенулась. Овадия даже за охранительный амулет схватился от неожиданности. Перед ними стояла странная женщина с всклокоченными седыми волосами и изуродованными губами, обнажавшими в жутком оскале длинные желтые зубы. Когда женщина поднялась, от нее повеяло чем-то звериным, так что даже лошади испуганно шарахнулись, и всадникам пришлось натянуть поводья.

Одна княжна не проявила беспокойства.

– Доброго дня тебе, кликуша! Опять жалуешься Велесу на свои обиды?

Но старуха не отозвалась на милую улыбку Светорады. Наоборот, чело ее пошло морщинами, лицо исказилось.

– Что, еще не настигла тебя твоя Недоля,[29] княжна? Но вода в реке течет быстро, весна и лето волокут за собой осень… А эти трое? Они как камни на тропе твоей судьбы. Но ты наступишь на каждого из них и пойдешь дальше. Я знаю, я вижу… Да и сокол уже слетел с помоста, а стрелок лук натягивает.

Светорада удивленно смотрела на нее, но тут девушку загородил конем Гуннар:

– А ну вон пошла, ведьма! Уйди во мрак леса, откуда явилась!

И даже плеткой замахнулся. Но кликуша не стала ждать удара, убежала прочь, пронзительно вереща, исчезла в зарослях, только еловые лапы закачались.

– Да кто же это, во имя пресвятой Богородицы? – невольно перекрестился Ипатий.

Ответил Гуннар: так, одна одержимая бесами. Она давно мутит народ, а пуще всего клянет служителей Перуна, за то, что их бог, по преданию, победил Змея-Велеса, которому она служит. Волхвы-перунники обещали награду тому, кто поймает эту бесноватую, да только мало кто хочет руки марать.

– Хватит, Гуннар, – остановила варяга Светорада. – Кликуша не всегда дурное пророчит. Моей матери она, наоборот, предсказала долгую жизнь и славный удел для детей. А то, что несла сегодня невесть что… Может, голодна, может, селяне обидели убогую, прогнали без подаяния. Вот и злобствует.

Дальше ехали молча. Но налетел теплый ветерок, колыхнулись еловые ветви, стали перекликаться синицы – и вновь пахнуло весной. О дурном думать не хотелось. Все развеялось, как наваждение.

– Мы возвращаемся? – спросила то ли себя, то ли спутников Светорада и натянула поводья. Оглядев освещенные солнцем верхушки елей и глубоко вдохнув пропахший нагретой хвоей воздух, она вдруг предложила: – День еще долгий. Не повернуть ли нам коней и не проехаться ли к волокам? Там сейчас такое оживление, столько людей движется к рекам, перетягивая ладьи, столько новостей можно узнать, со столькими словом перемолвиться! Ну, едем же, Гуннар!

Она обратилась именно к варягу, так как он лучше знал местность и мог провести их. Однако хмурый варяг только покачал головой.

– Нет!

Ответил резко и непреклонно, но княжна стала настаивать, даже не приказывать, а молить. Царевича Овадию это возмутило:

– Кто здесь все решает, княжна или наемник ее отца?

Гуннар словно не расслышал.

– Мы не поедем.

– Но, Гуннар! – заискивающе улыбнулась Светорада. – У нас ведь быстрые кони, мы домчимся туда еще засветло. А там попросим кого-нибудь из плывущих в Смоленск доставить весть о том, что я осталась переночевать у волочан.

– Нет. Эгиль не приказывал.

Гуннара неожиданно поддержал Ипатий. Рассудительный грек пояснил княжне, что к волокам они едва ли успеют до темноты, к тому же в княжеском тереме может подняться переполох из-за ее долгого отсутствия. И пусть Эгиль Смоленский навел порядок в землях кривичей, однако на волоках не все спокойно: там и ушкуйники новгородские иногда нападают на купцов, да и другой лихой люд пошаливает.

Но Светораду неожиданно поддержал Овадия.

– Воля княжны превыше всего! И если кто-то страшится охранять дочь Эгиля в поездке, то я готов сопровождать ее и защищать даже ценой собственной крови!

– Тогда начинай прямо сейчас же, хазарин, – молвил Гуннар и достал меч из висевших на спине ножен.

Не сводя с Овадии пристального взгляда, он молча положил клинок поперек лошадиной холки, двигаясь при этом нарочито медленно, однако его движения ясно указывали на то, что он не замешкается, если хазарин схватится за саблю.

Грек Ипатий промолчал, наблюдая за ними почти с удовольствием. Но тут Светорада дала шпоры своей лошади, и не успел Овадия положить руку на рукоять сабли, как она уже оказалась между ним и варягом.

– Довольно! Клянусь милостями Лады,[30] я не хочу ссоры меж вами. Я готова вернуться в Смоленск. Наверное, – вздохнула она, – Гуннар прав. Отец всегда говорил, что он мудр и на него можно положиться.

Вроде бы княжна передала чужие слова, но на душе у варяга потеплело. Следуя за поникшей Светорадой, он не переставал думать о том, как бы вернуть ей веселое настроение.

– Рада, – окликнул он ее уменьшительным именем, каким называли княжну домашние, – Рада пресветлая, не кручинься, что не по твоей воле вышло. Если захочешь, мы выедем к водам Днепра, тут недалече. По реке идут струги и насады, ты сможешь окликнуть гребцов с берега, а там, если желаешь, и новости узнать.

Княжна оглянулась, и Гуннар с замиранием сердца заметил, что ее лицо осветилось улыбкой. И такой красивой она ему показалась! Среди темной хвои еще ярче золотились ее пышные, слегка растрепавшиеся волосы, свободными волнами ниспадавшие на малиновый бархат. Их удерживал нарядный, прошитый жемчугом обруч, и под ним темные брови княжны смотрелись особенно красиво. А как сверкали в улыбке белые зубки княжны, как ало горели уста.

– Выведешь к Днепру, Гуннар, я отцу тебя расхвалю, – лукаво глянула из-под длинных ресниц Светорада.

Ближе к реке ели стояли плотной стеной. Но прямо над водой по обрывистому берегу вела хорошо проторенная тропа, достаточно широкая, чтобы всадники могли продвигаться гуськом. Впереди ехала княжна, и ее заметили на первом же корабле, возникшем из-за поворота Днепра. Гребцы загалдели, указывая на всадницу, подобную яркому видению на фоне темной стены деревьев, окликнули, желая доброго дня. Она же помахала им рукой, спросила, откуда они плывут. Днепр в этом месте еще не набрал своей мощи, переговариваться с проплывавшими было нетрудно, вот ей и отвечали, не переставая грести: мол, возвращаемся с торгов в Новгород. А были у самого Корсуня[31] иноземного, пушнину возили, мед да янтарь и теперь плывем Днепром-Славутичем назад, хотим к волокам успеть до наступления ночи.

– Не успеют, – уверенно сказал Ипатий, ехавший сразу за княжной. – Я ходил в Новоград, помню этот путь. Да и солнце уже склоняется к западу, так что пусть поторопятся, если не хотят увязнуть в болотистых низинах у волоков.

И крикнул корабелам что-то по-гречески. На корабле засуетились, потом ответили на том же языке. Светорада оглянулась.

– То, что ты сказал, я поняла: о дромонах[32] из Царьграда спрашивал. А вот что ответили?

– Ты и впрямь уже неплохо знаешь греческий, княжна. А не поняла потому, что исковеркали стройную византийскую речь корабельщики. Но вроде поведали, что, когда они отбыли, быстроходные дромоны из Константинополя еще не достигли Херсонеса.

– Ох, и загостился же ты у нас, спфарий, – на довольно неплохом греческом ответила княжна и укоризненно покачала головой. – Небось, дела важные на полуденные[33] берега уже кличут?

– Верно говоришь, княжна, но только от тебя это зависит, сколько я еще пробуду в Смоленске.

Взгляд Светорады через плечо мог означать все, что угодно – и обещание, и иронию. Но это было как раз в ее манере – озадачивать поклонников.

Вскоре впереди, на подступах к Смоленску, стали появляться срубы сторожевых вышек. Службу здесь несли воины князя, следившие за порядком на этом участке реки. Ну, а там где дружинники, уже не боязно селиться и простому люду. По пути им то и дело попадались хижины рыбаков, у берегов покачивались их лодочки, на причалах у реки сидели ребятишки с удочками.

Подъезжая к бревенчатой вышке, Светорада вновь придержала лошадь, оглядываясь на реку. Там, за поворотом Днепра, явственно раздавались звуки била, слышался скрип уключин. Привстав на стременах, девушка вглядывалась, пока не воскликнула:

– Оглянись-ка, Гуннар. Никак варяги плывут.

Она не ошиблась. На водах Днепра показался быстроходный варяжский корабль – драккар. Развевался на легком ветру полосатый парус, вспенивали воду гребцы – по двенадцать весел на каждом борту, а на переднем высоком штевне красовалась выкрашенная в красный цвет оскаленная резная голова с выточенными острыми, как у волка, ушами.

Гуннар поначалу только взглянул. Драккар под полосатым парусом на Днепре не диво: под самим Смоленском в Гнездово живет немало его соотечественников, да и нынешней весной достаточно новых варягов прибыло с Севера. Но уже в следующий момент Гуннар резко натянул поводья – глаза его неожиданно расширились.

– «Красный Волк»!.. – почти выдохнул он и машинально схватился за амулет бога Тора[34] на груди.

Вот уже шестнадцать лет Гуннар жил в Смоленске, но не забыл лучший корабль своего отца Кари Неспокойного. Кари только два лета прослужил ярлом у князя Эгиля, а потом его настигла стрела ушкуйника на волоках. Убийца не осмелился выйти с мечом на Кари, а пронзил его стрелой навылет, спрятавшись среди зарослей. Верные хирдманны[35] Кари, после того как Эгиль отомстил за их предводителя, пожелали вернуться на родину. Гуннару тогда было тринадцать, и по обычаю северян он уже год как был отдан Эгилю на воспитание. Потому-то хирдманны и уплыли без него, хотя и обещали однажды вернуться. И вот… Хмурый варяг не ошибся – он узнал корабль отца!

Гуннар ударил своего медлительного коня пятками и, обогнав Светораду и гостей, подъехал к вышке над рекой, велев дозорным подать знак драккару пришвартоваться. Стражи повиновались, узнав воспитанника князя, загудели в рог. Гуннар же, спешившись, вышел на бревенчатый причал, спокойный и невозмутимый, исподлобья наблюдая, как замерли с одной стороны драккара весла, как «Красный Волк» разворачивается носом к берегу, а гребцы о чем-то переговариваются, поглядывая из-за развешенных по бортам щитов.

Гуннар не сводил с них глаз, и только чуть участившееся дыхание выдавало его волнение.

– Причаливайте! Я давно вас жду и хочу узнать вести из Раудхольма.

Он только мельком оглянулся на остановившихся позади Светораду и спутников, но сейчас у него не было сил даже что-то объяснить им. «Красный Волк» вернулся в Гардар![36] Для Гуннара Хмурого это могло быть только добрым знаком. Прищурившись, он теперь хорошо различал лица варягов, даже стал узнавать некоторых прежних хирдманнов отца. Вот старый кормчий Хравн Торчащая Борода, вот украшенный шрамами Бьорн, рыжий Ульв Щеголь в яркой рубахе с вышивкой… Были и другие, кого он узнал, но были и новые, незнакомые ему лица.

– Не Гуннар ли Карисон вышел нам навстречу? – прозвучал от рулевого весла драккара голос кормчего Хравна Торчащей Бороды. – Тогда скажу: сами боги послали нам удачу. Ибо мы прибыли за тобой!

Светорада, спешившись, тоже прошла на причал и тронула Гуннара за рукав.

– Ты хоть не собираешься покинуть нас, Гуннар?

Он чуть повернулся, внимательно поглядев на княжну. Сам-то он еще не ощутил полного значения слов: «Мы прибыли за тобой», а вот эта девушка сразу поняла.

– А ты бы не желала моего отъезда, Рада? – спросил негромко.

– Конечно, нет, – ответила девушка, отводя взгляд. – Мы выросли вместе, ты мне как брат. Но я понимаю – удел орла улетать. И ты уже готов к полету.


Эх, не таких слов ждал от красавицы княжны Гуннар, но сейчас должен был довольствоваться и этим. К тому же драккар уже причаливал, и ему пришлось выйти на пристань навстречу викингам. Все, конечно, не могли сойти на берег, не получив предварительно разрешения у служилых витязей местного князя, большинство викингов ожидали на драккаре, поглядывая из-за щитов, как их кормчий и рыжий Ульв приветственно хлопают по плечам высокого светловолосого воина на пристани.

– Я сразу узнал тебя, сын Кари Неспокойного! – весело воскликнул Хравн Торчащая Борода. – Ты так похож на отца… В тебе сразу видна кровь светловолосых людей из Раудхольма – и это так же верно, как то, что я лучший кормчий во всем Согне[37] и его фьордах!

А рыжий Ульв уже разглядывал стоявшую за Гуннаром Светораду.

– Клянусь молотом бога Тора, неужто это и есть та липа ожерелий,[38] которую когда-то просватал за тебя Кари Неспокойный на хмельной пирушке? Хотя тогда она была еще совсем дитя и, помнится, ее дед кривич дал ей местное, но очень красивое имя.

– Лисглада, – с готовностью подсказала княжна. Дочь викинга, она прекрасно знала язык скандинавов.

По лицу Гуннара прошла тень.

– А ты хорошо помнишь о том их уговоре, Ульв Щеголь?

– А что, есть такие, кто позабыл? Что ж, тогда, похоже, мы прибыли не зря, и нам придется звоном стали помочь исполниться воле покойного Кари!

Светорада при этих словах перестала улыбаться и отошла. Ожидавшие в стороне Овадия и Ипатий принялись расспрашивать ее, отчего Гуннар решил их задержать, когда они уже на подступах к Смоленску. Овадия даже потребовал ехать дальше без варяга, но княжна попросила подождать. Лицо ее было взволнованным и на нем ясно читалось любопытство.

Тем временем старый Хравн отвел Гуннара в сторону.

– Мы прибыли за тобой, сын Кари Неспокойного. Хотя, сдается мне, ты настолько же спокоен, насколько вспыльчив и легок на подъем был твой отец.

Гуннар смолчал. Он считал ниже своего достоинства торопить там, где ему и так все пояснят. И Хравн заговорил:

– Нас послала твоя мать Торунн. Она ждет тебя, ибо в усадьбе Раудхольм нужен хозяин.

Если Гуннара и взволновала эта весть, то он не подал вида. Поправив рукоять меча в ножнах, и не глядя на Хравна, он негромко заметил, что долго же его мать не вспоминала, что у нее есть сын.

– Ты не должен осуждать ее, Гуннар, – негромко заметил Хравн. – Вспомни, твой отец был словно ветер: нигде не мог долго оставаться на месте. Торунн женщина из хорошего рода, но Кари похитил ее и, заключив с ней неполный брак,[39] уплыл за море.

Сколько раз он потом возвращался в Раудхольм и снова уплывал, а их союз оставался неполным, даже после того как Торунн родила тебя. У Кари для нее все не хватало времени, и она жила в усадьбе, по сути, наложницей, а всем заправлял младший брат Кари Асгрим. И так уж вышло, что, когда Асгрим овдовел и у него осталась только одна дочь Бера, он взял новой женой Торунн, которая к тому времени уже разуверилась стать законной женой твоего отца.

– Ты думаешь, я все это забыл? – не повышая тона, но с заметными гневными интонациями сказал Гуннар. – Нет, я помню, как кричал и сердился мой отец, когда, вернувшись из похода, застал Торунн брюхатой от собственного брата Асгрима!

– Это было давно, и не тебе их судить, Гуннар. Тогда Кари увез тебя в Гардар и Торунн не имела никаких вестей. Она родила Асгриму еще трех сыновей, но, видимо, именно тебе было спрядено богинями судьбы норнами стать хозяином в Раудхольме.

Гуннар ничего не ответил, но оглянулся на стоявшую в стороне Светораду. Увидел, как она что-то говорит своим спутникам и смеется. Сердце Гуннара гулко ударило в груди. Раудхольм – Рыжий Холм, так называлась эта большая усадьба на берегу фьорда. Она была настолько велика, что ее хозяин по праву мог именоваться хевдингом – правителем области, иметь в подчинении много людей, вести торговлю, вершить суд и расправу. По сути, считаться почти князем. Особенно если он богат и ему сопутствует удача. На службе у Эгиля Гуннар достаточно разбогател, а удача… Если его женой станет дочь могущественного конунга из Гардара, то не сможет ли он сам стать конунгом?

– Что случилось в Раудхольме, раз Торунн послала за мной? – спросил он, не повышая голоса.

– В начале прошлой зимы на берегах фьорда была эпидемия гнилой болезни.[40] От нее умер Асгрим, умерли и все трое его сыновей. Усадьба осталась без хозяина, и Торунн правила сама. Но тут Бера, дочка Асгрима, к тому времени уже вышедшая замуж за соседнего бондера,[41] неожиданно предъявила права на усадьбу отца. Они с мужем решили, что пришла пора взять правление в Раудхольме в свои руки. Дело едва не дошло до вооруженного столкновения, ибо Торунн не из тех, кто легко отдает нажитое. Однако в ту пору был созван тинг,[42] на котором рассмотрели и вопрос о наследстве твоего отца. Было принято такое решение: если в Раудхольм до следующего праздника Йоля[43] не явится сын старшего из братьев, то есть ты, усадьба и все прилегающие к ней земли перейдут к Бере и ее мужу. Так что тебе решать…

– Сейчас вы продолжите свой путь к Смоленску, – прервал Хравна Гуннар, с неожиданной силой сжав локоть кормчему. – Там вы станете среди судов в гавани и будете ждать моего решения. Я же… – Он оглянулся на Светораду. – Пока мне следует проводить княжну и гостей. А потом я переговорю с князем Эгилем Золото!

Последние слова он почти выкрикнул, так что Светорада и ее спутники оглянулись, дивясь, отчего это так шумит обычно сдержанный варяг. А он уже шел к ним.

– Едем, княжна. Едем немедленно! И даже если все лешие и водяные сойдутся на нашем пути, они не помешают мне увидеться с князем до наступления сумерек и потребовать от него того, что я должен получить по праву!

Он почти вскинул Светораду в седло, но на какой-то миг задержался, пристально поглядев на нее. Княжна, несколько озадаченная, тоже не могла отвести от Гуннара глаз. Она видела, как непривычно ярко блестят глаза варяга, как странно изменилось его лицо, как растянулись в улыбке губы, обнажив крупные зубы… С неожиданным удивлением княжна вдруг поняла, что видит улыбку Гуннара едва ли не впервые в жизни. И отчего-то ей стало не по себе, ибо в этой улыбке было что-то смутно напомнившее ей оскал зверя…

К Смоленску они подъезжали, когда закат уже окрасил небо багряными красками. Алым отблеском светилась река, золотисто-рыжими казались ели на ее берегах. У причалов рядами стояли многочисленные струги с резными головами диковинных зверей на высоких штевнях. Кораблей было множество, разной величины и постройки; они были пришвартованы не только у города, но и вдоль берега реки. Весной начиналось время судоходства, корабелы спешили в путь, купцы готовили суда, и над низинными ремесленными посадами стлался дым от котлов смолильщиков, стучали топоры, разлеталась светлая стружка.

В нижнем посаде у реки и вечером не стихала кипучая жизнь. Сновали носильщики, по рядам лоточников важно прохаживались торговые гости, оглядывая товар. По сходням на пристани тащили пузатые мешки, тянули за рога жалобно блеявших баранов, катили бочонки. Светорада хотела было задержаться здесь, однако Гуннар торопил и был так настойчив, что она не решилась перечить ему.

В вечернем воздухе над городом носился дымок от многочисленных бань, затопленных смолянами после трудового дня. Мощенные деревянными плахами улочки плавно поднимались вверх, вдоль заборов усадеб то там, то тут росли ряды стройных березок – для красоты. Только перед самим кремлевским детинцем было открытое пространство, чтобы с заборолов[44] можно было увидеть подъезжающих.

Миновав крутой подъем к детинцу, княжна со спутниками въехали под мощной башней в ворота. Подковы лошадей гулко простучали по бревнам прохода, а затем процокали по мощенному плитами двору внутренней крепости. Здесь располагались дружинные избы и хозяйственные постройки, а вперед уходил прямой как стрела проезд, вдоль которого росли старые высокие ели, стоявшие здесь еще со времен основания города, и они красиво тянулись ввысь, придавая даже скученным постройкам детинца своеобразную красоту. За ними уже виднелся терем князя.

У теремного крыльца Светорада, не дожидаясь дежурного гридня,[45] легко соскочила с лошади.

– Гуннар, подожди!

Но всегда предупредительный варяг только глянул через плечо.

– В другое время, княжна. Сейчас мне надо видеть Эгиля.

Не только Светораде, но и ее спутникам было ясно, что Гуннар на что-то решился. И они догадывались, о чем тот поведет речь. Служилый воевода князя, теперь, когда прибыли его люди с Севера, вмиг мог стать влиятельным ярлом и не преминет напомнить об уговоре князя с Кари. Потому и хазарский царевич, и именитый грек поспешили за варягом.

В тереме Эгиля гридница начиналась прямо от широкого входа. Она уходила вперед, а вверху, под двускатной крышей, на тяжелых цепях висели кованые круги, в которых горели расположенные по окружности светильники, озаряя это богатое обширное помещение. Гридница была такой широкой, что вдоль нее, поддерживая кровлю, стояли два ряда деревянных столбов, густо выкрашенных охрой и покрытых резными узорами в виде трав и цветов. Причем резьба была так богато украшена позолотой, что сияла и при вечернем освещении. Именно поэтому она носила название Золотой Гридницы князя Эгиля.

Сам князь восседал на небольшом возвышении в конце залы, там, где на торцевой стене висел привезенный из Византии яркий ковер, изображавший глазастое солнце с расходящимися лучами. Князь расположился в резном кресле, подле него на легком кожаном стуле сидел худой длинноволосый юноша, а рядом стоял крепкий чернобородый купец в бобровой шапке и в крытом богатым сукном охабене.[46] Похоже, все трое были заняты важной беседой, купец что-то негромко говорил, даже руками разводил, поясняя, князь Эгиль иногда кивал согласно, юноша же только слушал, хотя князь и поглядывал на него, словно ожидая совета.

Тяжелые шаги Гуннара отвлекли всех троих от беседы. Эгиль поднял голову и внимательно взглянул сначала на него, а потом и на спешивших следом женихов Светорады. У князя было худощавое лицо, аккуратно подстриженная борода и зачесанные на прямой пробор волосы – светло-золотистого цвета, так что седина была почти не заметна. Да и вообще Эгиль казался моложе своих лет, только, пожалуй, выражение лица выдавало его возраст. И еще одна деталь: на лбу Эгиля был старый белесый шрам, пересекавший золотистую бровь и слегка задевавший веко, так, что левый глаз Эгиля был немного прикрыт. Это был князь-воин, но прежде всего – князь.

Сейчас он откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на прибывших. Более пристально взглянул на Гуннара, потом перевел взгляд на застывших в напряжении хазарина и грека. И только потом обратился к подошедшей дочери:

– Ты долго охотилась сегодня, княжна. Матери пришлось отдавать распоряжения без помощницы, она недовольна. Иди, отчитайся перед ней.

Светорада поклонилась и, поднявшись на подиум, вышла в боковую дверь. Быстро взбежала по лестнице и едва не налетела на идущую со стопкой полотна старую женщину. Та едва не выронила свою ношу.

– Ишь, оглашенная! Не ходит, а носится, не шествует, а все подпрыгивает, как коза. Этому ли я тебя учила, Рада?

Девушка, будто не замечая ворчания старой женщины, обняла ее.

– Не гневайся, нянька Текла. Скажи лучше, где матушка моя?

Старуха все еще ворчала, но уже не со зла, а по привычке. Наконец ответила, что княгиня проверяет работу умелиц в ткацкой.

Ткацкая была довольно просторным помещением, освещенным рядом лучин над корчагами с водой, а примерно двенадцать мастериц стучали станками, работая над полотном. Сама же княгиня Гордоксева стояла у открытого окна, разглядывая на свет работу одной из ткачих. Она сразу повернулась к двери, когда вошла княжна.

Княгиня Смоленская была полной, но статной и величавой женщиной. На ней было прямое платье из зеленого сукна с золотой вышивкой по краю и на рукавах, на голове удерживаемое обручем тонкое белое покрывало. Лицо княгини с возрастом утратило четкость линий, и полный подбородок плавно переходил в шею, но Гордоксева все еше оставалась на редкость привлекательной женщиной, с большими светло-карими глазами, сильным свежим ртом и тонким прямым носом. На ее лице почти не было заметно морщин, только несколько тонких складок в уголках глаз придавали облику княгини мудрый и значительный вид.

– Ну вот, наконец, и княжна явилась, – молвила Гордоксева, отдавая мастерице ткань и неспешно поворачиваясь на звук быстрых шагов дочери. – О матерь Макошь,[47] на кого ты похожа, Светорада! А волосы-то как растрепаны! Ты сейчас выглядишь не как княжна Смоленская, а как теремная девка, вернувшаяся после сбора ягод. Смотри, даже хвоя застряла в волосах.

Светорада ничуть не обиделась на упреки матери. Княжна знала, что выглядит пригожей и в таком виде, даже краше всех этих девушек-мастериц, с их гладко зачесанными и заплетенными в косы волосами.

Послушно сев на указанное матерью место, Светорада сняла жемчужное очелье с головы, позволив расчесать себя. Княгиня, достав из футляра на поясе гребень, осторожно стала водить по волосам дочери. Лицо Гордоксевы оставалось суровым, но то, как ласково она касалась кудрей Светорады, начав от самых кончиков, как нежно перебирала золотые завитки волос, говорило о ее любви к дочери. И когда княжна слегка вздрогнула, она тут же наклонилась к ней, спросив, не сделала ли больно.

– Что? – как будто очнувшись от сна, спросила Светорада. – Нет, матушка, все ладно. Но мои думы сейчас о другом.

И Светорада поведала матери о встрече Гуннара с хирдманнами его отца, о том, как те стали расспрашивать о былой помолвке и как все это взволновало ее женихов. А сейчас все трое пришли к Эгилю и, похоже, намерены потребовать скорого ответа.

Гордоксева нахмурила темные брови.

– Ох, не ладно это. Гуннар за эти годы вошел в силу. Да и в Гнездово, где ныне столько викингов, его почитают за первого. Не хватало еще, чтобы он затаил обиду на князя и наделал глупостей.

– Но ведь он вырос в доме отца, он не посмеет причинить нам неприятности…

– От этого Хмурого всего можно ожидать. А его требование исполнить давний уговор… Так можно и прогневить царевича Овадию. А нам сейчас как никогда нужен мир с хазарами. Благодаря тому, что Овадия сватает тебя, мы уже почти год не знаем набегов степняков на кривичей. Да и грек… Торговля с Корсунем одна из основ богатства Смоленска.

Княгиня говорила тихой скороговоркой, так что не понять, рассуждает ли она вслух или обращается к дочери. И тогда Светорада спросила, что думает мать: кого выберут ей в суженые? Как всякую девицу, княжну волновало предстоящее замужество, она была послушна воле отца, но, хотя и нравилось ей заигрывать со знатными женихами, в глубине души она желала пожить еще под родительским кровом.

Гордоксева вдруг отложила гребень и торопливо вышла. Княжна тут же кинулась за ней.

Мать и дочь прошли по переходам и остановились у занавешенного толстой пестрой тканью входа в гридницу. Светорада, поняв, что мать ее не гонит, даже осмелилась заглянуть в щель.

Сначала она увидела нынешнего чернобородого купца. Тот стоял как раз напротив нее, у парчового ковра на стене. Отчего-то князь не отослал его из гридницы. Светорада заметила, что чернобородый внимательно следит за происходящим и даже как будто нервничает. Потом Светорада чуть отвела ткань и увидела отца, а рядом с ним своего увечного брата Асмунда. Оба смотрели на стоявшего перед ними Гуннара, в то время как Овадия и Ипатий сидели в стороне у одной из колонн.

Князь Эгиль негромко говорил Гуннару:

– То было давно. И даже если, как ты уверяешь, есть свидетели нашего уговора с твоим отцом, то я скажу, что он был заключен во хмелю и на другой день Кари уехал, более не помянув о том. Пойми, Гуннар, Кари знал, что глупо заключать брачную сделку, когда невеста еще лежит в пеленках, а жениха больше интересует устройство луков у кривичей, нежели свадьба.

– Зачем ты так говоришь, князь? – низким глухим голосом проговорил варяг, хмуро глядя на Эгиля. Он стоял прямо перед креслом князя на возвышении и смотрел с вызовом. – Отец не стал повторно обсуждать с тобой договор о нас со Светорадой, ибо считал дело решенным. Ведь вы были друзьями, и Кари Неспокойный полагал, что слова друга ему достаточно. А то, был ли заключен договор за чаркой меда или в какое другое время, его не волновало.

– Нет, Гуннар. Просто мы с Кари уже не были простыми хирдманнами, ищущими удачу и славу. Я стал князем Смоленским, а Кари… Не зря его называли Неспокойным. Он не раз поговаривал, что уедет в другие края. Тебя же он оставил мне на воспитание, причем решение это было принято при свидетелях и клятвенно заверено. А теперь подумай: неужели Кари, так подробно обсудив со мной твое воспитание, не упомянул бы и о том договоре на пиру? Ведь, решая судьбу детей, отцы обговаривают и приданое девушки, и мунд[48] от жениха, так же при свидетелях клянутся, что отныне помолвка уподобляется законному браку.

– Ты горазд вести такие речи, Эгиль, – вскинул голову Гуннар, и его светлые глаза нехорошо сверкнули, а руки сильнее сжали пояс. – Я вырос при тебе и не раз был свидетелем того, как ты умеешь доказывать людям то, что тебе выгодно. Одно скажу: хотя я и помнил, что Светорада была обещана мне при свидетелях, но ни разу не требовал исполнения обещания, потому что понимал: ты князь, а я служу тебе. Однако теперь кое-что изменилось. Прибывшие за мной люди желают, чтобы я стал их хевдингом и правил краем. Так неужели Светораде будет мало чести стать хозяйкой в Раудхольме и управлять людьми? Ведь вы с Кари были равны по рождению, и ты не сможешь сказать, что отдал Светораду за неровню.

Светорада заметила, как при этих словах встрепенулся ее брат Асмунд, быстро взглянул на отца. Однако князь Эгиль оставался спокоен. Светорада видела его профиль с небольшим ястребиным носом, волну ниспадавших из-под золотого обруча волос.

– Скажу тебе, Гуннар, что и я порой вспоминал о том уговоре – негромко начал он. – Я видел, как ты относишься к Лисгладе, замечал, что и она привязалась к тебе. Иногда я и впрямь думал… Ты ведь неглуп и тоже понимаешь, что мой старший сын Ингельд не создан быть правителем, и я не решусь оставить ему Смоленск. И хотя боги дали мне еще Асмунда, – князь положил руку на плечо младшего сына, – но они же и решили лишить его сил. И я думал: неплохо, если бы Асмунд стал князем в Смоленске, а ты был тут воеводой и вы правили бы вместе, как у хазар правят каган и бек-шад.[49]

А сестра увечного Асмунда стала бы твоей женой, породнив вас с князем. Но это было до того как… – Он неожиданно умолк, а стоявший у ковра чернобородый как будто вздохнул с облегчением. – Теперь все изменилось, – решительно закончил Эгиль Золото.

Гуннар глухо произнес:

– Так это отказ?

Эгиль слегка кивнул.

– Участь Светорады решена. Но я рад, если ты станешь хозяином Раудхольма. Ты заслуживаешь хорошей доли.

Гуннар стал медленно отступать. Дышал он так тяжело, что Светораде даже стало жаль его. И все же она испытала невольное облегчение.

Гуннар уже поворачивался от помоста, когда на него почти налетел Овадия. Царевич бросился к князю, и глаза его весело горели.

– Я рад, конунг, что ты принял достойное решение. Княжна, твоя дочь, слишком высоко стоит, чтобы стать простой хозяйкой усадьбы на Севере. Она должна быть госпожой над множеством людей, возвыситься над ними, как светлая луна над землей. И…

– Погоди, царевич, – поднял руку князь. – Если я отказал в руке дочери своему дорогому воспитаннику, это еще не означает, что мой выбор пал на тебя.

Овадия так и застыл, лицо его потемнело, как сумерки. Уже отходивший Гуннар невольно замедлил шаг. Пусть он не получил руку княжны, но ему было приятно знать, что и его соперники остались ни с чем.

Эгиль заговорил:

– Вы сегодня пришли ко мне, все трое, поставив условие немедленно дать ответ о судьбе княжны. Что ж, наверное, я и в самом деле долго тянул с решением, выбирая среди вас. И теперь я отвечу, что решил. Мне почетно было бы породниться с хазарским ханом, что стало бы залогом мира между нами, но я кое-что узнал в последнее время, чтобы не считать предложение хазарского царевича столь уж почетным для княжны.

К удивлению Светорады, надменный Овадия не вспылил после этих слов, а, наоборот, как-то сник, длинные ресницы затенили глаза, лицо побледнело. Он молчал, а князь повернулся к Асмунду.

– Говори, княжич.

– Мои люди, – начал Асмунд, и Светораду, как всегда, зачаровал приятный негромкий голос брата. – Мои люди вернулись недавно из Итиля.[50] И они поведали, что хотя ты, Овадия бен Муниш, и являешься старшим и любимым сыном кагана, но среди хазарской верхушки слывешь не столь уж высокородным. Даже то, что твоей матерью была одна из дочерей властителей Хорезма, в глазах хазарских правителей-раходанитов[51] не повод, чтобы считать тебя наследником кагана. Более того, поскольку твоя мать была иноземкой, в каганате ты не являешься даже белым хазарином.[52] Ты силен, пока длится срок правления кагана Муниша, но останутся ли у тебя власть и влияние, когда благородный Муниш уйдет к вашему Яхве? К тому же почетной женой у хазарина может быть только иудейка. Каково же будет княжне Смоленской в твоем гареме, когда ею начнут помыкать дочери раходанитов, на одной из которых ты обязан будешь жениться, чтобы остаться у власти?

Асмунд говорил негромко, его голос звучал мелодично. Он был очень мудр, этот младший сын Эгиля. И хотя он сказал, по сути, много обидного для Овадии, тот только молча отошел в сторону, поняв, что дочь могущественного правителя Смоленска никогда не станет его женой.

Теперь все поглядели на Ипатия. Грек не приблизился, оставшись молча сидеть на скамье у колонны, положив ногу на ногу и обхватив руками колено. Тогда князь обратился к нему:

– Выдержка никогда не изменяет тебе, Ипатий Малеил. Вы, греки, вообще весьма уважительно относитесь к власти, и я всегда ценил твое умение знать свое место. Ты и прежде бывал частым гостем в Смоленске, и твои приезды были мне в радость. Теперь же, став правителем Корсуня, ты понял, что достаточно возвысился, чтобы породниться с дочерью варвара, – ведь так вы в своей Византии называете нас, русов?

– Для меня ты всегда был мудрым и могущественным архонтом,[53] Эгиль Золото. И скажу, что с удовольствием вел с тобой дела и уважал тебя более прочих правителей Руси. Брак с твоей дочерью не уронит меня в глазах Святого престола, более того – ее станут почитать как цесаревну, и наш союз даже сможет послужить возвышению моей семьи. Однако, я вижу, ты переглядываешься со своим мудрым сыном. Что же изречет он, чтобы и я посчитал свое сватовство неуместным?

– Ты ведь женат, Ипатий, – негромко проговорил Асмунд.

За занавеской Светорада ахнула, и мать невольно сжала ей руку.

– Не зря о византийцах говорят, что они хитры, как лисы, – тихо шепнула княгиня.

Однако Ипатий спокойно отнесся к сказанному. Поднявшись, он прошелся перед князем, заложил руки за спину, даже чуть улыбнулся.

– Что тебе до моей жены, князь? Ваши князья держат у себя в теремах не одну, а гораздо больше супруг. Я не говорю, конечно, о тебе и мудрой княгине Гордоксеве. Ваш союз одобрен Небом, всякий это видит. Я же хотел сделать Светораду правительницей в Херсонесе, а от этого тебе была бы немалая выгода. Что же до моей жены… Ее и женой нельзя назвать, ибо она очень больна и уже несколько лет безвыездно находится в одном из монастырей. К тому же я поставил вопрос перед высшими церковными иерархами в Константинополе о разводе с ней. По нашим законам муж может оставить жену, если она неизлечимо больна и не способна выполнять супружеские обязанности. И тогда моей единственной и законной женой станет Светорада.

– Но она не будет считаться таковой, если ваш брак не освятят в храме Христа, – веско заметил Асмунд.

Ипатий чуть поклонился.

– Так, юный архонт, так. Однако я убежден, что со временем Светорада пойдет на такой шаг и примет веру Христову. По убеждению или из желания упрочить свое положение, ведь она умная девушка и сама все поймет. А до того будет жить в роскоши и почете, которые доступны только византийкам.

– Довольно, Ипатий Малеил, – поднял руку князь. – Мне известно, насколько ты сладкоречив. Знаю, сейчас ты напомнишь о том, как мечтают наши девицы променять существование на Руси на роскошную жизнь в Византии. И не говори мне о благе такого союза для Смоленска, когда подле тебя в Корсуне будет моя дочь. Я сам это понимаю, скажу более: до недавнего времени в моих глазах ты был наиболее подходящим женихом для Светорады. Но теперь все изменилось.

Эгиль оглянулся на стоявшего у ковра чернобородого, и все тоже поглядели на него, а княжна с испугом подумала о том, что отец именно его присмотрел ей в мужья. Однако князь сказал, что это посланец из Киева.

– Я думаю, вы трое достаточно разумны, чтобы понять, как важен для Смоленска союз со стольным градом на Днепре. Ибо князь Олег просит у меня руки Светорады для своего воспитанника княжича Игоря.

В гриднице наступила такая тишина, что стало слышно, как мечется пламя в светильниках. В том, что участь Светорады теперь решена, никто из женихов больше не сомневался. Объединить Киев и Смоленск под единой сильной властью, породниться с самим наследником великого князя Олега – без сомнения, было лучшим решением. И женихи сразу погрустнели. Однако все они вскинули глаза, когда князь неожиданно добавил:

– После празднования 10 травня дня Матери Земли я жду князя Олега и княжича Игоря к себе в Смоленск. Однако замечу, что я люблю свою дочь, и, как бы ни был выгоден Смоленску союз с Киевом, только самой княжне решать, мил ли ей молодой Игорь, сын Рюрика. Ибо я желаю видеть Светораду счастливой.

В глазах у женихов зажглась надежда, они переглянулись, словно спрашивая друг у друга: не остается ли для них шанса в этом выборе, который Эгиль неожиданно оставил за дочерью?

Гордоксева облегченно перевела дыхание. В полумраке она улыбнулась дочери и стала подниматься по лестнице. Помедлив минуту, княжна кинулась за ней, стала теребить за рукав.

– Матушка, а каков собой княжич Игорь? Он ведь молод? Почему же его называют старым? И ведь говорят, что он смел да удал? Ну, скажи же!

– Сама увидишь, – ответила Гордоксева.

Она не переставала улыбаться, довольная решением мужа.

ГЛАВА 3

Ольга стояла на галерейке терема Вышгорода и смотрела, как во дворе Игорь садится в седло. Молодой князь был весел, перекликался со своими кметями, чему-то смеялся. К нему подошел воевода Кудияр, положил руку на гриву вороного и что-то сказал. Игорь ответил, потом засмеялся, поправляя обруч, стягивающий его темные, с седой прядью волосы. У Ольги защемило сердце – так красив и ловок он был… Себя же она чувствовала волочайкой безотказной. Олег возвысить ее хотел, отдал в удел Вышгород, а она, как раньше, не могла отказать Игорю, едва тот навестил ее на новом месте.

– Ишь, какая стала, – отметил он сразу после приезда, окидывая любовницу горячим взглядом. – И впрямь княгиня!

Ольге еще непривычно было ходить в тяжелой бабьей одежде, подолом длинным цеплялась, а когда садилась, по привычке широко расставляла ноги, пока не заметила недоумения в глазах у людей. После дружинной-то жизни пойди привыкни сразу к величавой и властной манере посадницы. Но то, что Игорю она такой глянулась, сразу отметила. Он провел в ее тереме всего день, а она уже поняла – ночью придет…

Княжич был ненасытен, словно со времени ее отъезда и не знал женщин. Целовал упоительно, ласкал жадно, вновь и вновь входил в нее. Когда перед самой зорькой начал устало подремывать, Ольга осмелилась спросить:

– Когда за невестой-то едешь?

– Что? А, это. Да завтра уже сборы начнутся.

Отвернулся к стене и заснул. Удовлетворив Удову страсть, Игорь всегда становился безразличен.

А на другой день вел себя сдержанно – как князь, приехавший посмотреть на работу посадницы. Оглядел все, расспросил, и Ольга не раз и не два замечала уважительное выражение в его синих глазах.

– До чего ты мудра, Прекраса. И двух седмиц не пробыла в Вышгороде, а как быстро развернулась. И то у нее сделано, и с теми все улажено, и Правда местная изучена. Вижу – люди тобой довольны.

Ольге бы в дела уйти, отвлечься, а она все думает о сватовстве Игоря к другой. И если сперва она обрадовалась, поняв, что княжич заскучал по ней, то теперь разговоры о его отъезде в Смоленск наполнили ее грустью. Да и после такой ночи…

Воевода Кудияр, и тот понял, сказал как-то ненароком:

– Ты погоди, Ольгушка, еще неизвестно, чем это сватовство обернется, а тебя князь любит.

Она спросила, чем же может обернуться сватовство, если Кудияр, сам родом из Смоленска, сомневается. Но тот только усмехнулся в кудрявую бородку.

– Слыхал я, что Эгиль Золото оставил за дочкой право выбора. Игорь, конечно, сокол, однако я-то знаю эту Светорадку. И как перед волхвом скажу – непростая девка.

Что бы ни ощутила Ольга в тот момент, но в глубине души понимала – для Клева будет лучше, если Игорь со Смоленской княжной поженятся. Но все же… Все же…

Не удержавшись, она попросила Игоря взять ее с собой в Смоленск.

Он поглядел на нее странно.

– Тебе-то это зачем? Неужто уже приелось быть в Вышгороде? Что-то не похоже. Однако если настаиваешь – я не против. Ты только у Олега дозволения спроси, он все решает.

Конечно, у кого же еще, как не у светлого князя спрашивать. Но про себя Ольга уже решила – поедет. А там, глядишь, и сложат боги все так, что удастся отвести глаза Игоря от невесты.

Но сейчас Игорь был весел. Сама мысль о том, что едет он за писаной красавицей наполняла его задором и воодушевлением. Потому он и смеялся, слушая, что говорит Кудияр. Но сам Кудияр был серьезен. Видя, что княжич не больно-то ему внимает, воевода оглянулся на посадницу.

Ольга поманила его рукой.

– Что за кручина?

К Кудияру она благоволила. Высокий, крепкий, с кудрявой коротко подрезанной бородкой и ярко-голубыми глазами с прищуром, он был ей другом еще с тех пор, как защищал юную поляницу в дружинной избе. Да и нрав его, всегда ровный, доброжелательный, располагал к нему Ольгу.

– Мой Стемид куда-то поделся, – ответил Кудияр, и в голосе его ощущалось беспокойство.

Ольга поняла. Стемка Стрелок был сыном Кудияра и предметом его постоянных забот. То Стемка дрался с посадскими мужиками, то его травила дворня боярина Вавилы, то ловили люди старшины Копырева конца в Киеве. И все из-за женщин. То прыткий парень чью-то невесту обрюхатит, то с женой боярской переспит. Бабы за соколика Стемку умереть были готовы, а их женихи и мужья столь же яро его ненавидели. А молва гласила: пропала та девка, на которую Стема глянет ласково.

Сейчас Кудияра заботило то, что в Вышгороде Стема положил глаз на дочь известного боярина Люта, Палагу. Девка-то была видная, но заневестившаяся, так как боярин никак не мог решить, кого лучше в зятья взять. Вот и тянул. Ну, а сама боярышня, как поболтала со Стемидом на посиделках, так и стала в терем гонцов слать, чтобы вызвать понравившегося парня. А зачем? Ведь Стему не заставишь жениться, а вот воспользоваться расположением влюбленной Палаги он мог вполне. Вот и опасается Кудияр, как бы лиха не вышло. Он даже Игорю о том поведал, да только Игорю сейчас все потехой кажется. Смеется, говорит: вот налюбится Стема, и сам прилетит в дружинную избу.

Ольга выслушала воеводу спокойно, даже посмеялась в душе: как тревожится за сына этот бывалый дружинник. Кудияр жизнь провел в походах, жил бобылем, семьей не обзаводился, а Стему к нему в Киев прислали откуда-то со стороны. Мол, твой, не оставь. И Кудияр принял парня, да только с тех пор и начались у него все тревоги.

– Ладно, – сказала Ольга, – если смогу, разберусь. И Стемку, как увижу, сразу в Киев отправлю. А его хоть собирается Игорь брать в Смоленск? Слыхивала, Стема твой оттуда, как и ты.

– Оба поедем, – кивнул Кудияр. – Но, будь моя воля, я бы его туда ни за какие…

Он не договорил, оглянулся на выезжающих за ворота дружинников и поспешил к своему гнедому. А Ольга и думать о нем сразу забыла. Глядела на отъезжавшего Игоря, на его разлетающиеся в скачке шелковистые темные волосы, на красиво покачивающийся в седле сильный торс и загадала: если обернется на нее, не сладится у него со Светорадой Смоленской. А не обернется…

Игорь уехал не оглянувшись. Ольгу же тиуны и городники[54] обступили, что-то узнать хотели, наказ получить. Она провела с ними остаток дня, желая отвлечься и заглушить тоску работой. Потом трапезничала, сидя во главе стола в гриднице. Люди кланялись ей, бояре смотрели уважительно, сенные девки рвались угодить молодой хозяйке. Вечером ее отвели в опочивальню, взбили пуховые перины, откинули покрывало из пушистой белки, подвесили на золоченый завиток на стене ночник-светильник. А когда все вышли…

Нет, Ольга какое-то время еще крепилась, глядела, как колеблется на носике светильника огонек, потом свет его стал расплываться в пелене набежавших слез, становиться похожим на летавицу – желтую звездочку, упавшую с небес, чтобы подарить кому-то счастье и любовь… Ольга всхлипнула, а через мгновение уже рыдала, давясь слезами и уткнувшись в подушку, которая еще хранила запах Игоря…

Сейчас, когда ее никто не видел, она могла себе позволить быть слабой. Вот и плакала горько о потерянном счастье, о горькой Недоле, разлучающей ее с тем, кто мил. И еще плакала оттого, что Игорь так равнодушно отнесся к ее беременности.

– Говоришь, это уже точно? Что ж, добро. Вот только мой ли?

От обиды у Ольги перехватило дыхание, а Игорь словно и не замечал. Стал говорить, что, раз Ольга в дружинной избе жила, люди всякое начнут болтать. А вот Светорада девица чистая и может достойной женой ему стать. Так и в других странах принято, и это понятно: наследник должен быть от женщины непорочной и славной родом, чтобы никто не усомнился в его происхождении.

Говорил это Ольге Игорь так, будто и не провел с ней ночь, а как-то по-приятельски. Что ж, у них и впрямь порой складывались отношения, как у друзей, вот и не таился перед ней. Словно забыв, что она беременна от него…

Другой порадовался бы, что дитя его носит, однако Ольга уже успела приметить: это в селищах, где всем родом живут, беременная баба особым вниманием пользуется и поддержкой. От кого бы ни понесла, ей только прибавится уважения, так как все увидят, что не бесплодную вырастили, и такую скорее замуж пристроят. Ребенка же, если новый муж не пожелает взять нагулыша, вырастят всем родом, в обиду не дадут. Иначе было в стольном Киеве у полян. Здесь все держалось на прямой преемственности кровных родственников, чтобы нажитое добро передать только собственному наследнику. Оттого нагулявшую ребенка девку, если приданым семья не откупится, могут и в волочайки зачислить. Но особенно зазорно, если понесет девица знатного рода. А что уж говорить о княгине-посаднице…

Ольга почти завыла, уткнувшись лицом в подушку, чтобы спавшие под дверью челядинки не услышали. Теперь она у всех на виду, ее почитают и дурного знать не захотят. И что же с ней станет, когда живот ее округлится, как сможет она важных бояр своей воле подчинить, заставить купцов следовать ее приказу, когда пойдут сплетни да пересуды? А Олег? Она пользуется его доверием, уважением, как сказать ему о беременности?

Выть и плакать было уже невмоготу. Ольга резко села на постели. По опыту знала, что не следует оставаться там, где кручина давит. Уйти бы куда-нибудь. Да только теперь она посадница и ей непросто без причины удалиться из терема. Люди приглядывать станут, сплетни понесут. Разве вот только…

Ольга глянула на ларь у изножья кровати. В нем среди прочего хранилась ее мужская одежда, в которой она в Вышгород из Самвата прибыла. С того дня, как появилась здесь, Ольга ни разу надеть ее не посмела. Однако сейчас ей хотелось исчезнуть, и, только переодевшись, она могла покинуть терем незамеченной.

Посадница собралась быстро. Натянула кожаные штаны с латкой на колене, обулась в постолы-калиги из мягкой кожи, плотно обтягивавшие ступни, обвязала вокруг голеней ремешки. Вместо расшитой длинной исподницы накинула на тело короткую рубаху с красными ластовицами, как у мужика, а косу, уложив вокруг головы, накрыла войлочным колпаком. В мужском наряде ей сразу стало привычнее, двигалось легче, будто ни о какой беременности и речи не было. Да и как догадаться, если живот у нее еще маленький, груди только наливаться начали, бедра по-юношески узкие. Взглянув на себя в посеребренное хазарское зеркало на стене, Ольга даже усмехнулась. Ни дать ни взять отрок юный. А когда надела опушенную зайцем безрукавку и привычно повесила через плечо меч, то и вовсе на парня-дружинника похожа стала.

Почему Ольга меч взяла, она сама не могла сказать. Но в мужской одежде и без оружия она себя словно не вполне одетой чувствовала. Только когда в окошко вылезала, постаралась не задеть рукоятью о раму. Меч свой уважать надо, а у Ольги он был особенный – с оплетенной ремнями рукоятью, со сверкающим, закругленным на конце клинком из доброй темной стали. Этот меч ей сам Олег подарил, когда понял, что она твердо решила стать поляницей, а Игорь в минуту особого расположения ножны к нему заказал: обшитые рыжим бархатом, с серебряными накладками.

Ольга замерла на миг за высоким окошком, держась рукой за подоконник и опираясь ногами о резной карниз. Еще только поселившись в тереме, она на всякий случай посмотрела, как из него тайно выбраться, если понадобится, – сказалась воинская привычка всегда иметь запасной выход. Тогда же и приглядела этот путь, да только проверить все недосуг было. Сейчас же решила попробовать, чтобы отвлечься, не изводить себя думой о своей беде.

Вот и отвлеклась. Стояла на невесть какой высоте, оглядываясь по сторонам. Ночь была звездная, но безлунная, душная. На стене ее вряд ли увидят с заборолов, однако и она мало что различала. Наконец девушка решилась и стала медленно двигаться по карнизу, прижавшись телом к бревенчатой стене и опасаясь смотреть вниз. Однако все оказалось не таким страшным, и Ольга скоро добралась до угла, где крест-накрест расходились угловые бревна. Взявшись за них, она легко спустилась на крышу одной из галереек, оплетавших теремные постройки, пошла бесшумно по наклонным тесаным перекрытиям до следующего строения. Здесь предстояло самое трудное – перескочить на крытую дерном кровлю подсобного помещения. Но натренированное молодое тело не подвело – и через миг девушка уже приземлилась на крышу, только с легким шорохом посыпалась труха. Она лишь успела подумать: не расслышал ли кто-то внизу ее прыжка? Однако это была конюшня, и конюхи наверняка спят на мягкой соломе, ничего не слышат. Зато рядом с конюшней рос большой ветвистый дуб. Пригнувшись, Ольга осторожно подобралась к нему, дотянулась до висевшей над кровлей ветки, а спуститься с дерева уже было делом нескольких мгновений.

Внизу она присела в тени и оглянулась. Знала, что на ночь спускают с цепей крепких дворовых псов, а они еще не привыкли считать хозяйку своей, так что мало ли что… И она впервые подумала: на кой ляд ей все это нужно? Как она объяснит своим же, почему точно призрак бродит по собственному дворищу? Но уж если решилась…

Выглянув из-за угла, Ольга прикинула расстояние до ближайшего частокола. Двор был пустынен, псы, видимо, предпочли крутиться у ворот, где собравшиеся вокруг костра дежурные дружинники могут угостить чем-нибудь. Ольга отметила про себя, что следует отменить эту традицию – сторожевые псы должны быть голодными и быстрыми, а не толкаться на одном месте в ожидании подачки. Но сейчас это было ей только на руку. И, оглядев еще раз все вокруг, определив по тени на стене, что стражник с копьем находится далеко, она легко пересекла двор, взбежала по сходням на заборолы.

Частокол детинца Вышгорода изнутри был крепко подперт насыпью земляного вала, поэтому высокое снаружи заграждение с внутренней стороны было значительно ниже, а заостренные бревна изгороди здесь едва доходили до груди. Вдоль них шли деревянные покрытия с перилами, и где-то здесь, под оградой, должны были лежать длинные шесты, которыми пользуются, когда надо покинуть детинец, не отворяя тяжелых ворот.

Ольга опять посмотрела, далеко ли ушел охранник, оглянулась, выискивая глазами второго, но, не заметив его за кровлями построек, стала шарить под стеной. Она еще раньше приметила где-то здесь эти шесты. Так и есть: под тыном лежала гладко оструганная длинная палка, не такая и легкая, как оказалось. Но Ольга все же поднатужилась, перекинула один конец шеста через изгородь и, уперев другой о частокол, легко перемахнула через ограду, а потом соскользнула по древесине вниз. Чтобы не вызвать подозрения, она стянула шест вниз, уложив под забором. На обратном пути пригодится. Однако куда же идти теперь?

Куда глаза глядят. А глядели они в первый же узкий проход между заборами. Ольга неспешно двинулась, думая о том, что завтра же устроит взбучку постовым. Конечно, Вышгород и внешней оградой укреплен, но это еще не означает, что в детинце можно нести службу спустя рукава, чтобы любой мог как выскочить оттуда, так и проникнуть внутрь. О возвращении Ольга пока не думала, но теперь не сомневалась, что это несложно сделать. Вокруг Киева шныряют лихие угры, которые даже за рекой осмеливаются грабить рыбачьи селения, поэтому в Вышгороде дозор должен быть налажен как следует. Ах, эти угры… Ольга вдруг подумала, что, не будь их, не так и важно было бы просить помощи у Эгиля Смоленского, и отдавать за Игоря эту Светораду.

Но это были горькие мысли, и, тряхнув головой, Ольга пошла прочь, подальше от того места, откуда долетал звук колотушек ночного сторожа.

Вышгород рос и поднимался на своих торгах. Потому здесь больше других богов почитали Велеса торгового, и его капище располагалось на одном из широких проездов, так что даже ночью оттуда был виден свет негасимого огня перед изваянием божества. Ольга подошла к капищу довольно близко, чтобы увидеть позолоченные рога идола в вышине. Здесь находились наиболее крупные дворы, двускатные кровли смотрели в разные стороны, угадывались во мраке и резные петушки на их стыках. Навершия ворот замысловатыми тенями выступали во мраке, можно было различить резьбу на столбах, скамеечки по сторонам ворот.

Ольга замедлила шаги, не зная, куда пойти. Потом опустилась на скамью у каких-то ворот, стала думать о том, что она еще не все в Вышгороде знает, а ведь хорошая посадница должна сразу определить, кто где живет, где чей двор. Думалось ей как-то с трудом. Мысли убегали прочь, уносились к тому дню, когда проплывет мимо Вышгорода Игорь, отправляясь за своей распрекрасной невестой, а она должна будет выйти на причал и поклониться его кораблям да пожелать удачи… Подожди-ка, но ведь и она будет среди сопровождающих молодого князя, если уговорит Олега. Ольга решила, что ехать в Смоленск с Игорем ей будет легче, чем остаться и ждать. Ждут покинутые, а если она в путь отправится, то это будет выглядеть так, что она тоже одобряет волю Игоря жениться на Смоленской княжне. Но ведь она и одобряет, разумом понимает, что так надо. Однако то, что Игорь все же не забывает ее, тянется любовно, давало ей надежду. Ведь что такое эта Светорада? Как сказал Кудияр, – непростая девка. «Нет, – решила Ольга. – Я еще не окончательно сдалась, я еще поборюсь за отца своего будущего ребенка!»

И тут ее внимание привлек неожиданный шум в усадьбе, у ворот которой она сидела. Хлопанье дверей, чьи-то громкие крики, потом плач. Собака зашлась истошным лаем. И уже отчетливо прозвучало:

– Держи его! Лови лиходея!

– Воры, воры! Держи, лови!

– Ах ты, гадина! Смотри, резанул меня. Окружай его, ребята! Боярин велел не упустить.

Ольга вдруг заметила силуэт человека, неожиданно возникший на частоколе усадьбы. Перекинув ногу через изгородь, он какое-то мгновение держался, цепляясь за колья тына, словно не мог вырваться из рук кого-то удерживающего его внизу, и этого времени Ольге хватило, чтобы в отсветах огня Велесова капища узнать беглеца. Стемка Стрелок! Полуголый, растрепанный, босой – это был именно он. Миг – и Стрелок вырвался, перескочил через ограду.

Парень приземлился почти рядом с Ольгой, тут же заметил ее и, прежде чем она успела опомниться, прижал ее к ограде, приняв за одного из сторожей, а потом занес руку с ножом для удара. Бойцовская сноровка не подвела Ольгу, она успела перехватить запястье, крутанула так, что парень выронил оружие, охнул, но уже в следующую секунду с размаху ударил посадницу в лицо. У нее только голова откинулась, она ощутила на губах привкус крови, но успела все же выкрикнуть:

– Совсем ошалел, Стемка! Своих не узнаешь!

– Ольга? Пресветлые боги!.. А ты что здесь стережешь?

Сзади слышался звук отпираемых засовов, а через забор уже перелезал крупный мужик, потом еще кто-то появился, спрыгнул пружинисто. В темноте послышался лязг булата.

Стема присел, крутанулся, подсек наскочившего так, что тот отлетел в сторону, выронив тесак. Стемка хотел поднять клинок, наклонился, но другой догонявший навалился на него сверху, обхватил, придавил голову, как в борцовском зажиме, намереваясь свернуть Стемке шею.

– Словил! Словил вора! – закричал детина.

А тут и первый спохватился, поднял тесак, замахнулся, но клинок налетел на подставленный Ольгой меч и был ловко выбит.

– Да он тут с товарищем, паскуда!

Стемка рвался из рук охранника, резко бил локтем назад, стремясь попасть под ребро. И напавший, глухо охнув, наконец, ослабил хватку. Стемка тотчас вывернулся ужом и заехал противнику кулаком в лицо. Ольга в это время что есть силы лягнула второго так, что тот отлетел к забору, осев на скамью.

– Бежим, Стема!

Но тут засовы лязгнули, ворота стали быстро растворяться, мелькнул свет огней. Ольга успела заметить, куда упал выбитый ею у преследователя тесак, схватила его и передала Стеме.

– Держи. Сейчас все только начнется.

Выбегавшие были вооружены кто чем – колом, вилами, а у кого-то в руках был топор. Стема и Ольга отскочили к противоположному забору, прикрыв тыл, и по давней бойцовой привычке стали плечом к плечу, ощетинившись мечами.

«И почему я щит не додумалась взять?» – с запоздалым сожалением подумала Ольга и покосилась на своего дружинного побратима: почти раздет, в одних портках, босой, на локте виден порез, полоска крови струится. Но думать было некогда: освещая место факелами, на них налетели, приходилось отбиваться.

У Стемы вскоре погнулся тесак – железо было дрянной ковки. Но ловкий парень умудрился разоружить одного из наседавших, выхватил у него вилы, и сам пошел теснить, да так, что нападавшие попятились. Ольга же орудовала мечом, зарубила подскочившего, задела еще кого-то и каким-то чудом успела уклониться от брошенного в нее топора. Топор вонзился в ограду, вырвать его времени не было, она отскочила, резанув с разворота напавшего, так что тот осел на колени, схватившись за распоротый живот, откуда вываливались внутренности.

У нападавших вскоре поубавилось прыти, и они отступили, тяжело дыша. Стемка даже потеснил их к воротам, опасно выставив вилы. И тут откуда-то со двора раздался громкий гневный окрик:

– Живьем его брать! Живьем! Сам резать стану!

– Да какое тут живьем, – буркнул кто-то, поднимая факел и освещая тела на земле и потоки крови.

Из-за спин собравшихся выступила тучная рослая фигура боярина Люта. Подняв выше факел, он оглядел побоище.

– Собаками травить! – быстро распорядился боярин.

И тут же стал заваливаться: это Стемка, улучив момент, успел вырвать застрявший в частоколе топор и стремительно метнул его в Люта. У парня глаз соколиный, да и рука верная – не мог промахнуться. Даже присвистнул по-молодецки, войдя в раж. Но Ольга уже сообразила, чем это грозит, и, схватив Стему за руку, рванула в сторону.

– Бежим!

Сзади кричали:

– Караул! Лови! Боярина Люта погубили! Лови!

Они бежали, а со всех сторон раздавался лай всполошенных собак, за спиной слышался шум погони, тяжелый топот, сопение.

Стема вдруг охнул и стал падать. Ольге пришлось задержаться, подхватить его.

– Уходи! – крикнул Стемид, но она упрямо волокла его за собой.

Хвала богам, парень смог справиться, сам пошел, ускорив шаг.

– А ну к капищу! – на ходу приказала Ольга.

– Кудааа? – протянул Стема, но послушно побежал следом.

Перед высокой оградой городского капища было открытое пространство, а там, где у входа расходился частокол святилища, виднелся высокий силуэт волхва в белом одеянии. Заметив подбегавших, он шагнул вперед, поднял над головой длинный посох.

– Прочь или проклятие…

– А ну пропусти!

Ольга быстро сорвала с головы колпак, тряхнула косой. Как хозяйке Вышгорода, ей было дозволено входить в святилище – ей, но не Стеме. Однако узнавший посадницу волхв в первый момент был так ошарашен, что отступил.

«А говорят еще, что волхвы ко всякому привычны», – с какой-то злой усмешкой подумала Ольга. Однако времени размышлять не было. Сейчас челядь боярина сообщит, что волхв впустил в священное место головников,[55] и их выдворят. По крайней мере, Стемку. Поэтому мешкать было нельзя.

На огороженном со всех сторон пространстве капища горели по кругу яркие костры, освещая гигантский столб бога Велеса и срубную башенку, где волхвы складывали требы. Стемка с интересом озирался вокруг, разглядывая избушки, стоявшие по внутреннему кругу частокола за огнями, белый камень жертвенного алтаря, волхвов в длинных одеждах. Ольга направилась к одному из служителей.

– Трое коней дам капищу, если поможете скрыться, – властно сказала она и без перерыва продолжила: – Нам нужна веревка, чтобы покинуть капище, спустившись на склон за частоколом. Челядинцам Люта скажите, что мы силой все взяли, можете и попроклинать нас для пущей важности. О том, что меня узнали, – молчать. И поживее!

Стемка только таращился на все, машинально поклонился изваянию божества. Потом перевел взгляд на Ольгу и даже языком прищелкнул от восхищения.

– Ох, и горазда же ты приказывать!

Она заметила, что парень стоит скособочившись, а по спине его течет кровь.

– Сможешь спуститься вниз, али задели сильно?

– Задели. Ножом, кажись. Но полезу. За тобой, красавица, хоть к Морене[56] в подземелье полезу.

Стемка оставался хвастуном, несмотря на всю серьезность их положения. Такому – ремни из спины режь, а он все шутить будет. И глаза его, когда он движением головы откинул со лба длинные светло-русые волосы, сверкали с прежним озорством. Но Ольга видела: если в ближайшее время не перевязать ему рану, он ослабеет от потери крови. Поэтому, оглядываясь на волхва, удерживающего у входа их преследователей (не смевших ступить в освященное место, но требовавших выдать им убийц), Ольга приказала волхвам дать еще и полотна на повязку.

Все-таки волхвы толковый народ. Справились быстро, все принесли, особенно удивило Ольгу, что не веревку для спуска дали, а настоящую лестницу со стальными крючьями на концах, чтобы удобнее было зацепить за ограду.

– И зачем такая в хозяйстве волхвов? – заметил Стема, когда они уже спускались вниз. – Не иначе как волхвы-кудесники за рыбкой к реке по ночам ходят.

Ольга не ответила. Приключений оказалось больше, чем она ожидала, и ей завтра надо будет употребить всю власть, чтобы замять дело. А это не просто, поэтому у посадницы на душе было моторошно, и она сердилась на Стемку, из-за которого попала в такой переплет. Но оставить его она не могла. Стемка был ее другом, побратимом дружинным, всегда защищал ее на Самвате, да и сердиться на него, такого легкого, пригожего и добродушного, долго не получалось. А тут еще заметила, что кровь из парня так и хлещет. Ольга ахнула, но контроль над собой не потеряла и, до того, как повела Стему прочь, подергала снизу за веревочную лестницу, чтобы волхвы подняли ее наверх. Эх, и неспокойная же ночка выдалась сегодня у служителей!

Стемка оглянулся на реку.

– Вон костер горит. Видать, рыбаки уху варят. Пойдем, попросим у них угольков да отсидимся где-нибудь в сторонке.

Примерно через час, когда Ольга перевязала Стему и они сидели у разведенного в зарослях над рекой костра, парень обо всем ей поведал.

– Как я мог не пойти к Палаге, когда она сама напрашивалась? Говорила: упрямый родитель навек оставит ее в девках. Сама-то она ладная и ядреная. И все твердила, что окошечко в тереме для меня оставит открытым. Ну не отказываться же было? Она бы потом первая меня на смех подняла.

– А ты бы, конечно, извелся от ее насмешек! Что тебе до Палаги этой? Уехал бы в Киев и забыл бы ее с какой-нибудь красавицей. Мало ли их у тебя в стольном? Да и детей, поди, половина Подола.

– Детишки – это всегда хорошо. Меня Род[57] любит, вот и не оставляет моих любушек бесплодными. А Палага… Я ведь полюбил ее.

– Да ты всех любишь, – отмахнулась Ольга. – И Палагу, и остальных. Когда ты угомонишься, Стемид? Живешь словно на острие меча…

– Стрелы, – улыбаясь, поправил парень.

Но Ольга не разделяла его веселья. Только избежал опасности, весь перевязанный, и неизвестно еще, как откупится от наказания за убийство Люта, а ему все нипочем.

– Ты бы отца своего пожалел. От тебя у него одна морока. Сегодня, когда в Киев дружина отбывала, Кудияр места себе не находил, о тебе, бесшабашном, беспокоился.

– Отец, – тихо проговорил Стема, и лицо его стало серьезным. Но уже через минуту он опять белозубо улыбнулся. – А ведь сила Рода у меня от него. Один-единственный раз миловался с моей матушкой на ночь Лады, а я вот он, соколик.

Даже потеря крови не лишила его обычной игривости. Ольга смотрела на него, освещенного светом огня, и сама невольно начинала улыбаться. Понимала, отчего все так любят Стему, – красивого и дерзкого балагура.

Костер весело потрескивал. Стема поворошил в нем палкой – сноп ярких искр взвился вверх.

– Ведь ты жизнь мне спасла, Ольга, – вдруг сказал парень. – Должник я твой теперь. А долго ходить в должниках я не привык. – Он молвил это непривычно серьезно, но потом опять улыбнулся. – Ничего, краса-девица. За мной не пропадет.

Ольга вдруг заметила, что не может отвести от него взгляда. Было в Стеме нечто… Некое живое обаяние и красота, бесшабашная лихость и веселость, которые не могли не очаровывать.

Стемид Кудияров сын был молод, лет двадцати, не более. Не очень высокий, он держался прямо – такая осанка обычно бывает у людей, не вышедших ростом. При этом он был на диво красиво сложен. Ольга с потаенным удовольствием разглядывала его полунагое тело – сплошные мускулы под гладкой загорелой кожей. Шея и плечи у парня были твердыми как камень, но в плечах он еще не раздался вширь, что тоже говорило о его юности. А улыбка… Белые зубы, крепкий подбородок, почти девичьи ямочки на щеках. Стема был круглолиц, смугл, с небольшим прямым носом и красивым пухлым ртом, выдававшим ласковую чувственность его натуры. Только в глазах, ярко-голубых, с тем же прищуром, что и у Кудияра, угадывалась некая хитринка. Брови – темные с гордым разлетом. Стема привычным жестом время от времени отводил от бровей пепельно-русые пряди волос, закладывал за уши, и Ольга заметила, как один раз он чуть поморщился от резкого движения.

– Болит? – спросила она.

– До свадьбы заживет, – отмахнулся парень. – Нож в меня на излете попал, плечо порезал, но, думаю, через седмицу уже смогу натянуть лук. Да что там через седмицу – я уже завтра в Киев поеду. В Вышгороде мне теперь появляться нельзя, а в Киеве уже начались сборы в Смоленск.

Он вдруг бросил быстрый внимательный взгляд на сидевшую напротив подругу и отвел глаза.

– Прости, Ольга.

Она невозмутимо глядела перед собой, заплетая и расплетая кончик косы.

– Ты тоже едешь?

Он кивнул.

– Не думал, что меня возьмут, однако князь Олег неожиданно настоял. С чего бы это?

– Ну, Олег – вещий. Ему видней. А я тоже хочу попроситься в Смоленск. Хочу взглянуть на невесту молодого князя.

И вдруг в упор посмотрела на Стему.

– А ведь ты, парень, сам родом из Смоленска. Поговаривали даже, что ты жил при дворе князя Эгиля.

– Жил, – подтвердил Стема, опустив голову так, что длинные волосы упали на глаза.

– Может, тогда скажешь, что это за краса такая ненаглядная, княжна Светорада? Неужто настолько краше меня?

Ольга с деланной шутливостью подбоченилась. Стема довольно долго молчал, вороша сучья в костре.

– Я о княжне мало что могу сказать. Когда я покинул Смоленск, ей всего одиннадцать годочков было. Маленькая такая была да тоненькая, как прут. Правда, грива волос знатная – чистое золото. Этим она в отца пошла. Эгиля ведь не только за богатство Золотом прозвали, но и за блеск волос солнечный. Ну, и Светорадка…

Он вновь умолк, но Ольге его слов было мало, она расспрашивала еще и еще, однако обычно словоохотливый и любящий все приукрасить Стемид на этот раз был до странности краток. И неожиданно Ольга догадалась:

– Да ты не больно-то любишь ее!

Стема резко поднялся, отошел в тень, а когда вернулся к костру, лицо его было словно вырезанным из камня.

– А за что мне ее любить, такую подлую и лживую? Она-то княжной себя всегда чувствовала, только сердце у нее варяжье – недоброе. Ей погубить человека – что мне белку стрелой в глаз сбить. Ведь была еще совсем дитя, а гадостей могла сотворить немало.

– Расскажи, – попросила Ольга.

Он заговорил не сразу. Сидел, уронив голову, пряча за длинной челкой глаза.

– Я при тереме Эгиля сызмальства жил. Мать моя умерла в родах, и княгиня Гордоксева меня тогда под свою опеку взяла. Они с матушкой когда-то были подругами, обе слыли хорошими охотницами, часто в лес уходили, но потом появился этот Эгиль, и Гордоксева замуж за него выскочила. Мать же… Говорю, она была отличной охотницей, больше времени в лесу проводила да зверя била. Зоркость мне от нее досталась, так я скажу. Ну, а потом… Помнишь, старики сказывали, что в последние годы правления Аскольда с Диром три года подряд неурожаи были, и люд голодать начал? Волхвы тогда гадали, причины немилости небес искали, и одной из таковых углядели в том, что мать моя все в девственницах ходила, никого разуть по обряду свадебному не желая. И волхвы Лады сказали, что богиня жалуется на строптивицу брату своему Даждьбогу. Мол, выросла краса, а ходит пустоцветом, покон не чтит. Когда такое случается, провинившуюся в лес, к капищу Лады отправляют, и она должна отдаться первому же, кто придет. Вот мать мою и отправили. Но Гордоксева пожалела подругу и послала к ней Кудияра. Он тогда уже в дружине Эгиля состоял и был на хорошем счету. Сама подумай, Ольга, кому лучше девице отдаться: мужику безродному, случайно в капише забредшему, или дружиннику славному? Вот Кудияр по просьбе Гордоксевы и пошел. И, видать, хорошо постарался умилостивить богиню, раз матушка сразу же не только девственности лишилась, но и понесла в одночасье. Только я выходил из нее как-то не так, и мать померла в родах, дав мне жизнь. А меня еще младенцем Гордоксева велела в терем принести да позаботилась, чтобы кормилицу подыскали. Ведь матушка подругой ее была, а Кудияр… Сказывали, не появись в Смоленске Эгиль, Гордоксева пошла бы за него. Росли они вместе и вроде даже гуляли парой. Но все же она отцу предпочла варяга этого, а Кудияр тогда от обиды город и покинул. Однолюбом он был, все не мог забыть Гордоксеву, вот и ушел, так и не смирившись с потерей своей милой.

– Ты о княжне собирался говорить, – напомнила Ольга.

Все, о чем рассказывал Стема, хоть и было занятно, но не больно ее интересовало.

– Княжна, – вздохнул Стема. – Мне четыре лета было, но я помню, когда она родилась, и какой праздник тогда закатил Эгиль. Гордоксева ему до того одних сыновей рожала, пятерых, кажется, принесла, а потом вот дочь. Трое младенцев у нее померло, а Светорадка живучей оказалась. Эгиль уже в ту пору князем Смоленским был, но дочку отнес к тестю, почет оказал местному боярину, позволив ему имя внучке дать. Отец Гордоксевы старый уже был, помирать собирался, но малышке красивое имя дал, сказав перед смертью, что вырастит из нее красавица, какой в Смоленске еще не бывало. Ну, вот и носились с ней все, баловали, лелеяли.

В нашей ребячьей ватаге при тереме я всегда заводилой был. И княжич Ингельд, который был старше меня, и этот молчун Асмунд – с ним мы одногодки, и другие ребятишки – все всегда моего совета спрашивали, и мы носились целой гурьбой, проказничали, шумели. Ну, и княжна вечно за нами увязывалась. Маленькая она была, но уже важничать любила, хотела, чтобы всегда ее верх был. Я обычно старался отделаться от нее, да и другие тоже. Она же, капризная и настойчивая, словно не понимала этого, пыталась командовать, а если выходило не по ее, винила во всем меня и норовила выставить перед старшими в невыгодном свете. Разбили мы крынку со сметаной в молочной – она на меня указывала; ходили ночью на курганы могильные да потоптали подношения – Светорада опять на меня свалила; угнали, чтобы покататься, с пастбища серого коня Эгиля – она вновь в мою сторону пальцем ткнула. Ох, и невзлюбил же я ее тогда! Но чтобы так отомстить мне, чтобы такое сотворить…

– О чем ты? – спросила Ольга, когда Стема неожиданно умолк.

– Неважно. Да только после того случая Эгиль сам меня пороть начал. Мне ведь уже пятнадцать лет исполнилось, спрашивали с меня, как со взрослого. И пороли, как взрослого. Эгиль тогда так разлютовался, что забил бы меня до смерти, не вступись Гордоксева, не повисни на руке у мужа да не вымоли мне пощаду.

Ольга вспомнила, что не раз видела белесые рубцы на спине Стемы, а дружинники даже посмеивались: выпорол, мол, кто-то Стрелка нашего, как простого смерда. Однако Стема обычно только отшучивался. Говорил: у иных из вас рожи так посечены, что мои рубцы украшением показаться могут.

– Я после той порки едва не помер, отлеживался долго, – продолжил парень, подкладывая в огонь дрова. – Знахарка, лечившая меня, за мою жизнь опасалась. А когда я все же выдюжил, ясно стало, что у Эгиля мне больше не служить. И тогда княгиня Гордоксева отправила меня к отцу в Киев. С тех пор я в Смоленске не бывал. Даже когда Олег с дружиной туда ездил после полюдья,[58] я всегда находил повод отказаться от поездки. Да и Кудияр мне в том способствовал. Так что, если тебе хочется узнать о Светораде, то у моего отца спроси, а еще лучше – у Олега.

– Да Олег только и говорит, как Киеву сейчас выгоден этот союз. То, что Светорада такая подлая, он не скажет.

– Воистину подлая, как сама Морена злобствующая. Никогда не знаешь, на что она и решиться может.

– А Игорь мой на ней должен будет жениться, – вздохнула Ольга.

И тут же и заплакала, да так горько, что Стема опешил.

– Погоди, может, еще не сладится у них.

– Да как же не сладится, если Олегу это сейчас необходимо! – почти выкрикнула Ольга. – Ему войско Эгиля нужно, ему золото Эгиля нужно, а как еще заставить могущественного князя пойти на сговор, если не сделав его дочь княгиней Киевской? Ведь только тогда Эгиль пойдет с Олегом на угров.

И она снова заплакала. Стема что-то говорил: дескать, Игорь и сам крут, сможет приструнить зловредную Светораду, а Ольга сквозь всхлипывания все твердила: как он с такой княгиней сможет править, если она на любое зло, на любой обман пойдет? Она и с Ингельдом Игоря может рассорить, а почти половина войска Игоря из людей брата Светорады состоит. Да и отец ее может немало неприятностей Киеву доставить, если дочери что-то не так покажется.

– Да, она такая, – вздохнул Стема. – Ласковой да приветливой прикидывается, а гадости замышляет.

Ольга плакала, а Стема подсел, приголубил, обнял, и Ольга уже навзрыд заплакала у него на плече. А потом, все еще дрожа от всхлипываний, неожиданно ощутила, как хорошо и спокойно ей в сильных объятиях побратима, почувствовала, как он ласков и заботлив. Нежный, пригожий, веселый… От него словно веяло некой силой, которая успокаивала! Не зря ведь его девки любят.

Отстранившись от парня, Ольга взглянула ему в лицо, и неожиданная мысль возникла в ее голове.

– Стема, Стемушка, а я ведь знаю, как сделать так, чтобы Светорада не могла стать княгиней Киевской. Пусть Эгиль поможет Киеву, пусть и Игоря со Светорадой женихом и невестой объявят, но потом… Что стоит тебе вновь прикинуться ее приятелем? Чтобы она доверяла тебе и… Она не договорила – Стема отшатнулся так резко, словно Ольга его рабом обозвала. Поднялся, отошел прочь в темноту, но Ольга слышала его бурное и гневное дыхание.

– Да мне лучше с кикиморой лесной лечь, лучше с лешачихой любиться…

Ольга неожиданно засмеялась. Потом сделала Стрелку знак приблизиться, усадила рядом, за руку взяла доверительно.

– Смотрю, Стемка Стрелок, ты только так о девках думать и можешь. Но ведь я ничего такого тебе еще не присоветовала. Хотя… Вот уж когда Светораду посчитали бы негодной невестой. Но погоди, не рвись. Я ведь не Светорада коварная, чтобы своего приятеля под беду подводить. Случись такое, о чем ты подумал, тебя уже никто не помиловал бы. А задумала я вот что. Всем ведомо, что женихи вокруг дочери Эгиля стаями ходят, и если…

Тут она даже голос понизила, притянула Стему и что-то тихо-тихо ему зашептала на ухо, чтобы и сама ночь не услышала, и речной бриз не разнес. Пока, наконец, не закончила достаточно громко:

– Как все проделать и с кем сговориться, я сама решу. Тебе только подсобить понадобится. Возьмешься?

Стема долго молчал. Смотрел на язычки пламени на прогоревших дровах, хмурил темные брови. Потом спросил, что же ему делать, если у них и впрямь все сладится. Ведь в любом случае он может оказаться под подозрением.

– А ты уедешь, – убежденно и решительно заявила Ольга. – Я ведь не раз слышала от тебя, что ты хотел бы уйти с викингами за Варяжское море,[59] мир посмотреть да себя показать. Вот после того как справишься с заданием, и уходи к варягам. Да лучше всего через Псков. Варягов оттуда немало на Север едет, ты к кому-нибудь из них и пристанешь. А я за тебя словечко замолвлю – оно, слово-то мое, на Псковщине много значит. Научу и к кому обратиться, чтобы тебя сразу пристроили, да еще и не последним хирдманном. Ну, а что со Светорадой после всего будет? Да какая нам с тобой разница? Игорь же… Если Игорь не женится на Светораде, он вернется ко мне!

Стема задумчиво запустил руку в волосы, отбросил их со лба.

– Все-то у тебя предусмотрено, государыня-посадница. Но почему ты уверена, что Игорь захочет к тебе вернуться? Может, вся эта затея не стоит и вытертой овчинки?

– Стоит, Стемушка, уж как стоит! Игорю хорошо со мной. Да и сам Вещий Олег предсказывал, что быть мне княгиней. А где и быть-то, как не подле Игоря? Олег сам тогда настоит на нашем браке, когда угры уйдут и станет известно, что я беременна. Вспомни, он некогда меня своей дочерью названой сделал. Захочет ли он для меня такого позора?

– Погоди, – перебил ее Стема. – Так ты тяжелая?.. От Игоря?

– От кого же, как не от него? Вы ведь в Самвате давно знали, что мы с княжичем полюбовники.

Стема молча смотрел на Ольгу. Он понимал, что любой другой бабе беременность была бы только в радость. Однако Ольга занимала в Киеве особое положение. Слишком особое, чтобы ее беременность при отсутствии мужа не являлась признаком того, что ею пренебрегли. И ему так жалко стало ее. Очевидно, жалость отразилась на его лице, потому что Ольга рассердилась.

– Только не смей меня жалеть! Лучше помоги. Вспомни, сам ведь сказал, что должник мой и не привык долго отдавать долги. Помоги же мне, Стемид!

Он молчал довольно долго. Догорал костер, сзади тихо плескалась река. Налетел порыв ветра, пахнуло росистой зеленью. Парень зябко поежился, и Ольга, скинув с себя безрукавку, протянула ему.

– Ты думай пока, Стема, а я, пожалуй, пойду назад. Ты же оставайся тут. На рассвете я пришлю к тебе человека с конем, чтобы ты мог в Киев уехать. А то, что попросила… Заставить я тебя не могу, но, если сделаешь, за мной дело не станет. Уйдешь с варягами, и следа никто не отыщет.

Она говорила спокойно, но Стема видел, с каким волнением Ольга глядит на него. Гордая Ольга-псковитянка. Она всегда держалась так смело и независимо, что в ней сразу угадывалась особая порода… особая доля. Это еще дружинники в Самвате заметили. А потом, когда пошел слух, будто сам Игорь ее ладой своей сделал, дружинники решили: вот пара, друг другу под стать. Теперь же Ольга дрожит и плачет, покинутая, обесчещенная, но такая верная, надежная.

– Я сделаю, о чем уговорились, – вымолвил наконец Стема Стрелок. – Попробую хотя бы. Ведь Светорада эта… У меня с ней свои счеты остались. Но в одном сознаюсь: ни к кому и никогда я не испытывал такой ненависти, как к дочери Эгиля и Гордоксевы. Может, теперь расквитаюсь с ней.

ГЛАВА 4

Под вечер дня празднования Матери Сырой Земли[60] на склоне пологого холма у большого капища над рекой немало смоленского люда собралось. В отдаленной роще гулко и монотонно ударяли в било, и звук этот был похож на биение сердца самой подательницы плодородия – Земли. Плыл по воздуху белесый дым от возжигаемых курений, в нем все казалось зыбким и нереальным, торжественным и значительным.

Собравшиеся перед раскрытыми воротами капища ведуны в белоснежных праздничных одеждах пели торжественную песнь, а главный ведун творил священнодействие: раскладывал на плоском белом камне алтаря зерна и травы, лил на них брагу и молоко и, воздев руки к вечернему небу, говорил положенные заклинания.

Княгиня Смоленская Гордоксева стояла по правую руку от своего мужа Эгиля и следила за действиями волхвов. На глаза от волнения набежала невольная слеза, и княгиня тихонько вытерла ее концом белого головного покрывала Гордоксеву всегда трогало таинство священных треб, она ждала чудес от богов, ждала их милостей. А сегодня обряд проходил особенно торжественно. Волхвы постарались на славу, сошлись со всей округи для празднества, никто не жалел ни вещих сил, ни умения, ибо служителей богов тревожило, что небеса не дарят Матери Земле благодатного дождя, что травень уже вступил в силу, рожь стала подниматься, а небеса сухо взирали на землю, не желая подать ей ни капли влаги, напоить кормилицу всего сущего.

– О великий Даждьбог! – громогласно восклицал верховный служитель. – О Перун могучий и Макошь повелевающая! Примите дары и прислушайтесь к просьбе сердец наших! Дождя мы просим у вас, дождя для Матери Сырой Земли, дождя и урожая для почитающего вас люда. Мы молим и ждем вашей милости.

Голос волхва гремел, слитный негромкий ропот людей вторил ему. Княгиня Гордоксева заломила руки, устремив взор к небесам, к закатному солнцу, к вечерней голубизне неба, такого безоблачного… Уже опасно безоблачному, поскольку все ждали влаги, а дни стояли не по-травневому жаркие и сухие, так что даже могучий Днепр стал отступать, обнажая глинистые берега. Весь мир пылал, залитый трепещущим маревом солнца, а облака если и появлялись, то сухой ветер быстро разносил их, дождь так и не проливался.

– Дождя пошлите, небожители, – вместе с толпой просила Гордоксева и даже чуть вздрогнула, различив рядом негромкий недовольный голос мужа.

– Долго ли он еще будет болтать, старый сыч? – кивнул он на волхва, однако, заметив осуждение в глазах жены, пояснил: – Сама понимаешь, что Олег с Игорем уже в Гнездово, ждут меня, а я тут торчу пень пнем. Ехать мне надо!

– Но ты князь, – с нажимом молвила Гордоксева. – И тебе главную требу отдавать богам!

Эгиль вздохнул покорно и остался стоять, но по тому, как он нервно притопывал ногой, было заметно, что князь нервничает, ждет окончания священнодействия, чтобы поспешить к ожидавшей его ладье. Гордоксева подавила вздох. Нет, варяжская кровь ее милого мужа не дает ему до конца понять всей важности момента, всей силы мольбы, обращенной к богам ее земли. Уже много лет Эгиль правит племенем кривичей, но так и не проникся местной верой, остался чужд духу этой земли, а порой даже вспоминал небожителей своей прежней северной родины. Как князь, он обязан совершать священнодействие в великие праздники, однако делает это только по обязанности, не вникая особенно в суть, в основном соглашаясь с мудрыми доводами своей княгини. Для нее же нет ничего важнее веры и обычаев, которые дают возможность ощущать себя солью этой земли, слиться с ней. А Эгиль… Она вдруг подумала об уграх и о том, что предложил Олег Вещий. Поход предложил. И, наверное, она зажилась в мире и покое, раз позабыла, что муж ее воин, а ведь именно воином и должен быть прежде всего князь.

От этих мыслей княгиню отвлекло хихиканье за спиной. Оглянулась. Так и есть, ее дети шалят. Хотя какие там дети! Асмунду уже двадцать минуло, Светорада – невеста. Однако, как и у Эгиля, нет у них почтения к покону. Ишь, затеяли возню! Светорада щипает сидящего в кресле брата, он ловит ее руку, отпихивает локтем. Даже на строгий взгляд матери не сразу отреагировали, но и после этого, опустив глаза, продолжали улыбаться легкомысленно. А ведь вскоре решится судьба обоих. И не проказничать должны они сейчас, в столь торжественный момент, а молить о грядущем.

Серьезными лица детей Гордоксевы стали лишь при громких звуках сурмы,[61] возвестившей, что настало время великого жертвоприношения. По знаку верховного волхва из ворот вынесли белого петуха со связанными ногами, потом вывели огромного белого вола, рога которого были увиты гирляндами цветов, а третьей жертвой был красавец конь – белоснежный, без единой темной отметины. Конь потряхивал головой, гарцевал, но служители поднесли ему блюдо с вымоченным в особом зелье зерном, и он, опустив свою длинную узкую голову, стал есть с него.

По толпе прошел глухой ропот. Коня всем было особенно жаль, кривичи любили добрых коней. Успокаивали себя тем, что когда-то и человека клали на алтарь, и времена те еще не забылись.

Князь Эгиль должен был своим оружием выполнить все три ритуальных жертвоприношения. И он быстро вышел вперед, отбросил за спину полу длинного корзно, выхватил меч. А Гордоксева подумала: торопится. Не о величии момента и важности миссии своей помышляет муж, а о том, чтобы скорее покончить со всем и спешить к киевским князьям.

Верховный волхв стал что-то говорить Эгилю, будто поучая, но князь только отмахнулся. Гордоксева слышала, как он сказал:

– Да недосуг мне. Вот уеду – и совершайте свою положенную молитву.

И торопливо, как иной кухарь у печи, зарезал петуха. Потом и с волом справился: зарезал быстро и хорошо, без малейшей заминки, словно между делом. Взмах – и тяжелая голова животного почти отделилась от туловища, а жертвенный вол тяжело упал на колени, потом рухнул всем телом. Рядом конь продолжал жевать, но, похоже, его возбудил запах крови, он вскинул голову, повел ушами. Князь подошел, что-то зашептал ему на ухо, потом надавил головой на голову лошади. Голова коня опустилась и поднялась вроде мягкого кивка. Гордоксева перевела дыхание.

Добрый знак, если конь согласно кивает. А потом только слабо ахнула, когда белогривый красавец вдруг отпрянул, испугавшись блеска занесенного над ним меча Эгиля. И удар пришелся по косой. Тут же алая кровь окрасила шерсть коня, он рванулся, пытаясь встать на дыбы. Удерживавшие его волхвы повисли на поводьях, а люди вокруг закричали. Но Эгиль уже сделал шаг вперед и, сильно надавив на рукоять, ввел острие в глотку животного.

Гордоксева крепко сжала лунницу[62] на груди. Ох, не к добру это… Плохо шла жертва богам, сопротивлялась. И люди вокруг загомонили, говоря о том же. Однако Эгиля все это не смутило. Вернул служителям жертвенный, освященный над огнем тесак и ушел не оглядываясь.

Вечером Светорада, взволнованная тем, что отец отбыл на встречу с Киевскими князьями, опять донимала мать расспросами про жениха. Вот княгиня и пообещала, что отпустит княжну на городские заборолы.

И зачем только сказала? Едва на следующий день загудела сурма в детинце, возвещая о прибытии кораблей, Светорада тут же стала просить: мол, обещались же, матушка, разрешили ведь. И княгиня уступила. Накинула на плечи широкую шаль и повела дочь на городскую стену. А чтобы шустрая Светорада не выскочила куда не следовало, княгиня даже за руку держала дочь.

Несколько широких ладей-насад уже швартовалось У причалов Смоленска. Княжна Светорада, стоя на забороле и выглядывая из-за плеча матери, нетерпеливо отвела от лица разметавшиеся на ветру пряди волос. Уж сколько ни расчесывали ее, сколько ни заплетали волосы в тугую косу, но, легкие и непокорные, они все равно выбивались, окутывая лицо золотистым облаком и придавая облику Девушки своеобразное очарование, игривую прелесть. Стоявший рядом с княжной старый смоленский воевода Михолап усмехнулся, глядя на взволнованно озиравшуюся девушку.

– Что, славница,[63] трепещет-то сердечко, жениха ожидаючи?

Светорада не ответила, лишь быстрая улыбка скользнула по ее ярким губам. Светло-карие глаза княжны отливали золотым блеском. Она видела, как пристал у бревенчатого причала богатый корабль с вытканным на парусе колесом бога-громовержца, как изображение стало колебаться, когда спустили парус, потом загрохотали укладываемые вдоль бортов весла.

Княгиня обняла дочь за плечи.

– В сторонке держись. Помни, отец не велел тебе показываться жениху, пока все у них с Олегом не будет обговорено.

Стоявший рядом Михолап только посмеивался.

– А ты себя вспомни, Гордоксева пресветлая. Не ты ли на эти заборолы едва ли не козой заскакивала, когда выглядывала своего варяга? А ведь времечко тогда было неспокойное, могла и стрела шальная…

– Помолчи, Михолап! – резко оборвала воеводу княгиня. И глянула сердито: не понимает старый, что не обо всех поступках родителей стоит знать детям.

Но Светораде и дела не было до того, что сболтнул воевода. Со своего места она видела спускавшегося по сходням отца и с ним Олега Киевского. Оба они были высокие, светловолосые, статные, хотя уже не один десяток годков разменяли. В эту теплую пору князья были без кольчуг, в светлых нарядных рубахах и наброшенных на плечи легких плащах – Эгиль в голубом с золотым шитьем, Олег Киевский в трепетавшем на ветру алом корзно. Светорада не раз встречала князя Олега, посещавшего Смоленск во времена полюдья. А вот Игоря видеть не довелось. Только люди рассказывали, что он еще мальцом побывал в Смоленске, когда Олег вез его из Новгорода в Клев, где намеревался захватить власть.

– А где же княжич Игорь? – не утерпела девушка.

– Только не вздумай его в лицо княжичем назвать, – сразу заметила дочери Гордоксева. – Младшим князем зови, а то серчать будет.

Светораде не верилось, что кто-то может на нее сердиться, на такую красивую, ласковую и веселую. Ну, а как ей называть Игоря… Это во многом от него самого будет зависеть. Если глянется ей, может и сразу суженым милым своим назвать. Девушке было радостно, что родитель ей такого жениха подобрал, как все говорили, красивого, смелого, да еще и преемника власти на Руси. Она верила, что теперь ее ожидает только хорошее, верила в свою Долю и не сомневалась, что любима богами, дающими ей все, что она пожелает.

Михолап указал Светораде:

– Вон он, твой сокол ясный. Видишь, тот, у которого светлая прядь в темных волосах. Его ни с кем не перепутаешь.

Девушка так и подалась вперед, вцепившись в поручни заборола. Видела, как по сходням спускается на пристань высокий стройный воин, одетый, несмотря на жару, в блестящую короткую кольчугу поверх алой рубахи. Ноги его тоже были в алых узких сапожках византийского фасона, богато расшитых, так что даже отсюда было видно. Его темные волосы и впрямь пересекала светлая прядь, зачесанная назад, так как волосы Игоря на варяжский манер были схвачены сзади.

Светорада довольно улыбнулась. Жених ей понравился. Был он молодой и пригожий, ступал величаво, но грациозно, как олень, да и во всей его длинноногой статной фигуре чувствовались некая сила и мощь.

– А вот и наш Ингельд с Игорем, – услышала княжна рядом счастливый голос матери.

Гордоксева просияла, глядя на сходившего с ладьи старшего сына, – уж слишком редко тот наведывался в Смоленск. Она с удовольствием отметила, как просто держится Ингельд с Игорем, каким мужественным воином смотрится, хотя она и не одобряла эту приобретенную сыном манеру выглядеть степняком: свои золотистые волосы Ингельд сбривал, оставляя лишь клок на макушке, в ушах носил серьги, да и шаровары на нем были широкие, словно женская юбка, заправленные в низкие мягкие полусапожки. А мечу – чести и славе воина, Ингельд предпочел изогнутую хазарскую саблю.

– Что это за девица возле моего жениха? – неожиданно спросила Светорада, отвлекая мать от любования сыном. – Посмотри, родимая, как она запросто держится с моим женихом. Да и он… Гляди-ка, руку ей подал, сходя на берег.

В голосе княжны мелькнуло смешанное с раздражением удивление. Уж чего-чего ожидала прекрасная Смоленская княжна, но только не такого, чтобы прибывший сватать ее жених уделял внимание другой.

Михолап уже открыл было рот, чтобы ответить, но отчего-то помедлил, нерешительно оглянулся на княгиню. И та пояснила:

– Это Ольга-псковитянка, которую Олег когда-то привез Игорю как невесту. Да только Игорь не пожелал сделать ее княгиней, хотя сам Вещий удочерил Ольгу. Ну, а после того как у Ольги с Игорем не сложилось, Олег отдал названой дочери в удел Вышгород на Днепре. Однако девка эта все равно пожелала остаться подле Игоря, не суложью его, так поляницей в дружине, богатыркой, побратимом боевым. А князья на таких не женятся. Так что не думай о ней, Рада моя.

– Но зачем же тогда они привезли ее в Смоленск? – удивилась княжна.

Михолап с княгиней только переглянулись. И впрямь, зачем? Воевода стал рассуждать, что прибыла Ольга в Смоленск, скорее, не с Игорем, а по воле Олега. Однако Светораду не очень устроили эти пояснения. Привыкнув считать себя первой красавицей на всем Днепре, она придирчиво осматривала эту Ольгу, невольно выискивая в ней недостатки. Светорада нашла ее излишне высокой, излишне широкоплечей, да и одета не нарядно, а как воин, в кольчугу и воинские сапоги до колен. «Наверное, она вспотела вся под булатом, в такую-то жарищу», – с потаенным злорадством подумала княжна, однако невольно отметила, что и в мужской тяжелой одежде псковитянка выглядит на загляденье пригожей и ладной. Серебряный обруч девы-воина смотрится на ее голове, как венец царский, голова на длинной прямой шее вскинута с непередаваемым достоинством, и глядит Ольга вокруг так, словно вся эта шумиха на пристани, все эти спешившие к реке смоляне и выстроенная рядами почетная стража – для того, чтобы приветствовать именно ее, отвергнутую невесту Игоря.

– Ишь какая! – воскликнула Светорада, тоже высокомерно вскидывая голову. – И чего нос-то дерет? Ведь все равно не на ней, а на мне собирается жениться Игорь.

Эта невольно прорвавшаяся ревность княжны позабавила княгиню и старого воеводу. Тот даже хмыкнул в бороду, стал покручивать длинный ус, а княгиня увлекла дочь в сторону, говоря, что княжна должна помочь ей управиться в тереме. В это время девушка указала Гордоксеве еще на кого-то в толпе.

– Гляди-ка, родимая, и Кудияр твой прибыл с князьями!

– Отчего это он мой? – строго оборвала дочь княгиня, но Светорада уже щебетала беспечно.

– Наверное, как всегда, гостинцы мне привез, он умеет угодить. Да и тебя, матушка, не обделит.

И она лукаво глянула на княгиню. Однако Гордоксева только нахмурила темные брови под светлой оборкой шали:

– Тебе и без Кудияра даров хватит. Небось, вено богатое даст за тебя князь Олег, да и Игорь не обидит невесту. Еще и Ингельд одарит младшую сестрицу.

Но Светорада лишь хмыкнула, перебросив на спину тяжелую косу.

– Ингельд! Вот уж радость великая!.. Ввалится, как всегда, в девичью, пошумит, помнет все, да еще надо мной насмехаться начнет. Грубый он стал, будто древлянин дикий. А как подумаю о речах его хвастливых: дескать, они с Игорем друзья-побратимы неразлучные… В народе говорят: каковы ножны, таков и клинок. Не хотелось бы мне узнать, что и княжич Игорь так же груб, как мой старший брат Ингельд.

В это время жених Смоленской княжны стоял на пристани и разглядывал высокие стены города. Так вот он какой, Смоленск могучий, второй город на Днепре! Вольный Смоленск был окопан валами и окружен крепкой бревенчатой стеной, которая то поднималась в гору, то спускалась в низины, огибая внушительное пространство внутренних городских построек. На расстоянии полета стрелы вдоль мощной ограды Смоленска высились срубы башен, крытых шатровыми навершиями – не только для мощи, но и для красоты, которую мог позволить себе богатый князь Эгиль Золото.

Игорь невольно покосился на идущего рядом княжича Ингельда. Как же повезло Киеву, что боги не наградили Ингельда властолюбием, дав ему только любовь к войне и воинским походам. Кровь предков викингов бурлила в жилах Ингельда сына Эгиля, но он давно дал понять всем, что не зарится на вотчину отца, предпочитая ей вольную жизнь, верную дружину, да друга-побратима за верховного воеводу. Но Игорь все же спросил Смоленского княжича: не жалко ли ему, что Смоленск по договору достанется Игорю?

Ингельд только хохотнул, так что звякнули стальные пластины на его кожаной безрукавке да закачались широкие серьги в ушах.

– Что бы я тут делал, сиднем сидючи? – забасил он, подбрасывая и ловя одной рукой тяжелую секиру. – От такой жизни я совсем бы зачах. Толкаться с боярами и купцами в гриднице, разбирать их бесконечные жалобы… Б-р-р. Пусть этим мой младший брат Асмунд занимается. Боги сделали его хворым, ему не ведомы радость схватки и азарт боя, так что брату достанется то, на что он годен, – сидеть среди нарочитых мужей, слушать в оба уха, глядеть в оба глаза. Я же… По мне, только тот достоин почтения, кто больше крови врагу пустит да смерти смело в глаза посмотрит, отогнав костлявую, как назойливую мошкару.

Княжич Ингельд вновь подбросил и поймал за древко вращающуюся секиру.

Игорь засмеялся. Он был доволен, что у него такой друг-побратим. Сильный, как степной тур, кровожадный, как волк, дерзкий, как сокол в полете. И преданный, как пес. Про пса Игорь никогда не заикнулся бы вслух, скрывая некоторую жалость к Ингельду, не осознающего подлинной силы власти и предпочитающего жить под чужой командой. Поэтому и задания Игорь старался давать Ингельду подходящие его натуре: сборы войска, походы в степи, набеги, взимание дани с непокорных племен. Ибо старший сын Эгиля был прирожденным воеводой: под его умелой рукой считали за честь ходить и воинственные варяги, и храбрые славяне, и даже наемники хазары.

Тем временем к пристани подвели крытых богатыми чепраками коней, и гости, поднявшись в седло, под приветственные крики толпы двинулись в город. Игорь чувствовал на себе множество любопытных взглядов и надменно подбоченился.

На самом деле Игорь больше смотрел по сторонам. Смоленск отличался от Киева. Более скученный, почти как Новгород, более темный из-за окружавших его хвойных лесов, но не менее богатый – это было видно сразу. Игорь обратил внимание на земляные валы, окружающие город. Матерь честная, сколько же людей понадобилось, чтобы выполнить такие земляные работы! Князья въехали за ограду под мощной надвратной башней, возвышавшейся над оставленным проходом. Здесь процессию ожидали местные волхвы в парадных белых одеяниях. Волхвы курили священные травы, отгоняя от прибывших недобрые чары, пели заклинания, воздевали к небу руки, благословляя. Игорь мельком взглянул на Олега. Во всей Руси Олег Вещий считался первым кудесником, наделенным мощной чародейской силой, но Игорь не помнил, чтобы его опекун когда-нибудь проявлял ее. Разве только в последнее время он все реже обращался за советом к чародеям-волхвам и почти перестал посещать капища, откупаясь положенными требами и все решая самостоятельно, не прибегая к ворожбе. В Киеве это привело к падению авторитета волхвов, их перестали звать на совет в гридницу, обходились без них и в княжеской Думе. Здесь же, в Смоленске, волхвы были в силе. Игорь видел, как сдерживает коня, выслушивая кудесников, Эгиль Золото, да и позже, в знаменитой Золотой Гриднице княжеского терема, первое слово дали волхвам, которые тут же стали вести речи о положенных требах, чтобы испросить у богов благословения предстоявшего брачного союза.

Игорь устал их слушать, сидел, разглядывая позолоченную резьбу обширной гридницы, особенно яркую сейчас, когда в ее открытые верхние окна вливался солнечный свет. Золотая Гридница – воистину верно! Богатый же будет у него тесть! Игорь это понял еще в Гнездово, где Эгиль, не возражая, согласился сам заплатить наемникам перед предстоящим походом. Он не глуп, этот потомок северян из-за моря, и понимает, что, если угры захватят Киев, он не только потеряет власть над днепровским путем, но и приобретет коварных соседей, набеги которых долго придется отбивать.

Волхвы по-прежнему долго и велеречиво излагали свои требования, пока Олег не остановил их жестом. Не взглянув на оторопевших служителей, он развернул на столе свиток телячьей кожи, на котором красками была нарисована карта днепровского пути.

– Гляди сюда, Эгиль, – начал Олег, не придавая значения недовольному ропоту волхвов. – Все мирное решается спокойно, нам же теперь о войне предстоит говорить, и срочно. Так вот, мы соберем свои силы в заводях под Гнездово, соберем могучий флот, а когда все будет готово для выступления, двинемся по течению Днепра так быстро, как только сможем. Угры стоят у Киева под горой, там, где могильный курган Аскольда. Их там уже столько сошлось, что местный люд даже прозвал это урочище Угорским, а это признак нашей слабости и силы угров. Поэтому надо поторопиться, а не обсуждать бесконечно, сколько треб богам принести.

Он лишь мельком бросил взгляд на волхвов, но гораздо внимательнее поглядел на смоленских и гнездовских воевод, склонившихся над картой. Эгиль только успел сделать знак волхвам, что те могут быть свободны, но даже не встал их проводить. А Олег пояснял, что вся удача их плана зависит от того, насколько быстро и неожиданно объединенные силы славян и варягов появятся под кручами Киева. Ссылаясь на свой собственный опыт захвата Киева шестнадцать лет назад, Олег советовал подойти к городу в обход Тархан-острова, воспользовавшись протокой Черторый.

– Но в бой сразу рваться мы не станем, – продолжал Олег, с высоты своего немалого роста внимательно поглядывая на воевод цепким взглядом зеленых глаз. Между бровями князя Олега резче обозначилась глубокая складка, в голосе чувствовался металл, и было ясно, что он уже принял решение и не признает других доводов, хотя, как всякий князь на Руси, не скажет своего окончательного слова, не выслушав воевод. Потому и говорил с нажимом, убеждая. – Дело с уграми мы начнем не с нападения, а с переговоров. Ибо когда такое множество воинов окажется подле мирного Киева да схлестнется в бою, – сеча может повредить и самому городу. Наша же цель показать угорским ханам свою мощь, не проливая крови. Они неглупы, поймут, что мы на своей земле сильнее и для них выгоднее считаться с нашей силой. А когда дело дойдет до переговоров, тогда можно будет и об отступной речь вести да поставить условие, чтобы угры шли дальше на заход солнца, как изначально намеревались.

– А ты уверен, Олег, – спросил Эгиль, – что откупиться при нашей-то силе выгоднее? Если отгоним угров мечом, не развязывая кошеля, – это и почетно будет, и богатство наше при нас останется.

Игорь заметил, как невольно подался вперед его воинственный побратим княжич Ингельд, даже задышал шумно. Война для Ингельда была, что простор для ветра – есть где развернуться и показать себя. Однако Олег ответил холодно и непреклонно:

– Это не тот случай, когда следует думать о мошне. Ибо, пожалев сейчас золота, можем потерять куда больше. И речь не только о том, что эта война может привести к разорению киевской земли; война с такой тьмой угров способна затянуться надолго, мы не соберем урожая и… Из степи к своим движутся все новые и новые орды угров. Если дать им время объединиться, то мы уже не сможем диктовать свои условия. Другое дело, если находящиеся под Киевом ханы, завидя нашу мощь и узнав, что отход им оплатят, примут предложенные условия. Чем скорее мы заставим их уехать, тем менее сплоченными будут угорские силы. Прибывшие новые степняки, увидев, что их предводители уже отбыли, скорее всего, предпочтут поступить так же. Если же мы ввяжемся в сечу, то не только людей положим, но и с приходом новых угорских сил станем уязвимы. Тогда одним только богам ведомо, чем окончится для Киева эта война. Я же хотел, чтобы уже к серпню[64] киевская земля была свободна, и мы могли сыграть свадьбу Игоря и Светорады. Киеву уже давно нужна княгиня.

Теперь все посмотрели на Игоря, и он даже растерялся. Что тут говорить? Что он согласен? Но это и так ясно. Не скажешь ведь, что еще не нагулялся и хочет пожить вольным, а весь этот сговор только для того и затеян, чтобы прельстить Эгиля высоким положением для его единственной дочери. Скажи он так, никакой помощи от Смоленского князя нечего ждать. Игорь даже перевел дыхание, когда младший сын Эгиля, калека Асмунд, которого, как обычно, принесли на совет в кожаном кресле, вдруг спросил:

– А откуда вообще взялись эти угры? И что заставило их целыми родами покидать прежние земли и искать новые?

Похоже, это интересовало не только младшего княжича, но и его отца, да и остальных варягов, желавших узнать, на кого они идут.

Тут уж Игорь с Ингельдом, не раз ходившие с дружинами в степи и знавшие об уграх не понаслышке, стали рассказывать наперебой. Дескать, угры долгое время жили в степях, кочуя от хазарских границ до самого Понтийского моря, разводили превосходных коней, торговали, совершали при случае набеги. Но потом пришла к ним беда, и имя этой беде – печенеги. Это злобный и дерзкий народ, который долгое время жил к востоку от хазар, но теперь, когда хазары стали брать печенежских мужчин в свои войска, печенегам разрешили, минуя саму Хазарию, селиться на плодородных землях южных степей. Там они и столкнулись с уграми. Долгое время воевали с ними за кочевья, пока печенеги не стали побеждать, и угры благоразумно решили уйти в другие края. И вот сорвались они с мест целыми родами и пошли на север. Так дошли до Руси…

Далее уже следовало известное. Прибыв небольшими родами с просьбой помочь им переправиться через Днепр, угры стали оседать под Киевом, а к ним шли и шли новые, пока их сила не стала угрожать самому стольному граду.

– И только объединив силы русов, – говорил Игорь, видя одобрение в глазах Вещего Олега, – мы сможем отогнать пришлых. Ибо если они останутся, не один Киев падет, даже до Смоленска вольного докатится война, и мало кому от того будет прок.

Князь Эгиль задумчиво поглаживал золотистую бородку.

– Сдается мне, что, и отделавшись от угров, мы не будем знать покоя от набегов из степи. Хазары кочующие, да еще эти печенеги… Помнится мне, еще Аскольд бился с ними, даже смог отогнать.

По лицу Олега мелькнула тень недовольства. Он всегда ощущал досаду, когда при нем хвалили погубленного им предшественника. И князь заговорил о другом:

– Не стоит думать о том, что еще грядет. Наша главная задача – угры. А остальное… Что ж, боги не зря сталкивают смертных, чтобы узнать, кто из них достоин победы и славы. Только победившего и любят небожители, посылая милости.

– Но если мы все решаем сами, – подался вдруг вперед Асмунд, – за что такой почет небожителям?

На него поглядели странно. Пострадавшему по воле богов юноше не следовало отрицать их силу. И чтобы отвлечь князей и воевод от неразумного высказывания младшего сына, Эгиль заговорил о том, что сейчас было более насущным: о брачном договоре между Игорем и Светорадой.

Игоря это, казалось, должно было интересовать больше всего. Однако он еще не видел своей суженой, брак считал делом, навязанным ему, и почти с завистью посмотрел на Ингельда, которому позволено было удалиться. Игорю же пришлось внимать всему, что обсуждали князья. Да и бояре вдруг проявили интерес к договору, а оставленный на совете молодой волхв записывал все решения на липовых дощечках особыми резами.[65] Конечно, подобные сговоры всегда сопутствуют обручению, особенно если речь идет о сватовстве детей знатных родов. И Игорь внимательно слушал о том, что весь Днепр от Киева и Смоленска отныне будет принадлежать ему, кроме уделов, оставленных Эгилем старшему сыну. В самом Смоленске власть по-прежнему будет за Эгилем и Гордоксевой до конца их дней, и только после их кончины княгиней тут станет Светорада. Именно она будет решать судьбу отцовского наследства, и если она будет согласна с распоряжениями мужа, то велит подчиняться и своему городу, если же увидит в чем-то ущемление выгод вольного Смоленска, то может и не передавать его приказы, позволив смолянам поступать по-своему. Это было очень выгодно городу, особенно если учесть, что советником сестры и правящим посадником тут останется мудрый Асмунд. Далее обговаривалось, что после смерти Игоря и Светорады оба города достанутся их детям, и только если этот брак будет бесплодным, смоленские земли перейдут к детям Ингельда. Если же и брак Ингельда («А Ингельд-то и не помышляет пока о женитьбе», – со вздохом подумал Игорь) окажется бесплодным, то права на Киевский и Смоленский престолы могут предъявить сводные брат и сестра Игоря от второго брака его матери Эфанды – тоже Игорь и Предслава, живущие ныне в Новгороде. Игорь нахмурился. Получалось, что Эгиль предусмотрел права на Смоленское княжество в обход его кровной новгородской родни. Однако, поразмыслив, Игорь решил, что ничего худого в том нет, недаром же Олег оставался спокоен. Да и о какой утрате прав на престол потомков Рюрика идет речь, если вряд ли у такой пары, как Игорь и Светорада, не будет потомков. У Игоря и сейчас в детинце Киева живут его дети, а Светорада дочь известной своей плодовитостью Гордоксевы. Так что волноваться пока нечего. Если чьи-то права и ущемлены, то только Асмунда, ибо никто не верил, что когда-нибудь младший княжич обретет силу и сможет возлечь с женщиной.

Игорь с невольной жалостью взглянул на Асмунда. Тому уже миновало двадцать, но выглядел он совсем отроком. Лицо гладкое, тело тонкое, плечи узкие, а свисающие с подлокотника кресла кисти рук с длинными, белыми и холеными пальцами, никакие напоминали руки воина, державшие меч и весло. Даже гладкие русые волосы, красиво схваченные вокруг чела золоченым обручем, придавали облику Асмунда нечто девичье. Зато в синих, как у отца, глазах светились ум и сила, несколько неожиданная для увечного. Олег еще раньше говорил Игорю, что Асмунд не по годам умен и Эгиль в делах правления имеет обыкновение советоваться с младшим сыном, но Игорю это было все равно. Пусть Эгиль готовит своего сына калеку в посадники, сильному Игорю такой в Смоленске будет даже кстати.

Но тут Асмунд неожиданно задал вопрос, поразивший всех:

– Почему в договоре ничего не сказано о судьбе Смоленска, если брак Игоря со Светорадой по какой-то причине не состоится?

Все посмотрели на юношу, потом стали переглядываться. Игорю даже показалось, что в глазах Олега мелькнуло неожиданное веселье. Но лишь на миг. И это озадачило Игоря.

– Как так не состоится? – спросил кто-то из смоленских бояр. – Волхвы предрекли удачу союзу стольного Киева с вольным Смоленском.

Другой же сказал:

– Если не состоится, то нет и никакого договора.

– Нет, не так, – подал голос Олег, откидываясь на спинку кресла. При этом он смотрел только на Асмунда. – Если брак не состоится, то мы не поспешим спрашивать волю богов, а взвесим все и решим, по чьей вине был нарушен договор. Если он будет расторгнут по воле Игоря, то Смоленск выйдет из-под его руки и Игорь вернет все, что было выдано нами воинам, идущим на угров.

При этих словах Игорь встрепенулся, понимая, что такой уговор ему невыгоден – таким образом он попросту привязывает его к Светораде Смоленской. И он с некоторой запальчивостью спросил: а что ожидает Киев, если расторгнуть брачный договор придет на ум Светораде или ее родне? Сказав эти слова, он даже покраснел, словно устыдившись такой возможности, когда кто-то пожелает отказать ему, русскому князю! И чтобы скрыть возникший страх, добавил:

– Ведь одним из условий для будущей великой княгини является ее непорочность, чистота. Что, если красавица Светорада окажется не так чиста, как мне обещано?

Повисла тишина, многие стали отводить глаза, а Эгиль Золото побагровел.

– Моя дочь чиста и непорочна, – молвил он, и все заметили, как он с силой сжал резные фигурки соколов на подлокотниках кресла. – Я чту свой род и блюду честь Светорады. Однако я понимаю, как важно Игорю быть уверенным, что ему достанется чистая дева, которая понесет от него сыновей рода Рюрика. Потому и отвечу: если в уговоре будет что-то позорное для Игоря, если Светорада окажется нечиста или ее своеволие станет на пути брачного договора, – тогда со временем она сама передаст правление городом Игорю, однако надо будет сделать это прилюдно, чтобы смоляне знали, на что их обрекли и насколько достойна или же недостойна Светорада править ими. И я сам готов объявить это на вечевой площади. Однако готов и поклясться собственной кровью, что знаю свою дочь и, хотя Светорада и производит впечатление чуть ли не мавки[66] игривой, я убежден – в ней наша с Гордоксевой закваска!

Это было больше благородное, нежели разумное решение. Поэтому Асмунд резко повернулся к отцу, будто желая его остановить. Но не решился. Он был лишь княжичем, не смеющим перечить воле родителя. Однако и потом он сидел хмурый и озабоченный, не принимая участия в обсуждении предстоявшего похода.

Игорь же, когда речь коснулась воинских дел, наоборот, оживился. Глаза его загорелись, на щеках проступил румянец, он стал переговариваться с воеводами, потом выяснять, сколько воинства будет под его рукой. Но тут его ждало разочарование.

– Ты не выступишь в поход, Игорь, – обращаясь к нему, произнес Олег. – Возглавлять дружину будем мы с Эгилем, чтобы все видели равные силы киевской рати и смоленской. Ты же останешься тут. Негоже тебе покидать суженую сразу после уговора. Да и с Асмундом следует сойтись поближе, понять его, чтобы потом вместе править. К тому же за тобой останется военная охрана Смоленска. Наш поход не грозит жаркими битвами, однако многое может случиться, и мне надо, чтобы в Смоленске был опытный в ратном деле муж, имеющий права на город, каковым является жених княжны. Мы ведь так уговорились, Эгиль?

Тот согласно кивнул. Но он видел, как помрачнело лицо молодого князя, понимал, как ему горько лишиться славы и возможности проявить себя. Поэтому и сказал миролюбиво:

– Я доверяю тебе и твоей чести, Игорь, самое дорогое, что у меня есть. Я отдаю тебе свою семью и свою вотчину. Поверь, это стоит того, чтобы один раз отказаться от участия в походе, в котором мы будем не столько воевать, сколько судить и рядить. К тому же, – улыбнулся Эгиль своей обаятельной лучистой улыбкой, – думаю, после того как ты познакомишься со Светорадой, тебе и самому не захочется уезжать от нее. И на сегодняшнем пиру ты поймешь, что есть в моей дочери такого, отчего люди любят и чтут ее.

«Совсем они тут помешались на этой княжне, – с тоской подумал Игорь, наблюдая за сиянием золотых бликов на резных стропилах терема. – Подумаешь, Светорада! Да разве есть на земле хоть одна девка, которая стоила бы того, чтобы ради нее забывать о своем высоком уделе воина?»

И неожиданно на ум ему пришла Ольга. Но он отогнал мысль о ней. Ладно, Светорада так Светорада. Поглядим, что она за чудо такое, раз все вокруг только и твердят о ней.

ГЛАВА 5

Пока именитые мужи обсуждали совместное выступление, приготовления к предстоявшему пиру шли своим чередом. Было решено, что пир и прилюдный уговор Игоря с княжной Светорадой произойдут на мощеном дворе детинца, так как даже знаменитая Золотая Гридница Эгиля не в состоянии была вместить всех приглашенных на обручение.

Во дворе княжеского детинца была оживленная суета: катили бочки с вином и медом, варили пиво, тащили кувшины с квасом из подпола; из кладовых выносили копченые и соленые туши, кадки с рыбой, несли на шестах связки колбас. Вовсю дымили гигантские печи, где коптили, пекли и жарили мясо, птицу, рыбу. Кухари пробовали сытные каши, заправляя щедро салом или пышно сбитым маслом, а то и медом – по вкусу и разумению.

Княгиня Гордоксева сама следила за приготовлениями. Ее окружали тиуны, выслушивали распоряжения и тут же торопились куда-то, а к княгине уже спешили кухарки, спрашивали совета и также убегали. В теплом воздухе клубилась пыль, поднятая челядинцами, подметавшими перед теремом просторный двор.

– Пусть несут самые длинные столешницы из дальних складов, – громко приказывала Гордоксева, окидывая все вокруг властным взглядом, точно воевода, оценивающий поле предстоящего сражения. – И побольше деревянных козел, на которые установят столешницы, так чтобы они шли от теремного крыльца по всему двору. Места должно хватить всем. Когда еще столько народу соберется в Смоленске! И надо, чтобы каждому досталось место, достойное его положения и чести.

Непростое это было дело, если учесть, что на обручение Игоря и Светорады съехалось много воевод, бояр, старшин окрестных племен, и еще немало прибывших в город ярлов варяжских дружин, чья гордость не уступала заносчивости смоленских нарочитых мужей. Княгиня подумала, что надо проследить за тем, чтобы к столу все было подано в лучшем виде, не пережаренное, не сырое, чтобы мисок на всех хватило, ложка у каждого была по чести и чаркой никого не обошли.

И Гордоксева спешила на хозяйские дворы, наблюдала, как на вертелах поворачивают туши быков и овец, приказывала лить на них побольше жира, пробовала, как настоялся мед, достаточно ли затвердели круги сыра. К предстоящему пиру готовились еще загодя, но княгине надо было проследить, чтобы в последний момент ничего не испортили, чтобы все было сделано как надо.

Легкое головное покрывало княгини-хозяйки сползло ей на плечи, время от времени она вытирала запястьем лоб под посеребренным обручем, засучив рукава, показывала, как надо тонко резать жесткое вяленое мясо. В хлопотах не сразу заметила, что к ней приблизился Ингельд, и, только когда тот выхватил из-под ее руки ломтик красного вяленого мяса, резко оглянулась, желая обругать наглеца, Да невольно ахнула, а потом приголубила сына, обняв и склонив к себе на плечо его большую бритую голову с длинной светлой прядью волос.

– Поет мое сердце при виде тебя, сын, да только не могу много времени тебе сейчас уделить. Сам видишь, сколько надо успеть сделать, чтобы никто потом не говорил, что мы плохо Светораду прогуляли.

– А сама-то она где? – жуя мясо, спросил Ингельд. – Когда это такое было, чтобы моя неугомонная сестренка носа повсюду не совала? Или заперли от чужих глаз славницу-то?

– Ее до самых смотрин-сговора не будет, – объяснила княгиня. – И ты не ошибся, говоря о чужих глазах. Подобной свадьбы давно на Днепре не было, так что лучше поостеречься, чтобы никто не сглазил Светораду.

И она шлепнула сына по мозолистой руке, когда тот, улучив момент, хотел отщипнуть румяную корочку от только что вынутого из печи пирога.

– Ну, уж, матушка! – забасил Ингельд. – Еще немного, и вы меня, точно маленького, бранить начнете.

Гордоксева подняла лицо к сыну, ласково провела ладонью по его покрытой светлой щетиной щеке.

– Маленького… Скажешь еще. По мне, Ингельдушка, так ты прямо как разбойник хазарин выглядишь, а не как дитя, которого я в муках на свет родила. Вот куда я тебя сейчас направлю, так это в баню. Иди, она сейчас как раз хорошо разогрелась, венички дубовые в кадке с квасом мокнут. Перед сговором-обручением сестрицы ты, сын мой, должен, как положено, смыть с себя всю грязь и всю кровь, чтобы никакой Кровник[67] за тобой не маячил. Я скажу девкам, пусть выгладят для тебя достойный наряд, чтобы ты княжичем смотрелся на пиру, а не степняком диким.

– А кто меня в баньке попарит? – весело оглянулся Ингельд на теремных девок, ожидавших неподалеку распоряжений. – Уж не та ли рыженькая? Ха, клянусь колесницей Даждьбога! Уж не Потвора ли это? Ишь, какой стала. Загляденье. Не похлещешь ли меня веничком, красна девица?

Девушка только засмеялась, закрываясь вышитым рукавом, а княгиня опять шлепнула сына, на этот раз по бритому затылку. Со стороны такое подтрунивание матери над воинственным княжичем выглядело не оскорбительно, а даже по-домашнему мило. Особенно когда Ингельд, хохоча, стал обнимать княгиню – огромный, загорелый, диковатого вида, но бесшабашно веселый. Однако как ни хотелось Гордоксеве еще поговорить со старшим сыном, ее ждали дела. Поэтому, когда Ингельд удалился, а к ней приблизился воевода Кудияр, на лице княгини выразилось раздражение. Правда, она тут же, смахнув это выражение, улыбнулась. Княгиня испытывала некоторую вину перед бывшим женихом. И хотя за долгие годы прошлые страсти улеглись, оставив в душе ровное дружеское чувство, Гордоксева чувствовала себя обязанной Кудияру. Потому-то, отдав последние распоряжения, отошла в сторону с воеводой. Стояла, вытирая руки вышитым передником.

– Я всегда тебе рада, хоробр, но и ты меня пойми: дочку будем сговаривать. А дел невпроворот.

– Понимаю, княгиня. И не отвлек бы тебя, если бы… Но… Как быть, не ведаю.

Видеть всегда по-деловому спокойного Кудияра таким растерянным княгине было непривычно. Она посмотрела на него внимательнее, и воевода, отводя глаза, сказал негромко:

– Со Стемидом я приехал. Здесь он, в Смоленске.

Гордоксева только заморгала длинными ресницами, глядя на Кудияра, а когда рядом возник тиун с каким-то очередным вопросом, пропустила его слова мимо ушей. Потом даже разгневалась: что это они без нее ничего решить не могут! Пусть думают сами, за что это супруг ее им платит?

Она увлекла Кудияра в тенек под ели.

– Совсем боги помутили твой разум, Кудияр! Я ведь строго-настрого тебе приказывала, чтоб ни под каким видом парень больше не возвращался в Смоленск!

Кудияр опустил голову, нахмурив брови. Его сильные руки теребили затейливую пряжку на поясе.

– Ты не бранись, сударыня княгиня, а сперва выслушай. Я-то наказ твой не забыл, однако вот что скажу: перед отъездом вызвал меня к себе Олег Вещий и властно приказал, чтобы парень непременно поехал с дружиной в Смоленск.

На побледневшем лице Гордоксевы выразилась растерянность. Глядела на Кудияра, словно не видя его, и ее золотистые глаза потемнели от напряжения. Задумавшись, она не заметила, какое тоскливое выражение мелькнуло на суровом лице бывшего жениха. Словно зарница полыхнула. Ведь Кудияр был однолюбом, после отказа Гордоксевы с другими бабами не сходился, хозяйку в дом не привел, и даже о матери Стемы никогда не заговаривал, все еще храня в душе память о той, которая сейчас стояла перед ним, – статная, величавая, с годами не утратившая привлекательности, разве что живость и непосредственность юности сменились в ней властным достоинством.

– Мысли Вещего мне мудрено осилить, – вымолвила наконец Гордоксева. – А вот то, что мужа моего приезд Стемы не обрадует… тут и к волхвам ходить не надо. Тогда, несколько лет назад, страшно разлютился он на Стему. Да и за прошедшие годы никогда не вспоминал о парне, хотя я-то знаю – не простил ему старой обиды Эгиль Золото. Я же… Пойми, только памятуя, чей сын Стема, я и выпросила для него тогда помилование. Однако… Ты уж не взыщи, Кудияр славный, но и я не жажду своего прежнего воспитанника тут видеть.

– Да скажи хотя бы, что натворил Стемид! – даже хлопнул себя по бокам обычно невозмутимый воевода Игоря. – Пойми, не из праздного любопытства спрашиваю. Как-никак, сын мне Стемка. Должен же я знать, от чего его предостеречь, когда один князь строго наказывает изгнать его, а другой так же твердо велит привезти в Смоленск. Как говорят у нас в Киеве – оказался парень между молотом и наковальней. Тревожно мне.

– И мне тревожно, – кивнула княгиня. Оглянулась на двор, где шла подготовка к пиру, и где сейчас так требовался ее хозяйский глаз, но даже интереса прежнего не возникло. И, взяв Кудияра за широкий рукав рубахи, она потянула его за ближайшие строения, желая поговорить о тайном так, чтобы никто не отвлек.

За бревенчатой стеной ближайшего сруба княгиня опустилась на завалинку, поправила сползшее на плечи покрывало.

– Сам, небось, знаешь, каков у тебя Стемка. Дерзок, шустр, самолюбив. Ты рассказывал, что ни время, ни служба в дружине Игоря его не изменили. Но я-то понимаю, что не только боги таким норовом Стему наделили. В его нраве своевольном есть и наша с Эгилем вина. Да, некогда любили мы сына твоего, Кудияр, к роду своему приблизили, за один стол с собственными детьми сажали. Жилось ему в Смоленске вольготно и безбедно. А так как парень еще и пригожим уродился, то все его любили, а у баб и девок местных он особым вниманием пользовался. Помнится, ему только тринадцать годочков стукнуло, а я его, распутника, уже из девичьей по ночам выгоняла. Но одно дело покладистые теремные девки, а другое наша княжья кровь. Светорада-то всегда к нему тепло относилась, но так, как и к братьям своим. Он же… Как вспомню, что тогда произошло… Короче, прямо скажу: подло поступил с нашим доверием Стемка, и не будь он сыном моей подруги и твоим…

– Да не томи душу, Гордоксева! Каков собой Стема, я и без тебя знаю.

– Знаешь ли? А вот послушай меня. Светораде тогда одиннадцать годочков было, когда Стема твой запер ее в конюшне да хотел снасильничать.

Кудияр промолчал, только в глазах его мелькнул настоящий испуг. Не гнев, не возмущение выходкой сына, а именно испуг. Ибо он понял, от чего тогда спасла Стему Гордоксева, вырвав кнут из руки разъяренного Эгиля, а потом отправив воспитанника к отцу в Киев. С наказом никогда не возвращаться в Смоленск…

А Гордоксева продолжала негромко:

– Не подумал тогда о малолетстве княжны сын твой. Подмял под себя, разорвал на ней рубаху. Но Светорада такой крик подняла, что конюхи выломали дверь и успели поймать Стему, когда он уже в окошко выскакивал.

– Быть такого не может!.. – только и выдохнул Кудияр. – Не мог Стема вам такого бесчестья желать! Ведь он и о тебе, и о князе Эгиле всегда только уважительно отзывался.

– Ну, уж как хочешь, так и понимай. А я бы никогда напраслину на сына подруги не навела. Да и тогда я не сразу поверила, пока не увидела дитя свое, растерзанное, заплаканное, пока не выслушала признания дочери. Говорю тебе, у княжны тогда только первое женское появляться стало, а Стеме уже пятнадцать было, сильный, здоровый уродился. По бабам бегал так, что мы с Эгилем думали его женить при первом же случае да привязать к жениному подолу. А Светорада… Она ведь души в Стеме не чаяла. Вот он, видимо, и решил, что и княжна Смоленская про него. А Светораде только одиннадцать тогда минуло…

В голосе Гордоксевы появились какие-то печальные нотки. Кудияр молчал. Что ж, любая мать затаила бы зло, а Гордоксева еще и спасла Стему. Но вряд ли забыла старую обиду, и тем более не мог забыть ее отец Светорады.

– Стема мой сын, – негромко проговорил Кудияр. – Я принял его, я успел сердцем к нему прикипеть. И я буду защищать его… Даже перед тобой и Эгилем!

Со стороны кухонь повеяло чем-то подгоревшим. Гордоксева оглянулась, словно только теперь вспомнив, где ей следует быть. Однако вопрос о неожиданном повелении Олега привезти Стему в Смоленск остался невыясненным. И княгиня только спросила, где сейчас сын Кудияра.

– Я велел ему пока не сходить с корабля, ждать наказа от меня.

Гордоксева понимающе кивнула, поправила на голове складки покрывала.

– Вот и пусть пока в стороне держится. Ни мужу, ни дочери о его появлении я говорить не стану.

– Но Олег приказал ему вечером в терем явиться, – заметил Кудияр, как-то виновато опустив голову.

Гордоксева смотрела на него с непониманием, потом протяжно вздохнула.

– Мудрено разгадать помыслы Вещего. Что ж… Если он велел, пусть Стема приходит. Но учти, Кудияр, я его в самый дальний конец столов посажу, среди уных и детских.[68] Чести для твоего сына в том немного, да только, если Эгиль и дочь моя его там не заметят, может, и обойдется все.

На том и порешили.

Солнце еще не опустилось за лесистые гряды, а пир во дворе смоленского детинца уже шел вовсю. Кухари и челядь несли на длинные столы большие подносы с зажаренными кабанами, гусями, дичью, ставили блюда, полные медвежатины, оленины, нежно золотившегося среди зелени мяса молочных поросят. По кругу ходили чаши и кубки, раздавались звуки музыки – мелодичное наигрывание рожков и сопилок, переливы гусельных струн, звон посеребренных бубенцов, удары бубнов.

Князья и самые знатные гости Эгиля восседали на галерее терема, глядя на тянувшиеся вдоль всего двора столы, слушали пение певца-гусляра, восславлявшего походы Олега.

Молодой князь Игорь, откинувшись на спинку удобного резного кресла, отодвинул от себя блюдо дичины, испеченной с яблоками. Он уже насытился так, что даже хмель не брал. Но время, когда положено напиваться, еще не пришло, пока все шло чинно: говорили здравницы за князей, поминали богов, восхваляли весь собравшийся честной люд. Все должны были понимать, что это не просто пир-братчина равных, а празднование уговора, заключенного между Киевом и Смоленском, объединения сил Днепровской Руси. Однако Игорь еще не видел невесту. Зато сидевший по правую руку от него княжич Ингельд указал молодому князю на тех женихов сестры, которым было отказано, хотя их тоже пригласили на пир.

– Видишь круглолицего хазарина, который сидит мрачнее тучи да глядит в свой кубок, словно желая увидеть там предсказание своей дальнейшей судьбы? Вот тот, с холеными усиками и длинными завитыми волосами, как принято у хазар. Так вот, эго и есть шад Овадия, сын самого кагана Муниша. На днях он уже отбудет, а пока зван на пир как дорогой гость. Я бы дал ему по шапке да прочь прогнал, отродье хазарское. Но нельзя. Отец даже дарами богатыми его одарил, чтобы не затаил обиды царевич и дальше поддерживал мир с подвластными Смоленску землями кривичей. А теперь, друже Игорь, взгляни на ромея в блестящей хламиде со сверкающей брошью на груди. Этот ведь тоже в женихах числился.

– Да ведь он стар уже! – засмеялся Игорь. – У нас говорят: седина в бороду…

– Бес в ребро, – закончил, смеясь, Ингельд. – Однако где ты видел у него бороду, Игорь? Бреется ромей, как у них в Царьграде принято. Но слышал я от брата Асмунда: мол, не явись ты, может, и сосватали бы за него сестрицу мою. Да и не стар он, моложе многих, только изнеженный сверх меры и воин из него никакой, хотя и состоит главой воинства в самом Корсуне у Понтийского моря. Зато вон тот, что подле Ольги твоей, Гуннар Хмурый, по мне, так самый заправский витязь. Вот был бы славный жених для Светорадки, да только не ровня он моей сестре, как тут ни крути.

Ингельд еще что-то говорил о варяге, но Игорь почти не слушал. Захмелев, Ингельд был болтлив, как баба-гадалка, привечающая народ: слова сыпятся, как горох, но слушать необязательно. Зато Игоря удивило, как поглядывает Ольга на Гуннара, о котором только что говорил Ингельд, – будто интерес у нее особый к нему. И отчего-то Игорю это не понравилось. Он нетерпеливо перебил словоохотливого во хмелю Ингельда:

– Сестра-то твоя где? Ты мне женихов ее все показываешь, а сама она прячется, словно чья-то жена беспутная.

Это было сказано запальчиво и зло. Злился-то Игорь на Ольгу, а гнев готов был излить на Светораду Смоленскую, которую еще не видел. Однако с таким словом Игорь явно погорячился, ибо тут не только добродушный Ингельд на него сердито глянул, но и сидевший за ним Асмунд вперед подался.

– Светорада от тебя, Игорь Киевский, никуда не денется, – молвил младший княжич. – Однако отмечу: ни один из достойных женихов Светорады не смел грубое о ней сказать, уважая ее честь и честь князя Эгиля.

– Знать, не столь и достойные они, раз всем от ворот поворот указан, – сверкнул зубами Игорь. – А мне вот перед Эгилем заискивать нет нужды. Я сам ему честь оказываю, решив с ним породниться.

Еще что-то обидное хотел бросить Игорь, но осекся, заметив внимательный взгляд Олега.

– Ты бы на хмельное меньше налегал, – заметил Вещий. – А то и не разглядишь, какая тебе удача выпала получить самую завидную невесту на Днепре.

Игорь смолчал. А потом отвлекся, наблюдая за потешающими гостей шутами-скоморохами.

На дворе уже смеркалось, и по указу Эгиля слуги зажгли установленные на шестах огромные смоляные бочки. При огнях убранство двора и веселящаяся толпа гостей выглядели особенно празднично: оживленные лица, дорогая одежда, богатая утварь на столах. Выступающие на открытом пространстве между столами скоморохи в пестрых нарядах со множеством бубенцов – прыгающие, поющие, пляшущие, представляли живое и яркое зрелище. Они говорили прибаутки, от которых гости так и покатывались со смеху. А скоморохи тут же проделывали всякие фокусы: прыгали в середину зажженного круга, подкидывали и ловили факелы, залезали друг другу на плечи, а потом все вместе падали на землю, ловко кувыркаясь, опять вскакивали и плясали.

– Смотри, что надумали, – развеселился всегда спокойный Асмунд, толкая старшего брата в бок.

Ингельд взглянул и расхохотался. Игорь тоже посмотрел с интересом. Один из скоморохов, в пестром сарафане, с ярко размалеванным лицом и выкрашенными в желтое мочальными косами, выступил впереди, подбоченясь, стал ходить перед остальными скоморохами, которые падали ему под ноги.

Одетый в сарафан скоморох тоненько запел, вертясь и притопывая:

Я девица краса – ой, люлюшки-люли, У меня злата коса – люлюшки-люли…

К нему подскочил другой скоморох в блестящем варяжском шлеме с личиной. Начал выбрасывать коленца, ходить вприсядку, пытаясь вытащить из-за спины огромный меч. У него не больно получалось, он упал, покатился под ноги размалеванному скомороху-невесте, а тот только перепрыгнул через него, вертя пестрым подолом.

Игорь засмеялся, поняв, что скоморохи высмеивают сватание варяга Гуннара. Он невольно покосился туда, где сидел бывший жених княжны. Лицо варяга стало мрачнее тучи, но он делал вид, будто ему нет никакого дела до представления, помешивал в стоявшей перед ним бадейке резным ковшом-утицей. И еще Игорь с некоторым облегчением заметил, что Ольга не обращает внимания на варяга, смотрит на выходки скоморохов, улыбаясь и перебирая на груди косы.

А скоморохи все чудили, развлекая веселившихся гостей.

Теперь перед скоморохом в сарафане выхаживал гоголем шут в драпированном складками плаще и византийских сапожках. Притопывал, делал поклоны, пятился мелкими шажками, а потом выхватывал из-под полы то цветной венок, то бубенцы, норовя примерить все это на скомороха-девку, как будто одаривал. Она же еще пуще принималась скакать, уворачиваясь и гримасничая.

Вокруг стоял громкий хохот, кое-кто даже вытирал выступившие от смеха слезы. А когда скоморох-невеста поддал шута, изображавшего ромея, под зад, да так, что тот полетел через голову, кувыркаясь, до самых столов, толпа просто загудела. Только настоящий жених – византиец, не принимал участия в веселье, а вежливо улыбался, делая вид, что не воспринимает всерьез проделки шутов.

Однако хазарский царевич Овадия не стерпел, когда среди скоморохов появился его двойник и, гарцуя на жерди с лошадиной головой, стал кружить и подскакивать к выряженной невесте. Перескочив через стол, Овадия бросился к шуту, схватил за шиворот, стал трясти, пока тот под громкий хохот окружающих не вырвался да не юркнул под стол. Овадия счел ниже своего достоинства преследовать скомороха и удалился прочь, не обращая внимания на выкрики подгулявших гостей.

Игорь тоже смеялся, пока смех не замер у него на губах, когда он увидел среди скоморохов своего двойника. У актера была всклокоченная черная шевелюра со светлым клоком посередине, он то и дело распахивал свою широкую накидку, показывая веселящимся гостям подвешенный между ногами огромный член из скрученной соломы и выражая явное удовольствие по этому поводу. К скомороху, изображавшему Игоря, то и дело льнула девица с демонстративно большими грудями и длинной мочальной косой, одетая в некое подобие кольчуги. Это был явный намек на Ольгу, однако сама псковитянка, разобрав, в чем дело, только смеялась. Игорь тоже хмыкнул, наблюдая за тем, как выряженный невестой скоморох в сарафане оттолкнул «Ольгу», даже стал гоняться за ней, а двойник Игоря при этом от удовольствия подпрыгивал высоко да радостно тряс соломенным членом. Закончилось все тем, что их со Светорадой двойники сошлись в буйном танце, напоминавшем совокупление, когда же танец закончился, из-под сарафана скомороха-невесты стали выскакивать мальчишки скоморохи, мал мала меньше, как знак плодовитости невесты.

Игорь сам не заметил, когда начал смеяться и вместе с другими громко хлопать выстроившимся в ряд и кланяюшимся скоморохам. Что ж, на Руси выходки этих охальников всегда были любы толпе, им принято было прощать все, даже издевку, а неудовольствие, которое только что продемонстрировал Овадия, только еще больше располагало зрителей к актерам.

Не успели скоморохи под веселые выкрики толпы удалиться, как от дальнего конца столов повели хоровод плясуньи. Девушки двигались вереницей, сплетя кисти рук, пели протяжно:

Ягода к ягоде наклонилась, Ягода с ягодой сговорилась…

Голоса девушек лились звонко и плавно, да и сами плясуньи были все как на подбор: стройные, длиннокосые, в длинной белой одежде, словно лебедушки, с пышными венками на голове. Любуясь девицами, Игорь не сразу разглядел среди них свою нареченную. Заметил вдруг оживление среди гостей, увидел, как плясуньи красавицы стали расходиться, мелькая белыми рубахами, словно березки в роще, а за ними появилось некое сияние.

Было ли так все задумано заранее или от дочери варяга Эгиля и смолянки Гордоксевы и впрямь лился свет, но она показалась Игорю яркой, лучистой, будто сотканной из блеска и огня. «Просто свет так падает на девку», – одернул он себя, однако продолжал во все глаза смотреть на идущую через обширный двор княжну.

Она была величавой и нарядной. Ее длинные распушенные волосы, спускаясь волнами из-под сверкающего очелья, обтекали небольшую фигурку, как расплавленное золото. Белое парчовое платье мерцало, красиво ниспадая до земли, на широких рукавах блестели нашитые золотые круги. И держалась Светорада столь горделиво, словно всеобщее внимание не смущало ее, а придавало уверенности. Никакого волнения, положенного девице на смотринах, никакой робости, одна величавая краса и светлая улыбка.

Миновав не торопясь двор, она ускорила шаг, почти взбежав на ступени крыльца, к верхнему столу, и этот ее порыв будто взбодрил толпу, так что, когда она кинулась на грудь поднявшемуся из-за стола Эгилю, а потом весело оглянулась на гостей, те взорвались криками и здравницами, поднимая чаши, ликовали, словно появление княжны одарило их великой радостью.

Князь Эгиль, уже достаточно хмельной, гордящийся своей дочерью, громко воскликнул:

– Вот она! Вот она краса Смоленска, княжна Светорада! И это я ее породил!

Гордоксева пыталась было урезонить мужа, тянула за рукав, но Эгиль только смеялся, слушая крики собравшихся, целовал дочь, прижимал к себе. Тут и Олег поднял кубок за здоровье Светорады. Игорь же, наоборот, ощутил некую досаду, оттого что при появлении княжны о нем забыли. С чего это все, словно одурев, славят девку, не обращая внимания на прибывшего сватать ее жениха? Отчего все так носятся с ней, когда тут собрались князья и самые прославленные воины? Ни одной славнице такое возвеличивание не пристало, будь она хоть трижды княжьего рода.

Тут он заметил, что прильнувшая к отцу Светорада внимательно глядит на него. И улыбнулась безо всякого смущения. Ее глаза показались Игорю почти черными, в то время как сама она светилась и сверкала, будто золоченая драгоценность.

– Пляши, Светорада! – вдруг громко приказал Эгиль. – Пляши для отца своего и всего честного народа!

Игорь растерянно взглянул на Олега, ожидая, что тот остановит хмельного Эгиля, напомнит, что эта нарядная девушка уже предназначена Игорю и все они собрались, чтобы огласить обручение, а не для того чтобы его невеста тешила людей подобно скоморохам. Однако Олег сейчас, казалось, тоже был увлечен всеобщим ликованием и поднял кубок, требуя танца.

Игорь ощутил досаду. «Носятся с ней, как с писаной торбой!» – раздраженно подумал он. Глядя поверх зажатого в руке кубка, Игорь наблюдал, как Светорада под устремленными на нее взглядами легко сбежала на двор, остановилась на свободном пространстве перед крыльцом, тряхнула длинными кудрями. Гости вокруг гомонили, однако, едва раздался перезвон гусельных струн – переливчато, неспешно, словно исполнители только выбирали плясовую, – шум стал стихать.

Княжна стояла, уперев маленькие руки в бока и чуть поводя плечами в такт музыке. Ее темные брови изогнулись лукаво, она искоса бросила взгляд на гостей и вдруг по-лебединому взмахнула руками, так что широкие рукава разлетелись крыльями. И пошла, поплыла по кругу, разведя руки, приподняв кисти, звеня скользящими по руке браслетами.

Музыка зазвучала громче, веселее, к переливам струн теперь добавились мелодичные звуки поющего рожка, а княжна все плыла, ускоряя шаг вслед за нараставшей мелодией. Ее руки то взлетали над головой, то опадали, легче становился шаг, быстрее неожиданные повороты. Она плыла, кружилась, приплясывала, потом, подхватив длинный подол, стала перебирать быстрыми и ловкими ногами, выбивая каблучками дробь. Так плясали и девушки в весеннем танце, но во всех движениях княжны были такая грация, такая восхитительная легкость и красота, что гости не могли оторвать от нее глаз, прихлопывали, стучали кубками о столешницы, забыв о вине, а когда ритм ускорился, когда княжна закружилась, то взмахивая руками, то отступая, а потом вновь полетела, распушив золотое облако волос, двор взорвался криками. Они переросли в восторженный рев, когда девушка стремительно остановилась, ее подол обвился вокруг ног, а она рассмеялась, глядя вокруг, и стремительно бросилась на крыльцо, спрятав сияющее лицо на груди отца.

Игорь тряхнул головой, отгоняя наваждение. «Да ей впору с мавками плясать на заре, а не жить среди людей». Он видел, как радостно шумящие гости выходили из-за столов, спешили к крыльцу, выкрикивая здравницы и благие пожелания княжне. Все были оживлены, веселы, не столько от выпитого, сколько от какой-то непонятной радости, охватившей их после пляски Светорады.

Игорь не сразу ощутил на себе взгляд Олега, но Вещему все же была дана великая сила, и, когда он поднял руки, призывая к вниманию, захмелевшие разгоряченные гости начали успокаиваться, отступая от крыльца и глядя на великого князя Руси.

Наконец, когда гомон стих, Олег поклонился Эгилю Смоленскому и громко спросил: готов ли тот отдать его воспитаннику Игорю сыну Рюрика руку своей дочери Светорады? Эгиль ответил согласием, поблагодарил за оказанную честь, а Игорь вновь ощутил на себе веселый оценивающий взгляд княжны. Когда же князья ударили по рукам, а люд вокруг разразился радостными восклицаниями, Светорада первая шагнула к Игорю. Он подумал, что раскрасавица княжна могла хотя бы глаза опустить для приличия, так нет же, пялится и хохочет, а он даже смутился, словно юнец неопытный, чувствуя, как она окидывает его быстрым взглядом с ног до головы. «Словно коня при покупке оценивает», – мелькнула неприятная мысль. У него появилось ощущение, будто не Светораду сговаривают за него, а его привезли в подарок Смоленской княжне.

Однако когда наконец стихли громкие приветственные крики, все пошло по обряду. Светорада с поклоном поднесла Игорю чашу вина, он испил, а потом, как положено, надел ей на палец перстень. Перстень был богатый: со сверкающим темным топазом в окружении более мелких светлых алмазов. Топаз был величиной с ноготь большого пальца, и все это великолепие держалось в оправе из золота. У Светорады даже дыхание перехватило от такой красоты.

– Византийская работа, – со значением заметил Игорь и все же улыбнулся, видя восхищение невесты.

Княжна ответила ему улыбкой, а потом подняла руку, давая всем убедиться в ценности дара жениха. Кто-то разглядывал на ее руке обручальное кольцо, кто-то просто любовался девушкой, только все опять разразились радостными возгласами, зашумели, желая молодой паре многие лета. Только после этого, когда жених и невеста троекратно расцеловались, причем оба при этом украдкой следили друг за другом, – Эгиль и Олег соединили их руки и объявили обрученной парой.

Вновь звучала музыка, вновь гости сдвигали чаши. Было решено, что свадьба состоится на исходе лета, когда князья совершат поход к Киеву (о причине похода не упоминалось, так как говорить о предстоящих суровых событиях было недобрым знаком на обручении) и уже будет собран урожай. А до тех пор Игорь и Светорада будут считаться женихом и невестой.

– Ты доволен, что берешь меня в жены? – негромко спросила Игоря сидевшая подле него Светорада.

Игорю было немного не по себе, оттого что она так непринужденно держится с ним, смотрит, сверкая очами, и улыбается открыто, не смущаясь. И он сказал ей, степенно, как неразумному дитя:

– Тебе еще многое надо уразуметь, княжна, многому научиться.

Она чуть подняла брови, словно удивляясь строгости его речей. Но потом опять улыбнулась, лукаво поглядев из-под Длинных ресниц.

– Вот ты меня и научишь, Игорь. Я ведь твоя теперь.

Он предпочел смолчать, хотя по-прежнему чувствовал непонятное раздражающее недоумение. Обычно запросто державшийся с красавицами, сейчас он терялся, не зная, как вести себя с этой странной, такой открытой и так отличающейся от других девушек княжной.

Тем временем по-летнему теплый травневый вечер уже переходил в ночь, а хмель все сильнее разбирал гостей. За столами уже начали горланить боевые походные песни, где-то спорили, слышался визгливый женский смех – там, где опьяневшие пирующие тянули к себе девок. Княгиня Гордоксева первая поднялась, давая понять, что женщинам пора покидать пир. В это время Олег наклонился к Игорю.

– Иди, проводи свою суженую.

Проводить означало пройти с невестой вдоль столов, выказав этим уважение всем присутствовавшим на обручении. Многие захмелевшие гости, не стесняясь, бросали Игорю замечания: дескать, небось, жених жалеет, что это не брачная ночь. Звучали и совсем сальные шутки, но у большинства еще хватало разумения держаться с почтением, кланяться, желая молодым всего наилучшего.

А потом, когда они обошли уже почти все столы, случилось неожиданное. Игорь не сразу понял, в чем дело. Рука Светорады, до этого покорно лежавшая в его ладони, вдруг забилась пойманной птицей, выскользнула, и девушка стремительно направилась к самому дальнему столу, за которым сидели младшие дружинники и еще не прошедшие посвящение отроки.

– Стемка, ты ли это? – воскликнула княжна, подавшись в сторону и словно забыв о женихе.

Игорь просто стоял и смотрел, растерявшись и не зная, что предпринять. Видел, как его невеста радостно улыбается и, перегнувшись через стол, протягивает руку одному из его дружинников – Стеме Стрелку.

– Здравствуй, Стемушка, – весело обратилась она к невозмутимо смотревшему на нее молодому воину. – Вот мы и свиделись!

Одна бровь Стемы недоуменно поднялась, он насмешливо хмыкнул при виде неожиданного порыва Светорады. И от этого княжна смутилась, отступила, едва не налетев на ожидавшего ее жениха. Вскинула на Игоря глаза, поглядев так, словно не соображает, кто перед ней. И только через мучительно долгое мгновение смогла взять себя в руки.

– Доброй ночи, суженый мой.

Низко склонилась, почти коснувшись длинными волосами земли, потом круто повернулась и пошла прочь.

ГЛАВА 6

Княжич Асмунд сидел, привычно откинувшись в легком кожаном кресле, его истончившиеся от долгой обездвиженности ноги укутывал пушистый вязаный плат. Княжич задумчиво глядел в распахнутое окно своей горенки. Там высоко в небе плыл тонкий серп молодого месяца.

«Не толще пальца младенца был он в день уговора Светорады с молодым Киевским князем, – думал Асмунд. – Теперь же лик его подрос. Н-да, хорошо, что обручение состоялось при растущей луне. Всякое доброе дело надо начинать, когда светлый месяц прибывает. Особенно брачный сговор».

И еще проскользнула мысль: при растущей луне Олег Вещий обещал поставить его на ноги. А Олегу Вещему младший сын Смоленского князя верил, как никому другому.

И все же… Все же… Асмунду было не по себе, оттого что князь-кудесник не спешит исполнить обещание. Ведь уже три дня прошло после обручения его сестры, а Олег только издали значительно поглядывает на хворого княжича. Асмунд понимал, что сейчас у Вещего много хлопот, однако прежде, как бы ни был он загружен, всегда находил время навестить своего подопечного. А княжич уже несколько лет был его подопечным.

«Сейчас все только о Светораде и думают», – вздохнул Асмунд, да так глубоко, что дрогнул огонек на толстой витой свече перед ним.

– Сайд, – обратился юноша к сидевшему под стеной лекарю – рабу из агрян,[69] – точно ли князь Олег дал понять, что навестит меня сегодня?

Смуглый худой Сайд в синей чалме перестал перебирать четки и чуть кивнул. Он был нем: рабу незачем болтать, и его лишили языка.

Асмунд снова вздохнул. Что ж, он подождет. Если в нем еще и осталась надежда на то, что однажды он встанет на ноги, сможет ходить и даже вденет ногу в стремя, то эта надежда была связана только с князем-ведуном Олегом Вещим.

В открытое полукруглое окошко горницы веяло теплом. Оконный наличник сплошь был украшен резьбой – петлями, завитками, зигзагами – этакое деревянное кружево. Горница княжича вообще была богатой: выскобленные до белизны половицы, скамьи, покрытые вышитыми коврами, на столе узорчатая скатерть, в углу высокое ложе, однако без перины, только доски под тонким покрывалом. Спать без перины Асмунду велел Олег, когда впервые пришел навестить мучавшегося от болей в спине княжича. Тогда же он подарил ему и немого лекаря Сайда. Лекарь с тех пор постоянно растирал Асмунду спину и ноги, а еще вкалывал в ослабевшее тело тонкие иголки, что-то лопоча немыми устами, будто читая заклинания, потом опять растирал. И вот, когда этой зимой стал сходить снег, Асмунду стало казаться, что он чувствует уколы иголок лекаря, а по ночам иногда даже удавалось пошевелить пальцами ног. Сайд тогда знаком велел княжичу начинать чуть приподниматься в кресле, но тот не мог решиться на это. Как же так, если Олег еще не снял своим чародейством немочь? Без приказа Вещего он ни за что не сможет подняться. И сразу же послал в Киев вестового с сообщением.

Со двора донеслись громкие голоса, потом послышалось пение. И голос тиуна, просившего угомониться. Да, шумно ныне в детинце Смоленска, когда столько людей на постое. И все еще обсуждают обручение Игоря с княжной. Асмунд из окошка в своей горнице иногда видел их вместе: Игоря – статного и рослого, с вьющейся белой молнией в волосах седой прядью, и свою сестру – нарядную, улыбчивую, будто испускавшую золотистое сияние. Они были красивой парой, и радостно было глядеть на них. Но и тревожно. А отчего тревожно? Асмунд скорее угадывал, чем видел, что между этими двумя нет притяжения. Так, улыбаются порой друг другу, иногда за руки берутся, но все это будто для вида, для других. Да еще и эта история во время сговора, когда Светорада оставила жениха, чтобы приветствовать друга детства Стемида. Тогда почти все говорили об этом, а князь Эгиль даже в гнев пришел, узнав, что Стемка в Смоленске. Но утро вечера мудренее – и с рассветом воевода Кудияр услал сына куда-то, а Эгиля отвлекли дела. Обошлось.

«Стемка глупец, раз решил вернуться», – подумал мудрый княжич Асмунд. Однако в глубине души был рад появлению приятеля. В детстве они дружили, не раз ходили рыбу удить, а то и на охоте по нескольку дней пропадали. Со Стемкой всегда было весело, хоть и дерзок тот был и на язык остер, всегда что-то потешное затевал. Пока не додумался покуситься на Смоленскую княжну. Много тогда шума было, сильно разгневал он родителей Светорады. Сам Асмунд рассержен был так, что не вступился за приятеля, когда отец стал пороть дерзкого воспитанника. И вот теперь Стемид явился как ни в чем не бывало. Неужто думал, что прошлое быльем поросло? А Светорада и впрямь повела себя так, будто все забылось и она несказанно рада возвращению Кудиярова сына.

Асмунд размышлял об этом, чтобы как-то скоротать время ожидания. И вдруг вздрогнул, встрепенулся, услышав, как скрипнули ступени за дверью. Олег?

Дверь отворилась, и князь вошел, пригнувшись под низкой полукруглой притолокой. Выпрямился – высокий, худощавый, сильный, исполненный достоинства, размах плеч орлиный. Олег был в свободной длинной рубахе, с простым, как у кузнеца, кожаным очельем, но все равно было видно, что это великий князь.

– Ждешь меня, – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Вещий. – Добро.

Памятуя, что он все-таки княжеский сын, Асмунд старался сдержать нетерпение, однако оно прорывалось – в горящих глазах, в том, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла.

Олег чуть улыбнулся в усы. Мельком взглянул на лекаря у стены, заметил, как тот слегка кивнул.

– Сегодня встанешь, – не допускающим возражения голосом заявил Вещий княжичу.

В его словах звучала твердая уверенность. Он положил ладонь на голову Асмунда, потом провел кончиками пальцев по лицу юноши, заставив прикрыть глаза. Княжич замер, ощущая, как от этого прикосновения растекается по телу легкое тепло. Он почувствовал, как руки Олега чуть сжали его плечи, скользнули к запястьям. А потом Вещий опустился перед ним на колени, и тепло от его рук переместилось на ослабевшие ноги, побежало по жилам. Олег что-то негромко шептал, потом резко поднялся, отошел. Асмунд глядел на рослого Олега снизу вверх, даже не представляя себе, какая мольба написана у него на лице.

– Иди ко мне, – позвал Олег, протянув к юноше руки. – Иди, ты сможешь.

Княжич ощутил настоящий ужас. Двинуться к Олегу, пройти это огромное пустое пространство в три шага… Где взять силы, откуда дерзость такая возьмется?

– Боюсь… – выдохнул он слабое, не княжеское слово. Но Олег глядел мерцающими зелеными глазами, глядел и приказывал.

К Асмунду на помощь поспешил Сайд, подставил худое плечо. И Асмунд вцепился в него, стал подниматься. Встал. Колени дрожали и, казалось, сейчас оплывут, как размягченный воск. Он едва не закричал, так больно закололо в ослабевших мышцах сотнями острых иголок.

– Я рядом, – услышал он Вещего. – Я жду. И приказываю: иди!

Асмунд шагнул вперед. Шаг, еще один. Еще…

Когда дрожащие слабые ноги юноши подкосились, Олег успел поддержать его. А потом Асмунд рыдал на полу, сотрясался от плача, уткнувшись в колени князю и не думая ни о своем достоинстве, ни о том, что Олег видит его слабость. Вещий спокойно и ласково гладил его по вздрагивающим плечам, по голове почти так же нежно, как мать, успокаивающая плачущего ребенка.

– Верой и правдой служить тебе буду! – сквозь рыдания выговорил Асмунд. – Все, что повелишь, сделаю. Рабом послушным стану!

– Ну, про раба – это ты лишнее, сокол мой. А вот верных людей я ценю. И верных не столько мне, сколько Руси. Станешь служить Руси, Асмунд?

Русь. В понимании Асмунда сейчас это был Олег. И только когда Олег с лекарем усадили его на прежнее место и Сайд принялся растирать дрожащие ноги юноши, Асмунд подумал, что Русь – это бескрайние земли от Варяжского моря до полуденных степей. Огромная земля. Как ей служить?

– Ты умный парень, ты мудр не по летам. Ты поймешь, – ответил Олег, словно прочитав недоуменные мысли Асмунда. – Пока же сделай то, что велю. Нет, не велю, прошу.

Асмунд даже всхлипывать перестал, когда Олег сказал, что Асмунду следует выпросить у отца прощение для Стемки Стрелка.

– Да отчего такая милость? – вспыхнул юноша.

Олег поднялся, подошел к столу и осторожно снял небольшими щипчиками нагар со свечи.

– Так надо, Асмунд. И я о том прошу. Ибо мне необходимо, чтобы подле Светорады находился Стемид Кудияров.

На бревенчатой стене тень от фигуры Олега казалась огромной и какой-то зловещей. Асмунд, подавив недоумение, размышлял об услышанном. Что о Стемке идет молва как о любостае[70] ветреном, ему было ведомо, как и то, что Светорада страсть как любит внимание пригожих молодцев. И к чему это может привести теперь, когда его сестра, обрученная невеста Игоря, начнет видеться со Стемкой Стрелком?

Асмунд отвел взгляд от тени и сказал почти спокойно:

– Светлая Рада – моя сестра. И я желаю ей чести и добра. Почему же ты хочешь опорочить ее? Неужто думаешь, что она не пара Игорю?

– А ты сам как считаешь? – повернулся к Асмунду Олег, так резко, что от его движения заколебался огонек свечи и тень князя исказилась, сгорбилась, стала расплывчатой. – Думаешь, такая княгиня нужна на Руси?

Асмунду пришлось сдержать невольно всколыхнувшийся гнев. Светорада была его любимой младшей сестрой. И он, как и другие, верил, что она наделена даром нести благо. Было в ней что-то такое особенное. Однако, поразмыслив немного, Асмунд с какой-то болью подумал, что его раскрасавица-сестрица больно легкомысленна и своевольна, чтобы видеть в ней мудрую княгиню и советчицу, правительницу, когда князю приходится уходить в дальние походы. А ведь быть князем – почти все время воевать. И на это время Светорада… Асмунд ощутил, как запылали щеки. Нет, его сестра вряд ли справится с такой ролью.

– Олег Вещий, ты мудр. Ты имеешь связь с богами, многое знаешь и предвидишь. Неужто ты хочешь пожертвовать моей сестрой… Пожертвовать честью моей семьи ради одному тебе известных планов?

– Я этого не говорил. – Князь спокойно сел на прежнее место у окна. – Светораду следует еще испытать. А будет ли она подле Игоря?.. Гм. Пока сделай то, о чем я попросил, ну, а я в долгу не останусь.

Это было сказано как будто благожелательно, но вместе с тем и с некоторой угрозой. И княжич понял, что его будущее, его здоровье или хвороба зависят от того, будет ли он повиноваться Олегу. И только ему, Асмунду, решать, на что пойти ради себя… или ради сестры.

Утром, когда ясное солнышко осветило расписную горницу княжича Асмунда, ночные сомнения уже не казались ему такими важными. Княжич позавтракал парным молоком с медом в сотах, вытерпел положенное лечение иголками Сайда и стал мечтать о том времени, когда он вновь сможет ходить. Даже несколько раз попытался привстать в кресле, всякий раз ощущая, как его хворые ноги пронзает колкая боль. Но, странно, это ощущение было приятным. Чувствуя, как по его желанию шевелятся пальцы ног в мягких, вышитых бисером постолах, княжич улыбался. Потом велел принести оставленную вчера работу, расстелил на столе расписанный красками пергамент из телячьей кожи, на котором были обозначены пределы смоленской земли, речной путь и поселения, стал чертить углем, проводить стрелки, обозначая только ему одному понятное.

За этим занятием и застал его отец. Князь Эгиль поднялся в горницу сына уже в дорожной одежде. Они с Олегом Вещим снова собирались съездить в Гнездово, проследить за подготовкой к отплытию. Но сначала надо было поговорить с сыном, на которого Смоленский князь полагался, как на самого себя.

О том, почему Асмунд уже который день сидит над картой и что-то вычерчивает, Эгиль особенно не задумывался. Его младший всегда находит себе занятие, а если что-либо дельное придумает – сам скажет. Поэтому Эгиль только мельком взглянул на пергамент, расстеленный на столе, и уже собрался выходить, когда Асмунд остановил его просьбой насчет Стемки Стрелка.

– Да ты что, позабыл, как подло отплатил нам Стемид за добро?! – вскричал Эгиль, взмахнув рукой, будто отгоняя кого-то. – И теперь посмел вновь явиться. Видят боги, что только просьба Олега не трогать умелого стрелка и удержала меня, чтобы не приказать схватить негодника. Да еще и Светорада полетела к нему, как птица глупая. Игорь-то что подумает?

– Но Игорь сам хорошо отзывался о Стеме, – заметил Асмунд. И добавил, что, если Светорада не гневается на парня, значит, простила его.

Эгиля не радовало заступничество сына за Стемида. Но княжич настаивал, напомнив, что и сам некогда дружил со Стемкой, и поэтому, сказал он, будет рад, если прошлое быльем порастет, а прежняя дружба возобновится. В конце концов, и Олег Вещий просил за Стему, а ведь князю-ведуну многое известно.

– Ладно, – уступил наконец Эгиль. – И ты, и Светорада, и Гордоксева, да еще и Олег – все вы просите за Стемку. Видать, Доля у него такая счастливая, что с него спроса нет строгого. Но все равно, пусть под ногами не вертится. А то ненароком и зашибить могу!

Потом они еще немного поговорили. О том, как сделать так, чтобы, пока они подготовкой судов да сбором отрядов занимаются, весть о готовящемся походе до Киева стольного не дошла. И тут Асмунд дал родителю дельный совет: пусть Днепр на некоторое время перекроют, дабы струги не могли идти на полудень и никто не разнес известия о собирающейся под Гнездово силе. А в Киев надо направить верного человека, к примеру смоленского купца Некраса, много раз плававшего туда на торги. И пусть сей Некрас сообщит там, что из-за отсутствия дождей Днепр в истоках сильно обмелел, вот северные купцы и не торопятся поднимать паруса. Если в Киеве поверят, то и у угров не возникнет подозрений, что беда к ним под парусами придет. А успокоившийся враг почти вдвое слабее. У князей же в Смоленске как раз будет время сборы закончить да и волхвам положенное воздать.

Они сидели с отцом, разговаривали, обсуждали подробности, и Асмунду вдруг стало так хорошо! Как он любил эти моменты доверия, как важно было для него уважение Эгиля! Одно только плохо – поднявшийся где-то гвалт отвлекал, мешал разговору. Так расшумелся народ во дворе детинца, что Эгиль не выдержал.

– Да что за напасть такая!

Встал, подошел к окну, желая угомонить шумевших, но вместо этого застыл на месте, наблюдая за чем-то внизу. Потом сказал сыну:

– Думаю, тебе забавно будет поглядеть.

Он подкатил легкое кресло княжича к окну, сам остался стоять рядом, чуть склонившись к сыну и обняв за плечи.

– Гляди-ка, что вытворяют.

Во дворе в ожидании отъезда собралось немало воинов. Почти все они столпились вокруг двух бойцов, сошедшихся для боя. Эти двое не были простыми кметями: один – известный смоленский гридень по имени Бермята, а его соперник… девка. Асмунд только моргнул, узнав в этой длинноногой, облаченной в кольчугу богатырше, с падавшей на спину из-под округлого шлема косой, названую дочь Олега Вещего. Сам князь, представляя ее в Смоленске, сказал, что она посадница Вышгородская. Посадница! Да только смоляне уже тогда переглядываться стали, видя в Ольге не правительницу, а девку-поляницу. И это было непонятно.

– Хорошо бьются, – услышал Асмунд голос отца рядом.

И впрямь было на что поглядеть. Сражавшиеся держали в руках прямые мечи с округленными концами и прикрывались круглыми щитами с умбонами.[71] Это был учебный поединок, но не менее азартный, чем настоящий бой. Вот народ и сбежался поглазеть. Асмунд увидел даже Игоря, наблюдавшего за поединком сидя на уже оседланном для дороги вороном. Игорь смотрел с интересом и даже как будто волновался. В одном из распахнутых окошек терема княжич приметил также Олега, тоже наблюдавшего за поединком.

Между тем бойцы сошлись. Каждый из них ловко отбил несколько быстрых выпадов, потом поймал на щит меч противника. После этого воины разошлись, примериваясь к новому броску. Обходили друг друга по кругу пружинистым шагом, поглядывая из-за железных окантовок щитов. Зрители вокруг галдели, местные кмети подзадоривали своего, киевские – Ольгу.

Но первым сделал выпад Бермята, умело сделал, сложным замахом и резким наскоком сбоку, однако Ольга ловко уклонилась, пропуская удар, сама же успела задеть мечом по Щиту противника, да с такой силой, что зазвенел умбон. Раздались одобрительные возгласы, перешедшие в сплошной гул, когда Бермята и Ольга снова стали биться. Причем никто не бросался вперед очертя голову: выпады были осторожными, каждый прощупывал противника, старался определить, на что тот способен. Даже сквозь крики можно было различить глухие удары мечей по щитам.

Асмунд видел, что Ольга заметно уступает в силе натиска здоровенному детине Бермяте, который был почти на голову выше, косая сажень в плечах, с густой гривой волос, похожей на медвежью шерсть, и сам сильный, как медведь. Под его ударами Ольга отступала, а те, что ловила на меч, только отводила наклоном руки в сторону, не выдерживая натиска. Потому и крутилась, отскакивала, когда могучий гридень едва не разворачивал ее в сшибке. Однако сама посадница была половчее противника, да и посмекалистее. Понимая, что сила за Бермятой, она больше стремилась уклониться от его разящих ударов, но тут же так быстро наносила ответные, что Бермята не успевал ни ответить на удар, ни сообразить, куда будет направлен следующий. Спасало Бермяту только его природное умение отбиваться. И тогда он пошел прямо на противницу, так что красавице полянице приходилось все время отступать, от ее щита откололся кусок, не выдержав сильных ударов, рука со щитом опускалась. Ольга теперь совсем не наносила ударов, только отскакивала и уворачивалась. И вдруг полетела на землю. Зрители взвыли – кто восторженно, а кто разочарованно. Однако когда Бермята приготовился нанести рубящий удар, Ольга рывком поднялась на ноги, змеей проскользнула у него под рукой, и меч в ее вытянутой руке уперся богатырю сзади в шею.

Не будь поединок учебным, не сносить бы Бермяте головы. Да и сейчас особой радости он не испытывал. Помрачнел, слушая, как расхваливают Ольгу зрители. Игорь, наблюдавший за поединком сидя на коне, смеялся довольно.

– Не тужи, Бермята, – говорили киевские дружинники, подбадривающе похлопывая запыхавшегося воина по плечу. – Ольгу нашу сам Игорь-князь ратному делу обучал.

– И не только ратному, – выкрикнул кто-то, но на него тут же зашикали.

Однако что сказано, то сказано, причем довольно громко. Даже Асмунд различил эти слова, заметил, как Ольга сначала обернулась, поискав глазами наглеца, потом угрюмо пошла прочь. Но Игорь не позволил ей уйти, окликнул громко, поманил пальцем. Она подошла послушно, подняла голову, а Игорь, перегнувшись с седла, что-то сказал ей, так чтобы другие не услышали. И, видимо, неласковое что-то сказал, потому что Ольга отпрянула, как от удара. Игорь продолжал смотреть на нее, а остальные глядели на них. Асмунд даже покосился на отца, будто желая понять, что тот обо всем этом думает, но Эгиль уже потерял интерес к происходившему и смотрел туда, где на крыльце появилась Светорада с византийцем Ипатием.

Но Асмунда больше интересовала Ольга. Он видел, как она рывком вбросила меч в ножны и отошла. Направилась было к терему, но, увидев на крыльце весело разговаривавшую с Ипатием княжну, передумала. Ушла бы совсем, но ее кто-то удержал, показав на Олега в окне, который делал ей знак подняться к нему.

Проходя мимо княжны, Ольга едва не столкнулась с той. Было забавно наблюдать, как эти две девушки смотрят друг на друга, не желая уступать дорогу. Хорошо, что Ипатий посторонился, дав полянице путь.

– Наш Ипатий Малеил всегда любезен, – раздался рядом голос Эгиля. – А ведь он тоже собирается в путь. Но как-то неспешно собирается. Как думаешь, сын, он отбудет до того, как мы снарядим флот и соберем отряды в Гнездово? Может, стоит и его уговорить распустить в Киеве слух о том, что никакой опасности уграм нет, просто судоходство замедлилось из-за жары?

Пока они обдумывали, как убедить в этом отвергнутого жениха, Асмунд, глянув в окно, заметил в другом окне Олега, беседующего с Ольгой. Вещий что-то говорил названой дочери, а потом указал на Асмунда. Именно на него, поскольку Эгиль уже отошел вглубь горницы. И Асмунд видел, что красавица поляница тоже смотрит на него. Выходит, о нем говорят. Асмунд вдруг смутился, жалея, что не в состоянии сам отойти от окна.

Он отвернулся, стал глядеть туда, где Светорада, в дорожной одежде, шла через двор к конюшням, где уже стояли взнузданные кони и среди них – ее белая лошадка, позванивающая нарядной сбруей. Княжна шла через двор, витязи в кольчугах расступались перед ней, давая дорогу, говорили здравницы, и она улыбалась им. Но, похоже, ее жениху это не очень понравилось. Он выехал вперед, загораживая конем ей путь к конюшням. Они поговорили, и, судя по всему, речи жениха не понравились княжне. Было видно, как сжались ее кулачки, а потом она ногой топнула, гневаясь. Отвернулась от жениха так резко, что отлетевшая коса хлестнула коня Игоря по нагрудной бляхе, а княжна уже бросилась прочь, к терему, расталкивая по пути собравшихся.

– Что-то не понравилось сестре, – проговорил Асмунд, заметив, что и подошедший отец глядит на сцену внизу.

Эгиль нахмурил золотистые брови.

– Своеволия в ней много. Ведь это неслыханно – прилюдно так с будущим мужем и господином себя вести. Надо бы мне поговорить с Гордоксевой, чтобы поучила княжну уму-разуму.

А в тереме уже звенел голос Светорады, разыскивавшей отца. Вскоре по чьей-то подсказке она заторопилась в верхнюю горницу брата, по сходням застучали каблучки ее подкованных чеботов.

– Отец, отец! – позвала Светорада. Вбежав, так и кинулась к нему. – Родимый, княжич Игорь не велит мне в Гнездово ехать. А я хочу! Там края такие, там луга все в цветах, там заводи чистые, а Днепр так ясен! Прикажи Игорю, родимый, а то он уже мне запрещать пытается.

От негодования у княжны щеки вспыхнули румянцем. И была она так хороша, с легкими кудряшками вокруг лица, в звенящих на запястьях браслетах, с горящими золотыми искрами в глазах.

Асмунд подумал с легким сожалением, что боги дали его сестре немерено красоты, однако словно позабыли наделить ее умом-разумом. И от этого становилось грустно. Особенно когда вспомнил слова Олега Вещего: «Нужна ли такая княгиня для Руси?»

– Ты была слишком дерзка с князем Игорем, – сурово заметил дочери Эгиль.

– Я?.. С ним? А не он ли со мной? Так осадить меня при воинах, при дворне!

Возможно, лелеемая и почитаемая всеми Светорада и впрямь не привыкла, чтобы кто-то одергивал ее. Поэтому Эгиль уже мягче заметил: дескать, Игорь просто считает, что не девичье это дело вмешиваться в воинские дела, к тому же не всякому жениху приятно, когда его невеста ездит туда, где молодые воины подолгу живут без женщин. На это Светорада вполне разумно ответила, что, во-первых, Игорь сам привез с собой свою богатырку Ольгу и советуется с ней о делах ратных (о чем еще ее жених может подолгу толковать с вышгородской посадницей?), а во-вторых, что плохого в ее поездке в Гнездово, если раньше сам Смоленский князь не раз брал туда дочь? Викинги всегда почтительно относились к дочери своего конунга,[72] ее вид даже вдохновлял их, они говорили ей цветистые кенинги и целовали рукояти мечей, клятвенно обещая оберегать ее.

«Н-да, когда Светорада хочет, она может быть красноречивой и убедительной и вовсе не кажется дурочкой», – подумал Асмунд. Вслух же княжич заметил, что у Светорады действительно слава девы, приносящей счастье, так что не будет большого греха, если князь и в этот раз возьмет с собой дочь, чтобы благословила тех, кто собирается примкнуть к нему. Может, так даже больше людей согласится пойти за ним к Киеву. Ведь прекрасные глаза могут и вдохновить.

Светорада благодарно улыбнулась брату. Лучисто и ласково, даже в щеку чмокнула.

И тут Эгиль сказал:

– Асмунд убедил меня простить Стемида Кудиярова сына. Я велю позвать его в терем. Как ты на то поглядишь? Осерчаешь или… приветишь моего бывшего воспитанника?

Лицо княжны стало растерянным. Потом глаза ее заблестели, на губах появилась улыбка. Еще минута – и она, кажется, готова была запрыгать. Однако то ли ее остановил пристальный взгляд отца, то ли невольно прорвавшийся смешок брата насторожил, однако Светорада сдержалась. Пусть Стему и простили, но это не повод для нее не думать о поездке в Гнездово.

«Может, она и не так глупа», – снова подумал Асмунд, когда за сестрой и отцом закрылась дверь.

Вскоре во дворе затрубил рог, объявляя о сборе. Витязи вскочили на коней и построились в ряд за уже отъезжавшим Игорем. Асмунд невольно поискал глазами Ольгу и отметил, что ее нет. Зато мимо прогарцевала на убранном в золото коне его сестра, пристроилась рядом с Олегом, что-то рассказывая, и лицо Вещего расплылось в улыбке. Ответил что-то, и оба расхохотались.

Асмунд, погрустнев, наблюдал, как конный отряд покидает двор, как через арку надвратной башни выезжают последние из них… Вольготно же им, сильным и здоровым, отправляться на выезд, на лихих конях скакать на просторе. Когда-то и он, Асмунд, любил резвых скакунов и быструю езду. Вот за лихость поплатился, когда сбросил его конь, когда болью пронзило спину, а тело стало безжизненным и тяжелым. Но что о том думать… И княжич постарался отвлечься. Тут он увидел того, о ком столько говорили – Стемку Стрелка, возникшего будто из-под земли. Парень шел через двор, засунув большие пальцы рук за яркий блестящий пояс. Двигался он открыто и независимо, словно не его из милости тут оставили, а он сам оказывает честь всем своим присутствием. И действительно, Асмунд видел, как к нему сбегается дворня, как даже тиун, оставив работу, пошел поздороваться с парнем, от кузницы спешил молодой кузнец Даг, теремные девки едва ли не на шею кидались.

Асмунд вдруг подумал, что он рад появлению Стемы. Мало ли что было в прошлом! И он окликнул Стему прямо из окна.

Тот явился сразу же. Но не вошел, а остановился у двери, глядя из-под длинной челки на увечного княжича. Поклониться не спешил, просто стоял, заложив пальцы за наборной пояс. И было в нем что-то такое лихое и независимое, смотрел он так весело и озорно, что Асмунд даже не заметил, как сам стал улыбаться.

– Сидишь, – почти насмешливо молвил Стема. – А я вот думал тебя на рыбалку покликать, как в былые годы.

Княжич в первый момент опешил. Издевается он что ли? Да как смеет! Ведь наверняка знает, что Асмунд калека. Видать, каким был непутевым и дерзким, таким и остался.

А Стема продолжал, будто не заметив, как пошло пятнами обычно бледное лицо хворого княжича:

– Пока река совсем не обмелела, думал порыбачить с тобой. Вот сейчас кликну Митяя, Дага или еще кого-нибудь, кто при тереме из наших остался служить, велю, чтобы отнесли тебя к челну. Ноги-то у тебя неподвижные, но в рыбной-то ловле лишь руки нужны да внимание. Так что же, Асмунд сын Эгиля, потешим душеньку, как встарь?

И Асмунд вдруг подумал, что такое вполне возможно, почему эта идея раньше не приходила ему в голову? А вот появился Стемка и все решил в единый миг. В нем было столько жизни, столько огня, что и Асмунд взбодрился.

День был полон ярких впечатлений. Асмунд полулежал на корме лодки, а Стема правил веслом. Светило солнце, плескалась река, порхали над водой легкие стрекозы. Клев был не очень хорошим, зато наговорились вволю. Асмунд поведал Стеме о том, как с ним случилось несчастье, как тяжело было поначалу. Стема слушал внимательно, не перебивая. Только и сказал позже, когда они уже возвращались: мол, ничего, рано или поздно встанешь на ноги, мы с тобой не только на рыбалку, но и на ловы под Гнездово поедем, а то и к девкам отправимся – без этого никак нельзя. Говорил все это Стема так убежденно, что Асмунд поверил, на душе сделалось хорошо… Позже, когда Стема внес княжича в его горенку и, усадив в кресло, удалился, Асмунд еще долго сидел и думал: скоро уже…

Но скоро ли? Он вдруг вспомнил, как вчера по воле Олега сделал несколько шагов. А что, если опять попробовать? И Асмунд, чувствуя прилив сил, решился.

В тереме в «это предзакатное время было тихо. Где-то гудела кухня, слышались отдаленные удары в кузне, над головой на крыше ворковали голуби. Асмунд прислушался и, поняв, что вокруг спокойно, стал медленно подниматься, опершись на подлокотники кресла. Когда он встал и выпрямился, ноги его чуть подрагивали, но ему показалось, что меньше, чем вчера.

Первый шаг дался с неимоверным трудом. Второй и того хуже. Асмунд побоялся сделать третий. Хотел было попробовать вернуться назад, но страх пересилил. Так и остался на месте, пошатывался, пока не понял, что стоит. Стоит довольно долго. И такое ликование в нем поднялось, такая радость прихлынула к груди!

Находясь в этом радостном смятении, ничего не замечая, он не расслышал, как заскрипели ступени за дверью, послышались шаги. Дверь быстро растворилась, и прозвучал звонкий девичий голос:

– Прости, что без приглашения, княжич…

На пороге возникла Ольга. Посмотрела на него с недоумением, потом чуть растерянно и, хитро прищурившись, улыбнулась.

– А ведь ты не так прост, сын Эгиля Золото.

Асмунд покраснел, как будто она застала его за чем-то предосудительным.

– А все считают, что младший сын Смоленского князя уже ни на что не годен, – сказала Ольга, – всерьез о нем как о правителе и не помышляют, все больше как о калеке убогом говорят, а он, поди ты…

Договорить не успела, бросилась к княжичу, когда тот стал оседать, и удержала. Асмунд дрожал и задыхался, повиснув на ней, вцепившись в ее сильные плечи. Ольга легко подтащила ослабевшего княжича к креслу, бережно усадила.

– Что? Так худо? Но ведь ты все равно не сдаешься, голубь.

Асмунд не мог поднять на нее глаза. И вдруг ощутил на своих плечах ее ласковые руки, ее дыхание у самого лица и ее запах, смешанный со смазкой кольчуги, и чего-то еще… мяты, что ли?

Он быстро отстранился, неожиданно ощутив прилив желания к этой сильной и ласковой женщине.

– Пусти!

– Твоя воля.

Догадалась ли Ольга, что с ним, или просто ее тешила мысль, что знает его тайну, но она рассмеялась. Прошла по его горнице, разглядывая роспись под потолком, красивые подсвечники на столе, кружево резьбы на оконном наличнике.

– Хорошо тут у тебя, княжич. В окошко весь двор виден: и подъездная дорога между елями, и людские, и подходы к хозяйственным дворам. То-то гляжу, ты все утро во двор смотрел.

Она стояла напротив окна, куда потоком лились солнечные лучи, – статная, рослая, с перекинутой на грудь толстой косой. И было в ней столько величавости, столько достоинства, что Асмунд невольно подумал: княгиня! Хотя и в одежде простого воина.

– Ты хорошо билась сегодня, – молвил Асмунд, чтобы сказать хоть что-нибудь, чтобы не таращиться на нее. Поерзал на месте, злясь, что проклятое тело так реагирует на Ольгу. А ведь ему ох как давно не хотелось женщины!

– Отчего ты в дружину пошла, когда тебя сам князь Олег возвысил? Могла бы жить себе в тереме припеваючи, сладко есть, мягко спать.

– Что? – Она повернулась. Против света ее лицо казалось темным, но губы от этого смотрелись еще более яркими. – Ах да, могла бы. Только скучно. Скучно мне в девичьей сидеть да о пустом толковать. Чего-то недостает мне среди выросших дома женщин, с их разговорами о нарядах, женихах, скандалах, детях и няньках. В воинском побратимстве веселее-то.

«И к князю Игорю так поближе», – неожиданно догадался Асмунд, но вслух сказал другое:

– А не жарко ли в кольчуге в такую теплынь?

И чуть не прикусил язык. Экую глупость сморозил! Он вообще чувствовал себя с Ольгой неуютно. Словно он не княжеский сын, а обычный юнец, смущающийся красивой девицы.

– Пошто явилась незваная? – уже более строго произнес он. – Ко мне кто когда пожелает не являются.

– Да нет вокруг никого, чтобы доложили. Твои прислужники на солнышке у крыльца греются, и лекарь твой куда-то запропастился. А мне Олег велел к тебе прийти потолковать. Сказал, что интересно будет. О, а это что такое?

Она шагнула к разложенной на столе карте. Раньше эта карта никого не интересовала, Ольга же приметила и застыла, разглядывая. Ну и пусть смотрит, ничего-то она своей девичьей головой не поймет.

А вот и поняла. Оглянулась на Асмунда быстро, вновь склонилась над картой, потом взяла ее в руки, внимательно разглядывая. Стояла, прижавшись бедром в узких штанах к столу («Ноги-то у нее какие ладные и длинные», – отметил Асмунд), не сводя глаз с карты, даже губами зашевелила, словно шептала что-то.

– А ведь ты и вправду не прост, не ошибся Олег, – сказала Ольга, отрываясь от карты и поднимая на него светлые ясные глаза. – То, что тут начертано… Дивно, но и мне нечто подобное в голову приходило. Ведь всем скопом в полюдье ходить, гонять по селищам коней да возы – и долго, и накладно, и утомительно. Плательщики, узнав о приближении князя с дружиной, успевают лучшее припрятать. А вот если обозначить условленные места да погосты, куда должники положенное по уговору свозить станут, – это было бы дело.

Асмунд был потрясен тем, что Ольга быстро поняла его затею и одобряет ее.

– Как сообразила-то?

– Говорю же, сама о подобном думала.

И зачем ей, девке молодой, такими вещами голову себе забивать? Ольга понимала Асмунда с полуслова. И так уж вышло, что проговорили они долго: склонившись над картой, обсуждали, что дань надо установить оговоренную, чтобы люди не страдали от своеволия полюдников и не ожидали со страхом их прибытия, а к погостам нужно проложить хорошие дороги, чтобы погосты стали местом не только передачи дани, но и торговли, где народ будет еще и общаться да сводить нужные знакомства. А заодно было бы неплохо, чтобы тиуны на тех погостах обосновались, смотрели, какой там люд, кто сколько на княжеские дела может выложить.

– Я никогда и не думал, что о таком серьезном деле могу с девкой разговаривать, – удивился Асмунд. Ему было радостно от беседы с этой разумницей и что они разговаривают не как чужие, а как близкие и понимающие друг друга люди. – Вижу теперь, что недаром Олег тебя в названые дочери взял. Вот уж, действительно, старые глаза видят дальше молодых. Такую, как ты, еще поискать надо.

И вдруг подумал: хорошая из нее княгиня вышла бы. Однако и славно, что не вышла. Иначе она была бы нареченной другого. Атак – свободная и красивая девица, всем ему под стать. Чем ему не невеста? Не для того ли Олег Вещий ее к нему послал, чтобы сошлись поближе да глянулись друг дружке?

Однако лицо Ольги сделалось неожиданно замкнутым.

– Поискали уже, для самого князя меня поискали. Да только что с того?

Асмунд молчал долго, потом все же спросил, не глядя на нее:

– Видать, не забыла еще, что в княгини тебя намечали?

– Как такое забудешь? – вздохнула она, и Асмунду было горько от тоски в ее голосе. И еще горше стало, когда разумница Ольга засобиралась: дескать, скоро трапезничать позовут.

И тут что-то с Ольгой приключилось. Качнулась вдруг, побледнела, даже на лавку присела. Задышала тяжело, как будто воздуха ей не хватает. Но, почувствовав на себе пристальный взгляд княжича, постаралась взять себя в руки, заговорила о другом:

– Ты вот спросил, не жалею ли я, что княгиней меня не сделали, но твоя ли это забота? Ведь княгиней Руси станет твоя сестра, Асмунд!

Не договорив, она провела по лицу рукой и зажала рот, словно ей вдруг дурно сделалось. С чего бы это? Однако у Асмунда неожиданно появилось подозрение, и он покраснел от одной мысли об этом. А ведь он слышал, что сегодня в толпе сказывали об Игоре и Ольге…

– Что-то неладное с тобой творится, Ольга. Не беременна ли ты случаем?

Ольга резко выпрямилась, глянула на него гневно. Он ждал, что она ответит. Беременная баба никогда не посмеет солгать, побоится проклятия подателя жизни Рода.

– Не твое дело! – ответила Ольга сердито. Быстро поднялась, шагнула к двери. Уже взялась за дверное кольцо, когда княжич молвил:

– Без дозволения вошла, а уходить без дозволения не моги!

Она стояла, все так же отвернувшись. Потом проговорила тихо:

– Ты все в стороне от людей держишься, княжич, как же догадался, что со мной? Даже рожавшие бабы ничего не заподозрили. А ты…

– Да откуда и мне знать? – развел руками Асмунд. – Ты ведь как сегодня с Бермятой билась! А что показалось мне…

– Не показалось, – горько вздохнула названая дочь Олега. – И вскоре все про то дознаются.

Он понимал, как ей этого не хочется. Сказал:

– Шила в мешке все равно не утаишь. Однако не от меня об этом узнают.

Ольга поглядела на него внимательно. Ресницы у нее были длинные-длинные, губы, как спелый плод, шея сильная и стройная. А кольчуга на еще по-девичьи тонкой талии стянута поясом…

– Асмунд, – попыталась улыбнуться Ольга. – Если ты и впрямь молчать о том, что узнал, станешь, то и я не скажу, что ты на ноги встаешь. Я хороший друг и могу хранить тайну. Ну, а теперь…

Она низко поклонилась, коснувшись рукой пола.

– Позволь идти, княжич.

Асмунд глядел на нее. Ольга беременна от другого, а он возмечтал… Она ясно дала понять, что чувствует к нему: друг – сказала. Асмунд понял, что и этому рад. И еще понял, что не он ей честь оказал, приблизив, а она ему. И впрямь прирожденная княгиня.

– Ольга! – позвал Асмунд, заставив ее обернуться. Он смутился под ее взглядом, стал теребить тонкими пальцами тесьму на рукаве. – Ты это… Приходи, когда пожелаешь. Мне не скучно с тобой. Ты разумница.

Она чуть кивнула и вышла. Княжич еще долго глядел на шляпки латунных гвоздей, которыми была обита дверь в горницу. Сказал негромко:

– Разумница и красавица.

И подумал не о том, что их связали общие тайны, а о том, что вот такую бы княгиню для Руси. Руси бескрайней – от Варяжского моря до полуденных степей. Ольга бы справилась.

ГЛАВА 7

Из Гнездово Светорада вернулась на следующий день. Приехала вместе с братом Ингельдом, веселая и оживленная. Встречавшему их воеводе Михолапу сказала:

– Моему жениху не любо, что северные воины мне больший, чем ему, почет оказывают да здравницы кричат.

Ехавший рядом на мощном рыжем коне Ингельд добавил, покручивая ус:

– Зато Светорадке нашей ох как любо внимание северных витязей. Игорь извелся от ревности.

Они поскакали по уходящей вверх улице к детинцу, въехали во двор, и Светорада стала озираться, как будто искала кого-то. Взгляд ее упал на стрельбище, где толпились люди, наблюдавшие, как мечет стрелы Стема Стрелок.

Поглядеть и впрямь было на что. Стема стоял перед липовыми мишенями, на которых сажей были нарисованы черные круги. Стояла теплая погода, и Стемка был раздет по пояс, за плечом висел тул[73] с оперенными стрелами, в руке длинный лук. Он пускал одну стрелу за другой, всаживая точно в центр круга. Стрелы летели безостановочно, а Стема словно и не целился. Можно было только диву даваться, как это он ни разу не промахнулся, лишь тугой лук скрипел в его руках да со свистом срывались с тетивы оперенные жала.

– Это он правильно делает, что упражняется, – заметил Ингельд, подъезжая к стрельбищу вместе с сестрой. – Стрелку твердая рука нужна!

Сидя на конях, они наблюдали за упражнениями Стемы. Он будто и не замечал их. Отстрелял один тул, взял из рук стоявшей тут же Ольги другой. Лук тоже взял новый, более короткий и тугой. При этом все же взглянул на прибывших, чуть улыбнулся, но снова принял стойку. Стоял вполоборота к мишени, натягивая лук так сильно, что тот скрипел.

– Без перчатки стреляет, – негромко сказала Светорада.

Ингельд расслышал и пояснил:

– Стемке лучная перчатка ни к чему, сестрица. Он такой мастер стрелять, что только для настоящей схватки надевает ее, а так обходится и без перчатки.

Чуть склонив набок голову, княжна разглядывала Стемку. Нашла, что он заметно изменился за время отсутствия. Не то чтобы сильно подрос, но стал более коренастым, сильным, когда натягивал тетиву, мускулы на руках так и бугрились, на груди четче обозначались пластины сильных мышц. В Стемке появилась этакая горделивость, уверенность, черты лица сделались жестче, мужественнее. Светорада отметила, что таким он ей даже больше по душе…

Между тем стрелок почти с молниеносной быстротой доставал из-за плеча стрелы, ловко укладывал на тетиву и пускал так быстро, что почти не разглядеть. Люди удивлялись его меткости, ибо на этот раз стрелок вбил в мишень стрелы по всему кругу, будто по прочерченной невидимой ровной линии. Ингельд даже восхищенно крякнул.

– Гляди, сестрица, какой ловкач из нашего Стемида получился. Стрелок из лука – великое дело. В походе русская стрела сбивает степняка с коня, а на охоте за сто шагов пробьет козу, в тура вгонит стрелу до пера.

Зрители вокруг хлопали, кто-то в азарте шапку оземь бросил, кто-то потребовал принести стоялого меда умелому стрелку. Стема рассмеялся, потом резко повернулся туда, где на коне сидела княжна, усмехнулся, заметив ее восторженную улыбку, и сказал, хитро прищурившись:

– Что, Светка, хорошо я потешил тебя своим умением?

Она вздрогнула. Он назвал ее, как когда-то в детстве, Светкой. Безо всякого почтения. И она даже самой себе не могла признаться, что обрадовалась тому, как просто и почти ласково он к ней обратился. Но и о своем достоинстве не следовало забывать. Поэтому, высокомерно вскинув голову, она сказала:

– Ты всегда был насмешником, Стема, всегда любил поскоморошничать. Таким ты и остался.

– Гляжу, ты еще не поняла, княжна, что я воин, а не шут? Если уж говорить о шутах, то, помнится, именно ты веселила давеча народ, выплясывала похлеще иных скоморохов. И ты тоже осталась такой же – любительницей привлекать к себе внимание.

В толпе разнесся глухой ропот от дерзких слов парня, но Светорада не разгневалась. Наоборот, с трудом подавила улыбку. Забавно, что они сразу же стали ссориться, как когда-то в детстве.

Однако допустить, чтобы последнее слово осталось за Стемкой, она не могла. Потому и молвила:

– Я плясала, а не скоморошничала. Меня сам князь, родитель мой, о том просил. Ты же готов из кожи вылезти, чтобы тебя заметили. Только наглости, как погляжу, у тебя прибавилось. Забываешь, что со своей будущей госпожой разговариваешь. Так что поклонись мне в пояс, как положено.

В ее глазах загорелись сердитые искорки, но и в прищуренных глазах Стемки мелькнуло гневное, нехорошее. Люди вокруг затихли, наблюдая. Но тут в дело вмешался Ингельд. Стал громко хохотать, будто увидел в словах сестры шутку, толкнул ее в бок, вроде бы несильно, но Светорада чуть на холку коня не упала.

– Дурак!

К ней подошел Гуннар, снял с седла, стал что-то говорить, но Светорада, все еще кипя возмущением, шагнула к посмеивающемуся Стеме.

– Ради тебя с коня сошла, выкормыш смоленский. Так что кланяйся!

Но парень уже отступал.

– Ладно, пресветлая. Я готов разрыдаться от радости, что ты не забыла меня. Видишь, уже плачу, как красна девица, от которой отказался жених.

И, припав к плечу наблюдавшей за ними Ольги, Стемка преувеличенно громко зарыдал, сотрясаясь всем телом.

В толпе засмеялись, а Светорада нахмурила темные бровки. Настаивать ли? И отчего это Стема к названой дочери Олега так льнет? Но тут к княжне подошел Гуннар, державший под уздцы ее коня, и спросил, что повелит княжна.

Может, из-за громкого плача Стемы и смеха собравшихся Светорада не разобрала слов Гуннара, а может, мысли ее были о другом, но она только буркнула в ответ что-то, дескать, поводи лошадь, не дай ей остыть, и, перебросив косу на грудь, пошла к теремному крыльцу.

Гуннар побледнел, сглотнул нервно. Совсем, что ли, помутился разум у княжны, раз она отдала ему поручение, более пригодное для дворового холопа?

А тут еще к нему подошел Хравн Торчащая Борода и, покачав укоризненно головой, спросил: так ли уж нужна сыну смелого Кари, будущему хевдингу Стогна, столь неучтивая невеста?

– Много ты понимаешь, Хравн, – рыкнул в ответ Гуннар. – Только такая, как она, и достойна рожать мне сыновей.

Сказано это было по-скандинавски, но стоявшая недалеко Ольга услышала и поняла. Она медленно повернулась, смерив Гуннара испытующим взглядом.

– Нам надо поговорить, Карисон.

Гуннар, все еще удерживая за повод белую кобылу Светорады, поглядел на Ольгу исподлобья. Рот его скривился в недоброй гримасе.

– Названая дочь конунга Хельга умеет читать мысли? Или угадывать судьбу?

– Нет, Гуннар, я не могу проникнуть в то, что хранится в твоей голове. Но у меня хороший слух, я понимаю язык Норейга. А что касается судьбы… Одни говорят, что от судьбы не уйдешь, но другие считают, что каждый сам творит свою долю. Похоже, мы с тобой относимся ко вторым. И мне есть, что предложить тебе, варяг!

Тем временем Светорада переодевалась у себя в светелке.

– Ты видела, как он дерзок, нянька Текла? Но как хорош стал, – добавила она, продевая голову в вырез длинной голубой ферязи.[74]

– Тебе только о смазливых молодцах теперь и думать, когда ты невеста просватанная, – проворчала старая женщина. – Иное должно быть у тебя на уме. А сейчас, когда матушка твоя опять на капище с волхвами задержалась, не распорядиться ли тебе, касаточка, что на вечернюю трапезу подавать?

– Ах, об ином я нынче думаю, няня!

Однако, поразмыслив, решила, что няня права. Правда, еще одно было на уме у княжны. Поправляя на ходу удерживающий волосы головной обруч, она перво-наперво позвала свою сенную девушку Потвору. Та не откликнулась, но, спускаясь по ступеням, Светорада увидела ее: высунувшись в большое окно терема, почти лежа на широком подоконнике, девушка с кем-то переговаривалась. Светорада, не очень церемонясь, потянула болтушку за длинную рыжеватую косу.

– Слушай, что велю. Обеги всех наших да сообщи мой наказ: как только месяц взойдет над лесом, собраться на условном месте. И, главное, передай это Стемке Стрелку. Скажешь, что княжна желает устроить посиделки, какие мы в детстве устраивали. Думаю, ему любо будет старых приятелей встретить, узнать, как у кого нить судьбы прядется.

– Ох, Макошь милостивая! – прижала ладони к шекам Потвора. – Рада пресветлая, неужели ты все Стемку позабыть не можешь?

– Много болтаешь! – замахнулась на служанку княжна. – Тебе велено – исполняй!

– А Ингельда тоже кликнуть? – ничуть не обидевшись на грубость, спросила Потвора и смущенно улыбнулась. – Он ведь тоже в нашей детской ватаге был.

Светорада только плечиком повела:

– Совсем ошалела от любви девка. Ну да простят тебя боги – зови и моего братца.

Она вышла на галерею. Потвора, подражая княжне, повела плечом, хмыкнув:

– Это я ошалела от любви? На себя бы в светлое зеркальце погляделась, княжна.

Но послушно бросилась исполнять приказание.

Светорада сначала пошла навестить брата Асмунда, хотела рассказать, что было в Гнездово. Однако передумала, неожиданно встретив Ольгу.

При появлении княжны Ольга поднялась со скамьи, но не спешила поклониться. И было в ее лице что-то такое, отчего Светорада не стала настаивать на том, чтобы ей оказали почтение. Все-таки Ольга – названая дочь Вещего, что, однако, не прибавляло Светораде симпатии к деве-воину.

– Что делает у тебя наша гостья? – обратилась княжна к брату, не спуская с Ольги строгого взгляда.

– Я позвал. Мы о всяком беседы ведем. Ну, а ты…

– Я велела собрать наших на старом месте у заветного дуба. Может, приказать, чтобы и тебя челядинцы туда доставили?

Но Асмунд отказался. Даже заметил сестре, что взрослой княжне и просватанной невесте негоже шастать где-то по ночам, не думая о своем положении и чести. Говорил это Асмунд без особого упрека, да и глядел больше на Ольгу, словно ее мнение для него важно, и это особенно рассердило Светораду. Потому и не ответила ничего, выходя.

Уже закрывая за собой дверь, метнула взгляд на Ольгу. Не понравилось Светораде, как та на нее смотрит, – с какой-то потаенной насмешкой.

Во дворе княжна заметила Потвору, беспечно болтавшую у коновязи с Ингельдом. Ингельд играл ее косой, девушка смеялась. Светорада звонко окликнула ее, погрозила маленьким кулачком, даже ногой топнула. Дай девке волю, так заболтается со своим милым Ингельдом, что забудет, куда ее княжна посылала. И только когда Потвора, подхватив подол длинной поневы,[75] побежала со двора, княжна отправилась распорядиться по хозяйству.

С заднего двора вместе с клубами дыма доносился запах горелой щетины – видимо, разделывали свинью. У большой поварни стояли прибывшие с корзинами улова рыбаки, ожидая, пока управляющий закончит говорить с горбуном, У которого все лицо было в татуировке. Это был слуга хазарина Овадии, но княжна постоянно забывала его имя.

Да и не к чему ей было помнить, сейчас ее волновало другое. Поэтому, когда горбатый хазарин, оставив тиуна, засеменил к ней, она только отмахнулась от него, будто мошку отгоняла. А вот тиуна стала спрашивать, отчего весь двор рыбой пропах, отчего люди ждут. Тот ответил, что не собирался брать у рыбаков их улов, достаточно того, что есть в закромах. Но Светораде это не понравилось. Вот уж поистине за всем нужен глаз да глаз. И она пожурила тиуна за то, что тот закрома опустошает, когда можно свежую рыбу использовать, не трогая запасов. Потому и кликнула ожидавших рыбаков, поглядела, что они принесли. А в корзинах была и острорылая белуга, длиною чуть ли не с подростка, и жирные лососи, мощный сом и крепкий судак, щуки, широкий сазан, окуни. Да уж, будет чем попотчевать люд в трапезной. И княжна распорядилась нести все на поварню. Рыбаки кланялись, благодарили княжну, за то, что не погнали их со двора.

В длинной поварне челядинки приняли у рыбаков рыбу, стали ее потрошить, чистить – только чешуя летела, повеяло свежей речной сыростью. Печь уже была растоплена, как положено, поварихи раскатывали скалками тесто для пирогов. Светорада отдавала распоряжения, велев из более мелкой рыбы сварить уху понаваристее, лук для аромата класть прямо в шелухе, заправлять густой отвар манником, сельдереем и петрушкой. Рыбу покрупнее приказала разделать и зажарить на решетке, сома пропарить со специями, а вот судаков начинить сваренными вкрутую яйцами с зеленью и луком. Из осетра надо бы вынуть икру и, выдержав как следует в рассоле, выложить на большую плоскую тарелку. Ну, и чтобы не было только рыбных блюд, хозяйственная княжна сказала подать копченого сала, балыка и твердого сыра. И каш пусть приготовят – пшеничной и гречневой, да маслом щедро заправят. В кладовых его предостаточно, надо пользоваться, пока не прогоркло. А напитки… Княжна подумала немного, но решила не роскошествовать: вин подавать не надо, пусть лучше откупорят бочонок пива, а также выставят квас и кисель из клюквы прошлогоднего урожая.

Вся в хлопотах, она и не заметила, когда начало смеркаться. Вышла из душной поварни передохнуть. Поварня стояла в стороне от остальных строений. Бревенчатые стены ее были покрыты толстым слоем глины и густо побелены. Светорада неспешно шла вдоль стены, проводя кончиками пальцев по ее шероховатой поверхности. Так дошла до угла, а за ним неожиданно увидела странную картину: там, за свинарником, стояла Ольга, согнувшись, и ее просто выворачивало наизнанку. Светорада быстро отступила в тень, словно устыдившись того, что подглядывает. Отравилась, что ли, чем-то названая дочка Олега? Или… Княжна вдруг вспомнила, как так же пряталась в закутке одна из ее подружек-челядинок Менея Выдумщица. Как потом оказалось, Менея понесла от скомороха Востреца. Но ведь Ольга – воин, она с мечом не расстается, она посадница Вышгорода… что, впрочем, не лишает ее женской слабости.

Светорада вновь выглянула из-за угла с любопытством. И такое увидела… Ольга уже сидела на пне-колоде, а Стемка Стрелок рядом с ней на корточки присел, поил из крынки, гладил по щеке ласково, что-то говорил негромкое. У Светорады даже сердце остановилось. С чего бы это? Подумалось: не от Стемы же? Хотя… Может, Светорада напридумывала себе невесть что? Сейчас, когда подле Ольги был Стемка, в то, что Ольгу тошнило от беременности, верить не хотелось.

Решив, что ей, княжне, не пристало таиться, подобно какой-то любопытной чернавке, Светорада вышла из укрытия и стала смотреть на них, пока ее не заметили. Ольга что-то молвила, и Стема быстро шагнул к княжне, словно забыв об Ольге. Светорада все же отступила, делая вид, что уходит. Однако не ушла – стояла, ждала. Стема, подойдя к ней, вдруг поклонился в пояс.

– Погляжу я, ты уже достаточно взрослая, Светка, чтобы взять на себя хлопоты по хозяйству, – молвил он, а голос… Едва ли не мурлыкал парень.

Светорада даже опешила. Ишь, еще недавно дерзил, а нынче добрые слова говорит. Она хотела было про Ольгу спросить, но отчего-то смолчала. Стала машинально поправлять закатанные до локтей рукава, убрала со лба взмокшие на поварне кудряшки. Однако Стема глядел на нее с откровенным восхищением. С чего бы это?

– Проголодался, наверное, – догадалась Светорада, зная, как добреют мужики, когда их ожидает обильная трапеза.

– Ага. А еще рад, что тебя одну встретил. Ты такой гордой и неприступной стала, поклонов требуешь. А как прослышал, что ты всех наших хочешь на посиделки собрать, ну, думаю, не забыла еще старого приятеля моя Светка.

«Моя Светка» – сказал. Светорада несколько раз повторила про себя эти слова. Потом вспомнила, как она хороша собой, как мужчины млеют в ее присутствии, и ощутила привычную уверенность. Разве этот ершистый Стемка не мужчина, разве у него нет глаз, чтобы не попасть под власть чар, которыми наделили ее боги?

– А придешь ли? – кокетливо глянула она на него из-под ресниц.

– Скажешь, куда – прилечу как на крыльях.

– А Потвора разве не сказала, где мы собираемся?

– Потвора?

Стема выглядел несколько озадаченным.

– Ах да, рыженькая Потвора. Как же, сказывала. Просто опасался, что не для меня эти званые посиделки.

– Опасался? – засмеялась княжна. Перевела взгляд от его дерзких синих глаз на вырез расшнурованной на сильной груди рубахи, оглядела его самого с ног до головы. Другая девка постеснялась бы так парня разглядывать, но княжне было позволено. И когда она, взмахнув ресницами, вскинула на него свои сверкающие янтарным блеском прозрачные глаза, в них читался вызов. – Так ты меня опасался? Неужто робеешь передо мной, Стема? А ты попробуй, как некогда, быть со мной дерзким, – с неожиданным озорством сказала Светорада. И отступила на шаг, когда он взял ее косу в руку.

– Ишь, какая длинная она у тебя выросла! – В голосе Стемы слышалась легкая хрипотца, от которой по спине Светорады пошли мурашки. – И золотистая, как спелый колос. Да и сама ты, княжна Светка, вся золотистая. Глядеть бы – не наглядеться. Ну что, достаточно я дерзок? Или обнять тебя покрепче, чтобы дух захватило?

– А у кого из нас дух захватит? – вскинула она подбородок. – У тебя ли, дерзкого, или думаешь, что я от твоих объятий сомлею? Не надейся, соколик. Да и не осмелишься ты обнять невесту своего князя!

Взглянула на него с вызовом, однако немного отступила. Стемка таков, что всякое может. Но почему-то ей это нравилось.

Однако Стема только взял ее за руку, перебирая пальцами звенящие браслеты.

– Моего князя вспомнила? Что ж, а сама не побоишься на гулянку пойти, не боишься сплетен?

– А ты? Вот только постоял со мной рядышком, а люди сказывать станут, что проходу мне не даешь.

Он чуть прищурился, глядя на нее из-под упавшей на яркие синие глаза челки. И Светораде вдруг сделалось не по себе. Не забыла еще… Но тут позади захрустел гравий, и они отскочили друг от друга, даже глядеть стали в разные стороны.

Из-за угла появилась фигура горбуна. Угодливо улыбался, отчего его худое, покрытое татуировкой лицо исказилось гримасой.

– О луноликая царевна Светорада! Можешь велеть высечь меня, осмелившегося потревожить твою беседу с этим достойным батыром, однако я пришел к тебе с поручением от своего господина Овадии бен Муниша. Изволишь ли выслушать?

Он продолжал кланяться, и Светорада сделала Стемке знак удалиться. Но вздохнула, глядя, как тот уходит. Легкий, стройный, независимый…

– Ну, что тебе надобно от меня, Гаведдай? – спросила она безразличным голосом, неожиданно вспомнив имя горбатого слуги Овадии.

А велено ему было передать, что дела и высокое положение не позволяют благородному Овадии бен Мунишу оставаться при дворе Смоленского князя, после того как ему отказали в руке благороднейшей Светорады. Однако завтра после полудня Овадия бен Муниш приедет в детинец, чтобы засвидетельствовать свое последнее почтение княгине Смоленской и ее детям. И он хотел бы, чтобы прекрасная княжна оказала ему честь, согласившись на личную встречу. Овадия бен Муниш будет ожидать ее подле…

Княжна чуть не рассмеялась, когда узнала, где наметил встречу сын кагана.

– Это чтобы никто не узнал о свидании, – сморщил татуированное лицо в улыбке горбун. – Ибо мой господин печется о чести благородной Светорады и не хочет, чтобы о ней говорили плохое.

Светорада только согласно кивнула. Сама же думала не о свидании с хазарским царевичем, а о том, придет ли Стема на встречу? Не обидела ли она его чем? Светорада знала, что такой, как Стема Стрелок, может разозлиться из-за любой малости. С ним всегда было непросто. И Светорада знала почему.

Княгиня Гордоксева прибыла в терем, когда все уже садились за столы. Светораде очень хотелось, чтобы мать отметила, как хорошо она со всем управилась, но Гордоксева была странно задумчива, ела, почти не замечая, что накладывает ей стольник.

– Волхвы Даждьбога о засухе твердят, – сказала она, наконец, обращаясь словно к самой себе. – И служители Перуна тоже требуют дополнительных треб. Это ясно, от их общения с богами зависят судьба урожая и удача в походе… А люди поспешили нести подношения на капище Велеса. Надеются, что податель богатства и удачной охоты не оставит их, даже если засуха погубит всходы.

Светорада покосилась на мать, потом переглянулась с Асмундом. Ингельд же спокойно ел мясо с ножа, почти не обращая внимания на странные интонации в голосе княгини.

– Ты всегда умела ладить с волхвами, родимая, – негромко заметил Асмунд, успокаивающе положив руку матери на локоть. – Вот и теперь сумеешь примирить волхвов. Ведь ссоры между служителями богов, их зависть друг к дружке не принесут пользы.

– Но перунники и люди Даждьбога требуют положить на алтарь человека, что Эгиль им давно запретил. Ныне же… Они говорят, что жертва должна быть благородной крови. В крайнем случае, требуют, чтобы я отдала им побирушку кликушу, – поднося к губам чашу, негромко молвила Гордоксева. Взгляд ее был отсутствующим, между четко очерченными темными бровями пролегла глубокая морщина.

– Кликушу? – все же проявил интерес Ингельд, жуя мясо. – Ту злобную бабку, которая всех проклятиями пугает? Ну и отдай им ее!

– Нельзя, – подалась вперед Светорада. – Кликуша когда-то матушке добрую судьбу предрекла. Убить ее – значит разрушить предсказание.

Гордоксева молчала, а ее дети были заняты каждый своим. Ингельд попивал светлое легкое пиво, Асмунд наблюдал, как красиво и аккуратно разделывает ножом мясо Ольга, а Светорада поглядывала туда, где за дальним столом о чем-то переговаривались гридень Бермята и Стемка.

После трапезы принесли гусли, слепой гусляр что-то долго и тоскливо пел о воле богов и смелости дерзновенных. Слуги убирали со столов посуду и остатки еды, снимали столешницы с козел. Княгиня Гордоксева одна из первых покинула гридницу, да и Светорада не стала задерживаться. Нянька Текла уже расстелила ей постель, взбила подушки.

– Устала, поди, задень, Рада моя. А вот если накажешь, сказочку тебе поведаю или страшилку о кикиморе расскажу.

Но княжна не выразила желания. Отослала старуху в ее закуток, потом стала ждать, когда та заснет. Хотя нянька Текла и была при тереме в рабстве, но голос свой имела. Могла и шум поднять, если заметит, что княжна куда-то ночью собирается. Светорада ведь понимала, что устроенные ею посиделки не вяжутся с ее нынешним положением невесты князя Игоря. Но ей так хотелось… Так хотелось ощутить себя свободной, побыть с теми, кто видел в ней прежде всего подругу детства, а не суженую князя. Поэтому, как только послышалось похрапывание старой Теклы, Светорада встала с кровати и выскочила из опочивальни.

Преданная Потвора уже ожидала ее в теремном переходе, накинула на плечи госпожи темную ворсистую шаль. Они тихо проскользнули по коридору, выбрались на галерею и, обежав терем, стали спускаться по узкой приставной лестнице. Снизу раздался голос Ингельда:

– Прыгай, я поддержу.

Потвора соскочила первая, снизу послышался ее довольный смешок. Светорада тоже спрыгнула, рассчитывая на помощь брата, но неожиданно оказалась в объятиях Стемы. Пришел-таки…

– Поймалась, птичка.

И даже щекой потерся о ее щеку.

– Пусти! – опешила Светорада.

– Конечно же, отпущу. Хоть и не хочется.

Тут и Ингельд вмешался:

– Не смей лапать невесту другого!

И к сестре:

– Конечно, мне не надо учить тебя, как беречь свою честь, но…

– Успокойся. – Она взяла его под руку. – Стема для меня только приятель по детским играм.

– Только ли приятель? – негромко засмеялся рядом Стемка, но отступил, когда Ингельд резко повернулся к нему.

Тут из-за угла появился гридень Бермята.

– Чего мешкаете? Стражник как раз к другому участку стены прошел, самое время выскользнуть в калитку.

Старый страж Щербина только буркнул, когда Ингельд велел ему отворить калитку:

– Вам бы только детские забавы.

– Смотри, никому ни слова! – выходя последним из детинца, цыкнул на него Бермята. На плече он нес довольно увесистый мешок с репой, которую по приказу княжны прихватил в кухне. Правда, при первой же возможности попытался отдать его Стеме, показав свои серебряные браслеты гридня: дескать, раз Стемка простой дружинник, он и должен нести мешок. Но не на того напал. Стемка живо возразил, что это Бермяте надо услужить детям Смоленского князя, а не дружиннику киевских князей. Потом заметил: неужто Бермята и на ночные посиделки в браслетах гридня ходит?

– Ага, – угрюмо буркнул Бермята, со вздохом взваливая на плечо мешок. И добавил: – Это чтобы кое-кто знал, что, пока он стрелы учился метать при детинце в Киеве, я тут, в Смоленске, дослужился до положения лучшего охранника.

– Ну, это кто чего в жизни желает добиться, – весело отозвался Стема. – Кому сытое место да почет нужны, а кому вольная воля да любовь красных девушек. Не так ли, Ингельд-княжич – повернулся от к старшему сыну Эгиля, который все пытался привлечь к себе Потвору.

Однако тут вмешалась Светорада, убрав руки брата от служанки.

– Тискаться будете, когда придем. Уже и месяц всходит, а мы еще из города не вышли.

– Да нам только до реки добраться, – отступая, пробасил ее брат. – Я заранее там насчет челна уговорился с лодочником.

Они шли между бревенчатыми частоколами и срубами дворищ. Откуда-то со стороны долетал звук колотушек ночных сторожей, взлаивали собаки за воротами. И пели соловьи. В эту пору было самое время соловьям выводить свои трели, вот они и старались вовсю. Воздух звенел от их переливов, ночь дышала прохладой и ароматами земли.

– К ночи-то похолодало, – заметила княжна, обнимая Потвору и делясь с ней большой теплой шалью. – Роса к утру выпадет, значит, будет влага на утреннем листе. Может, и не весь урожай пропадет. А то матушка места себе не находит.

– Ее больше требования волхвов тревожат, – шепотком сообщила Потвора. – Что и наболтали княгине нашей – не ведаю, да только она даже поругивала их сегодня. Я сама слышала. А ведь раньше только почтение служителям оказывала. Ох, горюшко-то!

Тут между ними протиснулся Стемка, обнял за талии, тоже скользнув под необъятную шаль.

– Примете к себе, голубушки?

Светорада сразу же отстранилась, но он пошел следом, взял за руку, бережно поддержал в том месте, где мостовая была не чинена и бревна торчали как попало. И как разглядел-то в темноте? И еще подумалось Светораде, что он ведет ее за руку, словно вернулось детство, когда Стеме велели приглядывать за маленькой княжной. Только тогда, как ей помнится, он это досадной обузой считал. Нынче же сам ведет, и ей так приятно чувствовать свою ладонь в его сильной твердой руке.

Но тут Стема нащупал на ее руке обручальный перстень.

– Что это у тебя?

Они находились как раз на открытом пространстве перед мощной городской стеной, а месяц уже осветил своим половинчатым ликом двор. Стема поднес руку княжны к лицу, разглядывая мерцающий овальный топаз.

– Обручальное? Ишь, какое. Ты ведь всегда любила красивые цацки, княжна Светорада.

Он назвал ее полным именем, словно напомнив ей или себе, что она обрученная невеста другого. И отошел. А княжне без него как будто холодно стало, так что даже накинутая Потворой ей на плени шаль не согревала.

В ворота их пропустили беспрепятственно, и у реки на фоне чуть светящейся воды стали видны ладьи с замысловатыми резными фигурами на носу. Однако лодка, о которой загодя договорился Ингельд, ожидала их далеко за пристанями, там, где избы посада уже редели, и больше было болотистых низин с расположенными на сваях хатками рыбаков. Хозяин лодки за плату охотно уступил свой ялик княжеским детям, попросив только вернуть утром.

Стемка первым прыгнул в лодку – легко прыгнул, как кот, даже не покачнувшись. Следом влез Ингельд, раскачав на воде небольшое суденышко, – неуклюж был, словно и не кровь отца-викинга текла в нем. Подал руку сестре и Потворе. И когда те расположились на корме, устроившись под пушистой шалью, гридень Бермята легко столкнул лодку на воду. Так они и поплыли: Стемка на носу, Ингельд с Бермятой на веслах, а девушки на корме.

– Эх, когда бы еще княжич да княжеский гридень у меня гребцами служили, – со смешинкой молвил Стемид. – Нет, все-таки Доля любит порой делать нам подарки, особенно если вспомнить, что в детстве мы все играли в горелки и меня даже длинноногий Бермята не мог нагнать.

Это было их детство, светлое и уже далекое. Светорада с какой-то тоской подумала о том, как все меняется: вскоре она вообще станет могущественной княгиней и уже не осмелится кататься в лодке с теми, кто мил ее душе. Может, о том же подумали и другие, потому что замолчали, только Потвора иногда пошикивала, когда донимали комары и она хлопала себя по босым ступням.

Днепр под Смоленском еще не набрал всей мощи, но тек быстро, и лодка легко пошла по течению, направляемая умелыми гребцами. Вдоль берега к самой воде склонялись ивы и ольха, луна поднималась над лесом.

– Наши уже все, наверное, собрались, – негромко проговорила Потвора.

– А кого ты покликала? – поинтересовался сидевший на носу лодки Стемид.

– Да почти все обещали быть. Тебя все хотят видеть, а толстяк Укреп, у которого своя корчма на посаде, даже жаловался, что ты мимо ходишь, а зайти поболтать со старым приятелем тебе недосуг. Он бы тебя и пивом собственным угостил. В Смоленске его пиво едва ли не лучшим считается.

– Это Укреп-то угостит? Видимо, боги расшутились в поднебесье, если такой жадина, как Укреп, кого-то угощать надумал.

Светорада не сводила со Стемы глаз. Чувствовала, что и он смотрит на нее. Поправила растрепавшиеся волосы. Длинные, свободно падавшие на плечи, завивавшиеся на концах от речной сырости, они очень красили ее, она знала это и хотела нравиться Стемке.

Но тут Потвора сказала, что, возможно, не сможет прийти Олеся.

– Она замужем за купцом Некрасом, а он страсть какой ревнивый. И хотя Некрас на днях отбыл, его домочадцы вряд ли отпустят со двора купчиху Олесю, да еще и в ночь.

– Так Олеська может не явиться? – как-то по-особому переспросил Стема. – Жаль. Хотелось бы мне на нее глянуть.

Он замолчал и отвернулся, а Светораде как-то неуютно сделалось. Эта Олеся, младшая дочка воеводы Михолапа, была известной певуньей и в их ватаге считалась самой пригожей. Она была постарше Светорады, даже Стемки постарше на пару годков, и, как припомнила княжна, Стема был очень увлечен ею. По крайней мере, Светорада не забыла, что в купальскую ночь он прыгал через костер именно с Олесей. Так ей рассказывали: оберегаемая родителями княжна Светорада никогда не допускалась на подобные буйные купальские гуляния.

Река делала поворот, в камышах на берегу сонно запищала какая-то птица и тут же вспорхнула, шумно хлопая крыльями, когда нос лодки, круша заросли, направился к берегу. Все сошли на берег, а гридень Бермята перенес княжну на руках, чтобы ножек не замочила.

Стемка тут же оказался рядом.

– Эх, я и сам хотел помочь Светке, а ты меня такой радости лишил.

– Обойдешься, – засмеялась княжна, но тут же протянула ему руку. – Веди, если тропинку не забыл. Да о перстенечек мой не поранься.

Они пошли к видневшемуся у берега лесу. Среди деревьев было темно, хоть глаз выколи, от искрившегося где-то за кронами месяца света было не больше, чем от лучины, однако они знали, что тут пролегает тропинка к заветному дубу, где они собирались, когда были детьми. Некогда мощная крона дуба высоко взмывала над расчищенной в лесу поляной, окрестный люд даже подношения делал этакому любимцу Перуна,[76] но время жизни дерева вышло, и он постепенно засох. Можно было, конечно, срубить его на дрова, но никто не решался. Старики тогда рассказывали, что к лесному великану полюбила сходиться лесная нечисть. Однако дети в это не верили. А если и верили, любопытно было взглянуть, как мавки хоровод водят, кикиморы ссорятся, а лешие вприсядку скачут. Вот дворовые детишки из терема и собирались тут, иногда в лунные ночи, а иногда и в самые темные. Сначала страшновато было, но потом привыкли. И получалось, что там, где они устраивали свои посиделки или играли в горелки, нечисть не смела появляться. Ну, а потом в окрестностях начали селиться огнищане, а там и дорогу недалеко от дуба проторили. Где уж тут нечисть высматривать. Однако место уже стало привычным, вот и играли, водили хоровод, пекли репу на углях, да всякие побасенки рассказывали.

Так было в детстве. Однако и сейчас у засохшего старого дуба весело горел костер, вокруг него сидели те, кто собрался по наказу княжны. И едва она с сопровождающими показалась на тропе, раздались радостные возгласы.

Светорада шла первой, довольно улыбаясь: дескать, глядите, я, даже будучи просватанной, вас не забываю. Однако все то ли привыкли к ней, то ли еще не поняли, какое высокое положение ожидает их подружку детства, но только не она сейчас привлекала всеобщее внимание. И даже не ее старший брат Ингельд, к наездам которого в Смоленск тоже привыкли. А вот появление Стемки Стрелка, бывшего их вожака, вызвало бурю ликования. И, минуя горделиво улыбающуюся Светораду, все поспешили именно к нему. Окружив, стали обнимать, весело шутить. Парни похлопывали его по плечам, девушки желали прикоснуться к нему, смеялись, когда он их тискал.

Светорада, приуныв, села на бревно у костра. Она держалась надменно, всем своим видом показывая, что ей и дела нет до того, как встречают Стемку давнишние приятели, однако прислушивалась к каждой фразе.

– Ну и раздобрела же ты, Иуля Мышка! – приголубил Стема одну из прежних подружек. – Но тебе это к лицу. Уже, небось, никто не кличет мышонком, как некогда. А то, помню, худа была, ни мяса, ни Шкурки. Одним словом – мышка.

– Посмей теперь меня кто мышонком обозвать! – весело засмеялась кругленькая и сдобная, как булочка, молодица. На ней был нарядный плат; один конец спускался на спину, а два других завязывались надо лбом, образуя маленькие рожки. Она звонко расцеловалась со Стемой и тут же потянула его к тучному мужику в красивой желтой рубахе. – Укрепа узнаешь? Теперь он мой муж, и у нас лучшая корчма на посаде!

– Да уже слышал про его корчму и его славное пиво. – Стема обнялся с толстым Укрепом.

Потом подошел к теремному кузнецу Дагу, узнал и державшегося в стороне высокого худего юношу с длинными волосами до плеч и в белой одежде волхва.

– Никак наш Борич в волхвы подался? Похоже, это уй[77] его постарался племяша к служеннию богам пристроить. Сам при богатом капище Рода и тихоню Борича туда же.

– Да он все больше писцом при нашем князе состоит, – заметил развеселившийся Бермята. – Али не видел его в палатах?

– Не видел. Да где уж мне заметить его, если так высоко вознесся. Капище Рода, видать, не по нему. Но я понимаю, Борич. Помнится, ты еще мальцом всегда плакал, когда ягнят на алтарь клали. Зато при князе Эгиле состоять – почетно, да и работа чистая. Но неужто ты резы смог понять, хитрая твоя рожа?

Молодой волхв не знал, обидеться ли ему на Стему за подобную развязность или же все свести к шутке. Решил отшутиться. А тут Вострец Дудочник, ставший скоморохом, отвлек от Борича Стему, стал трясти друга, взлохматил ему волосы. Жену свою Менею притащил с двумя детками, мал мала меньше.

– Погодки они у нас. Хотел оставить в избе у скоморохов, да не на кого, – объяснил он. – Во дворище одного нарочитого боярина сегодня пир горой, почти все наши туда подались. Ну, а мы с Менеей – к тебе на встречу. И ребят своих пришлось взять.

Стема подхватил одного из малышей на руки, подкинул так, что тот заголосил, стал вырываться, потянулся к матери.

– А ведь Вострец всегда тебе был мил, а, Менея? – отдавая матери ребенка, пошутил Стема. – Помню-помню, как от меня к нему убегала. Ну и что, люб тебе неспокойный скомороший удел? Вижу, что люб, раз мужу сыновей рожаешь.

Расцеловал ее, а в следующую минуту уже глядел на другую девицу.

– Никак это Цветка. Ох, дай же я и тебя расцелую, красавица моя. Всегда цвела, как вишенка по весне, а ныне плодоносишь буйно.

И он бесцеремонно огладил ее по заметно выступающему животу.

Светорада даже чуть поморщилась, видя, как хихикает ее прежняя подруга.

– Ты руки-то не очень распускай, Стемид, – сурово вымолвила княжна. – Знаешь, чья она жена ныне? Наш тиун не обрадуется тому, что ты его меньшицу ласкаешь.

Но Стеме хоть бы что. Сказал только, что Цвета не прогадала – взяла в мужья толкового и богатого. А то, что не больно молод, то, как говорят, старый конь борозды не испортит. Вот и не испортил – Стемка вновь провел рукой по выступающему животу женщины.

– Погляжу я, Светка, одна ты еще в незамужних ходишь, опередили тебя подружки-то, – засмеялся Стема, подсаживаясь к княжне.

– А Потвора ведь тоже в девках ходит, – заметила Светорада.

– Ну, в девках не в девках, – наблюдая за целующейся с Ингельдом Потворой, усмехнулся Стема, – да только наша рыженькая помладше тебя, насколько я помню. А вот что такая краса, как ты, заневестилась…

– Ну, не за Борича же скомороха мне было идти, – обиженно фыркнула княжна. – Зато все знают, какого сокола я в свой силок поймала.

И она залюбовалась игрой камня на своем перстне. Из лесу появились еще двое. Оба в утепленных воинских стегачах,[78] которые они тут же сняли, подсаживаясь к костру.

– Еле сумели уклониться от того, чтобы нести сегодня стражу на городских заборолах, – сказали Митяй и Вавила – так их звали. Тоже когда-то входили в компанию ребятни из детинца, а сейчас стали городскими охранниками. Не гриднями, как Бермята, но также неплохо устроились.

Эти двое тоже принялись тормошить Стему, бороться дурашливо. Беременная Цвета так и повисла на нем, даже Менея-скоморошиха, и та льнула к Стеме.

– Каким ты соколом стал, Стемка! Ох, а пояс у тебя… Чисто княжеский!

Беленую рубаху парня стягивал на редкость красивый пояс: из прекрасно выделанной кожи, богато украшенный накладками в виде извивающихся золотых драконов, державших в пасти ярко-голубую бирюзу. Светорада еще раньше обратила внимание на богатый пояс парня, но только сейчас осмелилась подойти и потрогать его. Драконы были выполнены мастерски, каждая чешуйка видна, да и бирюза была самой настоящей и очень изящно обработана. Даже привыкшая к блеску драгоценных камней и золотых украшений Светорада вынуждена была признать, что такой пояс стоит очень дорого. Окружившие Стему молодицы тем временем разливались соловьем, пели ему хвалу: ты и сокол, ты и месяц ясный, дай расцеловать тебя, сладенький! Светораде стало это надоедать.

– Что вы слетелись на него, как мухи на мед. А ведь мед тут я, – властно произнесла она в запальчивости.

– Ну что ты, Светорада, – подал голос Ингельд. – Ребята же так долго Стему не видели, всем охота получить кусочек его внимания. И сегодня именно Стема для них мед.

Но княжна не подобрела.

– Мухи не только на мед слетаются, но и на…

Она не договорила, опасаясь произнести слова, не подобающие высокородной княжне. А Стема, отойдя от приятелей и усаживаясь напротив Светорады, заметил:

– А кем ты сама себя считаешь, Светка, что желаешь всеобщего внимания?

– Себя я считаю золотом, – быстро нашлась она.

– Тогда и оставайся с теми, у кого такое богатство, а не злись, что не тебя любят те, для кого золото просто холодный металл. Может, оттого в нашей ватаге тебя не столько любили, сколько терпели.

Все вокруг притихли. То, что эти двое не ладят друг с другом, знали, однако с будущей княгиней не поспоришь. Но тут обстановку разрядил скоморох Вострец: стал сыпать прибаутками, заодно сообщая новости о тех, кто не смог прийти. Ингельд вновь притянул к себе Потвору, а Бермята велел разворошить угли в костре: дескать, зря, что-ли, он тащил на себе мешок с репой, самое время закладывать ее, чтобы репа испеклась до хрустящей корочки. Довольно грозно приказал пришедшим последними охранникам, чтобы еще дров натаскали. И те, ничего, послушались. Сейчас, когда злые упреки Светорады стали забываться, опять, как в прежние времена, воцарилась атмосфера побратимства, без разделения на высших и низших, сейчас они как будто снова стали детьми, когда больше значили характер и смекалка, а не родовое положение.

Корчмарь Укреп велел Иуле достать из мешка полный мех с пивом, пустил его по кругу. Пиво у него было отменное: густое, с приятным привкусом солода и еще каких-то пряных добавок. Кузнец Даг заметил, что корчмарь сегодня расщедрился не на шутку, раз угощает, словно какой-нибудь купец, устраивающий пир для своих охранников после удачного торга.

– Ну, а чем же я не боярин? – выставив вперед и без того выпирающий над вышитым кушаком живот, спросил Укреп. – У меня и корчма, и двор постоялый скоро поднимется у главных ворот. А еще ловы речные выше по Днепру мне рыбу поставляют, стадо коз мой родич Генька Кривой водит, а девки окрестные для меня шерсть на продажу прядут. Помнишь Геньку, Стемид? Он тоже порывался на встречу прийти, да живот прихватило.

– Может, пива твоего хваленого перебрал Генька-то? – заметил Стема, и все рассмеялись. Даже Иуля захихикала, хотя ее муж Укреп сначала опешил, а потом стал доказывать, что в пиве его нет вреда, а если кто сомневается, пусть вернет мех. На что, разумеется, никто не согласился.

Так весело переговариваясь, сидели они у костра, вспоминали былые проделки, рассказывали, у кого как жизнь сложилась. Только Светорада отмалчивалась. Привыкнув всегда находиться в центре внимания, сейчас она опять ощутила себя самой младшей и незначительной в этой компании, будто в детстве. Только когда из лесу с охапками дров вернулись Митяй и Вавила, и она заметила, как внимательно смотрит на нее Вавила, подкладывая поленья в огонь, княжна вновь почувствовала уверенность в себе, вспомнила, что она тут главная и все ублажать ее обязаны.

– Почему бы нам не спеть? – спросила она и повернулась к Вострецу. – Сыграй нам, Востреюшка, ту песню, какую я так люблю: про кота и сизого голубя.

И запела:

Ты летай, летай, сизокрылый голубок,

Пока сметанкой я побалуюсь

Сметанкой побалуюсь, пооближусь,

Но коготки-то навострю

Коготки навострю да усом поведу.

Ибо я зверь рачительный,

А ты птица глупая.

Птица глупая, непутевая.

Похлопаешь крылом, полакомишься зерном,

Но в лапки мои попадешь, не отвертишься.

Голосок у Светорады был не бог весть какой, но и Иуля, и Потвора, оставившая, наконец, в покое Ингельда, и скоморошиха Менея дружно подхватили. А тут и Вострец заиграл на рожке, да так мелодично, что песня полилась. Потом запели, отвечая за голубя, мужчины: мол, точи-точи коготки, котик-братец, но голубятня у меня высокая, кровля острая, и не по тебе я птица. А тут еще и Стема стал смотреть на Светораду во все глаза, отчего ей совсем хорошо сделалось. Только когда песня смолкла, он заметил:

– Так тебе люба эта песня, Светка? Помнится, раньше я ее пел, когда за красными девушками ходил, приманивал. Ты даже сердилась на меня за нее.

– Была мне нужда на тебя сердиться! – дерзко ответила Светорада, откинув за спину волну волос. – Ну, покапризничаю малость, а ты все всерьез принимаешь. Будто у княжеской дочки и обида злом может быть.

– Но пороли-то его как раз из-за твоей обиды, – подал вдруг голос молчавший до сих пор волхв Борич.

И зачем только сказал? Все сразу умолкли, потупились, а Стема даже потемнел лицом, сидел, глядя на огонь костра. Однако долго кручиниться при встрече старых приятелей было не положено, и догадливый Вострец вновь стал наигрывать на рожке, прохаживаться да подмигивать приятелям. И они опять запели, теперь вспомнив столь любимую в Смоленске песню о проказливом лешем, который хотел поселиться над Днепром, но пришли люди, стали варить смолу, и леший поспешно убежал с крутого бережка, где над котлами со смолой клубился темный дым, и стучали топоры, возводя городские поселения. И нет лешему больше хода к Днепру, ибо место, откуда он бежал, стало называться Смоленском.

Весело пели, с присвистом и припевом «ой, люшеньки-люли». Пели, как когда-то в детстве, когда хотели прогнать страх перед притаившимся где-то в чаще хозяином леса. И вновь вспоминали былые проказы и игры, вспоминали, и кто кому был мил, причем выходило, что Стема успел поухаживать за каждой из девок подворья, даже за молодой женой княжеского конюха, так что муж сомневался, от кого она понесла, – от мужа или от смазливого Стемида. Но узнать о том так и не узнали, ибо женщина умерла в родах, не разродившись. Однако сейчас даже это неприятное воспоминание не испортило общего веселья. Вновь стали петь, потом, к великому удовольствию собравшихся, Укреп Достал еще один мех с пивом. А там и пришло время вынимать первую испекшуюся репу. Ее разламывали пополам, еще горячую, ароматную, и, посолив, ели. А Горденя уже новую порцию репок доставал, вороша длинной палкой угли.

Светорада вымазалась печеной репой, и Стема подсел к ней, вытирая рукавом рубахи.

– Пусть твоя Потвора пока с Ингельдом помилуется, а я ее обязанности исполню. Ты ведь не осерчаешь, Светка?

Ну как на него серчать? И княжна только улыбалась, легко и счастливо. Она была свободна и наслаждалась этим мигом, а Стема находился рядом и был таким милым… Казалось, что ей до него, но она чувствовала: каков с ней Стема, таково и у нее на душе. А отчего? Одним богам то ведомо, ей же и думать не стоит. Один миг она могла позволить себе быть безрассудной. К тому же Ингельд сейчас не больно строго следил за сестрой. И пиво всем туманило голову, веселило. Так отчего бы не забыться на краткое мгновение? Завтра все будет иначе, а сегодня вольница леса и этой лунной ночи кружили голову, пьянили.

И тут вдруг пухленькая Иуля сказала, покачивая головой с забавно торчащими рожками платка:

– Хоть и весело у нас, но все-таки жаль, что Олеся, певунья наша дорогая, не смогла прийти. Ее строгий муж и в отлучке, да только послушная Некрасу дворня вряд ли выпустит хозяйку со двора. Совсем она, бедная, свободы лишилась.

– Так уж и совсем, – прозвучал вдруг из темноты мелодичный женский голос.

И в освещенный круг вошла высокая статная женщина в поблескивающем и в темноте головном уборе. Легкая белая шаль стекала по ее плечам, а на грудь падали толстые светлые косы.

– Олеська! – раздались веселые радостные голоса.

– Тебе все же удалось покинуть усадьбу! Или отпустили?

– Буду я кого-то спрашивать! – мило улыбаясь, молвила Олеся. При этом глаза ее остановились на Стемке Стрелке. – Мой дружок детства прибыл, и разве я не хозяйка в своем подворье, чтобы не идти, куда захочу?

Светорада подумала, что Олеся явно храбрится. Сбежала наверняка купчиха из-под домашней стражи к тому, с кем проводила купальские ночи. Светорада отметила, что Олеся явно принарядилась. Ее двурогая кика[79] почти сплошь была расшита жемчугом, длинное рыже-красное платье тоже обшито жемчугом, и на плечах, и по подолу. А сама княжна в простой льняной рубахе пришла, и хотя та и с вышивкой, однако рядом с нарядной купчихой Олесей княжна смотрится простой девкой, как та же Потвора.

Светораду не обрадовало и то, как подался к красавице Олесе Стема Стрелок, как взял ее руки в свои, смотрел не отрываясь.

– Что, хороша стала наша певунья Олеська? – подал голос скоморох Вострец. – Да только теперь не про тебя она, Стемид. Ее муж один из самых нарочитых мужей Смоленска, а ты кто? Хотя пояс у тебя… Такого и у самого Некраса в кладовых не сыщешь.

– Скажу, что пояс у Стемы знатный, – подал голос Ингельд-княжич. И пояснил: военная добыча. Ловкий парень снял стрелой хазарского хана с коня, ну, а по степным понятиям все богатство погибшего достается победителю.

– Но похваляться снятым с мертвого могут и тати, которые могильные курганы обворовывают, – насмешливо фыркнула Светорада, вновь чувствуя, как поднимается в душе злое раздражение. И добавила со значением: – А нашему Стемиду всегда чужое было любо.

Этим она хотела намекнуть на то, что он к чужой жене с любезностями полез, однако старший брат грубо обозвал ее дурехой, не разумеющей, сколько почета в таком трофее.

И опять Вострец попытался разрядить обстановку. Передав жене спокойно заснувших среди шума детей, он взялся за рожок, проиграл мотивчик, а потом повернулся к Олесе:

– Раз пришла, то спой нам, красавица! Ты так редко на люди выходишь, что мы уже стали забывать, каким даром наградил тебя покровитель вдохновения Велес.

И заиграл на рожке, переливчато и весело. Олеся тут же запела, звонко и голосисто – одно удовольствие послушать. Голос у нее и впрямь был дивный: низкий, бархатистый, но неожиданно взлетавший до самых высоких переливов. А пела она про то, как журавли пляшут на болотах, когда приходит время любовного ликования, как соловьи поют в нежной истоме, как олень трубит в лесу, вызывая соперника, чтобы доказать подруге свою силу и удаль. И ее задорная песня была полна такого чувственного томления, что Светорада, видя, как Олеся в упор смотрит на Стемку, едва сдерживалась, чтобы не прервать пения, а только посмеивалась, скрывая свою досаду. И какой леший надоумил дуреху Потвору эту горластую купчиху сюда позвать? Сидела бы дома да мужа ждала. А то уже не первый год замужем, а все пустоцветом разгуливает, никак не понесет. Отчего бы Некрасу на нее и не серчать, раз она только петь мастерица.

Голос певицы летел и переливался, и, словно вторя ему, запели в зарослях соловьи. Когда же песня закончилась и Олеся вздохнула, огладив свои мерцающие жемчугом косы, Светорада встала.

– Ну, напелись вволю, теперь плясать хочу! А ну жги, Вострец – топнула она ногой.

Ее голос прозвучал звонко и задорно, а сама княжна закинула руки за голову, словно потянуться хотела, сбросила теплую шаль с плеч, а когда та упала у ее ног, Светорада замерла, как светлое видение, – в легкой белой рубахе, в ореоле обтекавших ее пушистых золотившихся волос. При свете вновь разгоревшегося костра она казалась легкой и яркой. А когда послушный Вострец заиграл мелодию, повела плечом, отчего так и колыхнулась ее округлая грудь под беленой тканью. Княжна словно вмиг наполнилась живой силой пляски, шагнула вперед, притопывая. Что ж, пусть Олеся и первая певунья в Смоленске, но не родился еще на Руси тот, кто перепляшет княжну Светораду!

Она быстро завертелась, мелко перебирая ногами, уперев руки в бока и потряхивая золотистой гривой волос. И все замерли, заулыбались довольно, не сводя глаз с княжны. Знали, что Светорада страсть как любит плясать, и не раз видели ее пляску, но все равно глаз от нее не могли отвести. Потом стали прихлопывать, когда она поплыла по кругу, то удаляясь от костра в тень, то возвращаясь, как расшалившаяся русалка. И столько в ней было грации и живости, так умела она уловить разудалый мотив и слиться с ним в пляске, что все развеселились, пошли приплясывать, и даже обычно хмурый и серьезный волхв Борич начал насвистывать, а затем, не утерпев, сорвался с места да пошел вприсядку вокруг княжны, выбрасывая коленца. А потом и толстяк Укреп прошелся бочком, выгнув кренделем руки и тряся необъятным брюхом.

– Ой, жги, жги, жги, ой пляши, пляши, пляши!

Можно было только подивиться, как могли так сладко спать прильнувшие к скоморошихе Менее дети. Но эти мальцы были привычны к шуму, а вот остальных так и разбирало. И завертелись подолы, когда и Потвора с Иулей ринулись в танец, а воинственный Ингельд даже на бревно вскочил, выкрикнул что-то зажигательное и прямо с возвышения прыгнул в круг пляшущих, закрутился волчком.

Светорада плясала, себя не помня. То поводя плечами, то вскидывая руки по-лебединому, она кружилась, и подол ее рубахи взлетал, открывая едва ли не до колен стройные ножки в мягких поршнях.[80] Стражи Митяй и Вавила глаз не могли оторвать от ее ног, а затем и сами бросились в пляс. Вавила обхватил Светораду за талию, закружил, поднял высоко. Она уперлась руками в его сильные плечи, глядя сверху вниз, потом, смеясь, отстранилась, почувствовав, как захмелевший от пива и от ее близости ратник пытается удержать ее, обнять. И хорошо, что успела увернуться, ибо Ингельд, перестав выделывать ногами кренделя, строго глядел на них. Только когда она повисла на брате, кружа и отвлекая, княжич расслабился и стал опять так отплясывать, что длинный клок его волос упал с бритой головы на глаза. Светорада же плясала и с братом, и даже с раскрасневшимся и удивительно лихо выбивавшим дробь Укрепом. Однако потом, пританцовывая и поводя плечами, двинулась туда, где на бревне у костра сидели рядышком Стема с Олесей. Ведь не могла же Светорада позволить, чтобы при ней Стемка кому-то еще внимание уделял? Вот и приблизилась в танце, каждым жестом, каждым задорным взглядом приглашая Стрелка сплясать. А тут еще и кузнец Даг подскочил, увлек Олесю в общий круг. И Стеме ничего не оставалось, кроме как, оправив свой блестящий пояс и откинув назад длинные волосы, пойти в мелком удалом приплясе за Светорадой.

И словно что-то случилось с княжной: на нее нахлынула волна такого счастья, такой радости, что она забыла обо всех остальных плясунах. Удивительно, как не налетела ни на кого, а может, просто все расступились, ибо не засмотреться на княжну было невозможно. И так уж вышло, что через миг они со Стемкой оказались в центре круга и все глядели только на них, хлопая в ладоши и наблюдая, как легко, взявшись за руки, кружили эти двое: их приятель Стемид и будущая княгиня, шалая от радости и счастья Светорада Смоленская.

– Аи да парочка! – вдруг выкрикнул кто-то, и все подумали о том же. Даже Ингельд не стал выражать неудовольствия. Он и сам видел, какой ладной парой были его сестра и Стемка Стрелок.

Но Ингельд первым заметил и еще кое-что. И музыка еше звучала, и гул веселый не смолк, и все как зачарованные глазели на пляшущих Стемку и Светораду, но опытный слух воина Ингельда уже уловил вдалеке другие звуки. Он замер, отошел от освещенного костром круга, где продолжалась пляска. Прислушался. Да, теперь он отчетливо различил перестук копыт и звон металла. И хотя месяц уже исчез за кромкой леса, а в небе висела первая утренняя серость, но еще рано было кому-то совершать конный объезд в столь ранний час.

– А ну угомонитесь! – зычно прикрикнул Ингельд на развеселившихся приятелей.

Первым к нему подскочил Стема:

– Что такое?

Вавила и Митяй тоже оказались рядом. Митяй даже подхватил по пути свой стегач, спешно опоясывался мечом.

– Слышите, скачут. Сюда едут, – заметил Ингельд, вмиг став серьезным и напряженным.

Стема еще переводил дыхание, но, в отличие от остальных, был до странности спокоен. Он же первым и сказал:

– Все путем. Это князь Игорь возвращается из Гнездово. И как углядел-то? Может, знал?

Стема пояснил, что Ольга еще затемно выехала из Смоленска встречать молодого князя. А сказав это, опять отошел к костру, стал невозмутимо ворошить угли, доставая поспевшую репу.

Ингельд наблюдал, как из зарослей на поляну выезжают воины в островерхих шлемах, как сам Игорь появился на своем высоком вороном, а подле него верхом Ольга. Ингельд вдруг ощутил неловкость, оттого что его, старшего сына князя Эгиля Золото, застали среди не подобающих его положению людей. Хорошо, что хоть Светорада подошла, сжала широкую ладонь брата.

– Мы сами тут все решаем, то наша воля, – подсказала она Ингельду, и голос ее подействовал на старшего княжича успокаивающе.

Поэтому он так спокойно и держался под взглядом Игоря. Даже пригласил его к костру.

– Шум от вашего гуляния мы еще от большака услышали, – подал наконец голос молодой князь, до этого разглядывавший собравшихся с молчаливым осуждением. – И не узнай я от Ольги, что ты с моей невестой отправился на посиделки какой-то дворни, решил бы, что это нечисть шалит на берегах Днепра.

Светорада взглянула на сидевшую на коне чуть позади Игоря Ольгу. Вот предательница! Ведь слышала, как она у Асмунда обмолвилась о встрече, небось, и расспросила княжича, где такие посиделки проходят. А может… Ведь Асмунд мог и не снизойти до объяснений, Светорада хорошо знала брата. А вот кто мог выложить Ольге все как на блюдечке, так это Стемка. В груди нехорошо кольнуло. Сама видела, как Стемка с Ольгой шептались за поварней, правда, парень еще не знал тогда, что ему весть Потвора передаст. Значит, все-таки Ольга, змея подколодная. И, проведав все, эта богатырша нашептала Игорю, да еще и привезла сюда. Ведь от большака, как говорит Игорь, они вряд ли могли расслышать шум – это княжна понимала. Однако сейчас, когда Игорь смотрел на нее, еще не отдышавшуюся после бурной пляски, растрепанную, одетую в одну рубаху, княжна ощутила некое смущение. Она рассердилась, не жена ведь ему еще, к тому же с братом тут, так что пусть Игорь спрячет подалее свое недовольство.

– Не присоединишься ли со своими верными дружинниками к нам, Игорь – почти с вызовом вскинула голову княжна – Вон Стемка как раз репу из костра достает и пиво у нас еще осталось.

Игорь будто не расслышал ее слов. Молча оглядел всех: и потупившегося Ингельда, и сидевшего у костра и поглядывавшего через плечо Стему, и нервно теребившую косу Потвору, подбежавшую к княжне, и стоявшего поодаль кузнеца Дага в распоясанной рубахе, и скомороха Востреца с рожком в руках. Потом взгляд Игоря снова остановился на Светораде. Он тронул шенкелем коня, заставив приблизиться к ней боком, и, перегнувшись, протянул невесте руку:

– Едем, княжна.

Она почувствовала, как брат тронул ее за локоть, чуть подтолкнув вперед. Она подошла. Вложила свою ладонь в руку Игоря, поставила ногу на его стремя. Он легко поднял ее в седло, усадив перед собой. Потом развернул жеребца и, не промолвив больше ни слова, поехал прочь.

– А Ингельд как же? – спросила княжна.

Она оглянулась, но смотрела не столько на брата, устраивавшегося на коне за одним из дружинников Игоря, сколько на Стемку. Видела, как тот подошел к Олесе, стал что-то говорить. Светораде сделалось грустно. Поежилась от предутренней сырости.

– Нечего полураздетой по лесам шастать, – почти не разжимая губ, произнес ее жених, но не укрыл своим плащом.

– Подумаешь! – с вызовом фыркнула княжна. – Если бы кое-кто тебе не донес, – и она оглянулась на ехавшую с независимым видом Ольгу, – ты бы ничего не прознал. А мне со старыми приятелями любо посидеть. Ингельд был рядом, его же ты не посмеешь бранить за то, что сестру из терема на посиделки взял?

Игорь не ответил. Так они и ехали, не перемолвившись больше ни словом.

ГЛАВА 8

В освещенной лучами солнца Золотой Гриднице княгиня Гордоксева прилюдно прощалась с царевичем Овадией.

– Мы всегда будем чтить тебя и твоего достойного отца, благородный шад, – громко произнесла княгиня, сидя в высоком княжеском кресле. – И если богам угодно, чтобы наши пути вновь пересеклись, мы будем уповать на то, чтобы только мир и радость стали тому причиной. Ты всегда будешь желанным гостем в Смоленске, благородный Овадия бен Муниш, а я и моя семья, – тут она посмотрела на сыновей Ингельда и Асмунда (первый при этом почтительно встал, а Асмунд чуть наклонил голову, прижав руку к груди), – мы всегда примем тебя, и в радость будет нам эта встреча.

С этими словами княгиня спустилась с возвышения и протянула царевичу полную чашу меда: сначала сделала глоток сама, а потом передала Овадии.

Князь Игорь со своего места наблюдал за происходящим. Его несколько удивляло, что главной при прощании выступает именно Гордоксева, ведь ее сыновья уже взрослые и подобную честь следует передать им. Ну, хотя бы Ингельду, если Асмунд хвор и не выглядит внушительным правителем. Правда, Ольга отзывалась о нем с уважением. Но Ольга всякого сейчас хвалит, надеясь подловить мужа, – так думал Игорь, и эта мысль вызывала в нем глухое раздражение. И хотя Ольга по-прежнему преданна ему, даже поспешила предупредить о том, что его невеста собирается провести ночь в компании смердов, как простая чернавка, Игорь понимал, что Ольга заинтересована выставить княжну в дурном свете. И ведь добилась своего, хитрая псковитянка!

Игорь покосился на сидевшую возле него Светораду. В нарядном розовом платье с вышитым серебром оплечьем, с ниспадающими из-под золотого обруча волосами, спокойная и серьезная, сейчас она совсем не напоминала ту разгоряченную шальную девицу, которую он под утро привез в детинец. Эта выглядит как солнышко золотое. И тут Игорь заметил, что отступающий от княгини и отвешивающий поклоны хазарин Овадия метнул в сторону Светорады многозначительный взгляд. Этот бы многое отдал, чтобы иметь право восседать на месте Игоря подле княжны. Нуда не вышло. И эта капризная птичка с приданым, за которое они нанимают войско, отныне принадлежит только Игорю. Вот только он сам почему-то сомневается в этом. Ее независимость и некое легкомысленное упрямство раздражали Игоря. Ничего, он еще сумеет посадить в клетку эту любящую вольно порхать пичугу. Золотокрылую, однако, пичугу. Когда же она станет его женой, Игорь справится с ней, не позволит так согласно кивать в ответ на взгляды каких-то хазарских посланцев. Однако что означает этот кивок?

Игорь повернулся, поглядел на нее внимательнее. И встретился с прямым взглядом ее лучистых светло-карих глаз. Неужто ее ничего не смущает?

– Не будь так суров, жених мой, – словно не придавая значения гневному укору в глазах Игоря, произнесла княжну – Я желаю, чтобы отношения наши были в радость нам обоим, чтобы каждая встреча приносила усладу. Разве тебе это не любо?

Хорошие речи. Но сама она тут же поднялась и пошла прочь.

Светорада видела, что Овадия уже вышел в залитую светом арку, ведущую из высокой гридницы, но там, у порога, еще крутился его горбатый слуга, а значит, ему велено проводить княжну к месту уговоренной вчера прощальной беседы. Что ж, Овадия бен Муниш никогда не был с ней столь холоден, как ее жених, а Светорада помнит добро и пойдет проститься с ним. Даже отпуская от себя того, кому было отказано в ее руке, Светорада хотела, чтобы он навсегда сохранил о ней добрую память.

Но тут в потоках света в арке возникла тень и дорогу Светораде преградила группа воинов-варягов во главе с Гуннаром.

– Ради всех богов, Рада, подожди уходить, – обратился к ней воспитанник ее отца. – И тебя, Гордоксева-княгиня, и вас, сыновья Эгиля Золото, я хотел бы задержать, если вы, памятуя наше прошлое мирное житье, сочтете достойным выслушать мои слова.

Он прошел к высокому помосту, ведя княжну под руку на правах ее почти родича, что вовсе не понравилось Игорю. Княжна вновь ощутила на себе его недовольный взгляд, но решила не показывать вида – она уже начала уставать от его вечного недовольства, от его осуждающего молчания. Получалось, что быть невестой пригожего Игоря сына Рюрика совсем не так приятно, как ей думалось поначалу.

– Что ты хочешь сообщить нам, Гуннар? – усаживаясь на прежнее место, обратилась к воспитаннику Гордоксева.

Светораде тоже было любопытно это знать, ведь Гуннар пришел с ватагой прибывших за ним варягов, которые пока стояли гостями в Смоленске, просто бродили по улицам города или приценивались к товарам на торгах у реки.

– Я уже сообщал и Эгилю Золото, и тебе, достославная княгиня, что время, когда я состоял в воспитанниках, уже вышло, – неторопливо начал Гуннар, а его спутники стояли за ним, поглядывая на княгиню и обводя взглядом богатую позолоченную резьбу на столбах гридницы. – К тому же люди томятся в ожидании моего решения, – продолжил Гуннар, – вот я и подумал, что мне не следует испытывать их терпение. Поэтому я попросил бы тебя, мудрая Гордоксева, отпустить меня в дальний путь.

– Но разве это так необходимо прямо сейчас? – не удержавшись, воскликнула княжна.

Ей было жаль терять сразу всех женихов, когда сама она еще не стала законной женой Игоря, и внимание ухажеров было ей приятно. К тому же ей действительно не хотелось расставаться с Гуннаром, которого знала с детства и привыкла к нему почти как к члену семьи. И она с волнением поглядывала то на Гуннара, то на членов его свиты, несколько теряясь под их откровенно оценивающими взглядами. А тут еще и Стема Стрелок появился из бокового входа и тоже стал смотреть на нее, привалясь плечом к бревенчатой стене и засунув пальцы рук за свой драгоценный пояс. И отчего-то его ироничный взгляд смутил Светораду больше всего.

– Я тоже хотела бы задать тебе тот же вопрос, Гуннар, – молвила со своего места Гордоксева. – Ты ведь знаешь, что нас ожидает в ближайшее время. Поэтому, не лучше ли было бы и тебе, и этим достойным мужам из Норейга послужить пока князю Эгилю? Ущерба в том не будет ни вам, ни вашему достоинству и чести. А твое присутствие подле князя сейчас, когда он собирает для устрашения угров под свою руку всех достойных витязей, было бы весьма кстати. Да и в накладе ты не остался бы.

– Это так, госпожа. И я готов был бы согласиться, если бы не пообещал своим людям, что не пойду в поход на Киев. Однако я и впрямь понимаю, что время сейчас беспокойное, потому, прежде чем навсегда покинуть Русь, хотел бы оказать и тебе, и Эгилю последнюю услугу.

Он мельком взглянул на Светораду, потом посмотрел куда-то в сторону, туда, где на скамьях под развешанными на стенах коврами сидели нарочитые люди. Княжна невольно проследила за его взглядом и увидела среди них деву-воина Ольгу. Лицо ее было напряженным, она внимательно слушала все, что говорил варяг, и, как показалось Светораде, это занимало Ольгу так, будто являлось ее личном делом.

Гуннар продолжил:

– Я заметил, что из-за сбора войск под Гнездово путь торговых кораблей в полуденные моря замедлился. Ведь к Гнездово велено пропускать только драккары варягов, нанимающихся на службу, да тех из ел овен и кривичей, кто пожелает к войску князей присоединиться. Торговых же людей приказано удерживать на волоках. И, как донесли, народу там собралось немерено. Все, кто раньше думал идти торговать по днепровскому пути, теперь осели на переправе между реками. И не мне говорить тебе, мудрая Гордоксева-княгиня, что добра от такого скопища людей не жди. Даже то, что они стали торговать между собой, не уменьшило их недовольства вынужденной задержкой, люди злятся, томясь от безделья, между ними то и дело возникают свары. К тому же, и разбойники не прочь пощипать осевших на волоках. И вот я подумал, что надобно помочь вам последить за порядком в тех местах. Я уже поговорил со своими хирдманнами, и хотя им досадна такая задержка, они согласились подсобить мне. Платы я с тебя за то брать не стану – достаточно того, чем вы меня с Эгилем одарили да оплатили службу мою.

Когда Гуннар закончил произносить эту непривычно долгую для него речь, у смотревшей на него княжны на глазах выступили слезы. Какой же хороший все-таки этот Гуннар! Даже собираясь уезжать, он хочет в последний раз услужить своему воспитателю князю. Выполнить непростую, но крайне необходимую работу, несмотря на то, что был обманут в своих чаяниях получить княжну в жены.

Гуннар старался не глядеть на Светораду, и лицо его оставалось словно каменным. Он только склонил гордую голову, когда сошедшая с помоста княгиня Гордоксева подошла к нему и расцеловала.

– Хороший друг получился из тебя, Гуннар сын Кари Неспокойного. И пусть будут благословенны боги, за то что дали нам узнать тебя, полюбить как родного, а главное, убедиться в том, что ты достоин того места, которое занимаешь в наших сердцах.

Обычно твердый голос властной Гордоксевы сейчас прерывался от сдерживаемого волнения, многие из присутствовавших в гриднице именитых мужей поднялись с мест и провозгласили славу и долгие лета Гуннару, а сам он стоял бледный и напряженный, устремив взгляд куда-то перед собой. Потом медленно повернулся и взглянул на Светораду. В его глубоких светлых глазах полыхнул какой-то огонек, губы дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но не мог… И отчего-то Светораде стало неуютно. Она едва нашла в себе силы спросить:

– Когда ты думаешь ехать на волоки, Гуннар?

– Уже завтра.

– Мне будет горько расставаться с тобой.

– Нам всем будет жаль прощаться с тобой, Гуннар, – подала голос Гордоксева. – И хотя ты уплываешь пока не так далеко, мы уже сегодня устроим прощальный пир в твою честь, чтобы там, на своей родине, ты не единожды вспомнил Смоленск добрым словом, когда поднесешь к губам пенный рог. Так, дети?

Ингельд был не очень доволен тем, что мать обратилась к нему, как к ребенку, однако и он подошел к Гуннару, пожал ему руку, сказал теплые слова. Даже Асмунд жестом велел подкатить свое кресло к варягу, тоже что-то промолвил. Гуннара отвлекли от княжны бояре: окружив его, говорили добрые слова, похлопывали по плечам его хирдманнов. А Светорада, воспользовавшись тем, что сейчас никому не было до нее дела, осторожно стала отходить туда, где нетерпеливо поджидал ее горбун Овадии.

Во дворе глаза слепило от солнца. День стоял жаркий, и большинство находившихся во дворе людей были одеты в легкую светлую одежду, оттого все вокруг казалось светлым. Светорада, смахнув недавние слезы, улыбалась, отвечая на приветствия людей, однако ни с кем не задерживалась, а торопливо шла за маячившей впереди горбатой фигурой посланца Овадии.

Тот иногда оборачивался, улыбался татуированным лицом и опять семенил куда-то. Вдруг он замешкался, даже как будто сделал предупреждающий знак, а потом свернул к кузнице, откуда слышались бухающие звуки. Еще ничего не поняв, Светорада последовала за ним.

– Что случилось, Гаведдай?

– За нами следят, – отозвался тот, делая вид, что его здесь ничего не интересует, кроме развешанных на стене кузни подков.

Светорада стояла озадаченная, но тут из кузницы вышел кузнец Даг, полуголый, в пропаленном во многих местах кожаном переднике. В руках он нес раскаленный кусок заготовки, который опустил в бочку с водой. Вода зашипела, кузнец стал вытирать ветошью руки и тут заметил стоявшую неподалеку княжну.

– Светорада! – воскликнул он, улыбаясь.

Княжна все еще оглядывалась, не замечая ничего подозрительного. Спросила будто между прочим: как, мол, вчера догуляли, и вдруг, словно вспомнив о чем-то, схватила Дага за руку.

– Скажи, когда ушел с гулянки Стема, и с кем?

Ответ не больно порадовал ее. Оказывается, когда после отъезда Игоря с княжной приятели начали расходиться, Стемка Стрелок отправился проводить Олесю.

Светорада нахмурилась, даже ногой топнула от досады. Она была в плохом настроении, когда из-за угла неожиданно появилась Ольга.

– Что ты все ходишь за мной, что выведываешь! – накинулась на нее княжна: и так нерадостную весть услышала, а тут еще эта…

Ольга растерялась, но лишь на секунду. Потом отвесила поклон, порадовав Светораду, уже привыкшую к тому, что Ольга демонстративно не оказывает ей почтения.

– Разве я имею право следить за тобой, княжна?

– Это и мне интересно. Навела на нашу гулянку Игоря, а теперь крадешься за мной, аки тать в ночи.

От такого обвинения красивое лицо названой дочери Вещего стало белее мела. Особенно оскорбительным было для нее то, что княжна высказала ей упрек при посторонних – в присутствии этого кузнеца и хазарского прислужника.

– Не велика тебе честь, княжна, унижать меня подозрениями, – сквозь зубы проговорила Ольга. Поглядела исподлобья, и взгляд ее светло-серых глаз был таким тяжелым, что княжна невольно отступила, сердясь сама на себя, за то, что теряется перед Ольгой.

– Я буду рада, если ошибаюсь на твой счет, голубушка. – Светорада, вскинула подбородок, глядя на высокую Ольгу. – К тому же и тебе нет чести подглядывать за мной, а потом нестись с доносами к моему жениху. Ведь, как я поняла, у тебя сейчас должны быть иные заботы. Свивальники, к примеру, вышивать да рубашонки детские.

Теперь лицо Ольги из бледного стало пунцовым. Глядя на нее, Светорада торжествовала, что осадила зазнавшуюся девку. Когда же Ольга быстро пошла прочь, княжна уже не сомневалась насчет того, что дева-воин вскоре вынуждена будет сменить воинский пояс с мечом на широкую Рубаху беременной бабы. А вот кто отец ее ребеночка-то? Светорада подозревала, что знает ответ.

Однако какое ей дело до бывшей невесты Игоря? Такие в любой ситуации вывернутся. Ишь, смогла и Олега Вещего к себе расположить, и Вышгород взять в управление. И все же Светораде было не по себе оттого, как напоследок глянула на нее Ольга.

Княжна постаралась выкинуть посторонние мысли из головы и кивнула горбуну – мол, веди. Они миновали медушу и винные погреба, прошли длинный ряд сараев. Сразу за ними находилось отхожее место детинца. Это была невысокая длинная постройка со множеством дверей, за которыми были устроены круглые отверстия для отправления естественных надобностей. За этой постройкой под навесом заборолов детинца оставалось небольшое пространство, не более двух шагов в ширину, однако укромное и неприметное. Запах тут был не самый приятный, зато мало кто мог догадаться, что хазарский царевич именно сюда позвал княжну Светораду.

Он вышел к ней навстречу, едва Гаведдай многозначительно кашлянул. Подал руку и увлек в узкий проход между отхожим местом и мощными брусьями стены детинца.

– Только пусть у прекрасной смоленской княжны не останется впечатления, будто сын кагана Муниша маялся животом перед отъездом и поэтому выбрал место для встречи возле уборной, – начал Овадия, блеснув в улыбке рядом белых зубов под узкой полоской усов.

Светорада невольно хихикнула. Место и впрямь было хоть куда, но ей с Овадией, как всегда, стало весело. Этот хазарин умел ее рассмешить. Даже в минуту расставания.

– Я рискнула своей честью, придя сюда, – молвила княжна, зажав пальцами носик. – Говори, что хочешь мне сказать, Овадия, пока нас не потревожили.

– Мой верный Гаведдай предупредит, если что, – кивнул тот в сторону оставшегося на подходе к отхожему месту горбуна. – Сюда же я тебя вызвал, потому что не могу припомнить в детинце более подходящего места, где нас бы не потревожили.

– Ах, какое подходящее место! Тут воняет, – захныкала княжна, придерживая рукой подол нарядного платья, чтобы не испачкать. Хотя выгребные ямы отхожего места чистили часто, а для устранения запаха вокруг посыпали сухой полынью, запах все равно ощущался.

Овадия перестал улыбаться.

– Мое сердце словно пронзает десятком стрел при мысли, что я уезжаю без тебя, восхитительная Светорада! А ведь я так надеялся увезти тебя с собой в благословенный Итиль! Однако надеюсь, Игорь-князь будет тебе добрым мужем, ты познаешь с ним славу и много радости… Родишь ему много сыновей… А я утешусь мыслью, что ты хоть изредка, находясь на вершине власти, будешь вспоминать обо мне. О том, как много ты значила для меня. Ибо в сердце моем навсегда остается кровоточащая рана, которую не залечат ни время, ни походы, ни другие женщины.

«Ах, какой он милый!» – невольно подумалось княжне. Светорада всегда была мягка с теми, кто ее любил, а сейчас, когда она видела плескавшуюся в темных глазах Овадии тоску, ей стало так жаль его, что она на миг перестала смущаться того, что их встреча происходила в таком странном месте.

А Овадия будто ел княжну глазами. Запомнить ее… вот такую прекрасную, необыкновенную – с золотистыми искрами в глазах, с тонкой и прозрачной кожей, с нежным румянцем на щеках и пунцовыми губами, чуть приоткрывающими в улыбке жемчужные зубы. Золотая Светорада… Но вот она отвела взгляд, оглянулась, словно собираясь уходить, и Овадия опомнился. Он ведь не просто так позвал ее. У него есть для нее дар… прощальный подарок.

– Погоди, княжна!

Он достал из притороченного к поясу мешочка что-то сверкающее, и княжна затаила дыхание. Это был редкостный кулон: на тонкой плоской цепочке висел восхитительный ярко-алый рубин, похожий на каплю крови, вытекающую из тончайших листочков чистого золота.

– Прими от меня это прощальное подношение, звездоподобная Светорада. Этот камень называется Каплей Сердечной Крови, он заговорен на счастье и здоровье десятью самыми сведущими нашими шаманами. Как бы ни сложилась твоя судьба, никогда не расставайся с ним, ибо сей рубин обладает даром отгонять несчастья и исполнять желания того, кто его носит. Никогда не снимай его! – повторил Овадия с особым нажимом.

Светорада с восхищением разглядывала подарок. И хотя у дочери Эгиля Золото было немало украшений, однако столь тонкой ювелирной работы, столь изящного плетения ей не доводилось еще видеть.

Но она все же медлила принять дар.

– Прости, благородный Овадия, но я не могу это взять. Что скажет мой жених, когда увидит у меня подобное украшение? Не наведет ли оно его на нехорошие мысли?

– Не наведет, – уверенно произнес хазарин и улыбнулся с каким-то озорством, отчего на его полных смуглых щеках появились ямочки. – Игорь будет глядеть только на тебя, а если и заметит Каплю Сердечной Крови, то разве подумает, что это подарок отвергнутого жениха? Да и твой отец не придаст ему значения, даже если ты скажешь ему, откуда у тебя сей рубин, – Эгиль любит золото. Ну, а твоя мать – мудрая женщина и не станет упрекать, за то, что ты приобрела еще одно дивное украшение. Хотя, как бы ни был великолепен кулон, он не может сделать тебя краше, чем ты есть, Светорада. Он способен только оттенить твою дивную красу.

Кулон по-прежнему огненной искрой горел на ладони Овадии, и Светорада не могла отвести от него глаз. Потом она медленно подняла волосы и повернулась спиной к хазарину. В этом разрешении застегнуть на ее шее кулон было неосознанное кокетство, и прощальная милость. К тому же Светораде хотелось оставить у Овадии память о своей доброте, чтобы и в далеких хазарских краях он вспоминал ее и скорбел о том, что столь благосклонно относившаяся к нему красавица досталась другому. В этой тоске останется ее власть над ним. А власть над мужчинами Светораде была мила.

Руки молодого хазарина чуть дрожали, когда он справлялся с застежкой. А когда он все же застегнул цепочку и волосы Светорады мягкой золотистой массой упали на ее плечи, Овадия не удержался и прижался к ним лицом, а руки его продолжали лежать на плечах у княжны, и он чуть удерживал ее, не отпуская.

– Я так полюбил тебя, Светорада, – шепнул он ей в затылок, отчего девушке стало щекотно и смешно. – Я хочу, чтобы, глядя на этот рубин, ты вспоминала меня, а когда садилась верхом, думала о том, как мы ездили на охоту, а когда…

– А когда вспоминала наше прощание… – в тон ему молвила Светорада и быстро высвободилась из рук Овадии. В глазах ее светились лукавые огоньки. – Когда я вспомню, как мы расставались, я буду ощущать запах отхожего места, – закончила она.

Овадия поглядел на нее несколько сконфуженно, однако он умел понять шутку, и через миг они оба расхохотались.

Со стороны до них долетело негромкое предупреждающее покашливание горбуна, они поспешили выйти, но все никак не могли успокоиться и смеялись, даже когда увидели вышедшего из-за срубной постройки Игоря.

Возможно, им стоило смутиться, да, видно, такое веселое у них получилось прощание, что озадаченный вид молодого князя еще больше развеселил их.

Овадия первым шагнул навстречу князю.

– Только не подумай, Игорь, что мы вместе с твоей невестой тужились на соседних местах в отхожем месте, – сказал он, все еще продолжая смеяться. – Так, случайная встреча…

Но Светорада тоже подала голос:

– Да ведь и мой жених пришел не один. Готова поклясться милостью богини Макоши, что его сопровождает Ольга. Видимо, день такой особый сегодня, что все двинулись к отхожему месту парами.

И, быстро выглянув из-за угла и увидев спешно удалявшуюся деву-воина, княжна так и зашлась смехом.

По правде сказать, она ощущала себя неуютно под хмурым взглядом Игоря, поэтому поспешила махнуть Овадии рукой, давая понять, чтобы он уходил. Тот не замешкался: он и рад был показать жениху Светорады, что не забыт красавицей, но понимал, что его присутствие вряд ли понравится Игорю.

Игорь не был расположен веселиться. Вид смеющейся Светорады только раздражал его. И когда Овадия удалился, он тоже резко повернулся и пошел в другую сторону, всем своим видом показывая, как он взбешен. Нервный смех княжны быстро стих.

Она догнала Игоря уже около медуши. Здесь было людно, челядь сносила по сходням кадки с медом, и княжна не опасалась, что жених посмеет при людях плохо повести себя с ней.

– Погоди, Игорь-княжич! – окликнула она его.

Он резко обернулся.

– Как ты меня назвала?

Светорада невольно прикусила язык. Ах, ну ведь ее уже не раз предупреждали, чтобы она не называла его княжичем!

– Прости, князь. – Она даже удостоила его поклона. – Ты молод, при Олеге правишь, вот мне и показалось, что ты более княжич, а не великий князь.

Темные брови Игоря гневно сошлись на переносице. Он смотрел, как княжна мило ему улыбается, потом перевел дыхание и заговорил:

– Ты не слишком разумна, невеста моя. Если бы, вместо того чтобы в уборную вместе с хазарином ходить (Светорада еле сдержалась, чтобы не расхохотаться), ты поспрашивала бы у него, что творится на белом свете, как правят в той же Хазарии…

– Да мы не так долго с ним и сидели, – попробовала отшутиться княжна. Почему-то ей было весело при одном воспоминании о забавном прощании с Овадией, а Игорь с его гневом не казался столь уж важным. Да и куда он денется, когда они уже обручены и разрыв договора может повлечь за собой разрыв отношений между Киевом и Смоленском, что Киеву сейчас было совсем некстати.

Однако тут она уловила перемену настроения у Игоря. Взглянула из-под ресниц и увидела выражение какой-то жалости на лице жениха. Когда же Игорь заговорил, княжне вспомнилось, как ее мать разговаривает с теми, кто, по se мнению, безнадежно глуп и не заслуживает особого внимания к себе. Девушка испуганно вскинула на Игоря глаза, чувствуя, как заливается краской.

А Игорь как-то снисходительно напомнил ей, что в Хазарии у власти всегда стоят два правителя – сам каган и бекшад, глава воинства. Упомянул, что и в Киеве правили до Олега сразу два князя – Аскольд и Дир.

– Если бы в твоей головке, княжна Светорада, могла удержаться хотя бы одна разумная мысль, ты поняла бы, что и я при Олеге не княжич-наследник, а равный соправитель. А то, что я моложе… Ты ведь столько раз слышала, что вскоре станешь княгиней Киевской, что должна была понять: я князь, и титул твой будет от меня. Что же касается Вещего… Олег даже ради выгоды постыдился бы назвать тебя женой, потому и навязал мне. Ибо ты еще дитя малое – это в лучшем случае. А в худшем… В худшем я не знаю, что и думать, видя, как ты так рискуешь своей честью, вертя подолом перед кем попало.

К концу его речи Светорада почти дрожала от унижения. Однако ответила ему с улыбкой.

– Странное ты говоришь, суженый мой. Глупа я или разумна, бесчестна или непорочна, однако я не только девка, вертящая подолом, но я еще – Смоленск. Так что придется тебе ужиться со мной. Поэтому, не лучше ли нам сдружиться да научиться понимать один другого? Тогда будем жить с тобой в ладу.

Светораде стоило немалого труда поступиться своей гордостью и попытаться помириться с женихом. Ведь впереди у них целая жизнь. И княжне очень хотелось, чтобы Игорь понял, на что она идет, протягивая ему руку в ответ на резкие унизительные речи. Однако, похоже, Игорь не оценил этого. Или же она и впрямь ничего не значила для него, раз он не откликнулся на ее призыв?

– Мы и будем с тобой жить в ладу, если ты перестанешь забывать о своей чести, княжна. А также и о моей чести, – добавил он, и в его голосе прозвучали гневные интонации. – Ты просто обязана стать иной, княжна Светорада, стать достойной женщиной, такой хотя бы, как Ольга Вышгородская. Ты же…

Тут он умолк и безнадежно махнул рукой. Хотел было идти, но резкий смех княжны удержал его на месте.

– Ты хоть подумал, о чем говоришь, Игорь? – воскликнула Светорада. – И как ты вообще можешь сравнивать нас с Ольгой, если моя девственность служит залогом сближения Киева и Смоленска, в то время как честь княгини Вышгородской уже многими подвергается сомнению. Даже челядинки мои говорят не таясь, что Ольгу тошнит за хлевами…

Тут Игорь с искаженным лицом подскочил к ней и крепко сжал локоть.

– А ты не трепи языком, мало ли что дворня болтает!

– Мне больно! – вырвала у него руку княжна.

Игорь опомнился, отвел глаза. Светораде же хотелось заплакать. Но она сдержалась.

– Не как с княжной ты ведешь себя, Игорь-князь, – сделав ударение на последнем слове, сказала она. – И не как со своей невестой. Но я все же твоя суженая и будущая княгиня. Поэтому, забуду этот разговор и вечером, как твоя невеста, поднесу тебе с улыбкой чашу. Прости меня, если я в чем-то провинилась, но и ты извинись за свои злые речи.

При последних ее словах Игорь вскинул голову, как молодой жеребец.

– Идем, княжна.

Извиняться, конечно, не стал, но запомнил ее нелепое требование. К тому же Игорь не хотел, чтобы глазевшая на них дворня что-то заподозрила и потом болтала языком. Поэтому Игорь даже обнял свою невесту за плечи. И добавил, когда они уже подходили к крыльцу:

– Хорошо, что мы поговорили: теперь мы оба знаем, чего ожидать друг от друга.

«Знаем…» – тоскливо подумала Светорада. У крыльца хоромины она неожиданно увидела садившуюся в седло княгиню Гордоксеву. Та внимательно поглядела на шедших в обнимку жениха и невесту и даже улыбнулась. Но Светорада тут же высвободилась из объятий Игоря, подбежала к матери.

– Уезжаешь, родимая?

– Я оставляю тебя на верного защитника, – кивнула в сторону Игоря Гордоксева. – А пока меня не будет, позаботься, чтобы к вечеру все готово было для пира в честь Гуннара. Она чуть тронула шенкелями бока лошади и легкой рысью поскакала к воротам, только ее светлое покрывало развевалось Да отлетали полы длинной серой накидки. За ней ехали три гридня-охранника, державшиеся несколько поодаль и в то же время достаточно близко, чтобы защитить свою госпожу.

Миновав строения, скучившиеся внутри городских укреплений, княгиня перевела коня на мерную поступь и неспешно двигалась, поглядывая по сторонам. Гордоксеву волновало, что, вопреки всем ожиданиям, небо не посылало земле долгожданного дождя, солнце день ото дня становилось все жарче, и народ только и твердил о том, что бурно поднявшиеся нынешней весной всходы обречены засохнуть. И хотя все вокруг сияло светом, но уже было заметно, что трава потускнела раньше срока, а дерновые крыши на хатках вдоль дороги казались выжженными солнцем и пожелтели. Поднявшаяся до срока рожь выглядела поникшей от солнца, зато уж сорнякам было приволье, они быстро заглушали всходы.

Видя все это, княгиня Гордоксева хмурила темные брови, а когда попадались встречные, проезжала мимо, будто не замечая кланяющихся людей. Считалось, что воля правителей влияет на все, даже на милость небожителей, а раз так, то смоленские правители чем-то не угодны богам и едва ли не первые повинны в том, что год грозит засухой. А ведь еще предстоял поход на угров, который, несмотря на все речи о заключении договора, неизвестно чем закончится.

Когда впереди на дороге Гордоксева увидела преградившую ей путь группу волхвов, она не удивилась. Княгиня все равно ждала чего-то неприятного, и теперь, заметив, какие неприветливые лица у служителей богов, она только негромко вздохнула.

Волхвы тут же подступили к ней с требованиями, говорили, что княгиня мало жертвует на их капища, сквозь пальцы смотрит на появление в Смоленске и его окрестностях людей, поклоняющихся чуждому этой земле белому Богу Христу, а главное, что оберегает и не велит трогать бесноватую бабу-кликушу, которая пророчит беды, колдует и восхваляет одного бога Велеса, принуждая народ поклоняться этому покровителю скотоводства и охоты, в то время как другие божества остаются без должного внимания людей. Княгине было невдомек, что волхвы столь требовательны и настойчивы только с ней, местной уроженкой, всегда прислушивающейся к их речам, и что ни при муже ее, ни при князе Руси Олеге они не позволили бы себе такой настойчивости.

– Что вы хотите от меня? – как-то устало отозвалась княгиня, когда волхвы расшумелись совсем уж воинственно, а сопровождавший ее гридень Бермята даже выехал вперед, намереваясь потеснить служителей конем. – Чего ждете? Неужели думаете, что моей волей можно принудить людей не поклоняться Велесу, когда у них пока только и надежд на скотоводство и охоту? Вы не в силах вымолить у богов дождя и урожая, а меня вините в том, что Велес поднялся ныне над иными богами.

– А милость покровителя побед Перуна разве не нужна ныне? – гневно стукнул посохом о землю один из волхвов, на груди которого висела цепь с золоченым амулетом бога-громовержца – тройная молния-зигзагица.

– О том мужа моего вопрошайте, – тихо ответила княгиня, понурив голову.

– А милость небес и урожай разве тебя не волнуют? – встрепенулся другой волхв, в венке из трав – символе плоюродного божества Даждьбога. – Ты живешь в высоком тереме и не ведаешь, что люди забыли богов, потеряли Одежду на них и ропщут на небожителей. Как после такого боги проявят милость к нашей земле?

– Да причем тут наша госпожа? – опять стал наезжать на волхвов верный Бермята. И к Гордоксеве: – Прикажи, сударыня, мы враз загоним этих обнаглевших кудесников их чащи.

Однако Гордоксева только грустно вздохнула.

– Уже не впервые вы упрекаете меня, служители небес. Чего же вы хотите?

– Жертву! Человеческую жертву, да такую, чтобы весть о ней дошла до самых небес! И чтобы люди затрепетали, понимая, что князья и волхвы едины в своем стремлении добиться милости от небожителей.

– Кто же у вас на примете?

Волхвы молчали, как будто не смели ей ответить, однако уже по тому, как они отвели взгляды, она догадалась: в годы бедствий на алтарь должна пролиться кровь человека столь знатного, что волхвы могут пожелать крови самих князей.

– Не думаете ли вы, что я решусь пожертвовать кем-то из близких? – повысила голос княгиня, и ее карие глаза грозно сверкнули.

– Но ты могла бы дать на то свою волю.

– И на кого укажете?

– Асмунд!

Это произнес самый старый и почтенный из волхвов. И пока княгиня задыхалась, не в силах вымолвить ни слова, он провел рукой по белой, ниспадающей почти до колен бороде и сказал:

– Мы гадали, сударыня, мы вызывали духов и видения. И они указали нам, что пролитая кровь должна быть непременно не ниже княжеской. А сын твой хвор, и, как показывают гадания, никогда больше не обретет силу. А каков удел болезного князя? Поэтому тебе следует, как это делалось встарь, пожертвовать хворым дитем княжеского рода, чтобы его кровь умилостивила богов.

– Нет!

Гордоксева даже на стременах приподнялась, дернула повод, отчего ее смирная соловая лошадка заплясала на месте.

– Ну, тогда жди беды, княгиня, – опустил голову старый волхв. – И вода о том плещет, и ветер несет весть… А когда муж поедет помогать Олегу… Можешь сразу велеть возводить для него курган, ибо его нить уже сплетена вилами, и узел на ней завязан крепко. Но вот если Асмундом пожертвуешь…

– Нет! – почти выкрикнула княгиня.

Она на мгновение глянула на хмурых волхвов, а потом резко повернула лошадь и поехала прочь.

Задумчивая и печальная, княгиня вернулась в город. Когда же она оказалась в детинце, на широком дворе перед хороминой терема, ее ожидала негаданная радость. Едва Гордоксева подъехала к крыльцу, первое, что она увидела, это своего сына Асмунда, стоявшего у открытого окна горницы. Вот именно стоявшего, опершись руками на подоконник и улыбающегося матери. Княгиня глядела на него, не стыдясь хлынувших из глаз слез. И этого ее сыночка, ее разумного и пригожего Асмунда хотели отнять у нее кудесники, утверждая, что он уже ни на что не годен?

Позже Асмунд поведал ей, что именно Олег приложил немало сил, чтобы он стал на ноги. А еще сказал, что Светорада с Игорем, кажется, впервые поладили. Это тоже была хорошая весть, ибо Гордоксеву уже стало тревожить неприязненное отношение обрученных жениха и невесты. Ну, а то, что Асмунд пообещал прийти на пир в честь отъезжавшего Гуннара, тоже порадовало княгиню: ведь обычно строгий Асмунд не больно охотно участвовал в общих увеселениях, где он был словно тенью. В этот раз княжич даже весело смеялся, сидя за высоким столом и мило переговариваясь с Ольгой Вышгородской, которой указал на место рядом с собой. Вообще на этом пиру княгине стало казаться, что сама жизнь развеивает недобрые предсказания кудесников. Вот и Ингельд с ней, и Асмунд, и дочь справилась с устройством праздника, как должно люди рассажены согласно их положению и роду, угощение щедрое и разнообразное, здравницы Гуннару и его людям произносятся к месту и тепло.

Короче, пир удался на славу. И, когда раздались переливы веселой мелодии, Гордоксева, забыв все свои печали, улыбнувшись, с гордостью стала наблюдать, как повел в танце свою невесту подобревший Игорь, как весел был Асмунд, сидевший подле Ольги Вышгородской, как шутил Ингельд, вызываясь бороться на потеху собравшимся с медведем, которого привели скоморохи. А прибаутки Стемида были милыми и добрыми, так что княгиня хохотала над ними вместе со всеми, а про себя подумала: есть в сыне ее верного Кудияра нечто такое, что становится понятным, отчего он так мил Светораде. А ведь за Стемку сам Олег просил… Даже настаивал, чтобы сей непутевый был приставлен к княжне, намекал на то, что для девушки будет благом, если этот парень станет ее оберегать.

Когда уже за полночь Игорь проводил свою невесту, Гордоксева позволила себе подглядеть за ними из-за угла. Однако тут ей показалось, что молодой князь держится с невестой более натянуто, чем на пиру, даже не поцеловал напоследок. Княгиня смотрела, как он уходит, а княжна стоит на месте, будто ждет чего-то. Потом вздохнула и толкнула дверь в опочивальню. И через какое-то время Гордоксева услышала, как укладывавшая Светораду нянька Текла напевает, – совсем как в те времена, когда княжна была ребенком и ей клали в постель куклу:

Сонница-бессонница,

Не играй моим дитятком,

А и фай этой куколкой…

Княгиня улыбнулась. Сейчас, когда она была в своем богатом тереме, где все ей знакомо и дорого, тревоги и мрачные предсказания волхвов казались такими же далекими, как сами удалившиеся в лес кудесники.

В конце перехода была открыта дверь на опоясывающую хоромину галерею, и Гордоксева вышла на нее, взглянула на освещенный одиноким факелом двор. Она видела удалявшихся с пира Гуннара и его варягов. Тем, кто остается, теперь самое раздолье. Ингельд расшумелся, требует еще вина, а Стемка уже катит бочонок из кладовых.

Княгиня проследила за парнем взглядом и вдруг подумала, что ей приятно глядеть на него. Ладный и стройный, с сильными плечами и какой-то почти звериной ловкостью во всех движениях, он показался ей на редкость пригожим, Но тут Стема заметил на галерее Гордоксеву и замер. Стоял, глядя на нее, потом прижал руку к груди и поклонился.

– Что изволишь пожелать, госпожа моя княгиня?

– Проследи, чтобы мужи не сильно шумели во хмелю.

– Ага – это как боги святы! Я первый и прослежу. Вот уж скоморох! Сам пошатывается от выпитого, сам же, небось, и будет шуметь больше всех.

Но все равно Гордоксева думала, что на него можно положиться. Олега ли это заслуга или ей так кажется? Это после всего-то…

Чтобы отвлечься, Гордоксева решила пойти к младшему княжичу Она видела желтый огонек свечи в его окошке, да и знала, что Асмунд не любитель напиваться на пиру. Однако, когда княгиня уже подходила к лестнице, ведущей в верхние покои, она неожиданно замерла, отступив в тень. Чего, спрашивается, тут крутится князь Игорь?

Из горницы княжича долетал веселый смех самого Ас-мунда и Ольги. Потом дверь распахнулась, и дева-воин легко, все еще смеясь, стала сбегать по ступеням. Дверь вверху захлопнулась, и теперь только свет масленой плошки, висевшей на цепочке под сводом, озарял ступени, осветив и ожидавшего у перил лестницы Игоря. Со своего места в тени княгиня увидела, как только что смеявшаяся Ольга, заметив Игоря, умолкла и застыла, будто куропатка перед горностаем.

Игорь стал что-то негромко говорить ей, а потом медленно расстегнул на себе пояс и протянул его Ольге. Она приняла, но продолжала молчать, словно не веря в случившееся. А потом… Княгиня даже руку закусила, чтобы не охнуть, когда увидела, как Ольга надела пояс под рубаху. Это могло означать только одно: дева-воин носила ребенка от Игоря, и он дал ей свой пояс, ибо считалось, что пояс отца, который носят под одеждой, защищает плод от всякой напасти.

Замерев, Гордоксева смотрела, как Ольга и Игорь глядят друг на друга, а потом порывисто обнялись. Игорь легко подхватил Ольгу на руки, пронес мимо отступившей в сторону княгини. Она еле перевела дыхание. Так вот оно что… Такая достойная и гордая Ольга… А Игорь, просватанный за другую… Но он ни за что не откажется от Светорады. Ибо Светорада – это Смоленск.

А как же тогда внимание Ольги к Асмунду? И Гордоксева хотела было подняться к Асмунду и все поведать ему, но тут ее привлекли крики во дворе и чей-то голос, громко вопрошавший, где княгиня. И она вскоре поняла, чей это голос, – гридня Бермяты. А он просто так не станет тревожить хозяйку среди ночи.

– Чего надобно? – спросила Гордоксева, выходя на галерею и направляясь туда, где возле крыльца кружил на взмыленном коне верный гридень.

– Не вели казнить, вели слово молвить, сударыня! – соскакивая с лошади, воскликнул Бермята. Сорвал шапку, вытер вспотевшее лицо.

– Недоброе дело случилось, княгиня. Хотя всем и ведомо, как ты оберегаешь напророчившую тебе счастливую судьбу кликушу, да только… Короче, после встречи с тобой волхвы разлютовались и убили пророчицу. А тело ее на дубе у развилки дорог за городом повесили. Сударыня!..

Гридень кинулся к княгине, хотел поддержать, когда она пошатнулась, однако Гордоксева смогла совладать с собой, отвела услужливо протянутую руку. И вспомнилось: убить того, кто предсказал добро, значит лишиться силы этого предсказания, повернуть свою удачу вспять.

Гордоксева рванула золоченые застежки у горла, будто ей не хватало воздуха. Ей надо было… Но думалось лишь об одном: пришло время, когда счастье изменит ей. Пойдет на убыль, как уходит в положенную пору в темень светлый месяц.

ГЛАВА 9

Стемка проснулся оттого, что ему было невыносимо жарко. И в горле так… Как уксуса глотнул. Веки не поднять… будто свинцом налиты. Н-да, повеселились они вчера на хмельном пиру. Последнее, что он помнил, – как они с Потворой тащили обмякшего княжича Ингельда через двор к дружинной избе: сын Эгиля и Гордоксевы даже тут, в родительском тереме, предпочитал ночевать с боевыми побратимами. Но все же, какого лешего, так жарко!

Стема поднял голову и… обалдел. Вот это дела, разрази гром! Оказывается, он голый лежал на одних полатях с такими же голыми Ингельдом и Потворой. Причем лежали они тесно сплетясь, вповалку, обнявшись, По крайней мере, рука Ингельда обнимала Стему, а между ними была нагая Потвора.

Стема потряс головой. Так вот оно как… Уж, видно, повеселились вчера.

Он скинул с себя тяжелую руку княжича, стал перебираться через Потвору. Видать, дали они тут чаду, когда задвинули за собой створку закута княжича. И хорошо, что хоть задвинули, а то потом те же побратимы дружинные могли подглядеть. Хотя вчера все так перепились… Но сегодня Стемке лучше убраться подобру-поздорову.

Он с трудом стал подниматься с полатей, едва не рухнул. Потом пошарил в ворохе разбросанной одежды, нашел свои штаны, натянул так быстро, как только сумел, долго путался в завязках рубахи, пока смог просунуть голову в вырез. Голова была тяжелой, самого его качало, да и в горле все пересохло, язык словно деревянный. Он налег на створку заслона закута, отодвинул и вывалился в общее помещение дружинной избы. Слава богам, все спят. Зычный храп, запах перегара, лежавшие как попало тела. Ставни задвинуты с ночи, в помещении полутемно, однако снаружи уже явственно доносился гул проснувшегося подворья, петушиное кукареканье, ржание лошадей, голоса дворни.

Выбравшись в сени, где у дверей стояла кадка с водой, он зачерпнул ковшом и стал долго пить. Хорошоооо! Сейчас бы еще квасу холодного – и жизнь вообще стала бы радостной. Но прежде чем удалиться, Стема подумал о Потворе. И отчего-то неуютно сделалось. Знал ведь девку едва ли не сызмальства, а чтобы так… И он вернулся, стал ее расталкивать.

– Шла бы ты к себе, а то немало найдется охотников позубоскалить.

Потвора очнулась гораздо быстрее, чем ранее Стема. Поглядела на него хмуро и сердито, прячась под накидкой Ингельда, рукой махнула, отгоняя.

– Глаза бесстыжие отведи!

– Ну вот. Уже и бесстыжие. А не сама ли их недавно цветами лазоревыми называла? Ну ладно-ладно! Давай одевайся, выведу тебя тихонько.

Она шмыгнула, как мышь, втянув голову в плечи, рыжая растрепанная коса моталась по разорванной на спине рубахе.

Стема вышел на крылечко, щурясь на ясный свет. По небу неслись легкие перистые облака, было тепло, вставшее солнце обещало еще один погожий день. Дни-то и в самом деле стояли погожие дальше некуда. В пору порадоваться, да только вокруг все чаще поговаривают о засухе. Но Стемка – воин, он о земле и урожае не больно задумывался. Вот скоро придет весть из Гнездово, протрубят о походе… Хорошо. Правда, многие твердят, что в этом походе дело дальше болтовни и переговоров не двинется, что сам Олег такого мнения придерживается, однако все равно любо, когда рать против рати становится. И чего они там в Гнездово тянут? Уже, почитай, неделю струги проверяют, оружие точат, обговаривают мелочи. А чего, спрашивается, обговаривать?

Обычно Стема с утра шел на стрельбище, чтобы навыков не растерять, а то и с мечом упражнялся. Однако сейчас, когда голова еще гудела после хмельной пирушки, решил отложить учение. И он отправился туда, где челядинцы вращали ручку ворота у колодца, доставая ведро. Первому же сделал знак: мол, поделись водицей. Но не стал пить, а щедро облился, с головы до ног. И второе ведро туда же – на голову. Эх!

Позже Стема лениво сидел на завалинке у поварни, когда увидел куда-то спешившую Светораду. Девушка шла в сопровождении двух чернавок (Потворы, конечно, не было с ними, она еще не скоро очухается) и няньки Теклы. Старушка набросила на плечи княжне длинную светлую шаль из тонко плетенного льна с длинной бахромой и все ворчала: дескать, и не стыдно носиться, как простой девке, в одной рубахе!

– Да отстань ты, Текла, голубушка, – отмахнулась девушка от кудахчущей Теклы. – День-то вон какой теплый… Еще шубу на соболях на меня накинула бы. Да я вернусь скоро.

Стема невольно улыбнулся, наблюдая за ними. Светорада, с ее золотистыми кудряшками у лица, длинной косой и мягко колышущейся под беленой рубахой грудью, показалась ему забавной и какой-то очень милой. С чего бы это? Неужели он забыл, какова она на самом деле, поддался ее очарованию, как все вокруг? Но Стема помнил, о чем у них с Ольгой договорено, и подошел к княжне.

– И куда ты так спешишь, Светка, радость наша! Никак на очередную гулянку?

Княжна при его приближении все же взяла у Теклы шаль, накинула на плечи, уперла маленькие кулачки в бока.

– Не отгадал, Стемушка. А иду я… Иду искупаться в трех росах для здоровья.

– Не поздновато ли собралась в росе купаться, княжна? Солнышко вон уже где, а роса нынче недолго лист увлажняет.

– Может, и поздновато, но как-то уж справлюсь. А ты, смотрю, уже успел искупаться, – кивнула она на его мокрые волосы, влажную, липнувшую к телу рубаху. – Шустрый, как погляжу.

– Да и ты не из медлительных. Однако если будешь мне в очи заглядывать и не поспешишь проститься со своим верным варягом, того и гляди он уплывет, не оглянувшись. Кто ты для него теперь? Невеста непросватанная, и все. О таком хочется поскорее забыть, чтобы не тревожить душу-то.

– Меня так просто не забывают. А Гуннар Карисон для меня не только бывший жених. Он мне как брат.

– Сама хоть веришь в то, что сказала? – хохотнул Стема. – Эх, Светка! Дай тебе волю, ты всех мужиков в хоровод выстроишь да за собой поведешь!

– А ты присоединился бы к тому хороводу, Стема? – спросила княжна, и ее отливающие золотом очи стали серьезными.

– А как же! Я ведь тоже был воспитанником Эгиля и Гордоксевы, так что, почитай, тоже тебе родня. Надеюсь, ты не забудешь этого, когда станешь княгиней нашей?

– Кого-кого, соколик, а тебя я не забуду. Ты всегда у меня вот здесь. – И Светорада прижала руку к груди, отчего тонкая ткань рубахи натянулась, четко обозначив маленький выпуклый сосок.

Стема неожиданно почувствовал, что взгляд от нее отвести не может. И разозлился на себя за это. Не хватало еще и ему бегать псом цепным за княжной. Она ведь бездушная, что бы ни говорила, расточает улыбки только перед теми, кого решила полонить своими чарами. И чары те… Стема глаз не мог оторвать от ее проступающей под рубахой груди, пока случайно не заметил довольной и насмешливой улыбки. Вот ведь коза!

– Ты бы шла, куда надумала, – буркнул Стема, злясь на себя за негаданное смущение. И добавил почти грубо: – Дуй давай! А то вон Ольга на крылечко вышла. Ведь если увидит, что ты со двора метнулась, вмиг жениху твоему донесет.

– Ну, а ты подсобишь ей в этом! – тоже начала гневаться княжна. – Что ж, беги, доноси! Тебе ведь не впервой.

И мотнув длинной косой, поспешила к воротам.

Самое обидное – правду ведь сказала. Стеме и впрямь сейчас следует оповестить обо всем Ольгу. Взялся же помогать.

Он откинул от глаз длинную челку и пошел через двор, посвистывая. Но присвистнул уже совсем удивленно, когда разглядел Ольгу. Конечно, прошлой ночью многие подгуляли, но чтобы она… Стема разглядывал Ольгу с удивлением. Рубаха на ней без пояса, штаны измяты, на ногах вместо обычных щегольских сапожек поршни: надетые кое-как завязки не оплетали щиколотку, а волочились по земле. Косы у Ольги растрепались и распадаются на волнистые пряди. Да и сама Ольга будто не здесь: взгляд отрешенный, яркие губы изогнулись в полуулыбке.

Стеме пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она повернулась.

– А, Стема, это ты. Светлого тебе дня.

– И тебе, красна девица.

Сам же подумал, что вид Ольги напоминает ему теремную девушку Потвору после любовного угара ночи. Те же круги под глазами, растрепанные косы, запекшийся рот.

– Видать, и тебя темная ночка не разочаровала, – хмыкнул Стема и вовсе не оробел, когда Ольга бросила на него строгий взгляд.

– Ну, а у тебя как с княжной? – спросила. Стема тряхнул волосами.

– Я об уговоре помню. Только не спешу голову под топор класть, пока сама не сообщишь, как слово держишь. Ты ведь всегда себе на уме, мудрая дева. А мне и о себе подумать не грех.

– Что ж, разве я не позабочусь о том, кто мне помогает? Не ожидала от тебя этого, Стемид. Однако есть кое-что, о чем переговорить с тобой мне должно. А самое важное…

Она оглянулась, не слышит ли их кто. Но никому до них не было дела. Служанки несли от колодца ведра с водой, прошли сменившиеся после ночного дозора охранники, худой, стриженный под горшок парнишка-раб мел длинной метлой двор перед крыльцом. Никто особенно на Ольгу со Стемой не глядел, однако она все же отвела его под ели, где можно было поговорить, зная, что никто не подойдет незаметно и не подслушает.

Ольга говорила убедительно:

– Твое дело расположить к себе княжну, доверия ее добиться. Она ведь тебя едва ли не родней считает. Разве не так?

– Гуннара-то уж точно считает родней. Вот и нынче побежала прощаться с ним на пристань. Конечно, в том ничего зазорного нет…

– Побежала, говоришь, – прищурилась Ольга. Стала машинально заплетать в косу растрепавшиеся волосы. – Не напрошалась, что ли, вчера на пиру? Кажется, еще и грек из Корсуня парус на корабле собирался поднять. А ведь милая княжна Светорада и ему наверняка пару слов на дорогу захочет сказать.

– Ну и что с того?

– Что? О, был бы ты княжеского рода, Стемид, понял бы, что это значит для того, чью невесту все на пристани будут лицезреть.

Они еще какое-то время шептались, пока их внимание не привлек шум. В открытые ворота во главе довольно большого отряда вооруженных гридней въехала княгиня Гордоксева. Лицо у обычно приветливой и милостивой княгини было каменным. У крыльца она соскочила с лошади, прошла в покои, едва кивнув вышедшему встречать ее князю Игорю. Это было неучтиво, и Игорь выглядел озадаченным. Расправив складки темной шелковой рубахи, стянутой кушаком, притопнул ногой в сапожке, словно гневался.

– Что произошло-то? – удивился Стема, обращаясь то ли к самому себе, то ли к Ольге.

Но Ольге уже было не до него. Ее серые светлые глаза так и заискрились при виде полюбовника. Стройный, сильный, нарядный, и эта седая прядь, упавшая на гневно насупленные брови. Ольга пошла к нему через двор, будто он поманил. Однако сейчас Игорю было не до нее. Он разговаривал с гриднями княгини и казался чем-то озабоченным. Когда подошла Ольга, взглянул на нее без особого внимания. Однако Ольга не стала ни о чем расспрашивать, да и сообщать сразу, куда отправилась с утра Светорада, не спешила. Зато начала плести умелую ложь: мол, люди поговаривают, будто к пристаням пришел челн из Гнездово. Может, вести какие о походе можно узнать?

Если ее обман раскроется, Ольга всегда сможет сослаться на пустые сплетни челяди. То, что Игорь уже который день нервничает из-за отсутствия вестей, она знала. Сам говорил ей этой ночью о том, что извелся весь от ожидания. Потому и клюнул на ее слова, велел подать коня к крыльцу. Даже прикрикнул, чтобы торопились, но ждать не стал, а быстро вскочил на лохматого конька одного из прибывших с Гордоксевой гридней. Ольга же только сдержанно улыбнулась, наблюдая, как он проехал под рубленой аркой ворот. Что ж, езжай, милый. Тебе будет на что поглядеть у пристани.

Тем временем Стема расспрашивал всех о том, что произошло. Странное он узнал: будто княгиня Гордоксева, защитница и почитательница волхвов-кудесников, этой ночью вдруг велела выгнать их с капищ в глухие леса. А отчего? Все пояснил ему старый приятель Бермята. Оторвался от ковша с квасом, поднесенного ему челядинкой, стянул с головы стеганую шапку, тряхнув потными, торчавшими во все стороны волосами.

– Дела тут у нас, – молвил, вытирая мокрый бритый подбородок. И к Стеме: – Ты, паря, крепко в богов веришь? Вот-вот, и я о том же, как же без них! А что мне теперь будет, когда я до ясной зорьки выгонял их служителей из капищ и почти что пинками погнал в леса? То-то и оно. Мало ли что теперь волхвы вымолят у небожителей? И вряд ли в том будет для нас удача.

– Не трясись только, – похлопал Бермяту по плечу Стема – У нас под Киевом уже давно волхвы все больше по лесам прячутся, а в городах только ритуалы на капищах справляют. И народ к ним спокойно относится, не боится их, как все вы тут. Ах, волхвы наколдуют, ах, напророчат! Тьфу, слушать стыдно! Ведь люди и сами могут молить небожителей. Небо вон оно – над всеми нами. Ау вас, в земле кривичей, служители такую волю взяли, что без них, кажись, и Перун молнию не пошлет. И что? Вон курят дым на капищах, требы выпрашивают, а Перун будто задремал где-то на облаках и не спешит посылать на землю тучу с дождем. Однако ты другое мне скажи: как это вышло, что столь почитающая служителей княгиня Гордоксева вдруг велела потеснить кудесников?

И он внимательно выслушал рассказ Бермяты о том, как волхвы, вопреки воле княгини Смоленской, порешили пророчицу-кликушу. А тело ее на дереве повесили. Да только с этим делом не все ладно. Кликуша и пару часов не провисела, как медведь забрался на то дерево и изгрыз тело до неузнаваемости. И когда это такое было, чтобы медведь в самую что ни на есть теплую пору вдруг мертвечинкой стал лакомиться? Да еще у самого города? Нет, что-то со всем этим не так. И хоть княгиня и разгневалась на волхвов за ослушание, но еще не ясно, что теперь будет.

«А что будет? – подумалось Стемке. – А ничего». В это время в ворота детинца въехал еще один верховой на взмыленном коне. Соскочив на землю, он так и кинулся к колодцу. По всему было видно, что это посланец, кое-кто из местных его признал и пытался расспросить, но гонец только мычал что-то, прильнув к бадейке с водой.

«И что это жажда сегодня всех мучает, словно после пожара?» – удивился Стема, и сам обругал себя мысленно. О пожаре при нынешней засухе вспоминать не следует – можно беду накликать.

Наконец стало известно, что князья уже сегодня прибудут в Смоленск. И во дворе все сразу зашевелились, забегали, кто-то поспешил к княгине с вестью.

Светорада еще не ведала о прибытии гонца. Она разыскала среди стругов у пристаней длинный драккар Гуннара с красной волчьей головой на штевне, а завидев его, помахала рукой, подзывая воспитанника отца. Его хирдманны на корабле с интересом наблюдали за тем, как их новый глава беседует с княжной, как взял ее руку в свои. Она же все больше смеялась.

– Пусть она хоть трижды дочь Эгиля Золото, – сказал наконец рыжий Ульв Щеголь, – но достоинства в ней не больше, чем у иной челядинки.

– Зато хороша, как солнечный эльф, – ответил ему покрытый шрамами Бьорн, поглядывая на стоявшую на пристани княжну с мечтательной полуулыбкой. – А когда она родит Гуннару сыновей да пришлет весточку в Сюрнес,[81] то родители не станут долго таить обиду на Гуннара. Ведь не чужой он им, вон какой пир вчера устроили для него! А нашей округе будет честь и слава, оттого что наша хозяйка – дочь конунга из Гардар.

– Это еще как у них сладится, – хмуро проворчал кормчий Хравн, сплюнув от досады.

А Светорада уже сказала Гуннару все, что хотела сказать в напутствие, но он все удерживал ее руку в своих ладонях, и в его пожатии чувствовалась такая огромная сила, что Светорада ощущала себя едва ли не пленницей. Почему-то под его пристальным взглядом ей стало беспокойно. Да что же это такое – во имя всех богов! Ведь перед ней всего-навсего Гуннар, к которому она привыкла с детства! Но это неожиданно возникшее ощущение боязни… И девушка вдруг почувствовала облегчение, оттого что Гуннар уезжает.

– Ну что ты держишь меня, будто свою добычу, Гуннар? Я ведь уже все сказала.

Его взгляд стал мрачным, а голос прозвучал как приглушенный рык:

– А если бы Эгиль согласился на наш брак, ты была бы рада?

– Ну конечно, Гуннар. Отец любит меня и не пожелал бы мне злой доли, если бы отдавал за тебя. Родители много значат для меня, потому я и приняла с готовностью их выбор. Но они выбрали не тебя.

Других слов ждал от нее варяг. Потому и вздохнул тяжело, отпуская ладонь княжны.

– Еще не известно, как сплетут наши судьбы вещие норны, Лисглада, но знай одно: я для тебя перевернул бы и небо, и землю. Даже оделся бы в женское платье, как Тор в стране великанов, и пел бы заклятия. Но, надеюсь, ты и сама вскоре это поймешь.

Светорада не обратила внимания на его последние слова, однако ее потешила мысль, что Гуннар может щеголять в женском платье, и она невольно улыбнулась. И так хороша она была в этот момент – с обрамлявшими красивое лицо золотистыми кудрями, в легкой белой шали, небрежно наброшенной на плечи, освещенная солнцем и сама словно излучающая свет, – что Гуннар вдруг порывисто подался к ней и обнял.

– Ну, ты, отпусти! – сразу же уперлась ему в грудь руками Светорада. И оглянулась быстро – не видит ли кто? Однако на пристани было многолюдно: вокруг сновали люди, катили бочки, заходили на суда, многие пялились на княжну, прощающуюся с варягом. Когда же тот обнял ее, в толпе засмеялись. Светораде стало стыдно, она с гневом отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Иное занимало уже ее мысли. Ей надо было сказать на прощание слово еще одному верному поклоннику – византийцу Ипатию.

Вскоре она увидела его на причале, возле которого покачивался струг под уже поднятым светлым парусом. Ипатий стоял у сходней и глядел на толпу, словно высматривая кого-то. Когда Светорада окликнула его и помахала рукой, он шагнул к ней навстречу и, прижав руку к груди, низко поклонился.

– У меня душа была бы неспокойна, царевна, если бы не удалось сказать тебе последнего слова.

В его голосе звучала такая печаль, что Светорада сама расстроилась. Ипатий неизменно был с ней добрым и щедрым, умел увлечь рассказами о Византии, о богатствах Корсуня, был неизменно почтителен и любезен. Это не какой-то грубый Гуннар. Ипатий никогда не забывал, кто она, и почитал ее. Поэтому Светорада от чистого сердца сказала, что не забудет его, а если судьба еще сведет их, Ипатий Малеил всегда встретит у нее теплый прием и почтение, которого заслуживает.

«Еще бы не заслуживал! – усмехнулся про себя византиец. – Вся варварская Русь чтит и уважает могущество Византии». И он еще не так давно надеялся, что дочь Смоленского архонта станет его женой. А законной или нет… Эти варвары слишком много мнят о себе, желая, чтобы он, крещеный спфарий, ввел на законных правах в свой дом язычницу. И все же, как сладко было мечтать о том, что он привезет с собой это золотистое чудо Светораду! Многие тогда стали бы завидовать ему. Однако не сложилось. Что ж, теперь Ипатий и сам понимал, что мечтал о невозможном. Чтобы такая юная, богатая и прекрасная дева стала спутницей его жизни… Но ведь и впрямь горечь разлуки гложет его, как червь.

– Храни тебя Бог, прекрасная дева! А я всегда буду поминать тебя в своих молитвах.

И Ипатий бережно взял лицо Светорады в свои ладони и, прежде чем она увернулась, прильнул поцелуем к ее челу. Невинный, почти отеческий поцелуй. Да только прикоснувшись к ней, вдохнув ее свежий запах, он не смог отказаться от сладкого желания продлить это мгновение, и удержал ее, почти обнимая.

И вновь Светораде пришлось вырываться, вновь она ощутила досаду. Мелькнула мысль: может, она и не права, что прибежала на пристань, как простая дева, и поэтому все они готовы обнимать и целовать ее, забыв, кем она является. А тут еще нянька Текла на берегу стала громко и взволнованно звать ее, и голос ее звучал резко и неприятно.

– Молись обо мне, Ипатий, – выскальзывая из объятий византийца, молвила Светорада. – Может, мне и понадобится благосклонность твоего светлого божества. Я тоже буду помнить о тебе, не забуду, как ты был добр ко мне, как…

Она хотела добавить «почтителен», но не сказала. Она и без того оказала Ипатию Малеилу больше милости, чем полагалось. Ну, Гуннар-то был воспитанником ее отца, а этот почему лезет с поцелуями?

Она торопливо прошла по бревенчатому причалу, мельком взглянула на ожидавших ее служанок и старую Теклу, и увидела, что они выглядят испуганными. И тут же Светорада заметила поодаль Игоря, восседавшего на коне. Брови его были нахмурены, лицо мрачное. Ветер раздувал широкие рукава его темной шелковой рубахи, будто крылья, и Светораде вдруг показалось, что сам темный дух мести глядит на нее. И она только взволнованно подумала: долго ли он стоит здесь? Что видел?

Но то, что Игорь видел достаточно, было понятно по его виду.

– А ну давай сюда!

Светорада немного опешила. Он говорил о ней так, словно она рабыня, у которой нет своей воли. И все же, когда он свесился с седла и протянул ей руку, она повиновалась, как и в тот раз, когда он увозил ее с гулянки.

Сзади взволнованно кричала Текла: мол, куда, куда повез касатку нашу? Но Игорь и не обернулся на окрик.

Резвый конь, бренча сбруей, скоро вывез их за городские укрепления, мимо замелькали крытые соломой и дерном крыши окрестных поселений. Потом дорога свернула в лес. Светорада чуть покачивалась в седле перед Игорем, ощущая почти страх, но одновременно утешая себя тем, что Игорь не посмеет поступить с ней дурно – как-никак она княжна. К тому же она для него – Смоленск. А ощущать за собой мощь целого города было надежно и покойно. Поэтому девушка просто думала, как ей утихомирить разгневанного жениха, как добиться его расположения. Досадно было, что все так получилось (надо же, и с Овадией он ее застал, и сегодня видел, как с бывшими женихами прощается), однако Светорада надеялась, что Игорь поймет: Гуннар ей не чужой человек, а византийца стоило расположить уже потому, что торг с Корсунем им выгоден.

Игорь, наконец, придержал коня на лесной тропе. Пахло нагретой хвоей, было тихо, только пофыркивал после скачки конь да где-то вдали куковала кукушка. Они ехали не спеша, но молчание давило тяжелее камня.

Светорада заговорила первой:

– Ну, прямо похитил меня, как змей трехглавый Зарю-Заряницу, – попробовала пошутить она.

И даже погладила его удерживающую руку. Однако Игорь явно не был расположен к ласке. Подумать только: она льнет к нему, как только что делала это прилюдно на пристани… на глазах всего народа.

– Тебе ведь все равно, с кем ласкаться, – сказал он. – Что с хазарином в уборной, что с варягом на глазах у всех, что с этим заносчивым греком. О моей чести ты не думаешь!

– Думаю, Игорь, думаю. Однако я хочу, чтобы и ты мне внимание уделял. Вот, может, сейчас, когда мы одни, и никто не смотрит на нас, ты скажешь, чем я тебе мила? Ведь не только приказы Олега Вещего принудили тебя выбрать меня?

Она оглянулась на него, одарила золотистым блеском карих глаз – и словно солнечный луч осветил осеннюю листву над водами озерца. Знала ведь, как хороша, как нравится людям. А молодым парням в особенности. И этот вечно сумрачный Игорь тоже не устоит перед ее манящей прелестью.

Однако Игорь не подхватил предложенной игры.

– Я уже говорил тебе, что ты только и думаешь, перед кем бы покрасоваться, а я это или кто-то другой – тебе безразлично. И какого уважения ты ждешь от меня, если только и знаешь, что стрелять глазами, стоит лишь взор от тебя отвести?

– А ты не отводи, князь, – все еще стремясь избежать ссоры, почти умоляюще протянула Светорада. – А то я тебя подле себя едва ли не силком удерживаю. Разве так должно быть? Мне доброта и внимание от тебя нужны, а не злые осуждающие слова. Вот тогда один ты для меня в мире и останешься, как солнышко ясное.

Игорь промолчал. Он хотел бы поверить своей невесте, хотел бы чувствовать, что и вправду что-то значит для нее, однако сердце подсказывало: красивая, знатная, очень богатая и много мнящая о себе княжна Светорада просто была о себе более высокого мнения, чем это полагается женщине, и даже его гнев вызывал у нее только насмешку, будто он не ее будущий муж, а так, юнец подвернувшийся, на котором она хочет испробовать свои чары. И оттого Игорь чувствовал неприязнь к ней.

Он долго молчал, и Светорада постепенно забылась. Конь под ними медленно шел по тропе, в лесу по-прежнему куковала кукушка. Было душно. Может, к грозе? Светорада перевела взгляд на небо, по которому ветры раздули до белой пленки белесые облака. Нет, не будет дождя. Как и не будет к ней добр князь Игорь. Не люба она ему. Но отчего-то это не задевало обычно жаждущую мужской любви Светораду. Хорошо, если он хоть ругать ее не начнет. Есть отчего осерчать на нее, она понимала. И Светорада, смирив гордость, тихо произнесла:

– Ты прости, суженый, за то, что видел. Я ведь не ожидала, что так получится. Думала всего лишь проститься, по-теплому, по-хорошему. А вышло…

– Ну, сейчас, когда все женихи разбежались, тебе только и остается, что смириться с судьбой и обратить внимание на меня. Однако сдается, что ты и теперь найдешь, Перед кем подолом вертеть.

И Игорь крепко стиснул ее – не страстно, а будто хотел причинить боль.

«Это он оттого, что ревнует», – сама себя пыталась утеплить Светорада, но даже глянуть на сурового жениха не решалась.

– Ты избалованна и глупа, княжна, – тихим срывающимся голосом продолжал Игорь, по-прежнему с силой удерживая ее перед собой на коне. – Ты всякому кажешься легкой добычей, с которой можно поступить как с доступной девкой. И лишь то, что ты моя невеста, сдерживает их похоть. Но уж я позабочусь о том, чтобы ты впредь блюла себя. Ибо как тогда люди поверят, что ты невинной мне достанешься? При той-то свободе, которую дал тебе Эгиль Золото? И как только Эгиль мог воспитать такую дочь? Больше похожую на волочайку, бредущую за войском, нежели на достойную деву и будущую княгиню. Хотя, чего ждать от человека, которым помыкает жена? Не успел он уехать, а Гордоксева, лебезившая перед кудесниками, уже разгоняет их, глядишь, еще пожелает поверить в распятого сына плотника, которому поклоняются византийцы. А Эгиль что? Он все проглотит. Подкаблучник. По всему днепровскому пути стал посмешищем из-за бабы своей.

– Не одолжить ли тебе булавку, чтобы ты смог приколоть свой злобный язык! – неожиданно резко произнесла Светорада.

– Попробуй. Однако я сказал только то, что всем ведомо. Что отец твой не больно умен и пресмыкается перед своей княгиней… которую и поднял-то из низов.

Тут Светорада так рванулась, что Игорь невольно опустил руку, и девушка соскользнула с седла на землю. Глянула снизу вверх на Игоря; лицо ее побелело. Она могла стерпеть, когда он оскорблял ее, однако слышать напраслину на своих родных не желала.

– Вольно же тебе, Игорь, потешаться над тем, кто войско для тебя собирает! Ты за помощью к Эгилю пришел, хлеб-соль в нашем тереме ешь, и матери моей почет выказываешь, отчего-то позабыв, что она из низов поднялась. Или дочь смоленского боярина для тебя голь перекатная? Много о себе возомнил, сын пришлого Рюрика! Вот так – получай! И в тебе не много чести и благородства, ежели ты, при людях выказывая почет, за глаза возводишь на людей поклеп. Это подло, а подлость – удел слабых! Ты без конца говоришь недоброе, как… Как кикимора злобная из-под коряги!

При ее словах Игорь так резко дернул повод, что конь под ним завертелся на месте, осел на задние ноги, потом взбрыкнул копытами, так что княжне пришлось попятиться.

– Думай, с кем говоришь, княжна!

– Думаю. Но пока я еще не разула тебя в брачную ночь,[82] могу высказать все, что сочту нужным! Ты цены себе не сложишь, княжич, а, по-моему, только на то и горазд, чтобы более достойных порочить, сам же себя никак не проявил.

У Игоря напряглись желваки на скулах. Как она посмела! Сначала кикиморой обозвала, теперь… опять княжичем зовет. Эх, не о такой жене он мечтал!

– Будь моя воля, – тихо заговорил он, – не нуждайся я так в войске и золоте твоего отца, я и не подумал бы связываться с такой вертлявой пустышкой. Отдали бы тебя этому старому хлыщу греку или еще кому-нибудь. Мне бы только легче дышалось. Как подумаю, на какой вздорной и легкомысленной девице мне предстоит жениться…

– Не такая я и вздорная, – отвернулась Светорада. – Ты груб со мной, моих родных порочишь, а я все готова тебе простить. Я хочу быть с тобой в ладу… хотя ты делаешь все, чтобы между нами была вражда. Как же мы тогда жить с тобой станем?

– Как и положено. А станешь волю себе давать, я запру тебя в высоком тереме и будешь знать только свою прялку! И ни твоя родня, ни дружба с Ингельдом не заставят меня думать о тебе лучше, чем ты есть. Ибо ты любому готова кинуться на шею, забыв о родовой чести.

– Любому, кроме тебя! – дерзко оборвала его княжна. Она не желала больше слушать его злые слова и уже не думала ни о чем, когда выкрикнула в сердцах: – Что в тебе, Игорь Киевский, есть такое, отчего мне любой другой милее?!

Лицо князя словно окаменело, только рот чуть искривился в недоброй усмешке, а Светорада, сама испугавшись того, что сказала, закрыла лицо руками.

Повисла тишина, душная, неподвижная, даже кукушка устала куковать. А эти двое, пригожий молодой князь и красавица княжна, не ощущали ничего, кроме раздражения и тоски.

– Мы все равно должны пожениться, Светорада, – наконец сухо молвил Игорь, – хотя в том нет радости ни для меня, ни для тебя. Что ж, видно такова воля богов… и воля людей, которые мудрее нас. С этим стоит считаться. Но до того как нас соединят, я хотел бы встречаться с тобой как можно реже. Может, только тогда мой гнев немного уляжется.

– Вот и хорошо, – ответила княжна, невозмутимо оправляя легкую белую шаль. – Тешься своим положением и достоинством без меня, а я… Я буду сама по себе!

И пошла прочь. Игорь окликнул ее пару раз, но она ушла не обернувшись. Еще некоторое время Игорь видел, как мелькает ее светлая фигурка за стволами, потом она исчезла из виду.

– Пусть заберут тебя лешие! – выругался Игорь. Развернул коня и понесся прочь. Ибо со Светорадой ему и дышалось тяжело.

Он скакал не разбирая дороги, пока не выехал к первым поселениям за лесом. И тут вдруг задумался, сдержал коня. Как же он в Смоленске объяснит, отчего без княжны вернулся? А, леший ее забери! Так и скажет, что ушла от него невесть куда. От такой шальной чего хочешь можно ожидать, небось, свои не удивятся.

Вскоре он подъезжал к высившимся на холмах частоколам Смоленска. Тут уже было людно, в город тянулись возы с сеном, проехала пара верховых, впереди маячили срубные башни ворот. И чем ближе подъезжал Игорь, тем мрачнее он становился. Вот лихая девка! Что с ней, что без нее – одни неприятности!

Он въехал в ворота и по уложенной между заборами дубовыми плахами мостовой двинулся в сторону детинца. Задумчиво глядя прямо перед собой на дорогу, он не заметил крутившегося подле одной богатой усадьбы Стемку Стрелка. Зато Стема хорошо разглядел князя – хмурого, ссутулившегося в седле на чужой лохматой лошадке. До Стемки уже дошел слух, что Игорь уехал верхом со своей невестой, – нянька Текла раскричалась на все княжеское дворище. И о том, как княжна с женихами прощалась, и как Игорь негаданно появился у реки, а потом увез Светораду, аки коршун горлицу. Текла самой княгине падала в ноги: мол, пошли, сударыня, верных людей, пусть привезут нашу касаточку. Однако Гордоксева поступила мудро: Игорь и Светорада сговоренные жених и невеста, строго сказала она, им и наедине побыть иной раз не грех. А если Игорь и выскажет суженой упрек за легкомыслие, Светораде это пойдет на пользу. Кое-как успокоила Теклу. Стема согласен был с княгиней. Все уже судачили о том, как Светорада женихов провожала, любезничала да обнималась с ними. Людям языки не завяжешь, а Светка должна думать, чем ее заигрывание обернуться может. Вот потому Стема и перестал думать о Светораде с Игорем и отправился к восточной городской заставе, возле которой, как он проведал, находился богатый дом купца Некраса. Самого купца в Смоленске все еще не было, а вот повидать его жену Олесю Стемке ох как хотелось. Однако в ворота купеческого подворья его не пустили, сказали, что Олеся чужих не принимает, да и не полагается ей это, пока муж в отлучке. И сказано Стемке это было так строго, что он понял: родня бережет купчиху для Некраса, как ларь с дирхемами.

Но отступать просто так парень не намеревался, потому и стал неподалеку, прислонясь плечом к тыну и приготовившись к долгому ожиданию. Вскоре из ворот вышел парнишка с коротко обрезанными волосами, погнал за ворота стадо гогочущих гусей. Стема кликнул его, сказал, чтобы тот весточку госпоже передал: дескать, у ворот ее дожидаются. Но парнишка только зубы скалил, отшучивался: мол, коза в огород, а козел уже через тын глядит. Однако, получив подзатыльник от молодого дружинника, а потом и обещание угостить пряником, все же шмыгнул обратно. Стеме пришлось за его гусями следить, гонять их между тынами, чувствуя себя дураком, а тут как раз Игорь мимо проехал Стема поглядел на него и встревожился. За вертихвостку Светораду забеспокоился. И когда молоденький служка вышел к нему, стал шептать, что хозяйка обещалась к вечеру на дворище к отцу своему Михолапу заскочить, Стема едва дослушал его. Он бросился к детинцу.

Князь Игорь ехал между усадьбами по мостовой, а Стемка, еще не забывший всех закоулков Смоленска, кинулся напрямик, пробегая узкие переходы между усадебками и лавками, перепрыгивая через низкие заборчики, в одном месте даже до смерти напугал вышедших из баньки голых баб и еле успел увернуться от брошенного вслед березового веника. Однако в детинец успел как раз после самого князя.

Сначала только переводил дыхание, пробираясь сквозь толпу дружинников. Ведь уже князья Олег с Эгилем прибыли, а с ними и витязи их. Воины расхаживали перед хороминой, водили коней, переговаривались, у девок попить просили. Стема среди них затесался, выяснял, что и как, когда в поход. Но тут его с крыльца окликнул Кудияр, спросил:

– Что это ты так запыхался? Кто гонится?

– Просто так бегаю, чтобы салом при спокойном теремном житье не обрасти, – блеснув зубами, ответил сын. А сам в гридницу норовил проскользнуть. Он понимал: молодого князя за отсутствие дочери Эгиль хвалить не станет.

Он видел их всех от двери: и Олега Вещего, сидевшего у стены с ковром, и Эгиля, строго спрашивающего с Игоря, и Гордоксеву, всплескивающую руками. Игорь что-то отвечал, можно было даже разобрать слова:

– …Да она сама так пожелала. Я звал ее, а она ушла в лес, как будто мавки ее в свой хоровод покликали.

– А ты и отпустил ее? – воскликнула княгиня. – Я ведь полагала, что дочь под твоей охраной, а Светорада от тебя сбежала, как от хазарина лихого.

– Ну, от хазарина, допустим, она не бегала, – ворчливо ответил Игорь, косясь на Олега, словно требуя поддержки. – И варяга Гуннара она не больно-то сторонилась, а уж об этом византийском хлыще Ипатии и говорить нечего.

– Но ведь я никому из них дочку свою не доверил, – заметил князь Эгиль. – Поэтому вот тебе мое слово: собери-ка людей для поиска, и чтобы без Светорады не возвращался!

Последние слова он произнес громко и сердито. Игорь, отступая, вновь поглядел на Олега Вещего. Но, похоже, того сейчас интересовала только резьба на столбах гридницы. Разглядывал золоченые завитушки с таким видом, будто ему и дела нет до того, как его родича Игоря[83] отчитывают.

Вскоре во дворе собралось несколько верховых, согласившихся помочь Игорю в поисках пропавшей невесты. Стема тоже примкнул к ним. Поначалу он не рвался помогать, подумал было, что следует просто подождать: ну, расшалилась девка, сбежала от сурового суженого – как можно догадаться, Игорь не только расхваливал ее небесную красоту, после того как она с бывшими женихами лобызалась. Возможно, и повздорили они, как бывает порой у молодых, и княжна сбежала. Она каждую пядь земли в округе знает, не заблудится. Так, пошалит немного, побегает по зеленой траве-мураве, а как проголодается, то и явится к родительскому крыльцу. Но, с другой стороны, кое-что Стеме не нравилось. Та же вражда, возникшая между Гордоксевой и волхвами, убийство кликуши. Мало ли как захотят теперь кудесники с княгиней расквитаться за обиду? Да и вообще, как ни погляди, не простая девка сгинула, а самая знатная невеста на Руси. Игорь, конечно, был не прав, оставив ее одну в лесу.

О том, где Светорада ушла от Игоря, Стема расспросил по пути самого князя. Ехал рядом с ним во главе всадников, так как лучше всех знал окрестности; с одной стороны, дорогу указывал, с другой, – с расспросами подступал. Со слов Игоря выходило, что княжна ушла от него на тропе, ведущей к дальним капищам бога Рода. Место там не опасное, обжитое, хотя леса густые, осинник заболоченный с еловым бором перемежается. «Стоп!» – остановил себя Стема, вспомнив про осинник и про то, как Светорада обиделась когда-то и убежала в тот же недобрый лес. Осина – дерево, пользующееся дурной славой, да и в места те мало кто любит заходить. Люди поговаривали, что и нечисть всякая там кружит, и колдуны бродят в поисках своей силы. Но Светку все это не пугало. Не попробовать ли и теперь поискать ее там?

Стема придержал своего пегого, потихоньку отстал от дружинников, наказав напоследок своему дружку Бермяте поводить Игоря по окрестностям. Молодой смоленский гридень так и норовил проявить усердие и выслужиться перед Киевским князем. Вот пусть и ловит его милости, чтобы вместо серебряных браслетов гридня получить золоченые десятника. Возвыситься прислуживанием не казалось Стеме чем-то достойным. Прославиться же в настоящей сече, как некогда его отец, такое Стеме было любо. Потому и мечтал отправиться к варягам. Может, Стеме и повезет проявить себя там, где живут эти мужественные воины, которые считаются лучшими не только на Руси, но и на всем белом свете, если верить сведущим людям, доходившим до самого Царьграда, и рассказывающим, что и в палатах базилевса варяги слывут самыми достойными и сам император ромеев доверяет им охранять его. Но об этом пока думать было рановато. Сначала следовало выполнить то, что Ольга наказала. Да заодно доверие княжны заслужить, без этого их план вряд ли удастся.

Стема свернул с тропки, спешился и повел коня под мощными еловыми стволами. Солнечные лучи проникали сюда сквозь темень ельника светящимися стрелами. Елки внизу были сплошь в сухих сучьях, храня вечный полумрак и зеленый мох в прогалинах, но там и сям неожиданно возникали освещенные солнцем полянки, поросшие малинником и бузиной. И лишь когда Стема спустился к берегу протекавшего в низине ручья, он увидел за темной водой осинник. Тут уже не было елей, стояли одни зеленовато-светлые стволы осин, было тихо, словно и впрямь чародеи заколдовали это место.

Стема по коряге перебрался на противоположный берег, увлекая коня в поводу. Его пегий мерин, недовольно пофыркивая, вступил в темную воду, потом вышел на берег и негромко заржал, будто не радуясь, что попал в осинник. Стема прислушался на миг, дивясь тишине.

– И на кой леший я сюда забрался? – проворчал он, но тут же зачурался, даже сделал жест, предохраняющий от темных сил: поминать хозяина леса в таком месте не стоило. И чтобы развеять недоброе ощущение, Стема громко позвал: – Светка!

Только он мог ее так звать, только он так переиначил на свой лад ее имя. Ему почему-то казалось, что княжна непременно откликнется на его зов. Ни на чей иной не отзовется, а к нему прибежит. Как миленькая. Она ведь всегда его отличала, еще в детстве, да и нынче, похоже, не совсем чужим он ей был. Стрелку вспомнилось, как обрадовалась княжна ему на пиру во время обручения и как вызывала на пляс на гулянке. Нет, будь Стема хоть трижды зол на нее, в глубине души он чувствовал, что княжна Светорада неравнодушна к нему. А ее внимание могло принести как радость, так и горе. Улыбаться да глазами постреливать Светка известная мастерица, однако поди узнай, когда ее улыбка превратится в смех ведьмы?

Стема прошел вглубь осинника, чувствуя, как под ногами пружинит болотистая мягкая почва. Надо же, такая сухость, дождя с квитня не было, а тут сырость и влага.

– Светка! – вновь позвал он. – Отзовись, солнышко мое!

Хорошо, что этого никто не слышал. Так к невесте князя не обращаются…

Но тут внимание Стемы привлекла сорока: она вертелась над одним из кустов, верещала, пробовала опуститься, но почему-то вновь взлетала с пронзительным воплем. И этот крик, как недобрый смех болотной кикиморы, казался зловещим. Однако Стема уже догадался: пусть и считается, что в этом месте обитает нежить, однако лесную вещунью сороку мог спугнуть только кто-то живой.

Сначала за зелеными кустиками мелькнуло что-то светлое, потом Стема увидел и саму княжну – она сидела на поваленном стволе, смотрела перед собой с самым независимым видом, теребя длинную сережку.

– Отчего не откликаешься? – спросил Стема как ни в чем не бывало. – Тебя тут пол-Смоленска разыскивает, а ты молчишь, как нежить лесная.

– Я и хотела стать нежитью. Чтобы меня все в покое оставили и дали свершить свою ворожбу.

– Да ну? И на кого колдовала? Игоря ли чарами приманивала или… меня любезного?

Светорада только хмыкнула.

– Больно надо! Ты и так пришел, хотя я и не звала.

– Ну, меня ведь сердечко ретивое к тебе привело.

– Не сердечко, а сорока-стрекотунья.

Теперь она поглядела на него. Не улыбалась, но лицо ее осветилось каким-то теплым и лукавым светом.

– И как отыскал-то?

– Да как раньше. Помнишь, ты девчонкой убежала из терема, а я отыскал тебя в этом осиннике. Однако тогда ты была ребенком неразумным, тебе многое прощалось, сейчас же почти княгиня. Тебе в пояс надо кланяться, а мне выбранить тебя хочется.

Он подсел к ней так близко, что коснулся ее бедром, улыбнулся, заметив, как зарделись щечки княжны. Конь тыкался ему в шею длинной мордой, и Стема отвел его голову рукой, постаравшись при этом обнять княжну и привлечь к себе. Однако Светорада резко отстранилась.

– Хватит, угомонись!

– Отчего же? Чем я хуже других твоих женихов? Светорада повернулась к нему. Ее почти зеленоватые в этом лесу глаза замерцали.

– С чего ты взял, что хуже, Стема? По мне, так ты и краше, и веселее, и удалью не уступаешь. Да только не про меня… вернее, я не про тебя, Стемушка. И о том мне надо помнить.

И она вздохнула.

– Я уже получила сегодня отповедь, за то что мила с другими бываю. Любезной и милой мне надо быть только с женихом просватанным. Он же все равно злой, будто хорек. Вот и сбежала от него в лес подальше.

Стема промолчал, сдувая падающие на глаза волосы. Надо же, при нем никто так не отзывался о молодом князе Игоре, но это сравнение с хорьком позабавило его. Было приятно, что Светорада считает его лучше иных женихов. Уж лучше Игоря так точно. А всякому парню приятно, когда красна девица говорит, что он лучше самого князя. Но это были сладкие и опасные мысли. И Стемка осадил себя. Эгей! Не торопись поддаваться льстивым речам хитрой лисички. Пропадешь!

– Зря ты так о князе, – сказал. – Игорь и воевода умелый, и отец своему войску хороший. Его люди всегда обуты, одеты, да и не без добычи походной. А копье в бою Игорь как метает… что твой Перун молнию! Лихо, сильно, умело. Я не так давно сам видел, как наш князь степняка с коня сбил одним броском. Да с таким, как Игорь, люди в любую сечу пойдут!

Говоря все это, Стема разгорячился, зажестикулировал бурно, глаза его вспыхнули. И он не сразу отреагировал, когда княжна произнесла:

– Так это в сечу. А вот замуж за него идти… И вздохнула горестно.

Стема потер пальцем переносицу.

– Гм. Что тут скажешь? Сам вижу, что не ладится у вас. Признаюсь, радость моя Светка, что, как подумаю о вашем браке, так и слышу грохот разбивающихся горшков. Вот такая пара из вас получится. Это как боги святы.

– Думаю, что грохот посуды не самое страшное, что меня ждет, – вздохнула княжна. – Я другого начинаю бояться… Боюсь, что если стану княгиней Киевской, то сгину. Затравит меня ваш лихой воин Игорь Рюрикович, как пес травит угодившую в капкан лису. Только ошметки и полетят.

Стема опешил. Такой печальной и сникшей он и представить себе не мог веселую смоленскую княжну. Что ж, если все обстоит так, как ей видится… Правду сказать, и ему так казалось. Однако это если она все же станет женой Игоря. Ведь ему ведомо нечто такое, что может уберечь ее от подобной участи. Сам взялся помочь в этом деле. Выходит, что и тут разумница Ольга правильно все предусмотрела.

– Идем, Света, – позвал Стемка, но девушка не двинулась с места.

– Куда мне идти? Я тихонько сидела тут, и хорошо мне было. Словно мавки зачаровали меня, сделав невидимой, чтобы никто не отыскал. Шустрая белка пробежала близко, не заметив, черный дятел долбил прямо над головой, а маленькие пестрые птички, оживленно чирикая, садились совсем рядом. Знаешь, незадолго до того, как ты позвал меня, из лесу вышел олень. Прошел недалече, и я видела его пятнистый бок, почти сливавшийся с пятнышками света на листве. Может, я и впрямь была зачарованная?

– И просидела бы тут всю жизнь? Или так долго, что, когда вернулась бы, никого из дорогих тебе людей уже не осталось бы в живых, ибо тот, кто провел время в зачарованном лесу, теряет связь с жизнью, проходят годы, а ему кажется, что минул всего лишь день. Ведь так в сказках сказывают? Ох, Светка, не страшно ли тебе было бы превратиться в корягу? А как же все мы, кто любит тебя, кого веселят твои пляска и веселый смех? Нет уж, голубка моя, я рад, что пришел за тобой и смог отвлечь от горьких мыслей. Ну, а теперь идем.

– Куда? – отозвалась Светорада и улыбка, появившаяся на ее лице при последних словах Стемы, вмиг погасла. – Куда ты поведешь меня? К жениху отведешь, чтобы выслужиться перед ним?

– Разве мне красивую девушку и повести некуда? Или ты настолько не доверяешь мне?

Света глядела на него, на его протянутую в ожидании руку. Неужто и впрямь не потащит к Игорю? Но куда тогда? И вдруг ощутила любопытство и некую потаенную радость. Ведь как ни стремилась она казаться независимой, ей очень хотелось, чтобы за ней пришли. А то, что пришел именно Стема, наполняло ее радостью, гасило обиду на злые слова жениха. От судьбы-то конечно, не уйдешь, но разве нельзя ей провести некоторое время с другом детства? Да еще с ладным и пригожим, у которого и улыбка такая ясная, и глаза ласковые. Даже то, как падала ему на лоб длинная прядь, нравилось ей.

– Идем!

Стема легко подсадил княжну на своего пегого, увозя из притихшего осинника, и даже удивился, отчего раньше он показался ему таким мрачным. Теперь же и солнце отражалось на листьях, и птицы щебетали вовсю, и воздух словно ласкал. Может, действительно Светка наделена способностью окрашивать все окружающее той светлой радостью, о которой все твердят?

Когда осинник остался позади, Стема вскочил в седло за княжной, послал пегого вперед легкой рысью, и растрепавшиеся легкие волосы Светорады, развеваясь, приятно касались его лица.

– К Милюте, который лес жжет на варку мыла, тебя повезу. Мне сказывали, что он недавно убил в лесу матерого лося, а его огромные рога над порогом у себя повесил. Не хочешь ли глянуть?

– Хочу, – засмеялась Светорада. – Я тоже слышала, что мыловару Милюте диковинный сохатый попался. И про рога знающие люди рассказывали.

Сказано – сделано. Стема быстро вывел коня на тропинку, ведущую к жилищу мыловаров. Лес тут начинался ухоженный, огромные дубы далеко раскинули свои ветви, поляны между ними радовали глаз сочной изумрудной зеленью, кое-где поднимались группками среди дубравы темные ели, но даже они тут были освещены солнцем, стояли стройные, пушистые и нарядные, как девушки. Но одна нарядная девушка и так была подле Стемы, да еще какая! Он ощущал тепло тела сидевшей перед ним княжны и еле сдерживался, чтобы не прижать ее покрепче. А сама княжна была как-то по-особому тиха, замирала, когда он, удерживая поводья, склонялся вперед, будто обнимая ее. О чем она думает? Чувствует ли то же самое, что и он?

Где-то в глубине леса любовно стонала горлинка, кукушка прокуковала вдали три раза и умолкла, а на попавшейся полянке между елями оказалось полным-полно белых ландышей.

– Надо же, – восхитилась Светорада, – а матушка говорит, что их нет в этом году.

Они разговорились.

– Скоро настанет русальная седмица, – сказал Стема, – время, когда девицы поведут хороводы и станут плести венки и пускать их по реке, угадывая будущее. У варягов, кажется, будущее зовется «урд»?

Княжна засмеялась.

– Ты ведь с варягами не раз службу нес, Стема, а языку их так и не научился. «Урд» – это вещая норна, плетущая судьбу человека, да только «урд» – это не будущее, а прошлое. Будущее же – «скульд», а настоящее – «вёрданди».

– А может, ты поучишь меня языку варягов, а, Светоча, дочь Эгиля?

– Может, и поучу. Только зачем тебе?

Стемке это было нужно гораздо больше, чем она могла думать. И он сказал полуправду: мол, хочу однажды добыть себе воинскую славу в Варяжском море.

– Неужто уехать надумал? – ахнула княжна. – Меня оставить хочешь? А как же те милости, какими я тебя осыплю, когда стану княгиней Киевской?

– А ты только научи, княжна, а там я погляжу, как поступить.

– Ну ладно. Вон береза – «бьорк». А вон скворец у дупла. Скворец – «стари».

– Ну, а волк?

– «Ульв». У варягов, кстати, это распространенное мужское имя. Одного из хирдманнов, что за Гуннаром прибыли, так и зовут Ульвом. Это рыжий такой, у которого яркая рубаха с вышивкой.

«Ульв», – отметил про себя Стема. Сам же спросил, очень ли княжна будет скучать по Гуннару. Светорада вздохнула и сказала: очень.

«Ну что ж, ягодка, может, недолго твоя кручина протянется», – отметил Стема.

Вскоре деревья расступились, и они выехали к лесному селению. Несколько избушек под дерновыми крышами, плетни с выбеленными солнцем черепами домашних животных на шестах, чтобы отгонять проказливого лешего, далее огороды, на которых зеленели стебли гороха, редьки и лука, расползались по грядкам лопастные листья огурцов. Пока на высушенные без дождя поля надежды мало, люди больше уповали на свои грядки и репища[84] около жилья, щедро поливая их водой из колодца, расположенного в центре селения. Там и сейчас виднелась фигура девушки, вытаскивавшей из колодезного сруба ведро с водой. А само селение от леса отделяло поле, засеянное льном, и было видно, как женщины и дети выпалывали там пышно разросшиеся сорняки. Увидев едущих от леса княжну и Стему, они поспешили навстречу. Старшая из девушек, улыбаясь и вытирая о передник испачканные зеленью руки, поздоровалась с княжной, да и Стеме доброе слово молвила.

– Кто такая? Не припомню, – удивился парень.

– Да это же Млава, младшая сестра Милюты, – пояснила Светорада. – Когда он мыло в Смоленск отвозит, она всегда с ним напрашивается.

Стема тут же сказал что-то приветливое русокосой девушке, пожелал хорошего жениха, заметив, что у такой красавицы, небось, отбоя от ухажеров нет. Да и он сам готов ее на гулянку пригласить. И пока девушка хихикала, стыдливо прикрывшись рукавом, а меньшие дети задорно покрикивали, что вот и нашелся суженый для Млавы, Светорада строго спрашивала, где сам Милюта и жена его Ясна. Голос ее стал рассерженным, и, когда они тронулись прочь, сопровождаемые ватагой ребят, она шепнула Стеме:

– Совсем, что ли, ошалел – за сестру мыловара свататься?

– Но раз ты, краса моя, досталась другому, и мне не грех за кем-то приударить. Не век же бобылем ходить.

Стема шутил, а Светка хмурила черные брови.

– Вот-вот, породнись с простолюдинкой, тогда любая ватага варягов почтет за честь тебя в свой хирд принять.

– Ой, да уж не ревнуешь ли ты, Светка?

– Тебя?

– Меня-меня, голубушка. То-то осерчала, едва на другую внимание обратил. А девушку эту Млаву мне следует запомнить. Уж больно коса у нее хороша. Конечно, не чистое золото, как у княжеской дочки, однако куда мне до князей! Для меня и дочь мыловара сойдет.

И что он такого сказал? Отчего Светорада совсем скуксилась? Когда они подъехали к избе Милюты, перед входом в которую действительно висели гигантские рога сохатого, и на порог вышла молодая беременная женщина, державшая в руках деревянную лопату, на каких обычно сажают в печь хлеб, княжна прикрикнула на нее, велев почет оказать. Ясна, жена мыловара, испугавшись, бухнулась на колени, чуть не попав под копыта коня, так что Стеме пришлось поднимать бабу, у которой большой живот почти в землю уперся.

– Что ты людей пугаешь, княжна? Не хватало еще, чтобы баба прямо тут разродилась, и нам пришлось бы вместо трапезы роды у нее принимать.

– Ништо, ништо, – улыбалась веснушчатым лицом Милютина Ясна. – Я от нашей Светлой Радости и такую милость готова принять. От нее одно благо.

Но Светорада все равно оставалась хмурой и раздраженной. И пока Стема водил по двору коня да перешучивался с окрестными мальчишками, княжна разговаривала с Ясной, строго велев ей скорее просватать Млаву за кого угодно, только скоренько. Пообещала, что если поспешит, то она преподнесет девчонке несколько локтей льняного сукна на приданое.

– А то на прополке льна руки у нее вон какие грубые стали, – добавила Светорада, наблюдая за девушкой, скромно стоявшей в углу и не понимавшей, то ли милость ей княжна оказывает, то ли гневается на что-то, – уж больно тон у той сердитый был. Княжна даже заставила Млаву показать свои ладони.

– Погляди, ты только погляди на них! Как у кикиморы, – обратилась она к Стемке.

Узкие ладошки Млавы, зеленые после прополки, все в занозах, со следами грязи на пальцах, и впрямь выглядели не очень привлекательно. Но Стемка только сказал: ничего страшного, в баньке можно такие ручки отмыть. И все пытался обнять Млаву, пока Светка в сердцах за ворота кинулась. Пришлось парню гнаться за ней да возвращать. Он велел Ясне поторопиться с угощением. Ведь у Светорады маковой росинки нынче с утра не было. «Не так ли, милая?» – улыбнулся он ей.

Светорада только ахнула от такого обращения, а бабы и вовсе растерялись, переглядывались, гадая: уж не полюбовника ли княжна к ним в дом привела? Светораде осерчать бы на дерзкого парня, но она только отвернулась, пряча усмешку. Но тут, слава богам, мужики из лесу вернулись. Прознали, что княжна к ним наведалась, – и бегом к ней. Милюта тут же поспешил сообщить, что в следующий свой приезд в Смоленск запросит больше за свою работу: лес стоит сухой, значит, им грозит опасность, что загореться может от такой жаркой работы. Но княжна наступать на него стала: пусть мыловары только попробуют пожар устроить! Ну, а о цене за мыло Милюте следует с княжеским тиуном сговариваться, а не ее утомлять.

Пока суть да дело, Ясна поставила у входа в избу, прямо перед гигантскими рогами лося, стол, быстренько накрывала. Хлеба подала мало: где взять его в нынешнюю пору, последнее зерно прошлогоднего урожая по сусекам собирают. Однако проголодавшаяся княжна с удовольствием ела и пресные суховатые лепешки. А вот копченая лосятина в придачу с масленой ячневой кашей пришлась ей по вкусу. Милюта между делом развлекал гостей рассказом о том, как добыл лосиные рога. У него в лесу тут есть ловушка на сохатого, вот этот лось в нее и угодил. Да так, что рогами чуть всю ловушку не разнес. Буйствовал так, что не подступиться. Вот Милюта его стрелами и добил. Стрелы у него знатные, наконечники сам из местной руды ковал. Да и лук у Милюты отменный. Лесному жителю без охотничьего промысла. Да без надежного лука никак не обойтись.

Стема, как только услышал про лук со стрелами, вмиг оживился. Потребовал показать, а увидев, и своим мастерством решил похвастаться. Местные только языками зацокали, когда княжеский стрелок и в мишень стал бить без промаха, и в подброшенную шапку попал, и пролетавшую над деревьями сойку играючи сбил.

Светорада понаблюдала за ним и подозвала к себе.

– Ты недавно просил меня научить тебя языку варягов. Вот давай и договоримся: я тебя на их языке говорить научу, а ты меня – стрелять метко, как только ты умеешь.

Стема расхохотался, откинув назад голову.

– Ох, и княжна! Да чтоб так, как я, стрелы метать, надо особый дар иметь!

– Ну, Стемушка! – тянула его за рукав Светорада. – Ну, научи! За то и ты речь варягов скоро понимать станешь.

Ну что с такой делать? И селяне весело посмеивались, наблюдая, как дружинник учил Светораду из лука Милюты стрелять по мишеням, да еще и подзатыльник ей отвесил, когда стрела у нее свалилась с тетивы.

А вообще-то день выдался на редкость удачный. Княжна уже забыла, как он начался, забыла, что с женихом поссорилась, да и Стема будто запамятовал, что княжну по всей округе ищут. Спохватился только, когда солнышко заходить стало, припомнил вдруг, что к вечеру купчиха Олеся обещала на встречу явиться. Тут же начал поторапливать княжну, а той хоть бы что. Даже торг с Милютой затеяла, выпрашивая у него лосиные рога. В конце концов, сторговала-таки, пообещав отсыпать за лесной трофей мыловара зерна из княжеских кладовых. Хлеб сейчас особенно был в цене, а Светораде так хотелось получить рога сохатого! Говорили, они счастье и удачу приносят, если повесить их над порогом. Светорада же понимала, что счастье ей вскоре очень понадобится. Такое же, как сегодня, когда она была весела и свободна, делала, что хотела, а рядом неотлучно был Стемка Стрелок. И как смотрел на нее! Даже несмотря на то, что бранил за нерасторопность.

Взгромоздив по приказу Светорады широченные лосиные рога на спину пегого мерина, Стема, наконец, отправился с княжной в путь. Они шли лесом, под пение расшумевшихся перед закатом пичуг. В ветвях елей мелькали белки, огненные в лучах заката, теплый душистый воздух казался почти медовым. Светорада чуть отстала, поглядывая на идущего впереди Стему. И так нравилось ей смотреть на него, на его широкие крепкие плечи, быстрые стройные ноги, даже на то, как красиво перетягивал его беленую рубаху поблескивающий золочеными драконами пояс. Век бы за ним шла, как иголка за ниткой… И еще обнять его хотелось, ощутить сладкое томление в крови, как тогда, когда он вез ее на коне перед собой. Когда Светорада сидела перед Игорем, ничего подобного она не чувствовала. И почему только Стемка не князь? Светорада даже хихикнула от подобной мысли. Удумает же такое. Но все равно, хоть и не князь, он нравился ей больше всех. Настолько, что… Но она запретила себе додумать эту мысль до конца.

– Хватит фыркать там, – оглянулся на отставшую девушку Стема. – Топай скорее.

Княжна улыбалась ему, совсем не рассердившись на грубость. И сказала неожиданно:

– Мне так хорошо с тобой, что и домой не тянет.

Она глядела на него вызывающе и лукаво. Почему он так торопится? Когда еще им наедине побыть удастся? Но Стема не поддержал ее игры.

– Спешить надо, Светка. А тут еще эти рога нужно тащить. Всю спину лошади заняли, самим сесть некуда.

– Ты так торопишься избавиться от меня?

Он порывистым движением откинул назад длинные волосы.

– Вот что, Светка, я не сказал тебе еще, что Эгиль Золото и Олег Вещий уже вернулись в Смоленск. И, как поговаривают, долго там не задержатся. Так что и мне следует поспешить со сборами в поход.

Светорада ахнула и, догнав, схватила за локоть, повернув к себе:

– Так ты скоро меня покинешь?

Стему удивило, что она только о нем и спросила. Не об отце волновалась, не о брате, даже не о женихе. Они-то, конечно, с Игорем поругались, но все же…

– Покличут – я и поеду. Но отчего-то мне кажется, что Эгиль Золото не пожелает меня в своей дружине видеть.

– Вот и славно, – облегченно вздохнула Светорада. А через минуту спросила все-таки о женихе: – Игорь тоже отбудет?

– Да откуда мне знать! – развел руками Стема. – Это все Вещий и отец твой решают. А ты что, уже спешишь с суженым распроститься, а, душа моя?

Она какое-то время что-то обдумывала. Шла рядом, покручивая волнистую прядь у щеки.

– Если Игорь здесь задержится, то, небось, он и девку свою, Ольгу Вышгородскую, при себе оставит?

Стема промолчал, только лицо его посуровело. Светораде это не понравилось.

– Мне что, и спросить о ней нельзя?

– Нельзя. И никакая она не девка, а самая что ни на есть почтенная и разумная госпожа.

– Да ну? И что в ней такого, что вы все сразу защищать ее бросаетесь? И братец мой Асмунд, и Игорь, и ты. Что она за краля такая, отчего всякий почтение ей оказывает, хотя она всего лишь простолюдинка возвысившаяся?

– А ты сама подумай, княжна, почему мы за нее горой стоим, – ответил Стема, даже не поглядев на горячившуюся девушку. – А не поймешь… значит, не по твоему разумению Ольга.

Дальше они шли молча, и Светорада опасалась, чтобы Стема Стрелок в сгущавшихся под кронами сумерках не заметил ее слез, негаданно навернувшихся на глаза. Вся радость сегодняшнего дня словно улетучилась. Потому, возможно, она и не огорчилась, когда впереди показался едущий верхом Кудияр с отрядом всадников. Подскакали к ним. Светорада так и кинулась навстречу:

– Вот и славно, что вас встретили! Отвезите меня к отцу, к матушке!

Кудияр тут же помог ей сесть на коня. Сам же поглядел на сына с укором. И Стемка вспылил:

– Не видишь, за рогами сохатого мы ходили! Княжне их выторговать у мыловара Милюты приспичило. Вот и возимся теперь с ними. Да заберите их хоть кто-нибудь у меня, этакую обузу.

Светорада только с вызовом поглядела на него, когда Кудияр развернул лошадь и поскакал прочь. Стеме же пришлось устраиваться на крупе одного из отцовских кметей. Да еще и пегого тащить за собой на поводу, следя за тем, чтобы лосиные рога от быстрой скачки не отвязались и не свалились по дороге.

Как только они въехали в городские ворота, Стема соскочил с коня и, отдав повод пегого кметю, поспешил в ближайший переход между частоколами. Солнце уже совсем село и, если он хотел еще застать Олесю на дворе Михолапа, следовало поспешить.

ГЛАВА 10

Было решено, что в поход князья выедут в день, посвященный Перуну. Варягов это тоже устроило, так как это был еще и День Тора,[85] а выступить в поход в этот день считалось у скандинавов добрым предзнаменованием: Тор, сильнейший из богов, пошлет воинам удачу, даст им отвагу, наполнит воодушевлением. А поскольку большинство шедших на Киев были варягами, то время, выбранное для начала похода, считалось наиболее удачным.

Олег вскоре опять уехал в Гнездово, а Игорю, хотя тот едва ли не на крик срывался, требуя взять с собой, старший князь строго приказал оставаться в Смоленске, следить за Днепром да охранять родню невесты и ее саму.

– Он так и сказал: береги их, – рассказывала вечером в кузне у Дага Потвора, прибежавшая сюда поболтать с кузнецом и Стемкой. – А еще, говорит, себя береги. Если с договором не сладится, если угры пойдут на сечу и если, борони боги, самого Олега порешат, то кто же встанет над Русью, как не сын Рюрика? Так и молвил, клянусь своей берегиней-охранительницей, – расширила голубые глазки Потвора и поцеловала оберег-лунницу на груди. – Да только Игорь остался недоволен. Понурый такой ходит, злой, ни с кем не разговаривает, даже вечером в гридницу не вышел, ужинал в дружинной избе вместе с оставшимися воинами.

– Ну, а когда Эгиль Золото выезжает? – спросил Стема, раскладывая на лавке наконечники стрел, изготовленные для него Дагом.

Потвора только хмыкнула, разглаживая вышитую тесьму на поневе.

– Завтра с утречка и собирается. День Тора уже наступает, вот на рассвете он и поднимет парус, до Гнездова доплывет, а там к остальным кораблям примкнет. Ну и мой Ингельд с ним.

И вздохнула тихо. Нерадостно было ей, что полюбовник уезжает, да еще и не захотел с ней последнюю ночку провести, все Игоря утешает. Зато Даг был доволен, что Потвора без внимания Ингельда осталась. Поглядывая на пригорюнившуюся девушку, он отложил инструменты, которые складывал на верстаках, вытер руки и достал с полки миску со сладкими стеблями дягиля на меду. Протянул Потворе со смущенным видом. Огромный Даг немного робел перед рыженькой шустрой Потворой, хмурил брови под обвивающим чело ремешком, а сам все улыбнуться пытался. Отблеск огня в горне освещал его крупное лицо с резкими чертами, тени плясали, и улыбка Дага выглядела какой-то вымученной. Стема заметил это, а вот Потвора и не глянула. Взяла сладкие зеленые ломтики дягиля, стала есть, причмокивая.

– А князь что, все с Гордоксевой прощается? – решился наконец подсесть на скамью рядом с девушкой кузнец. Спрашивал не столько из интереса, а сколько чтобы привлечь внимание милой ему Потворы.

Та ответила, не переставая жевать:

– Прощается. Да только тяжелое у них прощание выходит. И что это наслали на сударыню нашу волхвы, раз она то в крик, то в рыдания бросается. Не пущу, – говорит, даже в ноги князю при нас падала, на коленях ползала, умоляя.

– Княгиня-то привыкла, что мир и лад у нас долгие годы, – кивнул Даг, – вот и страшится отпускать мужа в поход. Да только разве князя-варяга возле жениного подола удержишь? Уж лучше бы Гордоксева проводила его достойно, как пресветлой княгине полагается.

– Много ты понимаешь! – осторожно отодвинулась от Дага Потвора. – Кликушу-то убили? Вот Гордоксеве и страшно, что беды на нее теперь навалятся.

– Подумаешь, бесноватую какую-то порешили! – вновь придвинулся Даг. – А вот волхвов княгиня разогнала зря. И седмицы не минет, как светлый праздник Ярилы[86] настанет, надо требы приносить, а капища пустые стоят. Лучше бы Гордоксева постаралась исправить то, что в гневе совершила. Ну а ты, Потворушка, пойдешь ли росой умываться в Ярилин праздник? Пойдешь со мной к кострам напитки пить да хороводы вести?

Стема уже давно поглядывал на них, дивясь, отчего дворовая девка так глуха и слепа к вниманию кузнеца. И подумал, что пора ему уходить, пусть эти двое между собой разберутся. Сгреб свои наконечники, засунул в кожаную суму на поясе – и к выходу.

– Вы тут поворкуйте, голубки, а я пойду.

Однако Потвора вышла почти сразу же за ним.

– Ишь, чего надумал Даг этот! Меня княжич Ингельд любит, а этот лезет своими засаленными ручищами. Вот пожалуюсь на него Ингельду…

– Ну и дура! – оборвал ее Стема.

Они остановились под навесом в проходе между бревенчатыми хозяйскими постройками. Здесь было почти темно, только огромная круглая луна освещала впереди обширный двор детинца с рядами елей, за которыми угадывались постройки терема – резные столбы высокого крыльца, затейливые завитушки вдоль скатов крыши, узоры на ставнях оконных наличников. Красиво!

– Ты в тереме привыкла жить, девка, – заговорил Стема, сытно есть, мягко спать. Сама княжна тебя в наперсницы взяла, будто ты боярышня какая. А еще и Ингельд приголубил. Вот и возомнила, что взлетишь высоко. Но на самом деле Ингельд уплывет завтра, только ты его и видела. Да и княжна вскоре в Киев отбудет, где ее окружат дочери нарочитых бояр и купцов, не до тебя ей будет. И останешься ты одна-одинешенька. А Даг – кузнец славный. Стала бы его женой, жила бы, горя не ведая.

– Много ты понимаешь, вертихвост! – взмахнула рукой Потвора. – Да если я от Ингельда понесу… Что мне за радость замуж за кузнеца выходить да ухватом у его дымной печи орудовать! А если рожу от княжича, он мне и усадебку выделит, и деревеньку со смердами подарит, чтобы жила безбедно да ребеночка от него растила. А не он, так княгиня Гордоксева обо мне позаботится, раз я внука ей подарю.

– Э, да ты решила, что уже и небеса руками ухватила, – хмыкнул Стема. А потом спросил: – Никак уже понесла?

Потвора промолчала, что можно было понять и как утверждение, и как сомнение.

– Ну, размечталась, – негромко засмеялся Стрелок, притянул Потвору к себе за косу, даже поцеловать хотел, да наткнулся на ее липкие после сластей губы и передумал. – Сходила бы лучше с Дагом в Ярилин праздник погулять. Хоть обнадежишь парня. А твои мечты о сладком уделе… Эх, девка! Княгиню Гордоксеву еще убедить надо, что ты от Ингельда дитя носишь. Я ведь могу подсказать, что не только с Ингельдом ты тешилась в дружинной избе. Помнишь, небось? Уж я родинку у твоего пупка разглядел и дорожку в лоно твое не пропустил, поверь мне. Как поведаю Гордоксеве, что ты моего нагулыша ей во внуки навязываешь…

– Фу, какой ты, Стемид! – отшатнулась Потвора. – Полез тогда на меня пьяный, а теперь жизнь мою погубить хочешь! Видать, сам Чернобог тебе брат, раз такой ты злой, бессердечный. Вот и Светорада тебя за то не любит.

– Как это – не любит? – удивился Стема, вспомнив, как княжна была мила и приветлива с ним, когда они посещали Милюту. – Врешь ты все, Потвора. Ладные отношения у меня с княжной.

– Так я и поверила, – фыркнула девушка. И совсем огорошила парня, поведав, что, когда Светораду ругали в тот памятный день, за то, что она от Игоря скрылась, княжна всю вину свалила на Стему. Мол, это он позвал ее к Милюте, он ей зубы заговорил да таскал по селищам, не сказав, что батюшка ее в Смоленск вернулся.

По сути, многое из сказанного было правдой, однако Стема ощутил досаду на Светку: так и осталась хитрой и злой ябедой, как в детстве. Добейся у такой доверия! Держи карман шире! В тот день едва ли не мурлыкала с ним, и при первом же случае подставила…

– Погоди, Потвора, что-то тут не складывается. Если бы Светорада таким меня перед родней выставила, разве оставили бы меня при ней? Сам Кудияр приходил с сообщением, что отныне, пока князья не вернутся, я рындой[87] при дочери Эгиля состоять буду.

– И уж поверь мне, княжну это не обрадовало! – почти прошипела Потвора. – Она и серчала, и отнекивалась, да только отчего-то на этом Олег настаивал. Ну и Асмунд его поддержал, и Гордоксева не противилась. Видно морок на них нашел, раз тебя в рынды поставили. Мне кажется, что княжна тебя лучше всех знает. Поэтому и не любит.

Если это так, подумал Стема, то почетная должность при княжне еще немало хлопот ему доставит. А ведь они с Ольгой уже и руки потирали, радуясь, как все ладно складывается. Думали, что сама же Светорада и постаралась для друга Стемы. А выходит, даже Гордоксева… Кудияр, что ли, надоумил ее, присмотрев тепленькое место для сына? Но отец тоже в Смоленске остается, мог для Стемы и сам найти подходящее место. Ну, не рындой, а кем-нибудь еще устроить, десятником, например, при себе.

– Послушай-ка меня, Потвора, – беря девушку за косу, начал Стема. – Ты сейчас пойдешь в терем и Светке много ласкового и доброго про меня сказывать станешь. Мол, я и надежный, и друг ей первый, да и млею от ее дивной красы, почти как Даг от тебя. А за это я забуду, что мы с Ингельдом вытворяли с тобой в ту ночь на полатях. Ингельд пьян был, не помнит, я выпытал. Сговорились?

– А Ингельд, он… точно забыл?

– Да забыл, забыл, клянусь своим умением стрелка. А умение стрелка для меня так же важно, как для тебя усадебка с деревенькой, которую я постараюсь помочь тебе выхлопотать.

– А поможешь?

– Как боги святы!

Благодарная Потвора, чмокнув парня, побежала к терему. Стема же вытер ладонью щеку после поцелуя. Какие липкие у нее все же губы после сладкого дягиля!

Поутру во дворе было шумно и людно. Вся коновязь была занята, застоявшиеся лошади топтались на месте, ржали, потряхивая длинными гривами. Между княжескими хоромами и дружинными избами важно расхаживали опоясанные гридни, было много и варягов, беседовавших между собой да нетерпеливо посматривающих на терем в ожидании выхода князя. Эгиль Золото должен был уже появиться, но отчего-то все задерживался.

А князь в это время в своей опочивальне отрывал от себя руки цепляющейся за него жены.

– Я тебя словно не узнаю, Гордоксева! Ты позоришь себя и меня. Уймись!

Эгиль был уже в кольчуге и высоком остроконечном шлеме с чеканкой по ободу. На бедре меч в ножнах из малинового бархата с серебряными накладками. А Гордоксева в одной рубахе, волосы рассыпались по плечам, лицо опухло от плача.

– Послушай, Эгиль, душа моя! Не ходи в тот поход. Ты ведь и людей дал киевлянам, и ладьи, и варягам заплатил из своей казны. Сам-то ты им на что? А мое сердце чует беду неминучую.

Эгиль досадливо опустился на лавку, погладил большой рукой поникшую голову жены. Он был человеком добродушным, осторожным, но если надо, мог и решительность проявить.

– Пойми, моя сладкая липа запястий,[88] – заговорил он на языке своей родины, ласково, но твердо, не переставая перебирать длинными пальцами ее рассыпавшиеся каштановые волосы. – Пойми, я не могу показать себя слабым, когда такое дело предстоит. Ибо конунг только тогда достоин славы, когда ведет за собой людей. А ведь большинство из тех, кто идет на Киев, – мои: и смоленские отряды, и викинги. Как же я отдам их Олегу, когда они мне присягали? Я должен быть под Киевом, Олег на меня надеется, на мое умение вести переговоры и доказывать людям выгоду. А как сговоримся, как избавим Русь от опасности, тогда я вернусь к тебе. Ведь не на сечу иду. Понимаешь?

Гордоксева подняла к нему заплаканное лицо. Ее медово-карие глаза утопали в слезах. На мужа она глядела так, словно хотела навсегда запомнить каждую его черточку: небольшой нос с горбинкой, высокие скулы, жесткий рот в обрамлении золотистой бороды. Даже шрам, пересекавший его высокий лоб и задевавший веко, был ей мил… Сколько раз она целовала его…

– Я одно понимаю, – сквозь нервные всхлипывания выдавила княгиня. – Ты уедешь, и мы не свидимся больше. Я в этом уверена так же, как в том, что рожала от тебя детей. И пусть говорят что угодно, но я молю… Заклинаю всей нашей любовью, пусти Игоря в этот поход вместо себя. Он ведь рвется, как сокол на привязи.

Эгиль вздохнул:

– Твои страхи меня только раздражают, жена. Но от своего страха не убежишь, как и от самого себя. Хочешь быть смелым – будь. А твоя слабость и меня делает слабым. Нельзя так провожать мужа на опасное дело.

И, почти оттолкнув от себя жену, он вышел, хмурый и суровый, быстро прошел по переходам, не оглянувшись, когда за ним захлопнулась дверь и завыла, заголосила не своим голосом его княгиня.

Стоявшую в углу Светораду Эгиль не заметил. Она же сцепила руки на груди и мелко дрожала. Княжна не могла поверить, что это рыдания ее матери слышатся за дверью, это она издает не похожий на человеческий вой, – что это ее достойная и всегда величавая мать так убивается. Может, и впрямь озлобившиеся волхвы ее околдовали?

Светорада, в нарядном платье, надетом по случаю проводов отца, дрожала крупной дрожью, так что ее длинные, алмазно поблескивающие колты покачивались вдоль лица, позвякивали украшения на груди. Она видела, как в опочивальню матери бросились мамки и няньки, дверь отворилась, и крики княгини стали просто невыносимыми. Светорада, не выдержав, кинулась прочь. Что же происходит в ее светлом и радостном мире, раз возможно такое? Разве это ее мир, ее жизнь?

В полумраке переходов она налетела на кого-то. Ее поддержали сильные руки, она прильнула к крепкой груди. Даже не взглянув, узнала.

– Стема! Стемушка! Мне страшно!

– Тсс! Все хорошо. Это скоро окончится. Все хорошо. Я с тобой.

Его голос был ласковым, а рука, гладившая волосы, словно утешала. Светорада на миг застыла, дивясь той власти, которую он над ней имел, его уверенному спокойствию. Да, ей следовало взять себя в руки. И если мать не в силах проводить Эгиля, как полагается провожать в поход правителя, то честь дома должна поддержать она – его дочь. Светорада перевела дыхание и выпрямилась. Посмотрела в полумраке на Стему. В новом светлом кафтане княжеского рынды, с богатым блистающим поясом и в сапожках на каблуках, он показался ей важным и очень красивым. Волосы гладко причесаны, глаза смотрят на нее серьезно и ласково. Светораде было покойно подле него. Так и положено чувствовать себя возле собственного рынды. Но Светорада понимала, что, окажись на его месте кто-то другой, она бы не позволила себе так замереть в его объятиях, не стояла бы в кольце обнимающих рук, когда в любой момент их могут заметить.

Княжна отстранилась. Со двора доносились приглушенные толстыми бревенчатыми стенами звуки – чьи-то голоса, возгласы, ржание коней и грохот оружия, когда воины при появлении князя стали бить мечами о щиты. Все это накатывало, как волна прибоя. Следовало торопиться.

– Идем, – сказала Светорада, поправляя сбившиеся на груди бусы. – Идем, я должна проводить отца… если княгине неможется.

Стема удивился твердости ее голоса. Только что дрожала как заячий хвост, а теперь вон как пошла – голова вскинута, плечи гордо расправлены. Он растворял перед ней двери, а во дворе подставил колено, помогая подняться на лошадь. Княжна подъехала к ожидавшему ее на коне Игорю, они двинулись рядом – и впрямь жених и невеста. Стема поглядел туда, где за ворота уже выехал Эгиль. Князь спешил, словно эти рвавшиеся из терема крики Гордоксевы, которые не мог заглушить даже шум отбывающего войска, подгоняли его в спину.

Эгиль был озадачен странным поведением жены. Проехал по своему городу, не обращая внимания на вышедших проводить его смолян. Только уже взойдя на корабль и встав у штевня с высоко занесенной резной головой птицы, он все же оглянулся. Его воины поднимались по сходням, занимали свои места на скамьях, вывешивали на борта щиты. На пристани бурлила толпа, многие махали руками, появились даже волхвы, призванные по этому случаю из лесов. Главный из них разбил горшок на удачу похода. Кто-то крикнул князю, что горшок разлетелся на мелкие кусочки, – добрая примета.

Эгиль окинул взглядом поднимающиеся и опускающиеся по холмам частоколы Смоленска. Вот какой у него город! Какая сила! Неужели он видит все это в последний раз? Неужели стенания его княгини и впрямь небеспочвенны, ибо и у Эгиля болезненно сжалось сердце, а под ребром похолодело от недоброго предчувствия. О великие Один и Перун, как можно уезжать, когда на душе такое?!

Князю казалось, что лицо его застыло, словно маска. На своих воинов не решался оглянуться, чтобы не заметили его состояния. Но именно в этот момент он различил долетевший с пристани звонкий девичий голос:

– Удачи и славы тебе, князь!

Он узнал свою дочь, увидел ее на коне подле жениха, освещенную солнцем, блистающую. На губах ее играла горделивая улыбка, она махала ему рукой.

– Возвращайся скорее, батюшка. Мы будем ждать тебя!

И Эгиль сразу оттаял, улыбнулся, помахал ей в ответ. Лисглада… Вот уж славным имечком они нарекли ее. Светлая Радость… Она такая, какой и должна быть, – несущая надежду и благость. И она настоящая княжна! Так и полагается провожать мужчину в поход – без тоски, весело. И в душе князя стала нарастать уверенность, что поход будет удачным. При таких напутствиях беда не смеет потянуться за ним темным невидимым мороком.

Рядом с княжной Эгиль видел будущего зятя. Тот склонил голову, прижал в поклоне руку к сердцу. Рослый, плечистый, подле хрупкой Светорады он выглядел настоящим витязем. На такого, как Игорь, не страшно оставлять ни Смоленск, ни днепровский путь, ни волоки. Этот со всем справится – не зря Олег на него такие надежды возлагает, веря в его звезду будущего правителя. И около него будет это дивное, несущее удачу существо – ясная Светорада. Она сама как обещание удачи. Эгиль может гордиться своей дочерью. Хорошая княгиня из нее получится! Игорь должен благодарить судьбу, за то, что ему сосватали такую невесту.

А Игорь в это время почти с болью смотрел, как отчаливал от пристани большой корабль, как раскрылся широкий белый парус с вытканным большеглазым солнцем, как поплыл величаво по водам Днепра. И казалось молодому князю, что это настоящая жизнь уносится прочь, а он остается тут, в Смоленске, с купцами да бабами, с непутевой невестой и княгиней Гордоксевой, способной опорочить князя своим негодным поведением.

Правда, уже к вечеру Гордоксева смогла взять себя в руки и вышла в гридницу. Побледневшая, с подурневшим лицом, княгиня несмотря ни на что выглядела величественно в своем высоком кресле. Рядом с ней сидели ее младший сын и зять. Игорь был молчалив, пытался вникать в дела правления, в то, что говорят купцы и бояре, да только тоска брала до зевоты. Ну, кто-то кому-то не так отмерил пшеницу в уплату за меха, кто-то взял на время коня-скакуна, но вернул хозяину захромавшим, и теперь тот требует возмещения убытка, кто-то жаловался на то, что его сыну в драке сломали руку, а рука-то правая, рабочая! Скукота! Игорь уставал от подобных речей.

Только однажды Игорь оживился, когда в гридницу важно прошествовали вызванные из дальних чащ волхвы. Княгиня встретила их неожиданно ласково, медовыми речами, обещала наградить, если вымолят у Перуна-громовержца удачи для князя в походе. Волхвы переглянулись между собой, и главный из них пообещал щедрые требы божеству, если княгиня выделит им потом до двух десятков отборных свиней. Княгиня пообещала, хотя Асмунд и пытался обойтись половиной требуемого. Игорь же подумал: вот уж всласть полакомятся волхвы свиным мясом! Ох, и раздуются-разболятся животы у длиннополых служителей! Из нужников потом выходить три дня не станут.

При мысли о нужнике Игорь вспомнил о Светораде и о ее прощании с Овадией. Да и с другими тоже… Однако слова лишнего не смей ей сказать, взбрыкивает, как норовистая кобылка, несется невесть куда. И он, Игорь, привязан к этой шалой словом чести и выгодами княжения.

А Светорада в это время находилась в своей светелке. С ней были ее девушки, нянька Текла сидела за прялкой в углу, а Стема, как и положено рынде, стоял за приоткрытой дверью. Но как только увидел, что княжна закручинилась, перестала тянуть с девицами долгую печальную песню и руки ее застыли над растянутым на станке вышиванием, мигом оказался рядом.

– Повеселить ли тебя, душа моя Светка? Рассказать ли сказку или еще что веселое да занятное?

Текла в своем углу только закудахтала, когда этот пострел уселся у ног княжны, почти привалившись к ним спиной. А он как ни в чем не бывало принялся рассказывать о том, как за морем-океаном, в славном городе Царьграде жил кудесник, который и птицу с лета на руку мог позвать, и рыбе повелеть приплыть к берегу, и коня усмирить одним взглядом. Да только у самого кудесника не было покоя в душе. Ибо даже могучими чарами невозможно проложить дорожку к сердцу прекрасной девы. А была у него на примете одна, ладная да веселая. Но любила она иноземного витязя, нанявшегося на службу царскую. И витязь тот на внимание девы отвечал с охотой, да только чародей делал им всякие пакости, чтобы они никогда вместе не были. То нашепчет царю ромейскому на витязя и того ушлют в дальние края, то саму девицу изведет мороком, и она сидит, словно зачарованная, пока милый ее, воротясь из поездки, ходит под окошком да поет песни, ладу свою вызывая. А то колдун и вовсе лихое задумал: решил обратить витязя в серого селезня да напустить на него царских охотников. Однако тут колдун просчитался: не то заклятие сказал, и вместо добра молодца дева прекрасная обернулась утицей и улетела в заповедный лес, куда охотники бить дичь для царя ездили.

Слушая его рассказ, девушки в светелке притихли, даже рукоделие отставили, ожидая, что дальше с влюбленными приключится. И сама княжна сидела как зачарованная, только рука ее легонько легла на длинные волосы Стемы, ласково перебирала их. Стема даже замер, прикрыв глаза.

– До чего же руки у тебя ласковые, княжна моя.

Но тут нянька Текла, резко отодвинув в сторону прялку с куделью, выступила вперед.

– Хватит на сегодня! Месяц Месяцевич уже в самой поре, ночь настала, и ты, Стемка прохвост, вместо того чтобы изводить нашу касатку побасенками, шел бы лучше поглядеть, как и где стража расставлена, чтобы никто не проник, не наслал лихо чародейское… Как на ту же бедную княгиню нашу. Иди-иди, говорю!

Стема снизу вверх ласково поглядел на Светораду.

– Что, касатка наша, утомили тебя мои рассказы? Али и в самом деле чародейства страшишься?

– Страшусь, Стемушка, – мило улыбнулась княжна, отводя от глаз парня волосы и медленно проводя по его бровям тонким пальчиком. – А страшусь я того чародейства, которое ты своими сладкими речами в душу вливаешь. Зачаровал совсем.

– Так я только этого и добиваюсь! – встрепенулся Стема. Обычно ты на молодцев чары своей красой наводишь, а тут я сумел над тобой возобладать! Аи да я!

– Вот и я думаю, аи да Стемка Стрелок! – засмеялась Светорада, лохматя ему волосы. – И сказки сказывать горазд, и из лука стрелять, и в девичьей ему так хорошо, словно не воин он, а подружка моя задушевная, готовая всегда от скуки избавить. За то и люблю тебя.

Девушки в углу фыркнули, засмеялись тихонько, а нянька даже ногами затопала, рассердившись. Но все в светелке стали просить парня рассказать дальше сказку, так что в конце концов Текла уступила. Ей, старой, тоже хотелось послушать, чем там у них в Царьграде закончилось.

Стема опять приник к коленям княжны, посмотрел с улыбкой.

– А что княжна прикажет?

Разумеется, она требовала продолжения. Ей любопытно было узнать, что там дальше, и сидеть рядом с ним, когда он не задирает ее, а мил и любезен, очень приятно. Она вспомнила, как он утешил ее сегодня, как прогнал ее страх. Хороший он все же дружок, хоть и ершистым порой бывает. И так радостно ощущать тепло его сильного тела у своих ног… Дрожь прошла по спине княжны, сердце забилось быстрее. Ах, век бы с ним так сидеть, ни о чем не думая!

Старая Текла со своего места видела, как клонится головка княжны к сидевшему рядом с ней парню, да и Стемка льнет к ней, как кот. Выругать бы их… Но нянька сдерживалась. Как же они хорошо гляделись вместе – Светорада, с ее длинной золотой косой на плече, и Стемка, с выразительными темными бровями и падающей на глаза светло-русой прядью. Ничего, что ростом не больно вышел, зато в нем чувствуются сила и живость. С таким рындой княжне ничего не грозит, так что пусть потешится, пока молода, да поморочит парню голову, все равно он ей не жених. А она, Текла, за ними приглядит. Ведь тот другой, Игорь Киевский, Светораду не больно-то ублажает. Текла даже пригорюнилась при этой мысли, ибо только ей Светорада призналась, как жестоко и грубо вел себя жених.

А Стема продолжал свой рассказ. Поведал, как охотники отправились на ловы, как обернувшаяся утицей дева металась, пока не попала в сети перевеса,[89] и ей тут же свернули бы шею, как другим попавшимся птицам, да только сама богиня Лада сжалилась над девушкой и выпустила ее на волю. Но вот крылышко у нее оказалось поврежденным, и могла она только плавать по воде, но не летать.

А витязь ее любимый тем временем почуял что-то неладное. Сердечко ретивое его волновалось, места себе не находил. Вот и решил развеять тоску-кручину на забаве молодецкой – охоте с оперенным луком и калеными стрелами. Пошел он в лес да набрел на озерцо лесное, а там утица плавает. Он уже и руку вскинул, и стрелу на тетиву наложил, да птица вдруг окликнула его по имени человеческим голосом. А тот, у кого любовь в сердце, мигом узнает голос милой. Вот молодец и опустил лук, к воде подошел, а утица уже к бережку плывет, сама в руки просится. Наш молодец глядит и видит, что подбитое крыло птицы жалко так свисает. Тогда он прижал к себе птицу и стал проводить языком по ее крылу, разглаживая перышки. И как только он коснулся ее лобзаньем, так вмиг и развеялись чары, исчезло оперение, и предстала перед ним страстная девица, да нагая вся, как в день рождения. Ну а молодец все ласкает ее, руку белую к себе прижимает, целуя от локотка до подмышек, потом к груди нежной приник, там где сосок выступал, топорщился, сам в губы просясь…

– Да что ты несешь, бесстыдник! – вскочила со своего места опешившая Текла. – Уд, что ли, помутил твой разум, раз такое при девицах рассказываешь!

От ее крика замершие и смущенные девушки всполошились, захихикали, отворачиваясь и закрываясь рукавами. А Стема, хотя и умолк, но не сводил горящего взора с затуманившихся очей княжны. Даже улыбнулся ей заговорщически, но тут Текла налетела на него, как коршун, чуть не за волосы стала оттаскивать от воспитанницы.

– Вон поди, охальник, вон! И вы все вон! Устроили тут посиделки бесстыжие!

Растерянная Светорада только теперь опомнилась, смущенно засмеялась, но не стала возражать против того, что Стему выгоняют. Глаз на него поднять не могла, но все же услышала, как он крикнул ей от порога, удерживая на расстоянии выпихивающую его за дверь Теклу:

– А ведь ты славно сегодня на пристани себя вела, Светка! Если бы не ты – князь Эгиль уехал бы из Смоленска в кручине. Ты же радость и надежду в него вселила.

Сказано это было серьезно, но Светорада отвернулась, смущаясь оттого, что он уже взял себя в руки, а она все не могла отдышаться. И позже, когда Текла уже отправила теремных девушек и стала расчесывать волосы Светораде на ночь, княжна все еще была тиха и смущена тем, что пережила, когда Стема рассказывал ей о чужой любви, а сам все в очи заглядывал да поигрывал подолом ее рубахи, ласково касаясь ног… А потом вдруг расслышала слова разгневанной Теклы о том, что она завтра же донесет на Стему княгине, да потребует, чтобы его убрали с должности рынды. Светорада резко оборвала няньку:

– А ну-ка сядь сюда! – властно указала она на пол у своих ног. Глянула на Теклу, гневно хмуря брови, щеки потемнели от румянца. Только волосы сияли золотом – расчесанные и пушистые, они были так прекрасны, что в комнате от них становилось светлее. – Забыла, кто ты? – гневным свистящим шепотом произнесла княжна. – Забыла свое место? И если я повелю – ты уймешься и будешь молчать! Ясно?

В этот миг Светорада очень походила на отца – та же решимость и непреклонность. А гнев, как у матушки, – тут и вещим волхвам не поздоровится. И старушка Текла сразу притихла. Вот же… вырастила на свою голову… Теперь из-за Стемки и со двора велит прогнать.

– Касаточка моя… да я ведь… о тебе же пекусь.

– Пекись, нянька Текла, за то тебя и кормят. Однако… Знай, сверчок, свой шесток. А теперь покинь меня. Иди!

Светорада перевела дыхание. Услышала, как старушка шмыгала носом, понуро идя к двери, и даже устыдилась. И зачем на верную няньку так осерчала… Хотя Текла и впрямь могла разлучить ее со Стемой, а Светораде… Она понимала, что все это блажь, однако рядом с ним она ощущала жизнь так ярко, как никогда и ни с кем; это новое чувство и пугало ее, и радовало. И княжна еще долго ворочалась с боку на бок, глядя на вливавшиеся в открытое окно потоки лунного света. Стема… И злой ведь какой бывает, но с ним ей так… сладко. О нем думать куда приятнее, чем о скором браке с Игорем.

Светорада понимала, что положение княжны обязывает ее подчиниться необходимости и стать княгиней, она готова была смириться с предстоящим замужеством, однако в глубине души жила тайная надежда на то, что судьба ее сложится как-то по-другому. Ибо, думая о предстоящем браке, она ощущала себя словно на краю пропасти. Впереди была неизвестность – страшная, непривлекательная, пугающая. Любая другая девица ощущала бы воодушевление перед свадьбой, а она… Ей и так хорошо жилось под родительским кровом, в изобилии и покое отцовской усадьбы, где все ее любили, и каждый новый день приносил столько радости. Светорада опять подумала о Стемке. От этого стало и сладко, и больно. Все эти дни он будет подле нее, а значит, у них будут постоянные поводы для встреч, и мысль об этом делала княжну особенно счастливой. Она все вспоминала, как он поглядел на нее, когда говорил о лобзаниях… Как ей хотелось ощутить это с ним… всегда хотелось… С детства…

– Стемка мой, – прошептала княжна и заснула со счастливой улыбкой.

Но на следующий день она держалась со своим рындой Сдержанно. Смотрела только на Игоря, своего жениха. Он не люб ей, это так, но им жить вместе и поэтому все же надо постараться наладить с ним отношения. В ней с детства была воспитана привычка подчиняться неизбежному, а долго сердиться она не умела.

Через пару дней, когда Игорь вернулся после удачной охоты довольный и веселый, Светорада попыталась помириться с ним. Подошла, взяла под руку, увела на галерею, где в тени под навесом было не так жарко.

– Поговори со мной, суженый мой.

– О чем?

– Ну, об удачной охоте, о том, как лов прошел, да вообще о чем пожелаешь. Ведь скоро мы поженимся и тогда у нас каждая мысль станет общей. Так ведь супруги живут.

Игорь усмехнулся:

– Н-да, каждая мысль станет общей… Храни меня от того боги! Да ежели я стану думать, как ты, то люди скажут, что подобный дурак еще ни разу не сидел на Киевском престоле.

– Но ведь я буду твоей княгиней! Со мной обязаны будут считаться.

Игорь скривился так, словно откусил кислое яблоко.

– Ну и возмечтала! Зачерпнула луну из лужи – как у нас говорят о тех, кто мечтает о несбыточном. Или ты решила, что и мне станешь волю свою навязывать? Я тебе уже говорил, Светорада, что твое место будет самое последнее, – то, на которое укажу. И запомни это!

Она резко выдернула руку. Тряхнула волосами:

– И ты запомни, князь, что я не овца, чтобы стоять в темном хлеву, где поставят!

Повернулась и пошла прочь. Ну что он за человек такой! Отчего так невзлюбил ее? Она ведь видела, как он уважителен с ее матерью, как приветлив с воеводой Кудияром, как шутит со Стемкой. А с ней… Она должна считать брак с Игорем счастьем? Знать бы, как от такого счастья избавиться!

Княжна отошла за угол, даже рванула ворот у горла, будто ей не хватало воздуха. Душно было. И жарко… Не продохнуть. Во дворе было тихо, все спрятались от зноя, только сухо трещали сверчки. Даже собаки перестали лаять, залезли в конуры.

Игорь не особенно задумывался о том, что обидел княжну. Прошелся в терем, стал у окошка, попивая холодный квас. В какой-то момент заметил княгиню Гордоксеву на забороле детинца. Она неподвижно стояла под палящим солнцем, устремив взгляд на реку. Вестей ждет. Какие вести, если на ладьях по Днепру до Киева больше восьми дней ходу? Струги еще не дошли, отчего же она надеется, что ей так скоро пришлют вестового? Хотя Игорь тоже ждал вестей. Эх, как там все сладится? Игорь стал представлять себе, как Олег и Эгиль с грозной силой появятся у стен Киева, как насядут на степняков угров да пригрозят им разгромом, ежели те не отступят. Может, дело дойдет до схватки горячей… Многие потом будут похваляться, как они бились. Варяги-то обязательно: смысл всей их жизни в том, чтобы искать себе удачу и славу в бою. И им будут петь хвалебные песни на… на его свадебном пиру. А что о нем споют? Что у бабьего подола отсиживался да учился блюсти государственные интересы? И ради этих интересов от славы отказался? Да что от славы, даже от милой ему Ольги отказался ради пустышки Светорады. Игорь уже забыл, что сам прогнал от себя Ольгу, когда Олег Вещий был готов принять их брачные обеты над текучей водой… Чтобы не томиться горькими думами, Игорь, кликнув своих людей из ближайшего окружения, отправился купаться к Днепру. В такую жару – это самое милое дело. Жара и вправду стояла невыносимая. Лето только набирало силу, а земля, еще с травня взявшаяся сухой коркой, уже стала трескаться, сворачивалась жесткой шелухой, рассыпалась серой пылью, похожей на пепел. Покрытые дерном крыши изб казались выжженными солнцем, ветви на деревьях вяло поникли, и, если раньше прохладные ночи посылали к рассвету росу, то сейчас и ночью нечем было дышать. Люди с опаской говорили о засухе, о неурожае. Было отчего волноваться. Посевы желтели и никли, на пашнях там и тут появлялись серовато-черные проплешины, которые даже при незначительном ветерке начинали пылить серыми клубами, и это были не предвещавшие ничего доброго дымки. Люди молили богов о дожде, вглядывались в небо, по которому плыли уносимые невесть куда облака, а земля стояла без дождя. Становилось ясно: если ближайшие дни продержится такое пекло – земля «загорится». Даже травы на заливных лугах, не успев подняться, засыхали и жухли, и было понятно, что ежели не накосить их уже сейчас, то скот может остаться на зиму без корма.

Однако когда подошел Ярилин день, люди прогнали мрачные мысли и пошли к капищам, неся подношения: цветы, зелень, крашенные в желтый и красный цвета яйца, пиво в бочонках, крынки с медовухой. Волхвы зарезали ягненка и, принеся в жертву, окропили собравшихся его жертвенной кровью. После положенного обряда люди пошли в леса, набрали зеленых веток, девушки сплели гирлянды из цветов и весь день старательно украшали жилища. А ближе к вечеру многие отправились на лодках за реку, где в лесу, на широкой длинной поляне, полагалось устроить пир-гуляние в честь светлого Ярилы.

Переправлялись через Днепр целыми семьями, с чадами своими и домочадцами, чтобы Ярила знал, как плодятся люди от его силы, как разрастаются их семьи Все были принаряжены, так как Ярила, дающий силу и радость жизни, любил тех, кто не зря проживает свой век, кто добивается чего-то и кому есть чем похвалиться. Нищие да убогие на гуляние не являлись, как не добившиеся милости жизнелюба Ярилы, зато те, кто сумел подняться, радовались и гуляли. Над обширным заречным лугом звучали музыка и смех, люди веселились, ведя круг у выставленного посреди луга сплетенного из соломы Ярилы, в венке, с разрисованной улыбающейся рожей. А еще народ веселился, поглядывая на приделанный чучелу немалый детородный стержень. Как же Ярила без него! На то он и божество плодородия. Пусть пока покрасуется, все равно скоро уступит место божеству летнего плодородия Купале. Да и после гуляния положено хоронить чучело божества, чтобы его плодородная сила ушла в землю, оплодотворила ее.

Еще на Ярилины гуляния полагалось пышно пировать, поэтому люди прямо на траве расстилали длинные скатерти, раскладывали на них яства. На Ярилу надо было есть много крашенных к празднику яиц, молочных сыров и творога, выставлять пироги, украшенные вылепленными из теста венками, есть дичь, сало и густые масленые каши. Люди пировали так, что и про жару забыли. Пили много хмельного пива, то и дело слышались хлопки открываемых бочонков, пирующие поднимали полные чаши и рога, не забыв плеснуть немного хмельной жидкости на землю – в дар божеству. Еще в этот день многие приглядывали себе пару, а те, кто уже жили семьями, должны были быть особенно ласковыми со своими избранниками, ибо считалось, что зачатые в этот день дети получали благословение бога, были красивы, здоровы и удачливы. Поговаривали, что и саму Смоленскую княжну Светораду родители зачали на праздник Ярилы, а уж она почиталась кривичами как воплощение счастья, радости и удачи. Поэтому, когда Светорада вместе с женихом появилась на празднике, ее встретили приветствиями и здравницами.

Княжна в этот вечер была особенно хороша и нарядна: в длинном струящемся дивном платье из золотого переливающегося атласа, вокруг ворота – густо сплетенное из жемчуга оплечье, подобными же узорами вышит подол ферязи. На запястьях княжны переливались браслеты заморской работы, распущенные пышные волосы были украшены золотым обручем с падающими на лоб красивыми каплевидными подвесками. И вся она была такой золотистой и мерцающей, нарядной и прекрасной – глаз не отвести. Даже Игорь поглядывал на нее сегодня по-особому: а ведь эта пустышка и впрямь хороша! А может, необычайная роскошь ее наряда вдруг напомнила князю, что не просто девицу-красу просватали за него, а самую богатую невесту на Днепре? Они действительно были красивой парой: вся мерцающая золотом княжна и Игорь – в темной шелковой рубахе, подпоясанной вышитым кушаком, в высоких посеребренных сапожках и с аккуратно собранными сзади темными волосами с седой прядью ото лба.

В любом случае, настроение у жениха Светорады сегодня было довольно приподнятое, ему льстило то, с каким воодушевлением встретил их народ. Правда, вскоре его настроение немного испортилось, когда среди празднующих он неожиданно увидел прибывшего с волоков Гуннара.

– Чего этот-то явился? – спросил он невесту, но та только пожала плечами.

– У него и спрашивай. Я с ним еще на пристани распрощалась. И если тебе будет угодно, не подойду к нему больше.

Вот так, такой покорной она и должна быть. Довольный ее покладистостью, Игорь даже ответил на поклон Гуннара, пригласив подойти.

– Садись подле нас, родич. Ведь я могу тебя так называть? – Он метнул быстрый взгляд в сторону Светорады. Но та, поклонившись как положено гостю, сидела тихая, с опущенными ресницами, машинально теребя жемчужины на ниспадающем до груди оплечье. – Каким ветром занесло тебя к нам, Гуннар? – продолжил князь. – Мы слышали, что ты весь в трудах на волоках. И еще нам донесли, что прибывшие за тобой варяги куда-то пропали. Никак утомились ждать? Что ж ты теперь в одиночку до своей Норейг добираться станешь? Али ожидаешь, что тебя за службу Эгиль еще больше наградит, а то и позволит на нашем свадебном пиру побывать? Я и сам могу позвать тебя, чтобы поглядел, как я брачную чашу с твоей бывшей невестой буду распивать. Что, прокричишь нам здравницу, Гуннар Хмурый?

Светорада умоляюще поглядела на жениха. Зачем он унижает Гуннара? И она тихонько положила ладонь на руку Игоря, словно моля о сдержанности.

Гуннар ничего не ответил. Присел рядом, молча принял переданный кем-то рог, долго пил, не забыв по местному обычаю немного плеснуть на землю. Игорь больше не донимал его вопросами, зато со Светорадой сегодня был неожиданно внимателен и приветлив – как и полагалось в праздник, особенно в Ярилин день. Игорь был доволен, что в последние дни Светорада вела себя тихо, не приставала к нему с лаской и не строила никому другому глазки. Правда, его немного удивило, что она полюбила стрелять из лука и подолгу проводит время на стрельбище перед мишенями вместе со Стемой. Ну да в том особого греха нет. Хотя Стемка и слыл бабьим угодником, но к Светораде его сам Олег Вещий приставил, а ему Игорь мог доверять. К тому же Стеме сейчас не до княжны. В дружинной избе сказывали, что у парня новая лада в Смоленске объявилась и он ускользает к ней почти каждую ночку. Тоже мне рында-охранитель! Его только то и спасает, что Светорада разохотилась метать стрелы. Да и веселит он ее. Вон и нынче, пристроился рядом с княжной, что-то забавное, видимо, ей рассказывает – та заходится от смеха. И такая она пригожая, когда вот так смеется… А главное, отметил Игорь, на Гуннара и не глядит.

Стемка вскоре оставил княжну, поспешил к пляшущим, какую-то девку в круг увлек. Перед огромным чучелом Ярилы шли разудалые пляски. Светорада, глядя на них, даже на месте подпрыгивала от нетерпения и желания тоже поплясать, однако Игорь повел невесту в другую сторону, туда, где перетягивали канат, а народ смотрел на противоборство, подбадривая молодцов криками. Игорь не вытерпел и присоединился к одной из команд, несказанно удивив этим княжну, впервые увидевшую своего нареченного оживленным и веселым. А потом они отправились смотреть петушиные бои, и Светорада даже побилась об заклад с одним разгоряченным боярином. Игорь не перечил и лишь посмеялся, когда заклад его невесты был бит.

– Не уверена – не высовывайся, – сказал нравоучительно.

Светорада только плечиком повела:

– На Ярилу не возбраняется чудить. Главное – веселиться от души!

Они продолжали гулять среди празднующего люда, пока князь все же не смилостивился и не пошел с невестой туда, где вовсю плясали.

Там, под звуки гудков и сопилок, под мелодичный гусельный перезвон и звонкие удары бубна танцевали парни и девушки. Вели хоровод то в одну сторону, то в другую, а потом вдруг разделялись на пары, пританцовывали друг перед другом, девицы кружились, вскинув руки, подбоченясь, только распущенные волосы или косы отлетали, а парни выделывали коленца, вертелись волчком, высоко подпрыгивали или шли вприсядку. В танец втягивались не только молодые, но и люди постарше – вспомнив молодость, они выходили парами к соломенному Яриле. Пожилые женщины – нарядные, в вышитых шалях или в блестевших бисерными узорами накрахмаленных киках, желая тряхнуть стариной, выплывали кто утицей, а кто лебедушкой, вспоминали приплясы своей молодости. Тут было множество детей, они носились среди пляшущих, тоже начинали выплясывать под смех окружающих, норовили с разбега налететь на хоровод, разорвать цепочку. Их пробовали гнать, да только куда там! В этот праздник с малышами вообще никакого удержу не было.

Светорада смеялась, глядя на всеобщее веселье, тоже стала поводить плечами, хлопать в ладоши. Оглянулась на Игоря, но позвать в танец не решилась: снисходительная улыбка, с какой ее жених наблюдал за танцующими, говорила о том, что вряд ли он одобрил бы эту затею. Но тут как из-под земли появился Стема, склонился в поклоне перед князем и Светорадой.

– Позволишь ли, княже, чтобы и твоя невеста буйного Ярилу танцем повеселила?

Светорада глянула на жениха, подумав: до чего же славно Стема придумал, упомянув о Яриле, теперь Игорь не станет удерживать ее возле себя, вынужден будет уступить. Он и впрямь кивнул согласно, а потом только смотрел, как Стема, обхватив Светораду одной рукой за талию, а другой ловя ее кисть, вывел Смоленскую княжну в круг танцующих и они поплыли, закружились среди остальных пар, расходясь и сходясь вновь, пока мимо не понесся хоровод пляшущих и княжна со Стемой влились в него, побежали в веселой цепочке вдоль поляны, а потом вернулись назад к кострам и разрисованному Яриле. Игорь вдруг подумал с какой-то досадой, что глаз не может отвести от своей веселой невесты, разрумянившейся, нарядной, сверкающей… соблазнительной.

Он сам удивился тому, как она сегодня была ему мила. И когда музыка на время смолкла, он жестом подозвал невесту.

– Будет с тебя, будет! Остынь. Идем лучше пива со мной попьешь.

У расстеленного на траве ковра, там, где сидели за угощением самые знатные бояре с женами и домочадцами, Игорь негаданно увидел Ольгу. Она полулежала на ковре, на голове у нее был венок из веток ивы, затенявший лицо, а сама она была увлечена беседой с Гуннаром. При этом Ольга как будто и не заметила подошедшего Игоря – настолько была поглощена разговором. Даже когда они с княжной сели недалеко, Ольга лишь мельком бросила на них взгляд, причем глядела больше на Светораду, чем на Игоря. И опять о чем-то зашепталась с Гуннаром, близко склонившись к нему.

Игорь старался не думать о ней, но не смог. Когда он отправлялся на праздник, Ольга, как обычно, проводила время с Асмундом. Игорь уже привык к тому, что она все время находится при выздоравливавшем княжиче, и постепенно перестал ревновать, поверив уверениям Ольги, что Асмунда она только жалеет. Зато теперь он вдруг почувствовал Досаду, оттого что его полюбовница так льнет к Гуннару.

Настроение Игоря стало портиться. А тут еще Светорада лукаво заметила ему, мол, погляди, как Ольге хорошо с воспитанником князя Эгиля. Игорь даже пивом поперхнулся, посмотрел на нее так сурово, что княжна поспешила отвернуться и больше не шутила. Откидывая со лба влажные после пляски волосы, она слушала, о чем рассказывает один из смоленских бояр, – важного вида мужчина с холеной седой бородой и в богатом кованом очелье.

– Ярила – он, как сказывают, младший брат самого Перуна. Вот ему многое и позволяется: и людям голову кружить, и вражду раздувать, и страстью поражать, и сводить с кем надо и с кем не надо. Для молодых и незрелых душ он особенно опасен, заражает их своим ярым напором да удалью. А обликом Ярила, говорят, похож на молодца в самом соку. Ездит он верхом на легконогом скакуне, без седла и поводьев, одет в пламенеющую рубаху, и сам рыжий, будто солнышко на закате, а на голове у него – венок из полевых трав. В одной руке у Ярилы пучок колосьев – как знак жизни, хорошего урожая и благополучия, за что его люди и любят. В другой его руке – мертвая голова как напоминание о том, что всех нас ждет смерть, а потому прожить свой век на земле каждому нужно ярко, пламенно и страстно. И Ярила сам вселяет в людей эту страсть и веселится, наблюдая, к чему все приведет. Так ведь и говорится: мутит разум Ярила, зажигает сердца, а уж когда от пламени этого остыть нужно, о том только с годами понимаешь. Кто-то все растратил да прогулял и стал Я риле неинтересен и нелюб, а кто-то сумел как надо использовать данные ему божеством силу и умение гореть.

Старый боярин рассказывал складно, многие заслушались им. Игорь тоже задумался, покусывал губу, размышляя о своем. Когда же после речи боярина все вскинули рога с пивом, выпивая за Ярилу, он заметил, что ни Ольги, ни Гуннара рядом с ними нет. Игорь стал озираться, ища взглядом Ольгу.

В этакой толпе не сразу разглядишь, кто где. А тут народ еще потянулся к чучелу Ярилы, послышались крики, чтобы красавица Олеся, жена Некраса, потешила гуляющих своим пением. Что она первая певунья в городе, все знали, однако ревнивый Некрас редко когда отпускал жену на общие посиделки. Но в этот раз она все же прибыла, правда, в окружении родни мужа, которые сели вокруг тесным кольцом, не спуская с Олеси глаз. Но, видимо, и их разобрал хмель и захватило общее веселье, если позволили Олесе петь. И вот она вышла вперед, стала перед соломенным божеством, а люди начали подтягиваться, усаживаясь кружком, утихомиривали детей, чтобы те не шумели и дали послушать.

Светорада тоже пошла туда, Игорь двинулся следом, все еще выискивая среди собравшихся Ольгу. Но тут рядом оказался Стема, еще разгоряченный после пляски. Позвав за собой, он постелил им пушистую овчину в первом ряду слушателей, поклонился, приглашая сесть.

– Ты, как погляжу, везде успеваешь, – мило улыбнулась ему Светорада, – может, еще сбегаешь и попить мне принесешь?

Обратилась вроде бы приветливо, однако Стемка лишь отмахнулся. Да так небрежно, что даже Игорь удивился – до чего же его дружинник неуважительно к невесте своего князя относится. А она – ничего, смолчала.

– Вижу, Стемид тебе должного почтения не оказывает? – Игорь вдруг захотел быть предупредительным с невестой. – Так только скажи – вмиг ушлю его.

Стема, похоже, расслышал слова своего князя, бросил косой взгляд, усаживаясь в стороне, однако Светорада будто и не придала значения сказанному. Сидела, обхватив колени, такая нарядная, сверкающая золотом, голова высоко вскинута. Даже в ее небрежной позе было столько изящества и горделивой грации, что Игорь опять подумал: До чего же она хороша! И вовсе не строптива, на Стему совсем не обиделась. Полюбить такую… Но на ум опять пришла Ольга, и Игорь стал искать ее в толпе собравшихся, высматривать знакомое лицо. Но среди освещенных пламенем костров лиц Ольги не было…

И тут Олеся запела – громко, сильно, ее яркий голос летел высоко, будто жар-птица крылья раскинула:

И за морями, и за океанами,

И в подземном царстве, и под небесами

Нет никого, кто был бы мил белой лебедушке,

Лебедушке белой, потерявшей своего милого,

Милого, сердечного, что покинул ее,

Оставил ладу черным воронам на отраду,

На отраду, на растерзание.

Песня была протяжная и печальная, голос Олеси звучал, перекрывая все голоса, заставляя стихнуть веселый гомон. Она стояла, освещенная светом костров, статная и высокая, в двурогой, унизанной жемчугом кике, с гирляндами подвесок вдоль щек, теребила пальцами светлую косу, и глаза ее были устремлены на кого-то одного, будто и пела она только для него. Как показалось Игорю, смотрела Олеся то ли на Светораду… то ли на Стему, усевшегося в шаге от княжны. Игорь даже усмехнулся: вот Стемка пострел, успел-таки заморочить голову купчихе смоленской! Наверное, именно к ней убегает Стрелок из дружинной избы и пропадает до рассвета. А ведь певунья и впрямь пригожа! Игорь нашел, что в Смоленске немало красавиц, на которых любо поглядеть. Но все равно нет никого краше его невесты. Да что же это с ним сегодня – будто только разглядел, на ком женится. Игорь даже обнял Светораду, притянул к себе, неожиданно ощутив, как напряглась княжна, стала тихо высвобождаться из его рук. Игорю было интересно, видит ли Ольга, что ему и дела нет до ее шашней с Гуннаром, когда рядом такая красавица писаная сидит.

А Олеся все пела. О том, как к лебедушке прилетел ее лебедь белый, как бьется он с воронами за свою милую, как слабеют его силы, одолевают черные вороны. И тогда воскликнула лебедушка, чтобы летел он в поднебесье синее, оставил ее, ибо нет для нее другой радости, кроме как знать, что ее милый выжил.

Когда песня смолкла, на поляне наступила тишина, многие сидели пригорюнившись, некоторые бабы и вовсе носами шмыгали, вытирали глаза головными покрывалами. И тут Светорада подала голос:

– Не ладно это, Олеся, что ты такую жалостливую песню в светлый праздник поешь. Тоску развела, будто мы дни Морены злой[90] отмечаем, а не Ярилин праздник.

Да, княжна Светорада за словом в карман не полезет и не станет ждать, пока другие, более мудрые и достойные, голос подадут. Вот и вышло, что она тут всем заправляет: по ее знаку скоморох Вострец, только что подыгрывавший Олесе на свирели, заиграл веселую мелодию, народ стал прихлопывать в ладоши, а Олеся, в белой нарядной рубахе с пышными рукавами, подбоченясь и поводя плечиком, запела о солнце и его лучах, отогревающих все вокруг, побуждающих людей к радости, пляске и веселью.

Вокруг тоже начали улыбаться и прихлопывать, скоморохи били деревянными ложками в такт мелодии. Стемка же оглянулся через плечо на княжну, посмотрел как-то неприветливо. Да и она, похоже, была не в духе, даже пнула его в бок ножкой в расшитой калиге:

– Что пялишься? Говорила же, принеси мне попить! Ишь, как ведет себя с дружинником, будто он холоп какой!

Если раньше Стема и состоял при дворе князя Эгиля, то теперь он больше при Игоре и тому следовало бы заступиться за Стему. Однако Игоря сейчас беспокоило другое: он выпил довольно много пива, вот и не сиделось на месте, надо было отлучиться. Он встал, выбрался из толпы, пошел к лесу. Надо же, от какой малости иногда может зависеть настроение! Князь даже вздохнул с облегчением, пока стоял за большим дубом, справляя нужду. Но, видимо, не он один в зарослях бродит…

Игорь вдруг резко остановился, различив голос Ольги, произносивший по-скандинавски:

– Лучшего момента не будет. На праздник середины лета, именуемый у нас Купалой, у многих будет лишь одно желание – веселиться да любиться. Вот этим мы и воспользуемся. И это также верно, как то, если бы сама Ловн за нас похлопотала, а Вар дала свое благословение.

Игорь замер, будто и дышать перестал. В груди сдавило, кровь в голове так зашумела, что он не разобрал ответа Гуннара. Но и без того все понял: эти двое решили сойтись на празднике Купалы и почти уверены в успехе. Как сказала Ольга, за них похлопотала сама Ловн – благосклонная к людям богиня, помогающая там, где нет никакой надежды… А Вар… Вар помогает влюбленным сойтись, давая им свое покровительство. И вот Ольга… его Ольга… которая столько раз клялась ему в любви, которая носит его ребенка…. Хитрая сука! Да и Гуннар отправил своих людей и вернулся в Смоленск не иначе как по ее зову.

Игорь еще долго стоял в тишине. Со стороны долетали звуки – то слышался голос Олеси, то народ что-то подпевал ей хором. Все веселились, а вот Игорь не знал, как ему теперь изображать радость, как слиться с вольно ликующей толпой. Он уже понял, что любовники – а то, что Ольга и Гуннар были любовниками и она наставляла Игорю рога с этим хмурым варягом, Игорь не сомневался – успели присоединиться к пирующим. И когда Игорь выйдет к ним, Ольга будет как ни в чем не бывало глядеть на него своими светлыми лучистыми глазами, лживыми, как улыбка Локи[91]… Будет улыбаться своим пухлым ртом, еще горячим после поцелуев Гуннара… Ибо чем они еще занимались в этот праздник любовного томления, если не целовались?

И еще одно уразумел Игорь: он не отдаст Ольгу Гуннару. Да, он не имеет на нее прав, но он пошлет гонца к Олегу Вещему, он отправит ее в Вышгород, а Гуннару велит убираться восвояси. И ему плевать, что тот воспитанник Эгиля и гость в Смоленске. Он прикажет как князь Руси, а если тот заупрямится… Игорю страшно было и подумать, что он сделает с варягом. Кровавого орла,[92] не меньше!

Князь, пошатываясь, вышел из лесу, мрачно поглядел на веселящуюся толпу, на вновь пустившихся в пляс людей, на скачущих скоморохов. Увидел и Светораду, задорно пританцовывающую, обходя пустившегося вприсядку Стему. Народ вокруг радостно хлопал в такт мелодии. И тут Игорь увидел, как сквозь толпу к ним пробралась Ольга, тоже хлопая в ладоши, потом, когда Стема оказался рядом, вроде поманила его. Парень заметил и тут же прекратил выплясывать, вышел из круга и послушно двинулся за ней. Ольга со Стемкой всегда были приятелями, вот он и оставил княжну по первому зову бывшей дружинной подруги. Светорада застыла, растерянно озираясь, но тут кто-то пошел на нее, приплясывая и тоже побуждая к танцу. Светорада, не прекращая плясать, все оглядывалась, словно недоумевая, куда это Стемка делся. И еще Игорь увидел Гуннара, к которому подошли Ольга со Стемой, о чем-то поговорили и втроем стали удаляться туда, где уже не было света костров. «Стема-то им на что?» – недоумевал Игорь.

Но тут рядом с ним появился хмельной Бермята, стал протягивать рог с пивом.

– За Ярилу, князь, за того, кто веселит и силы нам посылает.

Игорь мрачно поглядел на него. Этот смоленский гридень постоянно крутился возле него, заискивал и старался услужить. Вот и нынче, приметив стоявшего в сторонке князя, поспешил к нему, желая услужить. Но Игорю было не до него. И вообще… Зол был страшно. Вот и выбил рог с пивом из протянутой руки. И прошел мимо. А Бермята стоял, глядя перед собой, будто не соображая, куда подевался рог из его руки, потряс лохматой головой, стал озираться. На глаза ему попался кузнец Даг, тянувший куда-то хихикающую и упирающуюся Потвору.

– Шалишь, паря! – взревел Бермята и с силой двинул кузнецу в зубы.

Потвора только взвизгнула, но Даг мог за себя постоять – мигом подскочил, врезал Бермяте так, что тот повалился на землю, сбив с ног о чем-то переговаривавшихся кметей, получил от них в ухо, тут же вскочил на ноги, вновь кинулся на Дага. И завертелось… Удары, крики, ругань, треск рвущейся одежды, визг…

– Драка! – пронеслось по лугу. – Ярила драку подал!

Музыка еще не смолкла, а народ уже кинулся к дерущимся: кто-то тоже ринулся в бой, кто-то, наоборот, пытался растащить их, а кто-то просто наблюдал, подбадривая одну или другую сторону. Ну какой же Ярилин день без расквашенных носов и выбитых зубов!

Игорю было не до общей потасовки, он хотел уже уйти, но тут как на грех к нему подскочила Светорада, вцепилась в рукав.

– Прекрати это! Вели людям остановиться, пока за оружие не схватились. Ну же, делай, что велю!

Игорь глянул на нее, его темная бровь поползла вверх.

– Велишь? Мне?

На лице княжны появилась гримаска досады. Однако настаивать она не стала, сама кинулась отдавать распоряжения:

– Эй, Вавила, разними дерущихся. Митяй, да помоги же ему! Кудияр, а ты куда смотришь?

Воевода Кудияр поначалу только посмеивался в бороду, однако потом все же решил вмешаться, когда увидел, как кого-то уже пинают ногами. По знаку Кудияра следившие за порядком кмети стали растаскивать дерущихся, иногда пуская в ход обухи секир и древки копий, которыми оглушали самых разошедшихся.

Драку удалось остановить не сразу. Еще слышалась ругань, еще сопели, сердито поглядывая друг на друга соперники, ворчали, что нарядную одежду им порвали, но уже скоморох Вострец ходил с гуслями среди разгоряченной толпы, напевая:

Повеселил душеньку Ярила, ох, повеселил!

А теперь вот по чарочке, по чарочке да по сударушке.

Ох, жги, жги, жги, наяривай,

Веселись от души, пей, гуляй, дерись, пляши!

Люди еще гомонили, кто-то из баб вздумал реветь, но княжна Светорада первая призвала к веселью, вытащила на танец степенного Кудияра, и люди, посмеиваясь, наблюдали, как сначала неловко и неуклюже пошел он вокруг их красавицы княжны, как забил ладонями, стал подскакивать, смущаясь и сбиваясь с ритма.

– Стар я уже для подобных забав, раскрасавица-душа, – приговаривал Кудияр, пока Светорада лихо кружила рядом, Уперев ручки в бока. – Стемку бы моего лучше пригласила. Вот кто плясать у нас мастак.

– Да где же его взять, Стемку-то? Словно леший его сманил из круга плясового – был и не стало.

Игорь не слышал этих слов, зато видел, как Стема с Гуннаром удалились от веселящейся толпы. Ольга же, наоборот, вновь прошла туда, где за обильной трапезой сидели бояре да боярыни. Опустившись на край ковра, она поправляла покосившийся венок, озираясь вокруг. И вдруг заметила, как пристально смотрит на нее Игорь. Так и застыла с занесенными над головой руками, потом чуть улыбнулась маняще, как умела делать лишь она…

Однако сейчас Игорь ощутил только гнев и досаду. Вот змея! Минуту назад сговаривалась с Гуннаром, а теперь сверкает бесстыжими глазищами. И князь не ответил на ее лукавый призыв, направился туда, где шла пляска, стал прихлопывать, наблюдая за танцующими. Пусть Ольга видит, что ему весело и нет до нее никакого дела.

Да и невеста у него – глаз не оторвешь. То хоровод ведет, то кружится, то подолом машет, так что золотая ткань платья вспыхивает при отблеске огней и взлетают кудряшки улица. Совсем запыхалась княжна, глаза озорно поблескивают. На минуту отошла к позвавшей ее няньке Текле, та вытерла ей лицо, протянула чарку с питьем. Княжна что-то сказала ей, а потом стала расстегивать пуговки на ферязи.

Игорь вдруг словно и про Ольгу забыл. Глядел, как Светорада медленным движением расстегивает пуговки на груди, как расходятся отвороты тяжелого золотого платья. Было нечто такое в ее движении, что взволновало Игоря. Еще одна пуговка расстегнута, еще… Под верхним платьем сверкнула белизной рубаха, а Светорада уже стягивала с плеч наряд, опускала златотканые рукава. Игоря словно магнитом потянуло к ней.

Княжна резко повернулась, почувствовав его рядом, но продолжала по-прежнему расстегивать этот нескончаемый ряд пуговиц. Он же смотрел не отрываясь.

– Ты что делаешь-то? – сдавленным голосом негромко произнес Игорь, следя за ее руками.

Будь Светорада поопытнее, она поняла бы, что Игорь взволнован и возбужден, но она была неопытна и подумала, что жениху опять что-то не по душе. Потому и тряхнула независимо головой, отбрасывая волосы за спину.

– От ферязи хочу избавиться. В пляс-то так и тянет! А в златотканом платье и жемчугах совсем задохнешься. Жарко! Это все равно, что тебе в кольчуге плясать.

Сказала и сама засмеялась, словно ничего забавнее не могло быть, как вид пляшущего в воинском облачении Игоря. Князь тоже хмыкнул, да только улыбка так и застыла на его губах, когда он увидел, что княжна, даже не расстегнув до конца длинный ряд пуговок, выскользнула из ферязи, переступив через жесткий от нашивок подол платья и появившись из золотой ткани, словно лебединая дева из оперения. Ее длинная белая рубаха, вышитая голубым шитьем и серебром, светилась в вечернем сумраке. И будто чародейство какое случилось – Светорада вмиг преобразилась, став из золотой серебристой. Только волосы волнистые еще мерцали золотом…

Игорь украдкой бросил взгляд туда, где сидела Ольга. Но увидел ее совсем близко. Она стояла, замерев, и смотрела на них с княжной. И хотя все это пустое, и не о том князю Руси полагалось думать, да, видно, и ему Ярила голову вскружил, раз захотелось почудить, пошалить и показать коварной Ольге, что не одна она ему мила.

Пригладив волосы, Игорь вдруг вышел к пляшущим, пританцовывая и выбивая ногами дробь, приблизился к невесте, и все вокруг сразу расступились, давая им место и хлопая в ладоши. Игорь был не большой мастер плясать, но тут будто ноги его сами стали выделывать коленца, руки сами расходиться широко и привольно, и он шел, наступал на Светораду, видя ее удивленное лицо, будто она и представить не могла своего всегда хмурого жениха таким легким и веселым.

Когда танец окончился, князь обнял Светораду, поднял, закружил и уже не выпускал из объятий.

– Пойдем, – молвил он, увлекая ее из освещенного круга, как и положено жениху уводить от чужих глаз невесту.

Она сначала пошла за ним, но потом, когда поняла, что Игорь ведет ее в сторону зарослей, заупрямилась, в какой-то момент даже оглянулась на стоявшего поодаль Кудияра. Воевода тоже смотрел в их сторону, в отличие от большинства, не улыбался, но и вмешиваться пока не спешил.

– А праздник как же? – лепетала княжна, как будто боясь поднять на Игоря глаза.

– И без нас не заскучают.

Игорь заметил, как Ольга, поначалу двинувшаяся следом, замерла, а потом бросилась прочь. Так-то, посадница Вышгородская! Не одной тебе любиться на Ярилу можно. Иди теперь поплачься у своего Гуннара на груди… а то и Стемке Стрелку пожалуйся. Этот любую пожалеет.

Так думал князь, уводя по тропинке свою невесту. Под его обнимающей рукой Светорада была такая маленькая, хрупкая… горячая еще после танцев, влажная… Ему хотелось поднять и закружить ее, а еще пуще прижать к себе, приласкать. Когда они вышли на полянку под серебристый свет луны, когда шум праздника растаял в щебете соловьев и легком шорохе листвы, Игорь усадил княжну на поваленный ствол дерева, сам опустился рядом, стал играть ее волосами, легкими и пушистыми, словно призрачными в ночном свете…

Однако Светорада поймала его руку, отвела.

– Что не так? – спросил князь, ощутив глухое недовольство. – Аль боишься меня? С другими ты не так пуглива.

Но княжна продолжала удерживать его руки.

– Те другие меня никогда не обижали, я и впрямь их не боялась. А ты… Тебя я только раздражала и гневила.

– И такое было, – согласно кивнул князь. – Но ведь я не только гневным быть могу.

И он все же привлек к себе Светораду. Дыхание Игоря стало сбиваться, про Ольгу уже не думалось, когда под тонкой тканью рубахи он ощутил горячее и упругое тело невесты, а рука прикоснулась к ее груди. Сначала тронул только слегка, оглаживая и лаская. Княжна даже опешила в первый момент, повернула к нему лицо, но Игорь уже не смог удержаться, сжал ее грудь, едва не застонав.

– Больно, – тихо отозвалась она, но он уже не мог рассуждать здраво. С силой притянул ее к себе, стал целовать, раздвигая языком губы, пока они не раскрылись послушно и его язык не коснулся ее язычка, проник внутрь. Князь целовал свою невесту со все возрастающей страстностью.

Светорада, еще удивленная и смущенная, теперь и вовсе растерялась. То, что он делал с нею, взволновало ее, она замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. Слегка кружилась голова от волнения, от его близости, его запаха… Поцелуи Игоря не были ей неприятны, но отчего-то она была очень напряжена, хоть и понимала, что он делает с ней то, что и должно делать нареченному с невестой в пору ухаживания. Об этом девки столько ей рассказывали, столько песен о том поется. Но вот только его рука, жадно блуждающая по ее телу, не давала ей расслабиться, она то и дело ловила его кисть. Но потом княжне вдруг показалось, что ей хочется отвечать на его поцелуи, она даже сама обняла его, решив, что готова принять ласку, только… Ей было отчего-то страшно, а когда ладонь Игоря, скользнув от груди к ее животу, стала медленно раздвигать ей ноги, Светораду охватил страх и она отстранилась.

– Ох, князь, пусти. Боязно мне…

Он зажал ей рот страстным поцелуем, склонил так, что она откинулась, почти повисла, не столько обнимая, сколько держась за его плечи. Было неудобно, но его рот терзал ее губы, и она не могла ничего сказать, только продолжала слабо сопротивляться, сдерживая его пылкость. А потом ощутила стыд, когда Игорь задрал подол ее рубашки, а его твердая горячая рука начала гладить ее бедро, стремясь проникнуть туда, куда она отчаянно не желала его пускать.

Как только вырвалась, сама не поняла. Извернулась, ужом выскользнула, отскочив в сторону.

Ох, и прыток ты, княжич… ой, Игорь. Ох, и шустер! Разве ты забыл…

Договорить не успела, как он встал перед ней – высокий, напряженно дышащий.

– Нельзя, нельзя… – упиралась ему в грудь Светорада. – О боги!.. Разве позабыл, что не можем мы… Прости, Игорь, но я должна заботиться о своей чести, она самая главная часть моего приданого!

Игорь даже рассмеялся.

– Главная часть твоего приданого уже уплачена варягам, которые пошли на Киев. А твоя честь… Ха! Ты ведь со мной! Все равно мы к этому придем, княжна. Все равно ты уже моя!

Она и опомниться не успела, как он легко подхватил ее на руки, понес под сень деревьев.

– Пусти, пусти! До нашего брака я должна оставаться невинной! По договору…

Он не давал ей говорить, вновь зажимая рот поцелуем. Быстро прошептал у самых губ:

– На Ярилу ведь всякая глупость возможна… А понесешь от меня… Сама знаешь, какие дети на Ярилу зачинаются… Наши же – князьями Руси станут!

И вновь целовал ее, не давая ответить. Такой сильный, страстный, напряженный. Уложил на траву, не обращая внимание на протесты. Светораду уже пугали и его сила, и его тяжелое дыхание, будто зверь какой-то поймал ее… Только когда она, отбиваясь, довольно сильно ударила его по щеке, Игорь на миг застыл, глядя на нее во мраке сверху вниз. Дышал все так же тяжело, и от этого ей было особенно страшно.

– Чего это ты так упираешься? Или всполошилась, как бы не узнал, что ты с этими… Что уже попробовали тебя…

Это был удар не только по ее чести, но и по чести ее родителей, уверявших, что отдают за Игоря дочь чистой и непорочной. Теперь к страху княжны примешалась злость. И как сильно Игорь ни наваливался на нее, ей все же удалось вырваться – где и силы нашлись. Еле сдерживалась, чтобы не закричать. Ведь она с собственным суженым… Стыд-то какой! И еще была обида. Обида, которая придавала ей сил. Все, что угодно, только бы отпустил… не тронул.

Почти не понимая, что делает, Светорада с силой боднула его лбом, ударив золоченым очельем так, что Игорь отшатнулся, замер, держась рукой за переносицу. Потряс головой.

– Ах ты!..

Его рука взлетела для удара… но неожиданно чья-то другая рука перехватила ее.

– Не гневайся, княже, но на поляне все волнуются, куда их Светлая Радость делась.

Это был голос Стемы, и звучал он так спокойно и буднично, будто парень не удерживал князя от позорного поступка, а просто улаживал какое-то мелкое недоразумение. Или как будто не заметил ничего особенного, просто пришел и– Однако именно этот его будничный голос разрядил обстановку, удивил, потряс, заставил опомниться…

А Стема уже отошел в сторону и стоял, по привычке заложив руки за пояс, даже насвистывал негромко.

Игорь, наконец, опомнился:

– Иди прочь, Стемид. Мне с невестой потолковать надо.

– Отойти – отойду, но уходить не буду. Я ведь рында, Должен рядом с княжной находиться. Жизнь ее охранять… и честь. А то на Ярилу всякое может приключиться, когда страсть разум мутит.

– Что-то раньше ты об этом не думал, когда, как щенок, по Ольгиным поручениям бегал!

– Думал, княже, думал. Однако чего мне было волноваться, ежели княжна с тобой? Поэтому и пошел за вами не сразу. Ведь честь княжны при тебе – как честь вашего сговора. А это – как боги святы!

Игорь вдруг ощутил гнев, оттого что Стема его пристыдил. Да что этот приблудный Кудияров сын себе позволяет!

Но тут Светорада сама кинулась к Стеме, схватила его за руку.

– Не оставляй меня!

– Не оставлю. А тебе, княже, позволь еще сказать: смоленские девушки берегут свою честь, чтобы потом мужья их уважали.

– Тогда тебе нечего опасаться за княжну, – сказал Игорь, еще тяжело дыша. – Честь рода Светорады – теперь и моя честь. И чтобы ни произошло между мной и княжной, оно между нами и останется. А для всех она как была, так и будет непорочной.

Игорь вдруг осекся, поняв, что оправдывается перед Стемкой. А тот, насвистывая, смотрел в сторону, и за этим свистом угадывалась некая насмешка. Игорь вдруг понял, что ненавидит этого наглого парня. Уже уходя, сказал:

– Десятником станешь, только когда мельничный жернов по реке поплывет.

Стема смолчал, но Светорада, державшаяся за него, почувствовала, как он напряжен. Смотрел вслед Игорю, больше не насвистывая. И еще она поняла, что Стеме и впрямь не подняться выше простого стрелка. Даже при поддержке Кудияра.

– Стемушка, – негромко проговорила она. – Игорь… Киев еще не вся Русь. А я отцу скажу и братьям скажу, чтобы они тебя возблагодарили. За то, что от поругания спас…

Парень резко повернулся к ней.

– Никому ты ничего не скажешь, Светка! Неужто не понимаешь, что все это… Все это может навсегда рассорить Смоленск и Киев!

Он повел ее через темный лес назад, туда, откуда слышались шум гулявшей толпы, веселые песни. Но Светорада все же сказала свое слово:

– Обо всем ты, Стема, подумал. И о Смоленске, и о Руси единой… Только вот о том, что меня ждет…

Стема замедлил шаг, посмотрел на нее в потемках.

– Ты доверяешь мне, Света?

Видел ли он ее кивок в темноте или нет, но продолжил:

– Верь мне, что горькая жизнь с Игорем тебе не грозит.

– Тоже мне гадатель-предсказатель нашелся, – фыркнула княжна в своей обычной манере.

И только позже, уже сидя на ковре среди именитых людей Смоленска, наблюдая, как о чем-то переговариваются в сторонке Стема и Кудияр, она вдруг поняла, что Стема последнюю фразу сказал так, словно не мир и лад обещал ей в супружестве с Игорем, а как будто… Поняла ли она правильно, но ей показалось, что Стема предрекал ей совсем иную судьбу, иного суженого. И она прошептала тихонько:

– Я доверяю тебе, Стема…

ГЛАВА 11

Отпраздновав Ярилин день, Смоленск приходил в себя будто после тяжелого похмелья Петухи уже вовсю горланили, небо осветилось, а улицы еще были пусты. Даже у пристаней народ не спешил собираться. А чего, спрашивается? Река как текла, так и течет, обычного торгового оживления на ней нет. Вот потому-то, когда после полудня показался плывущий весельный корабль, стоявшие на вышке дозорные сразу его приметили, затрубили в рог. А потом и узнали его: этот корабль, с красиво вырезанной птицей на носу и ярким зеленым с алым парусом, в Смоленске был известен. Он принадлежал богатому купцу Некрасу, который еще до отхода войск уплыл к Киеву, а теперь возвращался в родной город.

В терем сразу сообщили о появлении судна. Княгиня Гордоксева и Игорь тут же поднялись на заборолы, велев послать гонца к Некрасу, чтобы звал его в детинец Ибо никто не сомневался, что купцу есть что поведать о событиях под Киевом.

Светорада сбежала в гридницу отца, когда там уже собралось немало народу. Стеме даже пришлось раздвигать плечом людей, чтобы посторонились, дали место княжне Ее брат Асмунд уже занял высокое княжеское кресло отца, княгиня Гордоксева, еще кое-как прибранная, в небрежно накинутой на голову шали, сидела, держа сына за руку, а рядом Игорь – глазища так и сверкают из-под седой пряди.

Купец Некрас вошел в гридницу степенно. Это был крупный темнобородый мужчина с горделивой осанкой и надменным, как у боярина, лицом. Будучи одним из самых богатых людей Смоленска, он любил себя показать. Вот и сейчас вошел важно, поглядывая на всех свысока. Одет он был нарядно, даже в эту теплую пору его парчовая шапочка имела соболиную опушку, а поверх белой рубахи был накинут ярко расшитый узорами и завитушками опашень.[93]

Остановившись перед князьями, Некрас с достоинством поклонился, коснувшись рукой земли.

– Здравия желаю вам, государи мои. Не велите судить, велите слово молвить.

Игорь нетерпеливо воскликнул:

– Неси весть! Ты ведь от самого Киева идешь, все видел, все знаешь, так что докладывай!

Однако Некрас не спешил, чувствуя общее внимание. И хоть речь купца была нетороплива, его не перебивали. Слушали глухой хрипловатый голос Некраса, и постепенно словно вздох облегчения пронесся по длинной Золотой Гриднице. Удалось-таки варяжским отрядам и воинству Смоленска незаметно подойти к Киеву, напугать и всполошить собравшихся там угров! Корабли единого воинства появились перед ними внезапно, как видение, но видение это было самым настоящим, и струги с воинами заполнили все водное пространство между днепровскими берегами. Со стороны же Киева сразу вышло войско самого стольного града. Вот угры, оказавшись зажатыми с двух сторон, и всполошились. И хотя их было немало, они не ожидали, что Русь сможет в столь короткий срок собрать такую рать, к тому же половина ее – варяги, о воинском умении которых даже степняки угры были наслышаны. Угры как стояли лагерем, со своими кибитками, женщинами и детьми, так и замерли, не зная, что теперь делать. Их ханы Инсар и Асуп сами вышли к Олегу с Эгилем, стали вести речи о том, что зря правители Руси подняли войско, дескать, они готовы отбыть, как и было договорено раньше. Правда, хитры оказались угры, все вспоминали о том, что им обещали когда-то помочь переправиться через Днепр да оплатить уход. Вот и стали торговаться, требуя откупа. И когда Некрас уплывал, переговоры эти были в самом разгаре. Так что пока не ясно, быть ли сече или князья, показав свою силу, миром уладят дело с угорскими ордами, дав им обещанный откуп.

– Да чего с ними торговаться! – воскликнул Игорь, с силой ударив кулаком по ладони. – Зажать в кольцо да сдавить, как гнилой плод.

– Не все так просто, как тебе кажется, Игорь-князь, – заметил Некрас, поглаживая свою длинную холеную бороду. – Угры на холме окопались, выбить их оттуда – задача не из легких, можно немало людей положить, да и время затянуть. А это сейчас ох как невыгодно. От степных дозоров пришла весть, что к Киеву подтягиваются новые полчища угров-переселенцев. Если они подоспеют до того, как ханы Инсар и Асуп начнут отбывать, то еще неясно, на чьей стороне окажется сила. Шутка ли, целый народ перекочевывает! И если Олег с Эгилем дадут засевшим под Киевом ханам много золота, они не станут мешкать и так вобьют клин между угорскими родами, что разделят и ослабят их. Золото и серебро – главное оружие для решения дела с уграми, а уж только потом воинская сила.

Игорь кусал губы, нервно тер рукой бритый подбородок с красивой ямочкой.

– Неужто Русь будет платить там, где можно настоять на своем удалью да наскоком? Эх! Будь моя воля… – Он резко повернулся к Гордоксеве: – Это все твой муж мудрит! В душе он торгаш, как еврей хазарский, а не витязь, чтящий Перуна. Вот Олег не таков, он прижал бы хвост степнякам желтомордым! Да только договор с Эгилем мешает ему раскинуть крылья и напасть на угров, как сокол нападает на жирного тетерева.

Гордоксева только повела бровью, ответил же Асмунд:

– Неучтиво и грубо ведешь ты себя, Игорь Рюрикович, поминая лихим словом того, под чьим кровом проживаешь. Молчи! – поднял он руку, останавливая кипятившегося Игоря. – Или ты думаешь, что мой отец и Олега Вещего принуждает торги вести, не пуская рать в битву? Сам же слышал, что Некрас сообщил: и людей погубить можно, если наскоком брать, и время потерять, пока новые силы придут. Но учти, будущий князь Руси: ни один воин, ни один ярл или воевода не отказывается от битвы и не боится погибнуть в сражении. Но только глупец жаждет битвы ради битвы. У войны тоже должна быть цель. И лучшим правителем считается тот, при ком не гибнут люди.

Игорь лишь усмехнулся, подумав, что такие мысли могут прийти в голову только Асмунду, который и ходить-то едва начал учиться. Правда, последние слова княжича его несколько воодушевили, ибо тот отметил, что в Смоленске надо держать отряды наготове, на случай если схватка под Киевом все же начнется… Тогда во что бы то ни стало надо будет послать войско на подмогу матери городов русских.

– И уж новое воинство поведу непременно я! – сразу оживился Игорь. – Ничто не удержит меня в Смоленске, Ни Ярилины пиры, ни…

Он не договорил, бросив взгляд в сторону Светорады, которая стояла за креслом матери, сжимая на груди косу.

В это время Некрас шагнул вперед, сказав, что не все еще передал от князей. А слово их было таково: Олег Вещий повелевает Игорю с войском ожидать его в Смоленске, пока к нему не обратятся с призывом.

– Да я в любой миг! Эх, да только где взять столько сил, чтобы навалиться? В Новгород ли послать за подмогой, в Туров ли?

И умолк, вспомнив, что силы Руси еще разрозненны, что не всякий воевода захочет поднимать рать и вести неведомо куда по приказу Киева… или того же Смоленска.

Мысль эта была безрадостной. «Был бы я князем, – думал Игорь, – не держал бы меня Олег при себе… Уж я бы всю Русь в кулак собрал, никто не посмел бы перечить! А так Северная Русь, Днепровская, мерянские края, кои и вовсе так далеко, что не докличешься, не прикажешь…»

Игорь почти не слушал, о чем говорит Гордоксева с Некрасом, справляясь о муже своем да о сыне. Что с ними станется, когда торги идут, как на посаде в день Макоши![94] И он пошел прочь. Его душило бешенство от собственного бессилия. Эх, будь он под Киевом, показал бы уграм, каково это вымогать денег у князей, он пустил бы им кровушку, так что сам Днепр-Славутич покраснел бы от нее от берега до берега!

Гордоксева же приняла к сердцу одно: ее муж жив, он не в сече, а значит, ей нечего опасаться. Вот только нечего ли? Ведь еще неясно, как все сложится Хорошо, что Олег приказал Игорю не вмешиваться. Этот сорвется хоть сейчас с цепи, понесется, наломает дров, устроит кровавую сечу. Его и невеста не удержала бы.

При последней мысли Гордоксева задумалась. Оставив Некраса толковать с Асмундом и боярами, она поднялась к себе, а там, в затемненной опочивальне, с прикрытыми от жары ставнями, она опустилась на колени в красном углу, где на особой подставке перед горящей лампадой стояли деревянные изображения богов-охранителей. Это были небольшие резные фигурки, все узнаваемые: Перун-громовержец с посеребренной головой и золотыми усами, Велес со змеиной чешуей, Макошь в надвинутом на лоб плате и с рогами по бокам, и Лада – самая тонкая и безликая фигурка, только узор цветочный чуть виден. Каждому из богов Гордоксева помолилась отдельно. Перуна просила о силе ратной, Белеса о мудрости и удаче, Макошь о милосердии, а Ладу… Попросила Ладу хранить ее любимого, а потом о том, чтобы заронила нежная богиня любовь в сердца ее дочери и князя Игоря. Ибо хотя княгиня и видела, какой норов у сына Рюрика, но понимала, что и Светорада ничего не делает, чтобы добиться расположения жениха. А ведь если она пожелает… Гордоксеве очень хотелось верить, что и ее дочку не обойдет счастье любви. Только волновалась, что не на того устремлены взгляды княжны.

Размышляя об этом, княгиня спустилась по ступеням на галерею, остановилась, взявшись обеими руками за резные столбцы-подпоры, соединенные наверху красивой аркой. Вздохнула глубоко. Если глянуть, такое здесь все родное, привычное, дорогое. И высокое резное крыльцо, и эта галерея, и широкий двор с аллеей старых елей, за которыми мощно выступают въездные ворота под срубной башней. Все здесь сделано с толком, с упованием на долгую счастливую жизнь, какую она и прожила подле Эгиля, детей растила, вникала в дела управления… Теперь же тревожно ей. И за мужа, и за старшего сына неугомонного, и за младшего: хоть и выздоравливает, да волхвы на него глаз положили, намекая на древние законы, по которым от недорода и мора можно спастись, только пролив на алтарь лучшую кровь, да и за Светораду ей неспокойно – не понимает, что к тому душой тянется, не того привечает.

Со стороны гридницы еще долетал гул голосов, однако люди уже расходились. Боярин Некрас прошествовал, не заметив княгиню, не отвесив поклона. А потом и голос Светорады прозвучал, вернее, ее смех. Оглянувшись, княгиня увидела дочь – разумеется, со Стемкой. Они появились на галерее, веселые и оживленные. Они всегда смеялись, когда были вместе, вечно перешучивались и подзадоривали один другого. Сейчас же шли с луком и стрелами. Стемка нес тулы стрел и свой тугой короткий лук, а Светорада – лук подлиннее да попроще, смоленской выделки. Вот же надумала стать стрелком, допекает Стему, чтобы научил ее. А ведь Эгиль рассказывал Гордоксеве, как брал с собой дочь на охоту и обучал стрельбе из лука. Светорада прикинулась, что не умеет стрелять, лишь для того, чтобы Стема уделял ей больше внимания, чтобы чаще проводить с ним время, не отпуская от себя рынду. И с чего бы это, если вспомнить ту старую историю с сыном Кудияра…

– Светорада! – окликнула мать княжну. – Поди сюда, дело есть.

– Что, родная?

В голосе княжны была досада на то, что оторвали ее от Стемки. Гордоксева жестом велела дочери следовать за ней, и девушка, отдавая лук, что-то шепнула Стеме, за ухо потянула игриво. А ведь вокруг столько людей, столько глаз! И Гордоксева еле удержала готовый вырваться гневный окрик.

Они обогнули выступы и крылечки главной хоромины и направились к той части внутреннего детинца, где уединенно высилась мощная срубная башня кладовой. Около нее всегда стоял дозорный с копьем, охраняя низенькую обитую полосами железа дверь. Княгиня Гордоксева, отыскав в связке ключей у пояса нужный, отперла тяжелый замок и, миновав темные глухие сени, долго возилась с другим замком у такой же толстой, обитой железом двери. Под ее округлый низкий свод вошли пригнувшись, затем поднялись по ступеням и оказались в верхней кладовой. Здесь было полутемно, только в приоткрытое наверху оконце вливался солнечный свет, в котором плясал рой пылинок. Светорада иногда приходила сюда, ей знакомы были и многочисленные окантованные медью лари и ларчики, стоявшие вдоль стен одни на других, и висевшие на колышках под крестовинами балок мешочки, и плотно закрытые и завязанные горшки на одной из полок. Это помещение всегда вызывало у нее тайное любопытство. Тут была бретяница – кладовая, где хранилось все самое ценное, чем владели ее отец с матерью; здесь можно было увидеть дивное хазарское зеркало из полированного серебра, вдохнуть аромат редкостных благовоний, подержать в руке немыслимые драгоценные камни. Однако в этот раз Светорада ощущала только легкое раздражение, оттого что мать привела ее сюда, и по лицу княгини было видно, что Гордоксева не просто так пришла с дочерью в бретяницу. Однако княгиня неожиданно стала приветливой.

– Тебе ведь любопытно будет узнать, что мы с отцом выделим тебе в приданое, не так ли?

– Это как боги святы, – ответила княжна фразой, которую много раз слышала от Стемы. Да и княгиня тоже слышала. Нахмурилась.

– Ты хоть сейчас про Стемида-то не думай. Приданое твое хочу показать. Аль не интересно глянуть? Для любой девицы посмотреть на свое приданое – все равно что жениха приворожить.

– Приворожить? – насмешливо фыркнула Светорада, окидывая взглядом богатства бретяницы. – Да куда он от меня денется, жених-то? Мы повязаны с ним, повязаны именно тем приданым, которым ты меня сейчас завлечь хочешь. Или я не слышала, о чем сегодня в гриднице толковали, чем надо откупиться от угров? Золотом из моего приданого, вот чем. А еще одна часть приданого уже ушла в уплату варягам, которые пошли походом на тех угров. И теперь мы с Игорем связаны тем золотом не менее, чем Морена цепью, выкованной для нее Перуном.[95]

– Ох, как ты заговорила, Светорада-княжна! – развела руками Гордоксева. – Игорь, вишь, у нее в руках, как обручальный перстенечек на пальце, – если сама не стряхнешь, никто не заберет. И разве не глупа ты, что такого жениха не ценишь?

– Такого! Ах, такого! – воскликнула княжна, взмахнув рукой так, что ее коса отлетела назад, а на груди звякнули подвески оберегов. – Да знаешь ли ты, какой он?

И уже открыла было рот, готовая выплеснуть обиду от случившегося вчерашним вечером… но сдержалась. Их союз с Игорем уже не разорвать, так зачем родимой печалиться, зная, что дочку отдают лихому и не уважающему ее человеку? Ее отношения с Игорем… только ее отношения. Лишь ей решать, как укротить недоброго жениха. А иначе получится, что она отступила перед надменным сыном Рюрика. И какая же из нее княгиня, ежели она ябедничать матери будет?

Гордоксева заметила, как дочь умолкла на полуслове, сдержав готовую сорваться фразу. Заметила она и другое: среди цепочек, бус и шнурков с оберегами в вороте рубахи княжны неожиданно ярко сверкнула алым редкая драгоценность. Откуда? И отчего раньше ее не было у дочки? И княгиня, словно не видя, как стушевалась княжна, взяла в руки тонкую плоскую цепочку, стала разглядывать изумительную работу и редкую окраску каплевидного рубина.

– Откуда такая красота? Словно сам Сварог[96] смастерил это диво.

– Этот рубин зовется Каплей Сердечной Крови, – потупившись, ответила Светорада. – И это дар… Прощальный дар.

Она умолкла, однако, ощущая на себе пытливый взгляд матери, окончила:

– Овадия бен Муниш подарил на прощание. Наказал, чтобы я никогда не расставалась с ним, ибо он заговорен на силу и удачу. И еще… Овадия сказал: ты не будешь гневаться на то, что я приняла подношение. Что поймешь все…

– Я и впрямь понимаю. Прощальный дар мужчины, который любил тебя… От этого не просто отказаться. А ведь Овадия действительно любил тебя. И грек Ипатий любил, и Гун нар наш. А вот Игорь… Что-то не ладится у вас, я ведь вижу это. И чем не угодила ему такая красавица, как ты? Может, как раз тем, что дары от других принимаешь да внимание готова уделить любому, а ему только по обязанности улыбаешься.

– Что с того? Мы с ним – единая Днепровская Русь, И оба понимаем это.

– Хорошо, что это понимаешь ты. Порой мне кажется, что то моя дочь разумнее, чем о ней говорят. Однако… Думаю, тебе следует так же разумно вести себя с женихом.

Светорада промолчала, только поджала губы.

Видя, что дочь продолжает упрямиться, княгиня открыла один из сундуков и стала показывать дочери удивительные вещи. Молвила, что пусть они с Эгилем и оплатили поход на Киев, однако не настолько бедны, чтобы отправить дочь на княжение в одной рубашке. И для нее все приготовлено…

Она начала разворачивать перед Светорадой рулоны нежного и мягкого льна, настолько выбеленного, что и в полумраке бретяницы он словно светился, показывать шуршащие шелка, накинула на руку драгоценный переливчатый бархат богатых тонов, пыталась привлечь внимание княжны к богато затканной серебром парче, такого невидимо голубоватого оттенка, что и не поймешь – вода ли это струится или ткань такая. Девушка согласно кивала, внимая словам матери, однако особого воодушевления Гордоксева в ее глазах не видела. Ну а посуда? Какой девушке не интересно узнать, с чем она в дом мужа войдет? А тут были и большие бронзовые блюда с чеканкой, и серебряные кубки с узорами в виде гроздьев заморского винограда, и бокалы из тонкого зеленоватого стекла византийской работы с замысловатыми ножками. Не восхитили княжну и меха: темно-бурые бобры, серые белки, белые горностаи, темно-рыжие норки, золотистые куницы и огненные лисы. Оживилась она только, когда мать открыла перед ней ларчик с драгоценными камнями и жемчугом скатным. Взяла одну идеально круглую жемчужину кремового оттенка, оглядела придирчиво.

– Матушка, а ведь это мое будет или в казну Киева пойдет?

– Ну, это как вы с супругом договоритесь.

– Да? Тогда не стоит ему об этом знать. А скажи, сколько воев в дружину я смогу нанять за такое вот богатство?

Что за странные мысли у юной невесты перед свадьбой? Тем более – у легкомысленной и несущей всем радость княжны?

– С кем воевать-то надумала? – полюбопытствовала княгиня, захлопывая крышку ларчика и отставляя его в сторону. – Да и что это ты придумала: учиться стрелять из лука не хуже Стемида Кудиярова? Ольге Вышгородской желаешь уподобиться?

Княгиня рассчитывала задеть дочь, упомянув об Ольге, да выпытать, что она про деву-воина думает, однако Светорада отреагировала по-своему. Сказанное об Ольге пропустила мимо ушей, а вот упоминание о Стеме ее взволновало. Долго ли еще он будет дожидаться ее на стрельбище? Приручить Стему куда сложнее, чем охотничьего сокола. И Светорада оглянулась нетерпеливо на дверь, будто торопилась куда-то. Ясное дело, куда – догадалась княгиня. Что за власть имеет над княжной сын Кудияра, раз она, простив все, так привязалась к нему?

– А ну-ка, дитя мое, присядем вот тут да поговорим маленько.

Она указала дочери на ларь рядом с собой, видела, что та подчинилась с неохотой, все больше на дверь посматривала да теребила нервно кончик косы.

– Я не пеняла тебе, Рада моя, на то, что ты шутила и заигрывала с женихами. Не стала журить и за то, что от Овадии украдкой приняла богатый подарок. Ты высокого рода, от многого защищена своим положением. Можешь Стемида привораживать, играя с ним, – все равно он не годится тебе в супруги.

– Ах, матушка! Выслушай…

– Нет, сперва ты меня выслушай! Я не спрашиваю тебя о вашей странной дружбе с сыном Кудияра. Теперь он воин у князя Киевского и от его благоразумия зависит, поднимется ли он по службе или всю жизнь проходит в стрелках, живя в дружинной избе.

– Стема станет десятником, только когда мельничный жернов поплывет по реке, – как-то задумчиво проговорила Светорада.

– О чем это ты? Ну да мне ведь все равно. Хотя всякое может случиться, ежели ты гнев Игоря на него обратишь. Для Стемы возвышение много значит, недаром он сын своего отца, а Кудияр всегда хотел достойного положения. Но Кудияр и другим для меня ценен. Тем, что в душе мой образ, как Ладу свою пронес. Я гляжу, ты и Стеме такую же судьбу готовишь. Мстишь ли ему за былое или еще что-то задумала? С тебя ведь станется увлечь Стему хотя бы потому, что он в дружине. И горя первый любостай! Но ты должна знать – только Игорь будет твоим мужем и господином, а Стема… Стема пусть остается при тебе, как Кудияр при мне – воздыхателем сторонним. Знаешь, женщине нужно, чтобы рядом был кто-то, кто ее преданно и беззаветно любит. И мне всегда было приятно, когда я чувствовала на себе взгляд Кудияра. Хотя и не любила его…

«Но Стемку-то я люблю», – подумала княжна и вдруг так испугалась своей мысли, что перестала слышать, о чем говорит княгиня, взволнованно и растерянно размышляя о том, в чем негаданно призналась самой себе. Ей стало страшно. Она – невеста Игоря Киевского, а все помыслы ее, все желания связаны с другим.

– Да слушаешь ли ты меня? – словно издалека донесся до нее голос княгини.

Какое-то время она непонимающе глядела на мать, пока стала различать ее голос, ее слова о том, что мудрая и предупредительная жена всегда может поладить с мужем, добиться его уважения и почета в семье. Конечно, Игорь горяч, как необъезженный конь… но и на норовистого коня можно набросить уздечку, только надо знать, как это сделать. Терпением и лаской, неусыпной заботой должна будет добиваться Светорада внимания и любви князя Игоря.

Это, бесспорно, были мудрые и хорошие речи, добрые советы матери, поучающей свое дитя, как вести себя в браке со столь своевольным и непредсказуемым человеком, как Игорь. И все, что она говорила, было верно: скорая свадьба, новый дом, заботы по хозяйству, дети, сначала маленькие, а потом большие – все это стремительно проносилось в голове у Светорады, когда она слушала речи матери. Да, возможно, в браке она и научится быть счастливой… Только вот она еще не забыла, как Игорь хотел обесчестить ее вчера… как не считался с ней, как, поддавшись страсти, повалил на траву. И не подоспей Стема… Как бы восприняла мать горькое известие о том, что Игорь ни в дырявую куну[97] не ставит их договор, честь ее рода и ее самой?

– Если ты захочешь счастья – борись за него, – говорила между тем Гордоксева. – Жизнь – это битва, а не каждая битва удается с самого начала. В конце концов, побеждает тот, кто не сдается. Однако хочешь ли ты сама любви Игоря? Сама-то добиваешься его чувств? Ведь одно дело взять верх над строптивым князем, и совсем другое – преодолеть себя. Ты ведь избегаешь Игоря, на его упреки отвечаешь упреками, на его невнимание – невниманием. А захоти ты привлечь его… Не Стемку, о ком все твои помыслы, а именно Игоря, – никуда бы он от тебя не делся.

«О Стемке не забыла напомнить», – отметила княжна. И ей вдруг стал невыносим весь этот разговор. Она резко поднялась, взглянув на разложенные перед ней богатства почти с раздражением. И стала просить разрешения уйти. Даже не просить – настаивать. А потом так стремительно юркнула мать, что та только диву далась. Ну не дурочка ли ее дочь, если ее одни утехи волнуют?

Княгиня надежно закрыла все замки, уходя, опустила засовы. Взглянула на стража, который подтянулся при ее появлении, а едва стала отходить, расслабился, опершись на копье. Да и кто осмелится напасть на кладовые в самом Детинце? Потому Гордоксева и не стала пенять ему. Другое было на уме. Пошла туда, где на плацу шли воинские учения. И не то чтобы шли – так, двое полуголых кметей боролись на пыльной жаркой площадке, остальные же наблюдали, сидя в тени дружинной избы и попивая пиво в холодочке. Зато на стрельбище, где уже стояли с луками княжна и Стема, собралась толпа зрителей. Упражнения этих двоих всегда были забавны и любопытны. А сами они… Гордоксева невольно прижала лунницу к груди, задержала дыхание… Ах, до чего же ладно смотрелись они рядом – ее дочь и сын верного Кудияра. Светорада, в легкой белой рубахе, с длинной, струящейся по спине косой, яркой лентой в волосах, и Стема – плечистый, ладный, в простой легкой безрукавке, открывавшей его сильные руки. Сейчас он вновь принял стойку, широко расставив ноги и растягивая лук. Мгновение – и стрела впилась в самый центр мишени, только оперенный наконечник задрожал от натуги. Стрелы же Светорады, хоть и целилась она внимательно, пролетали мимо, ударяя в бревна дружинной постройки за мишенью, а то и вовсе не долетали, падая в пыль.

– Вот учу тебя, учу, – бурчал Стема, собирая под мишенями стрелы княжны и возвращаясь к ней легкой пружинистой походкой, хмуря темные брови. – И как воду решетом черпаю. У тебя руки… будто домовой оттоптал.

Светорада с преувеличенно горестным вздохом стала разглядывать свои ладони, отвела руку, пошевелив тонкими пальчиками.

– Оттоптал, говоришь? А мне кажется – всем бы так оттаптывали. Взгляните только, какие они нежные, маленькие и почти прозрачные, мои пальчики! Загляденье! Видать, добрый домовой попался, раз так услужил. Ну да где тебе понять, Стемушка. Разве что попробуешь, каковы они на ощупь.

И провела ладошкой по его щеке. Но парень резко отдернул голову.

– Если с духами знаешься – от меня подальше держись. Я под покровительством Перуна, а он всякую нечисть вмиг молнией поражает.

– Меня не поразит. Я под защитой самой Лады. Разве по мне не заметно? – И подбоченилась, взглянув игриво из-под ресниц. – Иль не хороша?

Стема усмехнулся, протягивая ей стрелы.

– Хвастунья ты.

– И ты хвастун. Своим умением стрелять из лука похваляешься, а вот обучить никого не можешь.

– Особенно того, по чьим рукам леший потоптался. Ладно уж, любимица Лады, давай в стойку. И учти: за всякий промах – щелчок по лбу.

– А может, поцелуй?

– Еще чего не хватало! Буду ходить тогда обслюнявленный.

– По-моему, лучше это, чем шишку щелчками набивать. Как тогда меня князь любить будет?

– Сама знаешь как. Пылко, забывая обо всем.

Они переглянулись, Светорада первая отвела глаза, стала укладывать стрелы в тул, одну подобрала для выстрела, но возилась особенно долго, словно была растерянна, даже уронила стрелу на землю. Стема тут же поднял, подал. И, как показалось наблюдавшей со стороны Гордоксеве, сказал что-то негромко княжне. Как же она на него глянула! Такой взгляд в ярмарочный день гривны[98] золоченой стоил!

Но тут послышались голоса и показался сам князь Игорь. Шел в сопровождении нескольких бояр, разгоряченный, злой. Темные волосы с седой прядью зачесаны назад, сам в плотно прошитом стегаче и широких на хазарский манер алых шелковых шароварах, шуршащих при каждом шаге, голени крест-накрест обвиты ремнями башмаков. Князь что-то говорил идущим с ним боярам, княгиня даже разобрала последние слова: «Али вам не к кому тут больше обратиться, раз меня в свои дрязги втягиваете?» Он кивнул в сторону крыльца, где как раз показался Асмунд. Теперь княжич все чаще вставал, но ходил еще мало и неуверенно. Сейчас он появился на крыльце, опираясь на плечо поддерживающей его Ольги, начал медленно спускаться по ступенькам.

«И эта тут как тут! – отметила про себя княгиня. – Вьется вокруг моего сына, как шершень возле ягненка. Наверное, мне давно следовало бы поговорить с сыном… или пусть и дальше надежду питает. Вон как расцветает он подле этой названой дочери Олега».

Асмунд то и дело поглядывал на Ольгу. А той как будто нехорошо сделалось, села на ступеньку подле княжича, расстегнула ворот светлой рубахи, словно душно ей стало. Всем душно, а Ольга еще и беременна. Но все равно лезет куда надо и куда не надо. Вот и сейчас пришла поглядеть на воинские забавы на плацу. А на самом деле – на князя своего ненаглядного… жениха чужого!

Княгиня пристроилась у перил на галерейке, за всем наблюдая, все примечая, ко всему приглядываясь. Отметила, как Игорь замер на миг, увидев Светораду со Стемой, нахмурился. Потом, будто почувствовав взгляд Ольги, оглянулся на крыльцо. Лицо его еще больше потемнело, а на бояр так рыкнул, что те попятились.

Гордоксева недовольно покачала головой. Ни князь Эгиль, ни она сама никогда не позволяли себе быть дерзкими с этими людьми, самыми могущественными и уважаемыми людьми города, да и всего племени кривичей, почитай. У этих бояр есть и войско для сбора дружины, и склады с оружием, и ладьи, часть которых они выделили Эгилю. Они многим владеют, и только от них зависит, поддержать или игнорировать правителей. Игорь же, самовлюбленный юнец – тут уж Гордоксева не смогла подавить раздражения, – отгоняет их, словно надоедливых мух. И это будущий правитель Руси, которого мудрый князь Олег видит своим преемником? Н-да, недаром Вещий не спешит отдать молодому сыну Рюрика Киевский стол!

В этот погожий жаркий день с появлением Игоря здесь, подле терема, сразу возникло некое осязаемое напряжение. Бояре молча попятились, Асмунд будто замер, Ольга опустила глаза, словно не желая знать ничего. Даже дерзкий Стема перестал подшучивать над Светорадой, был непривычно строг, как опытный наставник, требующий от ученицы воинского умения. И то ли действительно застращал княжну, то ли она, как и все, чувствовала скованность в присутствии Игоря, да только она тоже нахмурилась. Светорада наложила стрелу на тетиву, потянула широко лук, так что тот даже скрипнул. И неожиданно выстрелила метко, угодив в самый центр круга.

– Вот это да, пресветлые боги! – присвистнул Стемка. – Выходит, и ты можешь, когда хочешь… – Он помедлил и закончил: – Хочешь перед женихом покрасоваться!

И оглянулся через плечо, блеснув озорным взглядом в сторону хмурого князя. Мол, видишь, какова она!

Но Светорада будто и не обрадовалась его похвале. Сказала: всякому может прийти негаданная удача. И уже следующую стрелу пустила привычно мимо цели.

Игорь стоял посреди плаца, глядя в их сторону. Потом вдруг круто повернулся, оглядел пустой под палящим солнцем плац. И напустился на отдыхавших в тени дружинников:

– Что расселись? Зевать да мух отгонять только и привычны? Эх, смоляне… А ведь вас в любой миг могут кликнуть к Киеву. Вы же… Только прохлаждаться и умеете, как крапива под забором.

Воины стали подниматься, переглядываясь, выходили а солнцепек, доставали оружие. Игорь ставил их друг против друга наблюдал, как сражаются, и бранился.

– И это витязи смоленские? Нет, это сонные мухи! Резче наскакивайте, резче! Али солнышко вас разморило? В бою от таких проворных только ошметки кровавые полетят. Да щит-то не опускай! – накинулся он на одного из дружинников. Сам выхватил меч, наскочил так, что от щита воина щепки полетели, и воин вскрикнул, когда меч князя задел ему руку у щитового ремня и на запястье выступила кровь.

Игорь будто и не заметил. Вновь обошел сражавшихся попарно кметей.

– Эх, вас еще как отроков или детских на деревянных палках надо учить биться.

Воины отступали, тяжело дыша, вытирали потные лбы. Но тут вперед вышел Бермята.

– Меня испытай, княже!

Он один в такую жару был в добротном чешуйчатом облачении. Возможно, хотел внимание Игоря привлечь. Гордоксеве уже сказывали, что Бермята так и вьется вокруг молодого князя. На Бермяту это похоже – он все мечтал возвыситься до десятника, а то и свое копье[99] получить.

Князь принял вызов смоленского гридня. Встал в стойку, прикрывшись щитом и выставив меч, и, пока Бермята медленным пружинистым шагом начал заходить сбоку, Игорь налетел первым, рубанул по щиту, подставленному Бермятой.

Княгиня Гордоксева привыкла к подобным зрелищам. В детинце и дня не проходило, чтобы воины не сходились в учебных поединках, отрабатывали удары, метали копья в мишень, стрелы. Однако сейчас ей показалось, что Игорь вступил в настоящую схватку. Но бился он ловко и красиво. Наскочил, ударил, отступил, крутанулся, сшибся щитами – и меч его уже сверху вниз смотрит в лицо Бермяты. Все затаили дыхание, Бермята побледнел, скосив глаза на острие меча перед собой, и смог вздохнуть с облегчением, лишь когда Игорь отвел оружие. Игорь же, словно утратив интерес к поединку, уже отходил. Однако едва Бермята перевел дыхание, он вновь развернулся, прыгнул, оказавшись сбоку от противника, сильно ударил по его подставленному мечу сверху вниз, оттолкнул Бермяту неожиданным пинком ноги в щит, так что гридень потерял равновесие, и опять приставил меч к шее противника. Так повторилось несколько раз. Игорь наскакивал, нападая стремительно и жестко, но, не нанеся удара, замирал, а один раз вообще спиной повернулся к гридню, меч опустил. Но едва взбешенный от обиды и пренебрежения Бермята с ревом бросался следом, Игорь опять начинал бой, и меч в его руке двигался стремительно и ловко, сдерживая натиск Бермяты и умело находя незащищенные места гридня.

Гордоксева поднялась на галерею терема, откуда ей лучше был виден поединок. Краем глаза заметила стоявшего в стороне Кудияра. Он тоже наблюдал за поединком и только головой покачал, когда Игорь, наседая и вынуждая Бермяту отступать, загнал его в угол дружинной избы, а затем так сильно выбил из руки гридня меч, что оружие взвилось в воздух и, описав дугу, упало на сухой, присыпанный песком двор плаца. Сам же победитель привычно остановился, уперев острие меча в напрягшееся горло застывшего Бермяты. Казалось, нажми чуть – и брызнет кровь. Потом отвел меч, сплюнул на песок.

– Подними оружие, вой.

И отошел спокойно, будто и не он сейчас носился по двору на жарком солнцепеке, взбивая ногами пыль и песок.

У Бермяты даже слезы выступили от унижения, оттого что его, опоясанного смоленского витязя, пренебрежительно князь назвал воем.[100] Да и победил так, что это можно было назвать позором. А Игорь все не унимался.

– Еще, – крикнул он и махнул рукой, подзывая очередного дружинника. Вновь принял стойку.

Что ни говори, но воином молодой князь был превосходным. Двигался легко, каждое движение было отточенным, каждый стремительный выпад казался продуманным, умелым. Никто не удивился, когда Игорь и очередного противника легко победил. Но словно и без радости. Отошел, хмурый, нервный, играя мечом.

– И что за витязи мне достались, они и сражаться-то толком не могут. Эх, смоляне, разжирели вы тут от мирной жизни, а ведь каждый из вас должен уметь обращаться с мечом не хуже, чем с ложкой на пирах. Атак… Похоже, вы тут все больше на варягов из Гнездово полагались. А теперь, когда их повели к Киеву… Ну, ничего, я вас скоренько обучу уму-разуму да воинской смекалке. А ну, ты, ты и ты!

И он указал рукой с мечом на троих кметей, кивком велел встать напротив него. Сам же принял у оруженосца еще один меч, стал крутить обоими так быстро, будто две светящиеся дуги были у него в руках, – лезвий не разглядеть. Оказывается, князь Киевский мог одинаково хорошо сражаться обеими руками – не всякий владеет этим искусством. Что уж тут говорить, Игорь прежде всего – воин. Вот он надел поданный кем-то шлем-шишак, перехватил поудобнее рукояти мечей и пошел наступать, да так, что его меч будто ударял по трем щитам сразу, только грохот раздавался. А сам он вращался, отбивая и нанося удары, только его широкие хазарские штаны раздувались от резких движений.

Поглядеть на диковинный бой к плацу стягивалось все больше зрителей. Даже девки в тереме, бросив работу, высовывались в окна, кузнец Даг вышел из кузни, челядь, забыв о делах, собралась в сторонке, все вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. Гордоксева заметила, что и Стема, оставив упражнения с луком, потащил Светораду в круг зрителей. Однако княжна шла словно бы нехотя, и ее обычно улыбчивое лицо выглядело удрученным, темные брови хмурились.

Игорь между тем уже полоснул по стегачу одного из кметей, распоров защитный слой ткани, крикнул, чтобы отходил, а его место занял новый боец, однако тот, только прибывший в дружину, успел сделать пару выпадов, а потом попытался подступить сзади, но князь лягнул его ногой, повалив в пыль.

– Не зевай, не на посиделках! В настоящем бою никто с тобой цацкаться не станет. Эх-ма! А ну, поддай еще!

Он вновь наступал на воинов. И жара ему не жара, и стегач не мешает, и кованый шлем не напекает голову. Он был словно живой огонь, в своих красных разлетающихся шароварах, с отблескивающими на солнце длинными мечами. Рубился, как в Киеве учат, – без малейшей задержки, уходя от ударов, парируя выпады, нанося удары один за другим.

Гордоксева засмотрелась, изумленная. Краем глаза заметила, что и Асмунд привстал, опираясь о резной столб-подпору крыльца. Ольга, та вообще оставила княжича и присоединилась к гомонящим зрителям. Даже степенный Кудияр смешался с толпой, и на его потемневшем от загара строгом лице сияла довольная улыбка. Однако настал момент, когда он вдруг перестал улыбаться. Игорь, отбивая выпад очередного кметя, так послал свой меч, что тот, скользнув по клинку нападавшего, пошел вверх и сильно задел по щеке кметя, так что светлая бородка воина окрасилась кровью.

А затем он и второго воина обезоружил, тоже пустил тому кровь, чиркнув по плечу так, что стегач воина заалел. Последний из кметей предпочел отступать, прикрываясь щитом, обороняясь и не смея нападать.

Игорь огляделся – и воины словно попятились под острым взглядом его ярких синих глаз. Игорь взмахнул мечом, приглашая:

– Кто еще? Я жду.

– Будет тебе, княже, корчить из себя берсерка![101] – прозвучал рядом спокойный голос Кудияра, и Гордоксева перевела дыхание. Может, хоть воевода угомонит этого оглашенного, а то он не на шутку разошелся… И впрямь берсерк.

Но Игорь только отмахнулся. Его бесила собственная бездеятельность, в то время когда другие где-то под его Киевом противостояли настоящему врагу. Потому и готов был хоть на ком-то сорвать досаду.

– Ну! – потребовал он, окидывая горящим взором хмуро стоявших вокруг него кметей. – Что стали, как бабы курганные? Кто не струсит?

И тут прозвучал голос Светорады:

– У нас что здесь, война? Или Игорю на солнцепеке померещилось, будто уже с уграми в схватку вступил?

Игорь круто повернулся в ее сторону. Поглядел исподлобья.

– Что ты понимаешь, княжна, в мужских делах?

– Кое-что довелось узнать недавно, – с заметным вызовом в голосе молвила княжна. – А вот ты, сын Рюрика, порой путаешь важное с неважным. Вот я и должна напомнить.

Гордоксева просто ахнула, до того дерзким ей показался голос дочери. Но самое странное, что Игорь, как будто уловив в ее словах сокрытый смысл, вдруг замер, даже дыхание задержал. И, встретившись со Светорадой взглядом, быстро отвернулся, словно обжегшись.

К нему сквозь толпу уже пробивалась Ольга с ковшом воды, что-то стала говорить, пока он пил. Игорь же все косился в сторону Светорады. Видел, как его невеста уводит Стемида, взяв под руку. И вдруг резко отбросил ковш.

– Стемид! Что ты как на привязи возле княжны? Или забыл, что перво-наперво ты мой дружинник? А ну выйди против меня!

Как будто ничего странного Игорь и не сказал, но интонация… И Стема, уже отходивший, остановился, тоже поглядел на князя. Серьезно так поглядел, потом повел плечом, усмехнулся.

– Великая честь выйти против самого Игоря! Раньше этой милостью сын Рюрика меня не удостаивал. Что ж теперь изменилось?

– А ты сам подумай. О, да ты побледнел никак? Солнышко напекло или съел чего-то? Ну, так ничего – поблюешь, и пройдет.

У Стемы напряглись скулы от уничижительного обращения с ним князя, будто с холопом разговаривал. А Игорь насмешливо глядел на него, поигрывая мечом. И хотя улыбался широко, оскал его белых зубов на потемневшем от пота и пыли лице выглядел недобрым, а глаза оставались холодными.

Стема молча передал кому-то лук со стрелами, принял от одного из кметей оружие.

– Я готов! – Он выступил вперед, хотя на самом даже стегача не было, – ясное дело, стрелять вышел, не на игрища ратные.

– Погоди, князь, – подалась вперед Светорада, даже заслонить своего рынду попыталась. – Оставь Стему в покое. Он при мне состоять должен, самим Олегом назначен. Поэтому я не отпускаю его, пусть меня охраняет!

– Ишь, пугливая какая, – хохотнул Игорь. – Да от кого же должен тебя защищать рында, если ты среди своих находишься?

– А ведь есть от кого, а, князь? – с нажимом молвила Светорада.

Голос ее вдруг окреп. Княгиня никогда еще не слышала таких интонаций в голосе своей ласковой и мягкой княжны Рады. О пресветлые боги, да что же между ними происходит в конце концов?

Но что-то действительно происходило. Ибо Игорь вдруг отвернулся.

– Ладно, кикимора вас щекочи! Раз бахвалу Стемке больше по душе прятаться за юбку моей невесты, я себе кого-нибудь другого выберу.

Он обвел окружающих быстрым взглядом. И взор его неожиданно остановился на Ольге, которая с насмешливой улыбкой следила за происходившим. Но, заметив суровый взгляд Игоря, перестала улыбаться, брови ее удивленно поползли к обвивавшему чело ремешку с бляхами.

А Игорь уже указывал ей мечом перед собой.

– Ну, душа-девица, становись.

Наблюдавшая со стороны Гордоксева даже ахнула. Игорь по ночам к Ольге ходит… Да и пояс ей свой дал, знает ведь, что его дитя носит. И беременную бабу на схватку вызывать! Княгиня невольно подалась вперед, решив вмешаться. Пусть и не мила ей Ольга, но допустить такое…

Однако княгиню уже опередил Стема. Быстро вырвался из рук удерживающей его княжны, встал между Ольгой и князем.

– Я готов! Не вызывай Ольгу, со мной померяйся силами! Чтобы не упрекал меня потом. И… чтобы сам позже не пожалел, – добавил уже тише.

Вокруг раздался приглушенный ропот. Люди недоуменно переглядывались, понимая, что происходит что-то им непонятное и недоброе. Но Стема уже встал в стойку, готовясь принять выпад князя, смотрел на него с легким прищуром. Игорь был доволен. Однако не успел он сделать и пару выпадов, как его руку удержал Кудияр.

– Погоди, князь! Знаешь ведь, что научения воины без доспехов не выходят. Со мной лучше сразись.

Игорь начинал все больше веселиться.

– Ишь, как все сразу разохотились! Даже сам Кудияр, мой учитель ратного дела, решил вдруг тряхнуть стариной. Нет, не стану я с тобой сражаться, Кудияр. Знаю, на что ты способен.

– А я знаю, на что способен мой Стемид, – сухо проговорил Кудияр. – О том, что он стрелок, которому нет равных, тебе известно. На мечах же и секирах я сам учил его сражаться, а в ближнем бою с копьем он никому не уступит. Так что зря упрекаешь его. Мне как отцу обидно это слышать. И пока Стема несет службу при Светораде – нужную службу, как решил Олег Вещий, – добавил он, глядя прямо в глаза Игорю, – я отвечу за его доброе имя, выступив против тебя!

Некоторое время Игорь с Кудияром мерили друг друга взглядами, потом Игорь отступил. Передал кому-то из отроков мечи и отошел в сторону, сев на завалинку под бревенчатой стеной дружинной избы. Не спеша расстегнул ремень шлема и, сняв его, вытер запястьем потный лоб, ноги в роскошных широких шароварах вытянул устало, всем своим видом показывая, что передохнет, не будет никого донимать. И зрители понемногу стали расходиться; челядь потянулась по своим делам, кмети разошлись, кто-то возился с оружием в сторонке, кто-то подошел к колодцу, стал вращать ворот, доставая ведро, и, попив, передавал следующему, а некоторые, выбрав место в тенечке под елями, принялись бороться в захват, чтобы суровый князь видел, что не бездельничают. Стема же с княжной опять пошли к мишеням, о чем-то переговариваясь. Княжна даже ножкой топнула, требуя чего-то. Не иначе как хотела учения продолжить.

Проследив со своего места, как Ольга увела Асмунда, княгиня смотрела туда, где, вся в потоках света, ее дочь опять натягивала лук, прикидываясь неумелой и неспособной.

– Княжна, смилуйся, – взмолился Стема, подавая девушке очередную стрелу. – Солнышко вон как печет, охота на речку сходить искупаться. Отпусти!

Светорада спокойно накладывала стрелу на тетиву.

– Ты охранять меня должен? Должен. Вот и не отпущу тебя.

– Ладно же, упрямица! Но учти, и я о том, что ты меня варяжской речи обучить должна, не забыл. За каждый выстрел – по слову. Как будет по-варяжски «меч»?

– Свэрд, – отозвалась княжна, закусив от усердия губу – тугая тетива никак не натягивалась. А когда, наконец, справилась, Стема дунул на нее, будто сбивая стрелу.

– А как по-варяжски «щит»? – спросил он.

Стрела Светорады полетела криво, как будто и вправду снесенная дыханием Стемы. Княжна даже сердито ткнула Стему кулачком в плечо.

– Из-за тебя все! Тоже мне Буривой[102] нашелся!

– Но щит-то как называется? – смеясь, допытывался Стема.

– Скьёльд.

– Ск… ск…льд, – пролепетал Стема. – Ну что за язык! Словно камни глотаешь.

– Это у тебя язык такой. Будто домовой подрезал, – отмахнулась Светорада.

– Зато руки никто не оттаптывал, как некоторым!

Они смеялись. Так было всегда, когда находились вместе, однако сейчас княгине Гордоксеве показалось, что ведут они себя непозволительно легкомысленно… непозволительно игриво. И это под суровым взглядом жениха княжны. Для этих двоих не то, что Игоря, целого света, казалось, не существует.

– Наверное, твой лук просто лучше, – решила, наконец, княжна, покосившись на короткий, с двойным изгибом лук Стемида. – И стреляешь ты из него как-то не по-нашему. Может, в луке все и дело?

– Лук-то у меня хорош, но не для ручек княжны. Ты мой лук хазарский и натянуть-то не сможешь.

И Стема взял свой короткий степной лук и быстро выпустил несколько стрел, держа лук перпендикулярно к груди. Все стрелы вонзились точно по кругу мишени. Княжна всплеснула руками.

А Стема, гордясь своим умением, произнес:

– Скьёльд – щит!

Однако своего лука княжне так и не дал. Объяснил: длинный русский лук хорош тем, что тетиву его можно оттянуть гораздо дальше, до самого уха, а вот тугой степной лук натягивается гораздо труднее, причем большим пальцем. И он показал Светораде на фаланге своего большого пальца простое железное кольцо, не позволявшее порезать руку тетивой.

– Ну вот, ты сам с колечком, а у меня пальчики должны болеть, – надула губы княжна.

– Да и ты с колечком, Светка. Да еще с каким – княжеским!

И он кивнул на обручальный перстень Светорады. При этом они украдкой поглядели на сидевшего у дружинной избы Игоря. Тот был мрачен. Хотя Светорада и Стема просто шутили, князь не мог не заметить, как игриво вела себя княжна со Стемой. С ним самим она никогда такой не была.

– Как будет по-варяжски «стрелы»? – спросил между тем Стемид.

Княжна подсказала. И Стема опять боролся с произношением: орвар, йорвэрр, варрро… ну никак не давалось ему это слово! У Светорады же стрела опять упала в пыль под мишенью.

– Эх, девушка! Шла бы ты лучше прясть, – огорчился Стема. – Чтобы дальше стрелу пустить, сила нужна. «Вейг» – сила, кажется, так? Видишь, у меня ладится, а у тебя…

Но тут Игорь что-то произнес громко со своего места по-скандинавски. Светорада, поняв, даже лук опустила, оглянулась почти с испугом. А Стема выглядел озадаченным. Поглядывал то на Игоря, то на княжну. Игорь осклабился.

– Плохо же ты обучаешь благородной варяжской речи своего рынду, невеста моя, раз он не понял того, что я сказал.

– И нечего ему всякие глупости понимать, – отозвалась княжна.

Почувствовав подвох, Стема закрутил головой, словно надеясь, что кто-то подскажет.

– Что – не дошло? – опять недобро улыбнулся Игорь.

Парень потер лоб.

– Кажется, ты сказал «хирдманн», что по-нашему означает воин, витязь. И еще различил я слово «храуст» – храбрый то есть.

Игорь опять повторил сказанное, медленно, по слогам. А затем перевел:

– Я сказал, что лук – оружие труса. Не храброго витязя – «храуст хирдманн», а наоборот – не храброго, то есть труса.

Стема продолжал глядеть на князя. Тот вытер потные ладони о красные штаны, улыбнулся.

– Я сказал, что лук – оружие труса, который бьет только издали и опасается выйти на ближний бой. Разве не так. И разве ты, Стемид, не прославился, сражаясь только на расстоянии, как степняк, а вот в ближнем бою редко когда себя показывал. На расстоянии и трус может справиться с противником.

Стема негромко присвистнул. Погладил свой лук, словно не столько за себя обиделся, сколько за свое оружие.

– Верно только то, князь, что я в твоей дружине стрелок, а не мечник и не копейщик. Сам же меня во время походов ставил среди стрелков. Потому я и не рвался туда, где ты разил врагов, как коршун голубей. Но ведь и мои стрелы не раз помогали воинам в бою. Припомни хотя бы ту сечу…

Тут Стема исподлобья взглянул на Игоря, который смотрел на него с кривоватой усмешкой.

– Припомни сечу у речки Сулы, князь. Не мои ли стрелы тогда помогали твоему отряду уйти от выскочивших из-за кургана хазар? И это тогда, когда твой конь уже перешел реку вброд, а мы, стрелки, сдерживали отступление – и твое, и твоих гридней. Никто из нас не струсил тогда, не отступил, многие там полегли от таких же «трусливых» хазар, острые жала стрел которых обратили в бегство даже столь славного витязя, как Игорь Киевский.

Стема продолжал говорить, а Игорь медленно поднимался, и лицо его стало серым, что было заметно даже под слоем пыли, на скулах заиграли желваки. Ох, как не любил Игорь, когда при нем вспоминали тот его бесславный поход, в котором под Сулой полегла почти половина его войска. А ведь именно в том бою Стема добыл свой знаменитый пояс, успев перед самым наскоком хазарской конницы снять его с пробитого стрелой хана, скатившегося с Коня по крутому склону. Да разве не Стема тогда заслужил похвалу, за то, что отстреливался скоро и умело, заставив хазар замешкаться, дав время уйти раненым всадникам, вторые уже почти висели в седлах. В том бою именно Стемид заслужил славу, а вовсе не Игорь, который, повелев отходить, первый умчался под защиту крепости Воинь.[103] Позже князь объяснял, что за подмогой поскакал, однако подмога не скоро подоспела… Люди говорили: именно лучникам они обязаны тем, что намного превосходящая рать копченых[104] была задержана до подхода отрядов из крепости.

Для Игоря упоминание о том случае было горше полыни. Люди знали об этом и помалкивали, чтобы не гневить его. А тут Стема сказал при всех. Да еще в Смоленске, куда и весть о той сече наверняка еще не дошла. Игорь услышал, как кто-то из смоленских кметей уже спрашивал, что за сеча была такая? А те, кто знал, отворачивались, всем своим видом показывая, что им и дела нет до сказанного.

Игорь даже задохнулся от гнева. Наблюдал, как Стема невозмутимо собирает стрелы под мишенями, как сдувает с оперения песок и бережно засовывает стрелы в подвешенный сбоку тул. Исподлобья глянул за замершего князя. А потом… Такой дерзости никто не ожидал, когда Стема неожиданно вернул Игорю его же фразу:

– Что побледнел-то? Солнце напекло али съел чего-нибудь? Ну, так ничего, поблюешь, и полегчает.

Игорь выдохнул воздух. Со стоном, с криком, с ревом вскочил, хватаясь за меч.

– Да я тебя!..

Дальнейшее произошло мгновенно. Никто не успел заметить, как в руках у Стрелка оказался лук, как стрела свистнула, срываясь с тетивы, и прошила широкие щегольские шаровары Игоря, так что князь оказался пришпиленным к бревенчатой стене за ним. Откинулся было назад, но тут вторая стрела, выпущенная Стемой, опять пробила шаровары как раз возле другого бедра Игоря, и он теперь был пригвожден к стене с двух сторон. Миг – и уже третья стрела, угодившая чуть ниже первой, прибила князя к бревну, затем третья и четвертая. И так еще несколько раз, пока Игорь уже не мог вырваться, разве что если бы выскочил из шароваров.

Стема, тяжело дыша, опустил лук, не сводя с князя глаз, Игорь же пока больше глядел на торчавшие с обоих боков оперения стрел, сглотнул нервно. Вокруг стало тихо. Молчали все: и растерянные кмети, и княжна, застыв с широко открытыми глазами, и воевода Кудияр, сидевший подле Игоря. Тишина длилась несколько минут, потом Игорь, оглядев себя потрясенно, медленно поднял на Стемида глаза. Тот стоял, выпрямившись, сжимая в руках лук и в упор глядя на Игоря, – сурово, гневно и упрямо. Даже голову гордо вскинул, словно бросая вызов.

И тут кто-то громко произнес:

– Ай да выстрелы! Ай да стрелок!

Сказано это было с восхищением, но тут же люди стали отворачиваться, кто пряча усмешку, кто хмурясь. Ибо за подобные шалости дерзкий Стемид мог поплатиться головой.

Игорь рванулся раз, другой. Однако стрелы надежно держали его, и он опять откинулся на стену. Сказал, задыхаясь:

– Запорю!

Кудияр тут же бросился к нему, начал что-то говорить. Игорь грубо оттолкнул его.

– Головы не сносить! На кол посажу… На палю!.. Эй, Бермята, Вавила, Митяй, схватите его!

За такой поступок Стемку и впрямь следовало наказать.

Об этом подумала и Гордоксева, наблюдавшая все с галереи.

Она была потрясена выходкой Стемида. Где-то в голове вертелось: ну что за неугомонный! Так и ищет смерти… так и напрашивается со своей дерзостью немыслимой…

Она видела, как названные Игорем воины сначала кинулись выполнять приказ, а затем остановились. Ведь они росли со Стемой и понимали, что ожидает парня, если его схватят. Вот и медлили, нерешительно переглядываясь. А Игорь рвался у стены, кричал:

– Поплатишься мне за это! Пожалеешь, что родился на свет!..

И уже другие воины стали приближаться к Стемиду, окружая. Но тот, не ожидая, когда будет исполнен наказ Игоря, рванул с места, как сокол с руки, кинулся прочь. Кто-то из гридней уже отрезал ему путь к воротам, но Стема, знавший в детинце каждый закоулок, и не стал бежать им наперерез. Быстро отскочил за дружинную избу, бросился в сторону складских строений. А там стояла медуша, где, как было ведомо Стеме, имелся подземный ход из детинца. Об этом знали только свои, но Стема и был своим.

Гордоксева видела несчастное, искаженное горем лицо Кудияра. Ну и наградил Род его сыночком! Этот вечно – из огня да в полымя. И когда Кудияр кинулся к княгине, схватил, забывшись, за руки, стал молить помочь, она только и могла сказать, что в таком деле и ее слово особого веса иметь не будет.

– Но ведь ты вымолила некогда ему прощение у Эгиля! – взывал Кудияр.

– Нашел о чем вспоминать, – сурово ответила Гордоксева. Но добавила тише: – Пусть схоронится пока. У него на это ума хватит. А там поглядим.

Обернулась – и княжна рядом. Лицо бледное, взволнованное. И это рассердило Гордоксеву. Есть о ком горевать! Этот Стемка когда-то ее саму чуть чести не лишил, а теперь честь ее жениха попирает. Скоморох! А ведь скоморохов за их дерзость не раз на кол сажали. Вот Стема и нарвался на Недолю свою.

Княгиня ушла. Она уже поняла, что Стеме удалось скрыться, и в душе была этому рада. Да и то, что Стема подальше от ее дочки окажется, хорошо. А то, как видишь их вдвоем… Недаром Игорь так вспылил и захотел Стему опорочить перед княжной. Да сам же на свое жало и напоролся. Недаром говорят: не рой другому яму.

А вот Светорада не знала, что и делать. Она видела, как взволнован Кудияр, как по-настоящему разгневан Игорь. Кто-то из детских подал ему нож, Игорь разрезал ткань шароваров – иначе не освободился бы от стрел. Княжне посмеяться бы, глядя на то, как ее жених шел через двор в лохмотьях, оставшихся от шикарных широких штанов, но сейчас ей было не до смеха, – Светорада видела, как по его приказу побежали искать Стему воины и слуги. Игорь при этом гневно кричал:

– Из-под земли достать! Хоть из-за кромки Нави![105] Серебряную гривну тому, кто его голову принесет. И золотую, кто живым доставит.

В какой-то момент их взгляды с Игорем встретились. Светорада понимала: даже страх перед тем, что она расскажет о его недостойном поведении во время Ярилина праздника, не остановит сейчас Игоря. Это было ясно и по тому, как он поглядел на нее, – гневно, осуждающе, сердито… Ах, Светораде было не привыкать к подобным взглядам любезного жениха, но одно она поняла: если вмешается – и Стеме помочь не сумеет, и сговор, так выгодный Смоленску и ее родне, может нарушить. А этого Смоленская княжна Светорада не могла себе позволить.

«Вот так я и буду птицей перепуганной, а не княгиней при нем. Матушка учила, что только лаской и разумением можно привязать к себе Игоря. А меня едва ли не трясет в его присутствии. И почему у меня нет княжеской смекалки да изворотливости, отчего я хоть на векшу[106] не так хитра, как мой брат Асмунд, который всегда знает, что делать!..»

И тут княжна замерла. Асмунд! Она поглядела в сторону крыльца, где еще недавно сидел ее брат, но его уже не было, и княжна со всех ног бросилась в терем.

Стремглав влетела в горницу Асмунда, кинулась к уже сидевшему на привычном месте княжичу, упала у его ног, обхватив за колени.

– Помоги, брат! Ты ведь умный, ты все можешь! Говорят, что и на капищах не найти такого мудреца, как Асмунд…

И неожиданно умолкла, почувствовав рядом чье-то присутствие. Обернулась. Так и есть – она, Ольга. Сидит на лавке у стены, яблоко моченое ест. На взволнованную княжну посмотрела невозмутимо, откусила кусочек, облизнула яркие губы.

– Пусть она уйдет! – резко сказала брату Светорада.

– Да что случилось, Рада? – ласково гладя сестру по волосам, спросил Асмунд.

– А ты будто не ведаешь! Оконце твое ведь выходит на двор, все, небось, видел.

– Нет, я не смотрел, – невозмутимо заметил Асмунд. И уже спокойнее: – Ну, говори: что за беда такая стряслась, когда я ушел?

Светорада бурно дышала. При Ольге говорить было стыдно. Но как подумала, что Стему поймают… Что разлютившийся Игорь его казнит страшно… Поэтому и стала торопливо рассказывать все. А когда закончила, то еле слезы смогла сдержать. Казнят же Стемку! Игорь тут всем заправляет, в своей гордыне он никого не послушает.

– Но ведь и Стема повел себя непозволительно, – строго заметил княжич. – Это все равно, что покушаться на жизнь Игоря. Промахнись Стемид хоть немного… Сама понимаешь.

– Стема не промахнулся бы, – негромко подала голос Ольга. Хрустнула яблоком и сказала: – Но оскорбил Стрелок Игоря сильно. Теперь княжич не успокоится. Пока здесь находится…

– И чего он застрял в Смоленске-то! – всплеснула руками Светорада. – Видеть его не могу! Не нужен он тут! – И к Ольге: – Да забирай ты его! Со всеми его землями и Киевом забирай!

Ольга перестала грызть яблоко. Глянула на Светораду изумленно, потом с насмешкой, а затем вдруг как будто что-то поняла. Но молчала.

А Светорада подумала: вот было бы славно, если бы Ольга с Игорем действительно укатили куда-нибудь! Дышать всем стало бы легче. Ну а Стема… Стрелок тут свой, его в отсутствие Игоря вновь при ней рындой поставили бы.

Она обратилась к Асмунду: пусть ее разумный брат придумает, как услать Игоря. Да что же это такое, раз сами князья Смоленские сыну Рюрика не указ!

Выпалив все, Светорада почувствовала, что плачет. И так стыдно вдруг стало! А тут еще эта Ольга пялится на нее, не переставая грызть свое яблоко. И Асмунд при ней… Вот уж зацепила брата, поляница проклятая!

Когда княжна ушла, Асмунд и Ольга какое-то время молчали. Ольга, доев яблоко, бросила огрызок в кувшин на столе и, достав из сумы на поясе платочек, аккуратно вытерла пальцы и губы. Посмотрела в распахнутое окно. Н-да, разозлил Игоря Стема, хотя, что там говорить, Игорь в последние дни сам не свой ходит. На нее сердится неизвестно за что. Ведь как сладко любились недавно, а теперь едва глядит в ее сторону, а если глянет… Неприятно было вспоминать, как ее милый чуть с мечом не пошел на нее. Ольга решила, что Игорь попросту бесится от безделья: так боевой конь рвется и мечется в стойле, когда других выводят в поход. Игорь человек деятельный по натуре, а его держат тут, да еще в такое время, когда где-то происходят важные события. Игорю хотелось славы и подвигов, хотелось проявить себя, чтобы всем, а главное своему воспитателю Олегу, доказать, на что он способен. Для него это первейшая задача – показать Вещему, что он уже в состоянии действовать самостоятельно.

От размышлений Ольгу отвлек Асмунд:

– Что, Некрас сегодня рассказывал, будто к уграм может помощь подоспеть из степи?

Ольга поглядела на него с недоумением. Лицо Асмунда, нежное, как у девушки, сейчас казалось жестким от напряженного раздумья.

– Да ты никак решился сестрице подсобить? – усмехнулась Ольга. Но тут же перестала улыбаться, уловив, что задумал Асмунд.

Быстро поднявшись, она подошла к небольшому столу, где лежали несколько нарисованных на телячьей коже карт. Одну из них развернула, сначала сама поглядела, а потом подтащила к столу кресло княжича.

– Ты бы не напрягалась, – нежно взглянул на нее Асмунд, но Ольга только отмахнулась.

– С меня – как с листа роса. Да и беременность – не хворь.

Потом они долго глядели на карты, рассматривали обозначенные на ней синим линии рек, желтым – степи, белым – дороги и броды через притоки Днепра. И хмурились. Как ни суди, у Игоря сил и времени маловато, чтобы выступить против подходящей с севера орды, да и Олег за это не похвалит. А Игорь, хоть и горяч, и рвется в поход, однако не глуп. Поймет всю безнадежность того, что они предлагают.

– А что ты скажешь насчет нынешней жары? – поднял на Ольгу умные голубые глаза Асмунд. Она глядела с недоумением: при чем тут жара? Но княжич пояснил: – Степь в такую сушь высохла вся, быстро загорится.

И опять Ольга удивилась его разумности. Надо же, и в степи никогда не бывал, а зрит, как говорят, в корень. Вот и подсказал: если Игорь отбудет с достаточно сильным отрядом, то сумеет по обходному большаку, в объезд Полянского края, скоро проехать в степи, разыскать главные дороги, где есть и колодцы, и места стоянок, а там, пусть поможет ему Стрибог,[107] дождаться подходящего ветра и поджечь высохшее без дождя степное разнотравье.

Ольга задумчиво покусывала кончик косы.

– А ведь то, что ты подсказал, Асмунд, душа моя, может и получиться. Я знаю, что пожар движется по степи со скоростью скачущей галопом лошади. И если Игорь подпалит степь вот здесь, здесь и здесь, – показала она пальцем места на карте, – то огонь заставит угров повернуть вспять или задержит их весьма и весьма надолго. Вот тогда-то те угры, что под Киевом, не дождавшись своих, вполне могут пойти на сговор с Олегом и начать передвижение в другие земли. Вот было бы славно, если бы такое дело сладилось! Это даже Олег смог бы оценить. И Игоря не пожурил бы за непослушание, наоборот – стал бы славить. Игорю же похвала Вещего, как небо для птицы, как мед медведю, как ласки девице. Я знаю это.

А княжна Светорада тем временем места себе не находила. Отправляла то одну, то другую теремную девку узнать, как обстоит дело с поимкой Стемы. А потом ей принесли весть, что Игорь больше не лютует, не рассылает ловцов, а о чем-то толкует с княжичем Асмундом. В Светораду это вселило надежду. И когда она спустилась к вечерней трапезе и села подле жениха, ей показалось, что Игорь непривычно тих. На нее даже не глядел и о Стемке не вспоминал. В конце же трапезы он встал, поднял руку и попросил слова у бояр и дружинников.

Светорада и не полагала, что Игорь может быть столь убедительным и красноречивым. Она слушала, что он говорил, и сердце колотилось в ее груди. Ибо то, что предложил Игорь… Светорада замечала, как все внимают ему, возникший при первом сообщении о внезапном выступлении ропот стих, жующие челюсти задвигались медленнее, руки с ложками и кусками мяса опустились. Теперь все присутствующие смотрели на Игоря, боясь пропустить хоть слово. Идти в степь, чтобы остановить орду! Даже без риска, а только ловкостью, по плану, задуманному разумным сыном Рюрика! Игорь преподнес все как свою идею, речь его лилась плавно, он уже продумал все детали, и хотя дело непростое, однако – помоги Перун! – у них должно все получиться!

– Я понимаю, что предлагаю вам необычный поход, смоляне. Но если у нас все выйдет, мы совершим великое, и бояны еще долго будут славить нас в былинах и сказаниях. Если же мы будем только выжидать… Клянусь небесным светилом, мужчины вы или нет, чтобы отмахнуться от славного дела и жаться к подолам своих женщин? Я готов пообещать вам как награду, так и славный поход. Да и на степь поглядите. Наслышаны уже, небось, о том, как воины добывают себе богатство и славу в лихом степном дозоре, охраняя Русь?

– Веди нас, князь! – подскочил со своего места один молодой боярин, которого распалили речи Игоря. А там и Бермята поднялся, тоже готовый хоть сейчас сесть на коня. Кто-то из других знатных людей уже подавал голос, кто-то обещал часть своей дружины для выступления, а кто-то говорил, что даст коней, оружия. Игорь глядел на них с восхищением. Вот это смоляне, вот это мужи!

Они собирались в поход так поспешно, что и требы Перуну не успели принести. Да какое там! Все уже прониклись мыслью, что чем скорее они доберутся до степи, тем вернее у них выйдет задуманное. Угры кочуют медленно, обремененные возами с семьями и стадами, которых надо гнать вместе с обозом. И вот будет неожиданность, когда они выйдут к сожженной степи, где нет ни травы для скота, ни колодцев, ни троп, указывающих направление. Главное теперь – успеть выполнить блестящий план Игоря.

В том, что этот хитрый план задуман воспитанником Вещего, никто не сомневался. Асмунд же помалкивал. Ольга ведает, что это его идея, – и ладно. Но иное опечалило княжича: Ольга вознамерилась и сама ехать с Игорем. Куда ей в ее положении, думал Асмунд, даже завел речь об этом, но дева-воин только отмахнулась.

Она пришла к нему проститься уже в дорожной одежде, опоясанная мечом.

– Игорь сам настоял, чтобы я подле него держалась, – весело сказала она, не обращая внимания на грустный вид Смоленского княжича. – Сказал, чтобы я и думать не смела остаться в Смоленске до празднования Купалы, что он хочет видеть меня рядом с собой.

– Причем же тут купальский праздник? – почти без интереса полюбопытствовал юноша, только бы не видеть этого выражения счастья на ее лице.

Ольга словно очнулась, поглядела задумчиво, будто какая-то мысль не давала ей покоя, но высказать ее она не могла.

– Купальский праздник, спрашиваешь? Ну да тут без меня обойдутся. А еще вот что: Стемка-то вернется после отъезда Игоря, пусть опять при княжне рындой состоит. Ты проследи за этим, ведь и Олег наказывал.

– О Стемке только мне сейчас и думать, – вздохнул Асмунд.

– Но уж то, что сестрица твоя с этой мыслью носится, это так же верно, как Днепр могуч.

Асмунд подумал о том, что сестра и впрямь просто расцвела, узнав о скором отъезде жениха. Из своего окошка он видел, как весело простилась она с Игорем. Князь Игорь, уже сидя в седле, чуть склонил стан перед невестой, она же едва не подпрыгивала, махая ему платочком. Даже не подумали расцеловаться на прощание. А ведь, что ни говори, Игорь отбывал на необычное и опасное дело. Но он так и рвался в путь, почти с места пустил коня в рысь, поскакал к воротам. Асмунд увидел рядом с ним Ольгу – оживленную, красивую, горделивую. Другая в ее положении все бы к капищу Рода и Рожениц ходила, а этой в поход невтерпеж. Не мать будущая, а прямо Магура![108] Нуда уехала – и уехала, Перун в помощь. Все равно они не пара. И никогда не будут вместе…

ГЛАВА 12

Той ночью княжна Светорада выспалась всласть. Даже петушиные крики на заре не разбудили. А когда проснулась, то позволила себе еще какое-то время понежиться на мягких перинах, на тонких полотняных простынях. Лежала, раскинув руки, смотрела на яркое глазастое солнце, нарисованное на противоположной стене, и улыбалась. Думала: как же славно, что ее жених уехал!

Да и потом, пока сенные девушки расчесывали ее и заплетали косу, пока сообщали, что к княгине Гордоксеве прибыли поболтать ее подруги-боярыни и она сидит с ними в дальней горнице, квас попивает, – Светорада была все время весела и улыбчива, шутила да посмеивалась с ними. А когда, нарядив княжну, поднесли ей круглое хазарское зеркало, из посеребренного листа меди, Светораде совсем хорошо сделалось. Ишь, какая! И лицо румяное, нежное, и губы яркие да сочные, и ресницы длиннющие, а очи мерцают из глубины, не уступая сиянием длинным серьгам-подвескам из чеканного золота с узором. С таким же узором была чеканка и на тонком золотом обруче, обвивавшем ее чело, вдоль лица красиво завивались светлые кудри, хотя волосы княжны и были заплетены сзади в толстую косу.

– Ну что, довольна, ягодка моя? – лукаво усмехнулась, глядя на любующуюся собой девушку, старая Текла.

И вправду было на что полюбоваться и отчего порадоваться! А когда Светорада вышла из опочивальни, ее ожидала новая радость: у стены как ни в чем не бывало стоял ее рында.

Стема засиял при виде княжны. Смотрел на нее, хитро прищурившись, а Светорада думала, что во всем Смоленске не найти более пригожего, славного и удалого парня. Они какое-то время просто молчали, глядя друг на друга.

Светорада вымолвила:

– Как ты сюда попал?

– Ногами пришел, – коротко ответил Стемка.

– Надо же! И сумел ведь.

– А что? Дело нехитрое. Одну ногу переставляешь, потом другую, но только быстренько так. Ведь надо же мою госпожу княжну охранять кому-то! А меня от должности никто не освобождал. Даже сам Игорь Киевский.

– Ну, об Игоре сейчас волноваться – не твоя забота. Его ваша богатырша Ольга в пути будет охранять. И ублажать как следует. Все-все, молчу! Не стану худого говорить о всеми восхваляемой Ольге Вышгородской. Да только не ожидала я, что ты даже слова доброго мне не скажешь, за то, что в ноги Асмунду кидалась, чтобы он нашел повод услать Игоря.

Стема поглядел на нее с иронией.

– Это ты-то кидалась? Из-за меня? Лешево семя!.. Ну, ты и отмочишь, Светка!

И он хохотнул.

А Светораде вдруг так обидно сделалось, что вся ее радость сразу прошла. И отчего он такой?..

– Ты глуп, как необожженный горшок, Стема, – надменно сказала она. – Не мое дело перед тобой стелиться да уговаривать. А то, что я правду сказала, тому Даждьбог свидетель! А веришь ты или нет… Ха! Больно надо. Сам потом узнаешь все. И как я Асмунда просила, и как та же Ольга придумала с ним эту байку про пожар в степи.

– Ольга это придумала?

Стема поглядел куда-то в сторону, взгляд его стал задумчивым.

– Ольга… Она может. Только все равно зря вы старались. Игорь хоть и горяч, но отходчив. Пару дней полютовал бы, а потом отошел. Как боги святы, он уже сейчас вспоминает о том, что произошло с улыбкой. Я-то его знаю.

Светорада едва не задохнулась от обиды. Да уж, дождешься от такого, как Стема, благодарности, держи карман шире! Гордо вскинув голову, она хотела пройти мимо, но Стема удержал ее.

– Да не серчай ты. Лучше послушай, что скажу. Дело есть. Я узнал, что волхвы опять собираются княгиню навестить. Приятель наш Борич предупредил. Видишь, и от такого, как наш заносчивый молчун Борич, польза есть. Даже он понял, что теперь, когда Гордоксева за главную в детинце осталась, волхвы вновь начнут ее пугать плохими предсказаниями. А княгиня после добрых вестей из Киева только-только успокаиваться начала. Даже позвала, как прежде бывало, подружек-боярынь, сам слышал, как она смеялась с ними. А тут опять волхвы со своими пророчествами. Так что лучше бы им не видеться. Вот я и подумал: может, ты к ним выйдешь, сама поговоришь.

– Да как же я смогу вещих волхвов усмирить? – всплеснула руками княжна, так что даже браслеты звякнули. – Они ведь мудрецы, а я…

– А ты, почитай, уже княгиня всей Руси! Учись решать дела!

Он смотрел на нее твердо, словно подбадривая, а Светорада только хлопала длинными ресницами. Ах, росла она без забот и хлопот в родительском тереме, а теперь жизнь стала напирать на нее со своей Долей и Недолей. Ну что она может? Увещевать волхвов – это не за теремным хозяйством следить. Даже ее мать с ними порой терялась. А она… Вон воевода Михолап в Смоленске дела ведет, а оставшийся с малой ратью воевода Кудияр детинец охраняет, пусть они вдвоем и прогонят волхвов. Но сама понимала – нельзя, так кудесников опять разозлить можно, к добру это не приведет. Тут надо разумно все решить. Но как? Хотя… И Светорада поняла, кто ей поможет.

– К Асмунду пойдем! – решительно сказала она. – Раз смог придумать, как Игоря из Смоленска отправить подальше, то и тут не оплошает.

Менее чем через час, когда дозорные донесли, что процессия волхвов движется по проездной улице к детинцу, навстречу им выступила кавалькада всадников. Впереди на смирной буланой лошади ехал сам Асмунд, хотя для того чтобы сесть на коня, ему понадобилось приложить немало усилий. Стемид вел коня под уздцы, чтобы Асмунд не напрягался, а Светорада гарцевала рядом с братом на своей горячей молочно-белой лошадке. За ними внушительно смотрелся отряд вооруженных кметей, так что когда всадники выехали на большую улицу, мощенную дубовыми плахами, они загородили путь волхвам, шествовавшим к детинцу.

Когда они сблизились, Асмунд поднял руку, вынуждая всех остановиться. Княжич был в нарядной парчовой шапочке, голубой рубахе с узорами на оплечье, у пояса меч для внушительности. Ни дать ни взять удалой витязь, выехавший на прогулку. Только бледное лицо княжича выдавало, что не так и проста для него эта прогулка. Тем не менее, волхвы были удивлены, увидев слабосильного Асмунда верхом на длинногривом буланом. Переводили взгляды с него на приветливо улыбавшуюся им княжну, на вооруженных дружинников за их спинами и молчали. Что тут скажешь, если сами княжеские дети перед ними, да еще с такой охраной?

– Какое дело привело вас, божьи люди? – спросил Асмунд, чуть откинувшись на луку седла.

– Хотим вот с княгиней поговорить, – ответил один из волхвов и вышел вперед, важно опершись на свой посох с позолоченным набалдашником.

– Я спросил, какое дело вас привело? – не меняя интонации, повторил вопрос Асмунд. – Что у вас за дела к княгине, когда я сейчас за главного в Смоленске остался?

– Ты, княжич? А как же хворь твоя?

Асмунд переглянулся с сестрой, и они рассмеялись.

– Вы же с богами разговариваете, а того не ведаете, что хворь моя уже отступила. Стал бы я на верховые выезды отправляться, если бы еще недуг меня одолевал? Поэтому, если есть у вас какое дело неразрешенное, спрашивайте.

Асмунду было известно, что волхвы хотят на купальский праздник принести большую жертву богам, причем, как поговаривают, едва ли не на него самого пальцем указывают. Знать такое было неприятно, однако сейчас, в окружении дружины, восседая на коне, он чувствовал себя уверенно. И Асмунд даже хмыкнул, слушая, как они стали что-то бубнить о засухе и о гневе богов.

– Да знаю-знаю, – махнул рукой Асмунд. – Все уши о том прожужжали. Но ведь еще сроки не подошли, ведь так? Еще люди не окуривали дымом скотину на Сдерихвостку, не пели заклинания на Триглавов день, и витязи еще не гремели булатом перед священным огнем громовержца на Перунов праздник.[109] Так отчего вы раньше времени всполошились? И вот вам мое слово: идите восвояси, а когда придет время отмечать наступление лета в купальскую ночь, я сам прослежу, чтобы была вам положенная жертва. Не обижу.

Волхвы переглянулись и стали отходить. Важно так удалялись, хотя и не солоно хлебавши. Ну не доказывать же непримиримому Асмунду, что им лучше все с Гордоксевой решать? Правда, они уже не посмели бы настаивать на том, чтобы княжеский ребенок был принесен в жертву. Да и какой он ребенок! Сразу видать – если что не по нему будет, враз пошлет кметей разгонять служителей нагайками. Варяжья кровь! Где ему противостоять. Поэтому лучше и впрямь пока уйти подобру-поздорову. А там, ближе к купальскому празднику, волхвы припомнят Асмунду его обещание. Перед всем народом давал, теперь не отвертится.

Об этом же подумала и Светорада, когда негромко спросила брата: как же он выполнит данное волхвам обещание?

– Еще не время о том думать, – спокойно ответил Асмунд. – А ты, Светорада, запомни на будущее: если у тебя нет в данный момент надлежащего ответа, отложи дело на какой-то срок. Со временем обдумаешь и сообразишь что-нибудь.

– Нельзя лгать волхвам, они вещие, – строго заметила Светорада.

– А ты княгиня! Ты над всеми стоишь! И помнить о том должна прежде всего.

Светорада поглядела на брата с уважением и любовью: вот он какой у нее! И смекалки ему не занимать, и силы духа! А как держался перед волхвами – настоящий князь! Хотя заметно, что ему неможется.

– Ты сам-то как? – тихо спросила.

Асмунд после отхода волхвов почти лег на холку коня. В лице ни кровинки, губа закушена.

– Спина болит, – проговорил он негромко. – И ноги немеют. Эй, Стема, довезешь меня вон до того колодца в низине, а потом назад. Волхвы там уже свернут, не заметят, что мы вернулись.

Стема поглядывал на искаженное болью лицо княжича с волнением. Тот почти висел на луке, но старался держаться. Только у колодца произнес: мол, сил больше нет. И тут же Стемка быстро вспрыгнул на круп его буланой, обхватил поникшего княжича и поскакал легкой рысью назад к воротам детинца. Во дворе подхватил Асмунда на руки и, оставив Светораду объяснять все увидевшей их в окно Гордоксеве, быстро внес по лестнице в горницу. Находился он там дольше, чем должен был – так показалось Светораде. А вышел, посмотрел на нее пристально, внимательно.

– Что ж, выходит, ты и вправду за меня просила Асмунда? По твоей просьбе он Игоря услал?

Светорада стояла, поглаживая длинную белую гриву своей лошадки.

– Говорила же тебе: глуп ты, Стема, как необожженный горшок. Ну а теперь садись в седло. Пусть волхвы со своего холма увидят наш отъезд да убедятся, что из терема люди действительно на охоту поехали. Можешь даже на буланую братца сесть, чтобы тебя за него приняли.

Стема покосился на длинногривую буланую. Она стояла тихо, понурив голову. Самую смирную подобрал для хворого княжича, украсили ее богато, в алую сбрую с бляшками и колокольцами, но ездить на охоту на такой… Когда они уже въехали в лес, Стеме то и дело приходилось ее погонять, чтобы буланая шла быстрой рысью.

– Ну и увалень ты, Стема! – издевалась над ним Светорада. – Говорю же – горшок. И как только ты в степных дозорах мог с витязями тягаться, когда и буланая твоя еле-еле идет. Да над тобой, небось, даже хазарские кони ржали.

– Не задирай его, княжна! – вступился за Стемку Кудияр, которому тоже захотелось съездить на охоту. – Видела бы ты моего сына на его Пегаше. Любо-дорого поглядеть.

– Ой, держите меня! Стемка-соколик и на Пегаше! Еще бы на корову пегую взгромоздился.

Парень предпочел не отвечать. К тому же загонщики подняли для них целое стадо пятнистых ланей, и приходилось мчаться им наперерез через подлесок, кусты и рытвины. Стеме понадобилось все его мастерство наездника, чтобы управлять буланой да еще и следить за тем, чтобы низко нависающие ветви не задевали