Book: Табу



Табу

Элизабет Гейдж

Табу

СИДНИ ДЖ. РИТЧИ И ЭНДИ, С ЛЮБОВЬЮ

При каждом новом шаге, на который я отваживалась, мне слышался внутри меня голос: ни шагу дальше! ни единого шага!.. И все-таки я не могла остановиться. Так и тянуло рискнуть еще чуть-чуть… еще немножко. Вот каким образом происходят подобные вещи.

Г. Ибсен. «Росмерсхольм»

ПРОЛОГ

22 апреля 1947 года

Тьма в зале объяла всех настороженно затихших. Перед ними, увеличенное в сотни раз, стояло лицо женщины.

Мужчина и женщина прощались – может, на вокзале, может, где еще. За ними множество людей также провожают своих в дальнюю дорогу.

Но центром всего было лицо женщины. В ее глазах, становившихся все прекраснее по мере того, как отчаяние затопляло их, отражался мужчина.

– Тебе надо идти? – спросила она. – Это обязательно?

У нее ровный, с хрипотцой голос – приятный, совсем девичий. И чудится в нем вечная, сокровенная глубина.

Отливавшие золотом глаза подернулись болью: так заволакивают луну облака.

– Да, – ответил он. – Я должен идти. Я бы все отдал, чтобы не уходить. Но иначе нельзя.

Она вздохнула, словно выслушав завет – непреклонный, как сама жизнь.

– У меня такое чувство, что я теряю тебя, – сказала она. – Словно я нагрешила по неведению и за это ты меня покидаешь.

Мужчина покачал головой:

– Ничего ты не согрешила, дорогая. Разве что любить – преступление.

Он обнял ее, ее руки трепетали у него на плечах, отчаявшись удержать его при себе.

– Обещай не киснуть, – сказал он, – и будь счастлива.

– Счастлива… – натянуто улыбнулась она, словно он неуместно пошутил. Потом лицо ее омрачилось, и она спрятала его на груди мужчины, чтобы тот не видел всей глубины ее отчаяния.

– Как странно… – сказала она скорее себе самой. – Когда приходит любовь, ей отдаешься без раздумий. Твоя жизнь кажется пустой скорлупой, пока в ней не было любви, и ты поворачиваешься спиной к прошлому, не задумываясь о дальнейшем.

Она закрыла глаза, руками ощупывая его крепкую спину.

– А потом, – продолжала она, – когда мир снова заявляет о себе, ты безоружен, потому что отвык выносить одиночество. Ты расстался с ним, как дитя выбрасывает картонную игрушку. Нельзя повернуть вспять часы, нельзя вернуться назад, увидеть оттуда будущее и встревожиться.

Теперь она смотрела ему в лицо:

– Вот в чем преступление. И за это придется платить. Мужчина не ответил. Страдание, переполнившее ее сердце, замкнуло ему уста.

Она прижалась к нему теснее.

– Любовь важнее жизни. Но жизнь сильнее. Это несправедливо…

Он погладил ее по щеке:

– Я вернусь.

– Правда? – В ее взгляде не было веры, хотя ее вроде бы успокоило, что он хочет вернуться к ней, словно сейчас одного этого было достаточно.

– Да. Я вернусь.

Он еще пытался ободрить ее, но было ясно, что ей открылось нечто такое, чего он еще не знал – и не мог знать, потому что его собственная любовь слепила его.

Она обнимала его, целовала – уже отрешенно.

– Прощай, – проговорила она наконец. – Тебе пора. Он снова обнял ее, пошептал на прощание и ушел. Осталось одно ее лицо, еще более прекрасное в скорби. «Жизнь ушла, – произнес голос внутри. – И ничего не осталось, кроме «прощай».

Она смотрела ему вслед, потом любяще махнула рукой.

Не это ли слово я услышала в тот первый день? Когда его лицо закрыло от меня все бывшее – и открыло неоглядное, как небо, будущее? И я услышала это же «прощай»?

«Прощай…» Слово осталось невыговоренным – лишь дрогнули губы. Камера придвинулась ближе. Каждая черточка ее лица, прославленного своей красотой, была преображена страданием. Грезы всех женщин, все их утраты затопили ее глаза.

В зале рыдали. Люди льнули друг к другу, невидящими от слез глазами глядя на экран.

Лицо молодой женщины стало постепенно исчезать. Лишь глаза истаяли последними, и хотя фильм закончился, они смотрели с прежним выражением, неотвязным, как тень.

На экране появилось последнее слово:

КОНЕЦ

Никто не двигался с места. Благоговейный трепет охватил публику. Зрители вдруг поняли, что стали свидетелями чего-то более окончательного, нежели просто конец фильма.

Кинозвезда Кейт Гамильтон, только что с такой силой сверкавшая перед ними, никогда больше не появится на экране. Это прощание с любовью было также прощанием с карьерой, самой быстротечной и удивительной за всю историю кинематографа.

И Джозеф Найт, перенесший этот образ на экран и силою любви и своим гением сделавший Кейт звездой, – он не снимет больше ни одного фильма.

Слова, произнесенные героиней с экрана, прозвучали эпитафией кинематографу. Благодаря Кейт Гамильтон голливудский фильм достиг психологической глубины, прежде немыслимой. И спасибо Джозефу Найту, на все времена запечатлевшему Кейт в расцвете ее гения.

А теперь все кончено. Рассказав о началах и неотвратимости конца, фильм словно предсказал будущее тем, кто посвятит себя его созданию. В этом фильме жизнь подражала искусству…

По экрану медленно шли титры.

Энн………………………………………Кейт Гамильтон

Сьюзен…………………………………….Ив Синклер

Сэм………………………………………Сэмуэль Рейнз

Публика сидела как завороженная. Никто не двигался с места. В публике раздавались рыдания. Мужчины успокаивали женщин, стараясь скрыть собственные чувства.

Кейт Гамильтон……………………………

Ив Синклер…………………………………

В последнем ряду кинотеатра, никем не замеченная, сидела молодая женщина и пристально всматривалась в проплывающие имена.

Она неотрывно смотрела перед собой и еще видела тающее лицо и роковое слово – КОНЕЦ.

– Прощай, – произнесла она почти беззвучно.

Да, это был конец. Конец таланта, который сделал Джозефа Найта легендой среди кинематографистов и – бессмертного образа Кейт Гамильтон на экране. Никогда больше восхищенная публика их не увидит.

Конец надежды? Быть может. Но не конец любви…

Постепенно кинотеатр стал пустеть. Люди расходились медленно, молчаливо, таким могущественным было воздействие фильма, заворожившего их. Но молодая женщина не двигалась с места.

Для публики фильм был произведением искусства. Вне всякого сомнения, выдающимся произведением искусства. Он уже привлек в кинотеатры больше зрителей, чем какой-либо другой в истории кинематографии. Никто не мог остаться равнодушным к нему. Люди приходили опять и опять, несмотря на то, что он опалял их сердца бесконечной болью человеческой трагедии, – они слетались сюда, как мотыльки на огонь. Казалось, в нем была правда, которая помогала им лучше познать себя – то, в чем они нуждались сейчас больше, чем когда-либо, в такой важный в истории нации момент.

Но для молодой женщины, сидевшей в полутьме, это было больше, чем просто фильм. Это было ее собственное прощание – и последнее.

Она не плакала. У нее уже больше не осталось слез.

В ее ушах до сих пор звучали слова, услышанные с экрана всего несколько мгновений назад. Слова, которые, казалось, больше говорили о всей ее жизни, чем ее собственная память.

– Мне кажется, что я сотворила грех, сама того не понимая, и вот потому-то ты и покидаешь меня теперь…

Это – преступление, за которое надо платить…

Теперь экран был пуст. Она сидела в одиночестве в пустом кинотеатре, глядя на занавес, который повис перед ней, как саван. Никто не обратил на нее внимания, когда покидал кинотеатр. Сердца зрителей были все еще полны образами, которые только что жили на экране. Даже если бы они и заметили, они не узнали бы ее – такой разительной была разница между незабываемым образом на экране и обыкновенным человеческим существом.

Но они были погружены в себя. Так всегда обстояло дело с фильмами. Отвлечь глаз от чего-либо реального, близкого – на расстоянии вытянутой руки – и приковать его к чему-то нереальному, иллюзии… Она хорошо знала, что иллюзия может быть дверью, открытой лишь злу и пустоте. Но только сейчас она поняла, что эта же самая иллюзия может быть дверью, которая вела к глубочайшей правде сердца. Джозеф Найт научил ее этому.

А может быть, думала она, была еще одна причина, по которой они не узнали ее. Потому что она не была теперь прежней. И не будет больше никогда. Время и судьба изменили ее, оторвав от прошлого, которое она принимала как данность и, уничтожив будущее, в которое она смотрела с надеждой, как в прекрасную мечту.

Достойный конец, думала она. Занавес упал.

И за занавесом глаза до сих пор глядели на нее, с их вечной болью и бездонной, безграничной любовью. Они смотрели не на нее, не на этот зал, не на это мгновение – они смотрели на Джозефа Найта. Глаза, которые никогда не померкнут, любовь, которая никогда не умрет…

Было ли это слово – первым, началом того дня? Когда прошлое исчезает и будущее разверзается перед тобой, неотвратимое, как небеса? Было ли это тем самым – то, что я слышала? Прощай…

Что ж, пусть это будет ее эпитафией. Героиня на экране – иллюзия, которая становится реальностью только во впечатлении, которое остается в сердце смотрящего, – сказала так, как ей лучше не сказать… На заре любви – проблески конца, неотвратимая, бесповоротная разлука, бросающая невидимую призрачную тень на человеческие радости и надежды… Тень, скрывающая то, что грядет, – до тех пор, пока уже не будет слишком поздно…

КНИГА ПЕРВАЯ

1

СЕМНАДЦАТЬЮ ГОДАМИ РАНЬШЕ


12 сентября 1930 года

Кейт Гамильтон было одиннадцать лет.

Она сидела в темном зале кинотеатра, глаза ее были прикованы к экрану.

Ее собственное «я» было забыто, как забыт был и маленький городок в Калифорнии снаружи, дом, где она жила с матерью и отчимом, ее одноклассники, все тревоги, заботы и разочарования.

Кинотеатр стал для нее оазисом, экзотическим лоном, теплым и уютным, восхитительным местом, где мечты словно становятся реальностью. Все вокруг было отмечено печатью неуловимого очарования. Запах конфет, сигаретный дым из курительной, взвизгиванье пружинки сломанного сиденья, голосок ребенка, просившего у матери воды, сидевшие, как в оцепенении, зрители, сладкая истома, исходившая от ее погруженности в происходящее, – все это было для Кейт настоящей сказкой.

Но главное, ради чего она приходила сюда снова и снова, – фигурка на экране, на которую Кейт глядела восхищенными глазами.

Это была очаровательная девушка-подросток. Ее звали Ив Синклер. Она была первым ребенком-звездой Голливуда. Фильм, шедший сегодня в кинотеатре, – ее последняя работа, – мелодрама, в которой Ив играла роль любящей дочери, спасавшей родительскую плантацию и, мимоходом, их брак.

Кейт давно забыла о сюжете. Она видела этот фильм уже раз семь и знала назубок почти все диалоги, все перипетии нехитрой истории. Она смотрела только на Ив.

Ив, рано развившаяся, хорошенькая девочка, с гладкими блестящими черными волосами, ясными голубыми глазами, с удивительным чувством юмора и свежестью, была как бы символом Америки. В восемь лет она уже стала любимицей публики, и звезда ее карьеры стремительно восходила ввысь.

Кейт сидела словно завороженная. Ив Синклер была ее героиней, ее идеалом.

Как писали журналы, Ив жила с родителями в Пасадене. У нее была собака Маффи, которая спала в ее комнате каждую ночь, ее хобби – катание на коньках, чтение (Кейт потратила уйму с трудом сэкономленных денег на то, чтобы купить книжки, которые, как говорили, Ив любила больше всех, – «Маленькая женщина», «Большие надежды», «Ребекка с фермы Саннибрук») и игра на флейте. Ее любимым актером был Кларк Гейбл, с которым она мечтала когда-нибудь сняться в фильме, а самым заветным желанием – поехать в Египет, посмотреть на пирамиды и покататься на слоне.

Все это Кейт знала наизусть, как истинный христианин знает Библию. Она мечтала только об Ив Синклер. Дома, в ее комнате, надежно спрятанный от вечно шпионящего материнского взгляда, был тайничок, где она хранила бесчисленные фотографии Ив, газетные заметки и кучу киноафиш с ее участием. Кейт без ошибки могла перечислить все фильмы с участием ее кумира, начиная с ранних небольших комедий и кончая последними, работа в которых связывала ее контрактом с «Уорлдвайд пикчерз» – студией, благодаря которой она стала звездой.

В самых ранних фильмах Ив доставалась в основном роль дерзкой маленькой девчонки, которая очаровывала взрослых, без труда обводя их вокруг своего маленького прелестного пальчика. Подрастая и вытягиваясь, она по-прежнему оставалась находкой для Голливуда – не по годам развившаяся в ней серьезность характера самым удачным образом сочеталась с привлекательной внешностью. Для нее были написаны новые роли, в которых Ив, благодаря живому уму и безошибочному чутью на хорошее, шутя разрешала споры и конфликты взрослых, устраивала выгодные браки и приводила дело к счастливому концу.

В период «тяжелых времен», которые потом будут названы «Депрессией», Ив как бы воплощала собой юношескую отвагу и полноту сил вкупе с целым набором положительных моральных качеств, благодаря которым ее героини совершали только честные и благородные поступки. Все это сделало ее экранным символом искренности, прямоты и надежности, равно как и красоты. Это было совсем нетрудно. Ясные глаза, прямая, открытая улыбка, отливающая жемчугом юная кожа – это как раз то, что каждая мать мечтала видеть в своем ребенке.

По мере того как фильм приближался к своему неизбежно счастливому концу, Кейт начала ощущать знакомые признаки боли и отчаяния. Ив была такой, какой Кейт не была, но хотела бы стать. Ив была создана природой как бы без единого острого угла: ни один волосок не выбивался из ее прически, ни одна морщинка или складочка не портила умопомрачительной одежды, не было ни одной черточки, которая могла вызвать упреки взрослых. Ее тело было стройным, гибким, в нем не было ничего такого, что заставляет обычных девчонок проклинать и ненавидеть себя.

По сравнению с Ив, Кейт была гадким утенком, неуклюжим, нескладным и до отвращения обыкновенным. Смотрясь в зеркало, она видела свои блеклые волосы, ничем не примечательный нос, рассеянный взгляд, и каждый раз ей думалось, что она – несчастное существо, грубое и бесформенное, во всем противоположное сказочной, идеальной Ив Синклер.

Первые пять минут ее пребывания в кинотеатре всегда были отравлены этим мучительным сравнением. Но потом она забывала обо всем, в драгоценные два часа она полностью отождествляла себя с недостижимой, совершенной Ив, ее мягкой улыбкой, чарующим голосом, искрометным юмором и, что самое главное, упивалась счастливым концом, восхищаясь тем ангелом-хранителем, в роли которого Ив выступала по отношению к своей экранной семье, окружающим ее людям. В пестрый, запутанный мир кино она вносила атмосферу равновесия и ясности – так что плохой конец казался просто немыслим.

Фильм окончился. Пора идти домой.

Кейт выползла наружу, щурясь от резкого полуденного солнца. Перед ней протянулась главная улица Плейнфилда, запущенного, сонного и унылого, как и сотни других маленьких городков Америки тех дней.

Это был заштатный городишко, затерянный среди фруктовых садов Сан-Хоакинской долины. Хотя Кейт казалось, что он отдален от сказочного Голливуда сотнями миров, на самом деле расстояние было не больше ста пятидесяти миль. Такова разница между географией и мечтой.

В центре города слонялась кучка зевак, разглядывавших запыленные витрины магазинов, да редкие машины проезжали из конца в конец улицы, разгоняя застоявшуюся тишину дребезжащим клаксоном. Но большинство людей сидело по домам, выходить наружу было, собственно, незачем – они были слишком бедны, чтобы делать покупки, и слишком усталы, чтобы веселиться.

Кейт миновала восемь кварталов, пока не доплелась до того района, где она жила. Чем ближе она подходила к этому месту, тем сильнее бросалась в глаза перемена, происходившая с окружающими ее домишками, – и без того маленькие и ветхие, они становились все более грязными, тусклыми и обшарпанными. Стайка ребятишек играла без присмотра под палящим солнцем. Немногим из них посчастливилось иметь велосипед, и они бегали, поднимая клубы пыли, делавшей серо-грязной их и без того потрепанную, изношенную одежду.

Тяжелые времена ощущались во всем, но больнее всего они ударили по обитателям нищих окраин небольших городков, и в более удачные времена подчас не имевших работы. Дух бедности, затхлости и апатии был повсюду.

Чудесный мир Ив Синклер стал блекнуть и терять очертания по мере того, как материализовывался город, родной Кейт. Медленный, неотвратимый процесс умирания мечты был знаком ей. Это было как раз самым мучительным во всем том, что имело отношение к Ив Синклер, что делало ее собственную, реальную жизнь настолько отвратительно-невыносимой, что она только и мечтала о том, когда ей снова удастся попасть в кино, отправиться в страну воплощенных грез.

Наконец Кейт добралась до дома. Это была крохотная двухэтажная хибарка, с облупившимися ставнями, выцветшими шторами и скрипучей дверью. Кейт удивилась, почему раньше ей удавалось не замечать этого убожества. Тогда как теперь…



Она вошла через парадную дверь и оказалась на кухне. Мать, полируя палец на ноге, с увлечением болтала по телефону с одним из своих многочисленных приятелей. Она даже не обернулась, чтобы поприветствовать дочь.

Кейт открыла холодильник и налила в кружку молока. Затем пошла наверх.

Идти пришлось через общую комнату, заставленную обшарпанной мебелью (единственным намеком на уют были дешевые, вышитые серебром подушки с видами Ниагарского водопада), миновать массивный радиоприемник, стоявший вплотную к давно немытым окнам. Из него доносились звуки футбольного матча. В одном из старых, грубо сработанных кресел сидел ее отчим, которого она звала просто – Рей. Так же как и мать, он не обратил на девочку ни малейшего внимания. Отчим курил сигарету и потягивал пиво из бутылки, которую держал в руках. Одет он был, как всегда, в широкие бесформенные брюки и майку.

Собственно, Рей и не был ее отчимом. Это был эвфемизм, употреблявшийся матерью, чтобы скрыть тот факт, что он просто поселился у них вскоре после смерти отца Кейт, банковского служащего, человека доброго и спокойного. Он скончался от сердечного приступа пять лет назад, когда ему не было еще и пятидесяти.

Рей был лет на десять моложе отца Кейт и, как говорили некоторые женщины, хорош собой. У него были стройная фигура, оливковая кожа и блестящие черные волосы. Но его манера одеваться – покрой одежды, пестрые галстуки, ботинки и шляпы – изобличала дурной вкус и выдавала принадлежность их владельца к низшим слоям общества. Хотя Кейт и не питала к нему никаких родственных чувств и старалась общаться с ним как можно меньше, порой ей казалось, что она начинала понимать, почему мать выбрала именно его. В нем чувствовалось какое-то крепкое, мужское начало, которое, как ни странно, проявлялось в этих броских, кричащих, дешевых нарядах.

Молча, почти украдкой, Кейт проскользнула к себе наверх и вошла в комнату, крепко прикрыв за собой дверь.

На стенах не висело ничего, кроме большой афиши фильма с участием Ив Синклер, которую Кейт выпросила в прошлом году у владельца кинотеатра. Девочка быстро подошла к тайнику и вынула свои сокровища. Она пила молоко и перелистывала страницы журналов, вчитываясь в каждую крохотную подробность из личной жизни Ив, ее экранную судьбу, хотя она давно уже знала все это наизусть.

Как Кейт ни сопротивлялась, но реальный мир рассеял последние остатки сладкой иллюзии. Поневоле ей пришлось заняться делами. Она вынула учебники и стала делать уроки. Завтра ожидался своего рода экзамен по математике, и, кроме того, ей нужно было написать небольшой рассказик о том, как она провела лето.

Последнее задание очень испортило ей настроение. Надо сказать, Кейт ненавидела писать. У нее не было дара слова. Они выходили из-под пера неуклюжими, скованными чернильными зверюшками, немыми и бесплотными. Вложить чувства в слова ей было не легче, чем засунуть луну в спичечный коробок. Слова не имели к ее душе никакого отношения. Она жила в мире образов и впечатлений и редко с кем разговаривала, даже с самыми лучшими друзьями.

Дома она чаще всего молчала.

Матери не было до нее никакого дела, и с годами это стало особенно явно. Ирма Гамильтон думала только о себе. Дочь была для нее в лучшем случае обузой. Рей был приветлив с Кейт только во времена его ухаживания за матерью, как дамские угодники бывают вежливы с детьми предмета своего интереса. Но его совершенно не интересовало, что творилось в душе девочки, и как только он переехал жить к ним, он перестал замечать ее, словно вообще забыл о ее существовании. Кейт была этому даже рада, так как ненавидела Рея. Он весь был какой-то скользкий, сальный, от него разило табаком, потом и пивом. И еще – он был ленивым.

Целыми днями напролет он торчал дома, с банкой пива в руках, и ничего не делал. Но пару раз в неделю он надевал костюм и отправлялся в город «на дело», как он утверждал, но какая-то томность и апатия, сквозившие во всем его поведении, показывали, что он не работал. Мать подозревала, что Рей отправлялся к своим подружкам, и часто устраивала ему по этому поводу сцены.

Оба они частенько бранились из-за денег. Временами, под влиянием обильно выпитого алкоголя – мать пила джин при каждом удобном случае, как только могла себе это позволить, и пиво – все остальное время, – это выливалось в серьезные скандалы. Тогда она вдруг начинала пронзительно кричать на него, называя «проклятым бездельником», «подлецом» и «дешевкой». Иногда вопли сопровождались оплеухами, и Кейт приходилось закрывать уши руками или подушкой, чтобы не слышать этой мерзости.

Но в конце концов между ними воцарялось что-то вроде согласия, унылого и кислого. Кейт слышала, как они поднимались к себе наверх, в спальню, и закрывали дверь. Затем следовала долгая тишина, переходившая в визг кроватных пружин и приглушенные стоны. В эти минуты Кейт хотелось только одного – провалиться в тартарары или бежать куда угодно, хоть на край света.

Когда она хотела забыть о них, то думала о своем отце. Его фотография стояла у Кейт на туалетном столике. Иногда девочка подолгу вглядывалась в дорогое лицо, изо всех сил пытаясь представить, как он выглядел в жизни.

Ей уже было трудно вспомнить, но где-то в глубине души жил его образ, тихий и светлый. Она словно видела себя сидящей на отцовских коленях, пока он читал газету, и, казалось, ощущала тепло обнимающих ее рук и живота, касавшегося крошечной спины. Он бормотал вслух, читая статью за статьей, и слова «ассамблея», «комиссия» (и многие другие, смешные и непонятные) стали ее знакомцами, как диковинные игрушки для взрослых, которые, устав скакать по строчкам, вдруг невзначай забрели в ее маленький, уютный мирок.

Это было так забавно, она так остро ощущала близость отца, что даже теперь, через несколько лет после его смерти, она не могла заставить себя взять в руки газету. В сущности, именно от этого слова и стали казаться ей чужими, враждебными. Они словно были из того мира, вернуть который ей было не под силу, но тоска по нему наполняла все ее существо незатухающей болью.

Она вспоминала, как отец купал ее, когда она была еще совсем малышкой, надевал на нее чудесные, почти кукольные одежки и слушал ночную молитву, произнесенную нетвердым детским голоском. Странно, но она почти физически ощущала близость отца, словно его руки утирали ей слезы, целовали маленькие порезы и ранки, тогда как живая мать была далекой и бесплотной, будто призрак.

Кейт до сих пор поразительно ясно помнила тот миг, когда она, лет трех, вбежала из ванной в комнату к родителям голышом, смешно размахивая руками. Мать ее побранила, но отец взял на руки и сказал: «Ну, ну, Кейти… У тебя будет еще уйма времени побыть очаровательной девушкой, все еще впереди. А теперь быстренько надень пижаму».

С тех пор как папа умер, никто не называл ее Кейти. Мать вообще редко упоминала ее имя и относилась к девочке с враждебной отстраненностью, без малейшей теплоты. Всецело поглощенная собой, она была озабочена только своей внешностью – укладывала волосы, наносила макияж или же болтала по телефону. Для дочери у нее времени не было.

Кейт стала вдруг понимать, что брак родителей вовсе не был удачным. В самом деле, быстрота, с какой Рей занял место отца в их доме, наводила на мысль, что прошлая жизнь не была столь безоблачной и счастливой, как ей казалось. Что, если мать притворялась все эти годы, живя бок о бок с отцом? И другой она ее уже не воспринимала. Так Кейт потеряла обоих родителей.

Сейчас, глядя на слегка пожелтевшую фотографию, Кейт ощущала, что странное чувство поднимается внутри ее – словно по мере того, как время стирает из памяти дорогие черты, постепенно ускользает понимание того, кто же она есть на самом деле. Потому-то в ее жизнь и вошла Ив Синклер. Кейт была еще нескладным, неоформившимся полуребенком-полуподростком. Ив же была совершенна, и, безусловно, Кейт куда легче было затеряться во тьме киношки и жить два часа выдуманной жизнью, чем блуждать вслепую по миру в поисках своего «я».

В пять часов последовал быстрый стук, и дверь в комнату Кейт бесцеремонно распахнулась.

Ирма Гамильтон окинула дочь взглядом, в котором не было и намека на тепло.

– Мы с отцом приглашены на обед, – сказала она сухо. «Он мне не отец», – подумала девочка.

– В холодильнике я оставила тебе поесть, – добавила она сухо. – Разогрей, когда захочешь.

Кейт смотрела на мать: темно-каштановые крашеные волосы, серо-зеленые глаза. Ирма была уже несколько грузновата (от пива и конфет, которые очень любила), но при этом источала чувственность, тем более явную в кричащих платьях, туго обтягивающих бедра и грудь. Губы ее постоянно кривила усмешка, словно окружающий мир раздражал ее, и только поглощенность плотскими удовольствиями давала ей какое-то подобие душевного равновесия. Кейт не раз слышала, как Рей называл ее сукой, и не могла не согласиться, что это слово характеризует ее как нельзя лучше.

Девочка ничего не ответила. Она знала, что мать и Рей отправятся в ближайший гриль-бар, где они обедали, по меньшей мере, дважды в неделю. За едой они будут пить, много пить. Вернутся поздно, после девяти, и будут еще пить. Может статься, опять начнется потасовка. Кейт была так рада побыть в одиночестве. Она мечтала только о том, чтобы они уходили из дома почаще.

Мать хмуро оглядела комнату.

– И не забудь прибрать в комнате, – проговорила она. – Тут словно чертов ураган прошел.

И не сказав больше ни слова, вышла.

Остаток дня и вечер Кейт провела в тщетных попытках сосредоточиться на уроках. Но вместо занятий она то и дело подходила к своему тайничку и начинала перебирать немудреное богатство. Мысли ее были заняты только Ив Синклер.

К десяти часам, когда хлопнула входная дверь, Кейт была уже в пижаме. Она успела принять душ, расчесать волосы. В мозгу вдруг опять всплыло, что она так и не вызубрила математику. Рассказик тоже остался недописанным.

Никто не пожелал ей доброй ночи. По доносившимся снизу звукам она могла понять, что взрослые выпили сегодня больше, чем обычно. Совсем не по-доброму звучали скрипучие подзуживания матери и раздраженные ответы Рея.

Кейт легла в постель. Она пыталась отрешиться от их голосов, звяканья льда в бокалах, переживая снова и снова виденное сегодня на экране. Она вспоминала Ив, бегущую через гостиную в отцовские объятия, резвящуюся на лужайке плантации, лучистая улыбка маленькой актрисы словно баюкала, утешала, заслоняя собою все то, что Кейт так хотелось забыть. Ее собственный мир стал терять очертания – она вернулась домой.

Ее дремоту оборвал резкий скрип ступенек – взрослые поднимались наверх. Мечта все еще боролась, цеплялась за последние клочочки иллюзии, но вот уже хриплые вздохи и омерзительный визг кроватных пружин разорвали слух, доводя Кейт до отупения. В какой-то момент эти звуки показались ей даже смешными. Усилием воли она попыталась опять перенестись в уютный, счастливый домик на плантации – прелестная девочка в белом платье, любящие родители, изумрудная лужайка и перешептыванье ветра в верхушках деревьев. В этот зыбкий миг Кейт ощутила себя Ив.

Девочка спала.

2

Голливуд, Калифорния. 12 сентября 1930 года

Ив Синклер была голодна.

В сущности, она просто погибала. Ее юное тело, алкавшее быстрого притока энергии, молило: чего-нибудь вкусного, сладкого.

Больше всего на свете ей хотелось увидеть перед собой громадное блюдо, полное шоколадного мороженого со взбитыми сливками и вишенкой на верхушке.

Нет, подумала она, лучше – три вишенки.

Она была уставшей и раздраженной после изнурительного утра на съемочной площадке – шла работа над новым фильмом «Гримасы судьбы». А ей предстояло еще вытерпеть урок истории и английского со студийным учителем в промежутке между вызубриванием новых реплик к последней сцене и прогонки вместе с хореографом трудного танцевального номера.

В половине двенадцатого ее мозг начал просто плавиться под жгучими лучами солнца, и учитель выбранил ее. Затем режиссер сделал ей замечание за постоянную ошибку в одной из реплик. В конце концов усталость проступила у нее на лице, и съемка была приостановлена, чтобы дать Ив возможность отдохнуть хотя бы полчаса.

Теперь она расслабилась. Ее мать чуть подправила грим. Это было занятие, которое она ревниво хранила только для себя, – она считала внешность Ив своей собственностью не только на период съемки, но и на все остальное время. Она просто не могла допустить, чтобы прелестное лицо дочери, а заодно и ее карьера, были подпорчены каким-нибудь неловким студийным гримером.

Мать сидела перед Ив, нанося последние штрихи румян на ее щеки, чтобы скрыть их бледность.

– Ты отработала хорошо, – говорила она. – У тебя было трудное утро, но ты держалась молодцом. Ты чертовски хорошая актриса! Ты показала им сегодня, что значит настоящая звезда.

В ее голосе была какая-то странная, безличная твердость. Ив слушала, ничего не говоря. Ее мысли заглушал болезненный голод.

– Мама, можно мне немножко мороженого? – Девочка спросила без всякой надежды.

Мать рассмеялась.

– Мороженого? – воскликнула она. – Сейчас? Ты же посадишь голос. Какое мороженое, дорогая? Разумеется, нельзя. После следующей сцены тебе дадут немного супа.

Ив молчала. Она принимала правила игры, установленные матерью, безо всяких вопросов. Ведь именно благодаря неустанной материнской опеке она была здесь, в Голливуде. Именно мать заставила ее петь и танцевать буквально с пеленок, приглашая к ней учителей музыки и ганцев. Эти занятия помогли девочке выдержать кинопробы во всемирно известной студии.

Конечно, ответ был положительным, так как Ив, кроме пластичности, хорошего музыкального слуха и голоса, демонстрировала и не по годам зрелый актерский талант в сочетании с очаровательной внешностью. Она стала работать по контракту в «Уорлдвайд пикчерз», зарабатывая пятьдесят долларов в неделю. Сначала ей предлагали роли во второразрядных фильмах и небольших комедиях. Но в один прекрасный день, когда ей было уже девять лет, ей выпал счастливый случай участвовать в фильме под названием «Девчонка из прерий».

Благодаря достаточному опыту игры перед камерой и жестоким штудиям в промежутках, Ив была готова бросить вызов судьбе. В «Девчонке из прерий» она играла роль дерзкой, но послушной дочери молодого фермера, который был вынужден спасать свою землю от жадных и бессовестных банкиров, и она была на высоте. Ее необыкновенная выдержка и естественность перед камерой производили впечатление на всякого. Картина имела необычайный успех. Посыпались новые предложения, огромные броские афиши расклеивались повсюду, привлекая в кинотеатры уйму зрителей. Ее мать и антрепренер Ирвинг Файн приступили к переговорам по поводу новых, гораздо более выгодных контрактов для нее, и калейдоскоп однообразных съемок и упорных занятий пением, танцем и актерским мастерством в промежутках завертелся еще быстрее.

Крепкая девочка, Ив выдерживала нагрузку. К одиннадцати годам она была уже известной маленькой актрисой в Голливуде. Профессионализм и надежность сделали ее имя привлекательным для любой кинокомпании. Она стала одной из самых избалованных славой кинозвезд, одним своим участием гарантировавшей успех любому кинофильму.

Всем этим Ив была обязана матери. Это она заставила девочку неустанно готовиться и ждать того самого дня, когда придет успех, и делать все возможное, чтобы удержать его в руках. И именно она постоянно шлифовала ее яркий талант, чтобы тот заиграл своими бесчисленными гранями, – ведь новый рывок к вершинам карьеры был не за горами.

Мать многим жертвовала ради того, чтобы Ив заняла достойное место в жизни. Дочь была ее единственным ребенком. Обнаружив однажды у девочки не по-детски зрелый талант, она решила больше не иметь детей. Теперь ее волновало только одно – будущее Ив, ее карьера. На карту было поставлено все.

Отец Ив, скромный аптекарь в небольшом городке штата Иллинойс, хотел для дочери счастливой, нормальной жизни и мечтал видеть в своем доме еще детей. Но железная воля жены, не терпевшей по этому поводу никаких возражений, перевесила чашу весов – мать настояла на том, чтобы толкнуть девочку в пучину шоу-бизнеса. Вскоре последовал развод. Она с Ив перебралась в Голливуд, оставив отца в прошлом.

Ив часто не хватало отца, его мягкой, спокойной, ободряющей улыбки. Она тосковала по нему, когда шоу-машина уж слишком раскручивалась. На каком-то слабеющем уровне сознания она чувствовала, что жизнь с ним была бы мирной и счастливой, но в каком роде – этого она уже не могла себе представить.

Но он был в прошлом. А в настоящем ее единственным компаньоном, другом и строгим наставником была мать. Ив жила тем, чтобы порадовать ее, сделать все, как надо, – только бы не заслужить отблеска гнева и неодобрения в материнских глазах, когда той казалось, что дочь не выкладывается на «все сто пятьдесят».



Ив была воистину чудом, творением восьми лет упорной и непрерывной муштры, необходимой, чтобы выдержать конкуренцию в условиях самого жесткого бизнеса на свете. Ее талант, значительный сам по себе, накладывался на ее индивидуальность, которая исподволь корректировалась, – так, чтобы удержаться на плаву в Голливуде. Ей не требовалось никакой похвалы, лести, она и так отдавала работе все свои силы. Ив была звездой до мозга костей.

Но под нарядной этикеткой таланта и удачливости скрывалась неопытная, еще не сформировавшаяся девчушка, не имеющая ни малейшего понятия о том, что творится в реальном мире, вне Голливуда, оторванная от обычных детей, лишенная их радостей и огорчений, – это обстоятельство совершенно не интересовало тех, кто эксплуатировал ее талант, в том числе и ее собственную мать. Наоборот, они только и думали о том, как бы развить этот талант так, чтобы он устремился к вершинам мастерства. Столько средств было вложено, столько денег поставлено на карту…

Голливуд не позволял такой роскоши, как детство. Ив удавалось поиграть со своими сверстниками только во время рекламной кампании, под направленными на нее телекамерами. Но и тогда это были дети, специально отобранные по этому случаю.

Довольно странно, но Ив никогда сама не сознавала этот островок одиночества внутри себя. С тех пор как она себя помнила, она только и делала то, чего ждали от нее взрослые, стараясь заслужить их одобрение. Ничего другого она не знала. Девочка не могла тосковать по безоблачному детству по той простой причине, что не имела никакого представления, что же это на самом деле. Она знала одно: работать – как можно больше работать, и мать поощряла ее в этом, заставляя делать все, что только возможно.

Поэтому Ив даже не чувствовала своей обездоленности и одиночества – и поэтому же такой безупречной и выдержанной была ее игра. Не было ничего за маской, которую она надевала перед камерами – ни единого своего гвоздика, который мог бы вспороть ровную поверхность. Ив могла смеяться и плакать с ходу, бездумно, в любой момент, когда об этом просили, и остановиться так же внезапно, услышав слово «Стоп!». Ничто не колебало иллюзии, творимой перед камерой. Ив сама была порождением иллюзии.

Сегодня она стояла на пороге долгой и успешной карьеры, удачи, вскормленной тяжким трудом и упорным талантом. Но был один нюанс, который мог испортить все дело. Она вырастала из своих детских ролей, наступал момент перемены имиджа, когда необходимо было браться за роли подростков. Это была критическая точка, миновать которую редко кому удавалось из актеров-детей. Ив не задумывалась над этой проблемой, мать же была занята ею постоянно.

И сегодня у нее было что сообщить дочери.

– Послушай, дорогая, – начала мать, окинув взглядом свою работу. Грим был хорош. – Я хочу тебе кое-что сказать. Мне, наверно, не следовало бы делать это сейчас, так как новости могут тебя взволновать и испортить сцену. Сиди прямо, золотко, та-ак… Теперь все о'кей!

Подавив зевок, Ив выпрямилась. В зеркало она видела глаза матери, смотревшей на нее.

– В этом месяце, – продолжала мать, – ты на восемнадцатом месте по популярности в стране. Ты четвертая по значимости звезда в студии. На твоих фильмах заработали миллионы. Никогда дела не шли еще так хорошо. Но ты взрослеешь. Пора подниматься еще выше. Это означает – больше денег для нас. Но и больше ответственности.

Она умолкла, чтобы пригладить непослушный локон блестящих черных волос, выбившийся из идеально сделанной прически.

– Ирвинг и я, – начала она снова, – провернули для тебя неплохое дельце. Это очень выгодный контракт. Студия намерена позволить тебе сняться для «Олимпик пикчерз» в комедии с Томми Валентайном.

Ив навострила уши. Томми Валентайн был знаменитостью, одним из самых любимых публикой актеров-детей. Он имел бешеный успех на Бродвее и также снимался в фильмах, играя множество ролей с большим блеском и живостью. Там он был стопроцентным янки, благополучным, с озорным чувством юмора и юношеской сентиментальностью. Томми стоял много выше Ив в киношной табели о рангах.

– Но это будет необычная комедия, каких ты испробовала уже уйму, – продолжала мать. – Это романтическая история, где вы с Томми будете играть роль влюбленных. Мистер Доунат и владелец компании чертовски богаты. Они считают, что при небольшой улыбке фортуны фильм пройдет на «ура» и, может, за ним начнутся другие. Это грандиозно, Ив, только подумай, как это отразится на твоей карьере! Рекламная шумиха вокруг этой картины будет такая!..

Ив ничего не ответила. Она просто внимательно слушала. Девочка знала, что Томми был более популярной звездой, чем она сама. Конечно, сняться вместе с ним в фильме означает вытащить для своего будущего самую лучшую карту.

– Ну? – В голосе матери слышался оттенок нетерпения. – Ты довольна?

Ив улыбнулась:

– Конечно, мамочка. Я очень рада. Мать тоже улыбнулась:

– Может быть, и не нужно было пока говорить об этом. Тебе хотели сделать сюрприз. Мистер Доунат хотел сам сообщить эту новость в полдень, сразу после съемки. Но я подумала, что было бы неплохо, если ты узнаешь об этом раньше и поймешь, как важно произвести на него нужное впечатление. Ты понимаешь?

– Да, мама.

– Умница, – похвалила ее мать. – Ты была сегодня на высоте и заслуживаешь самого лучшего. Эти люди знают, кого выбирать!

Дочь посмотрела в зеркало, в глаза матери.

– Сколько мне заплатят? – спросила она спокойно. Мать нахмурилась:

– Ну… Оставь это Ирвингу и мне. Это не детское занятие – интересоваться деньгами.

Девочка послушно кивнула. Все предыдущие годы ей и в голову не приходило спрашивать о материальной стороне дела, но в последнее время этот вопрос стал ее занимать, и Ив всегда прислушивалась, когда мать вела разговор о контрактах в ее присутствии.

– Ну вот, – начала опять мать, – все самое важное уже сделано. Официальное подписание состоится на будущей неделе. Как только закончится съемка, у тебя будет частная встреча с мистером Доунатом. Нужно обязательно, чтобы он обратил внимание на твой энтузиазм, заинтересованность в этом деле и способность справиться с ним. Он уже видел тебя сегодня во время работы, но ему хотелось бы лично убедиться, что ты готова, хочешь и можешь сделать рывок на свои сто пятьдесят процентов. Сил у тебя хватит.

– Хорошо, мама.

Карл Доунат был главой студии. Под его руководством «Уорлдвайд пикчерз» выпускала красочные, мастерски сделанные музыкальные фильмы и ленты для семейного посещения. Он внимательно вникал в каждую деталь громоздкой машины кинопроизводства и был полезным другом каждому актеру, который ему приглянулся. Доунат уже давно находился под впечатлением от удивительного профессионализма Ив, как, впрочем, и все остальные в «Уорлдвайд пикчерз».

– Хорошо, – сказала мать. – Вернемся к работе. После этой сцены тебе дадут что-нибудь поесть.

Мельком взглянув на себя в зеркало, Ив встала, чтобы идти на съемочную площадку. Новости, сообщенные матерью, стали как-то блекнуть в его голове – она уже сосредоточилась на следующем эпизоде, который ей предстояло отыграть.

Она только надеялась, что приступы голода, от которых просто подгибались колени, не заставят желудок заурчать во время сцены.

Режиссер никогда не простит испорченного дубля.

В шесть часов вечера съемки были закончены.

Ив скользнула со съемочной площадки в грим-уборную, где мать торопливо помогла ей снять костюм и надеть хорошенькое платьице, которое самым выгодным образом демонстрировало ее стройные юные ноги и красивые плечи. Голубой цвет был ей к лицу, делая похожей на аккуратную школьницу, живые глаза горели ярче на матово-бледном лице.

Девочка устала, она просто падала с ног. Кроме того, она была голодна. Тарелка супа, обещанная в одиннадцать тридцать, появилась только в час дня. Но у нее и так обычно не было ленча. Шоколадное мороженое с фруктами, о котором она мечтала утром, теперь изгладилось из памяти совершенно.

Она чувствовала себя обессиленной – так, что трудно было сосредоточиться на чем-либо вообще. Ив только что завершила работу взрослого актера-профессионала Голливуда – с шести утра до шести вечера на съемочной площадке. Она была выжата до капли.

Но благодаря ее блестящей игре четыре трудные сцены, намеченные на сегодня, были отсняты. Режиссер доволен, продюсер облегченно вздохнул, мама ею гордится.

Теперь было пора отправляться на встречу с мистером Доунатом. Когда она закончится, Ив наконец отвезут домой. И наконец накормят.

Покидая уборную, Ив зевнула.

Мать остановила ее, тронув за плечо.

– Никаких зевков, – сказала она. – Мистер Доунат требует от своих звезд полной отдачи. Ты должна быть сегодня на предельной высоте. Ты понимаешь меня, Ив?

Девочка кивнула головой, подавив второй зевок.

Этель Зонненбаум (это была фамилия матери по мужу и настоящая фамилия Ив) повела дочь по студийным «улицам», заполненным декорациями с домами, телефонными будками, гидрантами. Здесь были даже макеты гор. Вдоль «улиц» прогуливались актеры, от массовки до звезд, некоторые дружески улыбались.

Пройдя несколько «кварталов», они оказались перед административным зданием. Когда они вошли в лифт, мать взяла руку Ив и крепко ее сжала.

Верхний этаж был отведен под офис мистера Доуната. Они миновали несколько комнат, в которых сидели сотрудники. Все они приветливо улыбались Ив. Их ждали.

Когда они приблизились к последней двери, мать поймала руку дочери и отвела ее в сторону.

– Помни о том, что я тебе говорила, – торопливо заговорила она. – Будь на высоте. Ты уже не ребенок, ты – звезда, профессионал. На тебя можно положиться. Мне с Ирвингом понадобилось немало сил, чтобы уговорить мистера Доуната дать тебе шанс. Теперь он хочет сам убедиться, что ты готова сделать все, что необходимо, чтобы помочь его студии. Ты меня понимаешь?

Ив кивнула головой, пряча чудовищную усталость за взглядом широких, внимательных глаз.

– Будь славной, обаятельной, – продолжала мать. – И делай все, о чем бы он тебя ни попросил.

Ив опять кивнула, выражение ее лица определить было невозможно.

В конце концов дверь распахнулась. На пороге стоял Карл Доунат. Это был высокий, седовласый, начинающий лысеть импозантный мужчина лет под пятьдесят.

– Ив! – воскликнул он, протягивая к девочке руки. – Моя самая яркая звездочка! Входи, дорогая. Я тебя уже заждался.

Этель незаметно оправила платье дочери, и Ив услышала ее тихий шепот у самого уха:

– Не забудь – это твоя карьера.

С легкой улыбкой она чуть подтолкнула дочь вперед и отступила перед закрывающейся дверью. Эта встреча была конфиденциальной.

– Ив, – сказал мистер Доунат в кабинете. – Как ты сегодня восхитительна! Иди сюда и садись со мной рядом, на кушетку.

Ив сделала то, о чем ее просили. Она ощущала запах дорогих сигар и изысканного одеколона. Карл Доунат был обаятельным мужчиной. К своим звездам он относился по-отечески, особенно к детям. Тяжелые времена сделали публику сентиментальной, и ей хотелось как можно больше в фильмах иллюзий за свои с трудом заработанные деньги. Дети давали хороший кассовый сбор.

– Как у тебя дела, дорогая? – спросил он. – Работа идет?

– Да, мистер Доунат, – ответила Ив, изобразив на лице очаровательную улыбку.

– Надеюсь, они не очень тебя замучили? Занятия идут хорошо?

– Да, сэр.

– Совсем замечательно! Знаешь, Ив, ты – самая яркая звезда на моем небосклоне. – Он положил руку ей на бедро, которое казалось крошечным под его большой рукой. – Если с тобой будут обращаться недостаточно хорошо, иди прямо ко мне. Прямо к папочке. Поняла?

Она кивнула.

– У меня для тебя приятный сюрприз, – сказал мистер Доунат. – У студии есть новые радужные планы, которые касаются твоей карьеры. Планы, в результате осуществления которых твоя звезда взойдет необычайно высоко… Я надеюсь, никто не испортил эффекта? Я хотел сам сказать тебе об этом.

Теперь обе его руки возлежали на ее бедрах, поглаживая и похлопывая их.

«Не чувствуй ничего!» – улыбаясь лучистой детской улыбкой, Ив уже была готова ко всему, что бы ни случилось. Ни одна из сцен, сыгранных ею перед камерами, по важности не могла сравниться с тем, что происходило здесь. Фраза ее матери: «Это твоя карьера!» – все еще звучала у нее в ушах.

Эти слова лежали в основании правил игры, установленных Этель Зонненбаум, самой сутью ее поучений. Нельзя останавливаться ни перед какой жертвой, если речь идет о Карьере, считала она.

– Ты знаешь, что я хочу только счастья для тебя? – бормотал глава студии. – Все фильмы в мире и все миллионы сборов – дерьмо, если мое маленькое солнышко не будет счастливо… Ты знаешь это, правда?

– Да, сэр.

– Вот и хорошо. Хорошо.

Теперь его руки теребили ее юбку. Крупные пальцы медленно ползли по ее бедрам. Ив слышала тяжелое дыхание у самого уха, ощущала улыбку над своими волосами.

«Не чувствовать ничего. Ты – не здесь. Ты где-то еще», – приказала она себе.

И ей это удалось. Когда руки Доуната добрались до талии, Ив словно сбросила с себя кожу и перенеслась туда, где нет ощущений, эмоций, страха, боли. Это было то самое место, которое она научилась посещать во время бесчисленных съемок или общения с публикой, когда ее усталость, голод были на грани выносимого. Эта способность к полной отрешенности от себя давала ей возможность быть в хорошей форме все эти годы, когда детство и отрочество были принесены в жертву карьере. Способность эта держала Ив и сейчас.

– Ну, ну, моя девочка, – бормотал Карл Доунат, прижимаясь толстыми губами к ее маленькому уху. Стон клокотал в его горле, и он еще теснее прижал Ив к себе. – Вот и хорошо, вот и хорошо… Папочкина девочка…

3

12 сентября 1930 года

За четырнадцать сотен миль от Голливуда, где Ив Синклер тяжким трудом вершила свою карьеру, полдюжины мужчин потели под жгучими лучами солнца Оклахомы. Вместе они старались противостоять страшной тяжести бурового снаряда, тянувшего вниз.

Это были нефтяники. Нужно было заменить измельчавшее скалы на дне скважины буровое долото, которое затупилось от долгой работы под землей. Оно было прикреплено к тяжелой оснастке, тащившей его вниз по шахтному стволу, вес которой усиливал силу каждого нового удара бура.

Сопя от напряжения, мужчины пытались засунуть долото и так и эдак, поругиваясь, когда бур качало и швыряло из стороны в сторону, пока в конце концов оно не было пригнано и не встало на место.

Наблюдая за ними с удобной и безопасной позиции, Джулиан Флагг снял кепку и вытер ею брови. В отличие от простых работяг он носил рубашку, несмотря на жару. Он был тощим и бледным и совершенно не собирался подставлять свою кожу под озверевшее оклахомское солнце, которое ненавидел почти так же, как ненавидел работать.

Джулиан Флагг ухитрился получить должность наблюдателя сегодня благодаря прорабу, любимчиком которого он стал, – постоянно стараясь угодить, польстить, подлизаться множеством мелких услуг и одолжений в течение четырех лет работы. Джулиан смотрел на других рабочих и был ужасно доволен тем, что он – не с ними. Трудяги частенько роптали, так как боялись иметь дело с тяжелым оборудованием: раньше не один человек был серьезно ранен частями бура.

Они, конечно, понимал, что им чертовски повезло и они нашли работу. Наступили тяжелые времена, и тысячи нефтяников по всему Западу были безработными. Хотя скважины по-прежнему давали прибыль, их владельцы вели себя так, словно они оказывали невероятную услугу людям, нанимая их на работу. А предлагали им низкие заработки и отказывали в пособиях при увольнении. Долгие часы мужчинам приходилось гнуть спину в отвратительных условиях за самую низкую в нефтяном деле зарплату. В результате они старались увиливать от исполнения обязанностей, делать минимально мало и всячески избегать опасности. Но работу, подобную сегодняшней, нельзя было послать к черту. И вот, прилагая огромные физические усилия, они вынуждены были рисковать. И оттого они роптали. Лишь один не произносил ни звука. Именно на него смотрел Джулиан Флагг.

Его имя было Джозеф Найт. Молодому человеку было девятнадцать лет, но выглядел он значительно старше. Может, благодаря крепким мускулам и загорелой коже, которые сейчас были хорошо видны – он работал без рубашки. Его развитые мышцы груди, мощная спина и плечи, сильные руки делали его похожим на двадцатипятилетнего. Было что-то целеустремленное в его квадратной челюсти и спокойных, темных глазах.

Его физическое превосходство над другими мужчинами было очевидно. Напрягаясь, он не издавал ни звука, его мускулы словно перекатывались под слоем пыли и грязи, покрывавшим кожу, как и у других рабочих. В нем чувствовался лидер. Он был сильнее других и принимал на себя основную тяжесть работы, явно щадя остальных. Мужчины видели эту добровольную жертвенность и старались трудиться как можно лучше.

Найт был прирожденным лидером. Это и было одной из причин, почему Джулиан Флагг его ненавидел.

Найт пришел сюда шесть месяцев назад и был принят на работу чернорабочим. У него не было никакого опыта в нефтяном деле, кроме его сильных рук, и никаких рекомендаций. За шесть месяцев он проявил не только сильную волю к работе и способность быстро схватывать то, чему его учили, но и задатки лидера. Его артель всегда выполняла работу быстрее и лучше, чем чья-либо другая. Он был спокойным молодым человеком, который не стремился к лидерству осознанно, и эта искренность и серьезность затрагивала какие-то струны в душах людей, и, когда он был вместе с ними, они старались трудиться лучше.

Эти качества Найта были замечены прорабом и оценены по достоинству. В числе рабочих не было людей из профсоюза. В их полях вообще не было профсоюза. В сущности, компания так свирепо боролась против их лидеров в течение пяти лет, что казалось, здесь эта организация больше немыслима вообще. У людей были причины для недовольства – они знали, что компания получает миллионную прибыль, тогда как они сами не имеют ничего. И они нуждались в человеке, подобном Джозефу, – человеке, который мог подать им пример надежности и преданности работе.

Уже одно это могло привлечь внимание прораба в первые несколько недель после приезда Найта на скважину. Но было и кое-что еще. После первого месяца работы Найт внес предложение, касающееся того, как лучше составить распорядок дня на буровой и организовать управление участком работы. Прорабу идея понравилась, он рассказал о ней хозяину, мистеру Лоури. Через неделю предложение было внедрено в жизнь.

Так что сегодня Джозеф Найт был на пути к тому, чтобы быть названным лидером нефтяной артели; Не исключено, что еще через шесть месяцев он, возможно, сам станет прорабом.

За четыре года работы здесь Джулиан Флагг, ловкий и нечестный рабочий, заискивая перед прорабом, научился увиливать почти от всей тяжелой работы. Он также доносил на тех, кто «сачковал» (хотя сам был непревзойденным мастером этого), и нашептывал своему шефу на ухо каждый слушок, который он успевал разнюхать о профсоюзе и его лидерах. Нередко рабочие, недовольные порядками на скважине, бывали биты или ранены по секретному доносу этого пройдохи.

Мужчины, смекнув, в чем дело, стали остерегаться Флагга и обходить его стороной. Но он был очень близок к прорабу, который, в свою очередь, не забывал замолвить о нем словечко хозяину.

И вот сегодня Флагг, настоящий «шакал» по призванию, смотрел на Джозефа Найта, по-юношески крепкого, спокойного, уверенного в собственных силах и правоте, что привлекало к нему многих людей, с ненавистью. В один прекрасный день Флагг сам был не прочь стать лидером. И теперь он глядел на юношу так, будто Найт украл у него эту честь.

Как и все «шакалы», Флагг ненавидел людей, которые были морально выше. В Джозефе Найте он ненавидел то спокойное мужское начало, которое производило на людей сильное впечатление и побуждало их работать все лучше и лучше. По сравнению с ним, Флагг казался суетливым и жалким. В душе у Джулиана тлела злобная зависть.

Но была еще одна причина его ненависти.

Джозеф Найт по-мужски был притягателен и неотразим. Каждый уик-энд, когда ребята отправлялись в город спустить заработанные за неделю деньги на вино и женщин, Найта осаждали самые привлекательные дамочки, буквально сражаясь за право провести с ним ночь. И Джулиану Флаггу, прыщавому, малосимпатичному заморышу, чья подлая натура была просто написана на лице, не доставалось ничего, кроме потасканных шлюх.

Больше всего выводило его из себя то обстоятельство, что вовсе не бронзовый, сильный торс и не красивое, смелое лицо Найта привлекали к нему женщин, а какие-то невидимые флюиды спокойной силы и честности. Его таинственное молчание, отрешенность, казалось, заставляли женщин просто бесноваться от желания.

По этой причине, вкупе со всем остальным, Джулиан Флагг и ненавидел Джозефа Найта.

Если так дело пойдет и дальше, Найт может стать боссом для Флагга. А уж этого Джулиан не смог бы перенести никогда!

Но сегодня, глядя на работающих людей, Джулиан Флагг придумал, как вытащить этот гвоздь у себя из головы. И он был намерен хорошо поработать над замыслом.

Летним вечером Деннинг Лаури, владелец компании, которой принадлежали нефтеносные участки (и два таких же в соседних странах), обедал со своей дочерью Бет, гостившей у него, – в пансионе, в Массачусетсе, где она училась, начались каникулы.

Бет была его любимым и единственным ребенком. После смерти жены шесть лет тому назад Бет стала для отца светом в окошке. В семнадцать лет она была уже чинной и отшлифованной пансионной жизнью девицей, но до сих пор у нее сохранялись какие-то дерзкие, лисьи повадки, которые заставляли мистера Лаури еще сильнее любить дочь и позволяли ей без труда обводить его вокруг ее маленького пальчика.

Теперь она была «настоящей молодой леди», как судачили о ней языки в округе. Она приходила в отчаяние от своего большого дома, по-оклахомски грубо обставленного, и молчаливых слуг. Большую часть времени она проводила в городе, делая покупки или нанося визиты друзьям, дочерям соседей – нефтяных бизнесменов или богатых владельцев ранчо, посещала вечеринки. Но она всегда обедала с отцом, зная его безумную любовь к себе. Она сидела напротив него и слушала его рассказ о событиях и новостях дня, изредка вставляя пару слов о своих делах. Это было частью того стратегического плана, который позволял ей получать от отца новое платье или лошадь именно тогда, когда ей это заблагорассудится, или обещание поездки по Европе, которое занимало ее мысли и которое нужно было выманить у него лестью и улыбкой.

Деннинг Лаури был доволен, глядя, как дочь слоняется бесцельно по округу и флиртует с местными кавалерами. Замуж он намеревался выдать ее в одну из лучших семей штата. Во имя этого он работал всю жизнь. Хотя его последняя жена была из приличного рода, сам Лаури был сыном бедного техасского фермера и тяжело пробивался наверх.

Ему было совсем не просто накопить достаточно средств и обзавестись собственностью, которые поставили бы его вровень с крупнейшими нефтяными кланами страны. Ему пришлось играть краплеными картами. Он вышиб из седла не одного соперника и приобрел не один участок земли путем запугивания и сомнительных сделок.

Последние семнадцать лет – длину жизни юной Бет – он трудился над тем, чтобы упрочить свое положение в экономике страны и политической жизни, навязывая свои услуги всякому, кто был хоть кем-то. У него было в запасе немало влиятельных политиков, чем-либо обязанных ему или другим нефтяным воротилам. И он боролся, как только мог, чтобы не допустить у себя профсоюзов.

С годами влиятельные люди нефтяного бизнеса признали в нем грубого, но полезного союзника. Хотя они смотрели на него свысока, смеялись над его вульгарными манерами и делали вид, что не одобряют его деловых операций, они знали, что его аферы служат их собственным интересам в той же мере, как и его. Он делал грязную работу, в плодах которой они нуждались, но не хотели пачкать ею руки.

В сейфе под полом спальни своего дома Деннинг Лаури хранил секретный денежный фонд, используемый для подкупа политиков, взяток и найма агентов, чтобы разваливать профсоюзы. Фонд постоянно содержал сорок тысяч долларов, взятых из его собственных нелегальных доходов и тайных организаций нефтяных бизнесменов, использовавших Лаури в качестве коммивояжера. Делом его рук было исчезновение ряда профсоюзов за последние два года, а многие другие были так обескровлены, что их члены всерьез опасались за свои жизни.

Деннинг Лаури ненавидел профсоюзы больше, чем что-либо на свете. Это была кучка смутьянов, хотевшая ограничить свободу торговли и задушить стремительный взлет нефтяного бизнеса, не дав ему исчерпать и части своих возможностей. Они были злом, бороться с которым нужно было любым оружием, какое оказывалось под рукой.

Действительно, в данный момент профсоюз активно пытался настроить против мистера Лаури его собственных людей. Ходили упорные слухи о тайных собраниях, и усиливающийся ропот недовольства указывал на то, что так оно могло быть на самом деле.

Лаури сделал все, чтобы быть хозяином положения. Во-первых, он сделал своих людей такими счастливыми, какими подобные люди имеют право быть. Он дал им по приличному домишку, где спать, оплачиваемые обед, завтрак и ужин, приготовленные умелым поваром, и регулярные премии для посещения городских шлюх. Во-вторых, он создал сложную сеть платных агентов, которые своевременно доносили ему, что думали его люди, о чем говорили друг другу наедине в своих домишках и барах. Некоторые шлюхи были у него на довольствии. Он получал от них бесценную информацию, так как рабочему вдали от дома и семьи (как большинству среди этих буянов и работяг) некому, кроме любимой шлюхи, раскрыть свою душу.

Благодаря бдительности мистера Лаури, профсоюз был изгнан в округ Уилл, хотя он и продолжал свою подрывную деятельность, мутя воду среди рабочих в других частях штата. Лаури гордился тем, что в его округе была одержана полная и окончательная победа над этой организацией, и частенько говаривал, что так оно и будет, пока он жив. Нефтяные воротилы округа отдавали должное его бдительности, равно как и его безжалостности в этих делах.

Таким образом, Деннинг Лаури стал вхож в круги хозяев нефтяного бизнеса. Со временем, благодаря годам напряженнейшего труда, он сможет выдать дочь замуж в одно из лучших семейств округа. Дети Бет получат все, чего сам он, будучи ребенком, был лишен. Бет станет одной из самых влиятельных и богатых леди штата. Очень может быть, что среди внуков Лаури будут члены правительства, сенаторы, конгрессмены.

Семена были брошены. Они должны были дать многообещающие всходы…

Сегодня вечером Деннинг Лаури, сидя за обеденным столом вместе с дочерью, был медлительнее, чем обычно.

– Пенни за твои мысли, папочка, – сказала Бет, морща хорошенький носик.

Он улыбнулся, восхищенный ее юным личиком. Темно-каштановые локоны и матовая белизна кожи лица всегда очаровывали его – так же как и лисье выражение ее глаз.

– Нет-нет, дорогая… Ничего интересного для тебя. Только дела.

Он не хотел взваливать на нее ношу своих забот, хотя новости сильно испортили ему настроение.

Он услышал от своего агента, что один из многообещающих молодых рабочих, которого он нанял несколько месяцев назад, втайне сочувствовал профсоюзам.

Имя парня было Джозеф Найт. Он проявил себя как способный и упорный работник, а также прирожденный лидер. Он произвел хорошее впечатление на прораба, внеся несколько толковых предложений по организации труда на участке. Лаури, бывший всегда в курсе всего, что творилось в его владениях, уже слышал об этом. Молодой человек ему понравился, он даже подумывал о том, что в будущем нужно его повысить по службе.

Найт был симпатичным молодым парнем, с темными волосами, выразительными карими глазами и сильным телом, которое делало его идеальным рабочим. Он мало говорил, но его молчание только придавало больший вес его словам. Он не старался привлечь внимания к себе, а был занят работой и делал ее быстро и хорошо. Это качество было необычным для профессии, в которой лень была самым главным отличительным признаком почти всех людей. Деннинг Лаури считал Найта одним из лучших мужчин, которых он когда-либо нанимал за двадцать лет.

А вот теперь он получил плохие известия.

Проверенный информатор по фамилии Флагг утверждал категорически: Найт – ненадежный человек. Его видели в городе в компании с людьми из профсоюза, он также сеял смуту и недовольство среди рабочих своей артели.

Лаури огорчился. К концу этого года он предполагал сделать Найта главным в артели, а следующим летом – прорабом. С умом и серьезностью, которые помогали ему сплотить людей, Найт был бы идеальным руководителем. Люди его уважали.

Но, к сожалению, за два десятилетия занятия бизнесом Лаури имел немало случаев убедиться, что в такой вот серьезности, в этой внутренней цельности – главная угроза. Потому что именно такие люди обращались за помощью в профсоюзы, борясь за улучшение условий работы. Несмотря на то что они превосходили других рабочих своими деловыми качествами, их необходимо было вырвать из шахтерского коллектива, как сорную траву из сада, так как они сеяли разлад и потенциальный бунт. Такой босс, как Лаури, знал, каких людей нужно подбирать, чтобы они работали хорошо, не будучи уж очень образцовыми, и относились к делу серьезно, но без желания брататься. Все хорошо в меру.

Было ясно, что Найт вступил на скользкую дорожку.

Бет что-то сказала отцу, но Лаури, поглощенный своими мыслями, слушал ее рассеянно.

– Что, золотко? – переспросил он. Дочь засмеялась.

– Ты за сотню миль отсюда, – сказала она. – Что-нибудь очень плохое?

Мистер Лаури вздохнул и погладил ее по руке.

– Один из моих людей стал смутьяном, – ответил он, помедлив. – Это очень скверно. Он был славным парнем. По крайней мере, он казался мне таким.

– Как его зовут? – спросила Бет.

– Найт. Парень по имени Найт.

Губы Бет изогнулись в улыбку пренебрежения.

– Я бы тебе сказала о нем то же самое, – проговорила она.

Отец посмотрел на нее с изумлением.

– Что? – воскликнул он. – Откуда ты можешь знать Джо Найта?

Его поразило, что дочь его могла знать по имени кого-то из его сорвиголов-работяг.

– Ну, я, конечно, не знаю его лично, – поправилась она. – Но я его видела. Он – высокомерный.

Отец посмотрел на дочь недоверчиво.

– Он что, обидел тебя? – спросил Лаури, закипая. Она засмеялась:

– Конечно, нет, папочка. Я не сказала с ним и двух слов. Просто он – как бы это сказать, – думает, что он дар Божий для женщин или что-то в этом роде. Я не удивлена, что он – смутьян. Всякий, кто его видит, понимает, что от него можно ждать чего угодно.

Деннинг Лаури был озадачен. Несомненно, Найт не ухлестывал за его обожаемой дочкой. Но ее слов было достаточно, чтобы встревожить отца. Он знал, каким успехом пользовался Найт у женщин, и своими собственными глазами видел, что он был привлекательным молодым человеком.

Так слова Бет, наложившись на то, что он слышал от доносчика, подтолкнули его к решению.

Он должен избавиться от Джозефа Найта.

Вечером Деннинг Лаури имел долгий разговор с прорабом. Он велел ему подобрать четырех самых сильных парней, которые уже проделывали подобные дела со смутьянами и знали, как выбить из человека дух, не оставляя слишком много следов для полицейского дознания.

– Всыпьте ему так, чтобы он надолго запомнил, – сказал он прорабу. – Я не хочу, чтобы он был в состоянии когда-либо еще работать на нефтяной оснастке. Вышвырните его из округа. И вбейте ему в башку, что если он когда-нибудь сунет сюда свой нос, то он – покойник. Ясно?

Прораб ухмыльнулся.

– Ясно, шеф, – сказал он. – Можете на меня положиться. Он нас никогда не забудет!

Довольный, Деннинг Лаури лег спать раньше обычного и заснул крепким сном.

В три часа ночи Лаури в тревоге очнулся от плохого сна – его разбудило прикосновение чего-то холодного снизу подбородка, чья-то рука заткнула ему рот, перехватив уже готовый было вырваться крик.

Он понял, что это. Ощущение холодной стали на горле нельзя было спутать ни с чем.

– Вставай! – услышал он спокойный голос. Страшась, что лезвие того и гляди вонзится ему в глотку, Деннинг Лаури кое-как сел в постели. Он чувствовал дыхание непрошеного гостя около своего уха.

На секунду Лаури стало любопытно, как этот наглец сумел пробраться в дом мимо сторожевых собак и охранных постов. Дом находился под неусыпным надзором.

Но сейчас не это было важно. Человек был здесь, и ничто не могло его остановить.

– Не вопи. Если будешь орать, я тебя убью. Вставай! – Деннинг Лаури был бесцеремонно поставлен на ноги и помещен на стул около окна. Несмотря на жаркую ночь, он дрожал в пижаме.

Зажегся свет.

Лаури затаил дыхание. Это был тот самый молодой человек– Джозеф Найт. Он весь был покрыт синяками, кровоподтеками и засохшей грязью. Было ясно, что он вышел из драки. Но юноша выглядел спокойным и сильным: победитель. На медные мускулы его шеи и плечей было жутко смотреть.

– Четырех недостаточно, – сказал Найт. – В следующий раз присылайте больше.

Лаури поежился.

– Я не понимаю, о чем ты толкуешь… – начал он. – Уверяю тебя, что я тут ни при чем…

Он замолчал, увидев в руке юноши нож. Это был длинный острый стилет, каким пользуются профессиональные убийцы. При виде занесенного сверкающего острия душа у мистера Лаури ушла в пятки.

Медленно, тихо, чтобы не переполошить дом, юноша отодвинул кровать в сторону. Под нею был небольшой, обшитый галуном коврик.

Он отшвырнул его ногой. Половица над тайником обнажилась.

– Открой ее, – сказал юноша. – Отдай мне деньги.

– Деньги? – спросил Лаури, дрожа. – Здесь нет никаких денег. Ты помешался. Это частная собственность, юноша, я тебя предупреждаю…

Он быстро соображал. Как парень мог разнюхать про деньги и тайник? Никто не знал о нем, даже слуги. В сейфе было больше сорока тысяч долларов – наличными и в ценных бумагах. Деннинг Лаури должен был защитить свой капитал.

– Там нет никаких денег, – настаивал он.

Юноша грубо схватил Лаури за шею одной рукой, а другой повел ножом перед лицом хозяина. Край лезвия коснулся его носа.

– Не надоедай мне своим враньем, – процедил парень. – Делай, что говорят!

Деннинг Лаури сполз на колени и отодвинул половицы, под которыми находился тайник. Он опустил руку внутрь, ища пистолет, который лежал поверх сейфа. Нащупав его, стал медленно вытаскивать руку наружу.

Раздался приглушенный смех. Прежде чем он смог поднять оружие и выстрелить, мощная рука обвилась вокруг его шеи и сжала ее. Мгновенно красная мгла залила его глаза, ослепив.

Затем палец сжал его ухо. Чудовищная боль пронзила его до мозга костей и, вероятно, заставила бы его вопить, когда бы сильная рука на горле не лишила его голоса.

Внезапно Деннинг увидел капли своей крови, падающие на пол, заметил небольшой клочок плоти, который за мгновение до того был мочкой его уха.

Юноша взял пистолет и отбросил его на постель. Стилет опять сверкнул у горла Лаури.

– Открой ящик, – сказал Джозеф Найт. – Не то я тебя убью и открою сам.

Истекая кровью, как подколотая свинья, Деннинг Лаури дрожащими руками вынул сейф, извлек ключ из кармана пижамы и открыл ящик.

– На кровать, – спокойно и деловито скомандовал Найт. – Ложись.

Деннинг Лаури лежал, свернувшись калачиком, как ребенок, зажимая кровоточащее ухо. Шумевший в ушах страх не дал ему услышать, как Найт забирал деньги.

Снова раздался его голос:

– Вставай.

Все еще зажимая ухо, Деннинг встал на ноги.

– Это не твои деньги, – рискнул сказать он. Даже в этом отчаянном положении у него хватало смелости заступиться за свое грязно нажитое добро.

Джозеф Найт улыбнулся. Это была самая ледяная улыбка, которую Лаури доводилось когда-либо видеть. Глядя на нее, можно было без труда представить, почему четверо дюжих громил не смогли с ним сладить. Это был не человек – тяжелая и мощная наковальня. В нем не было ничего юного – разве что его биологический возраст. Было видно, что он отбрасывал все, что могло успокоить его ум и смягчить ярость, когда он ожесточал свое сердце. Зарево в его глазах было каким-то древним, бесплотным, словно не подвластным времени. Оно было ужасающим. Деннинг Лаури понял, что с деньгами придется расстаться. И не это поставлено сейчас на карту. В эту ночь он должен спасти свою жизнь.

Молодой человек засунул деньги и ценные бумаги в карманы рубашки. Пистолет он тоже положил в карман. Затем поднял нож и сделал шаг к своей жертве.

– Моли о пощаде, – сказал Джозеф Найт спокойно. Лаури мучительно искал слова. Еще никто не ставил его в такое положение. Он не может просить о пощаде.

Видя, что он колеблется, Найт действовал мгновенно. В единый момент он ткнул Лаури на колени и обхватил его шею. Острое, как игла, лезвие упиралось прямо в ухо хозяину, в полдюйме от мозга.

– Даю тебе три секунды, – сказал Найт. – Никто не услышит, как ты подохнешь.

Лаури почувствовал, как острие клинка царапнуло кожу.

– Я… прошу, не убивай меня, – Лаури заикался. – Я отдал тебе, о чем ты просил. Теперь уходи. Пожалуйста… пожалуйста, не убивай меня. У меня есть дочь. Ей нужен отец.

Найт смотрел на него оценивающим взглядом. Перед ним был мужчина средних лет в ночной одежде, забрызганный кровью, с дрожащими руками, прижатыми к уху.

Найт казался удовлетворенным.

– Я сохраню тебе жизнь, – сказал он. – Если ты вздумаешь послать кого-нибудь вдогонку, пусть они будут получше тех, прежних. Потому что в следующий раз я отрежу тебе не мочку уха.

– Я…

– Ложись на кровать. – Властность его команды успокоила Лаури. Он лег, зажимая ухо и вздрагивая, так как кровь продолжала струиться по его пальцам.

Он не слышал, как Джозеф Найт ушел. Было ли это из-за лихорадки, боли и паники в его мозгу или от нечеловеческого ужаса, который Найт внушил ему с самого начала, он не знал. Он боялся пошевельнуться или закричать – ведь Найт мог быть в опасной близости.

В конце концов, боясь умереть от потери крови, он помчался к слугам. Мгновениями позже его лакей Джеймс вышел в ночной рубашке. Спросонья он не мог понять, что стряслось.

Лаури посмотрел на него. Джеймс спустился в холл. Деннинг не мог не думать о том, что Найт может быть где-нибудь рядом и видеть его.

– Пригласи доктора Мартина, – сказал он наконец. – Я порезался. Поторопись!

Глаза слуги широко раскрылись при виде хозяина, истекающего кровью.

– Сейчас, сэр, – завопил он. – Уже бегу, сэр.

Деннинг Лаури видел, как слуга пулей понесся прочь через холл. Затем он вернулся в спальню, сел на кровать и заплакал.

Та часть его мозга, которая еще могла соображать, пришла к решению – он не постоит ни за какой ценой, лишь бы выследить Найта и убить, как собаку.

Но другая, более мудрая, подсказала ему, что юноша проник в его дом сквозь все посты и засовы. Она также напомнила, что Найт знал про тайник. Ясно, что Найт обладает недюжинным умом и смекалкой, чтобы заставить всех подчиняться своей железной воле.

Если Лаури пошлет кого-нибудь вдогонку и тот не сумеет… Мысль была слишком жуткой, чтобы ее можно было додумать до конца. Он, казалось, все еще слышал слова Найта: «В следующий раз я отрежу тебе не мочку уха».

Беззащитные гениталии поджались, и Лаури содрогнулся от ужаса.

Лучше не швырять уйму денег на безнадежное дело. Что с воза упало, то пропало. Он не мог обратиться в полицию, так как отнятые деньги были добыты нелегальным путем и не облагались налогами. Он столкнется с обвинением во взяточничестве, утаивании, нелегальных выплатах и уклонении от уплаты налогов, если власти пронюхают об этом фонде. И конечно, он потеряет расположение тех, перед кем пресмыкался все эти годы.

Джозеф Найт, без сомнения, просчитал все это. Забирая деньги, он знал, что владелец их никогда не придет, чтобы потребовать их назад.

Лучше благодарить судьбу за то, что все окончилось так, а не иначе. Если все останется как есть – у него будет оторванная мочка уха как память о Джозефе Найте, но будущее его – вне угрозы.

И его империя будет спасена.

«Да, – думал Деннинг Лаури. – Я остался жив. И это важнее всего.»

Деннинг Лаури больше никогда не видел Джозефа Найта.

Он так и не узнал, что сталось с его деньгами.

Тридцать тысяч из них были вложены в нефтеносные поля в Техасе – девятьсот миль отделяли их от владений мистера Лаури. Джозеф Найт извлек немало полезного из опыта работы на скважине. Тридцать тысяч долларов, отнятые у бывшего хозяина, сделали его начинающим миллионером еще до достижения совершеннолетия.

Остальные десять тысяч долларов никогда не покидали пределов штата. Тихо и анонимно они были переправлены лидерам профсоюзов.

Четверо громил, которые напали на Найта, с развороченными челюстями, перебитым позвоночником и сломанными руками в общей сложности тринадцать месяцев провели в больнице, обходясь мистеру Лаури в кругленькую сумму.

Прораб Делмер Госс был вынужден оставить свою должность, так как не мог больше ходить по нефтяным полям. Его спина была сломана, и он был прикован к инвалидной коляске остаток своей жизни. Лаури считал лично его ответственным за то, что нанятые им молодцы не сумели «воспитать» Джозефа Найта, и не потратил и гроша на лечение прораба.

Джулиан Флагг, рабочий-нефтяник, донесший на Найта прорабу, больше никогда не мог вредить своим товарищам. Ему отрезали язык ранним утром, вскоре после визита Найта к Деннингу Лаури. Когда Флагга попросили написать имя человека, совершившего над ним насилие, он, дрожа всем телом, отказался.

Бет Лаури тоже никогда не расскажет правду о том, что случилось той роковой ночью в их доме.

Когда на следующее утро отец отказался объяснить повязку на своем ухе, Бет не стала допытываться. И когда он настоял на том, чтобы немедленно отправить ее назад на восток, не дожидаясь начала семестра, она не споря согласилась.

Оставаться здесь ей было незачем. Теперь, когда Джозеф Найт ушел…

Никогда больше ее обнаженное тело не узнает его ласк и радости принадлежать ему.

Хотя ей было всего семнадцать, Бет Лаури уже разбиралась в мужчинах. И она понимала, что не увидит Джозефа Найта уже никогда.

Но она знала, что он будет помнить ее.

Потому что именно благодаря ей, знавшей отца как свои пять пальцев, подслушавшей многое из того, о чем он шептался со своими людьми, Джозеф Найт был готов к встрече с бандитами.

И конечно, это она рассказала ему о тайнике под ковром.

4

15 октября 1935 года

В возрасте шестнадцати лет Кейт Гамильтон была дальше от реального мира, чем когда была ребенком.

Школьные преподаватели часто вставали в тупик перед ее характером. Она никогда не поднимала руки на уроках и почти всегда отвечала невпопад. Ее одноклассники не отличались особой индивидуальностью, были ровны и старательны, и Кейт не раз попадало за то, что она, как говорили, была за «миллион миль отсюда». Но также не один раз, глядя на загадочное, калейдоскопическое выражение золотистых глаз девочки, учителям казалось, что, может быть, по развитию она намного опережает своих прилежных товарищей.

Кейт превратилась в цветущую прелестную девушку-подростка с роскошными белокурыми волосами и чудесной фигурой. Но она не пользовалась успехом в школе, потому что жила в дальней части города, была бедна и имела мать с сомнительной репутацией.

Благожелательно настроенные к ней учителя понимали, что подростковая застенчивость и отрешенность от интересов большинства учеников мешают Кейт в полную меру раскрыть свои способности в учебе. Но даже они не могли не заметить, насколько оторвана Кейт от повседневной реальности, которую все вокруг считали единственно важной.

В классе Кейт казалась унесенной на «миллионы миль отсюда», она была отстранена на много световых лет от самой себя. Она не могла бы сказать, где сейчас ее разум. Или кто есть она. В ее глазах не было ни девичьих надежд, ни одержимости, ни тяги к мальчикам, ни романтических планов на будущее. Внутри ее была словно разлита пустота, которая влекла ее прочь от мира и от самой себя.

Иногда ей казалось, что эта невидимая сила, которая вырывает ее из картинки окружающей жизни, при других обстоятельствах может привести ее к чему-нибудь важному, необыкновенному, чудесному. В такие моменты, когда она думала о том, что восхитительное будущее уже приоткрывает запыленные обшарпанные завесы настоящего, она ощущала вспышки надежды и радости.

Но эти вспышки быстро гасила тьма, как меркнет свет в магическом хрустальном шаре, и Кейт продолжала вяло, отсутствующе тащиться сквозь дни, недели и месяцы унылой жизни.

Однажды, когда она вернулась из школы, матери не было дома.

Рей был один в общей комнате – читал газету и слушал радио.

На удивление, он привстал, чтобы поприветствовать ее.

– Твоей матери пришлось отправиться к бабушке, – сказал он. – Старушка сильно больна. Ирма останется у нее на ночь.

Кейт апатично кивнула. Затем повернулась, чтобы пойти наверх в свою комнату.

– Кейт, – позвал он ее. – Я думаю, мы могли бы сходить в город поужинать, если ты не возражаешь.

Она остановилась. Отчим стоял с газетой в руках и смотрел на нее. Взгляд его был приветливее, чем когда-либо.

Он постарел и стал шире в талии. Но его волосы были по-прежнему блестящи, и у него был такой же глянцевый, лоснящийся вид, знакомый ей с тех пор, как он переселился к ним. Он казался гладким, наодеколоненным фатом, застигнутым неожиданно в майке и небритым. Кейт почувствовала, что ее мутит. Как обычно.

– У меня много уроков, – ответила она. – Идите один. Он посмотрел на нее с минуту, потом отвернулся.

Кейт вошла в свою комнату и закрыла дверь. Она до сих пор ощущала этот взгляд, полный непривычного интереса. Казалось, он был рад, что Ирмы нет дома.

За последние несколько лет в их доме произошли перемены. Из угловатого, нескладного подростка Кейт превратилась в очаровательное существо – мужчины оборачивались ей вслед. А мать старела, грузнела, блекла от спиртного и лени.

Стычки матери с Реем происходили все чаще. Она стала еще ревнивее. Иногда он не являлся до глубокой ночи, и когда возвращался, они бранились.

Между ними постоянно тлел разлад. Времена их молчаливого отупения внизу, эпизодических всплесков смеха после нескольких выпитых глотков канули в прошлое. Их ссоры стали чаще и продолжительнее, а примирения реже. У Кейт сложилось впечатление, что Рей с нетерпением дожидается смерти бабушки, чтобы узнать, останутся ли Ирме после нее какие-нибудь деньги.

Мать была так поглощена своими собственными проблемами, что все меньше и меньше обращала внимания на Кейт – ее не волновали заботы о дочери-подростке. Когда она видела Кейт, то обращалась к ней с плохо скрываемым подозрением и обидой, словно Кейт совершила преступление уже одним фактом своего существования.

Кейт вывалила книжки на кровать, извлекла из кучи учебник истории и села заниматься. В пятницу предстоял экзамен по истории и сочинение по «Королю Лиру».

Кейт знала, что от этого не будет никакого толку. Скорее всего, она получит «удовлетворительно» за то и за другое. Все ее усилия, связанные с учебой, отражали лишь неразбериху, царившую в ее душе, и больше ничего. Учителя будут ее распекать за то, что она наплевательски относится к своему таланту. Кейт будет слушать все это вполуха, чтобы потом как можно скорее забыть в надежде, что теперь ее оставят в покое надолго. Лучше всего – навсегда.

После часа бесполезных попыток сосредоточиться на занятиях Кейт поняла, что с нее хватит. Она встала, потянулась. Девочка чувствовала себя усталой, ей захотелось лечь спать, хотя время было не позднее – всего половина шестого.

Она открыла дверцу стенного шкафа, взглянула на полку и увидела свой старый тайничок с вырезками об Ив Синклер. Она открыла его и увидела журналы с рекламными фото Ив на обложках.

За последние годы ее преклонение перед Ив поуменьшилось. Дела маленькой актрисы шли все успешнее, роли Послушного и Любящего Дитяти были далеко позади. Теперь Ив снималась в комедиях о подростках с молодым актером по имени Томми Валентайн. Сериал имел громадный успех, особенно у молодежи. Ив превратилась в настоящую красавицу, правда, не обладавшую тем знойным колоритом, который отвечал секс-символу экрана этих дней. В ней чувствовалась какая-то чистота, честность и прямота. Все это делало ее популярной кинозвездой.

Но Кейт теперь редко ходила в кино. У нее не было подружки, с которой можно было бы пойти вместе. Когда же она отправлялась в кинотеатр одна, рядом с ней обязательно оказывался пыхтящий сосед-мужчина с блуждающими руками.

Поэтому она сидела в своей комнате, когда родителей не было дома, и уходила, когда они возвращались. Тогда она шла бродить по городу, разглядывая витрины магазинов или просто прохаживаясь по убогим улочкам Плейнфилда. Видевшие ее не раз за этим занятием жители думали, что это, должно быть, совсем пропащая и фривольная птичка. А между тем ничто другое не было так далеко от правды, как это поспешное заключение. Секс был совершенно неведом ей. Этим интересовались другие, наряду с прочей физиологией, а Кейт этим брезгала.

Наконец она закрыла папку с заметками об Ив Синклер и взяла в руки учебник истории. Но порыв пропал втуне. Кейт по-прежнему было трудно сосредоточиться. Ей захотелось есть.

Молча девочка спустилась вниз перехватить бутерброд и стакан молока. Затем она снова скользнула наверх: внизу сидел Рей, по-прежнему уткнувшись в газету. Радио было включено. Кейт не сказала ему ни слова.

Наверху она пыталась заниматься еще часа два. Потом стали слипаться глаза. Настало время спать. Завтра рано подниматься, а мать ни за что не побеспокоится позвонить от бабушки, чтобы разбудить ее в школу. В девять часов Кейт почистила зубы, разделась и потушила свет. Она быстро заснула.

…Она проснулась оттого, что кто-то тронул ее за плечо.

– Мама, – пробормотала она, постепенно просыпаясь. Она решила, что Ирма, вернувшись, что-то хочет сказать о бабушке.

Но это был Рей. Он стоял на коленях у ее постели. Она почувствовала запах спиртного в его дыхании. Кейт приподнялась на локте. В Рее ощущалась странная напряженность.

– Что… в чем дело? – спросила Кейт.

– Ничего. Ничего особенного, – ответил он. У него сел голос от алкоголя. – Относись проще, ладно?

– Что вы здесь делаете? – Она начала беспокоиться. Под простыней она была в одной ночной сорочке. – Где мама?

– Она у твоей бабушки, я же говорил, – ответил он. – А в чем, собственно, дело?

– Я… Что вам нужно? – спросила Кейт. Рей улыбался в темноте.

– Она не вернется домой до утра, – пробормотал он. – Здесь только ты и я, детка.

Она еще глубже зарылась в простыню.

– Оставьте меня! Уходите! Идите спать. Он покачал головой.

– Не так скоро, – усмехнулся он.

Медленно он дотронулся до простыни, укрывавшей Кейт. Она попыталась подтянуть ее к себе, но Рей отшвырнул ее прочь. Он увидел очертания груди под ночной сорочкой, стройной талии и округлых бедер, переходящих в длинные красивые ноги.

– Ты – роскошная девчонка, – прошептал он. – Хватит тебе меня избегать.

Кейт широко раскрыла глаза от изумления. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле. Годами Рей был для нее не чем иным, как неприятным типом – бесформенным мужским пятном на фоне дивана внизу и уродливой половинкой материнского равнодушия.

Только теперь она ясно поняла значение тех взглядов, которые он бросал на нее в последние месяцы, постоянную томность в улыбке. И только теперь можно было догадаться об истинной причине преувеличенной свирепости, с которой происходили теперь стычки между матерью и Реем. Интуиция подсказывала ей, что ночь, подбиравшаяся к ней мелкими шажками все эти годы, оказалась прямо перед носом с абсолютной неизбежностью.

Длинная рука обхватила ее, грудь словно расплющило тяжестью, с какою Рей привалился к ней. Она пыталась рвануться вбок, но его рука крепко держала ее.

– Не сопротивляйся, – бормотал он. – Все путем. Я знаю, ты этого хочешь.

Неожиданно он оказался над ней. Кейт чувствовала его зловонное дыхание около лица, когда он сжал ее. Никогда еще она не была в подобной ловушке, так грубо поругана.

Ее охватила ярость. Нет, она не позволит этой скотине добиться своего.

Она извивалась всем телом, но Рей крепко прижимал ее к кровати. По некоторым причинам Кейт не хотела поднимать шума, привлекать внимание соседей. Они не должны знать о ее позоре. Она должна справиться с Реем сама.

Ей удалось упереться руками ему в грудь и дать хороший пинок. Но он держал ее крепко. Он был сильнее ее.

– Ну, ну, принцесса… Разве тебе будет хорошо, если ты будешь такой недотрогой? – бормотал он.

Она упиралась ему в грудь одной рукой и колотила его другой.

Он отшвырнул ее назад. Потом быстрым движением разорвал на ней спереди ночную сорочку. Было ясно, что он совершенно пьян и не остановится ни перед чем.

Ему была видна нежная девичья грудь. Из его горла вырвался долгий хрип.

Спазм ужаса сотряс ее тело от прикосновения его языка.

– Убирайся прочь! – шипела она. – Убирайся прочь, не то я убью тебя!

Но он не отвечал. Он впился губами в ее грудь. Тело Кейт бешено дрожало под его весом.

– Ты увидишь, – шептал он. – Я знаю, как помочь девочке хорошо провести время.

Он тяжело дышал. Рей старался поцеловать ее, но Кейт увернулась. Она бешено извивалась под ним, едва удерживаясь от визга.

Голос от двери пришел ей на помощь:

– Маленькая дрянь!

Кейт увидела мать, смотрящую на нее сверху. – Мама, скажи ему, чтобы он перестал! – кричала Кейт. Рей замер. Она почувствовала, что тело его напряглось. Мать одним прыжком оказалась у кровати и мощным ударом отшвырнула его прочь.

– Отвяжись от нее, – прошипела она. – Убирайся к свиньям отсюда!

Через мгновение Рей исчез. Теперь уже мать сидела поверх Кейт, хлеща ее по лицу обеими руками.

– Маленькая чертовка! – шипела она. – Я давно уже должна была догадаться! Я должна была догадаться! Ты! Ты! Сучка такая! Хорошо, что я вернулась! Я давно подозревала что-то такое. Я знаю мужчин!..

Кейт была раздавлена. Она никак не могла понять, почему мать оскорбляет и бьет ее. Ведь в конце концов это она – жертва.

– Как долго это у вас? Как долго?! – кричала мать. – Когда вы все это обтяпали? Мой Бог, я пришибу тебя за это!! Я должна была раньше догадаться!.. Маленькая шлюха!

Она продолжала лупить дочь с какой-то уже механической озверелостью.

– Вонючая маленькая дрянь! – бесновалась она. – Я должна была знать! Боже, какой идиоткой я была!

Опять и опять пинала она дочь. Все это время Кейт не пыталась защищаться. Она только держала руки у лица и чувствовала, как на нее сыплются удары, свирепые и хаотичные– по рукам, груди, ушам… Она уже ничего не чувствовала, ни боли, ни гнева, ни обиды – только отрешенность и удушливый стыд.

Наконец мать отступила в изнеможении.

– Вон отсюда! – завопила она. – Вон из этого дома! И не дай Бог, чтобы я увидела тебя здесь утром!

Как ураган, она с грохотом вырвалась наружу, громко хлопнув дверью. Кейт осталась лежать.

В соседней спальне слышались звуки ударов – это мать лупила Рея, обзывая его последними словами. С грохотом выдвигались и задвигались ящики комода.

Затем, после недолгого молчания, послышались быстрые шаги по ступенькам, хлопнула входная дверь.

Они ушли. Кейт осталась в доме одна.

Она долго лежала на кровати. Потом встала, стянула разорванную ночную сорочку, долго принимала горячий душ, словно соскребая поцелуи Рея со своих губ и груди.

Немного придя в себя, она достала из стенного шкафа свой старенький чемодан и стала складывать вещи. Она взяла несколько платьев, просторные брюки, блузки, белье. Потом сняла со стены фотографию отца и положила заботливо на дно среди мягких вещей, где она не могла сломаться.

В шкафу Кейт наткнулась на старую папку с вырезками и журналами об Ив Синклер и улыбнулась своим детским мечтам. Сколько лет она была в мире, который принадлежал только ей. Счастливые грезы!

Несмотря на боль, в этот ужасный миг она ощутила свежее чувство свободы и облегчения. Родной дом был тюрьмой с тех самых пор, как умер ее отец. Прощание с Ирмой Гамильтон и ее жизнью случилось не сегодня. Рей стал просто последней каплей, переполнившей чашу. Дверь в будущее была открыта.

Она спустилась вниз, надела свой дождевичок и остановилась на пороге бросить последний взгляд. Много лет она фактически была бездомной. Станет ли реальный мир ее домом?

Не сказав «прощай», не оглянувшись назад, Кейт шагнула в новую жизнь.

5

Кейт медленно брела к центру города.

Она все еще была ребенком, когда ей пришлось столкнуться лицом к лицу с окружающим миром. Она не знала своего округа, не говоря уже о штате. Она совершенно не представляла, куда пойти. Было уже поздно, и темнота улиц пугала ее. Она должна была принять решение.

Кейт пошла на автобусную станцию. Она сядет на первый попавшийся автобус – и прочь из этого города, неважно куда.

Она достала свой небольшой кошелечек. В общей сложности было восемнадцать долларов. Это были рождественские подарки и деньги, заработанные, когда она нянчила соседских детей.

Первый автобус шел на Стоктон. Кейт купила билет и села в зале ожидания. Ждать ей оставалось всего пятнадцать минут.

Она почему-то совсем не боялась, что могут явиться мать и Рей и задержать ее.

Когда подали автобус, она вошла, протянула водителю билет и села у окна. Автобус был наполовину полон сонными пассажирами, равнодушно глазевшими в окна. Кейт заметила двух служащих, сидящих вместе, одинокого торговца и парочку бедняцкого вида семейств, похоже, ехавших на заработки. Вся их нехитрая собственность помещалась в небольших побитых картонных чемоданах. У детей были голодные глаза.

Автобус отъехал от станции. Скоро город остался позади. Усталыми глазами смотрела Кейт на почти ирреальный ночной пейзаж родного штата, открывавшийся перед ней. Родственники ее матери жили в Мендоте, в другой стороне от дома. Она никогда здесь прежде не бывала. Так что апельсиновые рощицы и широко расстилавшиеся поля были ей совершенно незнакомы. Она была буквально в эпицентре пустоты. Отсутствие у нее какой-либо цели делало эти земли ирреальным без плоти и сути.

В конце концов Кейт ощутила, что ее одиночество – больше того, что она в силах вынести. Она вынула из чемодана фотографию отца и стала разглядывать ее. Глаза, мягкие и мечтательные, старый костюм, пальто – сама бедность и кротость. Она всмотрелась в форму лица, подбородка, и ей впервые пришла мысль, насколько же она похожа на отца. Это ее немного утешило.

Но одновременно это же чувство наполнило ее сердце пронзительной болью. Как она одинока! Отец ушел навсегда, мать где-то осталась. Теперь она может рассчитывать только на себя. И не было дома, куда можно вернуться…

Кейт уснула.

Два часа спустя автобус прибыл в Стоктон. Она вышла, волоча за собой чемодан.

Нужно было куда-то идти. Кейт отправилась в город. Было еще темно. Станция находилась в деловой части городка, более шумной, нежели те, что она когда-либо видела. Боясь бродить по ночным улицам, девушка вернулась на станцию и села на скамейку, дожидаясь рассвета. Едва забрезжило, как Кейт уже встала, взяла чемодан и вышла наружу. Грузовики пыхтели по дороге, сновали городские автобусы и машины. Кейт охватил трепет при виде такого количества больших офисов, фабрик и пакгаузов. После небольшого городишка своего детства она не была готова увидеть город такой величины.

Но час был еще ранний, и все магазины и офисы были закрыты. Чтобы как-то убить время, Кейт одиноко брела По улицам. Она чувствовала себя очень уставшей, чемодан казался каменным, но ей не хотелось останавливаться – Кейт боялась, что если присядет, то больше не встанет никогда. Мужество покидало ее.

Воздух медленно отогревался. Будет знойный день. Резко пахнуло бензином, мусором и удушливым запахом готовящейся еды из ближайшего ресторана. Кейт тошнило от голода.

Она миновала магазин одежды, где куртку можно было купить за шесть долларов девяносто пять центов, кожаные туфли – за один доллар семьдесят пять центов, дождевики – за два доллара шестьдесят девять центов. Парикмахерская приглашала постричься и побриться за тридцать центов. Витрина магазина стройматериалов завлекала купить стиральную машину за двадцать три доллара девяносто пять центов. Она прошла ресторан, где можно было съесть ветчину или свиные котлеты за двадцать пять центов и тарелку гуляша за пятнадцать центов.

Кейт вспомнила, что ничего не ела с тех пор, как вышла из дома. Сандвич вечером был ее последней едой. Она почти уже вошла в ресторан, но запахи, доносившиеся оттуда, отбили у нее аппетит. Кроме того, она хотела сэкономить деньги. Девушка купила яблоко за цент у бедной торговки фруктами и положила его в карман.

Пройдя аллею, Кейт остановилась. Она увидела женщину, одетую в истрепанную одежду – надетые слоями друг на друга лохмотья. Та копалась в помойке. Двое крошечных худых ребятишек стояли рядом, около них валялись две массивные хозяйственные сумки. Кейт видела тучи мух, роящихся над отвратительно вонявшим контейнером.

Пока Кейт смотрела, женщина нашла кусочек какой-то гнили, может, картошку, и, стряхнув липнувших мух, протянула его одному из детей, маленькому большеглазому мальчику. Тот быстро понес огрызок ко рту. Кейт отвернулась, чтобы не видеть пустой, остановившийся взгляд недетских глаз.

Кейт бросилась прочь, убыстряя шаги.

Она продолжала бесцельно странствовать по городу. В голове было пусто. Она ощущала себя на дне огромного гиблого моря.

Но вот на стене одного из офисов она увидела большое объявление.

«Работа для выпускников школ! – гласила надпись. – Оплата хорошая. Обращаться в стенографическое бюро, 223, Центральная улица».

Кейт тупо смотрела на объявление. Можно приврать насчет образования. А что? Язык не отсохнет. Тем более что в школе ее учили машинописи. Пусть она была не очень прилежной ученицей, но она постарается.

Теперь было куда идти. Прилив энергии заставил ее помчаться вперед – туда, где, как ей казалось, было бюро. Увидев полисмена-регулировщика, Кейт спросила, как пройти к Центральной улице.

– Вернитесь туда, откуда пришли, – ответил он устало. – Три квартала на запад, потом сверните налево. Это центр.

– Спасибо.

Она пошла назад, оглядывая здания, которые уже видела. Затем поняла, что она уже в центре. Кейт быстро повернула налево. Ее ноги гудели, но она стремительно неслась вперед как на крыльях. Теперь у нее была цель.

Номера домов медленно возрастали. Путь от тридцать седьмого до семьдесят восьмого занял целых три квартала.

К тому времени, как счет достиг двухсот, Кейт прошла семь кварталов и очень устала.

Она остановилась, когда увидела здание под номером 223. Здесь.

Дом стоял заброшенный, все окна были заколочены. Кейт стояла, молча уставясь на этот разор, не в силах понять, что теперь делать.

За спиной послышался голос:

– Что-нибудь ищете, юная леди?

Вздрогнув, Кейт обернулась и увидела другого полисмена, на этот раз постарше первого.

– Я… да, – ответила она. – Я ищу стенографическое бюро. Мне кажется, я не ошиблась адресом.

Он сочувственно улыбнулся.

– Они переехали около года назад, – сказал он. – Нет смысла искать их здесь.

– А-а… Спасибо!

Он отвернулся и пошел прочь, постукивая дубинкой по бедру.

Неожиданно Кейт почувствовала себя дурно. Только сейчас она поняла, как устала, бродя по городу. Ей захотелось присесть, но поблизости не было ни одной скамейки. Она медленно поплелась назад тем же путем, которым пришла.

Она чувствовала, что слабеет. Ее мучил голод. Девушка собралась было съесть яблоко, но тут в памяти всплыла женщина у помойки с двумя ребятишками, жужжание мух. В ноздри словно заполз отвратительный запах отбросов. Кейт подташнивало. Она быстро спрятала яблоко в карман и забыла о нем.

Наконец на автобусной остановке ей удалось набрести на скамейку. Кейт села.

Она позволила глазам закрыться на какой-то момент. Она видела свою спальню, дом, свой стенной шкаф, папку с фото Ив Синклер, немногочисленные книжки, своих смешных чернильных человечков и школьные тетрадки. Больше всего ей не хватало уютной подушки. Кейт знала, что долго еще она не будет спать в мягкой, теплой постели. Ей стало совсем грустно.

Все это казалось за сотни и миллионы миль отсюда – как на луне. И пустота расставания со своим детством влилась в нее, как отравленное зелье, иссушая и сжигая в душе все чувства, осталось только отвращение и страх перед чем-то безличным и холодным, приближавшимся к ней из равнодушного будущего.

Она словно плыла в пустоте, в полудреме, когда неожиданный взвизг тормозов и звук клаксона разбудили ее.

Это был автобус, старый городской автобус, с надписью на стекле водителя «Центральная улица – пригород».

На одном дыхании Кейт села в автобус. Хватит с нее города. Ей хотелось только одного – прочь отсюда, неважно куда. Она заплатила за билет монетками со дна кошелька и села у окна.

Совершенно обессиленная, клюя носом, девушка смотрела на город, проносившийся за окном. Странные улицы, печальные лица людей, которых не знала и никогда не узнает, жалобные гудки машин, воздух, пропитанный дымом, – все это словно невидимой рукой касалось ее. Она была рада, что скоро уедет отсюда. Под мерный рокот мотора Кейт заснула.

Проснувшись, она заметила, что городские улицы стали почти безлюдны. Большие магазины и офисы уступили место дешевеньким маленьким домишкам, потом и те исчезли совсем. Изредка попадались фермы и пастбища.

Наконец автобус, совершенно пустой, не считая Кейт и еще одного пассажира, остановился.

– Конец маршрута, – сказал водитель, выходя из кабины. Другой пассажир, мужчина в рабочей одежде с черным металлическим ящичком для завтраков, вышел наружу. Кейт в нерешительности сидела, не двигаясь с места. Водитель взглянул на нее.

– Конец маршрута, мисс, – повторил он нетерпеливо. Кейт неохотно встала, взяла чемодан и вышла из автобуса. Старая колымага, взревев, отъехала, пуская вонючий дым.

Кейт осталась стоять на перекрестке, окруженном садами и полями.

Недавний попутчик мельком взглянул на нее.

Затем видавший виды грузовик, словно из-под носа, вынырнул перед ним. Он сел внутрь. За рулем сидела женщина в рабочей одежде. Грузовик растворился за поворотом одной из сельских дорог.

Кейт огляделась вокруг. Никаких указателей или дорожных знаков на перекрестке не было.

Приглядевшись, она увидела дальше:

«Сакраменто – 40. Модесто – 22».

Кейт злилась на саму себя. Как ей не пришло в голову поехать обратно тем же автобусом в Стоктон? Совершенно ясно, что ей нечего делать в этом Богом забытом местечке. Был уже почти полдень. День начал свой бег к ночи, которая означала дом и уют для других людей, таких, как этот рабочий, которого подобрала его жена сейчас, и блуждания и одиночество для Кейт.

Подгоняемая смутной мыслью набрести на какой-нибудь поселок и найти комнату на ночь, она брела вдоль обочины дороги.

Миля, другая… Асфальт плавился от зноя. Она не чуяла ног от усталости. Но, казалось, ничуть не приблизилась к городу. Она все глубже и глубже забиралась в сельскую местность. Апельсиновые рощицы и поля сахарной свеклы примыкали к дороге. Она миновала также фермерский домик. Никаких признаков города не было.

Наконец, устав идти наугад, Кейт решила вернуться назад.

Она сядет на автобус, идущий в Стоктон, и постарается найти дешевую комнату.

Раскаленная жарой земля, казалось, плыла у нее перед глазами. Кейт хотелось надеяться, что усталость и голод не заставили ее сбиться с пути. Мельком взглянув на окрестности, Кейт совсем пала духом. Она больше не была уверена, что идет верной дорогой.

Она совсем уже было начала впадать в панику, когда услышала рев мотора машины, идущей на полной скорости по сельской дороге. Взвизгнув тормозами, машина остановилась перед ней. Трое молодых людей сидели в кабине.

– Подбросить? – спросил водитель. – Куда ты направляешься?

Кейт заглянула в кабину. Водитель был молодой человек в джинсах и майке, наверно, рабочий. Он выглядел серьезным и нетерпеливым.

– Мне нужна автобусная остановка – в город, – ответила Кейт.

– Доставим в два счета, – улыбнулся он. – Прыгай! Кейт села в машину.

Машина тронулась. На какое-то мгновение наступило молчание.

Водитель посмотрел на нее серьезно и спросил:

– Ты местная?

Кейт покачала головой.

– Откуда ты? – спросил водитель.

Она решилась солгать и сказала первое попавшееся, что пришло ей на ум.

– Из Сакраменто, – сказала она. С заднего сиденья раздался смех.

Кейт не обернулась. Она смотрела на дорогу.

– Что ты делаешь в этих краях? – спросил водитель, все с той же серьезной улыбкой, в которой сквозило любопытство.

– М-м… Была в гостях, – ответила Кейт.

Опять смех с заднего сиденья, низкий и на этот раз многозначительный.

– В гостях была, – повторил водитель. Теперь в его улыбке было что-то неприятное.

Кейт бросила беглый взгляд на заднее сиденье. Там сидели двое молодых людей, держа бутылки пива между коленей, и курили сигареты. Один из них искоса взглянул на нее, заметив, что она смотрит на них.

Машина набирала скорость. Они ехали, наверно, со скоростью миль пятьдесят или шестьдесят. Они петляли по сельской дороге среди садов и оросительных каналов.

Потом они проскочили дорогу, которая показалась Кейт знакомой. Она узнала дорогу, по которой она приехала из города, и даже заметила автобусную остановку.

– Это моя остановка, – сказала она.

– Нет, ты ошиблась, – ответил водитель.

Неожиданно она поняла, что странное, внимательное выражение его лица шло не от нетерпения или недружелюбия, но оттого, что он был пьян. Блеск в его глазах не оставлял места для ошибки. Она ругала себя за то, что не поняла этого, когда они остановились, чтобы посадить ее.

Теперь машина стремительно летела. Водитель жал на газ до упора.

– Извините, но не могла бы я выйти? – спросила она. Водитель посмотрел на нее с притворным удивлением. Он иронически поднял бровь:

– Ты у меня в гостях.

Но машина не снизила скорость.

– Вы собираетесь тормозить? – спросила Кейт. Неожиданно он притормозил и свернул на грязную дорогу, которая прямо, как стрела, разрезала рощицу апельсиновых деревьев. Низко висящие ветки стучали и шлепали по бокам машины.

Теперь Кейт испугалась.

– Остановите, – сказала она. – Дайте мне выйти. Неожиданно рука с заднего сиденья обвилась вокруг ее шеи. Она почувствовала рот, пахнущий пивом, около своего уха.

– В чем дело, детка? Тебе неуютно?

Рука еще теснее обвилась вокруг ее шеи. Она начала бороться. Она слышала пьяный смех с заднего сиденья. Рука скользнула вниз к ее груди.

В одно мгновение Кейт почувствовала лицо Рея, сильно приближенное к ее собственному, его тело, прижимавшее ее к кровати, его пахнущее алкоголем дыхание заполнило ее нос.

Воспоминание обожгло ее. Она очнулась и изо всех сил ударила по руке на шее.

Она услышала хриплый вопль с заднего сиденья:

– Чертова сука!

Потом рука вцепилась ей в волосы. Кейт запаниковала. Машина по-прежнему шла на большой скорости. Они углублялись– все дальше в никуда.

Кожа ее головы горела. Она боролась, как могла.

– Стойте! – кричала она. – Дайте мне выйти!

Рука в ее волосах напряглась еще сильнее. Превозмогая боль, она ткнула водителя в бок. Он выругался.

– Черт бы ее побрал, – услышала она рычание. Машина затормозила, поднимая клубы пыли. Разъяренная рука была все еще в ее волосах. Водитель вышел из машины и направился к ней. Она почувствовала, что ее тащат из машины. Ее волокли по земле между двух апельсиновых деревьев. Теперь она могла разглядеть лица молодых людей. Это были обычные деревенские парни, невежественные любители выпить, бродяги. Ей был знаком этот тип людей еще дома, хотя она никогда не видела так близко никого из них.

Но эти парни были очень пьяны и разъярены борьбою в машине. Водитель особенно, так как она подвергала опасности всех, когда он был за рулем. Двое с заднего сиденья схватили ее руки и готовились швырнуть ее на землю. Приближался водитель. Внезапно Кейт поняла, что он был у них за главного. Губы ее кривила улыбка, он поигрывал концами ремня.

– Тебе бы следовало быть повежливей, – сказал он. – И теперь я намерен тебя проучить. Держи ее ноги, Эрл!..

Кейт почувствовала, как мужские руки швыряют ее на землю. Один из парней пытался выпрямить ей ноги. Глядя презрительно вниз, водитель начал снимать джинсы.

В глазах у Кейт поплыло. Она вспомнила Рея, и мать, и жизнь, которой те жили все эти годы – с тех пор, как умер отец. Она слышала – вот Рей ссорится с Ирмой, вот опять скрипят пружины.

Она думала о липком мужском теле, которое так часто владело ее матерью, только вчерашней ночью давившее ее саму…

И теперь эти грубые, неотесанные парни хотят того же. Нет, она не позволит им, пока жива!

Она бешено извивалась в цепких руках. Двое пытались сбить ее на землю, но выпитое пиво лишило их сил, так же как ярость сделала сильной Кейт. Ей удалось высвободить ноги и, когда водитель приблизился, изо всех сил ударить его в пах. Он взвыл.

Затем она развернулась к остальным. Они все еще висли на ней, но она дралась с такой неожиданной свирепостью, что вскоре отбросила их. Теперь они были на равных.

Все было кончено в считанные секунды. У Кейт плыло в глазах. Она чувствовала шквал ударов, летящих в нее, изредка, как из тумана, всплывали уродливые морды, искаженные злобой и болью. Она дралась с судорожным гневом, брыкаясь, пиная, кусая. Во рту был вкус собственной крови. Ее юбка и блузка были разорваны. Странная сила, более могучая, чем усталость и голод, ширилась в ней – она не сдается! Кейт боролась, пока они не сломались.

Кейт услышала проклятья, затем смех. Шум мотора… облако пыли. Она была одна.

В ушах – еще стояли смех и проклятья.

Она долго лежала на земле.

Кейт вдыхала странную смесь аромата апельсиновых деревьев в цвету и пахнущей пивом слюны, которой была запачкана ее кожа. Она знала, что дешево отделалась. Все было бы совсем по-другому, не будь они так пьяны.

Внезапная мысль пронзила ее – они могут вернуться!

Кейт бросилась бежать через апельсиновую рощу к тому месту, где они остановились. Она вышла на дорогу и пошла по ней куда глаза глядят. Не важно куда. Она знала только одно – ей надо спешить.

Иногда случайная машина или грузовик проносились мимо нее. Но ни одна из них не замедлила ход. В этом ей везло.

Кейт ощутила вкус крови во рту и поняла, что ее избили сильнее, чем можно было подумать.

Только сейчас пришла ей в голову мысль, что ее чемодан и кошелек остались в машине. Она была без единого цента, одна, на чужой незнакомой дороге, ее юбка и блузка были разорваны. Но больше всего ее мучило то, что она лишилась фотографии отца – единственной вещи на свете, которая для нее имела ценность. Кейт заплакала.

Она продолжала двигаться, не замечая, где идет, словно плыла в тумане. Как долго и куда шла – она не знала. Пышущее жаром солнце начало клониться к горизонту. Скоро настанут сумерки.

У обочины дороги показалась площадка для пикника. Увидев фонтанчик питьевой воды, Кейт свернула поспешно – там можно умыться. Вода была теплой. Смыв кровь с лица, девушка стала пить большими жадными глотками. Ей стало чуть лучше.

Внезапно голод пронизал все ее существо резким приступом боли. Она опять вспомнила, что не ела ничего почти уже сутки. Яблоко, купленное утром, осталось в дождевике.

Нетвердой походкой она пошла в глубь площадки. Там был небольшой столик. Крошки картофельных чипсов и хлеба были рассыпаны под ним на земле.

Незакрытый контейнер для отбросов стоял неподалеку. Кейт заглянула внутрь.

Она увидела что-то похожее на пакетик из-под чипсов. Приглядевшись, увидела несколько кусочков, лежавших на дне. Переборов себя, девушка нагнулась за ним.

Она услышала неожиданный звук и поняла, что там было какое-то животное. Она выронила пакет и резко выпрямилась. Большая серая крыса смотрела на нее.

Кейт вспомнила спину оборванной матери в Стоктоне, руку, дающую сыну гнилую картошку. Неожиданный приступ дурноты заставил ее согнуться. Этот образ, трое парней в машине, пьяные глаза Рея в ее спальне, рычащее лицо матери, гнавшей из дома, – все словно смешалось в мозгу Кейт воедино. Она упала на колени в грязный песок. Ее стошнило. Казалось, время остановилось. Боясь пошевельнуться, чтобы не вызвать новых приступов дурноты, Кейт провела в таком положении довольно долго. Ей было трудно встать на ноги. Но уже становилось темно. Из последних сил пытаясь подняться, она убеждала себя – надо идти!

К несчастью, на площадке не было туалета, и Кейт не могла посмотреться в зеркало и привести в порядок лицо. Она только кое-как оправила порванные юбку и блузку и пошла дальше вперед.

Кейт потеряла счет времени. Ей казалось, что она идет уже целую вечность. В вечерней мгле рассеялись последние остатки полуденного зноя. Девушку стало знобить. Все тело ее болело. Каким-то невероятным усилием воли она заставила себя не думать ни о чем. Ей надо помнить только одно – надо идти. Чего бы это ни стоило.

Внезапно Кейт почувствовала, что не может держаться прямо из-за боли в шее. Потом словно раскаленные иглы стали пронзать ее от шеи к спине, едва она делала новый шаг. Пинки и удары парней, наверно, навредили ей больше, чем показалось сначала.

На секунду Кейт остановилась. Нет, она не может больше идти! Движение было агонией. Положение ухудшалось и тем, что она не спала уже целые сутки.

Но она шла. Простой инстинкт выживания толкал ее в спину вместе с убеждением, что она ни за что на свете не вернется назад. Не может, не хочет! Неважно, какие испытания еще ждут впереди, прошлой жизни больше нет. Сколько она себя помнит, Кейт была духовно пассивной. Теперь она знала, от чего ей нужно бежать.

Но вскоре даже эти мысли оставили ее. Она переставляла ноги, одну за другой, уже механически, без надежды и воли, взирая на враждебный ей мир безразличными, остановившимися глазами – как у тех детей в Стоктоне.

Внезапно Кейт заметила бензоколонку и ресторан на пересечении сельских дорог. «Следующая бензоколонка через 40 миль» – гласила надпись на щите.

Кейт подошла поближе, пытаясь отыскать признаки жизни. Теперь она была уже за гранью стыда и смущения. Она попросит помощи у любого, кого только увидит сейчас.

«Всегда открыто» – гласила надпись над темными окнами кафе.

Не было ни огонька внутри дома. Надпись помельче на окошке входной двери сообщала: «Закрыто».

Кейт была слишком изнуренной, чтобы улыбнуться такому противоречию.

Она заметила большой дом позади ресторана, около пятидесяти ярдов вверх по пологому холму. Казалось, оттуда пробивается свет.

Девушка знала, что ни за что не сможет заставить себя идти дальше. Она кое-как взобралась на холм, поднялась по шатким ступенькам и позвонила в дверь.

Сначала было молчание. Она позвонила опять. Руки ее дрожали. Прерывистое дыхание было хрипящим.

Наконец, внутри дома зажегся свет. Она услышала звуки шагов, приближающихся к двери.

Над дверью зажегся свет, ослепив Кейт. Дверь открылась, на пороге стоял старый человек в изношенном фланелевом купальном халате.

Он смотрел на Кейт.

– В чем дело? – спросил он.

– Шея… – прошептала она. – Меня…

Прежде чем Кейт сделала какое-либо движение, она рухнула к его ногам.

6

Когда Кейт пришла в себя, она лежала в кровати под теплым стеганым одеялом.

Щурясь, она огляделась вокруг. На стенах висели фотографии, пара вымпелов и диплом, прочитать текст которого она не смогла. Из мебели здесь были: кровать, в которой лежала Кейт, старый неказистый стул и дешевый письменный стол.

Лампа перед кроватью не была включена. Кейт видела свет, идущий из холла. Она слышала шаги.

Затем раздался тихий, деликатный стук в дверь.

– Вы проснулись, юная леди?

В дверях появился старик с подносом в руках. Это был тот самый человек, которого она видела вчера у входной двери.

– Я принес вам немного супа и стакан молока, – сказал он. – Это, конечно, не Бог весть что, но все же поможет вам взбодриться. Вы выглядите очень слабой.

Кейт смотрела на него ошеломленно и ничего не отвечала. Она все еще была напугана. Он подошел к ней поближе.

– Я вытер губкой кровь, – сказал он. – Одежду я оставил на вас, не хотел вас смущать. Вы можете принять душ, когда встанете. У меня есть кое-какая одежда, можете ее надеть, если не возражаете.

Он поместил поднос у нее на коленях и поправил подушку под ее головой.

– Вам здорово попало, – сказал он. – Но я думаю, вы скоро поправитесь.

Он улыбался. Глаза в металлической оправе очков смотрели устало. Лицо его было мягким и чуть виноватым.

Кейт молча глядела на него глазами дикого зверька, заманенного обманом в капкан. Может быть, по этой причине ей не было задано никаких вопросов о том, что случилось.

Он указал рукой на диплом и вымпелы.

– Это – комната моей дочери, – начал он. – Правда, не совсем. Она была здесь всего раза два… Когда мы переехали из Миссури, она была уже далеко – в школе. Но я скучал по ней, знаете, и развесил часть ее наград здесь, на стенах. Франсес – это моя жена – не одобряла. Ей хотелось, чтобы это была комната для гостей. Но я сентиментален.

Он указал на диплом.

– Кэсси была прекрасной ученицей, – продолжал он. – Она была седьмой в высшей школе. Правда, их было всего восемьдесят человек – это была маленькая школа, – но дочь была быстрая и звонкая, как хлыст, – во всем, я вам скажу. Я никогда не мог побить ее в споре. Я думаю, она пошла в мать. Они обе были шустрые женщины.

Он вздохнул:

– Франсес умерла три с половиной года назад. Туберкулез. Так скверно без нее, скажу я вам. Франсес делала тут почти всю работу. Она купила эту землю, построила бензоколонку и ресторан, наняла помощников и даже пекла сама все эти пироги и пончики. Она была, как динамо. Я качал бензин, она держала в руках наши средства, все эти счета, доходы, расходы… Она была быстрой, как пуля, держала меня под каблуком, но мне кажется, я заслуживал этого. Я не из тех, кто хочет быть лидером.

Кейт слушала в молчании. Она теперь уже гораздо меньше боялась. Несмотря на странности, происходящие с ней уже сутки и сделавшие ее недоверчивой к окружающему миру, Кейт видела, что это безобидный и одинокий старик.

Он оглядел комнату.

– С тех пор как Франсес нет, дела пошли из рук вон скверно, – начал он опять. – Кэсси вышла замуж в Пенсильвании за парня, которого встретила в школе. У них самих теперь дети. Я не вижу их, наша страна слишком большая, чтобы народ мог ездить на такие расстояния. Но она пишет мне письма, шлет фотографии маленьких. Что касается меня, то я продолжаю работать, но дела совсем никудышные. Совсем не так, как раньше. У меня проблемы с прислугой в ресторане. И честолюбия у меня маловато… Один парень хотел продать мне место для рекламы на магистрали. Но я почувствовал что-то вроде ужаса. А надо бы решиться…

Кейт удалось слабо улыбнуться. Она чувствовала, что этот старик в своем мире как рыба в воде – так же, как и она в своем. Ему так отчаянно хотелось с кем-нибудь поболтать, что он выговорил целую историю своей жизни почти на одном дыхании перед совершенно незнакомым ему человеком. От этого Кейт почувствовала себя менее одинокой.

Он посмотрел вниз на Кейт, которая терпеливо ела свой суп. Он засмеялся.

– Ну вот, – сказал он. – Я знакомлю вас с историей моей жизни и даже не знаю, как вас зовут.

– Кейт, – сказала она. – Кетрин полностью.

– Чудесное имя, – улыбнулся он. – Почти как Кэсси. Странно, не правда ли?

– Мистер?.. – Кейт взглянула вопросительно.

– Стимсон, – ответил он. – Ивелл Стимсон. Рад познакомиться с вами, Кейт. Как суп?

– Замечательный, – ответила Кейт. – Спасибо.

– Это из консервной банки, – смутился он. – Но я сам ем такие на обед почти всегда. По правде говоря, я не очень-то умею готовить. Это просто стыдно, если содержишь ресторан, не так ли? Но такие уж дела…

– Вы нанимаете повара на кухню? – спросила Кейт.

– Мой последний повар, которого я взял на полный рабочий день, сбежал с одним из моих покупателей три месяца назад, – он опять улыбнулся. – Скверное дело. Парень был мастер на все руки. Мог стряпать превосходные мясные блюда. Дела только начинали идти в гору, когда он исчез.

Он посмотрел на Кейт.

– Как насчет неплохого кусочка шоколадного торта? – спросил старик. – О, не беспокойтесь. Его испек не я. Он из кондитерской в городе. Они пекут там отменные торты и пироги.

– Город? – спросила Кейт. – Мы недалеко от города?

– Город Трейси, – ответил он. – Десять миль по этой дороге, – он указал в окно. – На пути в Модесто.

Она ничего не ответила. Она вспомнила дорожный указатель МОДЕСТО, когда сегодня в полдень выходила из автобуса. Словно целый век прошел. Смутный образ трех парней, которые избили ее, мелькнул перед глазами. Кейт почувствовала, что ее тошнит. Усилием воли она выбросила их из головы.

Человек по имени Ивелл Стимсон смотрел на нее с улыбкой. В его взгляде был вопрос. Но он по-прежнему не беспокоил Кейт расспросами.

– Ну вот, теперь хорошо, – сказал он. – Какие-то краски возвращаются на ваши щечки, юная леди. Я очень этому рад. Это все напомнило мне о временах, когда Кэсси растянула лодыжку. Она была в восьмом классе. Бог мой, как я волновался! Но молодые люди поправляются очень быстро.

Затем наступило молчание. Старик отвел глаза от Кейт и окинул взглядом комнату.

– Так плохо, что она не смогла провести здесь с нами хотя бы немного времени, прежде чем вышла замуж, – говорил он. – Я действительно любил свою девочку. Понимал ее даже лучше, чем Франсес. Но молодые люди должны жить своею собственной жизнью.

Он взглянул вниз на Кейт:

– Как торт?

– Просто замечательный! Спасибо. Он повернулся и вышел.

Кейт вздохнула с облегчением. Человек был так одинок, что все, что он хотел – это поговорить с ней о себе, о своем прошлом, своей семье. Он не собирался тревожить ее, расспрашивая о том, что произошло. Он даже не спросил ее фамилию.

Кейт почувствовала, что наконец-то отдыхает.

Часом позже Ивелл Стимсон пошел спать, после того как показал Кейт, где находится душ, и дал ей свежее полотенце, купальный халат и пижаму, принадлежавшие дочери.

– Я встаю в пять, – сказал он. – Обычно в пять. Я должен обслуживать водителей грузовиков. Но вы можете поспать. Вам нужно набраться сил. Я оставил вещи Кэсси в стенном шкафу для вас. Некоторые из них принадлежали Франсес. Надеюсь, вы выберете себе что-нибудь подходящее. Ну, дайте мне знать, если вам понадобится доктор. По мне, вы выглядите неплохо, но я могу ошибаться. Доброй ночи!

Когда он ушел, Кейт встала и пошла принять душ.

Она сняла рваную одежду и сложила ее на стул у двери. Раздеваясь, она почувствовала боль в суставах, саднили ссадины и ушибы на груди и бедрах, куда ее били парни из машины.

Надев одолженную ночную рубашку, она отправилась в ванную. В комнате Стимсона свет был потушен. Она слышала его дыхание. Он спал.

Она вошла в ванную и сняла ночную рубашку. Кейт посмотрела на себя в зеркало. На всем ее лице были черные и синие отметины, и на шее тоже, и на руках, и на ногах. Нижняя губа была разбита. Большую царапину на щеке промыл Стимсон.

Ее тело было грязным после борьбы и пыли. Она только теперь заметила, какая она потная. Нужен основательный душ.

Ее глаза казались странными в зеркале. Золотистые зрачки поблекли до странного темного цвета. Возможно, это было из-за непривычного света в ванной. И их выражение казалось чуждым и непостижимым. Как будто она уже изменилась после своего ухода из дома, сама еще не понимая как. Она была одновременно испугана и очарована этим. Ей вдруг стало интересно – а будет ли она когда-либо опять выглядеть гак, как всего лишь полтора дня назад?

Она повернула кран и вошла под душ. Сначала вода была ледяной. Душ работал неважно. Вода вытекала маленькими шумными струйками. Она догадалась, что сам Ивелл Стимсон моется в ванне.

Она нашла кусок мыла и начала намыливать себя. Кейт увидела, как грязь с ее пяток сбегает дорожкой к водостоку.

Она водила мылом вдоль желудка и груди. Несмотря на боль во всем теле, теплое прикосновение мыла была приятно. Восхищение, возникшее у нее в груди, начало распространяться в глубь ее.

Она мылила живот, потом – бедра, они стали длиннее теперь, так как она выросла с прошлого года, и затем место между ногами. Она почувствовала небольшой укол, почти болезненный, когда касалась себя. Кейт поняла, что стала женщиной. Та перемена, которую она замечала в других девушках в школе в последние два года – неожиданный интерес к мальчикам, нарциссическая сосредоточенность на своей внешности, – эти перемены теперь были видны и в ней.

Какой-то момент ощущение держалось на грани удовольствия, но потом беспокойно охватило ее – Кейт вспомнила Рея, напавшего на нее в спальне, деревенских парней из машины, пинавших ее тело.

Но она отогнала эти мысли прочь. Она начинает новую жизнь. Прощайте, девочки в школе, мальчики, о которых можно скучать, их приглашения на танец… Все это в прошлом.

Ее судьба изменилась. Может быть, она всегда жила этой жизнью, но просто не знала об этом. Не нужно глядеть в прошлое. Если раньше она была пассивной и бездомной, то все равно была свободной. Кейт думала об этом, и этот голод в ее теле приобретал новый смысл. Он был частью той большой перемены, произошедшей в ней и ее судьбе. Ее жизнь повернула в новое русло.

Итак, Кейт положила палец на трепещущую точку своей плоти, сознавая тот факт, что она превратилась в женщину и поэтому это место будет теперь донельзя важным.

Ну уж конечно, не более важным, чем ум. А уж о свободе и речь не идет.

Вот с такими-то мыслями Кейт закончила мылить себя между ног и включила воду, чтобы смыть пену со своего тела.

Ей и в голову не могло прийти, что за каждым ее движением следили.

7

18 ноября 1930 года

Рабочие сцены, звукорежиссеры, ассистенты режиссера стояли, глазея, как камера придвигалась все ближе и ближе к двум молодым людям, сидевшим на скамейке парка на фоне темного задника.

Парка, на фоне которого они должны были находиться, не было видно нигде. Позднее он будет создан художником сцены со своей командой в виде рисованной декорации. К тому времени, как будет написан задник и будут сделаны комбинированные съемки, двое молодых актеров уже будут работать в новом фильме.

Но сегодня они были полностью поглощены работой. Нужно было отснять очередную сцену. Стоя позади камеры, режиссер давал им последние указания. Он был одним из лучших в своем деле. Раньше он снял уже несколько фильмов с участием этих звезд. На съемочной площадке царила атмосфера холодного, четкого профессионализма. Ни одна минута не терялась зря.

В отдалении, никем не замеченный, стоял продюсер фильма. Его звали Джастин Гарца. Это был один из самых влиятельных продюсеров на «Олимпик пикчерз». Он сделал себе имя на немых комедиях, работая с самыми талантливыми актерами, плавно перешел на звуковые фильмы в качестве продюсера семейных драм и романтических комедий.

Двое молодых людей на площадке были виновниками огромного успеха, выпавшего на его долю в последнее время. Их звали Томми Валентайн и Ив Синклер. Вместе они снялись в семи фильмах сериала, известного под названием «Джилл и Джонни». Сотрудничество сделало их имена известными почти в каждом доме. История здорового и чувствительного «городского» романа завоевала сердца миллионов зрителей.

Слегка улыбаясь, продюсер смотрел, как Томми вел свою роль, а Ив подхватывала. Эти двое работали в замечательном дуэте, который возник благодаря их длительному знакомству. Томми играл немного неловкого, но славного парня, трогательно-чувствительного. Ив, мастерски и убедительно, – девушку-сорванца, которая расцветала в замечательную красавицу благодаря своей первой романтической любви к Томми.

Они были замечательной парой, и фильмы с их участием приносили огромную прибыль. В настоящее время Ив была девятой по кассовому сбору среди актрис, а Томми Валентайн – шестым среди актеров. Фильм «Джилл и Джонни» означал деньги в банке, и студия не скупилась на рекламу, постоянно спекулируя на слухах о «заэкранном» романе между звездами, который мог окончиться счастливым браком.

На первый взгляд все это было подобно некоей формуле, применение которой гарантировало успех не только в настоящем, но и в будущем. Но Джастин Гарца видел нечто, что не было заметно за нарядной вывеской статистики. Он видел опасность. Например, впервые Томми Валентайн выпал из пятерки. Со времени, когда фильм «Джилл и Джонни» вышел на экран четыре года назад, такого не случалось. Что касается Ив, она попала в первую десятку среди женщин только в этом году. И, по всем признакам, она будет подниматься все выше и выше, тогда как Томми, все еще яркая звезда, уже заметно терял популярность.

Джастин Гарца внимательно изучал киноленты. Камера не лгала. Томми терял свой здоровый юношеский имидж. Он становился старше и выглядел на экране усталым и потертым. Еще два-три фильма, и его звезда экранного подростка неизбежно будет клониться к закату. Он должен будет перейти на взрослые роли и либо выплыть, либо потонуть. Глядя на него в сегодняшней сцене, было трудно надеяться, что он выстоит.

А с Ив ситуация была прямо противоположной. Четыре года назад она была очаровательным тинэйджером, наторевшим в многочисленных сериях детских ролей, подобным ролям Ширли Темпл. Как юная прелестная романтическая девушка она была отличным фоном для Томми, подчеркивая своей невинной свежестью его более зрелый имидж а-ля Джонни Хогана, общего любимца Америки. Ив блистательно скрывала свою расцветающую подростковую привлекательность под маской девчонки-сорванца, проявляя себя в конце каждого фильма любящей, верной подругой как раз в то время, когда Томми объяснялся ей в любви.

Роковые письмена уже на стене, думал Джастин Гарца. «Джилл и Джонни» уже выдыхался. И когда все будет кончено, Гарца потеряет свой основной козырь на «Олимпик пикчерз».

Да, дела Томми были плохи. Ив теперь было восемнадцать лет, шел девятнадцатый (хотя рекламная пропаганда держала ее на цифре семнадцать). Ее лицо стало зрелым, так же как и ее тело. Она была худощавой и привлекательной, с волосами цвета воронова крыла и прозрачными голубыми глазами, в которых ум сливался со сложной, подобной хамелеону, индивидуальностью. Хотя она и не была секс-символом, подобно Харлоу или Марлен Дитрих, она была очень красива и всегда готова к съемке в ролях романтических героинь. В настоящее время она явно держала себя в рамках, чтобы не развеять образ невинной Джилл Гарнет.

Безусловно, «Джилл и Джонни» выдыхался. Скоро наступит время собирать плоды и начать что-либо новое. Но будет непросто – противопоставить что-то сериалу «Джилл и Джонни», приносящему миллионы долларов кассового сбора. Фильмы, которые влекли за собой успешные продолжения, бывают редко.

Джастин Гарца много думал над тем, что же предпринять. Его статус самого чутко улавливающего момент продюсера Голливуда был поставлен на карту. Он должен придумать что-нибудь, что заменит «Джилл и Джонни», и как можно быстрее.

Покидая площадку, чтобы вернуться в офис, Гарца принял поистине классическое голливудское деловое решение. Он должен оттянуть неизбежное на предельно долгий срок. Может, ему удастся «выдоить» еще три «Джилл и Джонни» из Томми Валентайна, вместо двух или одного. В конце концов, хороший гример творит чудеса. И он встретится с будущим тогда, когда оно придет.

Прелестная Ив Синклер, он знал, не будет иметь проблем, когда «Джилл и Джонни» будет позади. Она будет продолжать делать то, что делала всегда, и с постоянным блеском.

Томми же скоро окажется в водах, «излюбленных акулами» самого жестокого бизнеса на свете. Остается только надеяться, что он скопил достаточно денег, снимаясь в качестве звезды. Они ему скоро понадобятся.

На этой невеселой мысли Джастин Гарца попытался поскорее выкинуть из головы обоих молодых исполнителей. Благодаря провидение за то, что продюсеры имеют более долгий век творческой жизни, чем актеры, он отправился на ленч с главою студии.

Получасом позже Томми Валентайн сидел в своей уборной, снимая последние остатки грима. Ив Синклер удобно устроилась на кушетке и смотрела на него.

Они были хорошими друзьями, совместный труд в семи фильмах очень сблизил их. Ив чувствовала, что многим обязана Томми, в конце концов, именно «Джилл и Джонни» позволил ей перейти с детских ролей на подростковые. Она часто слушала его жалобы на своих агентов, студию вообще, на их продюсера и оказала ему больше чем одну услугу за эти последние пять лет.

Конечно, не было и тени правды в слухах об их внеэкранном романе. Но оба они понимали и разделяли необходимость подобных домыслов, и их агенты, равно как и департамент рекламы студии, немало потрудились в этом направлении, еще больше раздувая эти слухи в прессе и на телевидении.

После семи совместных фильмов они стали как брат и сестра. Они знали друг друга лучше, чем кто-либо другой, и могли помочь друг другу перед камерой так, что никто бы этого даже и не заметил. Их нехитрая близость на экране была ключом к тому огромному успеху, который имел этот сериал у публики.

– Как насчет того, чтобы пообедать вместе вечерком? – говорил Томми. – Мы могли бы пойти к Перино. Возможно, встретим там Терри и Ральфа и отправимся в «Клади». – «Клади» было казино, приютившееся за полосой охраны среди Голливудских холмов. Полиция Биверли-Хиллз терпела его, так как большинство посетителей этого заведения были кинозвезды и студийные важные персоны, и это делало казино чрезвычайно притягательным для богатых туристов и бизнесменов со всего мира. Томми обожал азартные игры и часто рисковал огромными суммами, он мог проиграть за раз чудовищную сумму денег. Впрочем, он мог себе это позволить.

Ив улыбалась.

– Я пообедаю с тобой, – говорила она. – Но играть ты будешь один. Я пойду домой спать.

Ив ненавидела азартные игры. Деньги имели для нее огромное значение, и она даже представить себе не могла, чтобы решать их судьбу при помощи маленького стального шарика, скачущего у колеса рулетки. Лицедейство было для нее бизнесом, и она оттачивала свое актерское мастерство лишь для того, чтобы добиться и упрочить свой статус звезды. Хотя она была известна как одна из самых лучших актрис Голливуда, невзирая на свой юный возраст, ее работы не были отмечены призами. Причиной тому был чисто коммерческий характер фильмов. Ева никогда не думала о себе как о художнике. Она была профессионалом в области, связанной с огромной конкуренцией. И она преуспела. Она никогда не забывала о выгоде и всегда старалась продать свой труд как можно дороже. Она хотела бы взобраться на самую вершину финансового успеха. И удержаться на ней.

Ив смотрела с улыбкой на отражение партнера в зеркале, когда раздался стук в дверь.

Это был молодой рабочий сцены с запиской для Томми. Он прочел ее и быстро сунул в карман. Затем дал рабочему пять долларов. Выходя, молодой человек обменялся с Томми странным взглядом.

Потом Томми вынул записку и перечитал ее, затем повернулся к Ив.

– Послушай, – сказал он слегка смущенно. – Не могли бы мы отменить наш сегодняшний ужин? Возникли кое-какие дела.

Ив улыбнулась.

– Ну конечно, – сказала она. – Только не одна я знаю твои пристрастия. Ты ведь понимаешь… Будь осторожен, о'кей?

Томми швырнул записку на туалетный столик и посмотрел на нее, болезненно поморщившись.

– Не знаю, что бы я делал без тебя, – сказал он. – Никогда бы не подумал, что найду друга в таком месте. Что делает тебя такой чудесной?

Наступило молчание. Каждый из них мог бы с уверенностью сказать, о чем в этот момент думает другой.

Ив давно знала, что Томми гомосексуалист. Это был секрет, известный всему Голливуду, но ревниво охраняемый от постороннего взгляда, потому что вся Америка видела в нем простого парня, чей «заэкранный» роман с его красивой подругой по фильму в один прекрасный день мог перерасти в счастливый брак.

Томми рассказал Ив правду о своей интимной жизни вскоре после того, как они начали сниматься вместе. С тех пор ей частенько приходилось прикрывать его, когда любовное приключение заставляло Томми опаздывать на съемку, или подбадривать, когда эмоциональный дискомфорт, вызванный различными неприятностями в этой области, мешал ему спокойно работать.

Как и частенько до того, Ив с пониманием отнеслась к праву Томми на удовольствия по своему собственному вкусу, но просила быть поосторожней.

Она заметила печаль, сквозившую в его взгляде, когда юноша смотрел на себя в зеркало. Она могла прочесть его мысли. Никто, как он, так болезненно не осознавал тот удар, который время наносит внешности. Этот закон касался его личной жизни самым удручающим образом.

– Подойди ко мне, – сказала Ив. – Сядь рядом.

Он подошел к кушетке и лег на нее, положив голову Ив на колени. Неожиданно он стал похож на маленького мальчика, прижавшегося к своей матери.

– Иви… – шептал он.

Некоторое время они не говорили ни слова. Ив ласково гладила его волосы, и Томми закрыл глаза.

– Скажи мне одну вещь, – сказала она наконец.

– Спрашивай, – улыбнулся он. Опять наступило молчание.

– Как это бывает?

– Ты имеешь в виду… – спросил Томми.

– Ну да, с мальчиками, – ответила она.

Наступила долгая пауза, Ив чувствовала, как Томми собирается с мыслями. Раздумывая, он помягчел и в самом деле стал женственнее.

– Всю юность тебе твердят, что ты должен быть крутым парнем, – сказал он. – Как Дуглас Фэрбенкс. Нестись, колотить людей, вышибать их из седла, похищать на белом коне героиню. Но однажды – я даже не могу точно сказать когда, наверно, когда ты очень молод, – ты понимаешь, что ты не хочешь бороться. Ты хочешь, чтобы тебя любили. Тебе хочется видеть рядом кого-то, кто был бы сильным и заботился о тебе. Вот и все.

Ив погладила его по волосам.

– Наверно, я поняла, – сказала она.

– Правда? – Томми засмеялся. – Обычно девушки не понимают подобных вещей.

– А я понимаю, – настаивала Ив. – Тебе нужно от юноши того же, что и мне. Чтобы о тебе заботились. Чувство защищенности. Это естественно. В этом нет никакого преступления.

Он засмеялся:

– Скажи это полиции нравов. Ив похлопала его по плечу.

– Я тебя всегда прикрою, – улыбнулась она. Он сел и взглянул на нее с благодарностью.

– Знаешь, – сказал он, – ты чудесная девчонка. Я давно это не говорил?

Она опять улыбнулась, тронув пальцами его щеку. Потом лицо ее стало серьезным.

– Я по-прежнему нравлюсь тебе? – спросила она. – В смысле… Мне тоже хочется, чтобы меня любили.

Он мягко поцеловал ее в щеку.

– Я всегда люблю тебя, детка, – сказал он. – Ты одна из немногих, кто меня понимает.

Он посмотрел на часы.

– Черт бы побрал все это! – воскликнул Томми. – Надо звонить агенту. Он ждет весь день. Я скоро вернусь, золотко.

Он вскочил и поспешно вышел из уборной – позвонить по телефону из коридора.

Ив осталась одна. Казалось, она полностью погрузилась в свои мысли.

Затем она встала и направилась к туалетному столику Томми.

Взглянула на свое лицо в зеркало. Она видела, что с каждым днем становилась все прекраснее. Ив отметила этот факт с заметным удовольствием, подобным тому, которое испытывает спринтер, когда убеждается, что сил у него прибавляется. С таким чувством борец щупает свои мускулы. Красота имела огромное значение для ее карьеры. Это был краеугольный камень ее планов.

Она смотрела на фото Томми, развешанные по стенам вокруг зеркала. С них на Ив глядел молодой человек, быстро теряющий товарный вид. Только искусные усилия студийных фотографов и операторов могли скрыть потерю юношеской нежности и появление не очень привлекательной возмужалости.

Ив сравнила свое лицо в зеркале с изображениями на стене. Взгляд ее был почти оценивающий.

Затем она заметила записку, смятую Томми. Ту, что принес рабочий сцены. Она подняла ее и расправила.

«Студия № 12. 9.30», – прочла Ив.

Подписи не было.

Ив задумчиво глядела на записку. Ее красивые глаза потемнели – подсчеты, холодные как лед, завертелись у нее в мозгу.

Затем, как равнодушный хирург решает отсечь больной орган, она приняла решение. И позвонила по телефону.

В девять тридцать вечера Томми Валентайн пришел на рандеву в студию № 12.

Он стоял на коленях около большой скамейки из папье-маше и держал во рту фаллос одного из молодых контрактных актеров. Его руки ласкали гениталии молодого человека. Он сосал пульсирующий орган с глубокими быстрыми похрюкиваниями, его язык работал со страстной искушенностью, рожденной годами опыта. Его собственные органы были в огне – он чувствовал, что плоть его любовника напряглась у него во рту.

Вдруг вспышка света ослепила их обоих. Раздался громкий щелчок и топот бегущих ног.

Орган во рту Томми опал. Он почувствовал, что его любовник дрожит.

Потом кровь застыла в жилах у Томми. Он остолбенел от самого невероятного звука, который человек в его ситуации мог услышать.

Это был щелчок фотоаппарата.

На следующее утро в колонке голливудских слухов появилась статья, подписанная почтенным и влиятельным специалистом по «сплетням» по имени Брустер Ланс.

«Один из наших самых известных молодых мужчин-звезд был застукан со спущенными штанами в самой пикантной позе. «Олимпик пикчерз» следует быть более осмотрительной и не позволять своим молодым звездам влипать в истории, которые боятся дневного света, особенно когда эти звезды подаются публике как символ Америки, которым следует восхищаться. Позор! Позор! Позор!»

Копия колонки вместе с шокирующей фотографией дошла до руководства компании в полдень. Часом позже контракт с Томми Валентайном был аннулирован на основании попрания им моральных устоев общества.

Съемки последней картины из серии «Джилл и Джонни» были, конечно, немедленно приостановлены.

В это же самое время на «Уорлдвайд пикчерз» было созвано срочное совещание руководителей студии с тем, чтобы решать судьбу Ив, которая, несмотря на ее огромный актерский талант и безупречную репутацию, была явно скомпрометирована своим долгим сотрудничеством с опозоренным Томми Валентайном.

Было решено, что лучшим способом подчеркнуть разницу между Ив и Томми будет поднять ее над теперешним статусом подростковой звезды, дав как можно быстрее главную роль во «взрослой» романтической комедии. Студийным сценаристам было предложено начать работу немедленно, чтобы уложиться в два месяца. Через четыре месяца должна начаться съемка.

Развернулась огромная рекламная кампания, где Ив Синклер подавалась как одна из самых блистательных звезд «Уорлдвайд пикчерз». Все дальнейшие планы обсуждались с агентом Ив, который, в свою очередь, обещал, что его клиентка сделает все от нее зависящее, чтобы помочь студии выпутаться из затруднительного положения.

Томми Валентайн был изгнан из студии на следующее утро после этой истории и никогда больше не появлялся на экране. Его жизнь покатилась под уклон, пока он не погиб в автомобильной катастрофе на Голливудских холмах в возрасте двадцати шести лет, после того как изрядно напился в баре гомосексуалистов в Лос-Анджелесе.

В Голливуде знали, что все время, пока Томми морально разлагался, Ив Синклер, его старый друг и бывший партнер по съемкам, помогала ему деньгами и дружеским участием несчетное количество раз. Это упрочило репутацию Ив как профессионала, который не забывает своих друзей.

Но никто не знал, что именно Ив лично и добровольно разрушила карьеру Томми одним-единственным телефонным звонком Брустеру Лансу. Поэтому фотограф Ланса точно знал, где спрятаться в тот роковой вечер, решивший судьбу Томми. Благодаря своевременному устранению Томми Валентайна карьера Ив стремительно пошла ввысь.

Ив хотела стать суперзвездой Голливуда. Через неделю после грязного дельца, которое Брустер Ланс обтяпал с подачи Ив, он удостоился приватного визита юной актрисы в его доме в Малибу. Она приехала в сногсшибательном платье, которое пикантно льнуло к роскошным, но изящным формам ее фигуры – в ней не было и намека на чистого и неискушенного подростка, которого она играла в «Джилл и Джонни».

После небольшого интимного обеда при свечах, тихим и ненавязчивым аккомпанементом к которому был блеск волн прибоя, Ив провела ночь в постели Брустера Ланса, который был изумлен ее изобретательностью. Она мастерски владела своим телом, была неистощима на выдумки в постели так же, как и на экране.

Когда она наклонила свою хорошенькую головку над гениталиями Брустера Ланса, он улыбнулся иронии судьбы. Она делала с ним точно то же самое, что Томми Валентайн со злосчастным контрактным актером в студии № 12. С той только разницей, что таким способом Ив хотела упрочить свою стремящуюся ввысь карьеру, а Томми лишился карьеры навсегда.

Что ж, подумал Ланс, таков Голливуд, такова разница между победителем и побежденным в этой столице грез.

Ив, как ни верти, была победителем. Горе тому, кто встанет на ее пути.

8

Кейт не могла себе представить, что следующие девять месяцев своей жизни она проведет в небольшом ресторанчике на двадцать втором километре и что Ивелл Стимсон станет для нее ближе родной матери.

– Называй меня отцом, – часто говорил он.

Тихий и заботливый, мистер Стимсон всем своим видом напоминал доброго дедушку с мягким, ласковым голосом. Кейт чувствовала себя с ним в безопасности. Он никогда не задавал ей вопросов ни о синяках, которые он увидел в ту ночь, когда она пришла в его дом, ни о том, откуда она приехала и почему убежала из дома. Стимсон никогда не пытался выяснить, кто были ее родители, и не заводил никаких разговоров о ее прошлом.

Причины этого были очевидны. Старик был так отчаянно одинок и так беспомощен перед лицом все ухудшающихся обстоятельств, что был рад принять юную беглянку под свое крыло в обмен на ее услуги в качестве главной «кухарки и мойщика бутылок» в ресторане.

Как для Кейт, так и для Ивелла Стимсона приятным сюрпризом было то, что у девушки открылся большой талант именно к той, подчас тяжелой работе, в которой нуждалось его хозяйство.

Она начала с того, что подружилась с приходящей на несколько часов официанткой и поваром, местной девушкой по имени Пам. Затем она тщательно отмыла и заново оформила ресторан. Кейт придумала новое меню, поставила на столы маленькие вазочки с цветами, починила сломанные и рваные стулья, заново выкрасила все помещение.

Она также сделала генеральную уборку в доме Стимсона, который был изрядно запущен его владельцем за годы полного пренебрежения к чистоте. Она натерла полы, выбила пыль из ковров, вытерла везде пыль и вымыла все, что можно. Ивелл Стимсон следил за ее действиями с беспомощным восхищением, постоянно повторяя, что Кейт ну совсем как его любимая жена Франсес. Словно бы она возвратилась домой. Он называл Кейт «динамо» и пел ей дифирамбы. Он не уставал нахваливать Кейт всем тем, кто останавливался у его бензоколонки пообедать и заодно поболтать с хозяином.

Кейт готовила так же прекрасно, как и обслуживала клиентов. Она быстро научилась непростому искусству быстрого выполнения заказа – могла приготовить ветчину с яйцами сразу на четверых на одной решетке и одновременно заниматься сандвичами; из вчерашнего блюда – мяса с картофельным пюре, зеленой кукурузой и бобами с соленой свининой сделать кушанье, вкусное и сегодня. Вскоре она стала главным лицом на кухне.

Кейт содержала ее в образцовой чистоте и порядке, пища, приготовленная ею, настолько превосходила то, что удавалось состряпать Ивеллу самому, что вскоре в ресторане было полным-полно посетителей. Водители грузовиков и разный путешествующий люд прослышали о разительных изменениях к лучшему и останавливались уже не только за тем, чтобы заправиться бензином («Следующая бензоколонка через 40 миль»), но и отдохнуть.

Они приходили сюда не только ради еды. Им нравилась пикантная и свежая внешность Кейт и ее приветливость. Она открывала ресторан вовремя, и с каждым днем дела ее шли все лучше и лучше, и те посетители, которые первое время жаловались на ее медлительность на кухне, стали регулярными гостями. Они шутили с ней насчет тяжелых времен, и со временем она стала для них как бы отдушиной – ей частенько жаловались на тяготы шоферской жизни и ворчание жен по приезде.

К их дружескому отношению, конечно, примешивался и иной интерес. Она носила накрахмаленную клетчатую униформу, которая ей очень шла, и выглядела эффектной. Но была какая-то загадка в ее умных глазах, она сквозила и в быстрых легких движениях, и в роскошных льняных волосах, которые падали на плечи в то время, когда не были заколоты, – чтобы не мешать работать. Во всем ее облике было что-то мягкое, элегантное и женственное, и даже самым бойким посетителям было как-то неловко подойти к Кейт с двусмысленными предложениями.

Большинство из них были влюблены в девушку сразу же после первого знакомства, и по этой причине они часто приходили опять и опять, но уже поодиночке. Единственной причиной, по которой они не делали ей никаких сомнительных предложений, была ее юность, а также то, что Ивелл Стимсон рассказывал всем, что Кейт – единственная дочка его сестры, приехавшая погостить с востока.

Дела на бензоколонке и в ресторане шли все лучше и лучше. Ивелл Стимсон подсчитывал возросшие доходы. Он обновил мебель в ресторане, купил дешевенькие, но вполне симпатичные пейзажики на стены и поставил в зале новый патефон-автомат. Последним событием, окончательно ознаменовавшим наступление новой эпохи в их бизнесе, стала аренда большого рекламного щита на шоссе, о чем жена Стимсона так долго просила прежде.

Это была прекрасная жизнь, полная повседневных забот. Обычно после трудного рабочего дня Ивелл сидел с Кейт в скромной гостиной и слушал старый радиоприемник. Кейт читала журнал, Стимсон отдыхал в кресле, глаза его были полузакрыты – он силился казаться бодрым (на самом же деле с трудом противостоял натискам подкрадывавшегося сна), пока его дыхание не становилось жестче, и вот уже первый свист храпа долетал до слуха Кейт. Тогда он говорил девушке «Доброй ночи!» и медленно поднимался к себе наверх, оставляя ее в одиночестве дочитывать журнал. Кейт немножко прибиралась в гостиной и отправлялась спать.

Благодаря явному обожанию, с каким старик относился к Кейт, его уважению к ее личности и независимости, ей жилось у Стимсона хорошо. Кейт расцвела. Она ощущала себя под его крышей почти как дома, по крайней мере, ей было так уютно и она чувствовала себя в такой безопасности, как нигде.

Никогда она еще лучше не понимала саму себя. Кейт не знала, как повернется ее жизнь в дальнейшем, но девушка была благодарна этому тихому и почти неправдоподобно приветливому полустанку на своем пути.

Никогда Ивелл Стимсон не был так счастлив. И Кейт день ото дня становилась все прекраснее и увереннее в себе. То, что Кейт живет в этом доме, было новой важной ступенью в их жизни. Они, конечно, понимали, что так не может продолжаться всегда, ведь Кейт – молодая женщина со своей собственной жизнью. Но они привязались друг к другу, трудились бок о бок и старались не задумываться о будущем.

Тяжелые времена приучили людей ценить каждое мгновение счастья и безопасности и притупили нормальный человеческий инстинкт ожидания от мира чего-то надежного и неизменного. Сегодня – это было все, чем люди жили.

Потом все изменилось.

Однажды на бензоколонке появился молодой человек, попросил Ивелла заправить этилом его старенькую машину – двухместный закрытый автомобиль, а сам в это время пошел перекусить в ресторан. У него были мягкие коричневые волосы и осторожный взгляд серых глаз. Он был очень речист и уверен в себе, несмотря на очевидную бедность. Парень сказал, что он проездом в Сан-Диего, где его ждет новая работа. Он был худым, но крепким. Хотя его нельзя было назвать красивым в строгом смысле этого слова, подкупала его какая-то юношеская броскость и полнота сил. В нем было что-то необычное, что именно – Кейт не смогла бы ответить. Она стала хорошо разбираться в людях за месяцы работы в ресторане, но этот парень был особый случай.

Он болтал с ней вежливо и слушал рассказы Ивелла про Франсес, терпеливо кивал на восклицания Ивелла, что Кейт – это счастливая судьба Ивелла. Какая удача, что она оказалась здесь с ним!

– Она чудо, вот что я вам скажу, – говорил он. – Представляете, мы расширили дело в два раза с тех пор, как она здесь. Она приносит мне удачу. Что бы я без нее делал?

Похоже было, что этим молодой человек заинтересовался больше, чем всем остальным. Он имел со Стимсоном конфиденциальный разговор за пределами бензоколонки.

– Вряд ли вам удастся найти себе здесь помощника, – говорил он. – Я имею в виду – нанять кого-либо. По правде сказать, у меня сейчас туго с деньгами. Мне бы следовало немного подзаработать, прежде чем я доберусь до Сан-Диего. Я – хороший механик, могу качать бензин и не боюсь тяжелой работы.

Ивелл Стимсон задумался. Конечно, на бензоколонке было много физической работы – починка забора, плотничные работы, погрузка и мойка, связанные с тяжелой нагрузкой, – все то, что было не по силам Кейт.

И главное, были кое-какие свободные деньги, которые можно было потратить…

Он посмотрел в глаза молодому человеку. Старик увидел в них искренность и юношескую уверенность в своих силах. Это его впечатлило. Безусловно – редкая удача найти такого молодого человека в помощники, тем более всего на несколько недель.

– Я могу платить вам пятнадцать долларов в неделю, – проговорил Стимсон. – Включая питание. В задней части дома есть комнатка, позади кухни. Не особо красивая, но жить в ней можно.

– Спасибо, сэр. Вы не пожалеете. Я обещаю.

– Называй меня Ивелл. Или – отец, если хочешь.

Они обменялись рукопожатием, затем парень припарковал свой автомобиль, вынул чемодан и отправился в отведенную ему комнату сменить одежду.

В тот же день, в полдень, у бензоколонки остановилась машина. Барахлил мотор на низких скоростях. Молодой человек, носивший необычное имя Квентин Флауэрз,[1] нашел причину неисправности и почистил клапан. Ивелл Стимсон улыбнулся про себя.

Он набрел на вторую золотую жилу.

Пришла весна, необычайно теплая, затем лето, жаркое и пыльное. Квентин остался на бензоколонке дольше, чем предполагал вначале. Он объяснил это тем, что хочет накопить побольше денег, прежде чем отправиться в Сан-Диего. Казалось, ему нравилась его работа, и он справлялся с ней отлично. Благодаря Квентину дела на бензоколонке шли хорошо, как никогда. Он был хорошим механиком и буквально очаровывал посетителей своим умом и красноречием.

Он рассказал Кейт буквально все о себе, о своей семье в Сиэтле, о своей замужней сестре, овдовевшей матери и тех тяжелых последствиях, которые принесли трудные времена их семейству. Он говорил о своих невзгодах с оттенком горечи, но в речах его сквозила такая уверенность в будущем, что это как-то сглаживало грустный осадок, который оставался после его разговоров о трудном прошлом.

По его рассказам, он был парнем, который любит путешествовать. Дело, которым он собирался заниматься в Сан-Диего, было связано с розничной торговлей, поставленной на широкую ногу. Руководил всем его дядя. Квентин считал, что это будет только началом – у него были большие планы. Он собирался получить диплом колледжа, связанного с одной из деловых профессий, причем обучаться по вечерам, после рабочего дня. Парень решил заняться менеджментом. Он был убежден, что тяжелые времена не могут длиться вечно. Надо только пережить их, и когда дела пойдут к лучшему, он будет во всеоружии и готов к новой карьере.

– Конечно, я потерплю, – говорил он Кейт за кофе в ресторанчике. – Но это – одна из моих добродетелей. Все придет к тому, кто ждет, как любил повторять мой отец.

Квентин не уставал говорить о себе и о своих планах. Но не разговоры убеждали Кейт. Сильное впечатление на нее производила его непоколебимая целеустремленность. Это была та черта характера, которой она сама была лишена, девушка была в этом отношении легкомысленной – несмотря на то что прекрасно работала. В Квентине была какая-то внутренняя сила, словно электрический заряд во взгляде серых глаз, который притягивал Кейт.

Проходило лето, и Кейт почувствовала, что начинает присматриваться к юноше.

Она видела татуировку на его руках, когда он работал в майке на насосе. Он был худощав, но тело его было сильным. Пальцы, запачканные машинным маслом и смазкой, были длинными и крепкими.

Иногда, особенно когда стояла жара, Кейт выглядывала из окна и смотрела, как он работал без рубашки, подправляя забор или перенося тяжелое оборудование с места на место, – на лбу у него выступал пот. У него была немного впалая грудь, стройная талия. Вид напряженных мужских мускулов привлекал ее взгляд. Квентин размахивал топором с отчаянной силой.

Первый раз в жизни Кейт смотрела на тело мужчины с интересом. Дома в Плейнфилде она не обращала никакого внимания на мальчиков, учившихся с ней в школе. А после нападения на нее отчима она вообще не думала об отношениях между мужчиной и женщиной. Жизнь у Ивелла Стимсона помогла Кейт забыть весь этот кошмар.

Но глядя на Квентина, работавшего на заднем дворе, Кейт вновь ощутила то странное, почти болезненное чувство, возникавшее в ее растущем теле – в груди, в паху.

Она обнаружила, что ей все труднее отвести взгляд от Квентина, когда он работал. Чаще всего он трудился без рубашки под ее окнами. Погода становилась все жарче. Один или два раза девушка спросила себя, делает ли он это сознательно. После небольшого раздумья Кейт отвергла эту мысль.

Квентин обходился с нею с большим уважением, несмотря на некоторую дружескую фамильярность. Он слышал рассказ Ивелла о том, что Кейт – его племянница, и старался, как мог, оберегать и защищать ее. Иногда, когда посетители ресторанчика проявляли к девушке уж слишком живой интерес, Ивелл испытывал большое облегчение от мысли, что Квентин неподалеку и может защитить Кейт.

Но для самой Кейт все было не так просто. Она чувствовала, что Квентин мало-помалу буквально заполонил ее мысли. Чувство было одновременно тревожным и успокаивающим. Она надеялась, что он скоро уедет, чтобы заняться своим делом в Сан-Диего, и жизнь пойдет по-прежнему.

Но в один прекрасный день правда, которую Кейт скрывала от самой себя, обнаружилась.

Был знойный июльский воскресный день.

Ивелл отправился в город купить специй для кухни. Квентин вызвался поехать с ним, но Ивелл попросил его присмотреть за насосом, пока Кейт будет готовить.

Кейт и Пам работали весь день и закрыли ресторанчик в шесть. Они вместе убрались на кухне, и, после того как Пам ушла, Кейт отправилась наверх принять душ.

Ивелл все не возвращался, но она не беспокоилась, так как знала, что он – большой любитель поболтать и, наверно, встретил какого-нибудь старого друга в городе. Он частенько задерживался допоздна.

Квентин был еще внизу – возился с насосом. Кейт вошла в душевую, стянула униформу, сняла лифчик и трусики и встала под воду.

Душ теперь работал прекрасно, так как месяц назад Квентин починил его. Горячая вода ударяла в Кейт упругими струями, мыло, смывавшее грязь и запахи ресторана, возвращало коже ощущение свежести и чистоты.

На мгновение она посмотрела наверх, в то место, откуда вытекает вода, и подумала о сильных руках Квентина, работавшего внизу. Она словно видела его стройное, напряженное тело с сильными мускулами, татуировку на его руках. Она вспомнила, что ей давно уже чудилась какая-то загадка в его глазах, когда он смотрел на нее.

– Квентин, – услышала она свой собственный голос. Рука ее водила выскальзывающий кусочек мыла вдоль живота, груди, и имя сорвалось с ее губ почти бессознательно.

Кейт покраснела. Женский трепет, сладкие волны во всем ее теле в эти последние недели не оставляли никакого сомнения. Она стала женщиной, с женскими чувствами и мечтами.

Она провела мылом между ног, вверх и вниз, к отливающим серебром бедрам, затем – к потаенному месту, которое отвечало на ее прикосновение. Ее собственные мысли шокировали ее. Долгое время она была наедине с собой. Теперь, казалось, ее тело стало жить самостоятельной жизнью.

Немного озадаченная, Кейт закончила намыливать себя и вымыла волосы. Она вышла из душа в купальном халате, который купила после того, как оказалась здесь, волосы были обмотаны полотенцем.

Внезапно она замерла. Квентин стоял прямо перед ней, загораживая ей дорогу в спальню. В его глазах было знакомое, немного странно-нежное выражение.

– Полегче стало? – спросил он. Она приподняла бровь.

– Что ты имеешь в виду? – сказала она.

– Нет ничего лучше душа в жаркий день. Это здорово – освежиться! Я бы и сам не прочь вымыться после тяжелого рабочего дня на солнце.

Он был в майке. Его руки казались сильными и даже немного опасными – с татуировкой на каждом бицепсе. Улыбка на его лице была, безусловно, странная, в глазах – выражение, которого она раньше не видала.

– Отлично, я уже закончила, – сказала Кейт. – Можешь идти в душ.

Ее слова прозвучали фальшиво. Квентин никогда не пользовался домашним душем. Он всегда мылся под навесом во дворе. Но она была неспособна обдумывать свои слова, сказала первое, что ей пришло в голову. Ей хотелось пройти мимо него в свою комнату.

– Нет, – сказал Квентин двусмысленно и остался стоять на месте, глядя на нее.

Она сделала шаг по направлению к нему. Он по-прежнему не двигался с места.

– Могу я пройти? – спросила Кейт нервно. – Я хочу пройти в свою комнату. Пожалуйста.

Он ничего не ответил. Она увидела, что взгляд его скользнул со свежевымытого лица к контурам груди и бедер под купальным халатом и дальше – вниз к ее ногам.

Она покраснела.

– Квентин, – сказала она раздраженно, – ты думаешь уйти с моей дороги? Я хочу одеться…

– Почему ты произнесла мое имя? – спросил он неожиданно, делая шаг вперед, чтобы закрыть ей проход более основательно. Его лицо было вблизи ее лица. Удивительно, но от него вовсе не пахло машинным маслом или бензином. От него веяло свежестью и чистотой.

«Видимо, он успел помыться», – подумала Кейт.

Но его слова вернули ее к действительности.

– Я… что? – спросила она. – О чем ты говоришь?

– Только что, – улыбнулся молодой человек. – В душевой. Ты сказала «Квентин». Я хорошо слышал.

Глаза Кейт широко раскрылись. Она смотрела на него молча, словно он был прокурор. Она еще гуще покраснела.

– Что?.. – сказала она опять. – Я не понимаю.

– Пойдем со мной, – сказал Квентин, дотронувшись до ее локтя. – Я хочу тебе кое-что показать.

Он повел ее вниз в спальню Ивелла Стимсона – через холл наверх. Она увидела старую кровать с латунной передней стенкой, фотографии жены и дочери Стимсона. В комнате все дышало стариной. В ней была какая-то затхлость. Кейт почувствовала себя немного дурно.

К ее удивлению, Квентин открыл стенной шкаф и подтолкнул туда Кейт.

Поколебавшись, она пошла. Это было старое, очень глубокое сооружение. На стене висело треснувшее зеркало. Квентин сдвинул его в сторону. Позади зеркала была дыра.

– Посмотри, – сказал он, указывая на дыру.

Она заглянула. Глаза ее широко раскрылись. Отсюда прекрасно просматривалась душевая. Можно было увидеть все тело стоявшего внутри, вверх от коленей.

У Кейт остановилось дыхание. Странная, пугающая дрожь пробежала по ее телу. Она почувствовала, что Квентин – за ее спиной.

– Я заметил, – сказал он, – что старик старается всегда быть наверху, когда ты принимаешь душ. Он быстро отправлялся туда из ресторанчика или поднимался к себе, если до того слушал внизу радио. Однажды, когда его не было дома, а ты была внизу, я занялся небольшим расследованием. Мне было нетрудно догадаться, в чем дело.

Наступила пауза. Взгляд его был пронизывающим, но в нем искрилась доброта.

– Теперь ты все знаешь, – сказал он.

Кейт стояла как вкопанная. Она не могла найти слов, словно онемела. Все, что она принимала как подарок судьбы в течение девяти месяцев, предстало в новом свете. И этот свет шел прямо из блестящих глаз Квентина.

– Я его не виню, – сказал он. – Старый пень закис в одиночестве. Он не имел в виду ничего плохого. Какой вред может принести взгляд?

Он не двигался, но Кейт почувствовала себя словно прикованной. Она не могла пройти мимо него. Она посмотрела в сторону, смущенная его взглядом.

– Ты – очень хорошенькая, – сказал он спокойно. – И у тебя прекрасное тело. Я ему завидую.

Кейт почувствовала дрожь. Она поняла, что сейчас, пока она мылась, Квентин смотрел на нее так же, как Ивелл Стимсон любовался все девять месяцев. Теперь у нее нет от него секретов. К тому же он слышал, как Кейт произнесла его имя.

Наступило молчание. Она хотела сказать Квентину, чтобы он оставил ее в покое и занялся своим делом. Но его пристальный взгляд и его крепкое тело, закрывавшее ей дорогу из шкафа, словно лишили ее воли.

– Почему ты произнесла мое имя? – спросил он.

Кейт задрожала. Она ничего не ответила. Но теперь ее смущенный взгляд был устремлен прямо на него.

Очень медленно он сделал шаг к ней и взял ее щеки в свои ладони. Его пальцы коснулись ее висков, гладя и лаская. Потом он коснулся мокрых волос под полотенцем.

Ее глаза были полузакрыты. Позади была дыра в стене. Одежда на вешалках колыхалась от движения двух тел в тесном пространстве.

Затем две руки двинулись вниз вдоль ее шеи, затем скользнули по плечам под купальным халатом, обнажая их. Халат упал на талию, оставив неприкрытой пышную девичью грудь. Квентин изучающе смотрел на нее.

– Ты такая красивая, – сказал он.

Потом он поцеловал ее. Это был мягкий, легкий и нежный поцелуй, как прикосновение пера птицы. Он коснулся каждой щеки, прежде чем дотронуться до губ. Болезненная жажда, томившая ее все последние месяцы, спазмом сковала ее. Его язык скользнул к ней в рот, зажигая пламя восторга во всем ее теле.

Руки дошли до груди и гладили ее нежно, большой палец ласкал соски, которые твердели от его прикосновения.

Кейт поняла, что должно сейчас случиться. Ее тело долго ждало этого момента. Она старалась оттянуть это как можно дольше, потому что помнила все, что было с нею прежде – ее отчим, мучительные ночи, которые она, ребенком, проводила без сна, слушая животные стоны из спальни матери.

Она не боролась и не протестовала. Она хотела этого.

Квентин медленно развязал узел на ее талии, и халат сразу же упал с тихим шорохом к ее ногам. Она была совершенно обнаженной. Она смотрела в его глаза – он восхищался ее телом. Она ощущала таинственный жар мужского желания внутри его, когда он смотрел на ее грудь, ее гладкую смуглую кожу, ее бедра и незакрытую сердцевину ее.

– Ты произнесла мое имя, – пробормотал он.

Она ничего не сказала. Его руки ласкали ее грудь, потом скользнули к ее бедрам. Он опять поцеловал ее.

Потом он взял ее на руки и понес в спальню. Он казался невероятно сильным. Хотя Кейт не была миниатюрной молодой женщиной, да и он не производил впечатления мощно сложенного мужчины, он нес ее так легко, словно она была куклой.

Когда он положил ее обнаженное тело на кровать, теплый воздух комнаты ласкал ее кожу почти что с чувственной нежностью.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее грудь, легкие прикосновения его языка рождали волны желания во всем ее теле.

Он выпрямился и снял рубашку. Грудная клетка и руки, которыми она восхищалась издалека, были теперь так близко к ней, что она ощущала свежий аромат его кожи.

Он присел на край кровати и наклонился над ней. Его рука скользила от ее брови к носу, от подбородка к груди, вдоль живота к пупку. Потом его пальцы коснулись треугольника между ее ног.

Он опять поцеловал ее, нежно, и встал, чтобы снять джинсы. Увидев взгляд ее глаз, он остановился.

– Ты когда-нибудь делала это? – спросил он.

Она покачала головой, выражение ее лица было искренним, как у школьницы.

Казалось, он размышлял какое-то мгновение. Его пальцы были все еще на застежке брюк.

Наконец он улыбнулся.

– Ну, тогда твой первый раз будет и самым лучшим, – сказал он, расстегивая джинсы.

Он сбросил их и подошел к ней. С восхищением она увидела его напрягшуюся плоть, когда он накрыл ее своим телом.

У нее перехватило дыхание, когда она впервые ощутила мужскую наготу, прижавшуюся к ее коже. Ее руки обняли его спину.

По ее телу прокатились неожиданные волны, мощные и всепобеждающие, заставляя ее краснеть, задыхаться и стонать опять и опять. Казалось, ее тело не принадлежало ей.

Наконец источник ее жара был готов принять его. Он почувствовал это сразу. Его поцелуи стали более страстными, пальцы медленно и жадно гладили ее кожу, и когда ее ноги распластались, чтобы принять его, он вошел в нее.

Пронзительная боль, которую она ощутила при этом, была прелюдией к наслаждению, и поэтому она не думала о ней. Он был нетороплив и нежен, словно следовал за болью осторожно, входя и выходя из нее, успокаивая ее своими поцелуями. Почти сразу же его жаркая плоть превратила ее боль в наслаждение.

Никогда она еще не испытывала ничего подобного. Она открывала для себя свое тело словно со стороны. Она трепетала, ощущая мощь его плоти внутри себя. Она замирала перед тайной собственного физического желания. Казалось, это пролило новый свет на все, что она пережила – ее одиночество, ее долгие бессонные ночи, полные тревоги, ее неприятности в школе, ее ощущение, что какая-то особенная судьба ожидает ее.

То, что Квентин делал сейчас с нею, и неописуемый восторг ее тела, который она испытывала от происходящего с ней, казалось, давало ответ на вопрос, о котором она думала так долго. Не окончательный ответ, не единственный. Но этот ответ был таким убедительным и сладким, что она забыла о всех своих тревогах, о том, кто же она такая в действительности и куда ведет ее судьба. Квентин изгнал все эти вопросы из ее головы своим телом.

Казалось, что он чувствовал, как она переступила черту, женщина, новообращенная, вкусившая наслаждение и готовая к наивысшему взлету. Он входил в нее все глубже и глубже, помогая ей уверенными руками двигать бедрами так, чтобы он мог проникать еще глубже и глубже. Теперь твердость его плоти внутри ее заставляла ее кричать от экстаза. Она была одинока со своим телом всю свою жизнь; теперь она поняла, где скрывается наслаждение, радостно приняв в себя эту замечательную мужскую штучку.

Она начала извиваться, стонать, задыхаться от наслаждения в его руках. Он прижимал ее к себе все ближе и ближе, входя в нее все дальше и дальше. Ее руки были в его волосах, потом на его плечах, потом скользнули к его бедрам, чтобы он вошел в нее еще глубже. И только эти мощные медленные толчки имели значение для нее сейчас, когда тени ее девических грез растаяли в слепящем свете соблазна.

Когда она ощутила спазм его мужской плоти, восхитительный и влажный, она была готова принять его. И долгий стон, вырвавшийся из его горла, сказал ей, что она была на высоте, что она дала ему нечто драгоценное, что он оценил.

Они лежали долгое время в молчании, слушая свое прерывистое дыхание. Его рука медленно кружила по ее груди и ребрам. Он целовал ее опять и опять.

Внезапно она вспомнила о времени:

– Ивелл сейчас вернется. Он покачал головой.

– Его грузовик сломался. Трансмиссия, – сказал он. – Он не сможет починить ее так быстро.

Он помолчал.

– Я хотел быть уверен.

Она лежала, слишком обессиленная наслаждением, пульсировавшим в ее теле, чтобы протестовать или возмущаться.

Но теперь, при намеке на его трезвый расчет, ей показалось, что она сделала что-то плохое. Ивелл был всегда так добр к ней. Ей было грустно думать о том, что, может быть, он сейчас бредет один по дороге на своих больных ногах.

– Ты обманул меня, – сказала она.

Квентин улыбнулся, его взгляд был полон нежности. Его следующие слова удивили ее:

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Она взглянула на него, лежа на боку. Его рука была на ее бедре.

– Я не могу, – сказала она. – Это будет нехорошо. Ивелл нуждается во мне.

– Он знает, что рано или поздно это случится, – сказал Квентин. – Время пришло. Я знаю все. У него нет прав на тебя.

Кейт задумалась над его словами. С одной стороны, у нее перед глазами стоял образ Ивелла, его отеческая забота, дружба, которая завязалась между ними в эти прошедшие месяцы. Но, с другой стороны, события, произошедшие с ней сейчас, волновали ее – мужская страсть, о существовании которой она не подозревала до сего дня, проницательный взгляд молодого человека, который лежал, обнаженный, рядом с ней.

– С ним будет все в порядке, – сказал он. – Я знаю парня в городе, который позаботится о бензоколонке. Я даже попросил его об этом. И я нашел девушку, которая поможет Пам по кухне. Эта девушка была раньше поваром. Я оставил их имена в записке Ивеллу внизу. Как видишь, детка, я все время думал о нем. Я тоже хочу обойтись с ним по справедливости. Но я не могу жить без тебя.

Кейт посмотрела на него в замешательстве.

– Я не должна так поступать, – сказала она. – Он приютил меня. Я не могу вот так просто уйти.

– Как ты думаешь, почему я торчал здесь так долго, когда меня ждет хорошая работа в Сан-Диего? – спросил Квентин. – Я не могу уехать без тебя, Кейт. Я понял это сразу же, как только увидел тебя.

Его глаза, всегда загадочные, казалось, стали еще глубже.

– Я люблю тебя, Кейт, – сказал он.

Кейт не могла поверить в то, что услышала. Но экстаз, который он только что подарил ей, – не сравнимый ни с чем из того, что ей пришлось испытать, – казалось, подтверждал его слова. Разве мог такой физический восторг родиться от чего-то другого, кроме любви?

– Я не могу поехать в Сан-Диего без тебя, – сказал Квентин. – Я не могу вообще куда-нибудь поехать без тебя. Разве ты не понимаешь этого?

Наступило молчание. Она как завороженная смотрела в его глаза.

– Ты уже давно на полпути отсюда, – настаивал Квентин. – В тот самый день, когда я встретил тебя. Надо сделать только один шаг, Кейт. Сделай его вместе со мной.

Она почувствовала, что он прав. Все эти месяцы она и в самом деле была словно накануне чего-то, ее прошлая жизнь исчезала, как пена после уплывающего корабля. Но она не хотела подчиниться этому.

Опять она подумала об Ивелле. Лицо ее омрачилось.

Казалось, Квентин прочел ее мысли. – Он – старикашка, который подглядывал за тобой в дырку в стене, – сказал он. – Ты не должна оставаться здесь. С ним будет все в порядке. Я обещаю тебе это. Я уже позаботился обо всем.

Он наклонился опять, чтобы поцеловать ее грудь. Что-то внутри ее сжалось при его прикосновении.

– Мы вместе соберем твои вещи и поедем в моей машине, – говорил он. – Я проверял ее исправность все время, потому что знал, что этот момент настанет. Так же, как и ты. Давай не будем больше откладывать.

Она смотрела на него. Ее воля была сломлена. Теперь она принадлежала ему.

– Я люблю тебя, – повторял он. – Не говори «нет». Если ты сделаешь это, со мной все кончено.

Она лежала обнаженная, ее глаза сияли.

– Поцелуй меня опять, – сказала она. Улыбнувшись, он наклонился, чтобы прижаться губами к ее губам.

В полночь этого же дня Кейт стала миссис Квентин Флауэрз в доме мирового судьи в небольшом городке в пятидесяти милях от бензоколонки Ивелла Стимсона. Она поставила девичью фамилию своей матери на брачном свидетельстве, даже не зная почему. Когда Квентин спросил ее об этом, она ответила, что Гамильтон – это выдуманная фамилия, которой она пользовалась, чтобы сохранять инкогнито после ухода из дома.

Следующим утром она была уже на полпути к Сан-Диего.

Она никогда не оглядывалась.

Она не могла знать, что, когда Ивелл Стимсон вернулся на бензоколонку этой же ночью в машине своего друга, он не нашел ни записки от Квентина с указанием помощников, ни Кейт.

Квентин солгал Кейт про записку.

Она также не могла знать, что все деньги, которые старик скопил, содержа ресторанчик и бензоколонку, и сбережения, которые Ивелл хранил в запертой шкатулке в спальне, тоже исчезли.

Кейт никогда не узнает об этом.

9

Отец Джозефа Найта был волокитой. Он был из тех мужчин, которые колотят своих жен. Почти все свое время он проводил вне дома, кутя с падшими женщинами и возвращаясь в семью на несколько часов, чтобы побраниться с женой. Дело кончалось неизбежно тем, что он бил ее.

Все детство мальчика было отравлено поздними отцовскими возвращениями и ссорами, они так больно ранили мозг ребенка, что он долго не мог заснуть и просыпался ранним утром в холодном поту, с сердцем, полным страха и отвращения.

К тому времени, как ему исполнилось десять лет, он был уже защитником матери и верным ее другом. Он знал почти все ее секреты, и она знала о нем все. Они жили только друг для друга. Правда, отец существовал, но как нечто абстрактное, что приносило в дом немного денег и попутно терроризировало их, словно в отместку за то, что не могло их оставить без помощи вообще.

Однажды, когда мальчику исполнилось тринадцать лет, он решил, что такая жизнь больше продолжаться не может.

Как-то в ненастную мартовскую ночь муж вернулся домой позднее, чем обычно. Он был пьян сильнее, чем всегда, полез в сарай, где хранились инструменты в поисках припрятанной бутылки джина, вывалил наружу несколько ящиков с инструментами, споткнулся и упал.

Наутро его нашли мертвым на полу сарая с шилом, глубоко вонзенным в затылок.

Все выглядело как несчастный случай. Но, несмотря на это, полиция захотела побеседовать с сыном погибшего – они знали, что мальчик был с отцом не в ладах. Прежде чем они смогли пригласить его для разговора, он исчез. Больше его в городе никогда не видели.

Мать осталась одна. Она очень тосковала по сыну, но ее немного утешало то, что она была уверена в его любви к себе. Она знала, чем он пожертвовал ради нее. Сознание этого помогало ей переносить разлуку.

Она вспоминала обстоятельства страшной кончины своего мужа и наконец решила, что лучше всего будет не вспоминать об этом совсем.

Вскоре после трагических событий она стала получать почтовые денежные переводы из разных отдаленных мест, сопровождаемые лаконичными, но нежными приписками сына, которые однозначно говорили: «У меня все в порядке. Надеюсь, и у тебя тоже. Я тебя люблю». Эти записки были всегда без подписи.

Она никогда не спрашивала себя, как ее сын зарабатывает эти деньги. Вскоре она стала удивляться размерам сумм. Их вполне хватило бы, чтобы жить много лучше, чем она жила при жизни мужа. Она смогла оформить завещание на дом, купила себе хорошую одежду.

Потом мать начала откладывать часть денег, которые присылал сын. Она поместила их на специальный счет в банке. Ей казалось, что однажды, если удача отвернется от него, они могут ему понадобиться. Она надеялась, что день этот никогда не настанет, но ей казалось, что таким образом она проявляет материнскую заботу о сыне, хотя он сейчас и далеко.

Записки и переводы приходили регулярно, но сам сын никогда не приезжал навестить мать. Она знала, что это – не только из-за подозрений полиции о его роли в смерти отца, но и из-за того, что в действительности произошло в ту ночь и почему. Мать и сын знали это.

Отчуждение наполняло ее сердце болью и печалью. Но причиной разлуки была общая тайна, связывавшая их обоих, более тщательно оберегаемая от постороннего взгляда, чем денежные переводы или коротенькие записки.

Однажды он прислал ей свою фотографию. На ней был изображен сильный, красивый молодой человек, который вырос крепким и физически развитым, более крупным и мощным, чем она могла себе представить.

Мать была одинока.

Но она гордилась своим сыном.

Через несколько лет сын получил известие, что мать умерла. Он отправил своего официального представителя для организации похорон, который также должен был привезти личные вещи покойной. Просматривая их, Найт обнаружил все свои записки и открытки, любовно сберегавшиеся в небольшом ящичке. Он также наткнулся на ее банковский счет и завещание, возвращавшее ему все деньги, какие он ей посылал.

Сердце его наполнилось печалью, когда он понял, что все эти годы она экономила для него, мало тратила на себя. Все его усилия оказались тщетными, во всяком случае те, которые были связаны с тем, чтобы матери жилось безбедно.

Но так ли напрасны они были? Ведь суммы, которые она получала от сына, убеждали в его успехе в жизни. И то, что она откладывала для него, позволяло ей чувствовать, что она по-прежнему заботится о своем сыне, думая о нем. Она оставалась матерью до конца своих дней.

По иронии судьбы Найт не мог бы сделать ей большего подарка, – для нее же не было лучшего способа проявить свою материнскую любовь и ощущать себя нужной сыну.

Все время, пока она была жива, она не чувствовала себя одинокой. Он понял это только сейчас, когда остался один-одинешенек в этом мире. Из его жизни ушла любовь, и Найт не надеялся встретить ее еще раз. Он не пытался избегать тоски и чувства утраты в своей душе, таким образом он помнил о материнской любви, озарившей его детские годы и придававшей смысл всей дальнейшей его жизни.

Теперь нужно подождать. Он должен понять, где верный путь. Его ум и сила должны помочь ему в этом. И если все было пустой игрой, он обязан найти выход.

Теперь он будет жить ради будущего. О прошлом же он не будет думать вообще.

Джозеф Найт стоял, глядя на себя в зеркало.

Лицо, смотревшее на него, было красивым. Брови были густыми и темными. Карие глаза излучали странную энергию, которая пугала мужчин и притягивала женщин. Нос – прямой и крепкий, мощная шея. Густые темные волосы хорошо оттеняли загорелую кожу.

Он выглядел старше своих лет. Найта это устраивало, так как он не хотел казаться слишком юным. Это заставляло людей относиться к нему серьезно с первого момента знакомства с ним.

Ему не о чем было беспокоиться.

Джозеф был теперь богат. Благодаря сотням больших и малых сделок, осуществленных в результате тщательного изучения обстоятельств и сути дела (молодой человек проявлял недюжинную проницательность, умело используя в своих интересах слабость и продажность людей), он умножил свою собственность, особое внимание уделяя нефтяным разработкам в Техасе и Оклахоме. В результате его деловых операций ему принадлежали большая доля в дистрибьютерстве спиртных напитков в Мериленде, сеть ресторанов в Филадельфии, фабрики в Нью-Гемпшире, два отеля во Флориде и один из наиболее доходных ночных клубов в Нью-Йорке.

Он не знал точно размеров своего капитала, да и не стремился знать это. Теперь деньги не имели для него важного значения. Он жил, каждый день бросая вызов окружающему миру, отыскивая его слабые места и заставляя считаться с собой. Жил, чтобы испытать свою волю.

Еще несколько мгновений он рассматривал себя в зеркале. Затем опустился на колени, положил руки на пол и сделал двести отжиманий. Губы его искривились от напряжения, но дыхание было ровным. Он делал все это медленно, почти механически. После ряда экспериментов несколько лет назад он выяснил, что сто пятьдесят отжиманий – это предельное количество, которое он может выполнить, не причиняя серьезного ущерба своим рукам и плечам. Тогда он взял за правило делать по сто шестьдесят упражнений каждое утро, пока это не стало легким и привычным. Через некоторое время он увеличил число упражнений до ста семидесяти, затем – до ста восьмидесяти, пока не достиг двухсот. Единственной причиной, не дававшей ему двигаться дальше, был недостаток времени. Он был слишком занят, чтобы приучать свой организм к большим нагрузкам.

Суть его теории состояла в том, что нельзя отступать перед трудностями. Нужно закалять свою волю и выносливость. Человек должен знать пределы своих возможностей, но не останавливаться на этом, шаг за шагом терпеливо увеличивая этот порог.

Он считал себя машиной. И хорошо заботился об этой машине. Найт знал, на что она способна, но он заставит ее стать способной на большее.

Когда он, тяжело дыша, встал с колен, его лицо было багровым от натуги. Затем он окинул взглядом книжные полки возле кровати. Здесь было около дюжины книг, половину из них составляли справочники по горному делу, прикладной физике и химии, финансам, экономике и еще – большой томик, посвященный наполеоновским войнам.

В число других входили пьесы – Ибсен, О'Нил, Чехов, зачитанный им Шекспир.

Интерес к пьесам, обнаруженный им у себя несколько лет назад, удивил Найта. До сих пор он считал себя абсолютно равнодушным к такого рода литературе. Но однажды, небрежно просматривая в книжном магазине томик шекспировских пьес, он вдруг поймал себя на мысли, что творения великого гения поразительно напоминают ему истории войн, читать которые он очень любил. Темой каждой пьесы служили сила и слабость человеческая, их стратегическое взаимодействие. Все было исполнено так же изящно и искусно, как самые великие битвы.

Джозеф Найт стал рьяным читателем пьес. Оказалось, что литература была неисчерпаемым поводом для размышления о человеческой натуре – люди, их взаимодействие друг с другом, расчеты, продажность и одержимость полом. Огромное количество раз он перечитывал «Гамлета» и «Отелло», «Короля Лира» и «Макбета» и восхищался правдивостью в обрисовке характеров и мастерством разработки сюжета.

Куда бы он ни шел, он брал с собой томик пьес или, в крайнем случае, какое-нибудь произведение из истории войн. Рассказы о знаменитых битвах, стратегических находках и ошибках знаменитых полководцев вдохновляли его. Жизнь напоминала битву, где слово одного человека могло поставить на карту жизни многих людей, и от него одного зависело, каковы будут потери. Это была азартная игра, в результате которой могла меняться судьба нации и даже всего мира.

Битвы Джозефа Найта на деловом поприще были, конечно, не такого уровня. Но он относился к ним так, как если бы уровень был предельно высок. Он был максималистом и любил совершенство во всем. Он находил неизъяснимое удовольствие, повергая людей к своим стопам. Найт добивался, чтобы их сила работала против них самих, и умело обходил свои слабые места – недостаточность средств, влиятельности или малочисленность друзей.

В некоторых вещах он был эрудированным человеком – и невеждой во всем остальном. Своими знаниями он был обязан опыту, и круг его чтения выбирался в соответствии с поставленной целью и пристрастиями – облегчить его жизненный путь искателя приключений. Обладая природным умом, он все же читал не ради удовольствия. Ему никогда бы не пришло в голову, что в нем может скрываться прилежный ученик, который хотел бы иметь университетскую степень, что его мозг мог бы получать наслаждение от приобретения знаний для себя самого, для выражения своих собственных идей. В конце концов, он мог бы сам заняться писанием пьес. Но у него не было времени для подобных мыслей. Он был человеком дела.

Он опять посмотрел на свое лицо в зеркале. Жгучий блеск карих глаз был знаком ему, он совершенно не нуждался в этом, но знал, что этот искрящийся поток энергии приковывал женщин.

Он всегда имел тех женщин, которых желал, что-то в нем парализовывало их волю, и их тела оказывались игрушкой в его сильных руках. Он забавлялся ими, когда чувствовал в этом потребность, но ни одна из них не затронула глубоко его душу. Найт добивался своего легко. Они, казалось, не имели никаких серьезных намерений или надежд, кроме желания протекции от мужчины, для которого служили источником удовольствия. Как жительницы гарема, они были погружены в мелочный эгоизм. Найт жалел их, но не мог не относиться к ним с презрением.

Он не знал ни одной женщины, которая обладала бы яркой индивидуальностью, живым, горячим сердцем и нетривиальными мыслями, равнодушную к маленьким выгодам, которые могла бы выклянчить, льстя мужчине. Он давно уже потерял надежду на встречу с идеалом.

Думая подобным образом о прекрасной половине рода человеческого, он был совершенно неуязвим для их уловок. Ему претила их манера добиваться Своего, используя свое тело, свои чары и слезы. Их жалобы имели целью по крупицам уничтожить волю мужчины и заставить его плясать под свою дудку. Вся их притворная мягкость не имела над ним никакой власти. Но несмотря на это, он обходился с ними корректно, внимательно и, когда нужно, был очарователен. Не один раз женская помощь приходила в тот момент, когда это было необходимо, – разумеется, для дела.

У него не было друзей, которым он мог доверять, не было женщины, которую хотелось любить и заботиться о ней. Матери, которую он любил ребенком, уже не вернуть. Но он не позволял себе роскоши жалеть себя, сетуя на одиночество. Найт понимал, что основой его прочного существования была независимость от других. Он доверял только себе одному. И это, как он обнаружил, является сильной стороной во взаимоотношениях с другими людьми. У него не было избытка привязанностей, с которыми он должен считаться в этой жизни. Джозеф Найт хотел, чтобы так было всегда.

Он никогда не спрашивал себя, счастлив ли он, потому что видел мир в иной плоскости. Он следовал по своей стезе, полагаясь на собственные возможности, зная, что путь этот ведет к большой власти и к большим достижениям, и не собирался блуждать там, где, как полагали многие, было место мужчины в этой жизни. Если и была пустота внутри его, она заполнялась непомерным накоплением знаний и силы.

В тот день Джозеф Найт находился в своих апартаментах, в отеле Чикаго. Он уже собрался идти в офис, который он открыл в Лупе. Джозеф приезжал сюда по шесть-семь раз в год, чтобы блюсти свои интересы на Среднем Западе. Офис был зарегистрирован на бумажную корпорацию под названием «Мидвест ассошиэйтс», которая была создана как его представительство в этом регионе.

Сегодня он испытывал что-то вроде тоски. Его дела шли накатанным путем. Холодный ветер, дувший от озера Мичиган, казался колючим и враждебным. Ему нужен был дополнительный стимул, что-то, что щекотало бы ему нервы.

Он и не подозревал, что неожиданность уже поджидала его в собственном офисе.

Его секретарь приветствовал шефа и представил ему незнакомца, одетого в шелковистый костюм. В руках посетитель держал портфель с монограммой.

– Как поживаете, мистер Найт? – сказал человек, приподнимаясь, чтобы пожать руку Джозефу. – Меня зовут Уоррен Дрейфус. Я представляю Карла Риццо.

Найт посмотрел в глаза незнакомцу. В них выражалась уверенность, несколько снисходительная.

Это было понятно. Карл Риццо был заметной фигурой в бандитских кругах Чикаго и Иллинойса, со множеством связей, несомненно, сильный и влиятельный человек. Найт часто слышал о нем, когда ему приходилось бывать здесь по делам, но никогда их пути не пересекались.

Теперь Карл Риццо вспомнил о существовании Найта.

В поведении незнакомца Джозеф ощутил признаки вымогательства. Но тем не менее он любезно пригласил его в свой кабинет и предложил кофе.

– Карл жаждет повстречаться с вами, – сказал Дрейфус. – Он много слышал о вас. Надо сказать, вы заочно произвели на него впечатление. Он любит беседовать со всеми людьми, занимающимися бизнесом на этой территории. Во имя дружбы.

Джозеф Найт улыбнулся, прикидывая в уме, что за сила стоит за спиной посланника Риццо. Ходили слухи, что Карл ведет очень грязную игру. На его совести несколько убийств. Часто он просто выживал из штата тех, кто отказывался выполнять его условия. Хотя он стоял на самой высокой ступени иерархической лестницы мафиозной структуры Среднего Запада, но все же был человеком громадного честолюбия и власти. Из-за своей безжалостности он имел много друзей и много врагов. Безусловно, Карл Риццо был из тех людей, к которым следует относиться серьезно.

– Конечно, – сказал Джозеф Найт. – Я буду рад встретиться с ним в любое время.

– Как насчет ужина сегодня вечером? – спросил Дрейфус. – В его особняке в Гленко. Он пришлет за вами машину около шести. Вы будете здесь?

– Конечно, – сказал Джо. – И пожалуйста, передайте ему мою благодарность за приглашение и засвидетельствуйте мое искреннее уважение.

Незнакомец вышел, спокойная улыбка была разлита на его лице. Показное уважение, разыгранное Джозефом Найтом, убедило его в том, что у Карла не будет с ним проблем.

Что же касается Найта, то он уже сделал свой первый ход в этой игре. И решил действовать осторожно.

Карл Риццо жил в особняке в Гленко, окнами смотревшем на холодные, неспокойные воды озера Мичиган. У него было два «роллс-ройса», «бентли» и «мерседес-родстер». Дом выглядел старинным, начиная от убранства в стиле эпохи Тюдоров и кончая со вкусом подобранной мебели и массой антиквариата, заполнявшего комнаты. Здесь не было и намека на хозяина-нувориша. Это было жилище довольно агрессивного человека, который старался выглядеть домовитым и респектабельным.

Найта посадили в лимузин двое мужчин: молчаливый шофер и некто очень крепкий и грозный на вид, очевидно, один из головорезов Риццо. Ни единого слова не было сказано за все сорок пять минут пути на север.

Карл Риццо встретил Найта лично. Это был седовласый мужчина пятидесяти лет с внимательными глазами, в выражений которых из-за томного гостеприимства проскальзывала настороженность.

– Рад, что вы приехали, мистер Найт, – сказал он. – Что будем пить?

Двое мужчин болтали за коктейлем в гостиной под шорох ветра с озера. Их разговор касался таких невинных тем, как погода, чикагские спортивные команды, постепенно приближаясь к более серьезным проблемам, таким, как тяжелые времена и их влияние на бизнес.

В гостиной Джозеф Найт заметил несколько фотографий в рамках, сделанных с большим искусством в мягкой романтичной манере, запечатлевших красивую молодую женщину.

Над камином висел женский портрет в полный рост, написанный маслом, изображавший ее в платье, делавшем похожей на Афродиту, вышедшую из пены морской. На ней было баснословное бриллиантовое ожерелье – несколько ниток камней, оправленных в экзотическое белое золото, обвивали лебединую шею. Красота женщины была совершенной и аристократической.

Несомненно, это была супруга Риццо, которой он гордился и хотел продемонстрировать посетителям. Но сегодня Риццо предпочел развлекать гостя в одиночестве.

Найт не спросил хозяина о ней. Он хотел, чтобы Риццо вел игру по своим правилам.

За ужином Риццо перешел к делу.

– Я восхищаюсь молодыми людьми, подобными вам, – начал он. – Вы – инициативны, у вас много смелых идей. Вы далеко пойдете. Я считаю очень важным, чтобы мы были тесно связаны с самого начала. Я помогу вам всем, чем смогу. Но в обмен я попросил бы вас о разумной компенсации и праве выбора для того, чтобы эффективнее помогать вам в вашей будущей деловой жизни.

– Компенсации какого рода? – спросил Найт.

Риццо лишь слегка коснулся деталей, жестикулируя наманикюренными руками. Но Джозеф Найт уловил суть дела. Сделка, предложенная хозяином, была не что иное, как финансовое пиратство. Он требовал мзды в размере пятидесяти процентов от всех доходов плюс обязательства по контракту, делающие его полноправным партнером на всех предприятиях Найта. Дело принимало скверный оборот.

Весь риск приходился на долю Найта, а большая часть прибыли шла бы в карман Риццо.

В довершение всего было одно важное условие, по которому Риццо как полноправный партнер Джо получал пятьдесят процентов прибыли от любого бизнеса, которым начал бы заниматься Найт в следующие двадцать лет. Это была самая грабительская сделка, какую только можно представить.

Найт держал свои мысли при себе. Он только слушал.

– Вы много просите, – сказал он наконец. – Что же я получу взамен?

Карл Риццо улыбнулся.

– Финансовое сотрудничество со мной, с привлечением всех моих ресурсов, – сказал он. – В этом городе дела мои идут неплохо.

Он жестом указал на прекрасный дом, в котором они находились.

– И у меня множество друзей в политике и в бизнесе. Верьте мне, Джо, вы не пожалеете.

Полчаса спустя Джозеф Найт благодарил хозяина за его гостеприимство.

– Позвольте мне подумать над вашим предложением и ответить, поразмыслив над деталями, – сказал он.

– Не думайте слишком долго, – заметил Риццо. – В этом городе иногда может понадобиться помощь всех друзей, какие только есть.

Угроза была очевидной. Глаза Риццо отливали металлом, когда он пожелал гостю доброй ночи.

В отель Найта отвезли те же двое, которые сопровождали его сюда. На этот раз тучный, злодейского вида бугай сел на заднее сиденье рядом с Найтом. Это был просто опасный тип, казалось, его тело было высечено из единого камня.

– Меня зовут Сальваторе, – сказал он, пожимая руку Найту. – Босс велел доставить вас домой в полной безопасности.

– Спасибо, – голос Найта казался немного смущенным.

– Пустяки. Мне за это платят.

Найт старательно разыгрывал некое малодушие, желание стушеваться. Он заметил полуулыбку презрения на губах здоровяка.

Когда они добрались до отеля, тип зачем-то полез через Найта, чтобы открыть дверцу и помочь ему выбраться из лимузина. Делая это, он как бы невзначай попал огромным коленом между ног Найта и прищемил его гениталии.

Найт почувствовал резкую боль, но не сказал ни слова.

Бугай усмехнулся.

– Простите, приятель, – ухмыльнулся он, открывая дверцу. – Я не хотел сделать вам больно. Этого больше не повторится.

Когда машина отъезжала, Найт успел заметить, что здоровяк смеялся с водителем. Они восторгались своей маленькой шуткой и явно не относились к Джо с достаточным уважением, чтобы скрыть свое веселье.

Джозеф Найт поднялся наверх в свой номер, закурил трубку и выглянул из окна. Мозги его заработали быстро.

То, что предложил Карл Риццо, было финансовым пиратством. Он намеревался накинуть на бизнес Найта удавку и уничтожить все на корню.

Что было у него в запасе, чтобы добиться успеха? Угрозы, запугивание. Он даже не упомянул, что сделал со своими предыдущими конкурентами, он был уверен, что Найт хорошо знал это по слухам.

Более того, бесцеремонное поведение подчиненных Риццо в лимузине носило откровенный оттенок презрения и бравады, своего рода привет от босса. Серьезно он не берет Найта в расчет. Он уверен в его скором подчинении и покорности. Риццо был убежден, что сломал волю Найта.

Ясно, как только из него выжмут все соки, Найт будет уничтожен. В этом не было никакого сомнения.

Вызов, брошенный Джозефу Найту, был нешуточным. Он знал, что Карл Риццо имел большие связи с преступным миром. В той или иной форме все ниточки тянулись прямо к Винсенту Монако и его клану, главной мафиозной группировке города.

Нетрудно догадаться, что убийства и прочие грязные делишки Риццо и его головорезов совершались с помощью мафии, а возможно, при непосредственном участии ее людей.

Но Джозеф Найт еще не принял решения.

Его проницательный взгляд различал в игре Риццо слабое место.

Из своего небольшого опыта контактов с преступными кланами других городов он знал, что те никогда не требовали ничего подобного. Из этого можно было заключить, что Карл действовал на свой страх и риск. По правде говоря, все это было странно. Вероятно, он решил использовать слухи о своих черных делах для запугивания Джо. Но, может статься, что эти слухи были преувеличенными. Почему бы не предположить, что Карл Риццо был одиноким волком.

Бугай Сальваторе грубыми угрозами физической расправы лишь укрепил Найта в этой мысли. Окружение верхушки мафии и бандитов действительно высокого уровня отличалось более цивилизованными манерами, было сдержаннее. Риццо же прибегал к слишком дешевым эффектам. Может быть, это говорило о том, что, запугивая, он хочет скрыть реальное положение дел? И у него нет поддержки в бандитских кругах?

Джозеф Найт оказался в щекотливом положении.

Он знал, что для успеха своих будущих начинаний ему необходимо наладить деловые отношения с преступными группировками. Ни один преуспевающий бизнесмен не в силах обойтись без подобных контактов, даже если он ведет все дела вполне законно. В один из дней мафия может решить, что этот человек – не их друг, и попытаться навредить ему: всячески мешать, разорить его тысячами разных способов, начиная от профсоюзов и кончая банковскими и страховыми каналами.

План дальнейших действий был ясен: Джозеф Найт должен установить и упрочить связи с мафиозными кругами.

Но в этом плане был щекотливый пункт – как обойти Карла Риццо? Да еще с минимальными потерями для интересов самого Найта. При этом надо суметь не разозлить мафию, но и не прослыть тряпкой. Риццо делал все его намерения неосуществимыми. Сделка, предложенная им Найту, была слишком грабительской, чтобы Джозеф мог на нее пойти. Но главное, он не мог одновременно согласиться на его кабальные условия и по-прежнему считаться среди деловых людей человеком, к которому следует относиться серьезно.

Таким образом, поле битвы было более или менее очерчено, план действий ясен. Риццо должен быть выведен из игры.

Но как?

Джозеф Найт пыхнул трубкой. Он вспомнил вечер, проведенный с Риццо. Он изучал по памяти его лицо, его разговоры, отметил странную смесь бравады и настороженности, элегантности и плохо скрываемой неотесанности в его поведении. Риццо был из тех людей, которые полагались на грубую силу. Такой человек должен иметь слабое место, своего рода ахиллесову пяту.

И Джозеф Найт должен обнаружить эту слабинку. Он даже знал, каков будет его первый шаг. Он должен найти и узнать как можно больше о женщине на портрете.

10

Ее звали Анна.

Ее девичье имя было Анна Пендлтон. Она родилась в маленьком городке в Мериленде. Ее отец был уважаемым врачом, мать, занимавшаяся благотворительностью, тоже была хорошо известна на своем поприще. Ребенком Анна посещала престижную Хотчкисс-скул для девочек в Балтиморе, затем – академию Хьюит.

Она была рано развившейся девочкой, полной энергии и разнообразных талантов. Ее ай-кью был высок, она обладала одинаковыми способностями как к гуманитарным, так и к точным наукам. Повзрослев, она могла бы стать математиком, писателем – вообще выбрать любую профессию, какую захотела бы.

Но Анна была необыкновенно красива. Это обстоятельство стало решающим. Она поддалась тем соблазнам, которые имеет шоу-бизнес, и, вопреки воле родителей, бросила колледж и стала танцовщицей. Она отправилась в Нью-Йорк и Голливуд в поисках работы. Но ее карьера не удалась, так как ее способности были значительно ниже честолюбивых планов относительно своего будущего. В итоге девушка оказалась в кордебалете чикагского Парижа. Родители, узнав об этом, отказались от нее.

Анна была очень красива. Ее красота была холодной и безупречной. Она была невинной и неиспорченной девушкой, несмотря на свою профессию, – Анна отвергала бесчисленные притязания владельцев клубов, патронов и приятелей-артистов. Она получила строгое воспитание, обладала хорошими манерами, была женственна и элегантна. Она выглядела местной принцессой, о какой Карл Риццо мечтал всю свою разбойную жизнь гангстера из итальянского предместья.

Риццо влюбился в нее без памяти с того самого момента, когда увидел ее на сцене. Он ухаживал за ней с каким-то щегольством и блеском. Прежде чем попросить ее согласия посетить с Ним какой-либо дорогой ресторан, он посылал Анне кучу цветов. Когда она принимала его приглашение, Риццо обходился с ней, как с королевой. Он дарил ей щедрые подарки, покупал изысканную дорогую одежду и даже, используя свои влиятельные связи, помог ей получить место солистки в ее клубе. Однако из этого ничего не вышло, так как Анна была попросту профессионально неспособна справиться с каскадом отточенных движений, необходимым для этой роли. Но роман завязался, Анна нуждалась в покровителе. Она была покорена теми знаками внимания, которые оказывал ей Карл.

Риццо показал ей особняк, который он начал строить в самом престижном северном предместье. Окна дома смотрели на озеро Мичиган. Жилище уже выглядело чинным и респектабельным. Карл обставлял его с явной роскошью.

– Выходи за меня замуж, Анна, – говорил он. – Живи здесь со мной. Тебе больше не придется танцевать – только если захочешь сама. Оставайся здесь и правь своими владениями.

Он улыбнулся нежно.

– Включая меня, – добавил он.

Анна Пендлтон колебалась. Она знала, что за человек был Карл Риццо. Работая в клубах и казино, она уже встречалась с подобным типом людей: спокойный, серьезный бандит с опасным блеском в глазах, сознающий свою силу и не страшащийся никого.

Такие мужчины редко принимали женщину всерьез. Анна знала девушек, которые стали их наложницами. Эти мужчины были грубы, бесчувственны и равнодушны. Весь жизненный опыт подсказывал Анне, что надо держаться от них на безопасном расстоянии.

Но манеры Карла были респектабельны, он ухаживал за ней с таким почтением, а главное, ее собственное финансовое положение было таким плачевным (Анна быстро тратила деньги, а обращаться за помощью к родителям ей не позволяла гордость), что в конце концов нужда и одиночество взяли верх над здравым смыслом. Она приняла его предложение. Через три месяца после первой встречи они стали мужем и женой.

Свадебным подарком Карла было баснословно дорогое бриллиантовое ожерелье из дюжины безупречных камней в оправе из белого золота. Она знала, что оно стоит, по меньшей мере, сто тысяч долларов. Это было то самое ожерелье, в котором Анна была изображена на портрете, висевшем в гостиной их дома в Гленко. Оно было сделано в виде небольших группок камней – по три, по четыре и по пять, отделенных друг от друга маленькими золотыми бусинами, покрытыми изысканным узором.

– Мне хотелось бы, чтобы ты всегда носила его, – говорил Риццо. – Чтобы всегда помнила, как я тебя люблю.

Свой короткий медовый месяц они провели на озере Тахо. «Бизнес» требовал скорейшего возвращения Карла в Чикаго. Он был человеком несвободным в том отношении, что множество людей было связано с ним и даже зависело от него. Он ожидал, что его жена поймет и смирится с этим безо всяких объяснений.

Когда они возвратились домой, Карл неожиданно изменил свои взгляды о ее карьере танцовщицы. Он настоял на том, чтобы Анна отказалась от этой мысли навсегда.

– У тебя есть имя, которое нельзя компрометировать, – говорил он. – Жена Карла Риццо не может танцевать в баре.

Анна согласилась со смешанным чувством облегчения, что навсегда освободилась от необходимости заниматься утомительным ремеслом, и страха, который вызвала в ней авторитарная решимость, с какою муж обошелся с ее будущим. Она должна была безвыходно находиться дома, за исключением дел, связанных с благотворительностью.

Анна начала понимать, что ее семейный покой не будет усыпан розами.

Как оказалось, Карл Риццо был ревнивым мужем.

Каждый день его отвозил в город шофер в сопровождении телохранителя угрожающего вида по имени Сальваторе – изрядного бугая с холодным взглядом жестоких глаз. Карл звонил Анне из своего офиса по нескольку раз в день, его нарочито любезный и жеманный тон скрывал желание попросту следить за ней.

Вскоре Анна поняла, что слуги, лично выбранные Риццо для жены, шпионят за ней по его указке. Она ощущала, как их глаза постоянно следят за ней, никогда не оставляя надолго ее одну.

Карл держал свои дела в абсолютном секрете от жены. Она не знала ровным счетом ничего о его финансовых интересах, его коллегах или врагах. Она знала только, еще до своего замужества, что он был связан с чикагской мафией. Карл Риццо был несомненно умен. По отдельным невольным оговоркам мужа она могла заключить, что он занимает в иерархическом ряду бандитских кругов отнюдь не такое высокое место, какое хотел бы. Он был человеком безмерно честолюбивым и безжалостным. Он обладал некоторой властью, силой, и его «карьера» шла вверх. У него были враги, и, несомненно, он будет приобретать все новых и новых.

Это к лучшему, решила Анна, что она ничего не знает о делах своего мужа.

Но как жена она должна была знать, что предпринять в случае его смерти. Памятуя об этом, Карл Риццо рассказал ей о сейфе в его кабинете в особняке в Гленко, где хранились наиболее важные бумаги. Он объяснил, что в случае болезни или его смерти Анна должна немедленно позвать его поверенного Макса Бегельмана. Макс откроет сейф и займется делами Риццо.

Ей, конечно, не была сообщена комбинация цифр, составляющая код сейфа. Впрочем, Макс тоже его не знал. Карл был очень скрытным человеком. По этой причине он не доверял даже своему поверенному. Риццо сказал жене, что, когда придет время, Макс узнает, как открыть сейф. Он, Карл, все продумал и изобрел хитрый способ известить Макса о коде в случае своей смерти.

Как-то вечером Карл предложил Анне провести вечер в Париже. Она встретила там старого приятеля, танцора и актера по имени Сонни Галлиана. Работая танцовщицей, она участвовала в нескольких шоу вместе с ним. Это был привлекательный смуглый мужчина с острым умом и ослепительной улыбкой.

Анна предложила ему подсесть к их столику, представила его Карлу и смеялась в ответ на его шутки. Анна вдруг поняла, что прошло уже больше месяца с тех пор, как она в последний раз веселилась. Жизнь с Карлом не оставляла места для смеха, только гнетущее чувство страха и настороженности.

Анна улыбалась, целовала Сонни, слегка обняв его. Она выпила больше, чем позволяла себе всегда. Она не веселилась так никогда со времени своего бракосочетания.

– До свидания, детка, – говорил Сонни в конце вечера, целуя на прощание Анну в щеку. – Заботься о ней получше, Карл. Ей нужен кто-нибудь крепкий, вроде тебя.

Попав домой, Анна долго вспоминала об этом легкомысленном, чудесном вечере. Впечатление было так сильно, что в течение двух недель она ощущала себя одинокой и в конце концов позвонила в клуб. Ее соединили с владельцем клуба. Анна спросила, как ей поговорить с Сонни.

Голос владельца показался смущенным.

– Разве вы не знаете, Анна, что произошло? Несчастный случай. Сонни в больнице.

– Что случилось? – спросила Анна осторожно.

– Кто-то сломал ему обе ноги, – пояснил хозяин клуба. – Скверное дело. Он будет ходить с тросточкой, если будет ходить вообще. Карьера Сонни как танцовщика закончилась, поверьте мне.

Анна повесила трубку. Она побоялась навестить Сонни в больнице не только из подозрения, кто был автором всего этого кошмара. Анна понимала, что, если кто-нибудь увидит их вместе, с Сонни может случиться несчастье похуже этого.

И потому она довольствовалась тем, что послала ему огромный букет цветов и длинную сочувствующую записку. Она приняла все меры предосторожности, купив цветы из своих личных денег – чтобы не было и следа, который бы неизбежно обнаружился, если бы она воспользовалась средствами, выделенными Риццо на домашние расходы.

Анна получила свой первый урок. Теперь она поняла, что последует, если она будет иметь несчастье разозлить своего мужа.

После случая с Сонни Галлианом Карл Риццо усилил надзор за женой. Анна осознала, что живет почти как в тюрьме. Но хуже всего – жизнь внутри башни из слоновой кости не, приносила ей никакой радости.

Потому что Карл Риццо был свирепым любовником.

Еще во времена ухаживания за ней Анна поняла, что в интимных отношениях Карл был груб и бесчувствен. Но в остальном он был внимателен и уважителен, что в сочетании с ее собственным одиночеством помогало закрыть глаза на огорчения интимной жизни.

Но теперь она не могла больше скрывать от себя горькую правду.

Карл вел себя в постели как животное, без тени романтичного флера, доброты. Он приказывал ей снять одежду и набрасывался на нее без всяких нежностей. Обыкновенно он входил в нее и получал удовольствие без всякой мысли о ее чувствах и потребностях, почти всегда болезненно.

Он был не только жестоким любовником. Карл Риццо был неуравновешенным человеком. На каком-то уровне своего сознания он сам ощущал это. Его фрустрация делала его еще свирепее и еще более похожим на животное. Он понимал, что, обладая Анной, получает свое удовольствие, она же не получает ничего взамен. Сознание собственной несостоятельности усиливало его и без того жгучую ревность. Это чувство настороженности возрастало обратно пропорционально его уверенности в себе как в мужчине.

Конечно, чисто внешне Карл возвел Анну на пьедестал. Он одевал ее в самых дорогих магазинах и у самых престижных модельеров. Он дарил ей драгоценности и экзотические духи. Он позволил Анне обставить дом так, как ей хочется, не считаясь со средствами, которые уйдут на это. Он вывозил ее на приемы. Заказал ее портрет в бриллиантовом ожерелье лучшему художнику города и повесил его на самом почетном месте в доме. Казалось, Анна купается в роскоши и любви.

Но в доме с Анной обращались, как с узницей, даже как с рабыней. Больше Карл никогда не разговаривал с нею с любовью, а только подозрительно и свирепо, без малейшей тени уважения.

Она стала задумываться, почему Карл так относится к женщине. Возможно, его отец так обращался с его матерью, и точно так же дедушка, и еще и еще… Поколения сицилийских угрюмых мужчин общались с женщинами только так, даже не задумываясь об их существовании. Вероятно, в жестокости Риццо не было природной злости, а лишь генетические черствость и грубость, не обремененные воспитанием.

Но это был не тот образ жизни, какой привыкла вести Анна. И это была совсем не та жизнь, о какой она мечтала, когда боролась с нуждой и одиночеством. Она грезила о любящем, заботливом муже, достаточно сильном и уверенном, чтобы быть действительно нежным с нею. О мужчине, чья любовь доставляла бы ей радость в интимных отношениях и наполняла бы сердце счастьем и покоем.

А сейчас Анна смотрела на мужа со смесью страха и презрения. Потому что за личиной его силы она разглядела мелочность и отсутствие настоящего мужского начала.

«Почему я вышла за него замуж? – спрашивала она себя не раз. – Почему я сваляла такого дурака? Почему я так поторопилась? Почему позволила флеру его ухаживаний затуманить глаза и усыпить те подозрения, которые всегда были у меня по отношению к мужчинам подобного рода?»

Но задавать эти вопросы теперь было слишком поздно. Она принадлежала Карлу Риццо, а он был не из тех людей, которые позволят ей уйти.

Они обвенчались в католической церкви. Теперь только его или ее смерть могла освободить ее из этой тюрьмы.

Анна покупала себе новое платье на Мичиган-авеню, когда встретила незнакомца.

Он подошел к ней в одном из самых дорогих магазинов. Его лицо казалось озабоченным.

– Я знаю, что вы здесь не работаете, – сказал он, глядя на ее изысканную одежду. – А я нуждаюсь в совете человека объективного, который не пытался бы подсунуть мне первую попавшуюся вещь. У моей жены приблизительно такой же размер, как и у вас. И цвет волос такой же. Я хочу подарить ей платье к нашему юбилею, но я не знаю, что выбрать. Я никогда еще не покупал ей одежды. Мне хотелось бы чего-нибудь действительно особенного.

Анна посмотрела на него. Он казался искренним и в самом деле озадаченным. В то же время она заметила, что молодой человек очень красив. Он был крепко сложен, кареглаз, густоволос. Какая-то серьезность и глубина характера отражались у него на лице. Он выглядел одновременно умным и мужественным.

Она решила помочь ему. Она прошлась с ним по магазину, показывая разнообразные платья, чтобы узнать его мнение. В конце концов они остановили свой выбор на том, которое им обоим понравилось. Она зашла в примерочную и надела его на себя. Его глаза заблестели, когда она вышла наружу.

Анна неожиданно ощутила, что он восхищался ею в этом наряде.

– Вот это отлично! – сказал он. – Если на жене это платье будет выглядеть так же хорошо, как на вас, она просто умрет от радости. Не знаю, как вас благодарить.

Анна не могла удержаться и не проводить его глазами, когда молодой человек расплачивался за покупку и просил продавца упаковать платье. Он поблагодарил ее еще раз так прочувствованно и вежливо, что Анна не могла не оценить его галантности.

– Вы мне так помогли, – сказал молодой человек. – А я даже не знаю вашего имени…

– Меня зовут Анна, – сказала она. – Анна Риццо.

– Джозеф Найт, – представился в свою очередь он. – Друзья зовут меня Джо.

Легкая дрожь прошла по ее телу, когда его теплая сухая рука коснулась ее запястья. Его глаза встретились с ее глазами, карие зрачки ласкали ее с такой мягкостью, что Анна вдруг почувствовала странное успокоение.

Если бы ему пришло в голову попросить ее выпить с ним или пообедать, она бы не отказалась, хотя и знала, что он женат. Он был так обаятелен.

Когда Анна сидела в своей машине, чтобы ехать домой, она поняла, что не сможет выбросить его из головы. Это была одна из тех встреч в жизни женщины, которые не забываются – словно свет из-за двери, за которой находится целый мир, мир любви, которой она не знала, потому что ее жизнь была совсем другой.

Будь Анна счастливой женщиной, она, быть может, взглянула бы на этот случай с улыбкой – она произвела на него впечатление. И все. Но Анна не была счастливой женщиной. Она чувствовала себя ужасно одинокой этой ночью. Дом казался ей заброшенным. Карл часто задерживался допоздна. Когда он возвращался, то занимался с ней любовью неуклюжим и даже смешным образом, а затем отправлялся спать.

Анна не уснула ни на мгновение. Она все думала о незнакомце. Опять и опять вспоминала она мягкий блеск его глаз, который так гармонировал с мужественным, спокойным лицом. Она еще никогда не встречала мужчину, уверенного в своей привлекательности, который обходился бы с женщиной с такой теплотой и уважением, – потому что его собственная личность была стабильна.

На следующее утро Анна встала с постели с глазами, больными от бессонницы. Какое-то безнадежное чувство было у нее на душе. Она сказала мужу: «До свидания!» и отправилась опять в спальню, где сидела в ночной сорочке и пила кофе, глядя из окна на холодное, разъяренное озеро. Никогда она еще не была так одинока.

Около полудня один из слуг принес ей коробку из магазина одежды на Мичиган-авеню. Слугу уверили, что это – покупка, забытая леди накануне.

Когда Анна открыла коробку, она увидела то самое платье, которое выбирала вчера для незнакомца.

У нее перехватило дыхание. Она прочла записку, приложенную к платью.

«Я решил не дарить его жене. Оно никогда не будет выглядеть на ней так же прелестно, как на вас. Так что это было бы преступлением. Пожалуйста, носите его в память о моей глубокой признательности».

Записка не была подписана.

Анна оторопело смотрела на нее какое-то время. Затем со странным чувством она сняла ночную сорочку и медленно надела платье. Материя скользнула по ее обнаженной фигуре, словно лаская. Она бережно поправила его и подошла к зеркалу.

Отражение собственного взгляда в зеркале шокировало ее. Это был виноватый взгляд, полный жажды и ожидания. Казалось, что прекрасная шелковистая материя обнажила ее, вместо того чтобы прикрыть, уничтожила маску и выявила самые преступные мечты. Прикосновение шелка к коже было подобно прикосновению губ незнакомца.

Она стояла, восхищаясь платьем и думая о Джозефе Найте, когда раздался телефонный звонок.

– Вы получили платье? – произнес глубокий ласковый голос.

– Я… да, – сказала она.

– Я надеюсь, что вы не обижены, – сказал незнакомец. – Я так признателен вам за помощь и просто не знал, как вас отблагодарить иначе.

– Как вы… нашли меня? – спросила она.

– Продавщица магазина знает вас, – ответил он. Наступило молчание.

– Оно выглядит неплохо? – спросил незнакомец.

Она поняла намек. Он догадался, что она уже надела платье.

– Да, – ответила она, осмелев. Анна смотрела на себя в зеркало. – Оно выглядит замечательно.

– Простите, но вы не обидитесь, если я попрошу вас об одолжении, – спросил незнакомец. – Не могли бы вы надеть его для меня?

Анна затаила дыхание. Ее глаза закрылись. Она поняла, о чем он просит. Она осознавала опасность, которая стояла за его словами. Но она уже не могла пересилить себя. Анна смотрела на кровать, где ее муж грубо обладал ею каждую ночь. Она была женщиной. Она имела сердце. Она не могла больше жить подобным образом.

– Когда? – спросила она дрогнувшим голосом.

Они договорились о встрече на следующей неделе. На этот день был назначен благотворительный вечер в пользу одной из городских больниц, даваемый комитетом, в работе которого принимала участие и Анна. Ей удалось уговорить свою подругу прикрыть ее, если Карлу вздумается позвонить ей в течение этого вечера. Приятельница, замужняя дама из Эванстона, посмотрела на нее понимающим взглядом и обещала сделать то, о чем ее просят.

Таким образом, Анна стала свободной на один вечер.

Она уехала из дома в «бентли» Карла. Она велела шоферу остановить машину у отеля, где должен был состояться вечер, и сказала ему, что позвонит, когда ей понадобится автомобиль.

Она подождала, пока «бентли» не скрылся из вида, затем наняла такси до ресторанчика на Сьюпериор-стрит, где ее уже ожидал Джозеф Найт.

Она была в том самом платье, которое подарил ей Найт. Его взгляд, восхищенно следивший за ней, пока она входила, сказал ей то, о чем Анна мечтала все это время.

«Живешь только один раз», – подумала Анна.

Обед прошел спокойно и тихо. Они общались больше глазами, чем словами. Джозеф Найт рассказал Анне, что он – бизнесмен, приехавший по делам в Чикаго. Затем он попросил Анну поведать о себе. Она бегло перечислила ему основные вехи своей жизни, не желая пятнать сегодняшний вечер именем Карла Риццо, которое неизбежно слетало бы у нее с губ, говори она более подробно. Затем они пошли танцевать. Он тесно прижимал ее к себе, это прикосновение было полно нежности и заботы, и что-то словно начало оттаивать внутри Анны. Он почувствовал это и поддерживал ее руку с такой почтительной силой, от которой по телу у Анны разливалась дрожь.

Вечер прошел как во сне. В одиннадцать часов она пришла в себя и поняла, что сидит в молчании и смотрит в его карие глаза с выражением беспомощной мольбы.

Он взял ее за руку.

– Мы поедем домой? – спросил он.

Она кивнула. Они оба понимали, что это означает.

Он привез ее в уютные апартаменты небольшой, но изысканной городской гостиницы. По книгам на полках и деловым бумагам, разложенным на столе, Анна поняла, что здесь он живет.

Она оглядывала комнату только в течение нескольких мгновений, потому что Джозеф Найт выключил свет и обнял ее.

Его поцелуй влился в нее, как любовный напиток. Это заставило ее дрогнуть от ожидания. Его сильные руки обнимали ее спину, нежно касаясь ее плеч, ребер, талии, когда он прижимал ее все крепче к себе.

Никогда она еще не ощущала себя такой защищенной и в то же время беспомощной. Ее страсть проявилась в долгом, сладком вздохе, который заставил его улыбнуться в темноте.

В один миг он поднял ее на руки и понес в спальню. Какое-то мгновение он стоял, держа ее в объятиях и нежно целуя.

Затем осторожно опустил на мягкую кровать и стал снимать с нее одежду. Сначала он стянул платье, которое повесил в стенной шкаф, вернулся, чтобы взглянуть на нее в комбинации. Затем он спустил с плеч бретельки и снял эту паутинку. Стройное тело танцовщицы открылось его взгляду. Он отстегнул чулки и стянул их одним верным движением.

Он созерцал ее в течение долгого времени.

– Ты очень красива, – сказал он.

Анна не могла говорить. Желание отняло у нее дыхание.

Он наклонился, чтобы снять с нее бюстгальтер. Ее грудь забелела перед ним. Он ласкал ее сухими ладонями, затем снял с нее последнюю одежду. Ее волосы разметались по подушке, как золотистый нимб вокруг головы.

Он снова наклонился, чтобы поцеловать ее. Мужской язык был теплым и восхитительным, когда коснулся ее собственного. Она протянула к нему руки и прижала его теснее к себе. Чуть уловимый аромат, исходивший от него, такой успокаивающий, когда они танцевали, был теперь более резким и мужским.

Мягко он провел пальцем по ее брови, затем вниз по щеке, исследуя ее, словно она была чем-то драгоценным, увиденным впервые, чем-то, чего нужно касаться благоговейно и осторожно. Он ласкал ее плечи, руки, бедра, его ладони гладили ее ноги до самых кончиков пальцев, заставляя каждый нерв ее тела трепетать.

Затем он встал, чтобы раздеться. Красивый пиджак и брюки были сняты, затем рубашка. Анна увидела мускулистую грудную клетку, крепкую квадратную талию и сильные ноги. В нем было что-то основательное, несмотря на определенно юношеские контуры тела. Он был подобен скале, твердой и несокрушимой.

Она наблюдала благоговейно, как снимались трусы. Он стоял перед нею, бог в образе мужчины, выточенный из чего-то более чудесного, чем плоть, более благородного, но и более чувственного.

Она прижалась к нему, дрожа.

Вся его тяжесть прильнула к ней сразу, лаская, защищая ее. Но чувствовалась неведомая сила в его касаниях, и она задрожала еще сильнее, чувствуя, как он прижимается к ней все крепче и крепче, в жажде обладать ею.

Ее руки любовно блуждали по его сильным плечам, которыми она восхищалась, по спине, поглаживая каждый мускул, твердый, как сталь.

Ее ноги распластались бессильно, она выгнула спину, предлагая ему свою грудь. Он прижался к ней теснее и на одном мощном дыхании вошел в нее.

Она никогда не могла и представить себе, что мужская плоть может быть одновременно такой нежной и такой всезаполняющей. Он владел ею полностью, бережный, с горячей кровью. Перед ним было невозможно устоять. Но он не подавлял ее. Он уважал ее личность, ее чувства. И его медленные толчки воспламеняли ее страсть, поднимая ее ввысь над собой, ее душа парила, тогда как теплые руки теснее прижимали ее к себе, – сильные, мускулистые, они держали ее тело нежно и осторожно, как редкую китайскую фарфоровую чашку.

Она содрогалась – он давал ей оргазм за оргазмом, каждый раз более прекрасный, чем предыдущий. Ее ноги были обвиты вокруг его талии, ее руки гладили его тело, восхищаясь стальными струнами его мускулов – они были сильными и упругими, в каком бы месте она ни коснулась их.

Ее голова откинулась, ее тело содрогалось от наслаждения, ее пальцы слегка царапали его смуглую кожу. И когда она уже не могла больше вынести экстаза – казалось, она просто умрет, если это продлится еще какое-то мгновение, – он вошел еще глубже в нее, коснулся какого-то тайного места, о котором она даже и не подозревала, всколыхнул ее всю до самого дна в одно мгновение и изверг в нее горячий поток своей страсти.

Ее стоны звучали в его ушах долгое время после того, как кульминационный момент наступил, потому что ее наслаждение длилось в долгих волнах спазмов, заставляя ее дрожать опять и опять в его объятиях.

В течение долгого времени она не могла вздохнуть, чтобы набрать достаточно воздуха и сказать что-нибудь. Казалось, ее душа покинула тело, покинула землю. Он поднял ее выше чувственных отношений с мужем, выше любых ее девичьих фантазий о том, что могут заключать в себе интимные радости. Он дал ей что-то драгоценное, неизъяснимое на обычном человеческом языке. Наслаждение, остроту которого даже невозможно было представить.

Когда она наконец пришла в себя, то ласково и благодарно прижалась к нему. Он дал ей почувствовать себя такой защищенной! Такой желанной…

Она была настолько полна восторга, что не удивилась словам, которые он неожиданно произнес.

– Я наврал насчет жены – там, в магазине одежды, – пробормотал он. – Я не женат.

Она просто кивнула и поцеловала его в губы.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Теперь мне не придется делить тебя ни с кем.

После этого Анна встречалась с Джозефом Найтом так часто, как только ей это удавалось.

Она была готова сдвинуть горы, только бы ускользнуть от взора мужа и его шпионов. Она поднималась до таких высот хитрости и изворотливости, которые удивляли ее самое.

Она подкупала девушек-продавщиц в дорогих магазинах, так же как и своего парикмахера, чтобы иметь возможность ускользнуть на сорок пять минут. Ей приходилось тратить свои собственные деньги, которые она старательно откладывала из тех средств, которые давал Карл Риццо на ее личные расходы.

Она начала брать уроки танцев, чтобы «быть в форме», как она говорила мужу. Она посещала класс скульптуры. Анна стала заниматься теннисом, убедив своего мужа, мечтавшего взобраться вверх по социальной лестнице, что это необходимо для их общего блага, – научившись сама, она обучит играть в теннис и его самого. Они смогут посещать престижные корты и играть там вместе с членами респектабельных семейств. Она стала заниматься верховой ездой. Затем Анна решила заново оформить дом. Сразу же возникла необходимость встреч с дизайнерами, походы по магазинам, беседы с художниками по тканям и интерьерам.

Вся эта бурная деятельность была лишь предлогом для коротких отлучек из дома. Каждая свободная минута вела ее прямо в объятия Джозефа Найта.

Она мобилизовала все запасы хитрости, которые имела, чтобы видеть его дважды в неделю. В эти волшебные мгновения ей удавалось забыть свою одинокую жизнь. Анне казалось, что она – самая счастливая женщина на свете. Ласки Джозефа Найта сделали самые сладкие мечты реальностью. Она жила в солнечном мире, где была уважаема, понимаема, спокойна и счастлива, хотя пламень ее желания горел, как никогда.

Когда она была не с ним, она жила в каком-то почти болезненном ожидании. Ее тело стремилось к нему с такой силой, которую было нельзя унять. Все те часы, когда Анна была одна, она грезила о Джозефе, о его теплых губах и сильных руках, его крепком нагом теле, о чудесной вещи между ног, такой притягательной, что она не могла оторвать от нее глаз и мечтала, чтобы она поскорее вошла в нее и делала свою восхитительную работу.

Анна была неуемна. Ей никогда не было достаточно Джо. Но ее зависимость от Найта была связана не только с его плотью. Ее сердце тянулось к самой сущности его «я», – его спокойная серьезность, источником которой была сила духа, позволяла ему быть таким добрым и понимающим, что Анна не могла не любить его. Этот мужчина, Джозеф Найт, был тем человеком, для которого она была создана, о котором мечтала все свое девичество. Карл Риццо был чудовищной ошибкой, ужасающим несчастным случаем. Ее сердце падало, когда она думала о нем, и кожа стонала от его прикосновения. Но, в конце концов, думала она с горькой улыбкой, судьба позволила ей встретить Джо, мужчину ее мечты.

Уже после первого месяца она знала, что принадлежит ему навсегда и сделает все возможное и невозможное, чтобы быть вместе с ним. Она не думала о том, что принесет ей будущее. Ее сердце нашло свой приют. Ничто не сможет это изменить никогда.

И поэтому она хотя и была немного шокирована, но быстро пришла в себя, когда однажды Джо обратился к ней с неожиданной просьбой:

– Я нуждаюсь в твоей помощи.

– Все что угодно, дорогой, – ответила она. – Только скажи, что тебе нужно.

– У твоего мужа в кабинете есть сейф. Мне нужен код замка.

11

Анна Риццо дрожала от возбуждения.

Она чувствовала себя героиней романтической истории. Любимый дал ей трудное задание, и она хотела доказать ему, что достойна его доверия, что сделает все ради него и их любви.

Она была настолько пропитана любовной отравой, что не смогла рассердиться на то, что знакомство он начал со лжи. Сейчас было уже не до этих тонкостей – ее сердце принадлежало ему.

Между тем Найт рассказал ей о своих деловых отношениях с ее мужем и о сделках, заключаемых Риццо. Не так много, чтобы не отягощать ее память подробностями грязной игры Карла, но достаточно для того, чтобы она поняла, каким хищником был ее муж. Ради собственной выгоды он попирал не только законы цивилизационного общества, но и законы бандитского мира.

Эти новости для Анны не были полной неожиданностью. Она с болью вспомнила Сонни Галлиана, ни в чем не повинного актера, который был таким хорошим другом. Как расправился с ним Карл?.. Теперь она осознала безумие своего решения выйти замуж за Карла Риццо. Он был чудовищем.

Ни секунды не колеблясь, она сделает все, о чем попросит Джозеф Найт. И не только влюбленность была тому причиной. Анна увидела возможность изменить свою жизнь, которой она так глупо распорядилась. Она надеялась, что, когда выполнит его просьбу, Джо поймет, как ей было трудно сделать это, и уведет ее от Карла. Она не сомневалась в его способности осуществить это. Один лишь взгляд в его карие глаза не оставлял ни малейшего сомнения в том, что Джо не боится никого на свете и может шутя преодолеть даже самые немыслимые препятствия.

И она бросилась навстречу опасности, храбро и безоглядно – как в омут.

Джозеф объяснил ей, что при иных обстоятельствах он никогда не посмел бы предложить ей такое рискованное дело. Но сейф ее мужа был самый надежный, какой только можно купить за деньги. Даже самый опытный взломщик скорее согласился бы взорвать его, чем пытаться вскрыть. Да и времени не будет, чтобы делать это наугад. Поэтому Найту нужен был код сейфа, а также «свой» человек в доме, который согласился бы ему помочь. И этим человеком была Анна.

Она начала внимательнее следить за мужем, замечала, в какое время по ночам от отправляется в кабинет, когда выходит, выяснила, какой из ключей отпирает дверь.

Но опознать ключ и вытащить его у Карла было совсем не просто. Риццо был осторожен. Он хранил ключи при себе. Дверь в кабинет была всегда заперта. Проникнуть в его владения было делом непростым и очень опасным.

Необходимость – мать изобретательности.

Однажды ночью она подмешала в бокал со спиртным сильное снотворное, долго продолжала любовные игры, чтобы полностью лишить его сил. Лекарство уже начинало действовать. Карл поворчал на то, что Анна слишком неуемна, тогда как он устал и сегодня не в форме. Ему и в голову не могло прийти, что всякий раз, когда он касался Анны, она грезила, что не муж, а Джозеф Найт держит ее в своих объятиях.

Когда Риццо заснул мертвецким сном, Анна выскользнула из постели, вынула у него из кармана ключи и побежала в небольшую мастерскую, работавшую круглосуточно, чтобы сделать дубликат. Было необыкновенно трудно выйти из дома незамеченной. Слуги и охрана всегда были начеку. Только благодаря тому, что Анна лучше, чем кто-либо другой, знала и дом, и окрестности, ей удалось ускользнуть через лужайку и через полчаса вернуться назад. Разумеется, она не воспользовалась ни одной из машин Риццо. На соседней улице ее ждал автомобиль, в котором сидел Джозеф Найт.

Карл Риццо часто отсутствовал по ночам. У него был типичный характер бандита, который проводит несколько вечеров кряду с приятелями из мафии, играя в покер. Он требовал, чтобы жена была в его распоряжении днем и ночью, нисколько не заботясь о том, как она проводит эти самые ночи.

По этой причине Анна имела достаточно времени для того шага, который хотела предпринять.

Два дня спустя после того, как Анна сделала копию ключа, под вечер Карл отправился в город. Как только слуги разошлись по своим комнатам, она прокралась в кабинет мужа, зажгла свет и стала искать сейф. Она обнаружила его за одной из дубовых панелей стены. Видимо, Риццо считал, что охрана в доме и надежный сейф были гарантией тому, что его секреты будут надежно охраняться от постороннего взгляда.

Анна перерыла все бумаги Карла в поисках кода, но не нашла его. Более того, большая часть обнаруженных ею бумаг была вполне невинного содержания. Было совершенно ясно, что тайна деловой жизни ее мужа была скрыта за стенками сейфа.

Анна внимательно искала какое-либо послание, адресованное его поверенному Максу Бегельману: записку, запечатанный конверт или что-либо подобное. Но поиски были безуспешны.

В ящике стола она нашла копию завещания. В случае крайней необходимости Макс и Анна должны были получить доступ к этой бумаге.

Анна сидела за дорогим столом красного дерева и читала последнюю волю Риццо. Она надеялась найти в нем какие-нибудь сведения, касающиеся сейфа, скорее, сам код.

Но ничего подобного в завещании не было.

Здесь содержались лишь указания Карла по поводу распределения долей его наследства. Большую часть получала непосредственно Анна. Небольшое годовое содержание выделялось его матери, жившей в Италии, подобная скромная сумма – сестре в Нью-Джерси.

Он все же любит меня, подумала Анна презрительно. Но для Карла Риццо у нее в душе не осталось и укромного уголочка. Ее сердце без остатка заполнил Джозеф Найт.

Итак, код не был упомянут в завещании. И Анна знала, что в сейфе хранятся важнейшие документы мужа. Должно быть, там находится нечто сенсационное, а может быть, криминальное, если Карл не хочет, чтобы документы попали в руки официальных лиц. Что не подлежит обнародованию.

Но должен же он оставить какие-то указания, может быть, очень неординарные, должен же…

Она уже собиралась отложить в сторону завещание, когда ее внимание привлекла последняя страница с дополнительным распоряжением.

«Я также хочу, чтобы портрет моей жены ни в коем случае не подвергался никаким посторонним воздействиям. А именно: реставрации, изменению живописных деталей. Указанные действия могут производиться лишь с согласия моего поверенного Макса В. Бегельмана. В случае смерти или недееспособности Макса В. Бегельмана портрет должен быть передан лицу или лицам, названным мною в этом завещании».

Анна Риццо поняла, что нашла то, что так долго и безуспешно искала.

Это, должно быть, не просто приписка к завещанию. Вероятно, это был условный знак, известный ее мужу и Максу Бегельману, шифр, который Макс должен правильно понять и интерпретировать.

Анна убрала назад завещание и вышла из кабинета. Она спустилась вниз в гостиную и подошла к картине. Включила освещение. На первый взгляд в портрете не было ничего необычного. Это была работа самого престижного художника Среднего Запада, написавшего изображения всех знаменитых дам Северного побережья. На портрете Анна выглядела однообразной, искушенной и аристократичной. Без сомнения, именно такой видел ее Карл. Или хотел видеть. Анна так привыкла видеть картину в гостиной каждый день, что месяцами не обращала на нее никакого внимания.

Но сейчас она изучала портрет с напряженным вниманием. Она попыталась взглянуть на картину глазами Макса Бегельмана, человека умного и сообразительного. Нужно понять, где же спрятана разгадка этой тайны – под живописным слоем, в раме или холсте.

Она принесла увеличительное стекло из своего письменного стола и стала рассматривать портрет, ища в изображении тайные цифры или знаки. Она разглядывала складки нарисованного платья, мазки кисти, написавшей волосы, драпировки на заднем плане и свет из окна.

Но ничего не нашла. Ее глаза болели от напряжения, ныла спина, так как ей пришлось все время вытягивать шею, чтобы изучать живописное полотно через лупу.

Но потом нечто иное привлекло ее внимание.

Это было бриллиантовое ожерелье, в котором она позировала художнику, то самое, которое подарил ей Карл в день свадьбы и просил носить всегда.

На портрете ожерелье выглядело несколько иначе, чем в жизни.

Анна неотрывно смотрела на него в течение долгого времени, затем пошла в свою комнату и вернулась с оригиналом.

Она стояла перед портретом, переводя взгляд с подлинника на его двойник, нарисованный кистью. Вскоре она убедилась, что украшение и изображение действительно отличаются друг от друга.

Количество камней и их расположение между золотыми бусинками было разным. Заметить это мог только внимательный и опытный взгляд. Для неискушенного зрителя оба ожерелья выглядели совершенно одинаково.

Как и подлинное ожерелье, изображенное на портрете, состояло из трех группок камней. Но число камней в каждой из них, так же как и количество итальянских золотых бусин между этими группами камней, отличалось от того, что было в действительности.

В ожерелье Анны в первой группе было пять камней, а на портрете – шесть. Во второй группе соответственно восемь – семь и в третьей восемь – шесть. Количество итальянских золотых бусин между каждой группой тоже было иным.

Теперь Анна была уверена, что нашла ключ к тайному шифру.

С бьющимся сердцем она бросилась к письменному столу, взяла листок бумаги и записала количество камней и бусинок на портрете. Погасила свет в гостиной, вернулась в спальню и стала сличать обе комбинации цифр.

Начала с самого простого – соединила обе цифры так, чтобы получилось двузначное число. Если на ее ожерелье было пять камней, а на портрете – шесть, то выходила цифра 56.

Она пробовала складывать цифры, вычитать их. Затем принялась за более сложные вычисления, изучая перестановки и комбинации, возникавшие в результате действий с различным числом камней и бусин.

Пока она занималась этими подсчетами, в ней снова словно проснулись ее прежние способности. Странное оживление, почти веселье, охватило ее, заставляя мозг работать все четче и четче. Она держит в руках нити своей судьбы. И все это – для Джозефа Найта.

К трем часам ночи, когда вернулся муж, Анна нашла восемь основных способов получения комбинаций цифр, которые могли стать кодом замка сейфа. Когда она услышала хлопок входной двери, спрятала свои вычисления на дне ящичка для украшений (славненькая шутка, подумала она) и бросилась под одеяло, притворившись спящей. Карл вошел в спальню. К счастью, он был слишком усталым, чтобы думать о сексе, и отправился спать.

Анна же не могла уснуть всю ночь. Восторг от своего открытия не давал ей уснуть. Она перебирала в уме одни и те же цифры в поисках новых комбинаций.

На следующий день Анна стала внимательно следить за действиями Карла. Она знала, что не сможет проникнуть в кабинет, когда охрана дома бодрствует. Необходимо дождаться, пока Риццо вечером уйдет из дома. Но в тот день он остался дома и на следующий – тоже. И через два дня повторилось то же самое. Муж заставлял ее выслушивать однообразные разглагольствования за обедом и яростно и неутомимо занимался любовью по ночам. Без сомнения, ее нарочитая страстность в ту ночь, когда ей удалось получить в свои руки ключ, вселила в него надежду на новый уровень в их интимных отношениях. Казалось, он пытается делать шаги навстречу ей. Он даже стал обращаться с ней нежнее, чем обычно. Иногда ей казалось, что Карл раздавит ее в своих объятиях. Запах его тела, вкус языка, когда он занимался с ней любовью, вызывали у нее приступы дурноты. Но она терпела все во имя Джозефа Найта.

Наконец под вечер Карл ушел из дома. Анна была готова. Как только все в доме утихло, на цыпочках она прошла через холл и отправилась прямо в кабинет мужа, отодвинула дубовую панель и взглянула на сейф. В ее дрожащих руках был клочок бумаги, на котором были написаны сочетания различных комбинаций.

Она сделала первую попытку. Неудача. Сейф был заперт надежно.

Слегка расстроенная, она попробовала другую комбинацию. И опять ее усилия не увенчались успехом.

Она посмотрела на часы на письменном столе. Час ночи. У нее есть в запасе, по крайней мере, час, прежде чем возвратится ее муж. Он никогда не возвращался домой раньше двух.

Руками, похолодевшими от ощущения опасности, Анна пробовала все новые сочетания цифр. От возбуждения она слишком быстро крутила диск, и ей приходилось начинать все сначала. Ее дыхание было прерывистым, руки дрожали.

Через полчаса после того, как в очередной раз повернула диск, она услышала щелчки тумблеров и неожиданное тиканье. Ручка сейфа подалась вперед. Когда Анна схватила ее, тяжелая дверь открылась. Она добилась своего.

Ей еле удалось сдержать крик радости. Это был победный момент, о котором она так долго мечтала. Она выполнила поручение Джозефа Найта.

Поспешно она повторила все свои действия, чтобы быть уверенной, что все было сделано верно. Она запомнила верную комбинацию цифр и стала закрывать сейф.

Но любопытство пересилило. Она заглянула в сейф и вынула его содержимое. В сейфе было полно денег, ценных бумаг и различных документов, свидетельствующих о незаконной деятельности ее мужа. Несмотря на то что Анна ничего не понимала в бизнесе, она все же поняла, что ее муж получал доходы от торговли наркотиками, обложения данью проституток, игорного бизнеса, вымогательства и иной мерзости. Компрометирующих материалов здесь хватило бы с лихвой для того, чтобы отправить Карла Риццо за решетку на три пожизненных срока заключения.

Тряхнув от омерзения головой, Анна закрыла сейф, вышла из кабинета и вернулась к себе в спальню. Здесь она снова и снова повторяла порядок своих действий – ей хотелось убедиться, что она все хорошенько запомнила.

Затем она легла в постель и быстро уснула.

Карл Риццо вернулся домой в три часа ночи. Он был настроен заняться с нею любовью, но когда увидел, как крепко она спала и какою выглядела измученной, у него не хватило духа потревожить ее. Он не мог даже предположить, что всего несколько минут назад его жена бодрствовала – она трудилась, чтобы предать его. Но Риццо, конечно, не имел об этом ни малейшего понятия.

Итак, он надел пижаму и уснул рядом с нею.

На следующий день из таксофона теннисного клуба Анна Риццо позвонила Джозефу Найту в его офис. Тихим голосом она повторила искомую комбинацию цифр. Ее поблагодарили за старания.

Затем она вернулась домой и стала ждать.

Через полторы недели, когда Карл Риццо с женой был в театре, его дом подвергся нападению грабителей. На первый взгляд, это было обычное ограбление, сделанное дилетантами. Украдено немного серебра и драгоценностей. Единственным странным обстоятельством в этом происшествии было то, что слуги, которые в это время находились дома, оказались без сознания от удара дубинкой.

Когда Карл Риццо узнал об ограблении, он немедленно отправился в свой кабинет. Картина, представшая перед ним, заставила похолодеть кровь в его жилах.

Деньги и ценные бумаги были в целости и сохранности. Не тронули и документы, свидетельствующие об уклонении от уплаты налогов на огромную сумму, – этим он грешил последние пятнадцать лет.

Но документы, говорившие о том, что он был членом преступного синдиката Чикаго, занимавшегося шантажом, торговлей наркотиками, игорным бизнесом и поборами с проституток, исчезли из сейфа. Это были очень опасные бумаги. Из них было видно, что Карл Риццо был ренегатом, обманывавшим мафию, которой он был обязан занимаемым в этом городе положением.

Карл Риццо знал, что изъятие этих документов равнозначно подписанию ему смертного приговора. Он немедленно усилил охрану дома, за очень высокую оплату нанял новых телохранителей. В поездках его окружали крепкие вооруженные люди. Карл Риццо по-прежнему работал и делал вид, что ничего не произошло.

Через некоторое время внезапно он и Анна покинули страну.

Уезжая, Карл объяснил деловым партнерам, что они с женой нуждаются в отдыхе и собираются прокатиться в Европу. Вернутся где-то через неделю.

И конечно, он ни словом не обмолвился, что девяносто процентов его капитала были с ним на пароходе, идущем в Гавр. Эти средства, наличными и в ценных бумагах, будут помещены на счет в швейцарском банке. Карл Риццо собирался никогда не возвращаться в Соединенные Штаты. Он решил начать новое дело в Европе, где его никто не знал. Безусловно, это будет трудная трансформация, особенно в его годы. Но выбора нет. Это вопрос жизни и смерти. Мафия не щадит отступников. Карл Риццо может считать себя покойником, если когда-либо ступит на американскую землю.

На корабле Карл почувствовал некое облегчение. Родина осталась за бортом, а вместе с нею и безжалостные головорезы, которые наверняка прикончили бы его, не ускользни он вовремя.

Вскоре он начал наслаждаться всеми благами путешествия на комфортабельном судне. Он и его очаровательная жена были приглашены на обед в каюту капитана. Танцуя с Анной в дансинге корабля, он видел, какое ошеломляющее впечатление произвела она на пассажиров первого класса, – они стояли на прогулочной палубе, глядя на лунный свет, и Карл говорил с женой об их будущей жизни. Риццо жаловался на то, что устал от Чикаго, заштатного городишка с ужасающей погодой и провинциальными жителями. Европа будет восхитительным контрастом.

Анна улыбалась и ничего не отвечала. Она знала, что в этот момент на них смотрят телохранители. Новые планы Карла ужасали ее. Единственное, чего ей хотелось – это слегка намекнуть ему, что она играла не последнюю роль в событиях, которые повлекли за собой их бегство из страны.

Для Карла Риццо это было романтическое путешествие. Он занимался с Анной любовью каждую ночь в просторной каюте. По мере того как Америка удалялась, а корабль, вспенивая волну, приближался к Европе, он все более чувствовал себя в безопасности.

Влажным утром в порту Гавра путешествие окончилось. Корабль был препровожден в акваторию французскими буксирами. Портовые чиновники взбежали на борт, чтобы убедиться, что судно может зайти в порт. Французские таможенники ожидали их на берегу.

Карл Риццо стоял рядом с женой у поручней и улыбался, глядя на суматоху, царившую вокруг. Носильщики тащили багаж, сновали судовые офицеры, пассажиры махали руками родственникам, встречавшим их на причале.

Внезапно Карл коротко застонал и схватился за горло, словно у него не хватило дыхания. Анна повернулась, чтобы узнать, в чем дело. Муж медленно сползал на палубу, глаза его расширялись.

Позвали судового врача. Карла немедленно отвели в свою каюту. Подозревая удар или инфаркт, врач немедленно приступил к реанимации, но безуспешно. Карл Риццо был мертв.

Доктор известил о случившемся городских медицинских чиновников. Тело перевезли в больницу для выяснения причин смерти. Патологоанатом, не удовлетворенный диагнозом – сердечный приступ, – вскоре понял причину. Смерть последовала от небольшого прокола в области шеи Карла Риццо. Спинной мозг был насквозь пронзен острым предметом.

Патологоанатом, человек опытный, видевший на своем веку не одно убийство, сразу смекнул, что произошло. Убийство было произведено опытным, хладнокровным человеком, который, безусловно, скрывался в толпе обслуживающего персонала и пассажиров. Он дождался удобного момента, поразил свою жертву и растворился среди массы народа.

Карл Риццо вернулся в Чикаго в цинковом гробу. Его вдова, сопровождавшая тело, везла не только свой гардероб, который она взяла для длительного пребывания в Европе, но и миллионы долларов, наличными и в ценных бумагах, которые составляли капитал Риццо, отложенный «на черный день».

Похороны Карла Риццо состоялись на городском кладбище, далеко от его дома в Гленко.

Церемония была вызывающе проигнорирована всеми бывшими друзьями Карла по мафиозным кругам. Только Анна и ближайшие родственники присутствовали на погребении.

Неделей позже Анна присутствовала при чтении завещания Карла. Конечно, почти все его средства отошли ей. Она стала миллионершей. Мультимиллионершей.

Джозеф Найт продолжал беспрепятственно заниматься бизнесом. Его отношения с чикагским преступным синдикатом были самыми дружескими. Вскоре после смерти Карла Риццо Найт был приглашен на прием, устраиваемый для местных бизнесменов в доме Винсента Монако, главы синдиката. Он провел приятный вечер, в конце которого был отведен в сторону – Найт получил заверения в самом дружеском к нему расположении и желании сотрудничать в будущем.

Ни единого намека не было сделано на смерть Риццо или недавнее ограбление, предшествовавшее его падению. Конечно, Монако был информирован через своего агента, что Риццо попытался свалить Найта незадолго до событий, приведших его к несчастью. И могущественный гангстерский босс знал, что с Найтом ничего не произошло.

Прошел слух, что Джозеф Найт – человек, к которому следует относиться с уважением, что он – законопослушный бизнесмен, который при случае может оказать кое-какие услуги, но и не замедлит отомстить за обиду.

И по этой причине Найт находился в определенном почете.

В тот же день, когда был убит Карл Риццо, его мощный телохранитель Сальваторе д'Амато был удавлен в своем доме в Чикаго.

Хотя мафия была непосредственно ответственна за то, что случилось с Карлом Риццо, она, конечно же, не имела ни малейшего отношения к смерти дородного охранника. Это сделал кто-то неизвестный, не принадлежавший к ее людям.

Убийца Сальваторе мог быть человеком огромной физической силы, так как он задушил громилу голыми руками, словно гнушаясь ножа или револьвера.

Было известно, что Сальваторе грубо обошелся с Найтом в день его первого визита в дом Риццо. Винсент Монако сделал недвусмысленное заключение – да, Джозеф Найт, несомненно, человек, с которым надо считаться.

Через три месяца после смерти мужа Анна Риццо решила, что настал момент, когда можно повидаться с Джозефом Найтом. Никто не интересовался, верна ли она памяти мужа. Риццо был гангстером, одинаково чуждым как официальным властям, так и мафии, которая обнаружила предательство.

И она позвонила в офис Джозефа Найта в Чикаго. Секретарь ответил ей, что Найта сейчас нет в городе – он уехал по делам на восток. Но он сам позвонит Анне, когда вернется примерно через две недели. Он спросил ее имя и поблагодарил за звонок.

Джозеф Найт не позвонил.

Немного нервничая, Анна подождала еще, затем позвонила в офис снова.

На этот раз секретарь вежливо объяснил ей, что Джозефа Найта нет в стране, и спросил ее, по какому она делу. Анна не стала ничего рассказывать.

На третий звонок, через полторы недели, был получен тот же ответ.

Но к этому времени Анна уже знала, что ей лгут.

Найт был в Нью-Йорке. Он оставил ясные указания своему секретарю, из которых следовало, что тот ни при каких обстоятельствах не должен позволить Анне Риццо увидеться с Джозефом.

Таков был отчет детективов, которых Анна наняла, чтобы быть в курсе жизни Найта и понять, почему он не отвечает на ее телефонные звонки.

Она дала детективам вознаграждение и велела им и впредь следить за Найтом. Она хотела знать, где он бывает, с кем и что в данный момент делает. Постоянно.

«Ты не знаешь еще, Джо, – думала она, – что женишься на мне».

12

«Дейли вэрайэтиз», 12 июля 1936 года

«Ив Синклер, самая молодая ведущая актриса Голливуда – и, пожалуй, самая талантливая, – с огромным триумфом снялась в новом фильме «Молоденькое сердце», где сыграла главную роль прелестной и добросердечной молодой женщины, которая выходит замуж по любви вопреки махинациям двух упрямых семей.

Еще ни одна актриса со времен Лилиан Гиш не вызывала такого шквала похвальных отзывов критики в столь нежном возрасте. Не кто иной, как Харрелл Китон в «Нью-Йорк таймс», отозвался о мисс Синклер как о «восемнадцатилетнем гении с красотой Ломбард и глубиной Бэтт Дэвис». Мы не можем припомнить, когда еще актриса поднималась на новую ступень своей карьеры с большим блеском, чем это сделала Ив Синклер в «Молоденьком сердце».

Ходят слухи, что великолепное актерское мастерство Евы в сочетании с огромным запасом сил, необходимых для работы, позволил ей заключить новый контракт с «Уорлдвайд пикчерз». Это– неудивительно. Ребенок-звезда, который сделал себе имя уже в возрасте восьми лет и ставший всеобщей любимицей после участия в сериале «Джилл и Джонни» с Томми Валентайном, всегда демонстрировала незаурядные способности, достойные теперь статуса прославленной кинозвезды. Правда, некоторые опасались, что долговременное сотрудничество с опозорившим себя Томми Валентайном могло отразиться на ее карьере, но эти страхи оказались напрасными. Она развеяла все мрачные прогнозы своим новым блистательным фильмом.

Завоюет ли Ив Синклер «Оскара» как лучшая актриса года? Без сомнения, юный возраст и довольно легковесный сюжет фильма не дадут ей удостоиться такой чести. Но никто из нас не может устоять перед обаянием и талантом актрисы – в том числе и «Уорлдвайд пикчерз», который заплатил семизначные цифры за право использовать великолепную игру Ив Синклер в своих фильмах на этом этапе ее великой карьеры».

Ив Синклер находилась в офисе своего поверенного Крейга М. Джейнуса, представителя престижной голливудской юридической конторы «Джейнус, Хаббард и Исон».

Она сидела в уютном кожаном кресле, приготовленном для важных клиентов. На ней был полотняный костюм, сшитый с классическим изяществом и красотой, блистали драгоценности из белого золота, специально выполненные для нее Сибилой Бенитон из Голливуда.

Она смотрела на Крейга Джейнуса, благообразного мужчину на седьмом десятке, который был совладельцем фирмы в течение двадцати лет. Ив неоднократно пользовалась услугами этой конторы и также часто использовала связи фирмы, чтобы утрясти неувязки в своем новом контракте с «Уорлдвайд пикчерз». Ее сотрудничество с Джейнусом, Хаббардом и Исоном было одним из важных шагов, которые она предпринимала на новом этапе своей карьеры.

Ив ни разу не взглянула на других посетителей комнаты. А там были еще ее мать и адвокат.

Этель Форрест – бывшая миссис Казаль, а еще прежде миссис Зонненбаум – стояла, улыбаясь своей дочери. Ей хотелось, чтобы дочь вела себя примерно в этот день. Она отдала всю свою жизнь служению Единой карьере и хотела, чтобы девушка не забывала об этом.

Но Ив ни разу не посмотрела на мать. Она приехала отдельно и ждала прибытия миссис Форрест и ее поверенного. С самого начала встречи она не отрывала взгляда от лица мистера Крейга Джейнуса.

– Итак, – сказал мистер Крейг Джейнус, – перейдем к делу. Как вы знаете, миссис Форрест, ваша дочь Ив теперь достигла совершеннолетия. Ей восемнадцать лет. Согласно законам Калифорнии, она имеет право лично распоряжаться всеми своими доходами. В ваших услугах распорядителя и законного опекуна вашей дочери больше нет необходимости. Теперь нам необходимо прийти к новым соглашениям.

Наступило молчание. Адвокат миссис Форрест, скользкий и довольно умный голливудский юрист по имени Льюис Айзакс, посмотрел на свою клиентку долгим взглядом, призвав ее к молчанию.

Крейг Джейнус улыбнулся.

– Я признателен вам за то, что вы пришли, – сказал он вежливо, глядя на гостей.

– Прекрасно, что мы здесь, – ответил Льюис Айзакс. – Миссис Форрест хочет своей дочери только добра. Она надеется по-прежнему всецело сотрудничать с нею, согласно любому новому соглашению.

Миссис Форрест опять улыбнулась Ив. Но дочь неотрывно смотрела на своего адвоката. Хотя миссис Форрест не могла не усмотреть в этом дурной знак, она продолжала улыбаться.

Матери было трудно сдержать свой праведный гнев. Она кляла недавние изменения в калифорнийских законах, позволившие юным голливудским актерам самим распоряжаться личными финансами с восемнадцатилетнего возраста. Она считала целесообразным, чтобы интересы ребенка находились под защитой семьи не меньше чем до двадцати одного года. Юное создание восемнадцати лет вряд ли способно правильно распорядиться сотнями тысяч долларов, и только в ведении семьи может находиться такая сумма.

Были и иные причины заинтересованности миссис Форрест в этом деле. Она знала, впрочем, как и все в Голливуде, что Ив только что закончила переговоры с «Уорлдвайд пикчез» относительно нового контракта на сумму примерно в пять раз большую, чем она когда-либо зарабатывала раньше.

Это были огромные деньги.

Это были деньги, в которых нуждалась миссис Форрест и которые могла бы использовать по своему разумению.

За прошедшие десять лет Ив как актриса заработала миллион долларов. Миссис Форрест держала деньги дочери в своих руках с самого начала – когда восьмилетняя девочка подписала свой первый контракт. Миссис Форрест сделала свою дочь звездой, что стоило ей времени, сил, денег и любви. Она не видела причин, почему не оставить все по-прежнему. Она и ее адвокат надеялись на этой встрече убедить Ив дать им официальные полномочия по ведению и распоряжению ее финансовыми делами. Здравый смысл и старая добрая этика требовали, чтобы Ив не отстранялась от своей матери.

Итак, за прошедшие десять лет Ив заработала более миллиона долларов. Ее мать распоряжалась этими деньгами. Часть из них пошли на нужды самой Ив – гардероб, фотографы и т. п. Другую, большую часть средств миссис Форрест, следуя советам своего второго мужа, Рея Казаля, вложила в фондовую биржу. То, что осталось, тратилось на жизнь на широкую ногу в особняке в Брентвуде, купленном на деньги Ив, а также на путешествия по Европе, где она купила виллу на Сардинии.

К несчастью, по мере усиления Депрессии[2] дела миссис Форрест шли все хуже и хуже – она практически обанкротилась, потеряв сотни тысяч долларов, вложенные в биржу. Это несчастье, в большей степени, чем другие причины, стало поводом для развода с мистером Роем Казалем. Рой был любвеобильным малым, но совершенно безответственным, полным громких заверений и обещаний. Он любил казаться компетентным в вопросах инвестиции. На самом же деле все его советы ничего не стоили.

В довершение всего Рой Казаль был неисправимым волокитой.

Конечно, миссис Форрест не могла польстить себе, что была идеальной женой. У нее тоже были грешки. Одним из них был флирт с неким Доном Форрестом, лос-анджелесским агентом по недвижимости, умевшим ее развлечь. За этого мистера Форреста она и вышла замуж после развода с Роем Казалем.

Вскоре после замужества у Этель снова появились денежные средства, благодаря восходящей карьере дочери, снявшейся с Томми Валентайном в знаменитом сериале. Можно было оплатить счета и даже оставалось что-то. Этель вложила эти деньги в операции с недвижимостью вдоль калифорнийского побережья, опять по совету мужа – на этот раз третьего.

Она думала, что скопит наконец-то сумму «на черный день» для себя – и для Ив, конечно. Но получилось так, что Дон Форрест поспешил с выводами и потерпел неудачу на рынке недвижимости. В последний год он выдержал настоящий бой по поводу одной из инвестиций жены – и безрезультатно. Этель опять оказалась на грани банкротства.

Конечно, миссис Форрест было за что ругать себя. Она тратила на себя слишком много. Она считала, что как мать и представитель знаменитой дочери она обязана жить хорошо. Именно для этого был приобретен и брентвудский особняк, на который была закладная, и прекрасная одежда от лучших и самых дорогих голливудских модельеров (она покупала ее для себя и для Ив, чтобы выглядеть безупречно, когда о них двоих рассказывались рекламные сказки, и ее драгоценности, и два «роллс-ройса», и вилла на Сардинии, – но если уж говорить по правде, ничто из этого не было оплачено до конца.

Кроме того, Этель обожала азартные игры. Это занятие, приносило ей неизъяснимое наслаждение и чуть-чуть облегчало бремя ответственности, которую она ощущала на себе как мать кинозвезды. Она проводила много вечеров с Доном на Голливудских холмах, играя в рулетку и двадцать одно очко.

Короче говоря, она делала все, что только любящая мать может сделать для своей дочери, за исключением сбережения ее капитала. Откровенно говоря, она рассчитывала на талант своей дочери, полагая, что в любом случае он вывезет их из омута Депрессии к лучшим временам. Правда, после случая с Томми Валентайном Этель забеспокоилась, но Ив, как всегда, оказалась на высоте. Она продемонстрировала, что принадлежит к когорте победителей, и устояла на ногах.

Даже Этель Форрест поразилась, посмотрев фильм «Молоденькое сердце» с Ив в главной роли. Она и не подозревала, что дочь обладает такой глубиной и зрелостью актерского дарования.

Какая удача для нее – и для Ив! Какие открывались радужные перспективы. Весной Этель собиралась развестись с Доном Форрестом – после последних событий он был уже недостаточно хорош для нее, – и, возможно, вскоре опять выйти замуж. Прошлой зимой она встретила в казино очаровательного мужчину, торговца автомобилями из Пасадены…

Но она была неприятно удивлена, когда до нее дошли слухи, что Ив самостоятельно ведет переговоры по поводу нового контракта с «Уорлдвайд пикчерз» через «Джейнуса, Хаббарда и Исона», ничего не сказав ни матери, ни ее агенту. Новый контракт был совершившимся фактом, но миссис Форрест до сих пор не знала точно его содержания.

Конечно, это был зловещий знак.

Тем более миссис Форрест обязана сегодня быть на высоте. Если Ив хочется побольше самостоятельности, самой заниматься делами карьеры – что ж, мать не будет стоять у нее на пути. Но тем не менее дочь должна ценить, что сделала для нее мать.

Итак, Этель Форрест буквально не могла усидеть на месте в ожидании того, что скажет Крейг Джейнус. Ее будущее зависит от того, что произойдет сегодня.

Крейг Джейнус прокашлялся.

– Ив благодарна своей матери, – начал он. – Благодарна за проявление заботы о ее финансах до этого самого момента. Что же касается будущего, то мы хотим заверить миссис Форрест, что она всегда будет оставаться для своей дочери предметом любви и уважения.

Наступило молчание. Миссис Форрест почувствовала, что сердце ее бешено колотится. Она посмотрела на своего адвоката. Льюис Айзакс смотрел в пространство, словно поглощенный мыслями, которые унесли его далеко отсюда.

Кашлянув, она вернула Льюиса на землю. Он улыбнулся Крейгу Джейнусу и придвинулся ближе на стуле.

– Должен ли я понять, – спросил он вежливо, – что мисс Синклер желает юридически оформить свое финансовое сотрудничество с миссис Форрест, своей матерью?

Крейг Джейнус сменил тон на ледяной.

– Напротив, – сказал он. – С этого дня не существует никакого финансового сотрудничества между мисс Синклер и ее матерью. С финансовой точки зрения мисс Синклер абсолютно свободна.

– Но вы не можете сделать этого! – Миссис Форрест резко сорвалась с места. Она была из породы бойцов и едва ли не самая зависимая и заинтересованная из матерей. – Ты не можешь отшвырнуть меня, Иви! Я сделала тебя из ничего! Разве ты не помнишь, сколько лишений я претерпела из-за тебя? Бессонные ночи, битвы за контракты, подъем с первым лучом зари, чтобы привести тебя вовремя на съемочную площадку… Боже, я отдала тебе всю мою жизнь, Иви! Половина из того, что есть «ты», сделана мной. Ты не можешь вышвырнуть меня после всего! Кровь стынет в жилах от этого!

Никто не произнес ни слова. Ив по-прежнему не смотрела на мать. Льюис Айзакс сидел на кончике стула – как марионетка, которая может вот-вот опрокинуться. Крейг Джейнус смотрел на свои руки.

Наконец Льюис Айзакс заговорил.

– Мистер Джейнус, – начал он. – Как вы знаете, миссис Форрест вложила существенную часть своих собственных средств, равно как свое время и энергию, чтобы карьера ее дочери шла вверх. Едва ли можно определить цену такой преданности.

– Вы правы, – сказал Крейг Джейнус холодно.

– Я не знаю, что скажет суд по поводу обязательств мисс Синклер по отношению к матери, – продолжал мистер Айзакс, – но я полагаю, что мисс Синклер, как взрослый человек, должна взять на себя ответственность за некоторые инвестиции, сделанные ради ее блага, но судьба которых сложилась не так благополучно, как мы ожидали. Эти инвестиции были сделаны из лучших побуждений, но миссис Форрест потерпела значительные убытки…

– Льюис, – перебил его Крейг Джейнус. – Мы оба хорошо знаем, что миссис Форрест имела благодаря карьере своей дочери и что потеряла – по своей собственной вине. Я вынужден упомянуть брентвудский особняк и виллу на Сардинии. Бумаги по ним – всецело забота лишь миссис Форрест. Ответственность за них несет только она, впрочем, как и за все остальные долги, которые она наделала, будучи опекуном своей дочери. После всего этого у нее нет никакого юридического и морального права требовать от дочери какой-либо компенсации в виде любой собственности или инвестиции. Если вам кажется, что с вашей клиенткой обошлись несправедливо, я приглашаю вас сюда опять, но уже с иском к мисс Синклер. Мы оставим суду решать, кто, что и кому должен.

Льюис Айзакс нервно закусил губу. Он хорошо знал, что если Ив Синклер предпочтет судиться с матерью из-за денег, дело растянется на годы и миссис Форрест окажется в огромном убытке. Самое лучшее сейчас для нее, если его клиентке удастся переубедить Ив моральными призывами, пока это еще возможно, потихоньку убраться отсюда. Ей некого проклинать, кроме себя, за свою расточительность и авантюры.

Крейг Джейнус встал.

– Это все, что я хотел вам сообщить, – сказал он. – Позвольте поблагодарить вас за то, что вы любезно согласились зайти сюда, и пожелать вам доброго дня.

Он протянул руку. Поколебавшись, Льюис Айзакс пожал ее. Затем он обернулся, чтобы помочь своей клиентке покинуть офис. Но Этель Форрест было не так-то легко сдвинуть с места.

– Ив, ты не можешь сделать этого! – кричала она. – Я отдала тебе всю мою жизнь! Всю жизнь!.. Ты мне обязана всем!

Ив сидела молча. Крейг Джейнус быстро встал между своей клиенткой и гостями и начал вежливо оттеснять их к дверям.

– Благодарю вас за визит, – повторял он деликатно. – Благодарю вас, спасибо…

Льюис Айзакс шепнул матери на ухо:

– Мы поговорим обо всем, когда выйдем отсюда, дорогая. Успокойтесь, пожалуйста, пойдемте вниз, там мы побеседуем, – твердил он.

Но миссис Форрест отчетливо понимала, что сейчас происходит. Вся ее жизнь была разбита неблагодарной дочерью.

– Ты! Маленькая сучка! – вопила она через плечо. – Я засужу тебя до посинения! Попомни мои слова! Ты не можешь обобрать меня до единого цента и уйти со всем этим! Я пожалуюсь в Верховный суд!..

Наконец, дверь офиса захлопнулась перед ее разъяренным лицом, рычащий голос матери долго еще слышался снаружи – она беседовала со своим адвокатом. Ив смотрела в окно.

Когда они наконец ушли, актриса обернулась к Крейгу Джейнусу.

– Надеюсь, это все? – спросила она. – Я свободна?

– Свободны, как птица, мисс Синклер, – улыбнулся адвокат. – Ваша судьба – в ваших собственных руках. Могу ли я поздравить вас с тем, как твердо вы держали все нити последние несколько месяцев? И показали, что вы – настоящий профессионал.

Ив не уловила комплимента. Она отвела глаза от окна – их выражение было таким ледяным, что адвокат поспешил отвернуться.

– Что мать? – спросила она.

– У нее есть ряд серьезных крупных долгов, – сказал Крейг Джейнус. – Дом, вилла, машины… теперь, когда она отделена от вас, у нее нет больше источников дохода. Лично я думаю, что она начнет продавать все, чтобы избежать банкротства. Если, конечно, не выйдет замуж за богатого мужчину…

Ив посмотрела ему в глаза:

– Как дела с домом?

Он открыл папку, лежавшую на столе, и стал просматривать бумаги.

– Долг – огромный, – сказал он. – И не выплачивалось никаких сумм уже в течение нескольких месяцев. Я думаю, она продаст его в первую очередь.

Ив встала. Она выглядела великолепно в своем костюме. Ее черный пиджак подчеркивал красоту рук.

– Не упускайте его из виду, – сказала она. – Когда она выставит его на продажу, сделайте ей предложение. Цена, конечно, должна быть самая низкая. Но достаточная, чтобы заставить ее продать. Мне нравится этот дом.

«Я там выросла», – добавила она про себя с горькой улыбкой.

– Хорошо, – сказал поверенный, делая для себя пометки. – Я прослежу за этим. Что-нибудь еще, мисс Синклер?

Ив пристально смотрела в окно. Из офиса открывался завораживающий вид на Голливуд – Уилтшир-бульвар упирался в холмы, которые виднелись вдалеке.

«Прощай, мама», – подумала Ив. Годами она ждала этого момента, надеясь, что, когда придет ее час взбунтоваться, мать будет совершенно истощена финансово. Сегодня ее мечты стали реальностью. Этель Форрест не будет разделять грядущую судьбу своей дочери, полную славы и богатства. Она проведет остаток своей жизни, жалуясь на фортуну, которая, благодаря Ив, повернулась к ней спиной.

Но вот уже чувство удовлетворения оттого, что Ив только что сделала со своей матерью, стало исчезать, уступая место какой-то мрачной и безоглядной решимости, которая всегда наполняла ее сердце при виде распростертого перед ней Голливуда. Это был враждебный и опасный мир, полный умных и продажных мужчин и женщин. Но он может быть повержен к ногам тех, чья воля будет так же несгибаема, как неисчерпаем талант.

С того момента Ив почувствовала себя во всеоружии. Она выдержала пробу на зрелость. Она выжала все, что можно, из Томми Валентайна, прежде чем утопить его, когда он стал помехой. Теперь она избавилась от матери. Ив была на пороге великой карьеры. Критики и публика были у ее ног. Ее талант был подобен сверкающему мечу, отточенному годами терпеливого труда и практики. Она уничтожит все и всех, кто встанет у нее на пути. У нее было много неоконченных дел в этом мире.

«Попробуйте остановить меня теперь, – сказала она безмолвно, обращаясь к солнечным холмам и деловому городу мечты. – Только попробуйте».

13

Однажды ветреной декабрьской ночью, через шесть месяцев после смерти Карла Риццо, Джозеф Найт возвращался домой в свои апартаменты на Манхэттене, когда стройная фигура стала у него на пути.

– Привет, Джо.

Сначала он не узнал Анну Риццо. Она была не похожа на себя. Что-то изменилось в ней. В ее глазах был какой-то напряженный блеск, какое-то подобие гнева было разлито во всем ее теле. Но несмотря на это, он был поражен ее необычайной красотой – красотой, которая, казалось, еще больше расцвела с тех пор, как он видел ее в последний раз.

– Анна, – сказал он. – Я рад тебя видеть. Что привело тебя сюда?

Внутренне он уже приготовился к неприятностям. Взгляд ее был многозначительным. Что-то призрачное, даже колдовское, было в ее поведении.

– Могу я войти? – спросила она.

Джозеф Найт колебался секунду, прежде чем ответить.

– Конечно.

Он повел ее наверх. Пока они поднимались на лифте, Анна молчала. Она даже не смотрела на Джо.

Когда они вошли в комнату, Анна остановилась, глядя из окна на пейзаж, открывшийся взору – парк и ночной город. Он купил эту квартиру из-за прелестного вида из окна. Манхэттен выглядел волшебной страной. Виден был лишь архитектурный блеск метрополии – сверкающие огни и скорбящие ангелы. Он словно воплощал человеческий дух, лишенный продажности, которая притаилась за нарядной картинкой. Колосс на глиняных ногах…

– Могу я помочь тебе снять пальто? – спросил он. Снимая пальто, он коснулся ее плеч. Какая-то незримая связь возникла между ними, неожиданная и резкая, как электрический шок. Что-то одновременно притягивало его к ней – и отталкивало. Это было совсем другое ощущение, нежели то, к которому он привык. Нечто иное.

Вдруг глаза его округлились. Под пальто не было ничего. Она была совершенно обнаженной. Ее великолепное тело танцовщицы соблазнительно изогнулось перед Джо. Он видел ее нежные плечи, свежую молодую грудь, гладкий живот и точеные бедра, длинные красивые ноги. У нее было тело, которое завораживало мужчин. Восхитительные формы…

Она обернулась, чтобы взглянуть на него. Она заметила его реакцию на свою наготу.

– В чем дело? – спросила Анна. – Ты забыл, как я выгляжу без одежды? Твоя память – такая короткая, Джо.

Несмотря на чувство опасности, которое пронизывало весь его мозг, он обнял и поцеловал ее. Затем он взял ее на руки – молочно-белую обнаженную куклу – и понес в спальню. Он опустил ее на кровать и стоял, долго глядя на нее сверху. Она смотрела на него глазами, в которых был отблеск страсти.

Он знал, что должен прогнать ее отсюда сию же секунду, но ее вид вызывал в нем бурные эмоции. Было просто невозможно устоять. Найт снял одежду и лег рядом с ней.

Он вошел в нее, покорясь той неодолимой женской силе, которая лишала его воли и заставляла обладать этим телом. Ее сексуальный голод казался удивительным. Она так отличалась от той молодой женщины, которую он соблазнил в Чикаго. Та была невинной и даже девственной, несмотря на свое замужество. Найту пришлось применить все ласки, чтобы вызвать в ней те желания, которых у нее раньше не было. И она подарила ему ни с чем не сравнимое наслаждение.

Но тот прежний дар был чистым и девическим. Существо, которое он держал сейчас в своих объятиях, казалось очень искушенным, охваченным жгучей страстью, отдающим всю себя и хотевшим всего его взамен.

Физически Джо был соблазнен этой переменой. Сила ее ласк воспламеняла его, и он поймал себя на том, что весь бешено напрягся, восхищенный ощущением ее рук в его волосах, мягким трением ее бедер вокруг своей талии и тем ненасытным голодом, пронизывавшим все ее тело, который приковал к ней всю его плоть и не позволит ему уйти.

В конце концов, не в силах совладать с собой, он прижал ее еще теснее и опять вошел в нее. Все его тело содрогалось. Он чувствовал себя истощенным.

Его дыхание прерывалось. Он слышал, как она вздыхала мягко, глубоко, с неописуемым наслаждением.

Долго они лежали молча.

Затем она повернулась на бок и посмотрела на него.

– Почему ты покинул меня? – спросила Анна. Джозеф Найт вздохнул. «Я должен был знать», – подумал он.

– Я сделал это, потому что должен был сделать, – ответил он бережно.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Анна. Ее прекрасная грудь прильнула к нему, когда она положила свою голову ему на руку.

Джо осознал, что совершил серьезную ошибку, позволив ей войти в его дом. Было очевидно, что она поджидала его здесь. Она потратила массу сил, вытерпела много боли, прежде чем выяснила его нью-йоркский адрес и оказалась тут.

– Я должен уйти, – произнес он. – И ты – тоже. Мы должны жить собственной жизнью.

Она решительно покачала головой – красноречивое движение, полное неприятия, – будто она услышала что-то абсурдное и ребяческое.

– Но я люблю тебя, – сказала она.

Наступила долгая пауза. Она неотрывно глядела в его глаза, пытаясь понять эффект, вызванный своими словами. Его долгое молчание подтвердило ей то, чего она больше всего боялась.

Теперь ее взгляд стал холодным.

– Ты думаешь, это легко? – спросила она. Он посмотрел ей в глаза.

– Никто не говорит, что легко, – ответил он. – Как было нелегко иметь дело с твоим мужем. Он хотел уничтожить меня. У меня не было выбора – только защищаться. И мне было нелегко покинуть тебя. Но я должен был это сделать. Как я уже сказал, мы оба должны жить своей собственной жизнью…

– Джо, мы убили его. Ты и я. Мы убили Карла.

– Это не так.

Она тряхнула головой.

– Конечно, мы не держали в руках нож, – сказала она. – Но мы сделали все, чтобы это случилось. Я помогла тебе, и ты обрек его на смерть. Ты сделал так, что его собственные ребята прикончили его. И думаешь, что можешь уйти от этого?

– Я должен уйти от этого, – сказал Джо, глядя на нее. – Карл получил то, чего он заслуживал. И не будем больше об этом. Это – конец истории.

– Так ли, Джо? – удивилась Анна, подняв тонкую бровь. – Так ли?

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, садясь. – О чем ты, Анна? Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты женился на мне, – эти слова были сказаны необычайно тихим, искренно убежденным голосом.

Лежа на простыне, лживая, но необычайно красивая в своей наготе, она действительно казалась шлюхой, опасной и коварной.

Джозеф Найт задумался. Он привык иметь дело с мужчинами. Он знал их силу и слабость так же, как знал свою собственную. Но Анна была существом иного порядка. Он никогда не принимал женщин всерьез, чтобы задумываться над тем, как устроена их душа. Теперь одна из них лежала перед ним, охваченная тем порывом, той мистической силой, которую он никогда не знал внутри себя.

Он взвесил свои слова, прежде чем ответить. Он понимал, что защитная лесть будет бессмысленной. Она ставила вопрос ребром. И не примет вежливости в ответ.

Итак, Джозеф Найт положился на свой старинный инстинкт и стал рассуждать как бизнесмен. Инициатива исходила от нее. Она потратила много сил, чтобы добиться своего. Она так просто не откажется. Он должен вырвать из ее рук инициативу. Это было его первое правило бизнесмена и мужчины. И он намерен следовать ему теперь.

– Я не люблю тебя, Анна, – сказал он. – Я не хочу жениться на тебе.

Он увидел, как сильный спазм потряс ее тело. Ее глаза широко раскрылись. Она выглядела так, словно удар поразил ее в самое сердце. На нее было так жалко смотреть, что он еле сдерживался. Казалось, его слова уничтожили ее.

Но она пришла в себя.

Выражение бесконечного одиночества исчезло из ее глаз. На место него пришла упрямая определенность.

– Ты убил моего мужа, – произнесла она.

– Твой муж получил то, что ему причиталось, – поправил он ее. – Ты теперь свободная женщина, Анна. Это – очень важная вещь.

Опять она встряхнула головой, словно он нарочно хотел убедить ее какими-то детскими абсурдностями, тогда как она знала настоящую истину.

– Я отдала тебе все мое сердце, – сказала она. – А ты убил моего мужа. Ты должен поступить правильно, Джо. Ты должен жениться на мне. Вот почему я пришла сюда.

Джозеф Найт колебался. Он пытался найти верные слова. Но их не было.

– Нет, – возразил он. – Я не сделаю этого, Анна. Ее глаза потемнели.

– Я выдам тебя властям, – пригрозила она.

Найт вздохнул. Он не хотел делать ей больно, но должен был защищаться.

– Выдашь меня – кому? И за что? – спросил он. – Твой муж был убит людьми из хорошо известного преступного синдиката. Я не давал им денег, чтобы они сделали это, и не просил их об этом. Ты не можешь притянуть меня к этому делу, Анна. Даже если ты попытаешься, тебе придется рассказать о своей роли в случившемся. Ты кончишь в тюрьме.

– Я уже в тюрьме, – сказала она. Джозеф Найт ничего не ответил на это.

Он стоял и смотрел на нее сверху. Она была так трогательна в своей наготе, но так пугающа – в решимости. Ее чудесное тело было странным контрастом с холодными голубыми глазами, бросавшими на него призывные взгляды.

– Я никогда не говорил, что люблю тебя, – проговорил он. – И я никогда не просил тебя выйти за меня замуж. Я не собираюсь делать это теперь. Ты не можешь ничего изменить, Анна.

– О да. Я могу, – прошипела она, прыгая на него из кровати.

Прежде чем он смог остановить ее, она обхватила его шею и крепко прижалась к нему. Он почувствовал, как ее ноги сильно обвились вокруг него. Она царапала его щеки и шею. Найт слышал клокотанье ярости в ее голосе. Хрупкие ноги прильнули к нему с нечеловеческой силой, когда он попытался освободиться от нее.

И он услышал проклятья, так не шедшие к ней:

– Ублюдок… Грязный ублюдок!..

Он чувствовал острую боль от царапин. В конце концов ему удалось схватить ее за талию и отбросить назад. Она упала на кровать и лежала на боку, сжимая его колени. У нее не было больше сил – только отчаяние. Слезы ручьями текли по ее щекам.

– Я люблю тебя! – плакала она. – Я отдала тебе все!.. Я люблю тебя! Ты не можешь уйти от меня сейчас! О Боже!..

Ее безнадежная тоска заставила сердце Джо болезненно сжаться. Никогда в жизни он не видел такого бездонного горя, он даже не мог себе представить такого… И он был тому причиной.

Но он не мог уступить ей. Ей не было места в его жизни. Как, впрочем, не было ни для одной женщины. И не будет, думал он. Его свобода была под угрозой. Он не может уступить.

Джо осторожно освободил от ее рук свои ноги. Анна бессильно откинулась на спину, непрерывно плача. Она выглядела такой одинокой, такой несчастной и брошенной, что он отвел глаза.

Он увидел свою одежду, валявшуюся на полу. Найт оделся, затем пошел в ванную, к зеркалу, чтобы поправить прическу, растрепанную ее страстными руками. Заметив кровь на щеках, он смыл ее, затем вернулся в комнату.

– Где ты остановилась? – спросил он. – Я помогу найти тебе такси.

Она уже успокоилась. Все еще лежа на кровати, Анна смотрела на него. Она долго глядела на него глазами ребенка – который никак не может поверить, что его так безжалостно бросили. Доверчивыми, трагическими глазами…

Потом то темное, тяжелое, чего он не видел в ней до сегодняшней ночи, возвратилось опять. Анна взглянула на него с неожиданной ненавистью.

– Не нужно мне твое такси, – сказала она.

– Но ты не можешь пойти домой так… – сказал он, указывая на ее наготу.

– Я так пришла, – ответила она с иронией, которая странно звучала в ее устах. – Думаю, что могу уйти точно так же.

На какое-то мгновение он подумал о ребенке, который приходит в этот мир обнаженным и так же уходит, после долгой и трудной жизни.

Он смотрел, как она надевала пальто.

– Анна, мне очень жаль…

– Не надо извинений, – оборвала она. – Это на тебя не похоже. И потом…

Она запнулась.

Анна задержалась у двери, застегивая пуговицы. Она смотрела на него. Теперь в ее глазах было иное выражение. В нем не было мольбы, не было даже гнева. В них была холодная решимость.

– Ты меня еще не знаешь, – сказала она.

Джо почувствовал, что нервы его на пределе, когда дверь с тихим стуком закрылась за ней.

После этой ночи Джозеф Найт был настороже. Он запомнил ее слова. Он знал, что тут не все кончено. Хотя их пути не пересекались, опасения его казались оправданными.

В течение недели, прошедшей после ее визита к нему, периодически раздавались телефонные звонки. Анонимные. Звонили и домой, и в офис. Звонивший быстро вешал трубку, будто ошибся, но Джо почти наверняка знал, кто это.

У него также было ощущение, что за ним наблюдают, возможно, с большого расстояния. Оно возникало, когда он шел от дома к остановке такси в конце квартала или входил в свой офис. Он гадал, было ли это ощущение результатом таинственных звонков или бесконечное отчаяние и ненависть Анны сделали его нервы столь уязвимыми.

Ночью он лежал в постели и думал о ней. Он вспоминал ее наготу (она похудела) и ее отчаяние. Это отчаяние вызывало в нем желание заключить эту хрупкую женщину в свои объятия, пока мысль о ее ненависти не иссушила нежность и не наполнила душу его отвращением.

Он прожил долгие годы, приучая себя не принимать женщин всерьез, не поддаваясь их чарам, их потребности быть защищенными. Но теперь, вопреки его предосторожностям, женщина, которую он использовал в своих целях, захотела быть вознагражденной за свою жертвенность, свою любовь. Он не мог не ощущать ее права на эти чувства. И не мог им поддаться.

Джо лежал в постели обнаженный – он никогда не носил пижамы – и вспоминал, как она любила его той ночью, словно хотела поглотить его и отдать всю себя без остатка. Словно сжечь их обоих.

И это мучительное соединение страсти и неописуемой женской ярости до сих пор волновало его. Быть близким с ней было равнозначно близости с пантерой, тигрицей. Он хотел стереть ее из памяти. Но это было нелегко.

Из-за желания забыть об Анне Найт почувствовал, что нуждается в женщине.

На следующей неделе он договорился о встрече с дамой, с которой познакомился в Мамаронеке. Она была женой богатого биржевика, пожилого мужчины, который ценил ее за ум и почти никогда не нуждался в близости.

Джозеф Найт познакомился с ней на собрании инвесторов несколько лет тому назад и поддерживал с ней дружеские отношения до сих пор. Она искренне была привязана к своему мужу, с удовольствием пользовалась его деньгами и была ему хорошей спутницей жизни. Она устраивала свою интимную жизнь весьма тактично, а муж был настолько умен, что уважал ее физиологические потребности и предоставлял ей полную свободу.

Ее звали Ивонна.

Пока Джозеф был в Нью-Йорке, они встречались дважды в неделю. Ивонна приезжала в небольшой отель на Манхэттене и записывалась как миссис Джозеф Найт, либо он приезжал в Мамаронек, чтобы отдохнуть от Нью-Йорка, и Ивонна ждала его в небольшой, уютной квартирке, которую сняла специально для их встреч.

Джозеф Найт провел с ней спокойный вечер. Слегка поужинав, выпив шампанского, они стали близки. К своему изумлению, он обнаружил, что его обычная, изумляющая мощь мужчины значительно возросла. Ивонна сделала ему комплимент.

– Что с тобой творится, Джо? Ты сегодня словно жеребчик. Я боюсь, что буду больна наутро.

– Это из-за твоих неотразимых глаз, дорогая, – пошутил он. Но в ее очах он видел взгляд Анны Риццо, страстный и опасный.

В час ночи он покинул квартиру и двинулся в обратный путь на Манхэттен. На полпути к городу он заметил машину, следовавшую за ним.

Она шла на небольшой скорости, ее яркие фары отражались в боковом зеркале. Найт удивился, почему он не обратил на нее внимания раньше.

Машина стремительно приближалась к нему, словно преследуя. Сзади послышался рев мотора.

Затаив дыхание, он высунул руку из окна, чтобы дать знак водителю. Но его жест проигнорировали. Машина была уже совсем близко от его бампера. Расстояние сокращалось. Мотор рычал все яростнее.

Вдруг мгновенно машина поменяла ряд и метнулась в сторону. Она была рядом с ним. Обернувшись влево, он увидел того, кто сидел за рулем.

Это была Анна Риццо.

Прежде чем он мог заметить сумасшедшее выражение ее глаз, она метнулась вправо и сильно ударила его, ее крыло попало прямо в дверцу машины – буквально в нескольких дюймах от его ребер.

Джо нажал на тормоз. Она сделала то же самое и оказалась позади, но продолжала преследовать его. Мотор ревел все яростнее, она изо всех сил нажимала на газ.

Со смешанным чувством Джозеф Найт понял, что Анна, видимо, следовала за ним всю дорогу, пока он ехал к Ивонне. Он проклинал себя за то, что не убедился, что за ним никто не наблюдает. Теперь было поздно думать об этом.

Он посмотрел на спидометр: больше шестидесяти. Ее машина не отставала. Гневный звук мотора был словно звуковой интерпретацией ее дикого взгляда. Найт посмотрел в боковое зеркало. Теперь ее лица не было видно, но белокурые волосы развевались, как пламенеющий нимб.

Опять ее машина приблизилась к бамперу угрожающе близко.

Мысль о том, что она так упорно преследовала его, привела Джозефа Найта в ярость. Он никогда еще не сталкивался с гневом оскорбленной женщины, но собственные чувства ему не понравились. Она определенно старается убить его. Трагическая решимость, с которой Анна осуществляла это, взбесила его.

Всю свою сознательную жизнь он провел, легко оставляя женщин. И вот одна из них отказывается это принять. Она не хочет, чтобы ее покидали. Она с радостью умрет, если сможет забрать его с собой. Это было ясно по тому, как она вела машину.

Прежде чем он мог додумать эту мысль до конца, она атаковала его снова. Он увидел ее лицо, поистине безумное в этот момент, неотрывно взиравшее на него через стекла двух машин.

В эту секунду его озарило. Ревность! Вот что металось в ее глазах. Она знала, что этой ночью Джо был с женщиной, и хотела наказать его. Желание вернуть его было побеждено яростью, охватившей ее.

Разозленный, он резко нажал на газ. Он будет повышать скорость до тех пор, пока не одолеет ее! Он ни на секунду не сомневался, что сможет заставить ее потерпеть поражение. Ни одна женщина не может сравниться с ним, когда он ведет машину. Он оставит ее позади, в грязи.

На секунду что-то метнулось в поле его зрения, заставив оторвать взгляд от бокового зеркала.

Это был олень. В тиши ночи он забрел на пустынную автостраду и теперь остановился в шоке, парализованный мчащимися на него пылающими огнями.

У Джозефа Найта была только секунда на размышление. Он вывернул колеса вправо и направил машину на посыпанную галькой обочину дороги.

Было невероятно трудно справиться с тяжелым седаном, шедшим на такой высокой скорости. Колеса начали буксовать. Джозеф Найт стал крутить руль в разные стороны, чтобы не свалиться в глубокую канаву, прорытую вдоль дороги.

– Дьявол!..

Стиснув зубы, он сумел вывести машину обратно на дорогу. Колеса пронзительно визжали.

Он уже было вздохнул с облегчением, когда позади раздался звук крушения.

В боковое зеркало он увидел, что машина Анны слетела с дороги, свалилась в канаву и перевернулась.

Он резко затормозил и, пытаясь остановить седан, неотрывно смотрел в зеркало на перевернутую машину, лежащую в сотнях ярдах позади него. Его руки в оцепенении сжимали руль.

Раздался мощный взрыв. Бензобак воспламенился. Языки пламени взметнулись вверх в темное ночное небо.

Только сейчас он понял, что произошло. Анна следовала ему, когда он свернул, чтобы спасти испуганного оленя, но мастерство водителя подвело ее. Машина выскочила на обочину, влетела прямо в канаву и перевернулась на огромной скорости.

Анна была мертва. Языки пламени над искореженными обломками не оставляли никаких сомнений в этом.

Найт продолжал двигаться вперед со скоростью десять миль в час, глядя назад в зеркало и думая о случившемся. К своему удивлению, он заметил, что руки его дрожат на руле. Он глядел на дорогу – вперед и назад. Не было ни одной машины. Ни одной, кроме его и Анны.

Джозеф Найт почувствовал, как что-то сломалось у него внутри. Он не хотел, чтобы случилось несчастье. Но он чувствовал себя в ответе за это.

Это он вынудил Анну последовать за ним в темноту ночных пригородов. Это потому, что он заставил ее полюбить себя, она следовала за ним отсюда в Нью-Йорк. И это потому, что она, отдав ему свое сердце, помогла ему уничтожить мужа.

Он старался использовать ее и забыть. Она не могла позволить ему это.

Затормози он, когда она начала преследовать его, и попытайся поговорить с нею – она была бы жива. Но ее бешеная погоня взбесила и его, он увеличивал скорость, бросая ей вызов.

И теперь Анна была мертва.

Год назад – прежде чем она узнала о его существовании – она была жива, пусть несчастлива с Карлом Риццо, но жива. Теперь ее нет. Из-за него, Джозефа Найта.

Он двигался медленно, оглядываясь на пылающие обломки. Через несколько минут, он знал, здесь будет полиция.

Они обнаружат ее изуродованное тело, увидят, что она мертва, и захотят понять почему. Возможно, знакомые с этой местностью, они смогут догадаться, что олень, перебегавший дорогу, мог стать причиной несчастного случая.

Но они никогда не узнают о настоящей причине ее гибели.

И они не найдут Джо Найта.

Он стал медленно набирать скорость – двадцать миль, затем тридцать. Он не отважился вернуться назад и осмотреть машину. Он не мог позволить, чтобы его увидели. И он не хотел увидеть то, что осталось внутри этих обломков.

Итак, он уехал. Странно, но по мере того, как увеличивалось расстояние, пламенеющие обломки не становились меньше, наоборот, казалось, они росли, ширились в зеркале – как нечто, ожидающее его впереди, приближалось, не материализуясь.

Этим пламенем была страсть Анны Риццо, страсть, которая отказывалась погаснуть даже в смерти. Но она умирала одна. Джозеф Найт жал на газ.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким трусом.

14

Жизнь с Квентином Флауэрзом оказалась совсем не такой, какою ее себе представляла Кейт.

Их медовый месяц состоял всего из двух дней, проведенных в дешевом мотеле в Иосемите. Затем была изнурительная дорога по разогретым жарой долинам Калифорнии в Сан-Диего. Работа, о которой говорилось с таким подъемом и надеждами, на деле была низкооплачиваемой должностью клерка в малодоходном магазинчике скобяных и галантерейных товаров, принадлежавшем его дяде, который сам едва ли преуспевал в жизни.

Человек, которого звали Иден Беллами, относился к Квентину с забавным презрением, словно тот был долгожданной фальшивой монетой, которая в конце концов и подвернулась. Иден был щедр на обещания дать Квентину лучшую работу, но эти заверения сопровождались характерным пожатием плечами – будто он хотел этим сказать, что Квентина надолго не хватит.

Более того, Идена очень удивило, что Квентин женился.

– Я не считал тебя способным на это, – шутил он, подмигивая в сторону Кейт, имея в виду ее красоту. Он находил забавным и даже невероятным, что Квентину удалось уговорить девушку выйти за него замуж, да еще такую порядочную и умную, как Кейт.

Но если к Квентину Иден относился так, что можно было понять: он не принимает его всерьез, то к Кейт он питал искреннюю симпатию. Он старался окружить ее заботами, когда она приходила в магазин, приглашал ее с Квентином на обед – его жена Мириам отлично готовила еду вместе с Кейт – и разговаривал с нею с неподдельным уважением. Он восхищался ею, но одновременно был удивлен тем, что она связала свою жизнь с таким парнем, как Квентин.

Может быть, это было из-за подчеркнуто насмешливого отношения к нему Идена, – но вскоре Квентин запретил Кейт и близко подходить к магазину. И вообще иметь дело с Иденом и его женой. Работа есть работа, говорил он Кейт. Но его семейная жизнь никого не касается.

Под семейной жизнью имелось в виду обитание в дешевой квартирке около водокачки – в районе, населенном в основном бедным рабочим людом и кишащим разного рода энергичными уличными прощелыгами, которые ловили удачу каждый на свой лад. Знакомясь с городом, Кейт вскоре поняла, что Квентин поселился на нищей окраине: мог бы найти место и получше. Но когда она заикнулась об этом, он ответил с неожиданной грубостью, чтобы она заткнулась. И добавил, что лучше знает, где он и его жена должны жить.

Вскоре после их приезда Квентин пошел в магазин одежды и купил два костюма, один – светло-серого цвета, другой – темного. Оба они были весьма вульгарными, совсем безвкусными. Они напомнили Кейт о ее отчиме Рее, который любил надевать на себя кричащие костюмы и остроносые туфли, когда шел в город «по делу».

Она хотела спросить Квентина, что он собирается делать в этих костюмах. Кажется, они не очень подходят его скромной должности в магазине. Но она не решилась произнести это, так как его поведение говорило о том, что он не собирается ни в чем советоваться с нею.

После покупки костюмов денег осталось совсем немного. Молодой семье приходилось жить более чем скромно. Пока он отсутствовал весь день, Кейт томилась в комнатушке одна.

Однажды, умирая от скуки, она решила удивить его и отнести в магазин ленч, который она приготовила дома. Когда она добралась туда, Иден был один. Он сказал ей такое, что ее очень расстроило: Квентина здесь нет и ее дело – задавать мужу вопросы по этому поводу. Из сказанного Кейт не могла не понять, что Квентин давно уже не работает в магазине.

Той же ночью она осмелилась спросить об этом мужа.

– Почему ты не работаешь? – сказала она. Квентин схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты туда и близко не подходила? – воскликнул он. – Слушай, Кейт, и слушай хорошо. То, что я делаю, выходя отсюда, – это мое дело, не твое. Я из тех, кто приносит домой деньги и еду. Твое дело – присматривать за домом и не задавать никаких вопросов. Ты хорошо запомнила?

Кейт безмолвно восприняла этот нагоняй. Ведь она была молодой и неопытной, решила, что Квентин просто болезненно относится к их финансовым затруднениям и старается делать все, что в его силах, чтобы улучшить положение. Поэтому, думала она, он в поисках лучшего и отлынивает от работы в магазине.

В первые месяцы их совместной жизни Квентин не только этим часто расстраивал Кейт. Его настроение было непредсказуемым, когда он возвращался домой ночью. Он мог быть молчаливым и озабоченным, или, наоборот – неожиданно оживленным и полным радости, или клокотал от непонятной ярости. Иногда он вдруг становился удивительно нежным, приносил розы или небольшой подарок. Однажды он повел ее пообедать в город, подарив к этому случаю новое платье. Он мог быть очень романтичным, когда хотел.

Но, независимо от его настроения, когда кончался вечер и пора было идти спать, он заключал Кейт в свои объятия и занимался с нею любовью. В эти мгновения его страсть была несомненна. Его прикосновения становились все более уверенными – чем больше времени проходило со дня их свадьбы, тем лучше он узнавал, что доставляет ей наибольшее удовольствие. Квентин поднимал ее на такие высоты наслаждения, что она была совершенно слаба и словно в дурмане, когда все это кончалось.

Бесцельно бродя по их унылому маленькому жилищу и чувствуя, что в душе ее шевелится упрек мужу за жизнь, которую ей приходится вести, она старалась думать о его ласках, которые всегда завершали день и приглашали ко сладкому сну ночью. Она многое могла простить Квентину и скрыть свое растущее отчаяние – и все из-за той страстности, которую он проявлял в их интимных отношениях.

Но странно: когда Квентин словно играл на скрипке ее тела и мог сделать ее буквально безумной от наслаждения – если хотел этого, – у нее возникало ощущение, что она смотрит на себя как бы со стороны – как ее тело отвечает на его прикосновения горячими спазмами. Было что-то безличное в этом трепете плоти, что-то, от чего она чувствовала себя отделенной как бы невидимым барьером.

Она задавала себе вопрос: замечает ли это Квентин? Иногда ей казалось, что нет. Но в иные моменты она чувствовала какую-то напряженность его ласк, что-то вроде фрустрации. Он мог вдруг отвернуться от нее со вздохом сразу после того, как они были близки, и отодвинуться на другой край кровати. Она ощущала его отстраненность и страдала от этого. Она начинала бояться, что не нравится ему как женщина, и беспокоилась по поводу своей неискушенности.

Кейт не осмеливалась допустить мысль, что она, возможно, поторопилась с замужеством. Сидя безо всякого дела в своей комнатушке, Кейт временами подозревала, что не стала ближе к самой себе, чем раньше, и что она – такая же чужая в мире Квентина, как в те времена, когда она жила дома с матерью.

Но она гнала эти мысли. Это была жизнь, которую она сама себе избрала. Жизнь с матерью и Реем была в определенном смысле насилием над личностью, чем-то таким чужеродным, от чего ей нужно было бежать. И если не все было идеально между нею и Квентином, то это – не беда. Трудно ожидать понимания сразу же, в самом начале брака. Нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу. Быть может, та чудесная судьба, которая, как ей долго казалось, уготована ей, была не более чем плод ее юного воображения, иллюзия, которую нужно выбросить из головы теперь, когда она знает, какова реальная жизнь.

Так прошло два месяца, затем четыре, шесть…

Кейт становилась все неспокойнее. Ее юный мозг требовал каких-то новых впечатлений, как ее тело требовало более активной жизни, чем просто бродить из угла в угол по своей комнатушке. Ей хотелось иметь новые наряды, посещать места, куда их можно надеть. Ей хотелось, чтобы ее жизнь имела какой-нибудь смысл.

Квентин чувствовал ее дискомфорт и старался развеять ее грустные мысли. Дела не всегда будут идти так, как сейчас.

– Не беспокойся, детка, – говорил он. – Я сейчас обдумываю большое дело. Очень значительное и важное. Вот почему это – секрет. Когда все будет исполнено, ты станешь самой хорошо одетой девчонкой в Калифорнии. Даже у голливудских беби не будет таких вещей, как у тебя.

Но время шло, а «нечто большое» так и не появлялось на горизонте. Несмотря на ее искреннее желание понять серьезные затруднения Квентина в эти тяжелые времена, Кейт чувствовала, что ее терпение истощается. Она обнаружила, что быть в заточении – вовсе не в ее вкусе. Казалось, если не произойдет никаких перемен, что-то взорвется внутри ее.

И вдруг пришло освобождение.

Однажды Кейт сидела и рассеянно просматривала журнал. Внезапно раздался стук в дверь.

Она открыла дверь и увидела толстенького разъяренного человека, уставившегося на нее.

– Ваш муж дома? – спросил он. Кейт отрицательно покачала головой:

– Его нет… Он… на работе. На его лице появилась ухмылка.

– Вы знаете, кто я? – сказал он.

– Я… нет, – ответила Кейт, отступая на шаг назад.

– Я – хозяин этого дома, – сказал он. – И я не занимаюсь благотворительностью, давая людям жилье просто так. Вы не заплатили мне за три месяца. Ваш муж кормит меня обещаниями, но не платит. Мне очень жаль беспокоить вас по делу, которое является обязанностью вашего мужа, мисс. Но если вы не вернете мне должное, я позову шерифа и он выставит вас отсюда.

Кейт была застигнута врасплох.

– Мне очень жаль, – проговорила она. – Я не знала.

– Допустим, вы не знали. Но теперь вы знаете, – сказал хозяин. – Верьте мне, мисс, это только в интересах дела, что я так говорю с вами. Это – мое последнее предупреждение. Скажите вашему мужу: если он не потрудится заплатить мне в течение трех дней, то – уезжайте отсюда прочь.

– Мне ужасно неловко, – начала Кейт. – Я думаю, он просто забыл. Подождите, мне кажется, у меня есть немного денег для вас.

Она пошла к туалетному столику и отыскала те небольшие сбережения, которые ей удалось отложить, когда она жила у Стимсона. Кейт держала их на черный день – такой, как сейчас.

Там было достаточно, чтобы уплатить за полтора месяца. Хозяин немного смягчился. Она заверила его, что будет следить за тем, чтобы деньги вносились аккуратно, и умоляла не тревожить ее мужа.

Затем она села и задумалась. Несмотря на свое огорчение по поводу визита хозяина и ее возраставших подозрений, связанных с Квентином, восхитительная идея овладевала ее мыслями, отгоняя прочь тревоги.

Она найдет работу. Таким образом, она заплатит за жилье и в то же время выйдет из дома и будет делать что-нибудь полезное.

Она не сказала Квентину о своих планах – может быть, потому, что хотела сделать ему сюрприз. Или боялась его отказа. Она и сама не знала почему.

Это оказалось удивительно просто. Кейт представилась как опытная официантка, зайдя в местный ресторан, который был всегда полон. Она не погрешила против истины – ведь у Стимсона Кейт работала хорошо. Уже через два дня хозяин поручил ей помогать одной из девушек. Она делала все так хорошо, что к концу недели он взял ее на постоянную работу.

Кейт была отличной официанткой, и посетители любили ее. Она искренно увлекалась работой, и это приносило свои плоды. Незачем говорить, что вид ее красивого тела, на котором ладно сидела черно-белая униформа, производил впечатление на клиентов-мужчин, среди которых были в основном бизнесмены, любившие пообедать своей компанией.

Она также открыла в себе новый талант. Это был настоящий ресторан – не то что у Стимсона, и, конечно, посетители ожидали встретить здесь соответствующий прием. Кейт обнаружила, что может в два счета угадать, что нужно каждому клиенту с первой минуты его пребывания. И она дарила им свои улыбки, свой юмор. Ведь у нее были хорошие манеры. Для каждой группы клиентов у нее был свой особый род «представления» – ей нужно было очаровать их, чтобы они захотели зайти еще и еще и чувствовали себя здесь, как дома. Результаты не замедлили сказаться. Она стала любимицей посетителей и получала чаевые большие, чем самые опытные официантки.

Босс оценил ее возможности и повысил Кейт жалованье после первого же месяца работы.

Она потратила свои первые заработанные деньги на то, чтобы заплатить за жилье. Теперь хозяин казался вполне довольным и пообещал больше не беспокоить ее мужа вопросами о квартплате. Кейт была счастлива и горда. У нее было место, куда ей нужно было ходить каждый день, люди, с которыми можно общаться, дело, в котором она преуспела, – и она зарабатывала деньги. Она вносила свой вклад в их семейный бюджет и облегчала жизнь Квентину.

В один прекрасный день она расскажет ему про свою работу. Она найдет способ сделать это деликатно, так, чтобы не обидеть его своей независимой инициативой, ведь все это – для их общего блага.

Но прежде чем Кейт смогла рассказать ему об этих новостях, он уличил ее.

Однажды она вернулась с работы в полдень и дома обнаружила Квентина, поджидавшего ее. Он был одет в один из своих немыслимых костюмов и выглядел так, словно бросил что-то важное, какое-то срочное дело, чтобы вернуться домой в середине дня. Она улыбнулась, закрывая дверь.

Ни слова не говоря, он влепил ей пощечину. Она упала на кровать. Она лежала, неотрывно смотря на него, потирая пылающую щеку. Кейт была поражена – она не могла понять, что произошло.

– Сегодня я пошел к хозяину, – сказал Квентин, – чтобы заплатить ему долг. Но он сказал, что моя жена уже позаботилась об этом.

Слишком поздно она поняла, что этот удар по его мужскому самолюбию был много хуже того, которого она хотела избежать.

– Где ты взяла деньги? – спросил он.

– Я… у меня они были, – произнесла она. – В моем кошельке.

– Врешь! – закричал он, ударяя ее опять. – Я знаю, что в твоем кошельке. И знаю, чего там нет. Лучше во всем признаться, золотко, пока я хорошенько не вздул тебя.

Кейт смотрела на него, все еще пораженная тем, что впервые за все время их брака он ударил ее.

– Я нашла работу, – сказала она.

Она рассказала ему о своей работе в ресторане, объяснила, что хозяин жаловался, что ему не платят за жилье, и она просто хотела сделать как лучше.

Лицо Квентина побагровело, потом побледнело, потом опять налилось кровью, пока он слушал ее рассказ. Он метался перед ней, как разъяренная пантера.

– Слушай, – прорычал он. – И слушай внимательно. Твое дело – оставаться дома, хорошо содержать его для меня и быть здесь, когда я прихожу. Квартплата – это мое дело, не твое. Я не знаю, кто вбил тебе в голову эти дурацкие мысли, но тебе лучше их забыть, если хочешь жить.

Он остановился перед ней и поднял руку.

– Чертовы бабы! – кричал он. – Они ищут каждую лазейку, чтобы напакостить. Я думал, ты другая, Кейт. Но, видно, я ошибался.

Его рука хотела ударить ее. Но он посмотрел вниз и увидел красный след от своей первой пощечины. Целый калейдоскоп чувств промелькнул в его серых глазах – жалость, гнев и какое-то глубинное подозрение, которого она никогда раньше не замечала.

Потом, без всякой видимой причины, он смягчился.

– Ладно, – начал он. – О'кей. Ты сделала то, что считала нужным. Это – моя вина, детка. Не терзай себя. – Было что-то отстраненное в его словах, словно он больше убеждал себя, чем говорил с ней. Казалось, он обдумывал и взвешивал, даже подсчитывал.

Потом он улыбнулся.

– Как бы то ни было, – произнес он, садясь и закуривая сигарету, – для нас тяжелые времена уже позади. У меня есть к тебе предложение. Это важнее, чем подавать тарелки в забегаловке. Ты будешь делать большое дело, детка. Я нашел его для тебя.

Кейт села на кровати.

– Какое, Квентин? – спросила она. Он попыхивал сигаретой, глядя на нее.

– Ты умеешь хранить секреты? – улыбнулся он. – Это – тонкая работа. Все должно быть чисто. Это не для болтливого простака. Я потратил уйму времени, чтобы найти ее, поверь мне.

– Я умею хранить секреты, Квентин, – сказала Кейт, серьезно глядя на него. – Пожалуйста, скажи мне, что это такое? Что я должна сделать?

Она чувствовала, что их брак становился все более проблематичным за последние недели – по мере того, как ее чувство вины по поводу своей неафишируемой работы и подозрения, связанные с Квентином, увеличивались. Теперь у нее есть шанс все исправить.

– Вот и отлично, – произнес Квентин, потушив сигарету. – Есть один парень. Я хочу, чтобы ты встретилась с ним…

15

Молодого человека звали Кристофер Хеттингер. Он был представителем одной из самых богатых семей города. Его отец Джад Хеттингер сумел так развернуть свой грошовый бизнес, что стал владельцем наиболее престижных универмагов в столичной зоне. Десятиэтажный основной универмаг в Сан-Диего и два отделения в близлежащих городках принадлежали фирме «Хеттингерз».

Кристофер был его единственным сыном и наследником. Ему было двадцать три года. Он окончил Стэнфордский университет. Теперь отец вводил его в курс дела. Сын работал в универмаге здесь, в Сан-Диего, помощником менеджера в секции одежды.

Это было все, что Квентин рассказал Кейт.

– Твое дело – просто подружиться с малышом… – сказал он. – Он очень одинок с тех пор, как окончил учебу. Ему нужен друг. Этим другом станешь ты. Я беру на себя все остальное. Другие указания я дам тебе позже. Какое-то время продолжай работать официанткой – это будет отличным прикрытием. И хорошо согласуется с моими планами. Возможно, к лучшему, что ты много не знаешь. Кейт взглянула на него.

– Квентин, что-то все это мне не нравится, – сказала она. Прежде чем она могла продолжать, он схватил ее за обе руки и сильно встряхнул.

– Твое дело – не рассуждать: нравится, не нравится… – прошипел он угрожающе. – Я готовил это дело много месяцев. С этой самой минуты ты будешь делать только то, что тебе скажут. Поняла?

Она послушно кивнула. Он смотрел на нее еще долго – взгляд его был подозрительным. Потом он отпустил ее.

– Ты что же думаешь, что я попросил бы тебя о чем-нибудь дурном? – засмеялся он. – Никогда, малышка. Это деловое поручение. И не фантазируй, будто я хочу, чтобы ты слишком близко подружилась с этим лопухом. Я – ревнивый тип, дорогая. Запомни. Будешь всего лишь его другом. Заставь его доверять тебе. Сделай так, чтобы ты ему понравилась. И положись на меня во всем остальном.

Кейт смотрела мужу в глаза. Она видела: он что-то скрывает от нее. Ей не нравилось то, во что ее хотели втянуть.

Но у нее не было выбора. Брак с Квентином – это все, что было у нее в этом мире, да и тот был под угрозой. Она просто не знала, что стала бы делать, потеряй она Квентина.

И Кейт согласилась на то, о чем ее просили. Но сначала она убедится, что в этом нет ничего плохого. Она это почувствует.

– Хорошо, – сказала она.

– Моя милая девочка! – Квентин был явно доволен. Он наклонился, чтобы приласкать ее. Он обнял жену и прижал к себе. Она почувствовала его мягкий поцелуй на своих губах, становившийся все более интимным, когда он лег рядом с нею.

Скоро ритм его страсти заставил ее забыть обо всем, кроме него.

Кейт следовала его указаниям.

Теплым апрельским вечером она столкнулась с Кристофером Хеттингером. Она изучила путь от его работы до дома и обсудила с Квентином, как ей познакомиться с ним. Она уронила свою сумку, когда молодой человек проходил мимо нее у бакалейной лавки.

– Позвольте мне помочь вам! – сказал он, наклоняясь, чтобы поднять рассыпавшиеся яблоки, консервы и батон хлеба.

Она видела юношу только на фотографиях или с дальнего расстояния – когда наблюдала за ним вместе с Квентином. Подойдя ближе, она поняла, каким он был чистым и наивным. Он был высоким и стройным. У него были белокурые волосы, едва отличавшиеся от ее собственных, и голубые глаза. В нем было что-то нежное, мальчишеское, и сразу становилось ясно, что он и мухи не обидит.

– Я такая растяпа, – сказала она. – Даже не знаю, что со мною. Я роняю вещи сегодня целый день.

– Можно мне помочь вам донести все это? – спросил он, держа ее сумку. – Я буду счастлив довести вас до дома.

– Благодарю вас, – ответила Кейт. – Вы очень добры. Большое спасибо.

Несмотря на отказ от его предложения, она посмотрела ему в глаза, вложив в свой взгляд все дружелюбие и поощрение, которое только смогла. Она видела, что он отвечает ей. Направляясь домой вдоль квартала, Кейт была уверена, что он не забудет ее.

Через неделю молодые люди опять столкнулись.

На этот раз встреча произошла в час его ленча. Обычно он был в это время один. Кристофер шел через парк в кафе, когда она возникла перед ним.

Оба остановились.

– О, это вы, – сказала Кейт.

– Это – вы! – повторил он.

Наступила минута замешательства, оба молчали. Потом рассмеялись.

– Замечательно, – сказал он, очевидно собирая все свое мужество, чтобы заговорить с ней. – Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулась она. – Я не уронила ни одной вещи с тех пор, как видела вас в прошлый раз.

Опять наступило молчание. Она знала, что он думает о ней – вспоминает их прошлую встречу. Это было написано у него на лице.

– Вот и прекрасно, – заметил он. – Ронять вещи – дорогое удовольствие.

– Да.

– Послушайте, – продолжил он. – Это, должно быть, судьба, что мы встретились с вами снова. Не согласились бы вы пойти со мной на ленч?

– Я… – прошептала Кейт, глядя в сторону. – Я не знаю… Храбрость покинула его, когда он увидел, что она колеблется.

– Я понимаю… – сказал он. – Вы не можете принять приглашение совершенно незнакомого человека. Позвольте мне представиться. Крис Хеттингер.

Он протянул ей руку.

Поколебавшись, Кейт взяла ее. Рука была теплой и мягкой.

– Кейт, – ответила она. – Кейт Флауэрз.

Она назвала свое настоящее имя, как велел ей Квентин. Но на ее пальце не было обручального кольца.

– Какое чудесное имя, – проговорил он. – Друзья зовут вас Кетти?

Она покачала головой.

– Ну вот, – улыбнулся он. – Теперь мы знаем друг друга. Вы можете принять мое приглашение на ленч. От друга – не правда ли?

– Наверно, я не должна… – сказала Кейт. Но увидев его огорченный взгляд, она улыбнулась. – Но мне кажется, что это будет прекрасно.

Он повел ее в маленький ресторанчик в центре города – место, посещаемое дамами после того, как они сделают покупки. Кейт показалось, что здесь его никто не знает. Он казался смущенным, но волновался и радовался, что остался с нею вдвоем.

Он спросил ее, может ли она рассказать о себе. Она сказала, что приехала из Стоктона после окончания высшей школы и работает здесь официанткой в ожидании лучшей работы. Она рассказала также придуманную историю о своей семье – у нее есть отец и мать, которых она очень любит, но ей пришлось уехать из дома, потому что тяжелые времена вынудили ее искать работу в другом городе. Естественно, она умолчала о своем браке. Кейт поняла, что молодой человек решил: она еще не замужем.

Сначала лгать было трудно. Но в одно мгновение Кейт почувствовала, что думает о своем отце, когда говорит о своей любви к семье. Ее горячая привязанность к памяти о нем сделала ложь правдой, и Кристофер Хеттингер был тронут ее искренностью.

Что-то раскрылось внутри его. Он рассказал девушке о себе, о своей семье, своем образовании. Рассказал про двух сестер, которых он не любил, о своей любимой матери и властном, равнодушном отце. О своем пребывании в Стэнфорде он говорил с горечью – он должен был учиться там только потому, что его отец был выпускником Стэнфорда. Он в красках описал, как ненавидит отцовский бизнес, в который оказался вовлеченным поневоле. Он мечтал вырваться из-под отцовской опеки, но у него все не хватало мужества сказать об этом Джаду Хеттингеру.

Потом он рассказал Кейт о своей любимой девушке.

– Ее зовут Джейн, – добавил он. – Джейн Гарретсон. Крис достал свой бумажник и показал Кейт фотографию молодой женщины с темными волосами. Она казалась ни хорошенькой, ни дурнушкой – хотя, конечно, в жизни могла выглядеть иначе. Было что-то жесткое в выражении ее лица, хотя глаза ее были красивы. Юноша смотрел на фотографию с благоговением.

– Она – выдающаяся девушка, – сказал он. – Мы привязаны друг к другу, хотя и тайно, уже несколько лет. Родители не хотят, чтобы я общался с этой девушкой, потому что она из бедной семьи. Но я негласно помолвлен с нею и собираюсь жениться.

Казалось, что его бунт против отца связан еще и с чувствами к Джейн.

Постепенно у Кейт сложилось впечатление, что оба они – юноша и девушка – были невинными существами и берегли себя друг для друга. Конечно, она не могла быть в этом уверена, но интуиция подсказывала ей, что она недалека от истины.

Крис говорил о своем отце со смесью страха и презрения. Судя по словам юноши, Джад Хеттингер был жадным до денег и нечистым на руку дельцом, которого не волновало ничего, кроме бизнеса и положения в обществе. Он уже присмотрел своему сыну богатую девушку из Сан-Диего и не мог произнести имени Джейн, не впав при этом в ярость. Но Крис не допускал вмешательства отца в его личную жизнь. Правда, он все еще не рисковал довести гнев Джада до предела и поэтому пока не женился на девушке. Но все годы своей учебы в Стэнфорде он поддерживал с нею отношения – часто писал ей письма и старался увидеться с нею, когда только появлялась возможность. Казалось, теперь молодой человек собирал все свое мужество для противоборства с отцом.

А Джейн была девушкой прямолинейной и не современной. Она не стеснялась своей бедной семьи и хотела, чтобы любили ее, а не деньги. Она уважала себя. Джейн не нравилось прятаться по углам – она хотела, чтобы Крис открыто сделал ей предложение, иначе она не будет ждать вечно.

И кроме того – она требовала верности. Было очевидно, что она воспринимает свои отношения с Крисом серьезно, как если бы это была настоящая помолвка. Как бы то ни было, молодой человек потратил кучу денег, чтобы тайно купить обручальное кольцо, на котором была выгравирована дата свадьбы. Он поклялся сделать это.

Кейт была удивлена. Она так много узнала о сложной жизни юноши за один короткий ленч. Он открывал перед нею свою душу с такой искренностью, что она была одновременно и тронута, и подавлена – на душе у нее стало тяжело. Кейт не привыкла разговаривать с людьми, имея камень за душой. И сознание, что ее заставляют манипулировать человеческими чувствами, сделало ее несчастной. Ей стало муторно практически сразу, когда юноша почувствовал к ней доверие.

Казалось, он понял, что ей отчего-то не по себе.

– …Наверно, это нехорошо, что я рассказываю совершенно незнакомому человеку свои самые сокровенные тайны, – сказал он. – Простите меня. Я не хотел вас обременять.

– Вовсе нет, – засмеялась Кейт. – Вы можете говорить все что хотите. Да и потом, мы ведь знаем друг друга, не так ли? Мы ведь друзья?

Лицо юноши осветилось.

– Друзья, конечно!

В конце ленча он сказал:

– Мне пора возвращаться на работу. До свидания, мисс Флауэрз. Они оторвут мне голову, если я опоздаю.

– Вы можете звать меня просто Кейт, если хотите, – сказала она, чувствуя себя неуютно от ложного «мисс».

Он пожал ей руку, улыбаясь.

Когда он уходил, огромная тяжесть, казалось, свалилась у него с плеч.

По иронии судьбы Кейт почувствовала, что равнозначная тяжесть вдруг передалась ей. И она не могла бы сказать, что ей это понравилось.

Она увиделась с Крисом Хеттингером снова. Они встречались в деловом районе около универмага его отца, заходили в парк Бальбоа и сидели на скамейке, кормя вместе голубей. Она разрешила ему звонить ей в ресторан, где работала. Он пригласил ее на ленч еще раз. Их дружба быстро крепла.

Крис открывал свою душу перед Кейт все больше и больше. Он сказал ей, что оказался в ловушке между своей невестой, с одной стороны, и своей семьей – с другой. Ему не с кем поделиться своими чувствами, кроме Кейт. Он не может поговорить со своей матерью, потому что она слишком трепещет перед его отцом и играет в этом семейном конфликте роль наблюдателя. Его сестры были испорченными эгоистичными существами, между ними и Крисом никогда не было теплых отношений. К тому же обе были замужем и поглощены собственными семьями. У него нет друзей среди мужчин, кроме одного университетского приятеля, бывшего соседа по комнате, которому он доверял, но тот был сейчас далеко – в Массачусетсе.

Кейт была единственной, кто у него есть.

Она воспользовалась этой неожиданной близостью. Она стала убеждать Криса бороться: его жизнь – это только его жизнь и нужно набраться мужества потягаться с отцом.

Конечно, ее роль доверенного лица была лишь уловкой, сработанной Квентином. Но она чувствовала, что оказывается все сильнее и сильнее привязанной к их отношениям – более, чем она намеревалась. С настоящей искренностью она уговаривала Криса найти свой путь в жизни и не позволять отцу использовать сына в своих эгоистических целях.

Говоря это, Кейт вдруг поняла, что могла бы с таким же успехом сказать это о себе. Словно переживания Криса были ее собственными чувствами – ощущение пойманности в ловушку и юношеская тоска. Всем своим существом ей хотелось убедить его выбрать любовь, а не выгоду и найти настоящее счастье – чего бы это ни стоило.

Это открытие увеличило ее душевный дискомфорт. Ведь она выдавала себя не за ту, кем была на самом деле. Но искренность, с какой она вела тонкую игру, заставила ее импонировать Крису. И ей это было приятно.

Между тем, слушая юношу, она начала подозревать, что Джейн не так уж хороша и что она использует его любовь в своих целях. Кейт усомнилась в чувствах бедной, но требовательной девушки, которая казалась такой жесткой и властной над ним. Может быть, Джейн будет совсем не подходящей женой для Криса.

Кейт не могла не чувствовать тайных уколов ревности по отношению к невесте, которой он отдал свое сердце. И это нежданное ощущение заставило ее сомневаться в собственных мыслях по поводу истории юноши. Быть может, ее подозрения были результатом ее растущей привязанности к Крису?

Она не знала. Она понимала только, что чем ближе она чувствовала себя к этому наивному человеку, тем больше страдала от фальшивого положения, в котором оказалась.

И может быть, по отношению к себе самой. Ее совет следовать голосу сердца наполнял ее собственную душу чувством тяжести. Где-то внутри таилось подозрение: то, что толкнуло ее к Квентину – было не любовью, а лишь увлечением Квентином в сочетании с его интимным обаянием, которым она поддалась. Ей не хотелось верить в это, но всякий раз, когда она смотрела в доверчивые глаза Криса, сомнение возвращалось к ней.

Возможно, чтобы убежать от этих чувств, она жаловалась Квентину на свою задачу.

– Я начинаю нервничать, – говорила она. – Как долго еще будет это продолжаться? Я не знаю, что я делаю. Я хочу знать, к чему все это идет…

– Ты делаешь все прекрасно, – убеждал ее Квентин. – Даже– к лучшему, что ты ничего не знаешь. Верь мне, Кейт, ты лишь случайно оказалась исполнителем моих планов. Ты лишь на периферии основного действия. Но ты делаешь нужную работу.

Возможно, для того, чтобы смягчить Кейт, он попросил ее узнать о делах компании отца юноши. Это не составило труда – обычные сведения о дивидендах Джада Хеттингера, в сущности, всем известные, – и успокоилась на время. Она пыталась поверить в сказанное Квентином – что она не участвовала в настоящем действии.

Но ее сердце говорило иначе.

Между тем она и Крис Хеттингер становились все ближе и ближе друг другу. Этот процесс шел все быстрее, словно по своему собственному расписанию. Кейт ничего не нужно было делать. Каждый ленч, каждая прогулка, каждый разговор с Крисом скреплял их отношения. Юноша зависел от нее все больше и больше. Да и Кейт, вопреки себе, становилась все больше зависимой от него. У нее было то, чего она была лишена в ранней юности – настоящая дружба.

Наивная чистота Криса затрагивала какие-то уязвимые струны души Кейт, которые были подавлены сначала ее несчастной жизнью с матерью и отчимом, а затем странным и тревожным супружеством с Квентином. Чем ближе она становилась к Крису, тем больше она сомневалась в своей собственной жизни.

Она видела, какую важную роль играл в ее браке секс, и задавала вопрос: а было ли что-нибудь более существенное, что связывало ее с Квентином? Она понимала, что Крис мог предложить женщине нечто большее. Юноша отдавал ей свое сердце, свою веру, свою искренность. Это были те ценности, которыми Квентин, похоже, не обладал. Говоря с Крисом о его будущем, Кейт чувствовала себя все более одинокой, потому что, открывая эту дверь для себя, он, казалось, закрывал ее для Кейт.

Кейт теперь уже сознательно ревновала к Джейн, которую никогда не видела. Ей представлялось, что эта девушка недостаточно хороша для Криса, – он сам в этом убедится со временем.

Дни она проводила в мечтах, в которых была свободна и Крис женился на ней. Ее жизнь была бы совсем другой!

У нее появились соблазнительные и мучительные фантазии об их интимных отношениях. Кейт более, чем когда-либо, была убеждена, что он – девственник. Его чистота сквозила в каждом жесте. Она мечтала о том, что было бы, если бы возможно было повернуть время вспять и она тоже стала бы непорочной. Если бы в первый раз это произошло с Крисом, а не с Квентином. Возможно, в объятиях Криса она бы никогда не узнала удивительного чувственного зноя Квентина. Но она бы узнала иное, нечто нежное, драгоценное.

Эти мысли тревожили ее все чаще. И опять она жаловалась Квентину.

– Мне не нравится все это, – говорила она. – Он слишком доверяет мне. Он старается быть ближе ко мне. Я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Но Квентин, казалось, был в восторге.

– Чем ближе – тем лучше, – отвечал он. – Поверь мне, ты действительно помогаешь парню. Продолжай в том же духе и ободряй его. Это как раз входит в мои планы. И не беспокойся. То, что ты делаешь, не причинит никому никакого вреда.

И он страстно поцеловал ее. Ощущение теплоты его объятий и вкус его губ приглушили тревогу в ее душе, заслонив собой тяжелые мысли – хотя бы на время.

За апрелем прошел май, за маем – июнь.

Однажды в субботу Крис Хеттингер пригласил Кейт на пикник. Как сказал юноша – в небольшое укромное местечко, любимое им еще с самого детства.

– Это лужайка среди дубов, за городом. Никто не знает о ней, кроме меня. Я уверен, что вам она понравится.

Корзинку для пикника Кейт собирала под внимательным взглядом Квентина.

– Веди себя хорошо, – говорил он. – Меня не будет в городе весь день. Желаю тебе весело провести время.

Кейт встретила Криса в городе. Потом они поехали на ферму, окруженную фруктовыми деревьями. Он припарковал машину на пыльной дороге между двумя лугами, и они пошли к тому месту, о котором он рассказывал.

Оно и впрямь было замечательным. Лужайка выглядела мирно, рядом на лугу паслись сонные коровы. В воздухе была летняя свежесть, зеленая трава мягко ложилась под ее босыми ногами. Легкий ветерок приятно ласкал щеки.

– Здесь и впрямь чудесно! – воскликнула Кейт, когда Крис расстилал шерстяное одеяло на траве. – Я еще никогда не видела более чудесного места, чем это. Ты показывал его Джейн?

– Нет еще, – сказал он. – Я приходил сюда мечтать, когда был маленьким. Мне хотелось, чтобы оно было только моим.

Он улыбнулся:

– Вы – первый человек, которому я его открыл. Долгое время они сидели в молчании. Кейт легла на спину и смотрела на кроны деревьев, потихоньку перешептывавшиеся с нежным ветерком. Крис примостился около нее.

– Мне всегда казалось, что облака говорят со мной, – сказал он. – Я думал, что они хотели рассказать мне какую-нибудь сказку.

Кейт улыбнулась.

– А мне казалось, что деревья разговаривают с ветром, когда они шумят, – проговорила Кейт. – Их шепот – это их язык. И шорох веток – тоже. Некоторые деревья были печальнее остальных.

– А что вы скажете об этом дереве? – спросил он, показывая на большой дуб.

Кейт улыбнулась:

– Он счастлив. Счастлив потому, что мы здесь и видим его.

– Может быть, он счастлив потому, что мы вместе, – сказал Крис.

Юноша повернулся и посмотрел на нее. Он выглядел встревоженным.

– Что случилось? – спросила Кейт.

– Время бежит, – ответил он. – Скоро я буду официально помолвлен. Когда это произойдет, с моей стороны будет нехорошо иметь такого друга, как вы. Я не знаю, как я буду без вас.

В его голубых глазах была такая грусть, что Кейт почувствовала бесконечную тоску. Как бы ей хотелось, чтобы они встретились много раньше!

– Но мы ведь вместе сейчас, не правда ли? – сказала она. – Ведь это что-то значит?

Он кивнул.

– Но я не хочу, чтобы это кончалось, – проговорил он. – Я не могу представить себе жизнь без вас, Кейт. Это звучит как бред, потому что я знаю вас недавно, но это правда. Я скорее соглашусь дать отрезать себе правую руку, чем жить без вас. Вы делаете меня счастливым так, как никогда не было со мной. Я не хочу это терять.

– Вы и не потеряете это, – сказала она. – Мы можем быть друзьями навсегда.

По его взгляду Кейт поняла, что он имел в виду совсем другое. Но она не хотела услышать то, что он пытался ей сказать. Пусть все остается как есть.

Но вместо этого она неожиданно подняла руку и коснулась его щеки.

Он схватил ее руку.

– Когда я смотрю на вас, – начал он, – я словно вижу открытую дверь перед собой. Дверь, в которую я не могу войти. Все мои поступки уводят меня от нее. Но «я» настоящий, тот человек, которым я хочу быть – стремится за эту дверь. И если я не войду в нее, я потеряю все.

Она ничего не сказала.

– У меня от этого кружится голова, – сказал он с нервным смешком.

Она улыбнулась:

– Да, друзья всегда говорят мне, что от меня голова кругом идет.

У него вырвался вздох. Крис прижал к себе Кейт. Потом поцеловал.

От прикосновения его губ она почувствовала себя как в сказке. Ее глаза закрылись от счастья. Его поцелуй был полон юношеской искренности. Внутри у Кейт все задрожало.

Но потом она поняла, сколь неверный шаг она делает, отвечая ему. С трудом она освободилась из его объятий.

Они лежали, глядя друг на друга. Кейт смотрела в его глаза. Их счастливое выражение имело эффект более заразительный, чем поцелуй.

– Кейт, – говорил он. – Кейт, дорогая…

Его руки были у нее на плечах. Он прижал ее теснее. Он покрывал ее лицо поцелуями. И ее собственные руки были у него на груди, как бы не решаясь – оттолкнуть его или прижать к себе ближе. Что-то внутри Кейт отвечало ему, что-то такое, чего она никогда не ощущала до того, как он коснулся ее. Она чувствовала, что теряет контроль над собой, и это было так же восхитительно, как его прикосновения.

Она попыталась вернуть самообладание, но ей это не удалось. Он продолжал целовать ее. Его руки гладили ее плечи, щеки… Затем он осмелился коснуться ее бедер, потом груди.

Кейт понимала, что сейчас она в опасности. Но одновременно она ощущала такую внутреннюю радость, которую трудно было притушить. Тело, бывшее в руках Криса, долгое время знало прикосновения губ и пальцев Квентина, но оно проснулось лишь теперь и зажило другой жизнью. Сопротивляться было невозможно. Опытная женщина в ней пыталась удержаться от того, чтобы подарить себя Крису. Но на самом деле она была невинной девушкой, наивной и пылкой, которая все больше и больше попадала под сладкие чары его касаний.

– Мы не должны, – пыталась сказать она с дрожью в голосе.

Но он не отвечал. Как и всякий юноша, встретивший женщину, которой он отдает себя впервые, он говорил с ней иначе – его тело было его ответом.

Он расстегнул первую пуговицу на ее блузке, затем другую… Она его не останавливала.

Теперь, когда она сделала первый шаг, переступила за роковую черту, все остальное было медленно и счастливо – нежные поцелуи, вздохи, тихий звук падающей одежды, ласка теплого ветерка и солнца на обнаженной коже…

Вскоре, с деликатностью юности и неопытностью, он нашел путь внутрь ее. Страсть заставила Кейт изгибаться в его руках. Она все теснее прижимала его к себе, чтобы он вошел в нее глубже, и стоны, которых она прежде никогда не знала, вырывались у нее из груди. Нежная плоть молодой женщины предлагала себя ему, не колеблясь, а его собственные звуки были в ее ушах гимном невинности.

Он был глубоко внутри ее, каждое движение его было полно любви, которая сломила ее последнее сопротивление, попытки защиты. И то, что исходило из ее тела навстречу к нему, воспламеняя, было тем, над чем она была не властна. Что-то застенчивое и в то же время ненасытное, невинное, но всепоглощающее. Вскоре она отдалась этому всем сердцем – так же как и он.

Ее ноги были обвиты вокруг его талии. Он все глубже входил в нее. Долгий вздох, как музыка, вылетел из ее губ. Он слышал это и задрожал от экстаза. Все ее существо раскрылось навстречу ему.

Все было позади. Они лежали, задыхаясь в объятиях друг друга, замирая от счастья.

Они долго не двигались. Оба были удивлены тем, что произошло. Потом она почувствовала его улыбку возле своей щеки. Он нашел то, что искал. Он переступил порог, за которым была она.

Но сама Кейт ощущала, что вступила за опасную черту. Потому что, лгав этому юноше о том, кто была она на самом деле, она совершала насилие над своим «я». И отдавая себя без остатка ему, она жертвовала большим, чем намеревалась.

Кейт закрыла глаза и прижала Криса к себе, будто его плоть могла заслонить от нее горькую правду, сжигавшую ее изнутри.

Она поняла, что сделала шаг в мир, который до сих пор был ей неведом. Его опасности могут оказаться несравненно сильнее той радости, которую она только что пережила.

Но было слишком поздно, чтобы повернуть назад.

16

Кейт была пьяна от счастья. Перемена, произошедшая в ней, была так сильна, что она больше не узнавала себя.

У нее было странное ощущение, что она была девушкой, только что потерявшей невинность с юношей, который ей очень дорог, которому принадлежит ее сердце. Она была полна чистых, девических чувств к Крису – упоения, и экзальтации, и тревоги: что он думает о ней теперь?..

Но одновременно Кейт охватил ужас, так как она знала, что совершила что-то отвратительное, отдав себя в объятия Криса. Она вряд ли могла польстить себе сравнением с девственницей и боялась думать о том, как можно назвать ее поведение.

Квентин, казалось, почувствовал перемену в ней. Он стал каким-то отстраненным. Он выглядел ужасно занятым, когда они были вместе. И больше не вступал с ней в интимные отношения. Она спрашивала себя – может быть, видя верхушку айсберга, который был внутри ее, он понимал, что жена не сможет быть прежней. Во всяком случае, она была рада, что он не прикасался к ней. Ее тело было таким новым, другим, что ей необходимо было побыть в одиночестве.

И ей снова хотелось видеть Криса. Она не смела позвонить ему после того, что произошло. Он должен дать ей знать, что она ему действительно нужна, что его сердце полно тем, что произошло. Нереальная мысль принадлежать Крису наполняла все существо Кейт.

Через несколько дней Крис позвонил в ресторан – по тому единственному номеру, который дала ему Кейт.

Голос его казался очень радостным.

– Кейт, – воскликнул он. – Я очень много думал. Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться.

Кейт так растерялась от неожиданности, что не могла найти слов, чтобы ответить ему.

– Я знаю, что это не вяжется с тем, что я говорил тебе о Джейн, – продолжал он. – Но ты должна поверить мне, Кейт! Она – не то, что мне нужно. Ты – это все, что я хочу в мире. Я люблю тебя, Кейт.

Она изо всех сил пыталась что-нибудь произнести. С точки зрения здравого смысла его предложение было катастрофой. Оно было свидетельством тому, что их отношения зашли слишком далеко. Но сердцем она понимала, что ее мечты могли стать явью. Запретные мечты, которых у нее не должно быть.

– Крис, пожалуйста, не надо… – говорила она виновато. – Ты даже не знаешь меня. Ты считаешь себя обязанным поступить благородно после того, что произошло с нами.

Ей приходилось говорить шепотом, чтобы не слышали другие официантки.

– Поверь мне, ты мне ничем не обязан.

– Обязан тебе? – воскликнул Крис. – Кейт, да я ведь люблю тебя! Я не стараюсь быть благородным. Я влюблен в тебя. Ну как ты этого не видишь? Всю мою жизнь я искал не там, где нужно. Я был таким слепым, тупым… Но теперь я вижу все очень ясно. Пожалуйста, не говори «нет». Скажи, что ты подумаешь.

Кейт стала белой как мел. Телефонная трубка дрожала в ее руке. Она чувствовала себя преступницей, пойманной за руку.

– Я… – выдавила она из себя.

– Просто скажи, что ты подумаешь над этим, – настаивал он. Искренняя юношеская радость была в его голосе, которая разрывала ей сердце. – Или лучше – не говори ничего. Мы встретимся с тобой завтра за ленчем. Хорошо?

Облегченно вздохнув оттого, что ей не нужно немедленно принимать решение, Кейт согласилась. Она будет думать всю ночь, как объяснить ему ситуацию. Но она вынесет это и откажет ему, разбив себе сердце.

Она повесила трубку.

Следующий день – пятницу, тринадцатого июня – Кейт будет помнить всю свою жизнь.

Она провела бессонную ночь и по-прежнему не знала, что скажет Крису. Внезапно ее внимание привлекла заметка в городской газете, небрежно брошенной на кухонном столе.

«ЧЕЛОВЕК ИЗ НАШЕГО ГОРОДА УМЕР.

Человек, семья которого была финансовым столпом нашего общества многие годы, ночью внезапно умер. Полиция называет это самоубийством.

Кристофер М. Хеттингер, 23-летний сын бизнесмена Джада Хеттингера, основателя и президента компании «Хеттингерз», был найден мертвым в своем доме в Ла Джолла родителями, вернувшимися наутро после званого вечера. Он умер от единственного выстрела в голову, предположительно сделанного из фамильного пистолета, найденного рядом с телом.

Кристофер Хеттингер работал помощником менеджера в «Хеттингерз». Он был выпускником Стэнфордского университета (1936). Кроме него, у родителей остались две дочери, Джудит и Шейла.

Панихида состоится в церкви Тодд в понедельник в 11 часов утра».

Кейт держала газету в оледеневших руках, перечитывая ее снова и снова. Смысл долго не доходил до нее. Постепенно сердце ее переполнялось смертельным ужасом и невыносимым горем.

Она не могла придумать ни одной причины на земле, по которой Крис мог лишить себя жизни. Еще вчера, после того как сделал ей предложение, он был полон бесконечной радости. Что могло случиться за несколько часов, что могло заставить его совершить самоубийство?

Все тело Кейт начало трястись как в лихорадке. Чутье подсказывало ей, что она ответственна за то, что случилось.

Она закрыла глаза и попыталась справиться со своими чувствами. Она все еще сидела за кухонным столом, одетая в униформу официантки, когда в дверь быстро вошел Квентин. Она удивленно посмотрела на него. Он ушел рано утром, и жена не ожидала увидеть его раньше вечера.

Казалось, он сиял, но она ощутила в нем какое-то возбужденное раздражение.

– У меня прекрасные новости, детка, – сказал он. – Наше дело завершилось с грандиозным успехом. Лучше, чем я мог надеяться. Сегодня вечером мы это отметим. Я поведу тебя к Карлуччи. Нам нужно выйти в город, чтобы купить тебе новое платье. И забыть о твоей героической работе, – добавил он, указывая на ее униформу. – Мы при деньгах, детка.

Она смотрела на него ошеломленно.

– Что? – выдавила она. Он посмотрел на нее.

– Я сказал, что дело сделано, – повторил он. – Ты сделала свое дело, я сделал – свое, и мы можем пожинать плоды.

Кейт неотрывно смотрела на него. Затем протянула ему газету.

– Что произошло? – спросила она, указывая на заметку, говорившую о смерти Криса.

– А-а, это… – сказал Квентин. – Это не должно тебя касаться, детка. Семейная проблема. Это – не наше дело.

Кейт вскочила на ноги и двинулась к нему.

– Квентин, я хочу правды, – сказала она. – Я разговаривала с Крисом только вчера, и с ним было совершенно все в порядке. А теперь – он мертв! Это невозможно. Ты должен рассказать мне, что произошло. Я хочу правды, Квентин, я должна узнать. Я должна!

Она подходила к нему все ближе. Кейт положила руку на его руку, изо всех сил сжала ее, сама того не осознавая.

Только сейчас она поняла, что возбужденный блеск глаз Квентина был каким-то угрожающим. Его улыбка была на самом деле не такой уж счастливой, а злобной и разъяренной. С возраставшим бешенством он словно взвешивал ее состояние.

Затем резко освободился от ее пожатия и поднял газету с самодовольной ухмылкой.

– Что ты хочешь знать? – спросил он. – Малыш был в депрессии. Может быть, повздорил со своей девушкой. Почему тебя это касается?

– Квентин! – кричала Кейт, белая от гнева. – Скажи мне правду!!

Он взглянул на нее оценивающе. Затем со звериной резкостью сильно ударил ее ладонью по лицу. Она отлетела назад. Он швырнул ее на кровать и стоял, глядя на нее, губы его искривило от ненависти.

Затем он поднял газету и швырнул ее в Кейт. Листки разлетелись в разные стороны, падая на нее, как лохмотья.

– Итак, беби хочет знать правду, не так ли? – спросил он, стоя над ней. – После того как она сделала свое, она хочет знать, что это значит? Так?

Испуганная Кейт кивнула головой.

– Ну хорошо, – бросил он, справившись с яростью. – Я расскажу тебе правду.

Он подошел к стенному шкафу и вынул большой конверт из манильской пеньки. Разорвал его и достал большую стопку глянцевых (семь на десять) фотографий. Затем он швырнул их на кровать, уже покрытую рассыпавшейся газетой.

Кейт взяла одну из них и взглянула. Она стала мертвенно-бледной, когда увидела на ней себя обнаженной, в объятиях Криса Хеттингера на шерстяном одеяле на лужайке. Она могла различить тени дубов на их телах. Взгляд ее на фотографии был страстным, самозабвенным.

Квентин неотрывно смотрел на нее, глаза его искрились мрачным торжеством.

– Как могло случиться, что ты никогда не выглядела так, когда была в постели со мной, детка? – спросил он свирепо.

Кейт перевела взгляд с мужа на фотографию. Ее руки дрожали.

– Я… Что все это значит? – спросила она. Он зловеще улыбнулся.

– А ты уверена, что хочешь знать? – уточнил он. – Тебе может не понравиться то, что ты услышишь, детка.

– Говори же, Квентин! Я хочу знать!

– Ну хорошо.

Он закурил сигарету, пододвинул стул и сел на него, широко расставив ноги и положив руки на спинку.

– Ты хочешь знать истинную правду? Я скажу ее тебе. Твой любовник мертв благодаря тебе.

Глаза Кейт широко раскрылись.

– Что это значит? – спросила она.

– Я говорю это для тебя, – ответил Квентин. – Несколько месяцев назад мне удалось войти в контакт с мистером Хеттингером-старшим. Он был озабочен тем, что его сын увивался вокруг некоей девчонки, которую не должен был замечать – нищей штучки, на которой он вздумал жениться. Конечно, отец не мог с этим смириться, потому что хотел женить сына на девушке с деньгами. Он не хотел подарить стэнфордское образование и успешную карьеру Хеттингеров неизвестно кому. Но сын уперся. Он был таким же упрямым, как его папочка.

Квентин улыбнулся:

– И тут одна мыслишка пришла в голову отцу, заставив его поискать такого парня, как я. Маленькая птичка, которую обхаживал его сын, имела пунктик на верности. Девственности, говоря прямо. Она берегла себя для младшего Хеттингера и ожидала, что он будет делать то же самое. Она не собиралась раздавить свою вишенку раньше их брачной ночи. Отец узнал об этом из перехваченных писем, которые юноша получал от нее. Он сообщил эти сведения мне, и мы с ним немножко поболтали об этом.

Квентин внимательно смотрел на Кейт.

– Конечно, я подумал о тебе, – сказал он. – Ты великолепно выглядишь – очень привлекательно. И как человек ты вполне. Как мы оба знаем, ты не из этих дешевок, – добавил он жестоко. – Я сказал старику, чтобы он не морочил себе голову, что этим займусь я. Нужно, чтобы мальчик привязался к кому-нибудь другому – тогда мы будем иметь доказательства, что малыш неверен своей крошке. Вот тогда-то и появилась на сцене ты, беби. Я заставил тебя подружиться с парнем. Моим намерением было поставить тебя в положение, достаточное для того, чтобы показать, что малыш неверен этой мисс. Тогда старик наложит на дело свою лапу и заставит разорвать помолвку.

Улыбка Квентина становилась все более зловещей.

– Как я мог предполагать, – сказал он, – что ты обяжешь меня таким драматическим образом, детка? Сверх всех моих ожиданий. Не говорил ли я тебе, чтобы ты не слишком подружилась с ним? Я, кажется, говорил тебе, что я ревнивый тип. Я был уверен, что ты не пойдешь дальше держания за руки. Но ты действительно изумила меня. Ты прошла весь путь. Какое счастье, что у меня был некто на этих холмах, чтобы сфотографировать все это. Это было слишком замечательное зрелище, чтобы его потерять.

– Ты… ты шел за мной? – воскликнула Кейт. Он кивнул.

– Ты слишком неискушенная любовница, не так ли? – сказал он, попыхивая сигаретой. – Взгляни-ка сюда, на фотографии. Я вижу, что ты действительно была влюблена в этого мальчика. Смотри, милочка, – ты выглядишь, как молодая влюбленная леди. Словно ты сама давила свою вишенку на этой лужайке.

Теперь его слова были полны яда, рожденного безграничной яростью.

– Я подозреваю, что эти картинки могли сделать меня немножко ревнивым, – продолжил он. – Я смотрел на них и сказал себе так. Это ведь моя жена на этих картинках. Моя жена спит с этим парнем. В самом деле, детка. Как я уже сказал, я никогда не видел такого взгляда у тебя на лице, когда ты была со мной. Никогда, дорогая. Этого взгляда не было.

Кейт ничего не отвечала. В ее глазах стояли слезы. Она держала фото, не глядя. На них был Крис Хеттингер – в тот самый последний раз, когда она видела его живым.

– Итак, – сказал Квентин. – Когда я показал фотографии старику, он был весьма обрадован. Это было как раз то, что ему нужно. И даже больше. Все, что он хотел – это при помощи доказательств припереть сына к стенке, и у того не будет иного пути, как расторгнуть помолвку и жениться по папочкиному выбору. Мне хорошо заплатили за мои заботы, я попрощался с папочкой и ушел.

Квентин смял сигарету и довольно потер руки. Было очевидно, что он наслаждался страданием жены – тем больше, чем больше понимал, что оно вызвано горем и стыдом.

– Конечно, я не мог на этом успокоиться, – продолжил он. – Потому что ты сама, моя прелесть, не остановилась в своих дружеских отношениях с этим малышом, не так ли? Ты не только спала с ним, ты заставила его полюбить себя, ведь так? Я не дурак, Кетти, душка. Я знаю, что было между вами. И эти фото стоят тысячи слов, верно? Каждый может увидеть, что к чему, – так же ясно, как нос у тебя на лице.

Он улыбнулся.

– И прошлой ночью я нанес визит молодому мистеру Хеттингеру. Я обрушил на него известие, что ты – моя жена. Я достаточно рассказал ему о том, как мы обвели его вокруг пальца, чтобы он мог понять, какой дешевой обманщицей ты была. Он воспринял это тяжело. Мне даже жаль его. Я по себе знаю, каково это, когда узнаешь, что женщина, которую ты любишь, – дешевая маленькая шлюха, лгунья, фальшивка, которая будет делать то, что ей нужно, не думая о том, кого ранит…

Кейт свернулась на кровати, глядя в пустоту, как будто хотела защитить себя от потока его слов. Он видел, как слезы градом катились на подушку.

– Остальное, – сказал он, указывая на газету, разбросанную вокруг ее тела, – история. Конечно, я не собирался причинять маленькому Крису никакого вреда. Черт возьми, беби, никто из нас не собирается причинять вреда, когда мы проделываем наши маленькие штучки, не правда ли? Ты тоже не собиралась вредить ему, когда ты проделывала все это с Крисом на прошлой неделе, ведь так? Дьявол, ты просто хорошо проводила время. Очень хорошо. Небольшой пикничок для двоих. Нет, ты не собиралась никого убивать. Только не ты, детка…

Кейт не могла ни говорить, ни двигаться. Весь ужас того, что они с Квентином совершили, обрушился на нее и разорвался внутри, как бомба.

Квентин по-прежнему смотрел на нее.

– Ну? – спросил он. – Ты собираешься что-нибудь сказать в свое оправдание?

У нее не было слов. Из-за нее был мертв не только невинный мальчик. Жизнь, которую она прожила с Квентином, тоже была мертва. Иллюзии, которые безотчетно поддерживали ее с того самого дня, когда она в машине Квентина покинула дом Ивелла Стимсона, рухнули. Она была раздавлена обломками своей разбитой жизни – так же как разбросанные по кровати газетные листы и фотографии говорили о том, что она заслужила то, что с нею случилось.

Казалось, Квентин упивался тем наказанием, которое он обрушил ей на голову. Он оценивающе смотрел на ее прекрасное тело – тело, которое соблазнило наивного Криса Хеттингера так же, как соблазнило самого Квентина и патетически старого Ивелла Стимсона до того, – Ивелла Стимсона, который пригрел ее под своей крышей.

– Пора подобрать осколки, – заметил Квентин, смакуя свою метафору, – он смотрел на рассыпанную газету и фотографии на кровати. – Я думаю, нам следует оставить мертвых там, где они есть. Что сделано – то сделано. Твой мальчик мертв, и ничто его не вернет.

Он встал на колени около кровати и посмотрел на жену.

– Но у тебя по-прежнему есть я, – сказал он мягко.

Он отшвырнул газету прочь и скользнул руками по ее униформе. Кейт не отвечала на его прикосновение. Она оцепенела.

Медленно он взял край юбки и тянул ее, пока не увидел подвязки. Он отстегнул чулки и стащил их. Затем он нашел застежку-«молнию» и снял униформу. Он долго рассматривал ее в белье. Медленно он дотронулся до ее спины пальцем и написал на ней буквы.

– Алая буква, – сказал он, – «А» – адюльтер, «Ш» – шлюха.

Он снял с нее белье. Он видел ее совершенные формы – красивое тело, которое так часто услаждало его и которое привело их к этому мгновению, цена которого – жизнь юного Криса Хеттингера.

– У тебя все еще есть я, – бормотал он. – У тебя все еще есть твой папочка, детка…

Медленно, с жестоким блеском в глазах он направился к ней. Он вошел в нее сзади. Квентин чувствовал дрожь ее измученного тела и знал, что это проникновение было последним гвоздем, вбитым в ее самоуважение. Он упивался собственной жестокостью.

– Так, так, – бормотал он, в горле его клокотало. – Это то, что детке нужно, не так ли? Вы все такие, девчонки, да? Вы любите немножко поразвлечься, и вам неважно, где вы это найдете? Ну? Я прав? Я прав?

Нечаянно его взгляд упал на одну из фотографий, где Кейт была в объятиях Криса Хеттингера. Самозабвенное, счастливое выражение ее лица воспламенило его еще больше, и он проникал все глубже в нее, с еще большей яростью, взведенный до предела ее отчаянием и своим насилием над ней.

– Ничто не может вернуть его, – шипел он. – Никогда! Потому что ты убила его, детка, это так же точно… Это уж точно, как если бы ты сама спустила курок. Никогда, никогда, никогда…

При этих словах он извергся внутрь ее. В молчании комнаты ее тихие рыдания смешались с его стонами. Она лежала под ним, нагая и трогательная, ее слезы промочили подушку насквозь.

Не сказав ни слова, Квентин встал так же внезапно, как подошел к ней. Он натянул одежду, быстро взглянул в зеркало на свою прическу и вышел.

Дома Квентина не было всю ночь.

Он провел вечер, пьянствуя с друзьями, и окончил его тем, что спал с подружкой в ее комнате. Он хотел заставить Кейт ревновать его, испить до конца одиночество и вину. Завтра он, возможно, немножко смягчит свой гнев. Но сегодняшней ночью он хотел заставить ее страдать.

Он вернулся домой в десять утра – почти через двадцать четыре часа после их объяснения.

Кейт ушла.

Не осталось ничего, что могло напомнить о ней. Она взяла свою одежду, косметику – все, что у нее было. Она унесла также эти проклятые фотографии, где она была с Крисом, и газету.

Квентин был поражен законченностью ее ухода, его полнотой. Она не оставила от себя ничего. Он понял, что она ушла навсегда.

Квентин сел и закурил сигарету. Он осмотрел комнату вокруг себя. Он видел обшарпанную маленькую плиту, на которой Кейт готовила им еду, маленькую ванную с капавшей из крана водой, уродливые стены, ветхий крашеный стол и просевший матрац. Вот здесь она жила. Это был дом, в который он привел молодую жену, ушедшую от него теперь. Дешевое и грязное место для дешевых и грязных людей.

Кейт, как он смутно понимал, никогда не сливалась с этой жизнью. В ней, несмотря на ее бедность, молодость и невежество, было какое-то незримое благородство, которое впервые поразило его у Стимсона и заставило его желать ее. Это благородство, это достоинство заставляло его страдать после женитьбы, так как он знал, что это было качество, которого он сам был лишен, как лишены были все эти женщины, которых он знал до нее.

И теперь он видел, что именно это качество делало ее несчастной с ним. Ее неверность меньше всего была физической. Потому что отдавая себя юноше Хеттингеру, она инстинктивно следовала своей тоске по тому, что Квентин ей дать не мог.

А теперь мальчик умер. И Кейт ушла.

Минуту Квентин думал о том, чтобы последовать за ней. Она не могла уйти далеко.

Затем он отбросил эту мысль.

Скатертью дорога! Она и так давно мешала ему, из-за нее он изменил свой образ жизни. Без нее будет лучше.

Он курил сигарету. Какое-то время он думал, смаковал мысль о своей неожиданной свободе. Он будет пить, где хочет, спать с теми женщинами, с которыми хочет, не заботясь о Кейт.

Но потом он посмотрел на старенькую дверь их комнаты, через которую вышла Кейт. За ней был мир – мир возможностей, чувств, которые он, Квентин, никогда не испытает, потому что его собственная ограниченность заставит его жить этой жалкой жизнью, – словно в тюрьме, созданной его собственной черствой посредственностью.

Улыбка сходила с его лица по мере того, как эта мысль внедрялась в его мозг. Он смотрел на дверь. Он думал о том, что Кейт, уйдя туда, может быть, однажды найдет то, чего он не мог ей дать.

Опять и опять он вспоминал юношу Хеттингера и вдохновенный взгляд Кейт на фотографиях. Неожиданная ярость овладела им. Он швырнул сигарету в закрытую дверь.

Потом, вспомнив о том, чего Кейт не могла знать, саркастическая улыбка искривила чувственные губы Квентина.

– Давай! – кричал он громко. – Приятно провести время! Ты еще увидишь меня, золотко, – пообещал он.

17

Джозеф Найт продолжал расширять свое дело вдоль Восточного побережья и на Среднем Западе. Пользуясь преимуществами, которые давали особые экономические условия эпохи Депрессии, он научился извлекать выгоду из ожесточенной борьбы конкурирующих компаний, внимательно следя при этом, чтобы не пострадали его интересы. С каждым месяцем его богатство и влияние возрастали.

Среди коллег он был известен как человек со свежими, неожиданными идеями, оригинальный, обладающий большой душевной силой. Человек, который держит свое слово, но становится опасным, если встать ему поперек пути. Хотя его общественное влияние было невелико, все же его знали как одного из самых многообещающих предпринимателей Америки.

Но на сердце у него не было так легко, и душа его не была так спокойна, как до гибели Анны Риццо. Он был подавлен трагедией ее нелепой смерти, такой неестественной и ранней для очаровательной молодой женщины.

Он вспоминал, какой непорочной была Анна, когда они познакомились, – эта невинность сквозила в их интимных отношениях. Казалось преступлением видеть неиспорченную девочку в лапах такого мужлана, как Карл Риццо. В те времена Джозефу Найту казалось, что, убирая Карла Риццо со своего пути, он поступает благородно – освобождает Анну от этого бремени.

Но все кончилось трагично. Она всем своим существом привязалась к Джо и оказалась неспособной жить своей собственной жизнью – без него. Любовь была частью ее «я». Эта любовь и привела ее к гибели.

Ну почему она не могла смириться, принять исчезновение жестокого мужа, получить наследство и начать новую жизнь? Она была молода и красива, могла спокойно вернуться в Мериленд и без труда выйти замуж за достойного человека. Ее будущее было у нее в руках, она могла строить его по своему собственному вкусу.

Но она выбрала Джозефа Найта.

Джо никогда не забудет ее пламенных, обреченных слов, когда он пытался убедить ее в том, что теперь она избавлена от тюрьмы – жить со своим мужем.

«Я – в тюрьме», – сказала она.

Джозеф Найт не понимал женщин. Он не мог постичь страсти столь всепоглощающей, когда женщина готова пожертвовать всем, лишь бы быть с мужчиной, который ее не хочет. Которая может толкнуть ее на то, чтобы лишить себя жизни и даже лишить жизни того, кого любит, – только не жить без него. Будучи бизнесменом, Найт привык во всем отыскивать рациональные, деловые мотивы. Он воспринимал мир как прагматик: задерживался там, где мог что-то получить, и ретировался, когда ему ничего не светило. Он не мог понять, как женщина может добровольно отказаться от самой жизни во имя чего-то эфемерного, бесплотного – любви мужчины. Их страстная тоска, желание слиться, отдать себя другому человеку, быть единой плотью вместо того, чтобы ощущать себя личностью, – все это озадачивало его.

Этот глубинный голод, жажда, которую Найт видел в героинях великих драматургов и романистов – от Шекспира до Ибсена, от Софокла до Толстого, – и были сущностью женщин. Жажда столь всеобъемлющая, отдающая все без остатка, что женщина готова храбро встретить смерть и даже лишить жизни того, кого любит, если ее лишат духовного нектара их любви.

Джозеф Найт считал, что другие мужчины также воспринимают женщин, как и он. И он решил, что ни один мужчина не обладает чем-то, достойным страсти и одержимости, которые были у Анны Риццо. Такие женщины послушно следовали за фантомами, химерами – слитки золота у подножия радуги, – когда они приникали без остатка к пустым сердцам мужчин. В этот дурацкий мертвенный рай они стремились так неистово и Так благородно.

Джозеф Найт не мог постичь этого. Он смотрел на страдания женщин со стороны. Может быть, потому, что сам он никогда не чувствовал ничего серьезного к женщинам, он не мог понять их потребности любить абсолютно, всецело, без остатка – и быть любимыми. Он не мог поместить себя на их месте. И поэтому он не смог понять Анну Риццо. Его слепота погубила ее.

И это запоздалое чувство поражения, скорби о нелепой трагедии на многие месяцы повергло его в состояние депрессии. Он пытался с головой окунуться в работу, но на душе у него было тяжело. Он не только чувствовал сожаление – казалось, ему все время чего-то не хватало. Как будто вся его жизнь за эти десять лет, полных разнообразных событий, потеряла для него всякий смысл. И его бизнес тоже.

Ему нужен был новый стимул, может быть, перемена декораций.

Но прежде чем он смог придумать то, что помогло бы ему выйти из тяжелого состояния, сам по себе вдруг явился шанс, последствия которого Джо не мог предвидеть в то время.

Этот шанс явился в виде старого делового знакомства. Человек по имени Джерри Меркадо, известный ему по Бостону, пришел с необычным предложением.

– Джо, я хочу осуществить нечто грандиозное и хочу, чтобы ты участвовал в этом вместе со мной, – сказал Джерри. – Я хочу снять фильм. Независимо. Я знаю кое-каких людей на побережье – они готовы мне помочь. Поверь мне, это будет нечто фантастическое. Мы сделаем хороший фильм малыми затратами и пустим его в прокат через сеть больших кинотеатров. Мы ухватим фортуну за хвост!

Сначала Джо только улыбнулся. Он знал Джерри давно. Меркадо был помешан на кинематографе. Он ходил в кино почти каждый день – всю свою жизнь. Джерри владел несколькими театрами в округе Бостона и читал киножурналы почти с религиозной фанатичностью.

Но Джерри не был таким искушенным бизнесменом, как Джо. Найт хорошо помнил, как его приятель ввязывался не глядя в многообещающие поначалу авантюры, которые оборачивались ничем. Он не старался вникнуть в суть дела, не занимался серьезным анализом рынка, прежде чем вложить в дело свое время и деньги.

Но, несмотря ни на что, Джозеф Найт нуждался в перемене декораций. И ничто не могло быть так далеко от него сейчас, как Голливуд. Одно это слово вносило освежающую струю в его душные мысли.

Быть может, это как раз то новое поле деятельности, в котором нуждается сейчас его истерзанная душа? Которое поможет ему забыть Анну Риццо и снова думать о будущем?

А когда Джерри рассказал ему о том баснословном количестве денег, которое он намерен добыть в этом городе у Тихого океана, инстинкт бизнесмена толкнул его пуститься во все тяжкие. Конечно же, Джерри преувеличил свои возможности и представил дело так, как будто им не составит никакого труда быстро снять этот фильм. Но к тому времени Джозеф уже достаточно читал о Голливуде, чтобы знать, как много зарабатывают за год кинокомпании. Индустрия шоу-бизнеса перемалывает много денег – вне зависимости от Депрессии.

Джозеф Найт решил рискнуть.

– Покажи свой товар, – сказал он Джерри Меркадо. – И если он выглядит подходяще, я – с тобой.

Две недели спустя Джозеф Найт поручил надзор за своими деловыми интересами проверенным людям в Бостоне, Майами, Чикаго, Филадельфии и Нью-Йорке. Он отправился в Лос-Анджелес вместе с Джерри Меркадо и поселился в «Беверли-Уилтшир-отеле».

Был июль. Джозеф Найт удивлялся калифорнийскому климату. Привыкнув к влажности Восточного побережья и Среднего Запада, он поначалу просто наслаждался сухостью воздуха, легким приятным ветерком, освежающим побережье. Но внутренние долины страдали от палящего зноя, и многочисленные фруктовые сады, разбросанные в округе, могли существовать только с помощью дорогостоящей системы оросительных каналов.

Лос-Анджелес был буйно разросшимся, уродливым городом, лишенным элегантности Нью-Йорка, очарования Бостона, филадельфийской истории и впечатляющей архитектуры Чикаго. Но в нем чувствовался какой-то первобытный напор энергии. Он казался местом, где сделки заключались своеобразным способом людьми, которые придумывали правила игры по ходу ее.

Голливуд был самым сумасшедшим местом, которое Джозеф Найт когда-либо видел. Географически это была просто кучка холмов на западной окраине Лос-Анджелеса, отделенная от океана несколькими милями. Дороги, ведущие к нему от побережья, были забиты машинами. Местечко было уже загрязнено смогом и перенаселено, как муравейник. Собственно «жилой» Голливуд выглядел так же, как обшарпанные и обнищавшие районы Нью-Джерси. Он примостился у подножия холмов. И только несколько кварталов представляли собой спрятанные за высокими заборами и холмами баснословные резиденции кинозвезд и кинодельцов.

Благодаря невообразимому богатству, добытому в недрах самого рискованного бизнеса на свете, Голливуд за одно поколение превратился из сонного заштатного городишки в полигон мечты, претензии и сказки. Запах новоявленных денег ощущался повсюду – в особняках, окруженных фонтанами и заполненных мебелью, вывезенной из европейских замков. Внутри этих оазисов обитали верткие люди, денежные мешки, в большинстве своем иммигранты в первом поколении, всего лишь несколько лет назад сдвинутые со всех стартовых точек восточной части Нью-Йорка, но уже закаленные знойным солнцем города, который они завоевали своей жадностью, хитростью, чутьем, помогавшим им ориентироваться в сложном мире индустрии грез.

Здесь также обитали актеры, которые начинали как неискушенные исполнители, нанятые по контракту (наивная молодежь со всех уголков страны), но затем превращенные в кинозвезды голливудскими мастерами имиджа, чаяниями публики – и иногда, своим собственным талантом.

Это были послушные марионетки киностудий, которые трудились не разгибая спины, в условиях самой жесточайшей конкуренции и жили в роскоши не менее неуклюжей, чем их хозяева. Они были полуграмотны и не более привычны к богатству и статусу, чем сами владельцы студий. Им приходилось «держать позу», подобающую уверенным и преуспевающим столпам общества, – так же как они делали это ежедневно перед камерами. Эфемерность их существования диктовалась также ненадежностью их насеста на верхушке хаотичной голливудской глыбы, насеста, который в любой момент мог быть скинут оттуда фиаско в билетной кассе. И неудивительно поэтому, что многие из них были опустошены наркотиками, алкоголем и прожиганием жизни. Иллюзии, даже если приносят колоссальную прибыль, не дают твердой почвы под ногами.

Но если шаткость их положения часто сжирала все нюансы их души, внешне это никак не выражалось. Напротив, бодрая улыбка всегда была на их лицах – улыбка для их поклонников. И куда бы они ни шли, за ними следовали толпы репортеров, тороватых мастеров рекламы, которые охотились за фотографиями, запечатлевавшими для жаждущей публики каждое движение на поверхности глянцевой маски.

Было забавно очутиться в этом неуклюжем месте, окутанном смогом и опутанном многочисленными дорогами, забитыми машинами, где киностудии пожирали все большие участки земли, строя на них многочисленные съемочные площадки, пещерообразные звуковые студии и пакгаузы. Каждое из этих владений представляло собой своеобразную фабрику, где трудились вместе и звезды, и высокооплачиваемый технический персонал, и специалисты по декорациям, – все делалось для того, чтобы создать наиболее выгодный продукт в кратчайший отрезок времени.

Конечно, они представляли собой фабрику, типично американскую в своей методичности и бесперебойности выброса массовой продукции, но все же разительно отличную от тех, которых Джозеф Найт немало повидал за свою деловую жизнь. Потому что эта фабрика штамповала грезы. Грезы, которые заглатывались жадно, день за днем, ненасытной публикой, изголодавшейся по паллиативу, дающему забвение. Тяжелые времена сделали реальную жизнь просто непереносимой в своей безнадежности.

Как трезвомыслящий бизнесмен, привыкший к реалистической оценке ситуаций, Джозеф Найт находил Голливуд абсолютно абсурдным. Ничто в этом месте даже отдаленно не воплощало собой мечты бизнесмена о твердости, надежности, о чем-то основательном и определенном. Здесь были лишь звезды, чье восхождение к вершинам популярности было так же непредсказуемо, как и самые опасные лихорадки акций на Уолл-стрит. И созерцание голливудских денежных мешков, банкиров, превращенных в эстетов, которые пытаются ублажать публику, стряпая романтическую халтуру, выжимающие слезу мелодрамы, было настолько забавным и жалким, что не могло сбить с толку человека, живущего своей головой.

Однако именно этот элемент шалых возможностей придавал Голливуду специфический блеск и притягательность. Целый город грудился над тщательно просчитанной имитацией высокого стиля, хорошего вкуса. Все были вовлечены в бесстыжую погоню за шатким успехом – тем самым, который придавал кинозвездам их внешний лоск. Это место было чем-то вроде сточной канавы, где самые низменные инстинкты сливались с обычной человеческой потребностью в мечтах о славе. Болезненный гибрид, в котором искусство мешалось с бизнесом.

Джозеф Найт обнаружил, что этот взбалмошный мир каким-то боком затронул его, – быть может, тем, что будил в нем охотника, бросавшего вызов опасностям. Он чувствовал, что найдет себе пищу для ума даже в рамках голливудской продукции. Фильмы имели вполне предсказуемый сюжет, слепленный по определенному штампу. Они представляли собой что-то вроде конфетки в нарядной обертке – что и требовалось публике. Но где-то, в пестрой мешанине однозначных характеров и избитых коллизий, могла найтись лазейка для той животворной струи, которую он ощущал в великих пьесах Ибсена и Чехова, которыми Джозеф Найт восхищался. Как это воплотить, он пока не знал. Во всяком случае, к голливудским фильмам не следовало относиться однозначно, считал Найт. И они приносили много денег.

Итак, Джозеф Найт решил, что сделал верный шаг, приехав сюда.

Но если Голливуд и был страной шалых возможностей – только постучись! – Джерри Меркадо не был человеком, который открывал дверь изнутри.

Все, что он имел – это неофициальное соглашение с мелким независимым продюсером и шапочное знакомство с одним из владельцев кинотеатров.

Продюсер поручил пятиразрядному автору написать сценарий для фильма по типу «газированной воды», называвшегося «Теплые моря», с романтическими атрибутами и счастливым концом: Богу – Богово, а кесарю – кесарево. Джозеф Найт прочел рукопись и возвратил ее Джерри с вежливым кивком, не решаясь, пока не вникнет поглубже в суть дела, вылить ушат холодной воды на приятеля, а заодно и на всю авантюру.

Продюсеру также удалось заманить некие безымянные таланты на главные роли и одиноких представителей других необходимых кинематографических профессий – для работы со звуком, светом и т. д. Оборудование для съемок было арендовано за высокую плату у маленькой студии в Кулвер-Сити.

Джерри Меркадо был ужасно возбужден и строил самые радужные планы относительно этой затеи. Он был настолько заворожен перспективой увидеть собственное имя на пленке в качестве сопродюсера этих самых «Морей», что не придавал никакого значения риску, связанному с сомнительным предприятием.

После некоторых колебаний Джозеф Найт вложил двадцать тысяч долларов в это дело. Он держался в тени, когда Джерри и продюсер перешли ко второму этапу сложного процесса создания фильма – распределению ролей, составлению расписания съемок и тому подобному. Он посещал площадку во время съемок и впитывал в себя все, касавшееся механизма рождения будущего фильма. Он занимался этим ежедневно и мог видеть недостаточный профессионализм актеров и продюсера.

Так он учился.

Съемки заняли три недели. Когда они были завершены, начался завершающий этап работы – от тиражирования до рекламы компании прошло два месяца.

Все кончилось тем, что фильм провалился с треском. Он представлял собой стереотипную второсортную поделку, которая годилась только как довесок, трейлер к основной картине, идущей в кинотеатре. Забывался такой «прицеп» в одну секунду.

Представитель сети кинотеатров, обещавший Джерри прогнать фильм у себя, взял свое слово назад. Как он объяснил, спонсоры этой сети забраковали фильм, потому что завалены второсортной продукцией их собственной голливудской студии.

Для Джерри это явилось ударом. Он был ошеломлен провалом своего предприятия. Джозеф Найт, который терпеливо изучал голливудскую студийную систему, был готов к этому, но держал свои мысли при себе.

Фильм «Теплые моря» никогда не был показан в Соединенных Штатах. Он был продан в Европу, где быстро мелькнул на экранах, прежде чем кануть в лету.

Джерри был подавлен какое-то время, затем немного пришел в себя.

– Ну что ж, в следующий раз будем удачливее, – заметил он. – Я понял, что здесь грубо играют. Грубее, чем я думал. Вернусь-ка я лучше в Бостон, где сборы лучше.

Джо распрощался с приятелем. Сам он остался в Голливуде еще на несколько недель, обдумывая итоги этой авантюры.

Итак, он потерял двадцать тысяч долларов, но при этом извлек из провала драгоценный урок. И его первоначальное мнение о Голливуде как о средоточии абсурда и хаоса изменилось.

Его чутье бизнесмена подсказывало: здесь можно заработать миллионы миллионов долларов. И эти миллионы делались трезвыми, ловкими, обладающими властью людьми, которые за два десятилетия взяли студии в свои руки.

Эти люди были монополисты. Они насильно кормили публику своей собственной продукцией при помощи системы «найма» кинотеатров, когда владельцы этих кинотеатров должны были проявлять как можно меньше самостоятельности и показывать только их поделки. Эти люди гарантировали свой успех тем, что убирали независимых продюсеров типа Джерри Меркадо со своего пути.

Баснословное богатство и монополия, гарантирующая рост этого богатства, – вот что такое Голливуд.

Это уравнение вполне устраивало Джозефа Найта как бизнесмена. Он загорелся идеей закрытого рынка, контролируемого умными и могущественными мужчинами. Он смаковал мысль проникнуть на этот рынок и утвердиться на нем.

Такая трудная задача была, конечно же, не по плечу импульсивному и недисциплинированному парню типа Джерри Меркадо. Но совершенно необязательно, что это не по плечу Джозефу Найту.

После нескольких недель размышлений Джозеф Найт принял решение. Он позвонил своему поверенному и финансовому советнику Эллиоту Флейшеру в Нью-Йорк.

– Эллиот, – сказал он. – Мне нужно с вами посоветоваться. Кроме того, прошу вас присмотреть за моими делами в мое отсутствие еще какое-то время. Если будут по этому поводу проблемы, позвоните в «Беверли-Уилтшир-отель». Я пока здесь.

Когда Джозеф Найт повесил трубку и приготовился спокойно и крепко заснуть, ни он, ни суетливый город за окном не знали, что его только что принятое решение изменит историю Голливуда.

18

Кейт Гамильтон была мертва.

Она умерла на кровати в Сан-Диего, окруженная листками газеты и глянцевыми фотографиями, запечатлевшими стыд, который она не могла вынести и остаться живой.

Принадлежавшее ей тело – красивое тело восемнадцатилетней девушки, свежее и нетронутое, не носившее видимых следов испытаний, уже выпавших на ее долю, – продолжало странствовать по земле. Но душа была сожжена дотла. И долгое время после того никаких новых всходов не появлялось в ней. Кейт предстояло пройти трудный и долгий путь, прежде чем она сможет встретиться с самой собой опять.

Время шло. Она бралась за сотни мелких дел в сотнях городов. Она блуждала от Аризоны к Флориде, от Сент-Луиса и Чикаго до самой северной оконечности Мейна. Она увидела множество мест Америки, даже и не заметив этого. Она встречала массу людей, не обращая на них никакого внимания. Она попадала в разные ситуации – некоторые из них очень рискованные, которые совсем не затронули ее. Ее внутреннее «я» было подобно сеянцу, защищенному от прорастания собственной омертвевшей оболочкой. Ничего не случится с ним, пока новое рождение не даст ему силы жить.

Люди, чей жизненный путь пересекался с ее в те годы, будут вспоминать, что она выглядела так, как будто была «не вся здесь», когда общалась с ними. В ней была какая-то загадка, говорили они, отстраненность, которая одновременно и интриговала, и пугала их.

Потому что теперь она была способна на непредсказуемые поступки. И на насилие, когда этого требовала ситуация.

В Санта-Фе, ее первой остановке после Сан-Диего, она нашла работу официантки в ресторане, мало отличавшемся от закусочной Ивелла Стимсона. Здесь она завораживала своих хозяев кошачьей походкой, красивым телом, белокурыми волосами, ставшими еще красивее от жгучего солнца, смуглой кожей.

Однажды несчастный посетитель – путешествующий торговец – принял бессознательную чувственность ее манеры поведения за двусмысленное приглашение. Он дождался окончания ее работы и приблизился к ней среди машин, во множестве припаркованных около ресторана. Введенный в заблуждение пустым взглядом ее глаз, приняв это за молчаливое согласие, он осмелился коснуться ее рукой.

Она ударила его по лицу, и траектория удара была так безошибочна и сбалансирована, что тот упал к ее ногам почти без сознания. Она холодно перевернула на него контейнер, полный ресторанных отбросов, и ушла, тут же забыв о случившемся.

В городе на Мексиканском заливе, где она работала месяц в офисе, занимавшемся операциями с недвижимостью, в качестве секретаря, босс однажды пригласил ее в кабинет. Здесь он открыл ей свое сердце.

– Кейт, я люблю вас, – сказал он. – Я скрывал это так долго, как мог. Я не могу больше притворно-равнодушно видеть вас каждый день в моем офисе, слышать ваш голос… Я не могу уснуть – я все время думаю о вас. Вы не согласитесь выйти за меня замуж?

У Кейт от удивления широко раскрылись глаза. Она едва ли замечала его существование до настоящего момента. Ей казалось забавным, что она произвела на него такое впечатление, когда он сам не произвел на нее никакого.

Этой ночью она покинула город, не беспокоясь, что теряет работу. Когда она не пришла в контору, босс стал расспрашивать о ней. Она отдала ключ хозяйке квартиры, но не оставила своего адреса, по которому ее можно было бы найти. Никто не имел понятия, куда она пошла.

Босс никогда ее больше не видел.

Она никогда подолгу не задерживалась ни на одной работе. Кейт быстро теряла интерес к месту, в котором находилась. От Портленда, Рэпид-Сити до Батон-Руж, от Эль-Пасо до Канадских гор она странствовала бесцельно, ее путь определялся тем, который из поездов или автобусов отправлялся раньше.

Как заправский кочевник, она просто не могла оставаться на одном месте подолгу. Когда же она оставалась в городе больше чем на месяц или два, она меняла место жительства. Она снимала квартиру или жила в меблированных комнатах, она могла существовать там несколько недель, не меняя ничего и не добавляя – даже календарь. Кейт не замечала тараканов, ползавших по полу у ее ног, сквозняка, тянущегося из разбитого окна, звуков соседских ссор или голосов детей, доносившихся из коридора.

Затем, словно подчиняясь невидимой силе, она резко срывалась с места и отправлялась дальше, кочуя с одной квартиры на другую, в другом конце города, где она пробудет какое-то время, прежде чем двинуться в путь опять.

В одном городке в Пенсильвании она жила поочередно на четырех квартирах несколько месяцев. Она лежала на кровати, глядя неподвижно в потолок, забыв о том, что ее окружает, – и в один из дней вдруг словно очнулась, сочла это место просто непереносимым и отправилась дальше, почему – она и сама не знала.

Те, кто видел ее отрешенный взгляд, думали, что она занята собой. Они не могли бы больше ошибаться. Ее физическое пилигримство по стране напоминало ее духовное – в этих странствованиях она никогда не заглядывала внутрь себя. Как не оглядывалась на прошлое. Ее мать и отчим, Ивелл Стимсон, Квентин и несчастный Крис Хеттингер – в ее мозгу все было поглощено чем-то вроде зыбучих песков.

Незаметные изменения происходили внутри ее, подобно невидимым сейсмическим волнам, пронизывающим поверхность земли. Тогда поведение ее потихоньку менялось.

Однажды в полдень, сидя в своей комнате на южной окраине Балтимора, она услышала звуки музыки, доносившейся из холла внизу. Она вышла из комнаты и поняла, что на самом деле они идут из соседней комнаты. Постучала в дверь. Когда она вошла, то увидела включенное радио. Кейт попросила разрешения послушать. Ее сосед, молодой парень, предложил ей сесть.

Когда музыка затихла, диктор сказал, что исполнялась Седьмая симфония Бетховена.

Она пошла в музыкальный магазин и купила проигрыватель. Он стоил дорого – Кейт потратила много из своих сбереженных денег. Она купила также пластинку с записью Седьмой симфонии, исполняемой симфоническим оркестром Берлинской филармонии под руководством Фёртванглера.

Она взяла проигрыватель и пластинку, пошла домой и стала слушать. Она слушала опять и опять.

Через несколько дней ее сосед, слышавший музыку у нее из-за двери, постучался к ней. Он хотел познакомиться с Кейт. Но она закрыла дверь у него перед носом.

Она слушала эту пластинку опять и опять, не ощущая царапин, которые появлялась на поверхности – она обращалась с ней небрежно. Соседи пожимали плечами, слыша странную возвышенную музыку, доносившуюся все время из ее комнаты. Не было никакого смысла жаловаться на причиняемое им беспокойство, потому что она выслушивала их, кивала головой и забывала об этом.

Она слушала симфонию пять недель. Потом, одним дождливым днем, когда оркестр исполнял вторую часть, она вдруг неожиданно села, посмотрела на пластинку раздраженно и сняла иглу.

Она больше никогда не слушала запись, впрочем, и никакую другую. Проигрыватель покрывался пылью до того самого дня, когда она отдала его соседу. Она не думала больше о Бетховене, она не думала больше о музыке вообще.

Несмотря на свою опустошенность, она иногда заводила друзей. Загадка внутри ее привлекала их. Девушки, чье поведение было так же предсказуемо, как и их провинциальная речь, обыкновенная одежда и нехитрые мечты, видели в Кейт что-то экзотическое и неукротимое. Они доверяли ей все свои секреты, так как она была поразительно хорошим слушателем, ее внутренняя пустота позволяла слышать то, что они говорят, не пропуская это через свои собственные эгоистические мысли и сосредоточенность на себе.

Часто эти девушки становились зависимыми от Кейт – они видели, что она обладает самостоятельностью, которой они сами никогда не имели. Поэтому часто они были озадачены и обижены, когда Кейт неожиданно уезжала, не оставив им никакого адреса. Они не могли знать, что были для нее не более реальны, чем покрытые пылью углы ее комнаты.

Мужчины находили ее неотразимой, а женщины не могли оторвать от нее завистливого взгляда. Было что-то притягательное и властное в ней, что действовало как магнит на других людей. С годами она стала еще красивее. Загадка внутри ее придавала странный лоск ее бедрам, твердой, крепкой груди, ее смуглой коже и бледному красивому лицу.

Но ни одному мужчине не удалось дотронуться до нее. И ни разу чувственный голод не тревожил ее внутреннюю пустоту. Ее сексуальность впала в глубокий сон без сновидений, от которого она, казалось, никогда не проснется. Ей было спокойно.

Единственные, кто понимал ее – были дети.

Дочка ее второй квартирной хозяйки в Атланте, девятилетняя девочка по имени Терри, чей отец ушел от них несколько лет назад и чья мать была алкоголичкой, как-то раз постучалась к Кейт в дверь.

– Моя мама не вернется до вечера, – сказала она тихо. – Вы не поиграете со мной в «монополию»?

Кейт посмотрела на гостью. Мать девочки не обменялась с Кейт и словечком с тех пор, как она въехала сюда. Взгляд Кейт смутил ее. Но, казалось, девочка не боялась ее.

– Входи, – сказала Кейт, открывая пошире дверь. Девочка положила игру на кофейный столик напротив ветхой кровати и посмотрела на голые стены комнаты.

– Почему вы не повесите на них картинки? – спросила она.

– Потому что, глядя на стену, я могу видеть то, что хочу, – ответила Кейт. – Ведь это моя комната, а не их.

Про себя девочка подумала, что ни один взрослый не сказал еще чего-либо подобного, так отвечающего ее собственным мыслям.

Игра осталась нераскрытой. Маленькая девочка проговорила с Кейт все оставшееся время. Она рассказывала о своих детских проблемах и задавала вопросы. Кейт отвечала на них с честной прямотой. Когда было время идти домой, оказалось, что Терри было не так-то просто уйти отсюда.

Этой ночью Терри сказала матери, что тетя из «2б» – милая.

Девочка пришла опять. Они с Кейт играли в шашки, или рисовали картинки, или просто говорили. Часто наступало долгое молчание, полное того понимания, когда разговор просто не нужен. Терри обожала Кейт. Это был первый взрослый, который когда-либо ее понимал и которого она понимала сама.

Кейт не обращалась с Терри как с ребенком. Но она не обращалась с ней и как со взрослой. Потому что Кейт не принимала взрослых всерьез. В ее глазах они были мелочными и жалкими в своем эгоизме – даже не стоящими презрения.

Терри была еще не сформировавшимся существом, белой книгой, которую должно было заполнить время. Более того, за маской игривого и вежливого ребенка таилось стремление преодолеть свое грустное прошлое, влияние семьи и стать личностью. Кейт чувствовала это постоянно. То же самое происходило и с ней самой.

Когда пришла весна, они сели на автобус и поехали за город. Они гуляли вместе по лесу, сидели на мягкой, высокой траве, переходили через ручьи. Терри была на седьмом небе. Она ощущала Кейт как телесное воплощение мечты, чудесной мечты, в которой она отыскивала путь к своей судьбе. Кейт была единственным человеком, которому Терри когда-либо доверяла.

Потом Кейт внезапно уехала. Она не оставила своего нового адреса, и Терри не смогла отыскать ее. Она спрашивала, что стало с чудесной тетей из «2б». Мать отвечала, что не знает, и мысленно благодарила небеса, что Кейт исчезла. Она не думала, что такое дикое и непредсказуемое существо могло быть хорошей компанией для ее дочери.

Маленькая девочка смотрела на альбом, в котором они с Кейт рисовали столько картинок, и ей захотелось нарисовать портрет самой Кейт – ее ангела-хранителя. Оказалось, что это не просто – сущность Кейт не поддавалась изображению на бумаге, так как никогда не проявлялась в каких-либо физических признаках. Но Терри сохранила рисунок, позволяя глазам видеть то, что говорило ей ее воображение.

Шло время, и девочка постепенно привыкала к своему возвратившемуся одиночеству. Образ Кейт, ее голос начали потихоньку стираться из ее памяти. Иногда, впрочем, приходили открытки из какого-нибудь отдаленного городка с подписью Кейт. Иногда мог появиться неожиданный сюрприз в конверте – книга, журнал, кусочек вулканической лавы. И девочка знала, что ее друг не забывает о ней.

Запутанные тропки блужданий Кейт приняли неожиданное направление, когда она получила место официантки в небольшом ресторане в Небраске и нашла себе подругу.

Кейт въехала в город и спросила насчет работы в первом же сносно выглядевшем ресторане. Теперь она была в Этом дока. Умная и опытная молодая женщина, она знала свое дело.

Девушка, которая подошла к ней, носила имя Мелани. Она была очень хорошенькая, с темными волосами и зелеными глазами и кожей нежной, как роза. Она была выше ростом, чем Кейт, и имела фигуру манекенщицы.

– Могу ли я здесь найти работу? – спросила Кейт после того, как заказала себе кофе.

– Вы ищете работу? – не поверила Мелани. Кейт кивнула.

– Так, – Мелани нахмурилась. – Босс сказал, что он не собирается никого нанимать. Но я знаю, что две девушки вскоре уйдут отсюда. Одна выходит замуж, а другая – нуждается в операции… Вы понимаете, о чем я говорю. Он не захочет взять вас на работу, если вы обратитесь прямо к нему, но я могу замолвить за вас словечко. Как вас зовут?

– Кейт.

– Ладно, Кейт.

Мелани не было нужды спрашивать, знакома ли Кейт с работой официантки. Один вид того, как Кейт сидела, говорил о том, что она знакома с обстановкой ресторана.

– Положись на меня, – сказала Мелани, подмигнув.

• Этим же вечером Кейт получила работу. И так как она не нашла себе еще жилья и подругу по комнате, Мелани настояла на том, чтобы Кейт осталась с ней.

В следующие несколько недель молодые женщины подружились. Кейт нравился молодой задор Мелани, ее оптимизм. Мелани, как и многие другие до нее, попала под обаяние Кейт как слушательницы. Она говорила за двоих.

Мелани была наивной девушкой, немного взбалмошной, но неиспорченной. Она обожала кино. Она читала все киножурналы и была знатоком мельчайших деталей жизни голливудских звезд – по крайней мере того, что о них писалось. Ее заветной мечтой было отправиться в Голливуд попытать счастья, но она оставалась в этом Богом забытом месте из-за недостатка денег. Она говорила о знаменитых актерах и актрисах – Гейбле и Харлоу, Бэтт Дэвис и Ломбард, глаза ее горели энтузиазмом, который трогал Кейт.

Единственный неприятный случай за все время их дружбы произошел по неожиданной причине.

Владелец ресторана, властолюбивый мужчина по имени Рольф, вскоре заметил Кейт. Он не мог оторвать от нее глаз, когда она работала. Что-то в ее походке, глазах завораживало его. В ней была какая-то гордая и свирепая чувственность, какой он не видел ни в одной женщине.

Он не мог не видеть той брони, которой она была окружена, и долгое время боялся приблизиться к ней. Но в конце концов его чувства стали слишком сильны, чтобы их сдерживать, и однажды вечером он рискнул прикоснуться к ней.

Она остудила его таким опасным взглядом, что он поспешил ретироваться. В ее глазах была смерть, сказал он себе. Она была женщиной, способной на все.

После этого вечера он держался от нее на расстоянии. Но не мог выкинуть Кейт из головы. И не мог сосредоточиться на работе. Сон не шел к нему. Рольф думал, что сойдет с ума, если не освободится от этого. Он хотел избавиться от нее, но его желание не позволяло ему прогнать ее.

В конце концов, в отчаянии, он решил устремить свой взгляд на Мелани. Она тоже была красивой девушкой. И она была подругой Кейт по комнате. И вообще ее единственной подругой. Желать ее было так же хорошо, как желать саму Кейт, – и не так опасно.

Рольф докучал Мелани своими намерениями. Он делал осторожные и неосторожные круги вокруг нее на кухне. Он просил ее выйти с ним. Он предлагал ей деньги, подарки. Когда она отказывалась, он угрожал ей.

Мелани не была слишком умной девушкой, но у нее была своя гордость. Ее чувственные потребности были скромны, и она считала, что бережет себя исключительно для мистера Истинного. Она, возможно, и сойдет с пути праведного, но только ради мужчины, который будет обращаться с нею уважительно и нежно, а не из-за сального повара по имени Рольф.

Дела между тем складывались совсем плохо. Рольф, горя желанием, которое он не мог осуществить, осаждал Мелани, – она ощущала, на кого на самом деле была направлена его страсть, но не знала, как выйти из этой затруднительной ситуации.

Однажды, когда уже приближалось закрытие ресторана, шеф собирался уходить, когда заметил, как на кухне Мелани снимала униформу. Его глаза стали пожирать ее длинные, худощавые руки, крепкую маленькую грудь и нежные бедра. Он налетел на нее, как разгоряченный бык. Прежде чем она могла защититься, он схватил ее руку и стал покрывать поцелуями, изо всех сил прижимаясь к ее хрупкому телу. У нее перехватило дыхание.

– Помогите! – закричала она слабо. – Помогите кто-нибудь!

В следующее мгновение резкий звук, подобный гонгу, послышался у самого уха Мелани – так, что в голове у нее зазвенело. Рольф рухнул на пол. Позади него стояла Кейт с огромной железной сковородой в руках.

Все еще задыхаясь после борьбы, Мелани благодарно улыбнулась Кейт.

– Огромное спасибо, – сказала она. – Я даже и не знаю, что бы я делала, если бы ты не пришла.

Она стояла полуобнаженной, на ее бледной коже все еще алели следы горячих рук ее шефа.

– Забудем об этом, – безразлично произнесла Кейт, хладнокровно поставив сковороду на бесчувственную грудную клетку босса.

– Я боюсь, нам придется уйти отсюда, – заметила Мелани. – Когда он очухается, он нас обеих уволит, это уж точно.

Кейт пожала плечами:

– Ну и пусть.

Мелани натянула уличное платье, которое вынула из обшарпанного стенного шкафа. Кейт помогла ей застегнуть «молнию».

– Эй! – сказала Мелани неожиданно. – У меня есть идея!

– Какая? – спросила Кейт.

– Поехали в Голливуд! – воскликнула Мелани.

Ее дружба с Кейт, недавняя сцена, когда Кейт огрела Рольфа, проявив недюжинную силу, придала ей мужества пуститься во все тяжкие, сжечь мосты и начать наконец реализовывать свою мечту.

Но она не могла отправиться в путь одна. Кейт казалась безразличной.

– Голливуд? – спросила она.

– Ну, пожалуйста, Кейт, – вскричала Мелани. – Это – то, что я всегда хотела. Но до сих пор у меня не хватало духу сделать первый шаг. Если ты будешь со мной, я его сделаю. Я верю, что сделаю! Ты поедешь?

Кейт видела, что Мелани говорит правду. Мелани была мечтательницей – из тех девушек, которые никогда не решатся осуществить свои мечты, пока кто-нибудь их к этому не подтолкнет.

Кейт мысленно бросила жребий. Ей, в сущности, было все равно куда ехать и с кем. Почему бы и не сделать Мелани приятное? Ей же ничего это не стоило.

Она скинула свой передник и швырнула его боссу на лицо.

– Хорошо, – сказала она Мелани. – Едем в Голливуд. Этой же ночью они уже были в автобусе, идущем в Лос-Анджелес.

Хотя Кейт и не предчувствовала этого, но это не была судьба Мелани, за которой она следовала в этой ночной поездке.

Это была ее судьба.

КНИГА ВТОРАЯ

1

Джозеф Найт все еще оставался в Голливуде.

Но он уже не был просто туристом или дилетантом в кинопроизводстве. Он был человеком, имеющим определенную цель. Не обращая внимания на город вокруг него, Найт всецело сосредоточился на изучении механизма киноиндустрии, стараясь как можно точнее понять его законы.

Он изучал финансовое состояние каждой студии. Он интересовался карьерами Майера, Талберга, Уорнеров, Сэма Голдвина – начиная от их стартовых точек, с которых эти сыновья иммигрантов-торговцев начали свое восхождение к вершинам богатства и влияния.

И еще он ходил в кинотеатры.

Он не только посмотрел все фильмы, отснятые крупнейшими киностудиями, – что занимало у него почти все его время, так как эти студии производили от пятидесяти до ста кинолент в год, – он также интересовался голливудскими архивами и получал наслаждение, смотря первоклассные картины, снятые Д. В. Гриффитом, Эрихом фон Штрогеймом, Кингом Видором и другими.

Он приобщался к традициям немого кино от самых ранних коротких роликов до великих мелодрам Гриффита «Нетерпимость» и «Рождение нации». Он наблюдал полный катаклизмов переход от немого к звуковому кино – каким образом это отразилось не только на звездах, но и на сценаристах и продюсерах, создававших фильмы. Он видел, как тяжелые экономические условия эпохи Депрессии влияли на кинематограф и как порожденное этими условиями всеобщее настроение отчаяния и безнадежности из-за обнищания большей части населения диктует вкусы публике.

Чем больше он углублялся в свои исследования, тем яснее видел, что в Голливуде, несмотря на его жесткую монополистическую структуру, найдется место и для него – Джозефа Найта.

Чем больше он накапливал знаний о шоу-бизнесе, тем больше убеждался, что крупнейшие студии вовсе не являются такими самодостаточными гигантами, какими они себя провозглашали. В действительности они были всего лишь средством производства продукции для крупных корпораций, обосновавшихся в Нью-Йорке, корпораций, которые получали доходы посредством владения целой сетью кинотеатров. «Парамаунт» с ее тысячью двумястами кинотеатрами, «Уорнер» – с четырьмястами двадцатью пятью, «Континентал» – с шестьюстами пятидесятью, «Фокс» – с пятьюстами и более мелкая «Монарх» – с четырьмястами – эти корпорации делали деньги, привлекая максимально большее количество публики. Они производили фильмы на своих собственных студиях и показывали их в своих собственных кинотеатрах – начиная от наиболее доходных, с участием крупных кинозвезд, и более скромных фильмов разряда «Б» с «безымянными» актерами, кончая роликами новостей и небольшими мультфильмами.

Такие маститые главы студий Голливуда, как Майер, Джек Уорнер, Гарри Коэн, благодаря баснословным доходам и общественному положению, были у всех на виду. Но они были лишь марионетками в руках «денежных мешков» Нью-Йорка – теневых фигур с малоизвестными именами, таких, как Катц, Мазур, Нагель, Шнек, – которые субсидировали кинопроизводство для того, чтобы иметь регулярный приток зрителей в свои кинотеатры. Эти безликие фигуры и были истинными воротилами шоу-бизнеса.

Власть большинства кинокорпораций меньше основывалась на фильмах, которые они производили – в основном она держалась на кинотеатрах, которыми они владели. Эти кинотеатры держали под контролем кинорынок не только в Соединенных Штатах, но и в Великобритании и континентальной Европе. Кинотеатры, которые были абсолютно недоступны для продукции таких ненавидимых Голливудом фигур, как независимые продюсеры.

Таков был первый и наиболее важный вывод, который сделал Джозеф Найт, занимаясь анализом деятельности Голливуда. Если он собирался делать деньги в рамках шоу-бизнеса, он должен осуществить это в одной из самых крупных киностудий.

Другой важный вывод гласил, что в Голливуде времена меняются – независимо от того, нравится это большим студиям или нет.

Эскейпизм, желание убежать от действительности – такова была основная тональность кинопродукции эпохи Депрессии середины тридцатых годов. Ширли Темпл становилась одной из наиболее высокооплачиваемых звезд Голливуда – бесчисленные мюзиклы давали огромный кассовый сбор. Благодаря этим мюзиклам и быстро сляпанным историческим костюмированным драмам крупнейшим студиям удавалось держаться на плаву даже в наиболее скверные моменты «тяжелых времен».

Но положение дел менялось. Популярность Ширли Темпл ослабевала по мере того, как она становилась взрослее. Сработанные по накатанной схеме фильмы, которыми насильственно кормили публику в течение всего периода эпохи Депрессии, уже не приносили прежнего дохода. Блеск большинства звезд этого десятилетия заметно померк. Зрители начали уставать от этих эскейпистских мелодрам с их шаблонными героями и слащавым концом.

Но студийные патриархи и их штат сценаристов до сих пор еще не знали, как реагировать на перемены, произошедшие в сознании публики. Текущие голливудские фильмы, за редкими исключениями, были по-прежнему стереотипными. В них не ощущалось человеческой трагедии. Они избегали реальных характеров и концовок, как чумы. И поэтому громом среди ясного неба явился успех таких фильмов, как «На западном фронте без перемен» и «Ярость». Он показал, что зрители не боятся правдивых историй, что психологическая достоверность этих лент не является препятствием для их показа аудитории.

Джозеф Найт собирал все эти факты по крупицам во время своих уединенных прогулок по Голливуду и напряженной домашней работы. Он пришел к заключению, что Голливуд стоит на пороге новой эпохи. Хотят они того или нет, но крупнейшие киностудии нуждаются в новых талантах, чтобы перешагнуть в новое десятилетие и выжить. Это означало, что придут новые звезды, новые сценаристы, новые продюсеры. Меняются не только времена – придется измениться и кинематографу.

В это время и вышел на сцену Джозеф Найт.

Джозеф Найт никогда не был фанатиком кино. Он был слишком беден до того и слишком занят впоследствии, чтобы потратить два или более часов, наблюдая тени, мелькающие на экране в темном зале кинотеатра. Но теперь эти тени поглощали все его внимание, так как он видел, что они воплощаются в доллары и дают большую власть человеку, знающему, как манипулировать ими в сознании публики.

И пока он наблюдал и учился, случилось нечто удивительное. Он стал сам придумывать истории.

Фильмы, которые он видел, сделали для него многое понятным из того, что касалось сознания публики, ее надежд, страхов и грез. И теперь, словно окунувшись в интеллектуальную игру, которая быстро становилась серьезной, он старался изобретать характеры, ситуации, конфликты и драматические коллизии, которые по своему уровню были бы не хуже тех, которые он наблюдал на экране.

Так же как раньше он выстраивал в своем мозгу основные факты, касающиеся рынка, чтобы произвести наиболее выгодный продукт, так теперь он сфокусировал весь свой ум для создания персонажей, которые отвечали бы чаяниям зрителей. Точнее говоря, зрителей, какими они будут через год или два. Потому что Джозеф Найт смотрел вперед.

Проводя в отеле много часов в одиночестве, он вынашивал эту идею. Шло время – он даже не замечал этого. Через шесть недель напряженной умственной работы у него созрел в голове набросок внушительного голливудского фильма. Имея мало опыта в этом новом бизнесе, он медлил довериться своим собственным силам. Он понимал, что этот замысел, грамотно осуществленный, может принести ему миллионы долларов кассовых сборов.

Оставалось только преобразовать этот замысел в сценарий.

Найт тщательно навел справки обо всех ведущих сценаристах, работавших в Голливуде. И вскоре понял, что действительно одаренные авторы давно уже ангажированы крупнейшими киностудиями. Оставшиеся не у дел писатели, в соответствии с их посредственным талантом, могут помочь ему произвести лишь ляп, подобный «Теплым морям» Джерри Меркадо, но не нечто, способное конкурировать с продукцией Голливуда.

Несколько дней после этого серьезного открытия Джозеф Найт был в подавленном состоянии духа. Он не видел для себя иного пути, как только продать идею за жалкие гроши и, возможно, увидеть ее преобразованной в первоклассный фильм, всю прибыль от которого получат другие.

Но затем чутье, которое долгое время направляло его в нужную сторону, в сочетании с большим опытом анализа рынков натолкнуло его на неожиданную мысль.

Что ж, он напишет сценарий сам.

Это важнейшее решение было принято так же хладнокровно, как и сотни деловых решений прежде. Это потребовало бы такого напряжения физических и интеллектуальных сил, что обычный человек в подобной ситуации смущенно ретировался, потерпев провал.

Но Джозеф Найт был привычен к огромному риску и верил в свои силы. Он не был обычным человеком.

Он приступил к работе, воплощая набор основных идей, характеров и сюжетных линий в драматические сцены, имевшие видимую структуру. Работа оказалась куда более трудной, чем ему казалось первоначально. Того совершенства, которым он восхищался в наиболее удачных пьесах и фильмах – естественного и непринужденного, в особенности если за дело брались первоклассные актеры и продюсеры, было удивительно трудно достичь самому начиная с нуля.

Но Джозеф Найт был упорным. Он переписывал сцены множество раз, ругая свою неопытность, переосмысливая и оттачивая, пока действие не приобретало такую же убедительность и стройность, какую он видел на экране в лучших фильмах.

В течение долгих дней и ночей молчаливой работы многочисленные способности Найта и его опыт слились воедино. Он имел в руках грозное оружие. Его знание основных, наиболее популярных кинолент и их структуры позволило ему создать динамичные, полнокровные сцены, которые хорошо легли бы на пленку. Его знакомство с мировой драматургией, Шекспиром, Ибсеном, О'Нилом, помогло ему углубить психологический уровень сценария и тем попытаться увлечь зрителя. Его новоприобретенные знания о Голливуде помогли ему визуализировать неясный в начале проект, избежав потенциальных проблем. Знание «звездной» системы и сути актерского мастерства, возможностей многих голливудских исполнителей подсказало ему некоторые умные идеи насчет распределения ролей.

Даже теперь, пожиная плоды долгого творческого труда, он не думал о себе как о художнике, осуществляющем замысел, который имеет какое-либо эстетическое значение. «Я просто бизнесмен, производящий продукт, – думал он, – чтобы продать его на наиболее выгодном рынке в наиболее подходящий момент». И поэтому Найт не осознавал, что, не будь он просто человеком дела, бизнесменом но своему собственному выбору, он мог бы без труда получить Пулитцеровскую премию как драматург или наиболее талантливый сценарист Голливуда. Он был рожден и для этого. Но он не понимал истинной сути своей индивидуальности, которая были не чем иным, как одаренностью, и лишь благодаря ей он смог так продвинуться в бизнесе. В напряженной деловой жизни он не делал передышки, чтобы остановиться и понять, что его ум с самого начала шел рука об руку с силой воображения.

После двух месяцев напряженной работы Джозеф Найт закончил сценарий, который содержал в себе все компоненты, необходимые для коммерческого успеха. Все его сомнения относительно своего таланта были забыты. В глубине сердца он знал – то, что он создал, отвечает потребностям публики. Проект был хитом, ждавшим осуществления.

Но теперь он видел и слабые места своего замысла.

Хотя он и создал нечто несравненно более качественное и нужное, чем злосчастные «Моря» Джерри Меркадо, он стоял лицом перед той же проблемой, которая оказалась не под силу Джерри. Как независимый творец, он находился вне закрытой, олигархической системы голливудских студий. Эти студии имели монополию из звезд, продюсеров и на те технические возможности, без которых его замысел не воплотится в качественный фильм.

Жестокая альтернатива оставалась прежней – продать свой сценарий за гроши или увидеть его канувшим в Лету. Несмотря ни на какие творческие и финансовые кризисы, с которыми сталкивался Голливуд, его позиция по отношению к аутсайдерам сохранялась неизменной. Пока, конечно, не удастся обнаружить дырку в броне, которой окружили себя студии, чтобы совместно получать как можно больше прибыли.

Столкнувшись нос к носу с этой проблемой, Найт принял, однако, одно важнейшее решение. Это было дьявольски умное решение, самое умное, какое только такой незаурядный человек, как Найт, мог принять. Даже он осознал этот выход только сейчас.

К сожалению, это отбросит его назад еще на три месяца и потребует рывка, работы такой же напряженной, какую он только что проделал. Он не знал, сможет ли выдержать это, хватит ли у него сил и энергии продержаться долго. Но если его план сработает, в руках у Найта окажется ключ, отпирающий ворота сказочной пещеры Голливуда – ворота, которые всегда накрепко закрыты для всякого независимого таланта, пытающегося поменять фигуры на шахматной доске шоу-бизнеса, расставленные на поколение вперед.

Итак, Джозеф Найт вернулся к работе.

Прошло еще три месяца. Найт работал так напряженно, что частенько забывал есть или спать по тридцать шесть часов кряду. Когда задача была выполнена, он почувствовал себя постаревшим и выжатым более, чем когда бы то ни было в своей жизни.

Но он сделал то, что хотел.

Вооруженный плодами шестимесячной работы, он бросил самый важный и смелый вызов, какой когда-либо осмеливался осуществить в своей деловой жизни. Этот вызов основывался на его способности видеть человеческие слабости и использовать их в своих интересах там, где это можно, чтобы добиться успеха.

На этот раз, впрочем, ему придется столкнуться со слабостью не одного человека, а целой системы. Имя ей – Голливуд.

Но Джозеф Найт был готов. Он спланировал каждую фазу своей атаки так же тщательно, как до того оттачивал мельчайшие детали продукта, который он собирался продать.

Пришла пора действовать.

Двадцать шестого января 1940 года Джозеф Найт имел встречу, которая оказалась самой важной из тех, которые имели значение для его карьеры в Голливуде.

Он использовал одно свое деловое знакомство с востока, человека, которому он оказал очень большую услугу несколько лет назад, чтобы добиться встречи с Оуэном Эссером, одним из самых известных продюсеров в Голливуде и, похоже, самым высокооплачиваемым на «Континентал пикчерз» – самой престижной студии в этой системе.

Он увиделся с Эссером в его бунгало на съемочной площадке фильма, который он в тот момент делал. Эссер был крупной фигурой. Он получил уже двух «Оскаров», и вскоре ожидались еще шесть. Он не только сам снимал фильмы, но имел важный голос, когда дело касалось ассигнований проектов других продюсеров, работавших по контракту со студией. Он был очень близок к Брайану Хэйсу, главе студии, – был женат на племяннице Хэйса.

– У вас есть десять минут, мистер Найт, – сказал Эссер, уверенный в себе и своей значимости тип. Он был занят мячом для гольфа и делал вид, что не смотрит на Найта.

– Я благодарен вам за аудиенцию, – ответил Найт. – У меня есть сценарий, который, как мне кажется, может заинтересовать студию. Позвольте мне вкратце рассказать о нем и просить вас быть его судьей.

Эссер покровительственно улыбнулся. В свое время он наверняка выслушал уже с тысячу предложений от любителей. Когда, о Господи, люди поймут, что это дело профессионалов – угождать вкусам публики и делать фильмы, которые приносят деньги?

Подавив зевок, он посмотрел на часы.

– Я вас слушаю, – молвил он.

Через тридцать секунд его зевота исчезла и он был весь внимание. Эссер отложил мяч и смотрел на посетителя.

Незнакомец предлагал ему один из наиболее хитро заверченных сценариев, какой он только слышал. В нем было все, что только владельцы «Континентал пикчерз» могли пожелать. Романтика, приключения, удачнейшие роли для ведущих актеров и актрис. Подобно фильмам, принесшим «Континентал» наибольшую прибыль, это была костюмированная драма, действие которой разворачивалось на фоне бурных исторических событий, – на этот раз темой была русская революция. Психологическое взаимодействие героев было настолько тонким и в то же время настолько в духе жанра, что обойти вниманием это предложение Эссер просто не мог.

Ему пришлось скрыть свое восхищение. Принесенный незнакомцем сценарий был подобен динамиту. Словно лучшие мозги департамента сценариев «Континентал» работали целый год, чтобы произвести продукцию экстра-класса. Было просто невозможно устоять.

– Героя будет играть Гай Лэйвери, – сказал Найт. – А героиню – конечно, Мойра Талбот.

Оуэн Эссер кивнул. Незнакомец попал в точку. Гай Лэйвери – красивый и элегантный ведущий актер. Мойра Тал-бот была крупнейшей звездой «Континентал», кассовые сборы которой были максимальны в течение последних шести лет. Более совершенного выбора незнакомец сделать не мог. Это будет «Оскар» для нее, если она хорошо сыграет эту роль.

Джозеф Найт остановился. Оуэн Эссер приподнял брови. Это было еще не все.

– Ну? – сказал Эссер. – Это звучит действительно интересно. Доскажите мне остальное. Как кончается история?

Джозеф Найт улыбнулся.

– Вы сказали, что располагаете всего десятью минутами, – ответил он, глядя на часы. – Десять минут истекли. Я не буду больше злоупотреблять вашим временем.

– Не обращайте внимания на то, что я сказал раньше, – возразил Эссер нетерпеливо. – Ради Бога, расскажите конец.

Найт покачал головой.

– Мне не хотелось бы утомлять вас, мистер Эссер, – сказал он. – Я благодарен вам, что вы согласились принять меня. Но я предпочел бы обсудить финал непосредственно с мистером Хэйсом.

Наступило долгое молчание. Эссер рассматривал Найта со смесью ненависти и изумления. Он не мог поверить своим ушам. С ним обращаются как с нижним чином, не удостаивая чести узнать решающий момент фильма – конец. Да за такие штуки он мог стереть в порошок любого на «Континентал»! И во всем Голливуде.

С другой стороны, он не мог не восхищаться наглостью незнакомца. Этот Джозеф Найт не только имел блестящие идеи, он также знал, что с ними делать. Интересно, почему он никогда не слышал об этом парне раньше? Найт обладал талантом и ловкостью крупнейших голливудских тузов. На нем это было просто написано.

Но Оуэн Эссер не собирался так просто сдаваться.

– Мистер Хэйс никогда не рассматривает идеи прежде, чем они будут обсуждены его ближайшим окружением, – заметил Эссер, пожав плечами. – Я боюсь, что то, о чем вы просите, – невозможно.

Джозеф Найт улыбнулся.

– Спасибо вам за внимание, – сказал он, вставая.

– Почему вы так уверены, что не будете?.. – взорвался Эссер.

Найт протянул карточку.

– Я остановился в «Беверли-Уилтшир-отеле», – сказал он. – Дайте мне знать, если вы передумаете. Было приятно побеседовать с вами.

И, не сказав больше ни слова, он ушел.

2

Брайан Хэйс, урожденный Соломон Вельфехэйм, был главой одной из самых преуспевающих студий Голливуда.

Он начинал с немых фильмов, в паре с неким финансовым авантюристом по имени Адольф Герман. Имея небольшой капитал, в 1922 году они основали «Континентал пикчерз» и стали производить немые комедии и приключенческие фильмы.

Еще неоперившаяся студия была вынуждена бороться, чтобы конкурировать с другими агрессивными продюсерами немых фильмов. Наконец, в 1927 году Хэйс, у которого было безошибочное чутье на таланты, раскопал Кристину Гэнт, девушку-подростка довольно неопределенного вида, из Айовы. Вначале она играла маленькую роль в одном из его вестернов. Но затем Хэйс разглядел в ее лице признаки большого будущего и дал ей роль инженю в двух костюмированных мелодрамах, где она была тотчас замечена и выделена публикой.

Годом позже Кристина Гэнт стала звездой международного класса. Брайан Хэйс бросил все ресурсы студии «Континентал» на то, чтобы обеспечить рост ее карьеры и найти талант, достойный играть в паре с ней. Благодаря ей, серии немых мелодрам имели такой успех, что «Континентал» сравнялась в финансовом отношении со своими конкурентами и даже вырвалась вперед, обскакав многих соперников.

Но карьера Кристины Гэнт закончилась неожиданно – с появлением в 1929 году звука в кино. Голос, который услышала публика, был носовой, неприятно гнусавый, ее средневосточный выговор не мог исправить ни один специалист по фонетике. Понятно, что она уже не отвечала требованиям звукового кино.

Брайан Хэйс с досадой аннулировал контракт с Кристиной Гэнт и стал искать новую звезду, которая могла бы заменить Гэнт. Но не успел он этим заняться, как случился крах на фондовой бирже, заставивший «Континентал» продать часть принадлежавших ей кинотеатров. Дела пошли еще хуже.

В этот период Брайан Хэйс ловко избавился от своего партнера, который был слишком потрясен случившимся, чтобы продолжать суровую борьбу за выживание в джунглях шоу-бизнеса. Хэйс стал единоличным владельцем студии. Он лавировал нахрапом сквозь смутные годы —1931-й, 1932-й и 1933-й, производя серии скромных приключенческих фильмов и вестернов, и сумел привлечь достаточно инвесторов из Нью-Йорка, чтобы выкупить потерянную половину своих кинотеатров.

Затем ему улыбнулась удача.

Напрягши всю свою ловкость и поставив на карту все свои средства, он сумел переманить Мойру Талбот из «Парамаунт». Мойра была молодой, свеженькой звездой – обаятельная, элегантная. «Парамаунт» была слишком занята другими звездами, чтобы разглядеть ее потенциальные возможности и развивать их. Так Мойра оказалась на «Континентал».

Хэйс немедленно сконцентрировал всю свою энергию на карьере Мойры. Он занял ее в романтических комедиях, костюмированных драмах и фильмах для семейного просмотра. Вскоре публика заметила ее изысканную красоту и блестящие актерские способности и полюбила ее. Фильмы с ее участием стали приносить большие кассовые сборы, и Хэйс стал подбирать ей соответствующую оправу. Он использовал все свои финансовые возможности, чтобы привлечь на «Континентал» прекрасных продюсеров и сценаристов. Вскоре студия стала известной как одна из лучших в Голливуде.

К 1936 году студия отыграла все, что потеряла в «тяжелые времена». Ее доход сравнялся с доходами самых известных из ее конкурентов. По количеству принадлежащих ей кинотеатров (650) она уступала лишь «Парамаунт».

Благодаря своей хватке Брайан Хэйс стал главой патриархов шоу-бизнеса во всей Америке. Теперь его капитал стал больше, чем у кого-либо из владельцев других могущественных студий. Его физиономия стала известной каждому поклоннику кино, так же как и его экстравагантный особняк в Бель-Эйр. Он стал признанным филантропом и столпом калифорнийского общества. Никто уже не вспоминал о его прошлом: всего несколько лет назад он был молодым человеком, лбом пробивавшим себе дорогу в дебрях шоу-бизнеса, выходцем с шумных улиц нью-йоркского Ист-Сайда.

Брайан Хэйс достиг вершин славы и богатства.

В настоящий момент «Континентал» была известна высоким уровнем производимых ею фильмов и огромным кассовым сбором, получаемым от этой продукции. Хотя эта продукция и не отличалась оригинальностью – это были вполне предсказуемые поделки, доходы говорили сами за себя. Публика обожала нарядные костюмы героев, роскошные интерьеры, на фоне которых разворачивалось действие, и счастливые бездумные концовки. Это была халтура, но очень умело и красиво сделанная.

Звезды студии стали известны в каждом доме Америки. Возглавляли это созвездие Мойра Талбот и Гай Лэйвери, который снялся в четырех, имевших оглушительный успех, фильмах вместе с Мойрой. Колонки слухов были заполнены сообщениями о «заэкранном» романе двух кинозвезд, который в один прекрасный момент может перерасти в счастливый брак. Мойра и Гай были любимцами всей Америки. Департамент рекламы «Континентал» был на седьмом небе от счастья.

В реальной жизни Брайан Хэйс был безжалостным и снедаемым огромным честолюбием человеком – таким же, как пятнадцать лет назад. Он прибегал к самым крайним мерам, чтобы выбить из седла своих конкурентов и саботировать их самые лучшие и талантливые проекты. Он держал голливудский кончик цепи «Континентал» железной рукой. Единственной угрозой его власти был глава корпорации в Нью-Йорке, опасный финансист по имени Арнольд Шпек. Шпек занял свое место в корпорации, скупив большую часть акций. Благодаря обостренному чутью инвестора, последние пять лет Шпек контролировал дела студии. Неважно, какую роскошную жизнь вел Брайан Хэйс в Бель-Эйр, – ему приходилось держать ответ перед Шпеком, когда дела по цепочке доходили до ее руководства. Эти два человека никогда не чувствовали симпатии друг к другу. Хэйс считал Шпека обыкновенной уоллстритской «акулой», Шпек видел в Хэйсе голливудскую выскочку.

Хэйс подозревал, что в один прекрасный день Шпек намерен свалить его. Ловкий «денежный мешок» просто ждал удобного случая, чтобы разрушить его империю. Он готовился нанести Хэйсу удар. Но шквал финансового успеха делал Хэйса неуязвимым для коварных замыслов Шпека. Хэйс был признанной величиной. Его позиция на «Континентал» была прочной. Его знала вся Америка.

Хэйс царил на своем Олимпе, недосягаемый для вторжения вездесущей публики и даже собственных звезд, огражденный от них броней ассистентов и помощников. Его называли самым большим затворником, которого редко можно было увидеть в Голливуде. Работал он, как правило, дома, в Бель-Эйр, появляясь в своем офисе лишь на официальных церемониях.

Но сегодня Брайан Хэйс готовился принять посетителя.

Джозеф Найт приехал ровно в одиннадцать. Его провели в одну из гостиных особняка, где он ожидал около получаса, пока появился Хэйс, одетый в купальный костюм и халат.

– Почему вы не прошли прямо к пруду? – спросил Хэйс. – Хотите поплавать?

– Благодарю вас, я просто посмотрю—ответил Найт.

Небольшого роста, довольно непрезентабельный дворецкий возник ниоткуда. Это был мужчина лет шестидесяти, видимо бурно поживший. Его глаза имели комично-меланхолическое выражение.

– Карл, – сказал Хэйс коротко, – принесите нам бутылку виски и немного содовой к пруду, хорошо?

Дворецкий, запачканная ливрея которого была под стать его небрежно выбритому лицу и неловким манерам, скользнул из комнаты, не сказав ни слова.

Хэйс улыбнулся Джозефу Найту.

– Вы, наверно, не узнали моего домашнего парня, не так ли? – спросил он.

Найт покачал головой.

– Конечно. Вы слишком молоды, чтобы знавать его в его лучшие дни, – говорил Хэйс, проводя Найта через дом в парк. – Его настоящее имя – Карл Хэйнц Рёхер. Он был хорошим режиссером немых фильмов – точнее сказать, одним из лучших. Но появление звука положило конец его карьере. Он просто не знал, как приспособиться к новым требованиям. Затем Депрессия добила его, потому что он вложил все свои деньги в фондовую биржу. Он был на грани самоубийства. Я нашел ему мелкую работу на студии – специальные эффекты, дизайн по свету и так далее. Но к тому времени у него, похоже, что-то уже случилось с головой – на него нельзя было положиться. В конце концов я взял его к себе в дом в качестве дворецкого и камердинера – просто чтобы выручить из беды. Ведь альтернативой было решение – либо я, либо государственная больница. Не удивляйтесь его наружности или поведению. Он для меня как член семьи. У меня просто рука не поднимается призвать его к порядку.

Джозеф Найт кивнул. Если эта небольшая история и звучала чуть фальшиво, он не подал вида, что заметил это.

Двое мужчин подошли к роскошному плавательному бассейну, который начинался внутри солярия и глубоко вдавался в лужайку за особняком. Найт наблюдал, как Хэйс томно погрузился в воду. Через некоторое время он выбрался наружу и выпил немного виски, которое принес лакей. Главе студии, видимо, было около шестидесяти лет. Он привык к сидячей работе, и его тело было не в лучшей форме. Но плавал он превосходно—сильными, уверенными гребками. Он наслаждался купанием и, казалось, вовсе не спешил разговаривать с посетителем.

Наконец он вылез наружу.

– Ну что ж, – начал он, вытираясь полотенцем. – Давайте послушаем, по какому поводу вся эта суета. Оуэн Эссер сказал, что у вас есть что-то сногсшибательное за пазухой.

Джозеф Найт подробно изложил свой сценарий. Он видел, как серые глаза Хэйса впились ему в лицо. Но сам глава студии был непроницаем. Он спокойно потягивал виски.

Когда Найт окончил, Хэйс поставил стакан.

– Ну а теперь, – сказал он, – могу я услышать этот таинственный конец? Чем заканчивается вся эта кутерьма?

Джозеф Найт пересказал ему последние эпизоды сценария в нескольких хорошо взвешенных и подобранных словах. Это была блестящая концовка, слишком совершенная, чтобы поверить, что такое возможно. Хотя она логически вытекала из сущности характеров и основного конфликта истории, при этом была совершенно неожиданной. Хэйс заинтересованно слушал. Даже самые лучшие умы его студии не смогли бы придумать такого финала. Зрители будут потрясены.

Конец действительно был трагическим. Герой умирал, героиня продолжала его дело и жила памятью о нем. Подобное завершение костюмированной драмы казалось просто неслыханным. Но, благодаря ему, героиня поднималась до невиданных высот психологического воздействия на зрителя. Актрисе, которой предложат эту роль, подобный шанс может выпасть лишь раз в жизни.

Найт улыбнулся.

– Я говорю вам все это тет-а-тет, – сказал он. – Потому что я уважаю вас и знаю, что вам можно доверять. Как видите, я вложил в эту идею много труда и не хочу, чтобы он пропал даром. Вот почему я пошел прямо к вам. Предлагаю свою идею «Континентал пикчерз» и вам лично.

Хэйс мысленно взвешивал лесть незнакомца и его несомненную искренность. Он рассматривал красивое, загорелое лицо Джозефа Найта, когда слушал его рассказ. Было трудно заставить его обнаружить свои истинные чувства. Его глаза полны тайны. Он был молодым человеком, но выглядел старше своих лет. Ясно, что это – незаурядная личность.

– Почему я раньше не слышал о вас? – спросил Хэйс, улыбнувшись. – Это блестящий замысел. Снимаю перед вами шляпу. Где вас носило до сих пор?

– Я занимался бизнесом, – сказал Джозеф Найт. – Но меня вдруг потянуло в кинематограф, и я решил попробовать.

Хэйс кивнул в раздумье. Он смотрел на копию сценария, которую Найт положил перед ним на столик около бассейна.

– Ну что ж, я скажу вам как мужчина мужчине, – начал Хэйс. – Я не вижу путей, какими можно было бы осуществить проект, подобный вашему, в ближайшие шесть месяцев. Возможно, даже и в следующем году это не будет реально. Все наши звезды заняты. Подходящие продюсеры – тоже. Такова уж жизнь на преуспевающих киностудиях, – добавил он с оттенком снисхождения к аутсайдеру. – Но я согласен обсудить ваш сценарий со своими людьми. Если мы сойдемся на том, что он звучит многообещающе, вам будет сделано соответствующее предложение. Я уверен, что вам будет предложена значительная сумма за авторские права…

Джозеф Найт улыбнулся, покачав головой.

– Я не заинтересован в продаже прав, мистер Хэйс, – сказал он. – Я намерен получить некую сумму как автор сценария и сопродюсер, а также процент с проката.

Хэйс кивнул, уже не удивившись уму своего гостя. Найт был бы законченным дураком, если бы согласился продать свой сценарий. Студия заплатила бы ему гроши, а всю прибыль от фильма взяла себе.

– Ну хорошо, – сказал Хэйс. – Я расскажу о вашем предложении моим людям, и мы дадим вам знать, когда придем к какому-либо соглашению. Что вы скажете на это?

Найт чуть наклонился вперед.

– Не сочтите, что я вам не доверяю, – сказал он. – Но мне хотелось бы иметь какие-нибудь гарантии…

Он взглянул на копию сценария на столе. Хэйс улыбнулся.

– Это вполне естественно, – сказал он. – Мои официальные представители свяжутся с вами до конца этой недели. Вы будете надежно защищены, уверяю вас.

Джозеф Найт встал.

– Я благодарен, что вы нашли время встретиться со мной, – сказал он. – Вы очень занятой человек, но тем не менее потратили свое время на нашу беседу. Я этого не забуду.

– Не стоит… – Хэйс улыбнулся. – Это моя работа. Я всегда готов откликаться на интересные идеи. Мы не всегда получаем их от наших сотрудников. Это я должен благодарить вас за посещение.

Было время обменяться рукопожатиями и распрощаться. Джозеф Найт знал, что не упустил свой шанс. Как продавец он сделал все. Аудиенция была окончена.

Неожиданно их прервали.

Почти неправдоподобно красивая девушка, не старше двадцати двух – двадцати трех лет, вбежала на лужайку, одетая в более чем откровенный купальник, и бросилась в бассейн.

Когда она вышла из него, она столкнулась с двумя мужчинами.

– Я вас и не заметила, – сказала она. Вода ручьями сбегала с ее волос на худощавые плечи. – Простите, что прервала вашу беседу.

– Пустяки, – улыбнулся Хэйс. – Дария Кейн, позволь тебе представить мистера Найта. Мы тут обсуждали кое-какие деловые вопросы.

Девушка смотрела на Джозефа Найта, не протягивая ему руки. В ней ощущался какой-то холодный нарциссизм. Не удивительно, подумал Найт. У нее было изумительное тело. Прекрасные руки, грудь, тонкая талия, и точеные бедра, и самые красивые ноги, какие он когда-либо видел.

Она посмотрела на Джозефа Найта так, словно ожидала, что он упадет в обморок при виде ее. Но поскольку он этого не сделал, она повернулась к Хэйсу.

– Я не буду больше отрывать вас от дел, – сказала она. – Мне просто хотелось быстренько окунуться, прежде чем я выйду из дома.

Она протянула руку перед собой, и в то же мгновение усталый маленький дворецкий, словно по невидимому сигналу, появился у бассейна и дал ей в руку махровое полотенце. Она стала вытираться, ее тело изгибалось с плохо скрываемой чувственностью. Капли воды струились по ее атласной коже.

Внезапно она остановилась, пристально глядя на полотенце.

– Карл, – сказала девушка. – Оно – грязное. Посмотри. С патрицианским презрением она протянула ему полотенце.

Дворецкий покорно взял его.

– Извините, мисс. Я принесу другое.

Дворецкий выглядел таким опустившимся, что возникало ощущение, что полотенце, которое он принес, испачкалось оттого, что он коснулся его. Джозеф Найт почувствовал, что маленький человечек не благоухает свежестью.

– Куда ты направляешься? – спросил Хэйс Дарию, которая стояла фактически обнаженной перед ними. Вода стекала у нее по плечам и груди. В этот момент Джозеф Найт понял, что она все это сделала нарочно – придумала, чтобы он мог получше рассмотреть ее роскошное тело, пока дворецкий ходит за другим полотенцем. В купальнике она действительно выглядела потрясающе.

– Я собираюсь сделать некоторые покупки, – ответила она Хэйсу. – Салли поедет со мной.

В вопросе Хэйса, хотя он старался это скрыть, слышался едва уловимый оттенок ревности. А в голосе девушки было послушание, обычное для тех, которые знают, что их мужчины ревнуют.

В эту минуту Джозеф Найт вспоминал все, что он узнал об этой красавице, интересуясь биографией Брайана Хэйса.

«Континентал пикчерз» заключила с ней контракт два года назад, после того как Хэйс сам обнаружил ее, когда она работала на маленькую независимую студию. С тех самых пор «Континентал» готовила ей большую карьеру. Но прошел слушок, что дело застряло из-за того, что барышня была бездарной и не могла даже внятно прочесть роль.

За это время Хэйс успел уже полностью попасть под сексуальное очарование Дарии. Она жила с ним и обводила его вокруг своего пальчика. Он покупал ей баснословно дорогие наряды и брал всюду с собой. Он смертельно ревновал ее, хотя был уже стариком, а она все еще молодой женщиной. Ситуация требовала эквилибристики. Она могла разрешиться либо так, либо эдак, а именно: девушка могла сделать рывок в карьере и стать звездой или сделаться женой Хэйса. В любом случае это был верный выигрыш, и она об этом знала. Ей приходилось считаться с Хэйсом. Если посмотреть, что она получала взамен, возможно, для нее это был сильный вариант. Бездарная начинающая актриса, она была протеже самого могущественного человека в Голливуде.

Возможно, поэтому она смотрела на Джозефа Найта надменно и самовлюбленно.

– Это займет только пару часов, – говорила она Хэйсу с той же нотой послушания в голосе. – Увидимся за обедом.

Наконец вернулся маленький дворецкий, покорно предлагая второе полотенце. Она взяла его, даже не взглянув, какое оно, и продолжила вытираться. Наступил неловкий момент, когда Хэйс и Найт смотрели на ее красивое тело и каждый из них понимал, что другой тоже смотрит на нее и что она хочет заставить их обоих восхищаться собой.

– В самом деле, Брайан, – попросила она, окончив вытираться и швырнув полотенце на ближайший стул. – Можешь ты наконец велеть Карлу помыться? Он пахнет, как парижское метро, и никогда не бреется.

Хэйс улыбнулся.

– Карл – свой парень, – сказал он, заметно повеселев оттого, что его отвлекли от опасных мыслей. – Я перекинусь с ним словечком. Удачных покупок!

Девушка стояла, загорелая и хорошенькая, слишком чувственная, чтобы быть реальной. Джозеф Найт отметил про себя, что только в Голливуде красивая девушка может обладать специфическим ореолом нереальности.

Дария Кейн переводила взгляд с Хэйса на посетителя и обратно. Лицо Хэйса постепенно темнело. Джозеф Найт знал почему. Она мысленно сравнивала узкую грудную клетку Хэйса и его обычные мускулы с мужской привлекательностью Найта.

Наконец она ушла.

– Что ж, – сказал Хэйс. – Как я уже сказал, я займусь этим. Я дам вам знать так или иначе. Если мы не сможем сделать этот фильм, возможно, сможет другая киностудия. Но я не забуду, что вы пришли ко мне первому. Я – ваш должник, мистер Найт.

– Что вы, это я – ваш должник, мистер Хэйс. Еще раз благодарю, что вы нашли время побеседовать со мной.

Они обменялись рукопожатием, и Найт ушел, сопровождаемый меланхолическим маленьким дворецким, который вывел его наружу без единого слова или улыбки.

Брайан Хэйс смотрел на прохладную воду бассейна. Он провел долгое время в молчании, думая о Джозефе Найте.

В нем было какое-то спокойствие и самообладание, которые сначала направили Хэйса по ложному пути. Некий вид внутреннего баланса, сила, которая маскировала агрессивность. Джозеф Найт был зародышем самого могущественного хозяина Голливуда – Майер, Талберг в перспективе. Все, в чем этот человек нуждается – это чуть-чуть помощи, и в два года он станет силой, с которой нужно будет считаться. У него есть талант и, что несравненно более важно – инстинкт убийцы, что было видно по его глазам.

Это будет враг номер один.

Хэйс надел купальный халат, взял со стола сценарий, зашел в свой кабинет и поднял трубку.

– Найдите мне мистера Делвина, – сказал он. – У меня есть для него срочная и важная работа. И найдите Эссера. Скажите, чтобы он был здесь через пятнадцать минут. Я хочу, чтобы весь высший совет студии был в сборе сегодня в два.

Он стал думать опять о Джозефе Найте, его карих, умных глазах, его мощном стройном теле и о том, как на него смотрела Дария.

Да, надо уничтожить зло в зародыше.

3

В течение суток после своего поединка с Джозефом Найтом Брайан Хэйс сконцентрировал все коллективные усилия мозгового центра «Континентал» на то, чтобы принять решение о предложении незнакомца.

В первую очередь он поручил юридическому департаменту выяснить, защитил ли Джозеф Найт рукопись своего сценария в соответствии с законом об охране авторского права.

Во-вторых, он нанял специальных агентов, чтобы они поподробнее разузнали о Найте и его прошлом.

В-третьих, собрал всех своих авторов и велел им срочно приступить к работе над сценарием, который принес ему Джо. Он хотел, чтобы в течение месяца диалоги были переработаны, если необходимо – кое-что добавлено, чтобы «Континентал» могла использовать его при создании большого фильма с участием Мойры Талбот и Гаем Лэйвери в этом году.

Короче говоря, Брайан Хэйс намеревался украсть идею Джозефа Найта, чтобы сделать собственную картину, не заплатив автору ни гроша.

Реализуя этот план, Брайан Хэйс не руководствовался какими-то злыми чувствами лично к Джозефу Найту, желанием завязать вокруг него узлы каких-то интриг. Напротив. Он следовал своему инстинкту, который помог ему заниматься этим бизнесом в течение двадцати лет, который привел его туда, где он был сейчас.

Джозеф Найт был потенциальным соперником с блестящей идеей. Естественной реакцией для Хэйса было украсть идею и нейтрализовать угрозу со стороны Найта.

Через сорок восемь часов юридический департамент имел ответ. Джозеф Найт не защитил своих авторских прав. Сценарий был легкой добычей.

Теперь Хэйс снова усадил за работу штат своих сценаристов, велев на этот раз сделать такую черновую переделку сценария, где идея была бы перемолота до основания. Под этим новым сценарием была поставлена дата восьмимесячной давности. В считанные дни дело было сделано. Хэйсу вручили массивную папку, свидетельствовавшую об огромной работе, проделанной «Континентал» над разработкой идеи. Эта папка была способна убедить любой суд, что замысел родился на «Континентал», и всякий, кто утверждает противное – лжец.

Несколькими днями позже пришли известия о Джозефе Найте. Согласно донесениям агентов, Найт был ловкий и агрессивный бизнесмен с широким кругом деловых интересов в разных штатах. Его собственность была гораздо внушительнее его довольно скромного образа жизни. Он был из тех людей, к кому следовало относиться серьезно.

Но Найт, пускай даже и безжалостная и блистательная «акула» в бизнесе, был новичком в том, что касалось шоу-бизнеса. Его единственным опытом в этом отношении было вложение двадцати тысяч долларов в провалившуюся картину, которая никогда не была показана в Соединенных Штатах.

Найт был начинающим. Дилетантом.

Слыша все эти сообщения, Брайан Хэйс довольно улыбался. Он знал, что был надежно защищен. Он мог преспокойненько делать фильм в свое удовольствие, зная, что у Найта теперь руки коротки помешать ему. Если Джо попытается судиться с «Континентал» по поводу того, что она украла у него идею, у Хэйса было достаточно аргументов, чтобы сокрушить его перед судом.

Позиция Хэйса была неуязвимой. Красивый молодой человек, которого он принимал в своем особняке, оказался лопоухим простаком, наивно решившимся переплыть бурное море Голливуда со своим блестящим фильмом. Хэйс сорвет большой куш, сделав этот фильм самостоятельно.

Когда через год Найт обнаружит, что «Континентал» сняла новый сногсшибательный фильм с Мойрой Талбот в главной роли на основе его идеи, он, конечно, будет в ярости. Но он будет уже измотан. Вся мощная система Голливуда – финансовая и юридическая – будет против него. Одиночка не может ей противостоять. В этом Хэйс был уверен на все сто.

Это будет конец замысла Найта в Голливуде. Возможно, он попытается проявить свой талант где-нибудь еще, пожимая плечами по поводу своей неудачи проникнуть в замкнутый оазис кинематографа. И если он сделает еще попытку штурмовать эту крепость, он столкнется с той же проблемой: двери большинства студий, так же как и двери кинотеатров, будут на амбарном замке для аутсайдеров.

Именно так Голливуд защищает себя от вторжения чужаков и получает баснословную прибыль, монополизировав шоу-бизнес по всей Америке. Хэйс действовал не под влиянием приступа гнева – он вершил привычное дело, которое должен был делать как представитель монополии в борьбе против аутсайдеров. И ни на секунду не сомневался в своей правоте.

Теперь его главной задачей было создать фильм. По всем параметрам он будет классическим голливудским боевиком, который приносит кучу денег.

Конечно, с небольшими отступлениями от заимствованной идеи – так, чтобы угодить вкусам публики.

После встречи со сценаристами Брайан Хэйс вернулся домой в Бель-Эйр.

Он сел в шезлонг, оглядывая парк – прекрасный пейзаж с великолепным видом на холмы, потом подошел к телефону и набрал номер дворецкого, Карла Рёхера.

– Карл, принеси мне виски и содовой. И захватите стакан для себя.

– Хорошо, сэр.

Через несколько минут появился Карл с подносом, на котором стояли виски, содовая и два бокала.

– Спасибо, Карл, – сказал Хэйс, наблюдая, как дворецкий смешивает напиток так, как любил это босс – не очень крепкий и чтобы немножко горчил. – И налей себе.

Он смотрел, как Карл наливал себе виски. На лице пожилого дворецкого было какое-то напряжение, когда виски появилось на дне бокала.

– Ну, ну… – сказал Хэйс бодро. – Не тушуйся. Налей себе как следует.

Поколебавшись, немец наполнил бокал больше пальца на три. Хэйс мог угадать по выражению его лица, что Карлу хотелось бы еще больше. Но хозяин дал понять ему пожатием плеч, что с него хватит.

– Садись, Карл, садись, – сказал Хэйс.

Маленький человечек неловко сел на краешек кушетки, держа бокал обеими руками. Он выглядел таким же послушным и меланхоличным, как и раньше, – словно домашняя собака. Было очевидно, что Хэйс полностью подавил его.

– Мне нужно посоветоваться с тобой по поводу одной вещи, Карл, – сказал Хэйс. – С твоим опытом и знанием Голливуда ты можешь мне помочь.

– Да, сэр. Все что угодно, сэр. – В сильном немецком акценте немца была какая-то малодушная нотка. Человечек отпил небольшой глоток из бокала, руки его слегка тряслись.

– Карл, вот если бы ты делал фильм о русской революции, каков был бы у тебя финал? Как бы тебе удалось сделать его счастливым? – спросил Хэйс. – Ты ведь европеец. Предположим, герои – русские белые. Революция встает у них на пути, разлучает их.

Маленький человечек сидел с тупым выражением лица. Хэйс покровительственно улыбнулся.

– Ну же, Карл! – сказал он. – Наверняка у тебя есть идея.

Наступила пауза. Хэйс терпеливо ждал. Его штат сценаристов выдал ему обычные идеи-полуфабрикаты. Он нуждался в независимом мнении со стороны – кого-то, кому бы он доверял.

– Костюмированная драма, сэр? – спросил Карл.

– Да, – ответил Хэйс. – Костюмированная драма, Карл. Со счастливым концом.

В нескольких словах он передал суть сценария Джозефа Найта. Он не сообщил трагического конца, который сделал Найт, оставил белое пятно, которое Карл должен был заполнить.

Пока он говорил, Карл смотрел на свой бокал, осмелившись сделать один-два глотка. Было видно, что такой малюсенький глоточек, для кого-то более чем достаточный, был сущим мучением для алкоголика Карла, чья жажда только распалялась от такой малости.

Хэйс видел это и наслаждался зрелищем.

– Ну? – спросил он, окончив рассказ. – Каково твое мнение, Карл?

Он наблюдал, как Карл пытается переключить свое внимание с напитка на вопрос, который был ему задан.

– Быть может, они эмигрируют, сэр, – ответил Карл после паузы.

На какое-то мгновение Хэйс казался погруженным в собственные мысли, обдумывая услышанное. Затем он улыбнулся.

– Конечно, они сделают это, Карл, – сказал он. – Именно так. Они эмигрируют вместе.

– Или встретятся в другой стране после того, как эмигрируют по отдельности, – продолжил Карл. – Женщина спасется первой, за ней – мужчина. – Проблеск вдохновения забрезжил в его налитых кровью глазах.

– Может быть, она будет считать его мертвым, – добавил он. – Его приезд в эту страну будет для нее сюрпризом.

– Это еще лучше, – улыбнулся Хэйс. – Спасибо, Карл. Большое спасибо. Я ценю твои советы. Ты это знаешь.

Карл смотрел на виски. Он едва пригубил напиток. В бокале было еще на три пальца спиртного.

– Достаточно, Карл, – сказал вдруг Хэйс с неожиданно злой нотой в голосе.

Слуга понял, что ему не позволят допить бокал виски, которое босс позволил ему налить в таком количестве. Его обманули. Его руки слегка затряслись, он поставил бокал на поднос и скользнул вон.

Брайан Хэйс остался в одиночестве, думая о блестящем фильме, который он собирался сделать.

Он уже забыл о той небольшой шутке, которую сыграл только что с Карлом. Это было лишь минутное развлечение. Более важные проблемы занимали сейчас его мысли.

Хэйс часто использовал Карла как источник новых идей или только делал вид, что советовался с ним. Это не было проявлением симпатии к маленькому немцу, как могло показаться. Это был утонченный способ унижать его.

Много лет назад Брайан Хэйс и «Континентал» заплатили внушительную сумму, чтобы импортировать Карла Хэйнца Рёхера из Берлина, где тот, после недолгой паузы в качестве фотографа, близкого к экспрессионистам, делал такие прекрасные немые фильмы, что они до сих пор вызывают восхищение критиков.

Как фотограф Рёхер обладал очень острым глазом. Он применил свои блестящие способности и в кинематографе, стал известен как один из самых одаренных немецких режиссеров, таких, как фон Штернберг, Любич, Эрих фон Штрогейм и молодой Фриц Ланг. Рёхер обладал несомненным вкусом, оригинальностью стиля и неисчерпаемым вдохновением, которые обещали ему великое будущее в Америке.

Но, на беду, он попал в поле зрения Хэйса.

Впервые они встретились, когда Хэйс ангажировал Рёхера для «Континентал пикчерз». Во время их первой беседы Хэйс заметил оттенок тевтонского высокомерия и независимости в небольших глазах немца. Он понял, что Рёхер считает его американским обывателем, который занимается искусством ради денег. Он не мог не увидеть мощного интеллекта Рёхера, как и того, что немец считает себя интеллектуально выше своего американского босса. Это запало в душу Хэйсу, потому что, будучи бизнесменом необычайно ловким, он не обладал эстетическим чувством талантов, которые он использовал. Он не мог отличить Пикассо от Матисса, Пруста от Томаса Манна. Он был заурядным голливудским владыкой, чьи мозги – в его записной книжке.

Хэйс решил нанести пробный удар.

После первых шагов Рёхера в Голливуде – удачных психологических триллеров, которые принесли доход, Хэйс предложил маленькому режиссеру сляпать глупую костюмную драму с музыкальными номерами. Не удивительно, что Рёхер отказался. Он сообщил Хэйсу через одного из самых влиятельных студийных продюсеров – того самого Оуэна Эссера, с которым позднее Джозеф Найт вступит в единоборство, – что его пригласили не для того, чтобы штамповать костюмированные мюзиклы, что на «Континентал» есть другие режиссеры, которым привычно делать подобную работу, и что его отказ – окончательный. Хэйс должен принять его, или они расстанутся, сказал Рёхер.

Поначалу казалось, что Хэйс уступил. Он взял назад свое требование, и Карл Хэйнц Рёхер считал, что выиграл битву и может высоко держать голову.

Но наступила мертвая тишина. Телефон Рёхера не звонил. Никаких предложений ему не делалось. Казалось, студия забыла о его существовании. Для него не было работы.

Другие иностранные режиссеры продолжали строить фундамент своей карьеры в Америке, Рёхер же сидел сложа руки. Разъяренный, он попросил своего поверенного найти ему работу на других киностудиях. Но тот сообщил ему, что это невозможно. Согласно контракту, он может работать на других студиях только с согласия «Континентал пикчерз». Без позволения Брайана Хэйса он нигде не сможет найти работу.

Доведенный до бешенства, Карл Рёхер организовал встречу с главами крупнейших студий. Он попросил их выкупить его контракт с «Континентал» и позволить ему начать работать. Но никто не согласился. Хотя Рёхер этого не знал, Брайан Хэйс лично забаллотировал его. Теперь он не сможет найти работы нигде.

Рёхер подумывал о том, чтобы вернуться в Германию. Но политическая ситуация в стране была напряженной, царил хаос, инфляция расшатывала экономику, а к власти рвались нацисты. Рёхер, по национальности еврей, при таком положении вещей не рискнул вернуться на родину.

Карл Рёхер попал под железную лапу Брайана Хэйса. Молчание главы студии продолжалось.

К тому времени все деньги Рёхера растаяли из-за довольно дорогого образа жизни, который он вел в Голливуде. Он был вынужден продать свой брентвудский дом и переехать в бунгало недалеко от студии. Он яростно сетовал своему поверенному, друзьям и коллегам на несправедливость, которой его подвергают. Конечно, все ему симпатизировали. Но никто не мог дать дельного совета, кроме одного, очевидного: Карл Рёхер должен на коленях признать превосходство Брайана Хэйса и выразить готовность выполнить любой проект, который тот вздумает ему поручить, – и таким образом вернуть себе расположение могущественного босса.

Этого Карл Рёхер сделать не мог. Его тевтонская гордость не вынесла бы такого удара. За время его краткого общения с Брайаном Хэйсом успело возникнуть яростное противоборство воль, подогреваемое инстинктивной неприязнью и потребностью каждой из сторон интеллектуально ощущать себя выше другого.

Карл Рёхер пытался забыться при помощи вина. Дни напролет он проводил в алкогольном угаре в бунгало, кляня судьбу. Его банковский счет сошел на нет. Друзья испарились, как это всегда случалось в Голливуде, когда к кому-нибудь приходила беда.

Противостояние длилось два года. К концу этого периода Карл Рёхер стал тенью самого себя. Он был измучен, его кожа стала землистой, глаза потухли. Безвольный человек существовал на те несколько долларов, которые оставшиеся друзья давали ему как подачку. Да и эти деньги он пропивал.

В конце концов Карл Рёхер сломался.

Однажды он пришел со шляпой в руках просить Брайана Хэйса дать ему работу. Он сделает любой фильм, какой Хэйс пожелает.

Встреча состоялась в офисе Хэйса. Присутствовало несколько человек, известных продюсеров и студийных чиновников. Они пили коктейли вместе с Хэйсом. Здесь также была красивая молодая актриса, в то время восходящая звезда студии.

Хэйс сделал вид, что не замечает присутствия посторонних. Он смотрел на Карла с плохо скрываемым торжеством.

– Ты хочешь сказать, Карл, что готов помочь студии, взявшись за этот сценарий? – Он протянул ему сценарий комедии, глупой поделки из серии второразрядных фильмов, на который два года назад Карл не захотел даже взглянуть.

Несчастный кивнул.

– Да, сэр, – ответил он. – Я сделаю любую картину, какую вы пожелаете.

Улыбаясь, Хэйс потряс у него перед носом сценарием. Присутствующие замерли, увидев зловещий отблеск в глазах босса.

– Что ты сделаешь за шанс сделать этот фильм, Карл? – спросил Хэйс, подняв брови с садистским любопытством.

– Все. Все, что пожелаете.

– Ты будешь ползти? – спросил Хэйс.

Маленький немец слегка напрягся при этих словах, но устоял.

Он смотрел Хэйсу в глаза.

– Сэр, пожалуйста… – начал он.

– Так ты будешь ползти? – настаивал Хэйс. – Будешь?

Молчание в комнате стало напряженным. Студийные чиновники озадаченно смотрели на Карла. Молодая звезда уставилась на Рёхера с нескрываемым наслаждением. Она видела и прежде, как Хэйс глумился над людьми, но происходящее становилось апофеозом жестокости, неслыханным и волнующим для нее, – тем более что Брайан взял ее под свое крыло недавно и она чувствовала себя в безопасности в тени его могущества.

– Дай мне увидеть это, – сказал Хэйс. – Дай мне увидеть, как ты ползешь, Карл.

Сильная дрожь прошла по всему телу маленького немца, словно мощный электрический разряд потряс все его существо. Медленно он опустился на ковер и по-пластунски пополз к Хэйсу, в то время как другие молча наблюдали это.

Как игрушечный щенок полз Карл Рёхер к ногам Хэйса, его искаженное лицо было поднято.

Хэйс разразился коротким смешком. Затем он положил сценарий на голову Карла.

– Ты начнешь с понедельника, Карл, – сказал он. – А теперь убирайся отсюда.

На глазах у потрясенных свидетелей Карл Рёхер взял сценарий и покинул офис.

Но фактически месть Хэйса только началась. После этого мюзикла он давал Карлу только самые низкосортные «Б»-фильмы, с безымянными актерами, посредственными сценаристами. Он безжалостно крушил карьеру Карла, заставляя его делать бесчисленные низкопробные поделки, вместо того чтобы предоставить ему возможность снять такой фильм, которого заслуживал его талант.

В итоге Карл сломался окончательно и пил так сильно, что не смог выполнять работу режиссера. Хэйс изгнал его в департамент специальных эффектов, где Карл хорошо справлялся со своими обязанностями благодаря своей прежней профессии фотографа. Но лишь теперь Рёхер помогал монтировать образы на готовую пленку и работал с инвентарем, необходимым для фильма.

Когда его семилетний контракт с «Континентал» истек, он предложил свои услуги другим студиям. Но ни одна из них не заинтересовалась им. Его рекомендация из «Континентал» гласила, что он пьяница и опустившаяся личность, потерявшая режиссерские навыки и изгнанная по этой причине в департамент специальных эффектов. Но за всем этим стояло персональное соглашение Брайана Хэйса с главами других киностудий, фактически закрывшие дорогу Карлу на все оставшиеся времена.

Чтобы довершить задуманное, Хэйс отказался возобновить контракт Рёхера с «Континентал». К этому времени маленький немец был жалкой развалиной некогда великого режиссера Карла Рёхера. Он проводил ночи в голливудских забегаловках, а однажды с помутнением рассудка был доставлен в городскую больницу.

Тогда Хэйс решил «проявить милосердие». Он предложил Рёхеру должность персонального лакея и домашнего боя. Карл, безработный «бывший человек», согласился. Его дух был сломлен, интеллект разрушен алкоголем и унижениями, он стал послушной собакой Хэйса. Он одевал Хэйса, убирал его дом, приносил ему спиртные напитки – и опускался все ниже.

Хэйсу удалось поддерживать Карла в постоянном состоянии алкогольной интоксикации, никогда не давая ей перейти в настоящее опьянение. Он позволял ему пить и приказал другим слугам следить, чтобы доза была строго определенной: так, поддерживая никогда не утоляемую жажду спиртного, Хэйс наблюдал, как Карл умирал и морально, и физически. Он обращался с Рёхером со снисходительностью хозяина к рабу. Иногда он потешался над ним. Иногда он приказывал слугам вымыть его. Но обычно он спускал Карлу его неряшливый вид и улыбался, когда гости обращали внимание на странного маленького человечка, на его непрезентабельный вид.

– Я забочусь о нем, – говорил он тогда точно так же, как сказал Джозефу Найту. – Без меня он давно попал бы в городскую больницу или спился. Я– это все, что у него есть.

Иногда, как сегодня, он даже спрашивал совета у Карла Рёхера. Двое мужчин могли пить вместе, и Хэйс использовал мозг Карла, так как знал, что некогда мощный интеллект все еще теплился в потухающих глазах маленького немца. Иногда совет Карла был очень хорош. В другое время, когда его расшатанный рассудок был слишком помутнен, он мог бормотать лишь бесполезные комментарии.

Но Хэйс держал его при себе и продолжал играть с ним, как кошка с умирающей мышью, чтобы напоминать себе и Карлу, что ни один человек в Голливуде не осмелится тягаться с Брайаном Хэйсом, а уж тем более претендовать на интеллектуальное превосходство. Бывало, как, например, сегодня, он предлагал Рёхеру выпить и обманывал его, прежде чем тот мог глотнуть больше из своего бокала. Он посыпал солью раны, глумился над маленьким немцем.

Фактически Хэйс ждал, что Карл Рёхер однажды лишится рассудка окончательно или покончит жизнь самоубийством. С нетерпением тюремщика Хэйс выжидал конца истории. Он упивался своей, длящейся уже десятилетие, местью, потому что помнил, какой блестящей, незаурядной личностью был Карл Хэйнц Рёхер. Хэйс находил неизъяснимое наслаждение в том, чтобы поставить гордого и одаренного профессионала, каким был когда-то Карл, на колени, сжечь его дотла на медленном огне.

Десять лет назад Карл Рёхер дерзнул взбунтоваться. Кара будет длиться до тех пор, пока в нем не останется ничего человеческого. Хэйс будет держать его при себе как домашнее животное, методично разрушая алкоголем и подталкивая к ранней смерти – для собственного развлечения и ублажая гордыню.

Безусловно Брайан Хэйс показал Карлу Рёхеру, кто из них чего стоил.

Сегодня Хэйс оценил совет Рёхера. Он решил, что Карл прав. Из истории русской революции, если постараться, можно выжать счастливый конец. Это будет не тот финал, который задумал Джозеф Найт в своем сценарии, но зато его можно будет выгодно продать публике. В тяжелые времена зрители жаждут увидеть хэппи-энд.

Через год, если фильм будет иметь успех, Мойра Талбот встанет на вершине голливудской славы в ряд с Бэтт Дэвис и Кэтрин Хёпберн. «Континентал пикчерз» завоюет себе прочное положение самой мощной голливудской студии, оставив позади «МГМ» и «Парамаунт».

И Брайан Хэйс последними штрихами завершит свой имидж величайшего продюсера в Голливуде.

Когда в конце недели телефон Джозефа Найта не зазвонил, он не удивился.

Но не стал гадать о причинах молчания Брайана Хэйса. Это предстояло выяснить.

Он никогда не ожидал, что Хэйс примет фильм на условиях Найта. Он слишком хорошо понял голливудскую систему. Студия купит собственность за гроши, но никогда не позволит аутсайдеру втереться в свои ряды. Хэйс обещал позвонить, просто-напросто желая избавиться от Найта. Он не собирался видеть его еще раз.

Но суть не в этом. Суть была в том, касался ли отказ Хэйса самого фильма или только Джозефа как автора фильма и владельца.

Одно из двух имело место – это Найт знал наверняка. Или его фильм был отвергнут лично Хэйсом и забыт в тот самый момент, когда Найт покинул его особняк, или, что более вероятно, Хэйс собрался украсть идею, чтобы сделать фильм самому и оттеснить Найта от этого проекта.

Последний результат Найт запрограммировал. Весь его план основывался на этом. Он намеренно оставил свою собственность юридически незащищенной от кражи. Он предложил эту приманку Хэйсу в надежде, что тот заглотит ее, загоревшись идеей фильма.

Заглотил ли Хэйс наживку? Вот в чем вопрос.

4

Неделей позже Дария Кейн направлялась в сторону Уилтшир-бульвара в ресторан, чтобы встретиться с Хэйсом, когда она увидела в толпе знакомое лицо.

Это был незнакомец, который сидел около пруда в особняке Хэйса на прошлой неделе.

Джозеф Найт задумчиво взглянул на нее, потом оттенок узнавания мелькнул в его красивых глазах.

В ту же секунду, к своему удивлению, Дария поняла, что после их короткой встречи она не переставала думать о нем. Его образ подспудно занимал ее мысли всю неделю.

Дария рассердилась. Более того, ей показалось, что она заметила тень самодовольства в его взгляде.

Она обдала его холодом, проходя мимо него в ресторан. Она не поздоровалась с ним, дав понять, что не замечает его присутствия. Она держала себя так, словно была недоступной и яркой звездой, а он – заурядным голливудским туристом, недостойным ее внимания.

Больше она о нем не думала. Дария была занята покупкой нового платья для очень важного приема, который устраивался в честь Брайана Хэйса Академией киноискусств. На нем будут присутствовать главы всех крупнейших киностудий и множество звезд. Очень важно, чтобы она выглядела сегодня великолепно – не только чтобы произвести впечатление на Хэйса, но и повысить свои шансы на взлет карьеры. Дария хотела стать звездой.

Она купила потрясающее платье из блестящего голубого атласа с большими разрезами на бедрах и сильно открытым лифом. Она также приобрела ошеломляющее сапфировое ожерелье от Рене Жирара. Она сама поразилась собственной красоте, когда надела все это дома. В ней было одновременно что-то скульптурное и кошачье-чувственное, отчего мужчины теряли голову.

Она показалась в этом наряде Хэйсу. Он был поражен, сказав, что она поступила правильно. Не удивительно, что ее облик в платье с глубоким декольте и контуры ее прекрасных бедер и ног под тканью воспламенили его и он повел ее в спальню.

Как обычно, она ничего не чувствовала, когда он ласкал ее. Когда подошло время ему войти в нее, она подумала привычно: «Я буду сухая». Она пыталась представить себе что-нибудь соблазнительное. К ее удивлению, сегодня это было нетрудно. Образ незнакомца, Джозефа Найта, занимал ее воображение безраздельно. Она видела его глаза, таинственно мерцавшие из-под темных бровей на загорелом лице, таком мужественном, что ни одна женщина не могла сохранить при взгляде на него душевное равновесие. Джозеф Найт был самым чувственным мужчиной из всех, кого она когда-либо видела.

Почти мгновенно она ощутила жар между ног. Брайан Хэйс получил свое удовольствие, приятно удивленный ее страстностью, а Дария поняла, что покорена незнакомцем, его темными глазами и крепким, стройным телом.

Ею опять овладела ярость, которую она ощутила, когда встретила его на улице. Но теперь это чувство было смешано с чувственной дрожью, которая пронизала все ее тело. Выгнув хорошенькую спину, отдав грудь восхищенному взгляду Брайана Хэйса, она неожиданно почувствовала почти болезненное наслаждение. Ее возбуждение было так заразительно, что Брайан сильно извергся внутрь ее.

Хэйс поцеловал ее и погладил по щеке, улыбаясь своей мощи. Затем он перекатился на бок и заснул.

Но Дария не могла уснуть от гнева и непрошеного возбуждения, которое будоражило ее нервы.

Улыбка Найта стояла у нее перед глазами. Она удивлялась, как ему удалось так прочно завладеть ее мыслями всего лишь за одно мимолетное знакомство.

Она решила изгнать его из памяти, чего бы это ни стоило. Дария встала, пошла в ванную и выпила снотворное. Она бы прокляла себя, если бы позволила этому мужчине помешать ей уснуть.

Но Дарии еще предстояло провести бессонные ночи из-за Джозефа Найта. Много ночей.

На том же самом месте их пути пересеклись опять.

Конечно, это не могло быть не чем иным, кроме случайности. Но тем не менее он выходил из лимузина около здания офиса, когда она намеревалась пообедать со своим другом. На этот раз он не улыбался. Он вообще не подал вида, что узнал ее. Видимо, он почувствовал в прошлый раз, что Дария не хочет иметь с ним никакого дела. Он только взглянул на нее с любопытством, говорившим, что он понимает – он не забыт.

«Ты не хочешь меня знать, – говорили его глаза. – О'кей, я не подойду к тебе».

И было что-то еще в его взгляде.

Это «что-то» не давало Дарии уснуть по ночам и вынуждало принимать двойную дозу снотворного. Ее нервы были на пределе от невольного возбуждения при мысли о Джозефе Найте и только что не бешенства от сознания этого возбуждения. Она не подозревала в себе подобной впечатлительности. Она гордилась своим абсолютным самоконтролем. Именно это позволяло Дарии иметь любовником Брайана Хэйса. Именно на этот самоконтроль она делала ставку, собираясь стать недосягаемой для соперниц звездой Голливуда.

Ее борьба с мыслями о Джозефе Найте продолжалась до четырех часов утра. Но даже когда ей удалось уснуть, он занял место в ее снах. Дария проснулась измученной и разбитой.

Но этим дело не кончилось.

В конце недели она провожала Брайана Хэйса в аэропорт. Он летел в Нью-Йорк к самым важным представителям «Континентал». Это была самая важная финансовая встреча года. За истекший квартал студия потеряла много денег. Хэйс собирался порадовать высокое собрание новой блестящей идеей, украденной у Джозефа Найта. Он хотел сообщить, что будущий фильм, по его мнению, будет самым успешным в финансовом отношении за последние пять лет.

Хэйс решил не брать Дарию с собой. Ему нужно было собрать всю свою волю в кулак во время этой поездки, и он не хотел быть возбужденным или, наоборот, расслабленным. Ему предстояло продать свою новую собственность. Совет контролировал Арнольд Шпек, человек, который ненавидел Брайана Хэйса и все его начинания и все эти годы вынашивал коварный замысел свергнуть Хэйса с его трона.

Только благодаря ловкости Шпека и его постоянным инвестициям студия пережила тяжелые времена Депрессии. Каждый член совета знал, каким нужным человеком для корпорации был Шпек. Его власть никогда не была более сильной.

Но Шпеку, человеку со сверхраздутым эго, не улыбалась мысль, что его соперник Брайан Хэйс снимет все сливки с успеха деятельности корпорации. Тем более что фильмы, сделанные Хэйсом в последнее время, приносили очень скромную, по его мнению, прибыль.

И Шпек лелеял намерение в один прекрасный день взять в свои руки творческую часть деятельности корпорации. Он никак не выказывал своих замыслов, но Хэйс, изучивший за это время натуру противника, знал это наверняка.

Поэтому Хэйсу было жизненно важно как можно скорее получить максимальный кассовый сбор от реализации своего проекта, навсегда утвердить свой статус творческого главы «Континентал пикчерз» и вынудить Шпека смирно сидеть в Нью-Йорке, где ему и положено быть.

Мойра Талбот, предложенная Джозефом Найтом на главную роль, была краеугольным камнем стратегического плана Хэйса. Это будет потрясающий зрелищный фильм, который, если его грамотно поставить и распространить, конечно же, принесет миллионы. Но это будет также дорогостоящий фильм, потребующий огромных инвестиций. Хэйсу понадобится вся его хитрость, чтобы продать эту заманчивую идею совету, потому что риск был тоже немалым.

Ему совсем не нравилось оставлять Дарию одну, он ее бешено ревновал. Роскошная молодая женщина была почти на сорок лет моложе своего покровителя. Его частенько мучили мысли о соблазнах, окружающих ее, и о том, сможет ли она противостоять им. По этой причине он велел зорко наблюдать за Дарией в свое отсутствие.

Но дела диктовали его решение. Шпек был могущественнее Хэйса, когда речь шла о влиянии на финансистов и держателей акций «Континентал». Хэйс просто алкал унизить человека, которого ненавидел. Но в этой поездке ему предстояло льстить Шпеку, втянуть его в новые инвестиции для корпорации, чтобы иметь средства для производства нового фильма. Это будет нелегкое испытание, но Хэйс надеялся выдержать его. По этой причине он и не хотел брать Дарию с собой. Он не мог смешивать удовольствие с самой черной работой.

Итак, он сказал ей нежное «До свидания» в аэропорту Лос-Анджелеса.

– Я вернусь через три дня, – уточнил он. – Присматривай за делами, пока меня не будет.

– Я буду скучать по тебе, – томно прошептала она, ее большие глаза блестели. – Звони мне каждый вечер.

Тронутый такой преданностью, Хэйс поцеловал ее. Ощущение ее языка во рту возбудило его – ему захотелось остаться и спать рядом с ней этой ночью. Но дела превыше всего.

Целуя Хэйса, Дария взглянула через его плечо и увидела нечто такое, что выбило ее из колеи.

В зале ожидания, в нескольких ярдах от нее, одетый в синий костюм, который так шел к загорелому лицу, сидел Джозеф Найт. Его глаза спокойно смотрели на нее.

Дария в отчаянии закрыла глаза. Ей пришлось заставить себя непринужденно закончить поцелуй с Хэйсом, как будто ничего не произошло.

– Что-нибудь не так? – спросил Хэйс, вглядываясь ей в лицо.

– Нет, нет, – успокоила она. – Мне просто жаль, что ты уезжаешь. Возвращайся скорее. И позвони мне сегодня вечером.

– Обязательно, – пообещал он. – Позаботься о себе. И будь хорошей девочкой.

Дария знала: таким образом он давал ей понять, что за ней будут присматривать.

Она знала его ревность – как и то, что будет с нею, если она ослушается.

Эти слова слегка отрезвили ее, потому что Джозеф Найт успел завладеть ее мыслями, пока она прощалась с Хэйсом.

Минутой позже они расстались. Хэйс, уходя, посылал ей воздушные поцелуи.

Она не осмеливалась обернуться и посмотреть на Джозефа Найта.

Она смотрела, как Хэйс приближался к выходу на летное поле. Ее нервы были на пределе. Она почти физически ощущала на себе пронзительный взгляд карих глаз Найта, когда прощалась с Хэйсом. Она слала поцелуй за поцелуем, отчаянно надеясь, что он примет смятенное выражение ее лица за изъявления любви.

Наконец, он скрылся из вида.

Дария резко обернулась. Джозеф Найт исчез. Зал ожидания был полон пассажирами, готовящимися к посадке в самолет. Найта нигде не было видно.

Потрясенная, Дария покинула аэропорт, чувствуя, как за ней следят сотни глаз, восхищенных ее красотой. Дария села в лимузин.

– Домой, – сказала она шоферу.

Она едва могла дышать. Ей хотелось поскорее вернуться в свою спальню, выпить чего-нибудь покрепче и забыть о безумии, которое нашло на нее сегодня.

Но это было не так просто.

Она выпила виски, потом транквилизатор в придачу, но ничто не могло изгнать из ее мыслей образ Джозефа Найта. В аэропорту она видела его взгляд так ясно, как будто он сам стоял перед нею. Это был тот самый спокойный, оценивающий взгляд, которым он каждый раз смотрел на нее. Но на этот раз в нем мелькал оттенок, словно он слегка забавлялся тем, что сумел проникнуть ей в душу, несмотря на все предпринятые ею меры защиты.

Эффект от выпитого спиртного и принятого транквилизатора не мог побороть бурю, бушевавшую внутри. Она провела весь день, рассматривая стены спальни и пытаясь совладать с собой. Хотя умом она ненавидела Джозефа Найта за его спокойное высокомерие и понимающие взгляды, ее тело рвалось принадлежать ему. Ее кожа горела. Кончики груди были напряжены и болезненно чувствительны даже к легким прикосновениям ночной сорочки. И между ног у нее был пожар, которого она раньше никогда не ощущала.

Не только физическое присутствие Джозефа Найта распаляло ее. На нее действовал его взгляд, его загадочное самообладание. В отличие от других мужчин он не стремился приблизиться к ней ни на шаг или сказать, что желает ее. Все его тело говорило об этом, но так искусно, так проникновенно, что, несмотря на свою неимоверную гордость, Дария чувствовала, что готова упасть к его ногам, как раба.

Опять и опять она воображала, как он входит молча в ее комнату в ночной тишине – когда-нибудь, когда Дария будет одна, Хэйс будет в отъезде, как сейчас, – и касается ее своими сильными, теплыми руками. Она ясно ощущала его поцелуи, крепкое и упругое тело, которое прижималось к ней, и свой сладкий трепет, когда он овладевал ею. Она представляла себе все это на сотни ладов, каждый раз все более упоенно. Все ее мысли были заняты этой невозможной, но такой волнующей встречей, которая принесла бы ей неизведанные чувственные удовольствия, какие он мог ей дать.

Она ворочалась с боку на бок в постели весь день, не в силах избавиться от фантазий и волн желания, пронизывающих ее тело. Потом Дария встала, приняла холодный душ и стала готовиться к обеду. Она позвонила своему приятелю, молодому человеку по имени Джон Дайфенбек, работавшему у Хэйса в департаменте рекламы. Его дружбой она могла наслаждаться безо всякого опасения, потому что Джон был гомосексуалистом. Дария знала, что он расскажет Хэйсу об их вечере, и Хэйс будет доволен, зная, что Дария была в надежной компании во время его отсутствия. Таким образом, одним ударом она убьет двух зайцев.

Вечер прошел довольно приятно. Джон развлекал ее шутками на тему голливудской жизни. Они с интересом поболтали о новой затее Брайана Хэйса, с которой он так носился. Дария выразила надежду, что и для нее найдется хотя бы небольшая роль. Джон с ней согласился.

В конце вечера Джон простился с нею, улыбаясь, и Дария осталась одна. Чувствуя себя разбитой, она сказала «Доброй ночи!» экономке и пошла спать. Она знала, что слуги получили указание следить за ней. Это было одно из неудобств, которые ей приходилось терпеть, будучи любовницей Хэйса. Но они никогда не осмелились бы просунуть и кончик носа в ее спальню и даже постучать после десяти.

Так что она будет наедине со своими мыслями и фантазиями.

Дария сняла платье и натянула шелковую ночную рубашку. Прикосновение материи к обнаженной коже заставило ее задрожать. Все ее тело пронизывали невидимые токи.

Она почитала с полчаса. Вдруг чудовищная усталость навалилась на нее. Она решила отказаться от борьбы со своими чувствами, и это принесло ей подобие облегчения. Виновато сняла ночную сорочку. Она будет спать сегодня обнаженной. Наверно, единственный способ избавиться от своих фантазий– это уступить им.

Даже сейчас, когда она лежала обнаженной под простыней, ее гордость заставляла ее ненавидеть Джозефа Найта за то, что он вверг ее в такое состояние. Более того, если судить по его безразличному взгляду, сам он, наверно, не потратил и минуты на мысли о ней.

Ей хотелось хотя бы на сегодняшнюю ночь ускользнуть из дорогой темницы Хэйса и найти мужчину, любого мужчину, который доставил бы ей огромное удовольствие и дал почувствовать, что она – женщина. Тогда, возможно, она позабыла бы о Джозефе Найте и получила небольшой отдых.

Но другой мужчина был бы лишь жалкой тенью того единственного, которого она желала. Нравится ей это или нет, но Дарии пришлось сознаться себе в этом.

С этой сводящей с ума мыслью, обуздав свои нервы с помощью транквилизаторов, она провалилась в тяжелый сон, в котором царил образ Джозефа Найта.

Ночью она проснулась от легкого, как птичье перо, прикосновения губ к ее губам.

Сначала она не могла понять, где она находится. Ее мечты были так навязчивы, что, казалось, породили живого Джозефа Найта. Она чувствовала его обнаженное тело рядом со своим, его таинственную, странную улыбку.

Теперь ее щеки ощущали поцелуй, потом брови, затем веки и снова губы, пронизывающее наслаждение заставило ее задрожать. Она уже начала было пробуждаться, но упоительность ее сна уносила ее все глубже в забытье. Тело ее напряглось, принимая ласки своего воображаемого возлюбленного. Стон сорвался с ее губ.

Опять губы Дарии ощутили поцелуй, на этот раз более долгий. Нежный язык мужчины проник ей в рот. Озадаченная своим сном, она обвила руками сильные плечи.

Внутренний голос говорил ей, что это Брайан Хэйс держит ее в своих объятиях. Он здесь, в ее постели – как обычно. Это его поцелуи она ощущала.

Но это не было похоже на его поцелуи. Это только ускорило ее погружение обратно в сновидения. Она стала забывать Хэйса. Ей не было нужды думать о нем. Она может отдаться безраздельно своей фантазии, ощущая, как желание, с которым она так долго боролась, пронизывает все ее существо.

По мере того как поцелуй становился более глубоким, более уверенным, другой внутренний голос стал говорить ей, что это – не сон. Это происходит в реальности. И поцелуй исходил не от пожилого Брайана Хэйса, а от молодого и сильного мужчины. И этот мужчина был в ее спальне.

Только часть Дарии приблизилась к границам сна и яви, ее оставшееся «я» всецело отдалось волнующим ощущениям. Она теснее прижалась к возлюбленному, вытянув ноги. Ее грудь касалась волос на его груди, ее бедра любовно прильнули к его. Ее сон становился явью – более волшебной, чем самые яркие фантазии, залетавшие к ней в голову. Наслаждение, которое давало ей прикосновение его крепких, нежных рук, невозможно было даже себе представить. Внутри ее мозга, ее тела был Джозеф Найт, самый желанный из всех мужчин.

Она проснулась от собственного стона наслаждения.

Она была не одна. Здесь, в спальне, без сомнения, был мужчина. В ее кровати.

Ее глаза широко раскрылись. В темноте Дария не могла разглядеть его. Ей хотелось закричать от страха.

Но нежный поцелуй все еще теплился у нее на губах, и большие руки по-прежнему держали ее в объятиях. Все внутри Дари уже раскрылось навстречу ему. Она не может так быстро потушить жар желания. Она должна справиться с собой.

Постепенно Дария вернулась из мира сновидений. Комната была залита лунным светом, но темная фигура мужчины, которого она держала в объятиях, заслоняла окно. Она уперлась руками в его грудь, но не оттолкнула, не приказала уйти.

Она перестала ощущать себя. Ее собственное желание сломило способность защиты, в которой она так нуждалась сейчас. В глубине души она уже сдалась, несмотря на то что ее мозг продолжал отчаянно сопротивляться.

Собрав всю свою волю, Дария пересилила наслаждение, от которого дрожало все ее тело, и отстранила от себя любовника из мира снов на расстояние, достаточное для того, чтобы увидеть его лицо.

Удивленный вскрик застрял в ее горле. Это был Джозеф Найт.

Все ее тело содрогнулось, как от разряда тока. Она еще сильнее уперлась ему в грудь.

– Вы! – зашипела она. – Что это, по-вашему, вы делаете?

Но, хотя эти слова и сорвались с ее губ, произнесены они были слабым, дрогнувшим голосом, почти шепотом. Потому что желание было все еще могущественнее, чем шок или ярость.

Она представляла собой забавное зрелище – обнаженная, отчаянно упиравшаяся руками ему в грудь, в то время как ноги ее были обвиты вокруг его талии. Ее руками владел гнев, заставляя царапаться, нижняя же часть тела была охвачена желанием, словно и не помышляла о ее намерении бороться.

И даже в движениях рук, когда они разрывали его плоть, не было уверенности, так как страсть владела ими вместе с бешенством, страсть, которая не могла идти только от желания оттолкнуть его. И он, казалось, почувствовал, что Дария борется не только с ним, но и с самой собой. В ее сне он завоевал слишком много, чтобы сейчас так просто сдать позиции.

– Ш-ш-ш, – прошептал он. Его руки ласкали ее трепещущее тело с нежностью, немного странной, потому что его плоть уже оказалась у нее между ног.

В течение показавшегося вечностью момента Дария балансировала на краю пропасти. Ее гордость была уязвлена, ее душил гнев – больше всего на свете ей хотелось вышвырнуть самозванца вон, позвать слуг, позвонить Брайану Хэйсу в Нью-Йорк и дать ему излить всю мощь его ярости на этого наглеца.

Но ощущение его тела – так упоительно было прижаться к нему, – смешанное с чувственными соблазнами ее сна и флюидами, будоражившими Дарию всю эту неделю, сломили ее способность сопротивляться. Ее руки, бунтуя против ее воли, начали ласкать его плечи. Крик гнева прозвучал как чувственный вздох. Ее кожа горела.

В это мгновение Найт почувствовал свое преимущество. Он взял ее лицо в свои ладони и крепко поцеловал. Сильные руки обвились вокруг ее спины, прижав Дарию к упругому мужскому телу, жаждавшему ее. Ее ноги раскинулись шире, и вся ее женская трепещущая плоть прильнула к ненавистному завоевателю.

В этот момент Дария проиграла сражение. Ее тело больше не принадлежало ей. Ее руки обнимали его спину, грудь мягко касалась его груди. Ее язык жадно встретил его язык. Против ее воли она всем своим телом прижалась к нему, и жаркое место между ног жаждало, чтобы он нашел путь внутрь ее.

– Ублюдок! – стонала она. – Грязный ублюдок!

Но было слишком поздно. Мужская плоть, словно чувствуя ее приглашение, отворила двери, приоткрытые в ожидании, и в одно мгновение вошла в нее. Дария вскрикнула. Она не ожидала, что он такой большой и так яростно рвется проникнуть как можно глубже в нее.

С этой минуты ее гнев утих, но не совсем, – как и ее гордость не могла до конца смириться с ударом, который был нанесен ей. Но все это заставило Дарию только крепче сжимать его тело руками, замирая от наслаждения, сжигавшего ее изнутри. Она отдавала себя ему, не переставая бороться, и это сопротивление делало ее поражение еще более сладким и неизбежным.

Ее руки скользнули по спине к его интимным местам. Тело Найта было крепким, каждый мускул был упругим, как сталь. Его руки лежали у нее на плечах. Колени Дарии были высоко подняты, помогая ему войти как можно глубже. Его толчки были медленными, уверенными. Дария знала много мужчин за свою недолгую еще жизнь, но ни один из них не имел понятия, как обладать женщиной. Его движения находили пламенеющие точки экстаза внутри ее, о которых она и не подозревала.

Ее спина выгибалась, руки упирались в шелковистую простыню. У нее наступил момент наивысшего наслаждения, потом, почти сразу же – другой. Он чувствовал, как маленькие спазмы ласкают его мужскую плоть, но он не прекращал толчки, казалось, он знал, что это – лишь увертюра ее страсти.

Сильные руки скользили вниз по ее спине. Он держал маленькие мягкие полушария в ладонях – Дария была словно хорошенькая кукла в его объятиях. Его лицо было по-прежнему невидимым во мраке, словно он был огромной мощной тенью, которая пала на нее этой колдовской ночью.

Молчание ночи, знакомые стены были словно аккомпанемент к безмолвному дуэту. Голова Дарии запрокинулась, ее глаза стали невидящими от экстаза.

Он входил все глубже и глубже, его большие руки обнимали ее, крепкие, как сталь, пальцы зажигали пламя в каждой клеточке ее тела. Восторг заставлял ее стонать, когда мощная мужская плоть внутри ее двигалась, приводя в содрогание каждый нерв тела.

– Ублюдок!.. – Это слово больше не звучало как оскорбление, это был гимн, чувственный гимн ее упоительного поражения.

Но теперь это слово было произнесено еле слышно, потому что он прижимал ее к себе все крепче, уверенней. Вот она уже почувствовала его первое содрогание, более восхитительное, чем что-либо ею пережитое до того, грозное и пронизывающее насквозь все ее тело. Потом опять и опять, как шквал. И когда она поднялась до таких высот наслаждения, что, казалось, душа ее была готова покинуть тело, он извергся в нее с такою мощью, какую она не могла себе представить.

Казалось, это будет длиться вечно – завершающий аккорд волшебной сказки, которая стала явью. Ее собственное «я» исчезло. Дария существовала только как раба его тела.

Он сам был неподвижен, каждый мускул его тела был напряжен, как сталь, в последнем объятии, тогда как она содрогалась, извивалась, тысячи волн наслаждения прокатывались по всему ее телу. Дария забыла, кто она, где она. Ее гордость была положена на алтарь экстаза, который Найт подарил так щедро.

Когда все было кончено и Дария стала приходить в себя, медленно, словно шаг за шагом возвращаясь на землю, она поняла, что ее воля была сожжена дотла тем, что он дал ей пережить. Бунт, который, казалось, ничто на свете не могло подавить, гнев, который она испытывала совсем недавно, ушел в прошлое безвозвратно. Осталась только покорность и память о наслаждении, которое было более упоительным, чем ее самые сладкие мечты – наслаждение на грани смерти.

Его плоть была по-прежнему твердой внутри ее, но теперь он ласкал ее нежно, заботливо. Он прижимал ее к своей груди и целовал ее брови мягкими теплыми губами. Тело Дарии до сих пор дрожало от экстаза. Она отдала себя без остатка и могла возвращаться к жизни лишь постепенно. Казалось, этому не будет конца.

Она попыталась что-то сказать. Но сначала слова не шли к ней. Речь словно покинула ее.

– Как ты… – проговорила она с усилием. – Как ты вошел сюда?

Он не ответил. Он только еще крепче прижал Дарию к своему телу. Она любовно прильнула к его груди. Его плоть внутри ее не ослабевала. Конечно, он не был обыкновенным человеком. Ни один человек не мог быть таким сильным, ловким и уверенным в себе. Она подозревала это, когда смотрела на него в аэропорту, но теперь она знала это каждой клеточкой своего тела.

– Пустяки, – сказала Дария. – Главное, что ты здесь.

В это мгновение Дария Кейн вступила в новый, волшебный мир.

5

Через три недели после короткого, но такого важного визита Брайана Хэйса в Нью-Йорк – визита, во время которого ему удалось убедить совет в непременном финансовом успехе своего нового проекта, – глава конкурирующей киностудии «Монак пикчерз» принимал у себя Джозефа Найта.

Это был самый странный посетитель из всех, кого он когда-либо видел.

Главу студии звали Оскар Фройнд. В течение пятнадцати лет его студия была лидирующей среди более мелких киностудий. Он владел четырьмястами кинотеатрами. Они не были роскошными – их посещал в основном рабочий люд. Он снимал скромные, но тем не менее приносившие неплохой доход фильмы, приглашая обычно звезд с других киностудий. Ему удалось добиться стабильности в получении прибыли – в основном за счет вполне сносных второразрядных кинолент, эксцентричных кинокомедий и вестернов. Фройнд был известен тем, что делал также «серьезные» картины, получавшие «Оскаров» и принесшие ему признание критиков.

По иронии судьбы во время тяжелых 1931 и 1932 годов, когда «Юнивёрсал» и «РКО» терпели убытки и даже могучая «Парамаунт» оказалась на грани банкротства, маленькая «Монак пикчерз» ухитрялась не снижать уровень своих доходов. В этом была заслуга Оскара Фройнда – он тонко чувствовал рынок и умел сокращать производственные расходы фильма без ущерба его качеству. Фройнд имел репутацию человека, приветствовавшего все новые, свежие начинания, использовавшего в своих фильмах неизбитые идеи и странные сочетания звезд. Иногда его затеи кончались провалом, но чаще всего они приносили неплохой результат.

Фройнд был «боец» в лучшем смысле этого слова. Он мог снять фильм с меньшими затратами, чем его конкуренты, и сделать его высокозрелищным. Ему удавалось добиться того, чтобы его актеры, операторы и технический персонал работали с полной отдачей. Киноленты, снятые студией Фройнда, всегда казались сделанными на одном дыхании – так все было соразмерно и гармонично. Благодаря своему уму и таланту, Фройнд превратил немало начинающих актеров в кинозвезд – звезд, которых он не мог позволить содержать своей студии из-за ограниченных финансовых возможностей, и они заключали контракты с более крупными кинокомпаниями, которые в дальнейшем делали им карьеру.

Фройнд был творческим началом в Голливуде. Он получил не одного «Оскара», часто уводя награды из-под носа более могущественных боссов шоу-бизнеса с их более дорогостоящей продукцией. Фройнд радовался полученным «Оскарам» потому, что они означали признание высокого уровня его кинолент и творческих возможностей его коллектива. Гораздо меньше он думал о том, что эти награды прославляли его имя. В творчеством отношении его киностудия была престижнее более влиятельных студий, и знатоки стремились увидеть каждый новый фильм, снятый «Монак пикчерз».

Но был еще один момент, касавшийся личности Фройнда, который побудил Джозефа Найта воспользоваться его услугами.

Оскар Фройнд ненавидел Брайана Хэйса.

Эта вражда началась пятнадцать лет назад, в те времена, когда они были энергичными молодыми руководителями киностудий, боровшимися за выживание в эпоху немого кино. Наибольшее значение в этой битве имело противостояние между Фройндом и одной могущественной теневой фигурой в Нью-Йорке, крупным финансистом, владевшим более чем тремястами кинотеатрами на Восточном побережье. Фройнд такими возможностями не обладал, и потому он встретился с Хэйсом и спросил, согласен ли он стать его партнером. Если дело выгорит, объединенные усилия могли бы сделать их владельцами крупнейшей киностудии в Голливуде.

Хэйс медлил с ответом, говоря, что ему необходимо время, чтобы убедить своего партнера, Адольфа Германа, согласиться с идеей альянса с Фройндом и его «Монак пикчерз». Фройнд решил позволить себе небольшой отдых и улетел в Мехико.

Но когда он возвратился в Голливуд, его ожидали невеселые новости. Хэйс заключил сепаратную сделку с нью-йоркским финансистом. Хотя Фройнд не получил никаких реальных, а тем более официальных подтверждений своей догадки, но было очевидно, что Хэйсу удалось тайными и, возможно, нелегальными путями добиться желаемого – убрать Фройнда со своего пути.

Под руководством Хэйса «Континентал пикчерз» стала одной из крупнейших киностудий Голливуда. Оскар Фройнд так никогда и не сумел наверстать упущенную возможность. Он молча наблюдал, как Хэйс мало-помалу становился патриархом шоу-бизнеса и столпом общества, тогда как он сам был вынужден бороться изо всех сил, чтобы выбраться из мрака неизвестности. К концу эпохи немого кино «Континентал пикчерз» утвердила свой статус «главы киностудий», тогда как «Монак пикчерз» оставалась своего рода неудачливой «подружкой невесты», которую уважали за ее творческий уровень, но никогда не принимали всерьез в финансовом отношении.

Ненависть Оскара Фройнда к Брайану Хэйсу с годами только усиливалась.

Оскар Фройнд любил кинематограф. Он любил все, что связано с его работой, и не боялся запачкать рук самыми черновыми ее моментами. Его можно было увидеть на съемочной площадке, среди сценаристов – когда работа у них стопорилась, он даже мог помогать в монтаже фильма, когда ему казалось, что там нуждаются в его советах. Он часто подшучивал над своим вторжением в компетенцию других, но все, находившиеся под его началом на «Монак», очень ценили его мнение. Его слово во всем, что касалось процесса создания фильма, было веским и неоспоримым – не один раз он, обладая безошибочным чутьем, спасал киноленты от рутины и серости. Результат проявлялся в билетной кассе.

Но ни незаурядный талант Фройнда, ни его трудолюбие не могли поднять «Монак пикчерз» вровень с «Континентал» в табели о рангах. Он не мог тягаться с финансовой мощью империи Хэйса. Он мог только надеяться смутить своего соперника высоким уровнем своей продукции и отдельными финансовыми успехами фильмов его студии. Это все, что Фройнд мог противопоставить могучему и влиятельному конкуренту.

Но теперь возможность мести постучалась в его двери. Она пришла в лице совершенно незнакомого человека.

Найт обнаружил, что увидеться с Фройндом гораздо легче, чем с Хэйсом. Фройнд разительно отличался от всесильного главы «Континентал пикчерз». Он радушно встретил Джо в своем офисе на студии, непрезентабельной комнатушке, заваленной рукописями и носившей отпечаток его офиса на Тин Пэн Элли, где он работал двадцать пять лет назад в фирме грамзаписи в атмосфере непрекращавшейся спешки. Фройнд был известен своим непритязательным образом жизни, который он приветствовал и у своих подчиненных, особенно у звезд.

– Что я могу сделать для вас, мистер Найт? – спросил Фройнд. Он говорил немного нетерпеливо и не без сознания собственной значимости. – Боюсь, что я ограничен во времени.

– Я не отниму у вас его много, – сказал Джозеф Найт. – И надеюсь, что смогу предложить вам то, что вас заинтересует.

Он принялся излагать Фройнду сценарий, кардинально отличающийся от предложенного Хэйсу. Новый замысел был не менее блистательным, чем предыдущий.

Это была правдивая история, повествовавшая о тяжелых временах Депрессии и их влиянии на судьбы двух влюбленных. Героиня была молоденькой девушкой из богатой семьи, безумно любившей молодого, красивого человека из другого сословия. Когда семья девушки вмешалась и разлучила их, юноша отправился на поиски удачи. Пока юноша постепенно становился миллионером, Депрессия окончательно расстроила финансовые дела семьи его возлюбленной. По жестокой иронии судьбы герой возвратился с триумфом просить руки героини и обнаружил, что в его отсутствие она вышла замуж за бедного поклонника, которому ее обнищавшая теперь семья не отказала. Таким образом, юноша пожертвовал свою судьбу золотому идолу, которого собирался использовать как средство в борьбе за свою любовь.

Оскар Фройнд слушал Найта, куря сигарету за сигаретой. Его живой ум оценивал сценарий. Это был символ всей трагедии Депрессии, меткая характеристика самой Америки – «страны многочисленных возможностей», где часто деньги или их отсутствие вставали между людьми. Основная мысль фильма, который предстояло снять, заключалась в том, что материальные блага не могут соединить людей друг с другом. Только любовь.

Когда Джозеф Найт закончил, Оскар Фройнд кивнул головой.

– Это поистине блестящий замысел, – сказал он. – Я не боюсь называть вещи своими именами. Я имею достаточно опыта в своем деле, чтобы увидеть подлинные ценности. Это достойная идея. Она может принести кому-то много денег.

Фройнд глубоко вздохнул.

– Но только не мне, – добавил он. – И не сейчас. Наступила пауза. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляда.

– Отчего же не вам? – спросил Найт.

– Потому что я занят, – ответил Фройнд. – Я занят по уши своими собственными фильмами, каждый из них более многообещающий, чем предыдущий. Если бы вы только знали, как я завален работой… Я просто не в состоянии сделать то, о чем вы просите. У меня нет ни свободных средств, ни возможностей. По крайней мере, сейчас. Может быть, через год или два…

Джозеф Найт с улыбкой покачал головой.

– Это нужно сделать сейчас, – сказал он. – Я не прошу вас вкладывать в это дело ни цента. Я прошу лишь показать фильм в своих кинотеатрах. Весь финансовый риск я беру на себя. Я сам найду актеров. Я найду инвесторов. Я буду ответствен за любые потери. Все, в чем я нуждаюсь – это ваши возможности для съемки и четыре сотни кинотеатров для проката.

Фройнд казался заинтригованным.

– И что вы будете от этого иметь? – спросил он.

– Я буду продюсером, – ответил Найт. – Я беру на себя художественный уровень. Я распределяю роли. Это будет мой фильм.

Фройнд взглянул скептически.

– И у вас есть опыт в подобных делах? – спросил он.

– Достаточно, – сказал Найт. Его собственная бравада изумила его, но он не подал и вида.

На лице Фройнда появилось озадаченное выражение.

– А что будет, если фильм провалится? – проговорил он. – Я не привык получать плевок в лицо.

Найт улыбнулся.

– Вы слышали сценарий, – заметил он. – Может это провалиться?

Фройнд ничего не ответил. Он был уверен, что у будущей картины был шанс стать хитом. Публика была готова увидеть на экране суровую правду о Депрессии, которая довела большинство людей до нищеты.

– Позвольте мне облегчить для вас дело так, как это только возможно, – продолжал Найт. – Вам нет необходимости связывать с фильмом ни ваше имя, ни название вашей студии до тех пор, пока он не будет окончен. Вы сами решите, стоит ли он того. Весь риск я беру на себя.

Фройнд более внимательно посмотрел на посетителя.

– И какова будет моя доля, если фильм будет иметь успех? – спросил он.

– Вы сами назовете ее, – улыбнулся Найт.

Фройнд назвал процент. Найт ответил половиной. Оскар Фройнд улыбнулся. Это было как раз то, что он хотел получить за использование названия студии, ее ресурсов и проката готовой продукции.

Фройнд услышал теперь достаточно, чтобы понять: то, что было ему предложено – слишком хорошо для того, чтобы это было правдой. Но, на удивление, он теперь казался менее заинтересованным, чем прежде. Его лицо приняло какое-то отрешенное выражение.

Джозеф Найт понимал, что означал этот взгляд. Фройнд готовился отказать ему. Не имело значения, как сильно отличался он от глав других голливудских киностудий. Он не осмеливался нарушить неписаный закон, связывавший воедино представителей шоу-бизнеса. Он не имел права позволить независимому продюсеру, в данном случае Джозефу Найту, проникнуть в свою студию. Он мог купить у Найта права и делать фильм сам – но не доверить ему возможность «Монак», дабы Найт стал новой крупной фигурой на голливудском небосклоне.

– Я впечатлен тем, что вы мне предложили, – начал Фройнд осторожно. – Но я не убежден, что бомба сработает.

– Быть может, вы перемените свое мнение, когда узнаете последнее звено головоломки, – парировал Найт.

Фройнд поднял брови.

– Что там еще у вас за пазухой? – спросил он. Джозеф Найт откинулся в кресле.

– Новый грандиозный замысел Брайана Хэйса, – сказал он. – Это самая дорогостоящая затея его студии за семь последних лет. Костюмированная драма из времен русской революции. Она появится в прокате на будущее Рождество. В ней будут сниматься Мойра Талбот и Гай Лэйвери. Рекламная шумиха будет не сравнима ни с чем до того. Я знаю каждое слово сценария фильма.

– Как это может быть? – спросил Фройнд.

– Потому что я сам написал его, – улыбнулся Найт. Оскар Фройнд напрягся.

– Быть может, вы расскажете мне поподробнее обо всем этом, – предложил он.

В нескольких хорошо взвешенных словах Джозеф Найт рассказал Фройнду об идее, которую он принес Брайану Хэйсу. Он описал внушительную костюмную драму и в особенности ее неожиданный трагический финал. Без тени возмущения Найт рассказал также о том, что Хэйс присвоил его собственность, не заплатив ни гроша.

Он сказал даже больше. Он поведал Фройнду о том, что эта собственность была представлена боссам Хэйса на сверхсекретном совещании в Нью-Йорке, была одобрена, что фильм выйдет, ориентировочно, к следующему Рождеству. Он ознакомил Фройнда с составом актеров, предположительными местами съемок, именами режиссеров и продюсера. Короче, он описал Фройнду сверхсекретное, лелеемое детище Хэйса в мельчайших деталях и красках.

– Но как вы узнали обо всем этом? – спросил Фройнд.

– Пустяки, – сказал Найт с еле уловимой улыбкой. – Главное – это то, что лента Хэйса будет вашим главным конкурентом на следующее Рождество. А между тем я знаю кое-что… Это по-новому освещает всю проблему.

– Что же это? – спросил Фройнд нетерпеливо.

– Три недели назад на встрече со своими консультантами в вопросах сценария Хэйс согласился изгнать трагический конец истории и заменить его любимым голливудским – «мальчик не расстается с девочкой» – финалом.

Фройнд, сидя на кончике стула, неотрывно смотрел Найту в глаза.

– Но ведь весь сюжет держится на этом конце! – воскликнул он. – Без него характеры – мыльные пузыри. О чем эти ослы думают, хотел бы я знать?

– Они делают то, что подсказывает им их инстинкт, – усмехнулся Найт. – Они топят свой шанс, вместо того чтобы им воспользоваться. Они собираются сунуть публике то, что она, по их мнению, хочет.

Неожиданно маленькие живые глазки Фройнда сверкнули из-под бровей. Интересно, откуда этот Найт знает, что Хэйс и его люди собираются избавиться от концовки его сценария? Не он ли сам нарочно подсунул им эту историю, зная, что они с ней сделают? Может ли он быть настолько умным?

Но Оскар Фройнд не задал по этому поводу ни одного вопроса.

– Итак, вы собираетесь предложить публике кое-что получше, чем «Континентал», – сказал он. – Вы собираетесь принять бой и оставить Хэйса с носом.

Найт улыбнулся.

– Мне говорили, что вы умный человек, мистер Фройнд, – сказал он. – Я думаю, что вы меня правильно поняли.

Оскар Фройнд напряженно думал. Шанс, который был у него сейчас в руках, выпадает только раз в жизни. И без какого-либо риска для него лично. Если он поддержит фильм Найта и обскачет костюмированную драму, это будет для главы «Континентал» большим конфузом. И добавит еще одно яркое перо в его собственную шляпу.

– Вы сами – умный человек, – сказал он Найту. – Вы – никто в кинематографе. В этом городе никогда не слышали о вас. Между тем вы приходите ко мне и говорите, что оба самых грандиозных фильма, которые могут появиться к следующему Рождеству – ваши. Один – украденный Хэйсом, и другой – тот, который я должен пустить в прокат.

Найт ничего не ответил. Выражение лица его было спокойным, словно двое мужчин говорили о погоде.

В этот момент давняя ненависть к Брайану Хэйсу пересилила в душе Фройнда приверженность негласному закону голливудских судей относительно независимых продюсеров.

– Хорошо, – сказал он. – Я помогу вам. При условии, что вы вкладываете деньги и подписываете документы, гласящие, что берете на себя ответственность за любые убытки, которые может понести моя студия. Взамен вы получаете мои возможности, прокат и любую помощь, которая потребуется от меня.

– Есть еще одно важное условие, – добавил Найт. – Замысел должен содержаться в строжайшей тайне. Мне нужна максимальная секретность. Никто не должен знать ничего о съемках. До тех пор, пока мы сами не дадим им знать. Неожиданность – ключ к успеху.

Фройнд кивнул. Коварный план вынашивал его гость.

– Хорошо, – сказал он. – Никто, кроме нас, не будет знать ни о самом замысле, ни о его деталях. Если хотя бы слово просочится, вы будете знать, что это я проболтался.

Найт улыбнулся. Ему понравилась честность Фройнда. Ему говорили, что Фройнд был струей свежего воздуха в затхлой атмосфере Голливуда. Сегодня он убедился в этом собственными глазами. Этот человек собирался воспользоваться шансом, держа все в полном секрете.

Они обменялись рукопожатием.

– Мне бы, конечно, хотелось знать, откуда вы получили информацию о делах Хэйса, – вернулся к прежнему вопросу Оскар Фройнд.

Найт улыбнулся.

– Почему вы не хотите, чтобы это было только моей головной болью? – спросил он.

– Конечно – если только это надежная информация, – проговорил он. – Не забывайте, ведь это – ваши деньги.

Найт опять улыбнулся. Выражение его глаз произвело впечатление на Фройнда. Только теперь он понял, что видит перед собой человека, который однажды может стать одной из наиболее ярких и сильных фигур в Голливуде. Незаурядный талант в сочетании с умом и ловкостью был как раз той силой, которая подняла ввысь Талберга и Майера.

При обычных обстоятельствах Оскар Фройнд, подобно любому другому главе голливудской киностудии, сделал бы все, что в его власти, чтобы встать на пути подобного новичка. Но в лице Джозефа Найта явился самый крупный шанс Фройнда – и, возможно, последний – отомстить Брайану Хэйсу за грязные дела прошлого, которые испортили всю его дальнейшую карьеру. И он собирался не упустить свой шанс.

– Партнеры? – спросил Найт, протягивая руку.

– Партнеры, – согласился Оскар Фройнд, горячо пожимая эту руку. В этом рукопожатии он ощутил всю силу личности Найта. Ему пришло в голову, что он знавал и ловких предпринимателей, и блестящих художников в Голливуде за свою долгую творческую жизнь. Но никогда еще эти два качества – ловкость и вдохновение – не соединялись в одном лице – до сих пор, до Джозефа Найта.

Он проводил посетителя до ворот студии и попрощался с ним. Затем поспешил в офис набрасывать план работы. За последние годы давно он не был так радостно возбужден.

Когда Джозеф Найт возвращался в отель, он чувствовал удовлетворение, смешанное с приливом непривычной в последнее время бодрости. Он был на пороге самого грандиозного скачка, финансового триумфа своей карьеры. С другой стороны, неприступная крепость Голливуда была готова вот-вот сдаться, отворив ему свои наглухо замурованные ворота. Он шел на этот штурм, обладая великолепной идеей и заключив необычайно важный альянс. Два альянса.

Первый – с Оскаром Фройндом, его студией, ее возможностями и его ненавистью к Брайану Хэйсу. Второй – с Дарией Кейн.

6

Голливуд, каким его увидели по приезде Кейт Гамильтон и Мелани, разительно отличался от Голливуда, который наблюдал Джозеф Найт из окна «Беверли-Уилтшир-отеля», – не говоря уже о роскошном Голливуде Брайана Хэйса.

Это был Голливуд дешевых квартир и меблирашек, огромный спрут с длинными грязными щупальцами улиц, чьи здания знавали лучшие времена, а обитатели этих халуп уже имели билет в одну сторону – в никуда.

Это был Голливуд погибающих талантов и звездных надежд, талантов, доверчиво принесших свои мечты о славе на алтарь прожорливого чудовища по имени шоу-бизнес. Сюда стекалась молодежь, подгоняемая мечтами о том, чтобы стать «кем-то», вооруженная хорошенькой внешностью и, иногда, подлинным дарованием, опытом игры в школьных или в самодеятельных театрах. Но за благообразным обликом чудовища скрывалась его порочная, продажная сущность. Черная ирония судьбы многих состояла в том, что казавшийся усыпанным розами путь оказывался верной и быстрой дорожкой к смерти – моральной или физической. Редко кто из переживших крах своих надежд мог целым и невредимым возвратиться домой.

Это был Голливуд бездарных режиссеров, невежественных постановщиков и назойливых мелких рекламных агентов, которые раскатывали с дешевым шиком в подержанных «мерседесах», чтобы поразить своих подружек. Это был Голливуд жидких талантов и слетавшихся на огонь низкосортных независимых продюсеров, эксплуатировавших зараженных звездной болезнью «деток» (распространенное голливудское название для жаждущих славы простаков), заключавших с ними кабальные контракты, обещая взамен крошечные роли, состоявшие из двух-трех реплик или вовсе бессловесных статистов.

Это был мир холодного, расчетливого шоу-бизнеса. Он также включал в себя несколько тысяч профессионалов на крупных киностудиях, некоторые из которых были действительно богаты. Но эта кучка счастливчиков, окруженная толпой рекламных и прочих агентов, представляла собой исключение из общего жесткого правила.

Большинство же голливудских актеров работало по контракту с крупными киностудиями, с жалованьем, достаточным, чтобы находиться на уровне жизни средних слоев общества, и не имело никаких гарантий постоянной занятости. Многие из этих, иногда действительно одаренных, людей были рады получить роль во второразрядных фильмах (даже в одном или двух), прежде чем их карьера рушилась, подточенная не пользующимся спросом амплуа, сменой распределяющего роли или неумолимым бегом времени. И за каждым актером, работающим по контракту, стояли тысячи неудачников, которые не смогли найти работы вовсе.

Голливуд, «мир неисчислимых возможностей», в действительности был местом, настолько заполненным хорошенькими лицами, точеными фигурками и необработанными талантами, что только один из миллиона исполнителей мог реально построить здесь успешную карьеру.

Но «детки» не думали о реальности. Их привела сюда мечта. И эта мечта не вяла даже после того, как жесткая реальность со всей очевидностью показывала им, что сказка не имеет никаких шансов стать явью. В этом была самая большая ирония Голливуда, «фабрики грез». Огромное море надеющихся было буквально пожрано этой мечтой, – так что даже тысячи унижений и оскорблений не могли развеять ее или умалить их надежды на успех, реальная возможность которого таяла день ото дня.

Таков был Голливуд, чья продажность и коррумпированность стали уже притчей во языцех, – обратная сторона луны, изнанка «фабрики грез». Это было место, смертельно опасное для юности и чистоты, где лишь жалкая тень надежды на звездный успех была умело подброшенной приманкой для тысяч доверчивых «деток», слетавшихся сюда как мухи на мед. Их эксплуатировали самым безжалостным образом. Эта эксплуатация была моральной, профессиональной и почти всегда– сексуальной.

Город был, в сущности, гигантской ловушкой, зыбучими песками, выдаваемыми за царство нирваны. Хотя его чары могли завлекать лишь один тип жертвы – «деток», эти жертвы существовали в бесчисленном количестве среди нации, искалеченной Депрессией. Голливуд процветал, тогда как его послушные рабы агонизировали в грязных, жалких углах.

В отличие от большинства вновь прибывших Кейт была неприятно поражена тем, что ей пришлось увидеть. Она была уже опытной молодой женщиной двадцати лет, совершенно равнодушной к его соблазнам, потому что ее больше не привлекали воздушные замки фата-морганы.

Кейт вошла в эту оранжерею окруженная невидимой броней, делавшей ее невосприимчивой к разъедавшей искусственный мирок коррупции. Эта броня образовалась на ее живой коже из-за одинокого детства, внезапной потери «родного» дома, несчастного брака с Квентином и мучительной муки за то, что она сделала с Крисом Хеттингером.

Прошло то время, когда ее можно было приманить призраком обещаний, как кролика приманивают морковкой. Потому что у Кейт не осталось иллюзий. Не осталось вовсе. Она давно рассталась с девичеством и вместе с ним – со способностью мечтать о Прекрасном принце, о подвигах любви или о ее суррогате – Успехе.

И потому грязная изнанка Голливуда, коренастые домишки у подножий легендарных холмов произвели на нее эффект не более шокирующий, чем сотни других местечек, где она жила, – с тех пор как начались ее странствия. Нарядный фасад Голливуда, навязываемый туристам, смотрящим из окон туристических автобусов, которые петляли по Бель-Эйр и Брентвуду, мимо китайских ресторанчиков Громана, ворот киностудии и надписи «Голливуд» среди холмов, производил на Кейт так же мало впечатления, как Лувр или Нотр-Дам на парижан, – они проходили мимо них тысячи раз без какого-либо желания зайти внутрь, чтобы сфотографироваться или купить открытки.

Для Кейт Голливуд был таким же местом, как любое другое. И она вела себя там так же, как и везде. Она быстро нашла работу официантки в популярном ресторане «Уилтшир-бульвар» и с удовольствием обнаружила, что ее доход превосходен – голливудская студийная публика приходила сюда на ленч и обед, разгоряченные разговорами о «собственности», «таланте» и «идеях». Они обожали производить впечатление на своих приятелей, давая ей большие чаевые.

На красоту Кейт клиенты не обращали никакого внимания– красивых девушек было в Голливуде навалом. Но то уважение и радушие, которое она проявляла к клиентам, внушали симпатию. Им нравились ее хорошие манеры – хотелось прийти еще. Все это укрепляло ее репутацию отличной официантки.

Кейт была единственной, кто был равнодушен к ловушкам Голливуда. Ее подруга Мелани с головой ушла в бурную деятельность – тусовалась среди невольничьего рынка жаждущих работы «деток», искала агентов, пыталась записаться в класс актерского мастерства, постоянно читала «Всякую всячину» и «Голливудский репортер», – и конечно же, часами могла обсуждать голливудские слухи. И незримо для себя оказывалась перед мучительной проблемой – каждый день уносил по крупицам ее честь, достоинство, самоуважение. В жертву желанию «казаться милой» распределяющему роли, ассистентам режиссеров и рекламным агентам приносилось все.

Довольно странно, но Кейт, которая одна не разделяла лихорадочных надежд и проводила свои дни за работой так же спокойно и однообразно, как она это делала в Северной Дакоте и Иллинойсе, сделалась своего рода матерью для Мелани и ее друзей. Частенько вечерами, приходя с работы, она обнаруживала их ждущими ее возвращения, чтобы излить ей свои печали. Они рассказывали ей о своем детстве, своих родителях (Кейт начинала понимать, что притягательность Голливуда была особенно сильна для тех молодых людей, которых в детстве не любили и унижали), о своих мечтах и крушениях этих надежд, разбивавшихся о ежедневные мелкие разочарования.

Кейт была хорошей слушательницей, ее выдержанность и надежность вызывали желание довериться ей. Видимо, ее неуязвимость для голливудского дурмана побуждала многих поверять ей свои самые сокровенные мысли и мечты. В ней была независимость ума, которой они сами хотели бы обладать.

Кейт внимательно выслушивала их жалобы на ассистентов режиссеров, агентов и распределяющих роли, чьи обещания никогда не выполнялись, – мужчин, которые спали с ними и больше не напоминали о себе. Она слушала и жалела их. Но она быстро научилась не позволять себе разрушать и тени их надежд, которые толкали к новым, еще большим унижениям. Если хотя бы раз она отважилась намекнуть, что такой-то распределяющий роли вовсе не собирался помогать такой-то девушке, что ей лучше найти кого-нибудь другого или вовсе покинуть Голливуд, та посмотрела бы на Кейт со смесью отчаянной душевной муки и тайного недоверия. И еще она поняла, что ее попытки обрисовать реальное положение вещей принесут этим девушкам только страдания, но ни на йоту не приблизят их к осознанию жестокой правды. Иллюзии были их плотью и кровью. Ничто не могло уничтожить их мечты – только, быть может, время.

Со слов Мелани и ее друзей Кейт узнала многое. И о «рабстве», и о грезах. Но ничто словно не коснулось ее. В Голливуде, как и везде, она жила вне того, что ее окружало. Иллюзия, смертельно опасная для других, была для Кейт не более заразна, чем грубые нравы мелких городишек Айовы, миазмы Чикаго или Детройта. Везде было одно и то же: мир жестоких хищников и их покорных жертв, мир, который ее совершенно не касался.

Ее единственная уступка Голливуду заключалась в том, что однажды, устав от бесконечных приставаний Мелани, она позволила уговорить себя сфотографироваться.

– Послушай, – убеждала ее Мелани. – Ты очень красива. Ну что тебе стоит сходить к фотографу? Не можешь же ты уехать из этого города, не испытав счастья!..

Кейт истратила немного денег на фотографии и улыбнулась, глядя на глянцевые снимки собственной персоны в нескольких позах, каждая из которых была настолько тривиальна и скучна, что делала ее практически невыделяемой из целого моря претенденток на милость фортуны.

Фотографии позабавили Кейт. Но они же оставили в душе неприятный осадок. С них на Кейт глядело существо, такое же чуждое, как инопланетянин. Это была она. И лицо, которое она видела каждый день в зеркале, было для нее таким же далеким, как и пойманное фотокамерой, – настолько это было непохоже на ее собственное «я». Она не любила, когда что-либо напоминало ей о полной погруженности в себя. Кейт отложила снимки и больше не смотрела на них.

Вскоре после появления фотографий Мелани вернулась со своей обычной «охоты» за ролью и возбужденно поведала Кейт, что нашла ей работу.

– Я взяла с собой твою фотографию, – ликовала Мелани. – Показала ее ассистенту режиссера. Он сказал: «Пойдет». Это, правда, эпизод в массовке, но платят пять долларов. Кейт! Ну, рискни! К черту сомнения!

Кейт, у которой был в тот день выходной, не имела никаких конкретных дел. Она решила уступить Мелани. Девушки пришли на студию «Парамаунт», где их отправили в комнату ожидания. В конце концов к ним вышел ассистент режиссера, с виду очень занятый. Он по-дружески поздоровался с Мелани и взглянул на Кейт.

– Вот та девушка, о которой я вам говорила, – сказала Мелани. – Я знаю, что она будет очень стараться, если вы дадите ей шанс.

Молодой человек пожал руку Кейт. Он окинул ее быстрым взглядом. От его внимания не ускользнули ее загорелая кожа, прекрасные формы и то неуловимое очарование, которое исходило от всего ее облика, – даже здесь, в этом городе, полном хорошеньких девушек. Затем он взглянул ей в глаза. То, что он увидел, казалось, произвело на него впечатление.

– Порядок, – сказал он. – Слушайся Мелани, Кейт. Она объяснит тебе, что к чему. Вы, девочки, счастливицы. Эта сцена чуть больше, чем массовка. Вы будете на экране средним планом в полный рост.

Он улыбнулся Мелани на прощание. Кейт стало совершенно ясно, что он спит с ней.

Девушки отправились в костюмерную, где им подобрали костюмы. Затем их отослали в гримерную.

Наконец, их отвели на съемочную площадку, где они ждали около часа, когда начнутся съемки. Это была короткая сцена во второразрядной картине. Один из второстепенных персонажей выходит из лифта, минуя кучку секретарей, и скрывается из виду. В общей сложности эпизод занимал около трех секунд. Кейт и Мелани были в числе этих секретарей.

Наступило время съемки.

– Отлично, – сказал режиссер. – Девочки, по местам. Джинджер, обернись и посмотри на Томми, когда он выйдет из лифта. Остальные – просто смотрите вперед. Перед собой. Я хочу, чтобы вы выглядели занятыми. Вы – деловые девушки, занятые работой. Когда я скажу: «Мотор!» – сделайте два шага от того места, где сейчас стоите.

Спустя мгновение прибыл актер. Кейт узнала его лицо – она видела его в многочисленных второсортных фильмах, которые смотрела несколько лет назад. Обычно он играл роли бесчестных типов или бандитов.

Актер приготовился в декорациях лифта. Ассистент режиссера расставил массовку.

– Тишина на площадке! – прогремел он. – Все по местам. На площадку вышел помощник режиссера.

– «Веселенькое лето», – сказал он. – Сцена сорок третья, дубль первый.

Он щелкнул хлопушкой и ушел.

– Приготовились, камера… звук… – заорал режиссер. – И… мотор!

Актер вынырнул из лифта, посмотрел на девушек, слонявшихся по холлу, и скрылся из вида.

– Стоп! – выкрикнул режиссер. – Рой, побольше света! Осветитель пододвинул ближе один из юпитеров, и съемки начались по новой.

– Стоп! – опять рявкнул режиссер. – Золотко… как там тебя?

– Мелани, – еле слышно ответила девушка, залившись краской.

– Послушай, детка, убери волосы с глаз. Готовы, остальные? Дубль третий! Давайте, девочки! Время – деньги.

Наконец, эпизод был отснят. Массовку отпустили. По пути домой, в автобусе, Мелани спросила, как понравился Кейт ее первый опыт.

– Было забавно, – ответила она уклончиво. – Спасибо тебе.

– Посмотрим, пригласят ли нас еще, – стрекотала Мелани. – И оставят ли эту сцену. Почти девяносто процентов моей работы идет под ножницы. Обычно они вдруг решают вырезать сцену или переснять ее, поменяв декорации и массовку. Но, слава Богу, нам заплатили. Уж этого они у нас не отнимут.

Мелани как в воду глядела, сама того не подозревая.

Спустя три дня после съемки, в которой участвовали Мелани и Кейт, крохотный кусочек фильма обсуждался ассистентом режиссера и режиссером по монтажу в его кабинете на «Парамаунт». Режиссер по монтажу, который работал в общей сложности над пятьюстами фильмами за эти годы, пристально рассматривал эпизод.

Внезапно он нахмурился.

– Эй! – позвал он ассистента режиссера. – Взгляни-ка сюда.

Ассистент подошел и посмотрел сквозь рамку, вытянув шею.

– Здесь что-то не то, – заключил он.

– Еще бы! Черт подери! – ругнулся его коллега. – Смотри на эту блондинку из массовки около лифтера. Господи, кто притащил ее сюда?!

Другой кивнул.

– Она не вписывается, правда? – начал он осторожно.

– Господи, о чем ты говоришь! Да она испоганила всю сцену.

Ассистент режиссера вздохнул.

– Надо сказать Барри, – сказал он. – Похоже, придется переснимать или вырезать.

Оба сидели и просматривали кадры. Все девушки, взятые в массовку, прекрасно вписывались в свою роль. Они выглядели как безликие секретари, спешащие по делу, в то время как актер выплывал из лифта.

Но Кейт здесь была чужой. Почему именно, оба они затруднялись сказать. Было что-то такое в ее глазах, теле, в ее манере поведения, что, несмотря на мастерство оператора, приковывало к себе внимание. Что-то особенное и даже мощное, что нарушало гладкую композицию сцены. Более того, Кейт совершенно не выглядела секретаршей. Ей не удалось раствориться в своей роли.

– Она твоя приятельница? – спросил наконец режиссер по монтажу, подняв брови.

– Моя? Черт подери, с чего ты взял? – всплеснул руками ассистент режиссера. – Я никогда ее раньше не видел.

– Поздравляю тебя, она запорола нам сцену. Кто-нибудь должен сказать ей, чтобы она отправлялась назад в свой Канзас. Я в жизни не видел, чтобы девица так задавила камеру. Как бревно в глазу.

Режиссер по монтажу, человек, привыкший принимать окончательное решение, в итоге швырнул весь эпизод в корзину. Качая головой он постарался забыть о бесполезной трате времени и денег на неизвестную блондинку из массовки.

Таким образом, короткое появление Кейт в эпизоде второразрядного фильма, который благополучно канет в Лету, отправилось в отбросы. Только в финансовых ведомостях студии осталась запись, что Кэтрин Гамильтон снималась в массовке картины под названием «Веселенькое лето».

В будущем историки кино будут обшаривать подвалы студий всего мира в поисках крошечного кусочка ленты, запечатлевшей первое появление Кейт Гамильтон перед камерой.

Но они так ничего и не найдут.

7

Фильм, идея которого была украдена у Джозефа Найта, на совете «мозгового центра» студии Брайана Хэйса решено было назвать «Зима их судьбы». Светлые головы «Континентал» сошлись во мнении, что это название очень подходит к суровому русскому пейзажу и одновременно отлично отражает романтическую окраску истории.

Это будет грандиозный фильм, и, естественно, он нуждается в соответствующем названии. «Континентал пикчерз» поставила многое на карту. Теперь, когда сценарий обсудили Шпек и другие «денежные мешки» Нью-Йорка, Брайан Хэйс приложит максимум усилий, чтобы этот фильм стал хитом.

Он начал с рекламы.

В начале мая в голливудскую прессу «просочился слух», что на «Континентал» снимается новый потрясающий фильм с Мойрой Талбот и Гаем Лэйвери в главных ролях. Вездесущие голливудские журналисты, давно уже купленные Хэйсом, начали на все голоса предрекать, что будущий фильм станет триумфом карьеры Мойры Талбот, который наверняка принесет ведущей актрисе «Континентал» долгожданного «Оскара».

Вдобавок пресса начала муссировать разговоры о том, что волнующая романтическая история содержит в себе эпизоды, где Мойра и Гай играют так трогательно, так откровенно, что создается впечатление: давно ожидаемый брак двух любимых звезд уже не за горами – вероятнее всего, сразу же после выхода фильма на экраны.

Запустив механизм рекламной машины, продав публике фильм «Зима их судьбы» как гениальный проект, завершающийся мажорным аккордом роман обожаемых звезд, Брайан Хэйс довольно потирал руки. Теперь он спокойно мог начать первый этап съемок фильма.

Хэйс не считался ни с какими расходами. Он освободил главного режиссера Корбетта от его текущих обязанностей и бросил его только на работу над «Зимой их судьбы». Он собрал вместе авторов, лучших на «Континентал», для того, чтобы сделать безукоризненный сценарий. Он держал их в бунгало от зари до зари, не уставая твердить, что только полная самоотдача требуется для такого фильма, который можно снять лишь раз в жизни. Он сулил им огромные гонорары, если фильм будет иметь кассовый успех, гонорары, которые могут еще больше возрасти, если удастся заполучить «Оскара» за лучший сценарий или лучшую картину. О тех ужасных последствиях, которые произойдут, если лента провалится, он говорил кратко, но убедительно.

Брайан Хэйс сам стал продюсером фильма. Исполнительным продюсером он назначил Оуэна Эссера. Они просиживали вместе неделями, распределяя роли, задействовали все лучшие таланты, которые нашлись на «Континентал», ни секунды не колеблясь, тратя большие суммы на то, чтобы приманить лучших характерных актеров из конкурирующих студий, когда им казалось, что те могут лучше справиться с работой и придать фильму больший блеск.

Все лучшие силы «Континентал» были брошены на прорыв. Никакие траты не считались чрезмерными, когда речь шла о том, чтобы сделать «Зиму» сенсацией. Нюхом опытного зверя Брайан Хэйс чуял удачу. Он поверил в нее в тот самый момент, когда впервые услышал замысел от Джозефа Найта. Это будет фильм его жизни, его судьбы – квинтэссенция всей продукции «Континентал», исключительно зрелищный, романтический, динамичный. И, что не менее важно, очень своевременный и для карьеры Мойры Талбот, и для его студии, и, конечно же, для самого Брайана Хэйса.

Ничто не должно стоять на его пути. Фильм будет ключом к беспрецедентному финансовому успеху и престижу студии в будущем году. И если все выйдет так, как задумано, он, Брайан Хэйс, стоя во главе самой могущественной киностудии Голливуда, займет наконец подобающее ему место в союзе «Континентал» и «денежных мешков» Нью-Йорка. Он победит Арнольда Шпека.

Подготовительный этап закончился к восьмому июня. Чтобы отметить начало съемок, было устроено грандиозное шоу. Мойра Талбот и Гай Лэйвери были представлены прессе с такой помпезностью, что один из журналистов сравнил торжества со спуском линкора. «Если «Зима их судьбы» является «Титаником», – писала «Дейли вэрайэтиз», – то нельзя было устроить ему лучшие проводы».

Сравнение звучало откровенно двусмысленно, но в пылу общего ажиотажа никто не заметил этого.

Съемки начались тридцатого июня. Доступ на съемочную площадку для посторонних был закрыт, но репортеры, по мере развития событий, получали регулярную порцию информации. Они с нетерпением поджидали ее в специальной комнате для прессы в административном здании «Континентал». Каждый из этих брифингов становился событием.

Вскоре каждый на «Континентал» понял, что расходы на будущий фильм превысили самые смелые ожидания.

Только костюмы стоили сотни тысяч долларов. Был приглашен самый лучший дизайнер Голливуда, чтобы создать туалеты для Мойры Талбот. Между тем второстепенных актеров, не говоря уже о массовке, тоже необходимо было соответствующе одеть. И Брайан Хэйс не стоял за ценой – лишь бы костюмы были безукоризненными. Он нанял многочисленный штат консультантов, чтобы соблюсти историческую достоверность.

Съемки происходили в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, для некоторых сцен выбирались Итальянские Альпы и побережье Средиземного моря. В сущности, снимали в любом месте, которое казалось подходящим, за исключением России, – по политическим причинам она была вне досягаемости, натурные съемки съели больше денег, чем когда-либо в истории «Континентал».

Хэйс не скупился и на оборудование съемочных площадок, многочисленные киноэффекты, на воссоздание подлинной обстановки той эпохи – мебели, тканей, драпировок. Хэйс лез вон из кожи, чтобы как можно достовернее показать Россию 1917 года. Чтобы не было накладок, были срочно найдены специалисты по русской истории, одним из консультантов стал профессор кафедры славистики известного университета. Лучшие фонетисты следили за правильностью произношения и ударения. Были завезены русские борзые, обученные специалистом из Европы. Абсолютно все – от саней до экипажей, от фонарей до самоваров – было подлинным или достоверным.

Шли недели, съемки затягивались, так как необъятный размах замысла, поощрявшийся неуемным честолюбием Хэйса, утяжелял работу. Многие сцены, которые в других фильмах снимались в течение одного или двух часов, в «Зиме их судьбы» прорабатывались сутками: слишком сложными были проблемы постановки, освещения, специальных эффектов.

Естественно, затраты возрастали с увеличением периода съемок. Творческий коллектив и актеры, работавшие над созданием фильма, были измождены повседневной реальностью. Страсти накалялись, так как для получения нужного эффекта ключевые сцены переснимались по двадцать, тридцать, пятьдесят раз.

Мойра Талбот, совершенно выбившаяся из сил из-за своей трудной роли, которая предписывала изображать перед камерой молоденькую семнадцатилетнюю девушку, вырастающую в зрелую двадцатилетнюю женщину, молила Бога, чтобы он помог ей скрыть нечеловеческую усталость. По настоянию врачей она была освобождена от съемок на десять дней. В ее отсутствие занимались подробным разбором ранее отснятых сцен с ее участием. Брайан Хэйс и режиссер Корбетт Фишер были серьезно обеспокоены. Мойра не выглядела такой молодой, как в начале съемок. Эпизоды, где она должна была появляться в качестве героини-подростка со свежим личиком, выглядели неубедительно. После ее выздоровления решено было переснять их.

Гай Лэйвери, на чью профессиональную стабильность всегда можно было положиться, казалось, был в лучшем положении. Но ему нужно было сыграть мужественный, твердый характер – роль, совершенно чуждую ему, потому что образ, который он создавал перед камерой в течение восьми лет, был совершенно иного свойства. Будучи гомосексуалистом, он чувствовал себя на месте, когда играл утонченных, даже женственных героев, и был слаб в сценах, где требовалась решительность и напор. Но в «Зиме их судьбы» ему предназначалось обладать большой физической силой, стойкостью, быть способным на решительные поступки и, когда необходимо, даже на жестокость. Все эти качества были вне его актерской и личностной индивидуальности, так что Гаю приходилось изо всех сил выходить за рамки своего имиджа и своих возможностей.

Но творческое самочувствие актеров было не единственной проблемой, которая вставала при съемках «Зимы их судьбы».

По мере того как шло время и трезвые головы «Континентал» наблюдали ухудшение ситуации, стали раздаваться робкие голоса по поводу сюжета фильма. Ему не хватало внутренней энергии, динамики и даже романтики, считали они.

Никто не решался высказать мнения о причинах, породивших все это. Наиболее талантливые сценаристы Брайана Хэйса подозревали, что неудача связана с изменением концовки ленты. Без трагического финала, который был в первоначальном сценарии, сюжет и герои теряли свое величие. Казалось, фильм медленно и неуклонно катится к провалу.

Но эти сценаристы не осмеливались высказать свои догадки Брайану Хэйсу. Годами приученные не высовываться, они делали то, что он приказывал, и никогда не говорили ему слова поперек – им за это платили. Они держали рты на замке.

Сам же Брайан Хэйс принял решение, которое намеревался воплотить в жизнь. Счастливые концовки составляли самую суть голливудской эстетики фильма и фильмов «Континентал» в частности – тем более, если лента являлась романтической костюмированной драмой.

– Публике в жизни хватает своих повседневных проблем, – рассуждал он, – чтобы еще наблюдать их с экрана. Она просто не пойдет в кинотеатры. Зритель жаждет надежды, даже если эта надежда замешана на гигантской порции вымысла и иллюзии.

Лучшие специалисты по диалогам месяцами работали над достойной концовкой. После всех приложенных усилий Хэйс не собирался отступать. Было слишком поздно. Наоборот, он потребовал переписать наиболее слабые сцены. Он хотел, чтобы писатели «Континентал» выкладывались до предела – сюжет должен получить внутренний заряд.

– Больше драматизма, – бушевал он. – Больше, как можно больше – или полетят ваши головы.

Сценаристы работали не разгибая спины. Эпизоды прибавлялись или выбрасывались в соответствии с желаниями Хэйса и его режиссера – они все еще надеялись победить вялость и аморфность истории, которые уже стали очевидны. Усталость актеров дошла до предела – им приходилось снова и снова играть в сценах, которые были уже отсняты и даже пересняты. Весь творческий коллектив фильма работал уже за пределами возможного – все чувствовали себя совершенно выжатыми.

Когда время съемок перевалило за третий месяц, Мойра Талбот заметно постарела. Гай Лэйвери выглядел опухшим, лицо его было болезненно-желтого цвета. Все знали, что раньше он страдал от алкоголизма. И теперь прошел слух, что именно стресс от сверхнапряженных и затянувшихся съемок побудил его снова взяться за бутылку.

В припадке ярости Брайан Хэйс вызвал звезд на ковер и пригрозил им, если они не придут в надлежащую форму, он вышвырнет их из картины и предоставит им возможность заботиться о своей карьере самостоятельно. Он дает им невероятный шанс получить «Оскара» за престижный фильм. Если они не настолько профессиональны, чтобы не упустить свой шанс, он найдет других, более достойных этого счастливого случая.

Так мало-помалу, по мере того как медленно тащился вперед процесс съемок, фильм «Зима их судьбы» превращался в источник всеобщего измождения и деморализации. Казалось, никто не был способен отогнать мрачные мысли о судьбе проекта или сделать что-либо реальное, чтобы противостоять неудачам, которые просто по пятам преследовали фильм.

Брайан Хэйс избавился от Корбетта Фишера, заменив его другим ведущим режиссером «Континентал», человеком, который имел свой собственный взгляд на фильм и собирался этот фильм отстаивать. Были привлечены новые сценаристы – чтобы заменить кое-кого из тех, кто уже давно работал над фильмом и творчески иссяк. Хэйс продолжал неистово сражаться за свое детище, но ничто, казалось, не могло победить всеобщее уныние.

«Зима их судьбы», по-прежнему подаваемый послушной прессой как величайший фильм десятилетия, потихоньку превращался в Троянского коня. Но Хэйс и его люди, несмотря на закравшиеся сомнения, неотступно двигались вперед, убеждая себя, что лента будет самой удачной за всю историю существования их студии.

Брайан Хэйс не подозревал, что неудачи «Зимы их судьбы», тщательно скрываемые от постороннего взгляда, не были секретом для Джозефа Найта. И уж конечно, он не мог и подумать, что львиная доля этих проблем с дьявольской изобретательностью создавалась именно Джозефом Найтом.

Из-за своей невероятной погруженности в дела фильма он не был в состоянии так же тщательно, как это бывало прежде, следить за очаровательной Дарией Кейн. Иногда он не видел ее по тридцать шесть или даже сорок восемь часов кряду.

Во время его отлучек Дария проявляла всю свою изобретательность, чтобы встретиться с Джозефом Найтом.

Эти свидания, организованные с максимальным соблюдением предосторожностей, были теперь смыслом существования Дарии.

Они всегда начинались с интимных отношений. Найт словно играл на скрипке прекрасного тела Дарии, умело дирижируя волнами восторга, которые прокатывались по всему ее существу. Когда он, наконец, входил в нее, его мужская сила была несравнима ни с чем. Он поднимал ее до таких высот наслаждения, что Дария никогда не думала, что такое возможно, пока не узнала Джо. Она была на седьмом небе.

Будь Дария более невинной и неопытной, она, без сомнения, влюбилась бы в Найта. Однако мысль о возможности всю жизнь быть рядом с таким мужчиной – все равно что сказка, которая может стать явью. Но весь голливудский опыт Дарии был против нее. Он лишил ее всяческих иллюзий. Она была достаточно здравомыслящей, чтобы понять – Найт не любит ее и не полюбит никогда. Он соблазнил ее с определенной целью. Но она была согласна на его правила игры, она даст ему все, что он захочет, – лишь бы и дальше купаться в этом море наслаждения.

И вскоре после небольшого отдыха Дария рассказывала Найту, как обстоят дела с «Зимой их судьбы».

Она была в курсе всех проблем фильма из многочисленных разговоров с Хэйсом, во время которых она тысячами уловок заставляла его делиться с нею своими надеждами и разочарованиями. Хэйс, до изнеможения доведенный людьми, с которыми он работал на съемочной площадке, был счастлив довериться юной любовнице. Поэтому Дария знала все о трудностях Хэйса, связанных с Мойрой Талбот и Гаем Лэйвери, его режиссерами, о бесконечных вариантах финала фильма.

Все, что Дария узнавала от Хэйса, вскоре становилось известным Джозефу Найту.

Найт посмеивался, думая о неприятностях Хэйса, так как сам заложил в сценарий подводные камни, расставил ловушки, в которые, он был уверен, Хэйс непременно попадется – из-за своего образа мыслей, своей индивидуальности и особенностей его студии.

Самым опасным капканом был, конечно, конец сценария. Найт завершил его подобным образом, чтобы придать фильму неповторимость и психологическую глубину и еще – чтобы закинуть удочку, зная, что Хэйс не сможет удержаться и клюнет. Но он также был уверен, что глава «Континентал», когда дело дойдет до долларов и центов, потеряет чувство реальности и выкинет трагическую концовку, заменив ее стереотипным, привычным для Голливуда финалом.

Сознавая все это, Найт специально выстроил композицию так, что без печального конца фильм утрачивал внутреннюю динамику, повисал в воздухе. Теперь эта мина замедленного действия сработала. Все высокооплачиваемые сценаристы Хэйса не в состоянии вернуть фильму утраченную мощь, потому что их босс сделал непоправимую ошибку, заменив финал.

Но это были еще не все подарки, которые Джозеф Найт приготовил Брайану Хэйсу.

Найт намеренно написал ключевые сцены так, что в них участвует героиня-подросток, зная, что Мойре Талбот, более старшей по возрасту, будет непросто с ними справиться. И он умело поместил героя в такие обстоятельства, когда женоподобный Гай Лэйвери будет вынужден вылезать из кожи, чтобы отразить в своем персонаже мужское, энергичное начало. Вряд ли обоим удастся соответствовать своим ролям.

Когда Хэйс и его люди попались в ловушки, Найт первым узнал об этом. От Дарии Кейн.

И наконец, было еще одно важное обстоятельство, связанное с Дарией. Один из самых тонких моментов изощренной мести Джозефа Найта.

Найт знал, что Дария была доверенным лицом Хэйса. И он стал подкармливать Хэйса своими собственными идеями – теми, которые якобы помогут исправить положение вещей, ставшее уже откровенно критическим. Он высказывал их Дарии, которая, в свою очередь, предлагала их Хэйсу как свои собственные во время их интимных встреч.

Хэйс был изумлен остротой ума своей возлюбленной. Он отдавал ей должное как любовнице, но никогда не думал, что у нее есть что-либо в голове. Теперь он переменил свое мнение.

Ее советы были подчас просто гениальны. Она подсказывала, как сделать, чтобы Мойра смотрелась моложе и непосредственнее. Она говорила, как помочь Гаю Лэйвери выглядеть более мужественным, более привлекательным. Она читала вместе с Хэйсом сценарий, указывая на недостающие моменты, могущие придать действию необходимую живость и мощь.

Хэйс внимательно слушал все, что она говорила. Все больше и больше он полагался на ее советы. Он даже пригласил ее на съемочную площадку как консультанта, но она благоразумно отказалась, говоря, что более мудро будет избавить ее от сутолоки съемок, иначе у нее просто разболится голова, которая должна быть ясной. Настоящей причиной отказа было то, что Дария хотела иметь возможность для встреч с Джозефом Найтом.

Чем больше проходило времени, тем в большую зависимость от мнения Дарии попадал Хэйс. Хотя она не была впрямую связана со съемками фильма и никогда не посещала съемочной площадки, девушка оказалась более значимой фигурой, чем все люди «Континентал».

Но Хэйсу никогда не приходило в голову, что Дария ведет двойную игру, цель которой – не уменьшить их трудности, а, наоборот, сделать их непреодолимыми.

На первый взгляд советы Дарии помогали развязать гордиев узел. Но в итоге они вели лишь к большим пересъемкам, изнурительным для звезд и операторов. Часто ей удавалось подсказать решение, которое было самым дорогостоящим и трудновыполнимым. Хэйс, не способный противостоять ее своеобразной логике, если Дарии не нравился какой-то отдельный момент, требовал пересъемки всей сцены. Результатом являлись задержка намеченного расписания съемок и тысячи долларов, летевшие в трубу. Усовершенствования, привнесенные в эпизод, никогда не стоили затрат и измождения съемочной группы.

Многие из предложений Дарии по изменению сценария казались дельными, на йоту улучшали эпизод в отдельности, ослабляя фильм в целом таким образом, что это становилось заметным только недели или месяцы спустя. Потому что ее советы разжижали психологическое и романтическое напряжение, динамику сюжета, который первоначально содержался в сценарии. Отдельные сцены как будто становились ярче, одновременно все больше нарушая общую гармонию фильма, создавая эклектику. В сущности, эпизоды становились поверхностными. Это было как раз то, что нужно Джозефу Найту.

Таким образом, фильм стал подобен причудливому узору, общий замысел которого был известен лишь его создателю. Потому что сверхзадачей умных советов Дарии было не улучшить уровень ленты, а, наоборот, как можно больше затянуть время съемок и окончательно измотать и деморализовать исполнителей и съемочную группу.

И за каждым сказанным Дарией словом, каждой неожиданной идеей стоял Джозеф Найт.

Шло время. Каждая задержка в съемках, каждый конфликт со звездами, каждая замена в съемочной группе становились немедленно известными Найту. Он продолжал свою сложную шахматную партию, подкармливая Хэйса идеями, которые на первый взгляд спасали положение, но в итоге приближали дело к неминуемому краху. Так как Джозеф Найт породил этот замысел, он лучше, чем кто-либо другой, знал, как обескровить свое бывшее детище.

Итак, с помощью Дарии Найт делал все возможное, чтобы добавить Хэйсу головной боли.

Между тем на «Монак пикчерз» фильм, содержащийся в строжайшем секрете Джозефом Найтом и Оскаром Фройндом, медленно миновал подготовительный этап и вступил в период съемок. Все в этом замысле было противоположно монстру, создаваемому с грандиозной помпой на «Континентал».

Картина пока не имела названия. На студии «Монак» считали, что это будет очередная лента второго разряда, не имеющая какого-либо важного значения, делавшаяся нахрапом при минимальных затратах. Ожидалось, что это будет просто трейлер, довесок к какому-нибудь детективу или музыкальной комедии, которыми славилась студия.

Только Джозеф Найт и Оскар Фройнд знали, что собираются создать на самом деле.

Самые блестящие таланты Голливуда были привлечены Найтом к участию над его сверхсекретным проектом. Среди них были сценаристы, дизайнеры по костюмам, выдающийся композитор и один из лучших продюсеров в Голливуде.

Режиссером после тщательных поисков был назначен Серж Лавицкий, польский эмигрант, который начал свою карьеру в качестве дизайнера съемочной площадки и стал к этому времени одним из самых талантливых режиссеров в Голливуде после целого ряда конфликтов из-за оригинальности его взглядов на искусство и своеобразия дарования, конфликтов, которые самым плачевным образом отражались на его статусе. Лавицкий был необузданным, взрывчатым, но совершенно блистательным режиссером, с необычным пространственным видением – в ранние годы он был художником в Париже.

Джозеф Найт, с его безошибочным чутьем на людей, сумел найти Лавицкого и заинтересовать его художественными и драматическими перипетиями фильма, который он задумал. История развивалась в эпоху Депрессии, и многие сцены должны были сниматься в Нью-Йорке. Для Лавицкого это было прекрасной возможностью поднять ленту на уровень символа агонии нации, вызванной страданиями прошедшего десятилетия.

Лавицкий был в восторге. Он с головой окунулся в работу, чувствуя невероятный прилив творческих сил.

В течение первых недель подготовительного этапа съемок фильма Найт принял несколько неординарных решений при распределении ролей, изумивших его коллег.

На роль героини, которую трагическая судьба разлучает с возлюбленным, он выбрал Ребекку Шервуд, красивую, но малоизвестную актрису из «Коламбии», которую пригласили по контракту на время съемок фильма. Это была молодая исполнительница с замечательным, своеобразным лицом, одновременно невинным и чувственным, с прекрасными актерскими возможностями. Единственной причиной, из-за которой она до сих пор не стала звездой, была необычная двойственность образов, создаваемых ею перед камерой, сложность ее индивидуальности, делавшей ее неподходящей на роли стереотипных героинь и «плохих девчонок», милых сердцам продюсеров тридцатых годов.

Джозеф Найт не мог не заметить полифоничной глубины ее голоса и скрытую печаль в глазах. Другие режиссеры просто не знали, что можно с нею сделать. Но Джозеф Найт видел, каким образом можно превратить Ребекку в героиню, которая была ему необходима.

Самое неординарное, связанное с главным героем, решение, о котором долго еще будут вспоминать как о событии десятилетия, было принято Джозефом Найтом буквально под носом у Оскара Фройнда.

Актера звали Сэмуэль Рейнз. Стаж его работы в Голливуде исчислялся двадцатью годами. Он играл частных детективов, плутов, полицейских, летчиков, солдат – характер этих ролей требовал от него мужественности. Его контракт с «Монак» постоянно возобновлялся. Одновременно он снимался на других студиях в бесконечных сериях второразрядных лент. Его внешность была немного зловеща, но классически красива. Голос его был низок – качество, используемое во многих незаметных характерных ролях. Он выглядел нестандартно, было что-то неуютное, тревожащее воображение в мужском начале его персонажа, и операторы инстинктивно не любили иметь с ним дело.

Но Джозеф Найт усмотрел в его мужественном облике и гипнотизирующих темных глазах качества, которые его вполне устраивали. Прослушав в его исполнении отрывок из текста роли героя, он обнаружил, что в голосе Рейнза присутствует неуловимый оттенок нежности, который никто не замечал до того.

На этот раз Оскар Фройнд был недоволен выбором Найта.

– Этот парень – ничто, – сетовал он. – Второстепенный характерный актер, и ничего больше. Если вы сделаете его героем фильма, обречете ленту на верный провал, еще не начав.

– Давайте попробуем его снять вместе с Ребеккой, – возразил Найт. – Посмотрим, правы ли вы.

Кинопроба была сделана неделей позже. Игра Сэмуэля Рейнза в паре с Ребеккой Шервуд не оставляла никаких сомнений в правоте начинающего продюсера. Подобно молодому Хэмфри Богарту, Рейнз прекрасно справлялся с ролями злодеев и негодяев. Но настоящее чудо произошло тогда, когда его пугающая мужественная внешность появилась в качестве атрибута положительного героя. От него исходила внутренняя энергия и мощь, соединенная с впечатляющей чувственностью.

Дуэт Сэмуэля Рейнза и Ребекки Шервуд был необычным. Мисс Шервуд безотчетно проявляла изысканность манер на фоне пугающей инфернальности Рейнза. Странное обаяние ее красивого лица, казалось, лишь возрастало в его присутствии. И Сэмуэль Рейнз, несмотря на все свои скромные предыдущие роли, неожиданно умный и интеллигентный актер, вносил пронзительную трагическую ноту в свою сексуальность, становился просто неотразимым, достойным большой любви героини.

Хотя скепсис Оскара Фройнда по поводу выбора главных героев сохранялся, но он все же положился на чутье Джозефа Найта. «В конце концов, – думал глава студии, – это его картина. Если затея провалится, плевок в лицо получать Найту».

Оскар Фройнд достиг вершин благодаря тому, что использовал каждый шанс, даже необычный. Ему было любопытно, сможет ли Сэмуэль Рейнз быть на высоте своей трудной задачи.

Режиссер Серж Лавицкий загорелся идеей превратить Ребекку Шервуд и Сэмуэля Рейнза в романтический дуэт исторического значения для кинематографа. Он снимал их самым неожиданным образом, под странным углом и на фоне необычных декораций. Эти два лица стали изобразительным стержнем фильма.

Когда были найдены два главных исполнителя, уверенность в успехе будущего фильма возросла. Второстепенные персонажи разыскивались по всему Голливуду. Каждый из актеров выбирался по свойствам, о которых он в себе и не подозревал, играя стереотипные роли. Все они теперь получили неожиданные роли. В результате сцены были сыграны с блеском, выразительностью, невиданной доселе в голливудских фильмах.

Джозеф Найт знал, что его фильму предстоит соперничать с глянцевой поделкой «Континентал», полной волшебных пейзажей, красивых интерьеров и тысячной массовкой. Он должен противопоставить этому подлинно глубокий, профессиональный фильм. Он постоянно встречался с Лавицким и Фройндом, высказывая свои соображения по поводу ленты. Они снимали виды Нью-Йорка новым, оригинальным образом. Статуя Свободы, здание компании «Крайслер» и даже Ист-Ривер и Бруклинский мост в сумерках приобретали новое, символическое значение.

Они использовали костюмы, освещение и место съемок, чтобы создать разительный контраст между холодной безличностью города и внутренней жизнью героев. Они находили тему для этого повсюду. Режиссер по свету Фред Сокол проводил много часов с Лавицким и дизайнерами съемочных площадок, стремясь создать зрительный образ, который действовал бы на зрителя, не будучи навязчивым или некорректным.

Лавицкий изучил лица своих героев до мельчайших подробностей. Камера фиксировала малейшие изменения их душевного состояния. Руководимый Джозефом Найтом, Лавицкий сумел отразить такую сложную и многообразную гамму эмоций двух любящих людей, которая не снилась Хэйсу.

Джозеф Найт был мастером диалога. Он мог заставить публику затаить дыхание на кончике стула во время самой обычной сцены, так как за ничем не примечательными на первый взгляд словами чувствовалась огромная психологическая глубина и напряженность. Этим даром он был обязан чтению пьес великих драматургов и своему собственному, долго скрываемому таланту, который, как оказалось, только и ждал своего часа.

У него был хороший вкус и особое, безукоризненное чувство романтики. Он помог Ребекке Шервуд и Сэмуэлю Рейнзу играть таким образом, который усиливал чувственность эпизодов и одновременно их романтическую окраску. С каждым днем фильм приобретал все большую психологическую интимность, пронзительность, далеко превосходя по глубине помпезные, стереотипные сцены, создаваемые для своих героев Брайаном Хэйсом в его хите «Зима их судьбы».

Актеры смотрели на Найта со смесью благоговения и любви. Несмотря на то что он часто был занят административными делами, вникая в каждый аспект производства фильма, он находил время помочь каждому. Более того, он стремился побудить его к самостоятельности, желанию самому творчески относиться к создаваемому образу. Членов съемочной группы Найт знал в лицо, обходясь с ними с той же теплотой, с какой он общался со сценаристами, режиссерами. Он сумел всем внушить, что, если они будут работать в полную силу, фильм станет таким, что они смогут гордиться, видя свои имена в титрах.

На его заботы откликались все. Коллективное творчество было традицией Голливуда, даже если абсурдность личностей звезд и режиссеров и внезапная смена замыслов со стороны глав студий и продюсеров приводили фильм к провалу. Совместная работа профессионально сплачивала съемочную группу даже при самых тяжелых обстоятельствах. И вот появился продюсер, который знал, как привить людям гордость своим трудом, показав им, что от их вклада в общее дело зависит судьба будущего фильма.

В то же время Оскар Фройнд на сотни ладов использовал свой опыт и талант, чтобы помочь фильму. Он учил Найта, как безболезненно сэкономить время в период вынужденных простоев, как эффективнее организовать труд коллектива людей, как «сэкономить на камере», чтобы создать больший запас времени на монтаж фильма, давал ему мириады маленьких советов, как облегчить и сделать приятным процесс съемок и сократить их время.

Благодаря союзу блестящей интуиции Найта и практических советов Фройнда, фильм медленно, но неуклонно двигался вперед, воодушевляя каждого, кто имел к нему отношение. Он мог стать величайшей сенсацией десятилетия, если бы не хранился в таком строжайшем секрете. При настоящем положении вещей это была самая большая тайна за всю историю существования «Монак пикчерз». Элемент романтической таинственности лишь увеличивал восторги съемочной группы.

Ребекка Шервуд предложила название фильма, которое было одобрено Джозефом Найтом и Оскаром Фройндом – «Конец радуги». Вдохновение Ребекки, рожденное ее глубокой погруженностью в происходящее в ленте, сумело горьким образом соединить мечты двадцатых и их конец в период Депрессии.

Идея Ребекки была последним штрихом к творению, которое уже само по себе было самым выдающимся фильмом за долгую память Оскара Фройнда. «Конец радуги» был лучшим проектом, над которым он когда-либо работал. И Джозеф Найт – дилетант, новичок – был самым блестящим талантом, который он когда-либо встречал в Голливуде.

Итак, спустя одиннадцать трудных месяцев оба наиболее значительных фильма Голливуда прошли через муки рождения. Каждый из них был своего рода событием. «Зима их судьбы» была сверхдорогой, сверхнасыщенной костюмированной эпической драмой, в которой играли две любимые публикой звезды, чуть поднявшиеся над границами своего таланта. Фильм был снят на основе сценария, откорректированного студийными продюсерами. Создание его с самого начала было сопряжено с проблемами. Но все же это была продукция самой преуспевающей и престижной студии Голливуда.

«Конец радуги» – детище никому не известного продюсера, который до того не снял ни единого фильма. На главные роли он пригласил малоизвестных актеров. Режиссером был импульсивный неудачник, которого в предыдущие годы увольняли изо всех известных студий Голливуда.

Его создатели пошли на риск – фильм осмелился расстаться с традицией голливудского кинопроизводства последних десяти лет и оставил публику наедине с трагическим финалом. Пренебрегая незыблемым правилом сладенькой сказки, фильм отражал чувства печали, поражения и тоски, порожденные Депрессией, и использовал их, чтобы расшевелить сердца публики. Даже разрывать.

Примет ли американский зритель подобный фильм – было для его создателей величайшей загадкой.

Оскар Фройнд начал испытывать муки сомнения по мере того, как фильм приближался к завершению. Он боялся, что Брайан Хэйс со своим «бестселлером» одолеет их экспериментальный фильм и получит множество «Оскаров».

Когда он поделился своими невеселыми мыслями с Джозефом Найтом, тот ободрил его улыбкой.

– Позвольте мне отвечать за это, – спокойно сказал Найт. – Смотрите на мир философски: мы славно поработали. Чего нам еще желать?

Оскар Фройнд улыбнулся. Джозеф Найт был прав. Выиграют или проиграют – в обоих случаях они получили нечто большее – их труд, самозабвенное вдохновенное творчество, содружество. Кинокартины должны делаться и смотреться легко и приятно, думал он раньше. Теперь он понял, что создание фильма может быть серьезной работой, полной глубокого смысла.

Брайан Хэйс работал по восемнадцать часов в сутки над украденной собственностью, как будто это было его детище. По мере того как фильм мучительно приближался к концу, он удвоил, утроил свои усилия. Он вложил в них все, что знал о кинопроизводстве. Вероятно, в фильме были и слабые места, но он достаточно изучил публику, чтобы знать, что блеск ее любимых звезд и чары сюжета затмят все недостатки. Он работал так, как будто успех был уже в шляпе. И когда он чувствовал себя изможденным работой, он искал отдохновения в объятиях Дарии Кейн.

Между тем Джозеф Найт проявил спокойный профессионализм, когда окончились съемки «Конца радуги» и начался период доводки фильма. Хотя он и не позволял ни себе, ни своим коллегам ни малейших поблажек в том, что касалось работы, он никогда не выказывал и тени раздражения или негодования. Его личное спокойствие, казалось, передавалось другим, давая им смелость выходить за пределы своих возможностей. Если неизвестность, связанная с будущим «Конца радуги» и будоражила его нервы, он никогда не показывал этого окружающим.

Люди на студии «Монак» не могли понять, как Найт, новичок в голливудском бедламе, мог успешно и хладнокровно работать над замыслом подобного размаха и значения.

Или он был гений, решили они, или он знал нечто, чего не знали они.

И лишь некоторые, включая Оскара Фройнда, поняли, что правда и то и другое.

8

Ив Синклер проснулась в своем доме в Малибу.

Негромкий звук прибоя был ее единственным гостем, хотя неулегшееся возбуждение напоминало ей о мужчине, который провел ночь в ее постели.

Бывший ведущий актер был известным «жеребцом» в Голливуде.

Он был чрезвычайно популярен среди дам-звезд и жен чиновников и, получая от них многочисленные подарки, загребал больше благ, чем давал его жалкий контракт.

Он помог Ив прекрасно провести время и исчез рано утром в неизвестном направлении – быть может, отправился в объятия другой женщины, как равнодушно предположила Ив.

Было десять часов утра. Ив редко поднималась раньше этого времени, когда у нее не было съемок. Она почти всегда просыпалась в одиночестве, потому что ее многочисленные любовники были ранними птичками и разлетались по своим утренним делам задолго до того, когда она расставалась с царством сна, переходя в суровую реальность Голливуда.

Потянувшись как сонная кошечка, она поплелась на кухню, где решила сварить кофе. Пока он готовился, приняла горячий душ, который на две минуты сменился ледяным, прежде чем она стала вытираться полотенцем.

Она возвратилась на кухню, надев шелковый халат. Голову Ив обернула полотенцем. Затем налила себе кофе и стала просматривать газеты Нью-Йорка и Голливуда, не говоря уже об «Уолл-стрит джорнел», чтобы знать, как обстоят дела с ее инвестициями.

На третьей странице «Голливудского репортера» она наткнулась на упоминание ее собственного имени в колонке слухов.

«Стройная и элегантная Ив Синклер была замечена в «Трокадеро» во вторник вечером об руку с сердцеедом «Коламбиа» Дирком Чемберленом. Неужели на горизонте роман между этими потрясающими звездами? Наш безошибочный глаз говорит: да! Взгляд красивых глаз Ив не оставляет сомнений: что-то связывает ее с Дирком… Горячо! Горячо! Горячо!»

Ив улыбнулась. В болтовне журналиста не было ни капли правды. Она никогда не бывала с Чемберленом в «Трокадеро». Заметка была состряпана на основании слушка, пущенного агентом Чемберлена и ее собственным с подачи департамента рекламы на студии. За прошедшие годы имя Ив не раз было связано в прессе с именами известных актеров, имевших огромный успех у женщин, без указания кого-либо, кому Ив отдавала предпочтение всерьез и надолго. Все это были выдумки. Никто, конечно, не считал те мимолетные, чисто сексуальные связи, вроде сегодняшнего гостя. Ив ненавидела актеров. Ненавидела их слабую натуру, которую лихорадило от славы и честолюбия, их раздутое самомнение. Все это делало их совершенно невыносимыми в качестве друзей, тем более – партнеров по браку.

Но тем не менее она была замужем за одним из них. Ее первый муж был звездой, чья карьера шла вверх в те времена. Это был «студийный» брак, организованный мастерами рекламы, и Ив была рада такому повороту в весьма деликатный момент ее собственной карьеры.

Ее замужество кончилось так же внезапно, как и началось, – когда дела в билетной кассе пошли из рук вон плохо. Ив никогда не тосковала по своему мужу, так как едва замечала его во время своего брака.

Ее второй брак с одним из ведущих продюсеров «МГМ» длился дольше. Но однажды один из шпионов мужа застал ее при весьма сомнительных обстоятельствах с одним из самых красивых любовников, конгрессменом из Нью-Йорка, который баллотировался в Сенат.

Возник скандал. Ив взвешивала «за» и «против». Политик искренно хотел жениться на ней. Но он настаивал на том, чтобы Ив бросила профессию актрисы и стала просто его женой. Это не входило в ее планы. В результате продюсер дал ей великодушный развод. Она бросила своего политика и с тех пор больше не выходила замуж. Ни один мужчина с возможностями, которые могли повлиять на восхождение ее карьеры, ей не встречался.

Так что Ив была совсем одна в этом мире. У нее не было близких или верных друзей – это было роскошью в суровых джунглях Голливуда – и не было собственной семьи.

Судьба ее матери была ей неизвестна. Ей казалось, что мать где-то порхает от замужества к замужеству в поисках самого богатого мужчины, которого она сможет подцепить. Ив никогда больше не видела ее.

В случае болезни Ив или несчастного случая людьми, которым следовало известить о несчастье, могли быть ее поверенный, финансовый советник и ее агент. Не было ни одной живой души, которая любила бы ее или была привязана настолько, что захотела бы узнать о случившемся с нею. Конечно, руководство студии хотело бы знать, чтобы поменять свои планы в случае…

У Ив не было никого. Странно, но она не ощущала это как трагедию. Она воспринимала этот факт как вполне удобную внутреннюю пустоту, вполне гармонировавшую с ясностью в голове, которую требовала ее профессия. Другие люди были ненужным раздражителем. Ее карьера была единственной ценностью, которая действительно волновала Ив.

Жизнь ребенка-звезды и актрисы-подростка уничтожили в Ив естественную потребность в любви. Ева была женщиной действия. Она не тратила времени попусту, размышляя о своих духовных потребностях. Она жила чем-то вне себя.

Когда она заключала выгодную сделку, уводила роль из-под носа у другой актрисы, обходила остальных звезд по рейтингу в билетной кассе, обводила вокруг пальца продюсера или режиссера, заставляя их делать то, что ей хотелось, она ощущала, что ее жизнь обретала полноту. Если же наступала, по ее понятиям, пустота, она все равно находилась в состоянии боевой готовности. Ни одно чувственное наслаждение не могло сравниться для нее с теми радостями, которые давало ей удовлетворенное честолюбие.

Этот красивый дом, который, как и все остальное, Ив купила на свои огромные доходы, был милой гаванью, но, казалось, не был для нее реален. Она не могла радоваться ему, как радовался бы человек, добившийся достатка нелегким трудом. Это была лишь отправная точка, передышка на пути куда-то. Все в жизни Ив обстояло подобным образом. Все было преходящим, неполным, ирреальным, всего лишь шагом в пути к чему-то большому, конечному триумфу, который увенчает ее усилия.

Каков именно должен быть этот триумф, Ив не могла себе представить.

Если и была неудовлетворенность в ее внутренней пустоте, ее неспособности почувствовать что-либо ценное, волнующее в себе и в мире, выходящее за рамки того, чего она добивалась, – если и была в этом трагедия, Ив ее не ощущала. Она была рада тому, что ей удалось достичь, и жаждала большего. Ее пустота вполне устраивала ее. Чувство душевной полноты, любовь, счастье были чужды ей. Они не имели отношения к Успеху.

Ив сидела с закрытыми глазами, слегка задремав за кофе. Она уже просмотрела газеты. Телефонный звонок вывел ее из полусонного состояния. Она встала со вздохом и сняла трубку.

– Алло!

– Ив, это Фредди. У меня прекрасные новости. Это был ее агент.

– Что такое? – Ее глаза были полузакрыты.

– Твоя роль в «Козероге» завоевала приз лондонских критиков, – сказал Фредди. – Мои поздравления, Ив!

Ив молчала.

– Что ж, это прекрасные новости, – сказала она наконец задумчиво.

– Больше, чем прекрасные. Ты знаешь, что это означает, не так ли?

Она знала, что это означает. Она наверняка войдет в число претендентов на «Оскара» теперь, когда лондонские критики дали ей свое «добро!».

Это не явилось для нее неожиданностью. Ив снялась в «Козероге»– ничего не стоящей романтической мелодраме, в которой, однако, была прекрасная женская роль. В ней Ив была на высоте. За шесть недель съемок она не допустила ни одного промаха, ни одного кадра, который пошел бы в корзину. Сценарий был удачен во всем, что касалось ее героини. Режиссер, умный профессионал по имени Отто Рёйек, беседовал с Ив с глазу на глаз по поводу ее роли. Главный герой, красивый и очень талантливый актер, приглашенный из «РКО», справился со своей задачей хорошо. Но только безупречный профессионализм и превосходная игра Ив вытащили ленту. Об этом знали все.

Картина имела кассовый успех – опять же благодаря Ив, которая была ведущей актрисой Голливуда, самой выгодной в смысле ожидаемой прибыли. Она не только постоянно находилась в десятке самых популярных актрис по кассовому сбору. Ей удавалось при помощи шантажа, различных манипуляций и откровенного «крика» заполучать только лучших актеров в пару и лучших продюсеров в свои фильмы.

Ранее Ив была включена в число претендентов на двух «Оскаров». Масло кто в шоу-бизнесе не считал, что Ив была одной из лучших актрис Голливуда, возможно, лучшей после Греты Гарбо. Она не только схватывала на лету то, чему ее учили и была настоящим профессионалом перед камерой. Она могла трансформировать свою внешность и индивидуальность сверхъестественным образом, чтобы спасти самые безнадежные из ролей. И она использовала свое немалое влияние крупной звезды, свою власть, чтобы быть уверенной, что операторы показывают ее только в лучшем свете, сценаристы дают ей самые лучшие реплики, костюмеры и гримеры делают все для ее блага, и что очень важно, чтобы ее режиссеры сознавали, что работают над картиной с участием Ив Синклер, и должны посвятить все свое дарование тому, чтобы подать ее максимально выгодно.

Когда дело касалось профессионалов шоу-бизнеса, Ив была для них одной из избранных.

Но для публики, по большому счету, она была по-прежнему одной из малых светил Голливуда, которая так и не стала в ряду выдающихся взрослых актрис, несмотря на блестящую карьеру детской и подростковой звезды.

Причина этого была хорошо известна Ив. Хотя она была красивой и элегантной, с умом, отражавшимся на ее лице, – таким могли бы похвастаться немногие актеры, – но ей не хватало сексапильности, которая позволяла более слабым исполнительницам завоевывать внимание продюсеров и режиссеров– так же как и публики.

Более того, ей не хватало того неуловимого «нечто», что позже будет названо в Голливуде «звездным качеством». У нее не было бесстыжей чувственности Харлоу, сучьих качеств Бэтт Дэвис, манерной элегантности Кэтрин Хёпберн. Она попросту не выделялась чем-либо характерным. Это свойство позволяло ей сыграть множество разнообразных ролей с почти невероятной легкостью и убедительностью. Но оно же и не пускало ее в центр общего внимания, не позволяло ей создать уникальный образ. Не существовало «внешности Ив Синклер», которой стремились бы подражать другие актрисы, не было «стиля Ив Синклер», который мог бы соперничать с брюками Хёпберн, глазами Бэтт Дэвис или чувственностью груди Харлоу.

Это отсутствие хорошо различимого индивидуального стиля всегда было слабым местом Ив как актрисы. У нее было все: талант, техника, интуиция, мастерство самого высокого порядка. Но ей не хватало того неосязаемого «нечто», что приносило больший успех менее сильным актрисам, тогда как Ив оставалась на более низких ступеньках иерархической лестницы Голливуда.

«Денежные мешки» Голливуда ждали десять лет, когда талант Евы сделает из нее суперзвезду. Они ждали напрасно. Ив была звездой, приманкой для зрителей в билетной кассе. Но она не была великой звездой. Не стала «голливудскими сливками». Все еще нет. И до тех пор пока она не сделает этот последний рывок, не станет центром внимания раз и навсегда, каждый аспект ее карьеры будет под угрозой – начиная от билетной кассы и кончая ее доходами, сценариями и рекламой. В конце концов – она не любила допускать к себе в голову эту мысль – руководство студии поставит на ней крест и займется поисками кого-либо, кто сможет ее заменить.

Но новости этого утра изгнали мрачные мысли из ее головы.

«Оскар» мог стать последним штрихом к ее имиджу, позволившим ей называться одной из величайших леди киноэкрана. И в этом году она может реально выиграть приз. Соперники были не слишком серьезными. Ее же игра в «Козероге» была безукоризненной.

Ив привыкла к номинациям на «Оскара». Она также привыкла не получать самого «Оскара». Она знала, что всегда будет в числе обойденных, потому что до тех пор, пока в число претендентов будет входить более известная актриса, пользующая большей любовью публики, награда будет уплывать у нее из-под носа.

Но в этом году все может быть иначе. В этом году она может выиграть.

С этой мыслью она поблагодарила своего агента и повесила трубку. Ив повернулась к небольшому окошку, за которым перекатывались волны, и постучала пальцами по руке.

Ее утренняя расслабленность исчезла. Нервы были напряжены.

Великий шанс постучался наконец в ее дверь – шанс, ради которого она работала всю жизнь, отшлифовывая свое мастерство до совершенства, которое редко встретишь в Голливуде, используя всю свою смекалку, расточая милости тем, кто мог ей помочь, и сокрушая вставших у нее на пути. Она играла жесточайшую в мире игру с искусностью и инстинктом убийцы. И она приблизилась наконец к тому, чего желала.

Это был ее «Оскар». Должен стать ее!

Ив стояла, глядя на необозримый океан – образ вечности, недосягаемой для ее ума. Ничто в ее голове не могло откликнуться на тихий ритмический накат волн, совершавшийся в мире и покое. Она постоянно прокручивала в мозгу «за» и «против» – ее манила маленькая фигурка приза, которая день ото дня становилась все нереальнее, вне пределов досягаемости.

Но теперь-то она получит ее. Она схватит ее наконец. Теперь она была почти в ее руках.

9

Первого декабря в кинотеатре «Громанз Чайниз» должен был состояться премьерный показ фильма «Зима их судьбы».

Одновременно планировался беспрецедентный рекламный бум. Во всех ведущих газетах должны были появиться объявления на целую страницу. Обложка «Таймса» была оставлена для фотографии Хэйса – предполагалось опубликовать его интервью по поводу лучшего фильма, созданного на студии «Континентал». Каждый киножурнал страны готовился разразиться дифирамбами «Зиме их судьбы». Неслыханное давление оказывалось на Академию киноискусств, чтобы добиться возможно большего числа представлений на «Оскара».

Мойра Талбот и Гай Лэйвери были освобождены от всех текущих обязанностей, чтобы в любую минуту отправиться в рекламное турне. После поездки по Америке они, вероятно, отправятся в Европу. Ходили слухи, что они смогут посетить и Россию, чтобы сняться вместе с российскими властями на фоне подлинных пейзажей на родине героев фильма. Это было бы рукопожатием России и Америки, которое могло помочь ослаблению напряженности в отношениях двух великих держав.

По крайней мере, тысяча кинотеатров по всей Америке пожелали иметь «Зиму их судьбы» в прокате. Воздействие рекламной кампании было так велико, что владельцы кинотеатров готовы были поглотить увесистую порцию продукции «Континентал» в обмен на право первого показа «Зимы их судьбы». Брайан Хэйс уже потирал руки, подсчитывая будущую прибыль. Ни один фильм, со времен «Унесенных ветром», не вызывал такого ажиотажа.

Но случилось неожиданное.

Пятнадцатого ноября в кинотеатре Инглвуда, спонсируемом умными критиками и истинными поклонниками кинематографа, появилась никому не известная романтическая драма, снятая на студии «Монак пикчерз» под названием «Конец радуги».

Ко всеобщему изумлению, первый показ вылился в сенсацию.

Фильм «Конец радуги» был серьезной реалистической драмой, отразившей, как Депрессия ломает судьбы людей, разрушает их надежды и мечты. Его герои словно вели прямой диалог с сердцем каждого зрителя, их судьбы и проблемы затрагивали самые больные точки суровой американской действительности – мужчина, со своими напрасными попытками использовать финансовый успех для спасения своей любви, и женщина, трагически разлученная со своим возлюбленным, когда ее богатая семья встает у них на пути, – казалось, были выхвачены из повседневной, реальной жизни, так же безжалостной к тем, кто сидел в зале. Хотя история кончалась трагически, это был гимн любви, пытающейся бороться за свое существование даже в таких безнадежных условиях.

Новый фильм сумел сказать нечто важное не только об эпохе Депрессии – о десятилетии жесточайших страданий, но и о предшествующей ей эре процветания, о том, как эта эра ложного оптимизма и младенческой веры в нерушимость человеческих грез привела в конечном счете к страшному духовному кризису 1929-го.

Благодаря выдающемуся сценарию и блестящей постановке фильм поднялся до необычайных высот драматизма и психологической напряженности. Публика была потрясена. Слухи о новой незаурядной ленте за один день облетели всю Калифорнию, а за неделю – и всю страну. «Конец радуги» не был безликой второразрядной картиной. Это был фильм высочайшего уровня – фильм, который, вероятно, откроет новую эпоху в кинематографе.

После бурного отклика на премьерный просмотр «Монак пикчез» начала рекламную кампанию.

Но оказалось, что специальной рекламы и не требовалось. Люди выстраивались в длинные очереди у билетных касс и были готовы заплатить любую цену, лишь бы увидеть фильм. Очереди растягивались на целый квартал. Еще вчера никому не известная голливудская картина заявила о себе во весь голос.

В первые же две недели восторги достигли Европы. Специалисты на «Монак» работали не покладая рук по двадцать четыре часа в сутки, делая копии и иностранные версии «Радуги», чтобы вовремя выполнить заказы.

Депрессия поразила Европу тяжелее, чем Соединенные Штаты, и рассказ о человеческой трагедии на фоне экономического краха точно так же трогал сердца европейцев, как и американцев. Сэмуэль Рейнз, исполнявший главную мужскую роль фильма, в одну ночь стал суперзвездой. Мощь его игры заставляла публику затаить дыхание. Благодаря сценарию Джозефа Найта и камере Сержа Лавицкого границы его актерской индивидуальности расширились до пределов, которые невозможно было вообразить, видя его в предыдущих ролях. Он предстал героической, чувственной и глубоко романтической личностью. Буквально в одночасье его фотографии заполонили все обложки киножурналов. С этого момента он мог соперничать с Колманом, Гейблом и Кэри Грантом как один из самых элитарных актеров Голливуда.

Игра Ребекки Шервуд заставляла зрителей плакать. Ее утонченность и трагическая глубина исполнения являлись стержнем «Радуги» и не остались незамеченными критиками и зрителями. Ее включение в число претендентов на премию «Оскара» за лучшую женскую роль было очевидно. Перед ней открывалось блестящее будущее.

Каждый, кто был связан с фильмом, оказался в центре внимания. Статьи об Оскаре Фройнде и его мужественной поддержке неординарного замысла Джозефа Найта заполнили страницы газет и журналов. Благодаря блестящему успеху фильма карьера Сержа Лавицкого пошла вверх. Он приобрел репутацию одного из самых выдающихся режиссеров Голливуда. Фильм был представлен на премию «Оскара» по многим номинациям – за лучшую мужскую роль, за лучшую женскую роль, за лучший оригинальный сценарий и, конечно же, как лучший фильм года.

Но никто не превозносился больше, чем «таинственный человек», творческий гений, написавший сценарий и бывший продюсером фильма, – Джозеф Найт. Его фотографии появились во всех киножурналах и газетах. Его мужественная внешность в сочетании с его молодостью вызывала любопытство и желание узнать поподробнее о его личной жизни и предыдущей карьере. Все это поддерживало огонь триумфа. Всеобщее мнение было единодушным – необычайно одаренный молодой человек станет величайшим продюсером Голливуда.

К концу ноября «Конец радуги» побил все рекорды в истории кассового сбора. Доход превысил двадцать миллионов долларов – сумма, которую не собирал ни один фильм за столь короткий период времени. Такой успех ленты, расходы на которую составили меньше полумиллиона долларов, поверг наблюдателей в шок.

И никто среди этих наблюдателей не был поражен больше, чем Брайан Хэйс.

Хэйс был в ярости. Его фильм «Зима их судьбы» был повергнут в прах «Концом радуги», еще не появившись. Без сомнения, последний станет главным событием сезона.

При других обстоятельствах Хэйс, конечно же, придержал бы свой фильм и пустил бы его в прокат позже. Но он слишком устал. Он был связан обязательствами по рукам и ногам и отдал ленту в тысячу кинотеатров по всей стране.

У него не было в запасе другого фильма, который мог бы заменить «Зиму их судьбы». Механизм рекламной машины нельзя было остановить одним взмахом волшебной палочки.

Отступать было поздно. Не было иного выхода, кроме как идти вперед. И Хэйс, боец по натуре, бросил вызов. Он решил показать фильм в «Громанз Чайниз» первого декабря – как и было намечено.

Провал оказался сокрушительным.

Публика, потрясенная глубокой, эмоционально насыщенной драмой «Конца радуги», не приняла помпезной, сверхдорогой голливудской поделки.

Любители кино не попались на удочку рекламных сказок о двух звездах и их долгожданном браке. Всем стали безразличны любовные отношения Мойры и Тая. Они мелькали вместе в бесчисленном количестве кинолент, и публика пресытилась ими. Забавно, но именно попытка создать незабываемые образы посредством дорогих костюмов и надуманных ролей положила конец их карьерам. Роль русской героини лишь ярче подчеркнула несоответствующий сценарию возраст и отсутствие подлинного актерского дарования Мойры Талбот. И женоподобность Гая Лэйвери, плохо скрытая манерность его игры сквозили сквозь его отчаянные попытки воссоздать героический характер.

По сравнению с разрывающей сердце игрой Ребекки Шервуд и драматической мощью Сэмуэля Рейнза – ее достойного партнера, Гай и Мойра выглядели марионетками, безликими актерами по контракту. Никто из них не появлялся больше на экране в каком-либо крупном фильме – ни Гай, ни Мойра.

Но неудачи фильма «Зима их судьбы» не исчерпывались только этим. Публика посмеивалась, глядя на глянцевые, трафаретные картинки. Русская история, такая далекая и чужая, бледнела перед злободневной, подлинно американской драмой эпохи Депрессии, с пониманием воспринимаемой публикой, чьи души были изранены бедствиям