Book: Светорада Медовая



Светорада Медовая

Симона Вилар

Светорада Медовая

Купить книгу "Светорада Медовая" Вилар Симона

ГЛАВА 1

899 год

Два одомашненных лося были впряжены один за другим в санный возок и ходко бежали по тропе, вьющейся среди сугробов. Молодой мерянин[1] Кима правил ими, привалившись к накрытым рогожей кадкам с липовым медом. Он пел, пел весело и довольно обо всем, что видел вокруг:

Лес в снегу, а я все еду.

Вокруг елки – высокие красавицы.

Их снежные лапы свисают над дорогой.

Я еду быстро-быстро,

А везут меня сильные лоси,

И им не тяжело везти меня с моим медом.

Мерянин Кима вез дань от селения бортников в град Ростов, располагавшийся на берегу озера Неро. Выехал он поутру в погожий снежный день на исходе зимы и вез как общинный мед – положенную дань, – так и пару своих кадок – но уже на продажу. Оттого настроение у Кимы было преотличное. И как не радоваться жизни в такой светлый день, когда свежевыпавший снег блестит, когда ветра нет, сани просто летят, а от бегущих разгоряченных лосей валит пар.

Кима улыбался. Лицо молодого мерянина разрумянилось от легкого морозца, на белесые брови из-под меховой шапки упала светлая прядь, а серые, чуть раскосые глаза задорно блестели. У него были широкие, как у большинства мерян, скулы, а вот нос – уточкой, славянский.

Санная дорога пролегала между сугробами, но по мере приближения к заледенелой ленте реки делала резкий поворот, и отсюда, с пригорка, вид на заснеженную реку открывался во всю ширь. Кима сначала немного сдержал бег лосей, чтобы те ненароком не опрокинули возок при повороте, а потом и вовсе натянул вожжи, останавливаясь. Ибо на другом берегу реки он неожиданно увидел одинокого путника на лыжах.

Будь Кима без поклажи, случайный встречный его бы не взволновал, но теперь, когда он вез товар, встреча с незнакомцем могла сулить что угодно. Однако тот был еще далеко, и Кима только смотрел, как лыжник пригнулся, лихо скатился по заснеженному склону, перескочил через холм и прыжком выехал на лед, быстро развернувшись, – только снег из-под лыж полетел.

«Ишь ловкач», – подумал мерянин, сдвигая на затылок свой волчий треух. Лыжник тоже его заметил, помахал рукой. Жест был приветный, но все одно на пути к Ростову можно было встретить и лихих людей, поэтому Кима потянулся к лежавшей за спиной рогатине. И тут рядом неожиданно прозвучало:

– Тсс! Рогатину-то оставь!

От неожиданности мерянин даже икнул, а потом лишь глядел на возникшего из-под лап заснеженной ели второго незнакомца. Тот появился бесшумно, только снег осыпался с еловых веток. Лыжник был вооружен луком с наложенной на тетиву стрелой, и стрела эта смотрела в аккурат на Киму.

– Говорю же, не бери. Но и не страшись. Зла тебе не сделаем.

Хорошо так говорить – «зла не сделаем». А отчего ж тогда разделились? Отчего, пока первый путник отвлекал Киму своими скачками по склону, другой притаился под еловыми лапами у дороги, да еще с оружием? Мерянин покосился на покрытые снегом заросли, ожидая, что вот-вот появится еще кто-нибудь из татей.[2] Но не появились. Однако и этот с луком смотрелся опасно: плечистый, в рысьем полушубке, перетянутом ремнем, из-за плеча выглядывает рукоять меча, а само лицо незнакомца хоть и молодое, но строгое: темные брови нахмурены под куньим мехом шапки, а синие глаза смотрят с недобрым прищуром. Ну и стрела на тетиве. Так добрые люди к путникам не подступают. Потому-то Кима и был напряжен, а рука в варежке все равно медленно подбиралась к рогатине, которая совсем рядом была – взять бы в захват и… Но синеглазый тать движение мерянина заметил, укоризненно поцокал языком, даже головой покачал, осуждая. Ах, леший его возьми!

Тем временем первый лыжник уже перебежал заледенелую реку, скоро вскарабкался по подъему, опираясь на лыжные палки. Поглядел на замершего Киму и опасного лесного лучника, а потом… неожиданно рассмеялся.

– Как погляжу, ты совсем напугал парня. Зачем? Мы бы и так столковались с ним. Верно говорю? – И улыбнулся приветливо. – Да пребудет с тобой милость богов, человече добрый!

А Кима только смотрел, моргая белесыми ресницами. Надо же – баба! Даже не баба – девка молодая. И такая ладная! Мерянин, очарованный, заулыбался. Вот это краса! Из-под рыжей лисьей шапки на плечи незнакомки спадали длинные золотистые косы, укороченная шубка на тонком стане была перетянута ремнем, стеганые штаны заправлены в рыжие меховые онучи. А личико у девушки яркое и ясное, как солнышко: румяные щечки, пухлые яркие губы, длинные ресницы и темные брови вразлет. А глаза…

Кима был простым парнем, вот и сказал первое, что пришло на ум:

– Глаза-то у тебя… Чисто медовые!

Так и глядел на нее, глуповато улыбаясь, а девушка зашлась звонким веселым смехом. Отсмеявшись, к своему спутнику обратилась:

– Вот видишь, Стрелок, он славный парень. И не откажется подвезти нас до Ростова. Ведь не откажешься?

Кима не сразу сообразил, что разговор ведется по-славянски. Ну да это не главное. Главное он уже уяснил: негаданная встреча ничего плохого не сулит.

Тот, кого звали Стрелком, снял лыжи, плюхнулся боком в сани подле кадок с медом и сказал:

– Для мерянина ты уж больно бойко говоришь на языке почитающих Перуна.[3] Мы-то опасались, что едва сможем с мерянами знаками объясниться.

– Зря опасались, – причмокивая и вновь погоняя лосей, ответил Кима. – Словене[4] уже давно в нашем краю живут, вот мы и выучились их разговору.

Меж тем красавица бросила на Киму задорный взгляд, от которого молодой мерянин вообще разомлел, даже забыл покрикивать на лосей, перешедших на тряскую рысь под новым грузом. И казалось парню, будто от попутчицы свет исходит – так ясно и хорошо вдруг на душе сделалось. Девушка сидела почти рядом, он видел ее тонкий профиль, темные длинные ресницы, переброшенные на грудь золотые косы.

– Так вам до Ростова? – осмелился он начать разговор. Ответил Стрелок:

– Нам путь до вашего большака в племени голядь[5] подсказали, сообщив, что тут мы найдем у кого спросить, как дальше двигаться и кто может подвезти. Вот нам с тобой и повезло. Лоси у тебя сильные, да и язык наш знаешь.

Кима стал пояснять:

– Мать моя мерянского племени, а отец… О, мой батя Словении, Нечаем зовут, и родом он новгородец. Хотя после того как князь Олег Вещий посадил своих людей в граде Ростове, батя мой, пожалуй, в Новгороде ни разу не бывал. Местным стал. И не последним человеком, замечу. Гривну[6] воеводы носит.

Кима отвлекся, натягивая поводья там, где дорога делала поворот вдоль изгиба реки, и не видел, какими взглядами обменялись негаданные попутчики. Потом Стрелок придвинулся и осторожно спросил:

– А князь Вещий… Он как, бывает в здешних краях?

Кима захихикал, а после сказал, что, мол, князь Олег Вещий и птицей летает в поднебесье, и волком рыщет в чаще, и рыбой-щукой кружит под водами, потому как он ведун и он везде. Да только с тех самых пор как князь взял мерян под руку да назначил посадника в Ростове, он здесь не объявлялся. Да и зачем? Дань от племени мерян ему исправно отвозят в Новгород, а за всем тут следит его человек – Путята. Отец же Кимы, воевода Нечай, у посадника не последний человек будет. Недаром мать Кимы, некогда первая красавица в мерянском племени Хромого Бобра, почла за честь родить от Нечая. И Кима уродился в него – тут парень даже указал на свой широкий, уточкой, нос, будто подтверждая сходство с родителем. И добавил с гордостью, что воевода Нечай признал Киму своим сыном, научил словенскому языку, а когда Кима приезжает в Ростов, всегда хорошо принимает его и сажает подле себя.

По своей природе этот мерянский парень был на диво болтлив: говорил и говорил, забыв, как еще недавно опасался встреченных им чужаков. Казалось, он готов был всю свою жизнь рассказать, и даже не заметил, что на его попутчиков будто нашло некое успокоение, когда те поняли, что Олега Вещего им не придется встретить в Ростове. Стрелок даже уточнил, часто ли люди Олега в Ростов наведываются? И остался доволен, узнав, что сам Кима никого из них тут не видел.

Через некоторое время Кима опять запел – обо всем, что было вокруг: о коряге у дороги, о сверкающем пушистом снеге на елях, о стуке дятла в морозном лесу. Молодой мерянин просто светился от удовольствия, когда красная девица стала подпевать ему: мол, и лоси хороши у возницы, и правит он лихо, и сам хорош да любезен. А там и Стрелок вдруг запел: дескать, мерянину все удается в пути, и то, что он не столько на дорогу, сколько на попутчицу глядит, – так для умелого и ловкого парня это безделица, он не собьется с пути, не завезут его лоси невесть куда. Кима хоть и был прост, но уловил намек в песне, смех его понемногу смолк, и задумался он, обижаться ли на Стрелка или смолчать. Но тот сам разрядил обстановку, когда достал из своего мешка завернутый в тряпицу кусок пирога и, разломив его, протянул половину Киме.

– Угощайся, хозяйка моя пекла. И хоть тесто уже поостыло, но от мороза брусника в нем хуже не стала. А жену мою Светой зовут.

Последнее он сказал с такой гордостью и теплотой, что Кима понял: ценит Стрелок свою ладу, в обиду не даст, да и никому другому не уступит. Мерянин стал жевать. Пирог и впрямь был что надо: мука хорошего помола, а брусника в тесте кисло-сладкая, душистая. И все трое только дружно рассмеялись, когда сани, подскочив на ухабе, разом подбросили их, а кадки с медом громыхнули, но не свалились – Стрелок заботливо поддержал.

Подкрепившись, Кима вновь принялся болтать:

– А меня все кличут Кимой Нечаевым сыном. Селище мое своим покровителем почитает Хромого Бобра. Старцы сказывали, что, когда пращуры выбирали место для поселения, этот хромой бобер и навел их на подходящий угол в лесу. Мать моя там и живет, а отец… ну так сказывал уже. Однако о себе я вам все поведал, а вы пока отмалчиваетесь. Вот и спрашиваю: каким ветром вас занесло в наши края? Хотя сам вижу, что издалека вы: и мешки у вас дорожные, и говорите вы не так, как словене в Ростове.

– Мы из племени вятичей,[7] – ответила Света, но сперва, как показалось Киме, взглядом испросила разрешения у своего Стрелка.

Про себя Кима подумал, что он бы ни за что не стал таскать по лесам такую красу. Хотя… Что там говорить, мерянские девки и бабы тоже были лыжницами не последними. Однако конец зимы не самое хорошее время для путешествий, да и уехать от рода… Для одних это изгнание, для других – опасное приключение, на какое без согласия родного племени не всякий и решится. И Кима не удержался, чтобы не осведомиться:

– А что же заставило вас тронуться в путь до того, как Туняюмо[8] не прислал еще теплых ветров для разгона зимней стужи?

Ответил Стрелок:

– Раньше я служил под рукой князя вятичей Держислава. Однако ныне Держислав согласился платить откупную хазарам, и люди стали говорить, что Недоля к нему пришла, раз уступает жадным степнякам. А кто захочет остаться у невезучего правителя? Особливо тогда, когда слава Путяты Ростовского летит, как на крыльях птицы Гамаюн.[9] Вот мы и надумали уйти от Недоли вятичей к Доле ростовской. Так я говорю, жена?

Света не ответила, только взглянула на Стрелка с такой улыбкой, что Кима подумал: «С этой красавицей, да еще и медовой, никакая Недоля не страшна. С ней любое дело сладится, любое горе отступит». И он снова и снова косился на сидевшую подле него молодку, стараясь только, чтобы ее муж не замечал этих взглядов.

Стрелок тоже не сводил с нее глаз, то и дело прижимался щекой к рыжему лисьему меху, укрывавшему плечико его лады, даже веки смежил, наслаждаясь мгновением. Она же стегнула мужа по носу кончиком косы, а потом нежно провела по его прикрытым глазам, по заросшей щетиной щеке, по крепкому подбородку. О Киме они словно позабыли, и он сам чувствовал себя смущенным, будто случайно оказался вовлеченным в некую тайну. Потому и отвернулся, стегнул лосей, прикрикнул, погоняя.

Стрелок первый окликнул его:

– Если хочешь еще о чем-то спросить – спрашивай. В разговоре и дорога короче покажется.

Говорил будто обычное, а лицо у самого еще благостное после ласки жены, синие глаза сияют. Кима подумал: «Бабам небось такой нравится». Ровный нос, волевое лицо с высокими скулами, и глаза такие… матерые глаза, хотя сам молодой еще. Такие глаза бывают у того, кто много чего пережил или много чего уразумел в жизни. Потому Кима и обращался к Стрелку уважительно. Спросив, каким делом тот кормится и жену кормит, не удивился, когда услышал, что Стрелок, оказывается, воин – само имя его о том говорило, ну и еще выправка. Вон он полулежит на санях, а все же в теле чувствуется какое-то звериное проворство, удаль молодецкая. Такому что расслабиться, что собраться – един миг. Кима опять стал рассказывать о Ростове:

– Ростов-то, он растет год от года. Множество людей в него прибывать стало, когда Путята там порядок навел. Служить ему даже варяги считают достойным.

– Откуда же им тут взяться, варягам-то? – приподнялся на локте Стрелок.

Взгляд стал цепким, внимательным.

Тут уж Кима запел соловьем: не в глуши, чай, живем, по Итиль-реке[10] варяжские ладьи нередко ходят.

– А-а… – протянул Стрелок как будто разочарованно. – А мы вот слышали, что Ростов так далеко от общих торговых путей стоит, что только бобры дикие там и водятся, а от остальной Руси туда мало кто и добирается.

Киму больше всего задело, что пришлый о бобрах непочтительно отозвался. Ну и стал пояснять, что у мерян бобер – зверь священный: он и мудр, и плодовит, и мастеровит; бобры умеют рубить деревья, запружать реки, строить дома, как люди, даже говорить между собой умеют лучше всех других зверей, так как работают вместе, ватагой. Да и богат бобер – мех его ценится у варягов не меньше соболя или куницы. Парень даже достал из-за пазухи искусно сделанную фигурку бобра на тесемке – оберег. Но его попутчиков восхваление бобра не больно-то и тронуло, и они вновь принялись расспрашивать, какие связи у мерян с другими землями Руси.

Далась им эта Русь! Кима-то и слова такого не знал, а их, похоже, это только порадовало. А потом они уже внимательнее слушали мерянина, который с гордостью поведал им про ростовского ярла Аудуна, некогда со всем своим родом поселившегося на берегах озера Неро. Сам важный посадник Путята считается с ним, ибо известно, что варяги достойнейшие как в войне, так и в правлении. Да что там говорить, сам Олег Вещий – варяг, а это на многое указывает.

– И как же ладят Аудун и Путята? – продолжал расспрашивать Стрелок.

Кима хмыкнул. Ну, паря, пусть глаза-то у тебя и матерые, а и Киме есть чем тебя подивить. И он принялся рассказывать, как варяг Аудун как-то прибыл на двух ладьях, пройдя по реке Итиль, как поселился в Ростове и даже породнился с первыми людьми града: дочку посадника Путяты за себя просватал, а свою старшую отдал ни много ни мало за того воеводу Нечая, который Киме родной отец.

– Так что и я теперь с варягами в родстве, – приосанился мерянин. Вот, пусть видят, с каким важным человеком свела их судьба. Потом добавил, что и тиун[11] градский, Усмар, недавно женился на другой дочери варяга Аудуна. А тиун этот в Ростове почитай один из самых важных людей.

Тут голос подала Света:

– Как же вышло, что слуга, тиун какой-то, так смог подняться в Ростове?

Ее вопрос озадачил Киму. Только и смог сказать: какой же тиун слуга, если без его догляда ни торги, ни дани, ни полюдья не проходят? Рассказывают, что Усмар сам из новгородской купеческой семьи, что некогда в Ростов прибыл, а так как в округе он единственный, кто считать может, как… как… Тут Кима даже не знал, с кем сравнить, ибо и мудрые шаманы не умели так скоро считать и складывать непомерно огромные числа, как Усмар, который за час мог обделать любое дело… Правда, и себя не забывает – вон как разбогател на мерянской земле, вон как поднялся… Поговаривают, будто богаче его во всем крае нет. И добавил негаданно: «Хапуга!»

– Не сильно ты его любишь, – заметил Стрелок.

Кима смолчал, только стегнул лосей. Но через миг все же не сдержался:

– А чего его любить! Перед ним даже сам Путята заискивает. Ну а варяг Аудун… Эх, дочка его, Асгерд, в прошлый праздник лета мне улыбалась, даже гостинцы принимала, а ее… Усмар просватал, и Аудун счел его достойным и позволил породниться со своей семьей.

Какое-то время они ехали молча. Потом Кима почувствовал, как Света легонько погладила его по плечу.

– Не огорчайся, Кима. Ты молод, за тебя любая пойдет.

Кима криво улыбнулся. Хотя чего там – и впрямь любая.

Да только такую горделивую и ясноглазую, как Асгерд, поди найди. А может, и впрямь поискать? Ведь довелось же ему негаданно встретить такую раскрасавицу, как эта приветливая Света из лесов. Но она уже занята. И пока он, Кима, будет в лесах мед из бортей собирать, всех ладных девушек более расторопные удальцы порасхватают.

Кима замолчал, глядя на дорогу, а путники продолжали негромко переговариваться. Кима в какой-то момент уловил, что их голоса как будто изменились, в них слышались незнакомые нотки. Да и о чем они говорили, было не разобрать. Только отдельные фразы услышал: «Глушь, думали… безопасно…», «А как кто узнает…». И еще: дескать, мир велик, поедем и дальше.



А потом Стрелок резко выхватил свой лук, миг – и стрела сорвалась с тетивы. Кима, ошарашенный, замер, наблюдая, как с дальнего дерева, сбивая снег с ветвей, свалился темным комком соболь.

Мерянин натянул поводья, глядя, как Стрелок пошел в заросли, а потом вернулся, разрыхляя при ходьбе глубокий снег сильными ногами в темных меховых онучах. Показал добычу сперва жене, а потом и Киме. Зверек был красивый, с черно-дымчатым мехом – за такого у хазарского купца в базарный день можно не один дирхем затребовать, а булгарин и коня отдаст. И еще Кима заметил, что шкурка зверька не подпорчена – сбил Стрелок соболя аккурат в глаз. И это при движении и с такого расстояния!

– А ведь ты и впрямь Стрелок! – восхитился мерянин.

Он не видел, как охотник и его жена быстро переглянулись. Света кивнула согласно, словно взгляда им было достаточно, чтобы понять друг друга.

– Бери, это тебе, Кима Нечаев сын, – произнес Стрелок, протягивая парню соболя.

– Шутишь, что ли! – От удивления мерянин даже на шепот перешел. Но тут же поправился: – За такой дар надо постараться. А что я? Только подвез вас и все.

– А ты и дальше старайся. У тебя отец в Ростове не последний человек, вот и замолви ему за нас словечко. Мол, мы в дружбе с тобой, мол, надо похлопотать перед посадником Путятой.

Для простодушного Кимы все это было слишком сложно, но он все-таки кивнул. Что ж, он попробует. Его слово не многого стоит, но ведь у Нечая он единственный сынок. Может, и послушает. Да и получить черного соболя почитай за просто так Киме хотелось.

– За мной не пропадет, – подмигнул он, принимая подарок. И уже когда отъехали, добавил: – Только вы совета послушайтесь: держитесь подальше от Усмара. И ее, – он кивнул на Свету, – не выставляйте перед ним. Ибо Усмар… Она ведь краса, а тиун страсть как до красавиц охоч. Даром что сам тесть Аудун за ним приглядывает. Да и Асгерд его любит…

И вздохнул нерадостно. Но потом, снова причмокнув, стегнул лосей вожжами. Ну не тосковать же было в такой ясный день!

ГЛАВА 2

Лоси бежали легкой рысцой, и вскоре лес начал редеть, стали появляться поселения мерянские: обычно стояли рядышком два или три длинных бревенчатых дома без окон, с рогатыми лосиными черепами под стрехами, дым вился сквозь продухи дерновых крыш. Сами меряне были в тяжелых зимних одеждах, у многих украшенных по плечам меховыми узорами; вместо шапок и мужики, и бабы носили пришитые к шубам башлыки, которые набрасывали на головы. Жившие своим особым укладом, они, тем не менее, были гостеприимны. Заметив двигающийся по тропе вдоль поселения возок, меряне приветливо махали руками, выкрикивали пожелания доброй дороги, а то и зазывали в гости. Кима весело что-то отвечал по-мерянски, смеялся, когда местные детишки пытались бежать следом, утопая в глубоком снегу. И взрослые, и дети с любопытством глядели на чужаков, ехавших в компании Кимы. Дорога постепенно расширялась и все больше шла под уклон. Стрелок и Света невольно подались вперед, когда открылся вольный простор средь лесов, показались широкое замерзшее озеро Неро и темные строения града Ростова. На берегу верх днищами лежали челноки, вмерзшие в снега; кое-где около прорубей копошились люди; проехал верхом всадник; шли бабы с коромыслами. Сам Ростов был расположен не на мысу, как обычно было принято у прибрежных градов, и не на насыпи; градского защитного тына нигде не было видно, отчего все здесь казалось бедным и ненадежным. По сути это было обычное поселение: дворы строились кому где нравилось, одни избушки приткнулись у самой воды, возле причалов, другие – у кромки леса; кое-где виднелись обнесенные тынами усадьбы, стоявшие как бы сами по себе; и только в одном месте путники заметили рубленые башни и скопление заснеженных кровель, от которых тянулись к небу дымки очагов.

– А вон там градский детинец, – указал вперед Кима. – Дружинные избы, терем посадника Путяты и гридница.

– Ага, – с деланным уважением кивнул ему Стрелок, однако особого почтения не выказал и уже через миг спросил почти с осуждением: – Пошто в Ростове не оградились от находников стеной да запорами? Или лихолетья у вас не бывало?

Мерянин только хмыкнул.

– Словене одно время пробовали возвести насыпь, но потом передумали. Да и не нужны Ростову особые укрепления. Град ведь окружен болотами, сухопутный путь от великого Итиля к городу топями перекрыт, а если подойти по рекам… то это еще суметь надо. Реки-то у нас илистые и порожистые, ну а вдоль побережья дозор несется.

Меж тем Кима прикрикнул на лосей и ловко завернул их к избам, поехал по длинному проходу между тынов.

Здешний детинец не впечатлял мощью. Ни насыпи, ни привычной для градов городни[12] ни заборолов[13] со скважинами-бойницами – только частокол из толстых бревен, довольно крепкий, с заостренными наверху лесинами, пригнанными так, чтобы не было зазоров. Да и ворота были мощные, из расколотых пополам дубовых стволов, стянутых железными скобами. А над ними привычное: поднятые на шестах черепа врагов – доказательство, что не даром кормятся воины из детинца. Освещенные неярким зимним солнышком, они скалились жуткими улыбками со своей высоты.

У ворот стояли стражники в островерхих шлемах, а на открытом пространстве у детинца толпились люди с возами и санками, привезшими полагающуюся дань, которую принимал у них невысокий, богато разодетый мужчина в длинной, крытой синим сукном шубе и высокой меховой шапке.

Увидев его, Кима что-то проворчал недовольно: надо же, как это они на тиуна Усмара сразу напоролись. Но шапку все же скинул, склонился, приветствуя управителя как главного. А тот сперва только мельком взглянул, больше занятый принятием товаров, и лишь потом, разглядев незнакомцев, отвлекся от беседы с очередным данником, присмотрелся более пристально, особенно к Свете. Она тоже спокойно разглядывала поднявшегося до положения управителя тиуна. И хотя Усмар был недурен собой – невысокий, стройный, с выразительными карими глазами и темными бровями вразлет, с холеной аккуратной бородкой, – все одно чувствовалось в этом нарядном человеке что-то неприятное.

Они въехали в ворота детинца. Здесь располагался довольно обширный двор, окруженный срубными постройками; в глубине виднелся проход к терему посадника, ярусные крыши которого поднимались выше иных строений и были украшены изящной башенкой с острым шестом со знаком солнца наверху. На многолюдном дворе в основном находились мужчины-воины, занимавшиеся по погожему дню воинскими учениями.

Кима натянул вожжи, спешился и пошел через толпу, оставив спутников на санях. Вернее, Света осталась сидеть, потупившись под устремленными в ее сторону взглядами. Стрелок же, наоборот, встав на санях во весь рост, с интересом смотрел вокруг. В его глазах зажглась радостная искорка, будто видеть подобное ему было привычно и приятно.

А ведь и впрямь, поглядеть добру молодцу было на что. Чуть поодаль боролись в захват опытные кмети[14] подсекая друг друга на утоптанном снегу; здесь же с азартом сражались на длинных жердях молодые воины: они сходились, нанося удары с замаху, или отступали, ловя выпад противника выставленной поперечно длинной палкой. В дальнем углу будущие ратники уворачивались и отскакивали от многорукого деревянного истукана, вращавшегося на шарнирах; особо занятно было поглядеть туда, где два витязя упражнялись на мечах, а крепкий коренастый воин в надвинутой на глаза темной овчинной шапке давал им дельные советы. Но больше всего внимание Стрелка привлекли молодые воины у мишеней, упражнявшиеся во владении луком и стрелами. Луки у них были длиннее, чем он привык, зато, видать, тугие и крепкие – стрелы с них срывались стремительно и ударяли в плетеные мишени с такой силой, что даже нарисованные углем метки осыпались на снег темной пылью, а сами мишени мелко подрагивали на столбах-подпорах.

– Эх, хорошо стреляют! – невольно похвалил он умение стрелков-ростовчан.

– Ага. Почти как ты, – отозвалась Света, на что Стрелок обернулся так резко, словно жена толкнула его.

Однако, заметив ее смеющиеся глаза под рыжим мехом, перевел дух.

– Никогда так не говори, Светка.

– Не буду. Но и ты не смей. Даром я, что ли, за тебя пошла, за лучшего стрелка в подлунном мире! Так что соответствовать моему выбору должен!

Стрелок усмехнулся, небрежно надвинув жене на глаза пушистую шапку, за что получил шлепок по руке. Но тут к ним приблизились Кима и тот воин в мохнатой черной шапке, который ранее следил за упражнениями воинов с мечами. Отвлечь воеводу от обучения мечников мог не всякий. Кима имел на это право, поскольку был его сыном. Он так и представил родителя: «Воевода Нечай Новгородец, отец мой».

Ростовский воевода оглядел пришлых водянисто-голубыми глазами, казавшимися чересчур светлыми и какими-то невыразительными под темным мехом шапки. Но взгляд у него был цепкий, внимательный. Слушая, что говорит ему сын, он, только кивая, но как-то отстраненно, будто больше своим мыслям, чем сказанному сыном.

Кима же трещал без умолку:

– Пусть меня станет недолюбливать Мэркугу-юмо[15] если я не привез тебе редкостного удальца, который не будет лишним в твоей дружине, отец. Он умелый стрелок, я сам тому свидетель. А приехали он в Ростов от вятичей.

– Ну, дурному с места сорваться все одно что собаке почесаться, – произнес наконец воевода. Снял рукавицу, вытер запястьем нос – немаленький такой, широкий и уточкой, как и у Кимы. Но если Кима был приветлив и открыт, то его отец производил противоположное впечатление. Он не спеша оглядел пришлых – больше Стрелка, а на Свету глянул лишь мельком. – Думаете, вы тут приживетесь? Думаете, ждали вас? – спросил он глухим голосом.

– И тебе пусть пошлют боги здравия и удачи! – заулыбался в ответ Стрелок, обнажив в улыбке ровные белые зубы.

– Да, да, конечно, – согласно мотнул кудлатой шапкой Нечай, не сразу сообразив, что не поприветствовал гостей, как полагается. – Спрашиваю, на что понадеялся, сюда прибыв?

– В дружину твою хочу наняться.

– Уверен ли, что сгодишься?

– Отчего ж нет? Я хороший стрелок. Не хуже твоих буду, а то и получше.

– Среди моих все хорошие стрелки, одним больше, одним меньше – дружина не разбогатеет. А вот захотят ли тебя местные содержать и хлеб-соль давать за свою охорону, еще неведомо.

– Даже так? – Стрелок вскинул брови. – Неужто вече созываете, когда очередного воина в дружину берете?

Нечай не уловил иронии в его голосе и стоял, почесывая лоб под мохнатой шапкой. Стрелок выразительно покосился на Киму, и тот посоветовал:

– Батя, ты проверил бы его.

– Сам знаю! – отмахнулся воевода, подивившись, отчего раньше не догадался сделать это, и обратился к пришлому: – А ну-ка пойдем к мишеням.

Стрелок будто этого и ждал, соскочил с саней, стал на ходу вынимать лук из налуча.

Света перевела дыхание. Что ж, теперь, небось, сладится. Чтобы ее Стрелок да не справился – скорее лешие за булат начнут лапами хвататься,[16] чем ее милый не подивит кого угодно своим мастерством метания стрел. И она даже не пошла смотреть, осталась сидеть в санях, отвернувшись от глазевших на нее кметей. Поправляя обмотку на рыжем меховом онуче, она вдруг заметила, как на нее упала чья-то тень. Девушка подняла глаза и ахнула. В первый миг показалось, что перед ней явился сам пригожий Ярила[17] так хорош был незнакомец: высокий, статный, с правильными тонкими чертами лица; на непокрытой голове украшенный заклепками ремешок удерживал вкруг чела длинные волосы, ниспадавшие на широченные плечи золотистой гладкой волной, а у одного виска заплетенные в тонкую косицу.

– Здрава будь, девица!

Это было произнесено по-словенски, но с иноземным выговором, натолкнувшим девушку на мысль, что перед ней варяг. Да и его рост – он был повыше многих – и выправка указывали, что этот красавец из той воинственной породы людей, которые прибывали на Русь из-за холодного Варяжского моря.[18] Похоже, златовласый молодец тоже был воином. Под его расстегнутым на груди полушубком виднелась мастерски сплетенная кольчуга и пояс с металлическими пластинами, а из-за плеча торчало древко копья с длинным острым наконечником. Там, где Света раньше жила, немало было таких, однако в тех лесных племенах, где ей приходилось обитать в последнее время, их, по сути, не знали. Оттого встретить варяга стало уже непривычным. Да и таких красавцев Свете еще не приходилось видывать в своей жизни.

– Да будет с тобой сам добрый Бальдр, храбрый ясень стали![19] – обратилась она к нему на скандинавском языке.

Приветливая улыбка осветила лицо молодого варяга. Он чуть склонил голову, окидывая девушку более внимательным взглядом, и в его светло-зеленых глазах мелькнуло изумление.

– Похоже, что и в тебе течет кровь потомков Аска и Эмблы, да, береза нарядов?[20] – спросил он.

– Во всех людях течет их кровь, – засмеялась Света. – Но больше всего ее у сыновей Норейг,[21] не правда ли?

Варяг снова улыбнулся.

– Всегда рад встретить землячку так далеко от земли фьордов!

– И я рада тебе, благородный воин. Однако я никогда не бывала в краях, о которых ты упомянул, хотя отец мой родом оттуда.

– А-аа… – протянул златовласый красавец. – Ну, такое бывает… На Руси сейчас частенько можно встретить детей храбрых викингов от славянских матерей.

В этот момент со стрельбища донесся гул и одобрительные выкрики. Молодой варяг с интересом посмотрел в ту сторону, а Света беспечно сказала:

– Обычное дело, когда мой муж показывает свое мастерство.

– Так это твой… муж? – поинтересовался варяг.

– А ты что, хотел, чтобы я с братом приехала? – лукаво улыбнулась девушка.

На губах варяга тоже заиграла улыбка.

– Да. Тогда бы я мог мечтать о тебе, береза нарядов, а может, и не только мечтать.

Света увидела, как блеснули его глаза. Она привыкла к таким взглядам, но сейчас только и сказала:

– На меня смотреть тебе не резон. А вот подивиться умению моего мужа будет любопытно. Идем.

Они смешались с толпой зрителей, стоявших у мишеней, и стали наблюдать, как Стрелок, оправдывая свое прозвище, мечет стрелы одну за другой, попадая без промаха в центр черного круга, нарисованного на мишени.

– Я ведь говорил, что он умелец! – радовался за доставленного им гостя Кима. – Я не зря привез его прямо к тебе, отец.

– Ладно. – Воевода махнул рукой. – Однако хотел бы я поглядеть, на что ты еще, умелец, способен. Метать стрелы и мои мерянские дружинники умеют. А вот горазд ли ты с иным оружием управляться? С мечом или с копьем, к примеру.

Стрелок только пожал плечами, передал Киме лук, и стал вынимать меч.

– Погоди, – остановил его воевода Нечай. – Что меч у пояса ты не зря носишь, я могу и так догадаться, а вот…

Он помедлил, оглядывая толпу разгоряченных зрелищем зрителей. Увидев красивую девку Стрелка, скользнул по ней взглядом, не задерживаясь, пока не заприметил, что возле молодой женщины стоит рослый варяг с непокрытой, несмотря на морозный день, головой. Воевода посмотрел на длинное, обвитое железом копье, торчавшее у того за плечом, и сделал знак златовласому варягу.

– Скафти, иди сюда, – позвал он его. – Ну что, давненько твой Язык Змея не схлестывался с добрым противником?

– Язык Дракона, – поправил Скафти, с нескрываемым удовольствием беря в руки свое длинное копье, и оглянулся на красавицу в лисьих мехах:

– Я не буду с твоим мужем жесток.

– Надеюсь, что и он будет с тобой добрым, – подмигнула она.

Однако когда оба поединщика вышли на посыпанную песком площадку утоптанного снега, освобожденную. Для них остальными воинами, личико ее стало серьезным. Бой-то смотровой, да и в муже она уверена, но все одно нельзя не волноваться, когда мужчины берутся за оружие.

Нечай, беспричинно поправив мохнатую шапку на голове, наблюдал за обоими. То, как держался пришлый против умелого варяга Скафти, показывало, что он не лыком шит. Вон и поданное ему кем-то из кметей копье взял умело, чуть взвесил в руке, а потом перехватил поперек в ловком захвате – так, чтобы и колоть смог, и поймать удар древком, если что.

Оба соперника стали осторожно обходить друг друга по кругу, приглядываясь. И Нечай вновь не смог не отметить, что на сшибку Стрелок вышел более рьяно, стараясь сразу потеснить Скафти, поставить варяга так, чтобы яркое в этот день солнышко светило тому в глаза, а ему самому в спину. Хорошую позицию выбрал, подумал Нечай и, не сдержавшись, довольно усмехнулся в усы. Когда Скафти, распознавший маневр чужака, попытался потеснить того с выбранного места, Стрелок не стал отступать.

Резкий короткий выпад Скафти он отвел острием копья, не позволив сопернику наскочить на него, а сам снова напал, да так наддал копьем, что едва не задел варяга. Тот увернулся и неожиданно рассмеялся:

– Ух, как страшно!

Пришлый вроде как опешил от подобного небрежения к бою, но в следующее мгновение тоже заулыбался. Правда, тут же едва успел отскочить, когда почти у самого его лица мелькнуло острие копья Скафти. Уклонившись, Стрелок резко выпрямился, отпрыгнул и выдохнул с паром:



– Знаешь, а ведь и мне страшно стало.

Собравшиеся вокруг стали посмеиваться. Нечай выкрикнул:

– Вы воины или скоморохи? А ну-ка в сшибку!

Однако и высокий Скафти, и верткий Стрелок, который был гораздо ниже противника, уже и сами не понимали, упражняются они или игру затеяли. Оба почувствовали друг в друге умение как драться, так и смеяться, а потому выпады и наскоки сменялись у них шутками и подзадориваниями. Кмети, окружившие их плотным кольцом, тоже развеселились, стоявшая в толпе Света улыбалась в прижатые к губам косы. Услышав, как Стрелок спросил соперника, не жарко ли тому, она заметила, что мужчины переглянулись, кивнули один другому и разошлись, скидывая полушубки, чтобы вновь стать друг против друга.

– Только теперь скорее давай, – заметил Скафти. – Не мудро мне будет простудиться, когда у меня свидание в селище мерянском.

– Скорее так скорее, – сказал Стрелок, отводя наскок Скафти перехваченным двумя руками древком копья. – Надо еще постараться не задеть тебя, чтобы потом не оплошал перед милой.

– Не оплошаю!

– Если не задену!

И опять целый ряд наскоков, выпадов, так что воздух гудел, когда они носились, оборачивались, отклонялись и совершали атаки. В пылу поединка они потеснили зрителей, и те только ахали восхищенно да подзадоривали бойцов.

Нечай наблюдал за ними, уже не тая улыбки. Чтобы кто-то столько времени выстоял против Скафти с его копьем!.. По всему видать, доброго воина привел путевой Велес[22] в их отдаленный край. Сам-то Нечай бьется над каждым новым кметем, обучая его ратному делу, а у этого Стрелка и самому не грех поучиться. Но ведь в таком не сознаешься, зато поглядеть на ярый поединок и главному воеводе любо не меньше, чем иным дружинникам. Вон как они раскричались, в раж вошли.

И тут, когда Скафти, отводя удар, занес свой Язык Дракона немного выше, Стрелок мгновенно воспользовался этим, проскочил под древком и застыл перед варягом, направив острие копья ему в грудь.

– Считай, что ты убит, – тяжело дыша, вымолвил Стрелок. – Но на свидании оживешь. Это как боги святы.

– Считай, что я упал, – так же тяжело дыша, ответил Скафти. И улыбнулся: – Вот это бой был. Аи да ты!

– Аи да я, – согласно кивнул Стрелок.

Их тут же окружили, зашумели, одобрительно хлопая по плечам.

Внезапно Света, наблюдавшая за поединком, почувствовала, как кто-то подхватил ее под локти, а у самого уха вкрадчивый голос произнес:

– Доброго здравия тебе, краса несказанная.

Света быстро оглянулась. Тиун в своей длинной синей шубе на соболях выглядел боярином. Его карие глаза лукаво светились, молодое лицо разрумянилось, а зубы, как у волка – крупные, белые и красивые, один к одному, – влажно поблескивали.

– И тебе не болеть, приказчик посадницкий, – ответила девушка, обратившись к нему как к служилому, и с потаенным удовлетворением отметила, что на самодовольном лице тиуна стала гаснуть улыбка.

– А с чего ты взяла, что я приказчик? Меня тут все господином кличут, даже боярином.

Но тут рядом оказался златовласый Скафти. Крепко хлопнул тиуна по плечу – тот даже пригнулся, отступив от девушки и отпустив ее руку.

– Привет тебе, Усмар Безбедный! – громко и преувеличенно радостно произнес Скафти. – Моя сестра Асгерд передает тебе привет, а также сообщение, что она готова вернуться в твой дом, как только ты явишься за ней.

– А, смирилась-таки. – Усмар кивнул, однако никакого воодушевления в его голосе не ощущалось. – Что ж, я готов вновь сойтись с ней, хотя она уж слишком горда. Не то что наши, словенки. – И повернулся к Свете: – Я ведь правильно угадал, душа девица? Ты ведь не мерянка, а нашего, словенского корня.

– Она из нашего племени, Усмар, – загораживая девушку, наступал на него Скафти. – А теперь идем. Аудун хотел с тобой поговорить.

И он стал почти насильно увлекать тиуна к воротам. Тут к девушке подошел Кима.

– Идем, у санок подождем. Нечай повел твоего к посаднику, челом за него бить будет.

Стрелок вслед за Нечаем по дубовым плахам шел к большой дружинной избе. В темных сенях отрок подал им веник, чтобы обмести от снега обувь, потом услужливо отворил низкую дверь.

После снежного солнечного дня Стрелок не сразу разглядел в дальнем конце избы, у малиново рдевшей печки-каменки силуэты людей. Нечай прошел туда, и Стрелок, быстро привыкая к полумраку, последовал за ним. Он скоро определил, кто тут посадник, названный Путятой. Тот сидел в высоком кресле и разговаривал с местными шаманами. Сам посадник был лицом смугл, густые черные волосы подстрижены по-новгородски в скобу, широкая, с сединой вкруг рта борода лопатой ложилась на вышитое оплечье алой рубахи.

Посадник беседовал с мерянскими шаманами. Те были в меховых накидках, с костяными амулетами, в башлыках, сшитых в форме звериных личин – волчьей, рысьей, у одного даже скалилась вставленными клыками медвежья голова, большая и, должно быть, тяжелая, а еще жаркая, если учесть, как раскалена каменка. Стрелку и самому стало жарко, и он скинул шапку, утер вспотевший еще во время поединка лоб. Его светлые пепельно-русые волосы были заплетены сзади в косицу, только на висках выбивались, да еще длинный чуб нависал, ниспадая наискосок на синие глаза с хитрым прищуром. Держался парень гордо и прямо, и вовсе не из спеси – просто чтобы казаться выше, так как ростом он удался не более среднего. Зато был плечист и строен, как тополек, и даже в спокойном состоянии в нем чувствовалась сдержанная сила, готовая прорваться в любой миг.

Таким его и увидел посадник, незаметно рассмотрев Стрелка во время своей беседы с мерянскими шаманами. По окончании разговора Путята встал, поклонился, отвечая на их поклоны. Давно правивший в этом далеком от остальной Руси краю и став тут почти владыкой, он научился уважать местные обычаи и местный люд, поскольку опирался на них. Ему не было нужды каждый год посылать в Новгород за подмогой, он справлялся сам, успевая и в Новгород положенную дань отправить, и о себе позаботиться.

– Кого ты привел, Нечай? – оглядывая пришлого, полюбопытствовал ростовский посадник.

– Кого не надо не привел бы, – отозвался Нечай, поправляя на голове лохматую шапку, словно это помогало ему собраться с мыслями. – Пойми, Путята, после набегов мордвинов и наших прошлогодних стычек с черемисой[23] войско ростовское поредело. Набирать молодежь по мерянским селищам и обучать ее – дело долгое и непростое, сам знаешь, каковы они в воинской науке: стрелять ловки, а вот в сшибке сойтись – так себе. Не та юшка течет в их жилах. А этот парень из вятичей, они народ бойцовый и удалой, воинов их даже в войска днепровских князей принимают…

– Если еще доберутся до тех князей. Вятичи – племя скрытное и живет своим миром. Отчего же этого занесло невесть куда?

Нечай рассказал, что он сам проверил парня и тот пришелся ему по душе (Стрелок от неожиданности даже слегка повернулся в его сторону – вот уж чего он не заметил до сего момента, так это расположения воеводы.) Да и его сын, Кима, продолжал Нечай, за чужака ручался, а он парень смекалистый (Стрелок чуть скривил рот в усмешке, имея свое мнение о смекалистости недавнего проводника). Ну и напоследок Нечай выложил главное, сказав, что сам Скафти был побежден чужаком в поединке на копьях.

– Скафти у вас воин отменный, – наконец подал голос Стрелок. – Я с трудом управился с ним, просто повезло. Как и тебе повезло, господин посадник, что у тебя под рукой имеется такой воин-варяг.

Некогда Стрелок живал при дворах князей, знал, как подольститься. И не прогадал: посадник Путята не смог сдержать довольной улыбки.

– Да, – произнес он с особым чувством, – Скафти – воин. Как и весь его род, поселившийся под моей рукой. Это в иных краях варяги правят Русью, а у меня они на службе. Это еще суметь надо.

Очень скоро Стрелок сообразил, что властолюбивый посадник не так-то и прост. Он задал Стрелку несколько ничего не значащих вопросов, полюбопытствовал, как долго тот от вятичей добирался и по чьим землям шел, где с Кимой познакомился. А потом вдруг огорошил пришлого, сказав:

– Не верю я тебе, паря. Ты ведь вятичем тут представился, однако я хорошо их знаю, не один год общаемся, и вот что я скажу – ты не их племени. Говор тебя выдает, не та речь, хоть и схожа. Зачем ложь несешь? Отчего не признаешься, откуда ты родом и что за нужда в путь отправила?

Стрелок пятерней убрал с глаз длинные пряди волос, подумал: «Вот привязался! Не все ли тебе равно?» Его так и тянуло надерзить: мол, где был, там меня уже нет, но все же сдержался.

– Ты верно угадал, посадник, – тряхнул он чубом. – Однако там, откуда я родом, гостя сперва накормят и напоят, в баньке с дороги выпарят, а уж потом и речи заводят. Поэтому я отвечал тебе коротко. Но если ты все знать хочешь, то признаюсь, что родом я из племени северян, да только у вятичей мне служить охотнее было. Пока они хазарам дань не вызвались выплачивать. Небось, слышал уже о том? Вот мы с женой и покинули те края. А отчего? Мы с женой моей птицы перелетные. Установилась погодка – мы и в путь.

– Как скоморохи какие, – проворчал Путята. – А ты еще и с бабой явился? Неужто не понимаешь, что если и соглашусь взять тебя в свою дружину, то баба мне твоя ни к чему? Воинское дружинное побратимство, оно полной отдачи требует, чтобы воин позабыл и о роде своем, и о семье. Мои дружинники только в крепости живут, чтобы суровым умением и трудом каждодневным улучшать боевую выправку, чтобы быть готовыми выступить, когда понадобится. Вот и тебе придется сговориться с кем-то из местных, кто примет твою жену на постой и кормление. Но учти: зима на исходе, закрома у людей опустели, последнее по сусекам выскребают, им лишний рот не нужен. А от бабы бестолковой да слабосильной какой прок? Одна обуза.

Стрелок чуть нахмурился.

– За жену я бы заплатил мехами.

– Вот удивил! Да сейчас мехов в Ростове больше, чем хлеба. Так что никто не обрадуется постояльцу. Даже суложи[24] нового дружинника… Вон за тебя мой воевода Нечай хлопотать взялся, но я замечу, что у меня любой сперва в уных,[25] а то и отроках год проходит, прежде чем пояс кметя получит.

Стрелок задумался. Быть младшим дружинником без платы и своей доли из похода он не мог – ему жену кормить надо.

– Его женщина может жить у нас, – раздался вдруг со стороны спокойный голос.

Все повернулись к двери. Стрелок едва удержался, чтобы не присвистнуть. Давненько он таковых не видывал! Вот это витязь! Вот это ярл![26] Тут не ошибешься.

В дверном проеме стоял внушительного вида воин. Рослый, головой почти под притолоку, с могучими плечами, на которые из-под выложенного медными накладками шлема спадают светлые волосы, длинные и пушистые. Такова же и борода, покрывающая верхние пластины богатого панциря. Белый мех накидки касается почти половиц. Светлый и величественный, этот витязь казался едва ли не видением. Но он был человеком, причем из местных, особенно если учитывать, что подле него стоял и Скафти.

Оба варяга приблизились. Стрелок почувствовал на себе взгляд ярла, заметил и быструю, вроде как ободряющую улыбку Скафти. Но не успели новоприбывшие еще и слова сказать, как посадник подался вперед.

– Что, Аудун? Неужто у Русланы началось?..

Рослый Аудун смотрел на Путяту сверху вниз.

– Твоя дочь в полном здравии, посадник. Чего и тебе желаю.

Путята отступил, сел на скамью у завешенной широкой волчьей полостью стены.

– А зачем тогда явился? Да еще в воинском облачении. Неужто в бой собрался?

Варяг покачал головой.

– Памятуя о своем долге, я собирался проехать к реке Котороли, где недавно видели каких-то неизвестных. Нужно бы разобраться, кто там волнует наш люд. А зашел перед отъездом я вот почему: мой сын сказал, что к нам прибыл опытный воин, женатый к тому же на деве нашего племени. И я хотел взять их к себе. Мой дом достаточно просторный, чтобы принять еще людей, причем с особой радостью, оттого что они имеют связь с Норейг. И если ты не желаешь принимать этого молодого воина в свою дружину, то я готов взять его в свой хирд.[27]

Путята помолчал какое-то время, а потом обратился к Стрелку:

– Отчего же ты молчал, что твоя жена варяжьего племени?

– Ты много вопросов задавал, посадник, но жена моя тебя не интересовала. Однако если этот добрый человек позаботится о нас, я с благодарностью приму его расположение. – И, перейдя на скандинавский, Стрелок произнес, чуть запинаясь: – Пусть мудрость Одина[28] всегда будет с тобой, светлый даритель колец,[29] а я никогда не забуду добра.

Тем временем Нечай склонился к Путяте и стал что-то быстро говорить, а тот согласно закивал ему.

– То, что ты предложил, нам весьма кстати, – сказал посадник ярлу Аудуну. – Я согласен, чтобы ты взял жену этого воина под свою руку, однако его самого я решил оставить у себя на службе. Мой воевода считает, что он достаточно умел, чтобы избежать учебной поры, и советует сразу поставить его гриднем,[30] даже определить под его опеку младших воинов отряда. Тогда и тебе не будет обиды, Аудун, что мужа вашей соплеменницы не приняли как должно.

Аудун молча кивнул, забросив на плечо полу длинной меховой накидки. Стрелок же опустил голову, пряча за длинным чубом веселый блеск глаз. Аи да Путята, готов его сразу гриднем сделать, лишь бы не уступить варягу Аудуну. Но он только поклонился посаднику, принимая его милость. Сам же готов был и в пляс пуститься – не ожидал такой удачи. Главное, что они с женой получат достойное положение и не будут больше мыкаться по свету. По сути, благодаря варягам они устроились в Ростове лучше, чем могли рассчитывать.

ГЛАВА 3

Ярл Аудун сын Орма был переселенцем из Норвегии. Будучи одним из хевдингов[31] в области Гаутланд,[32] он еще на родине получил прозвище Любитель Коней. Правда, высокого и могучего Аудуна могла вынести не всякая лошадь, а вот крепкие и рослые скакуны из страны Гардар[33] были как раз по нему. Поэтому Аудун не раз ездил в Гардар и закупал там сильных длинногривых русских коней; он даже разводил их у себя в хозяйстве и торговал ими, что и составило основу его богатства.

Аудун был независим и силен. Поэтому, когда конунг Харальд Длинноволосый[34] стал теснить вольных хевдингов, чтобы утвердить свою власть в Норейг, Аудун Любитель Коней не пожелал ему подчиняться. А у тех, кто противился власти Харальда, было только два выхода – либо сражаться и погибнуть, либо переселиться в иные места. Поразмыслив, Аудун решил перебраться со своим родом в страну Гардар, где бывал не единожды.

Однако уже в Ладоге вольный ярл столкнулся с тем, что не только он такой умный, что тут живут уже немало варягов, которые добились положения, дорожат своим местом и влиянием при князе Олеге. Переселенцы относились к новым пришельцам без особого радушия. Местный люд же не особенно жаловал прибывающих чужеземцев, которые стремились захватить лучшие места и потеснить словен. Вот тогда-то Аудун и поплыл на ладьях по итильскому пути, где местность была не столь обжита и где он еще мог рассчитывать наняться к какому-нибудь князю без ущерба своей чести и достоянию.

Место ему показала сама судьба, причем не очень-то милосердно.

У Аудуна была жена, Раннвейг, мудрая подруга и советчица, с которой он прожил жизнь, родил детей и на которую всегда мог положиться. В дороге она стала прихварывать, потом и вовсе занемогла. Это было как раз недалеко от Ростова. Здешний посадник Путята позволил Аудуну разбить стан в его землях, даже прислал местных лекарей-шаманов. Ничто не помогло, Раннвейг умерла, и ярл возвел на берегу Итиля для нее высокий курган. Теперь уехать от захоронения жены ему было тяжелее, чем покинуть родовую усадьбу в Гаутланде. Так уж вышло, что он поселился в Ростове с разрешения Путяты, которому было лестно иметь своим воеводой столь отменного ярла, да еще с сильной дружиной в придачу. Одно было плохо – Аудун отличался гордостью и не терпел над собой власти; он выслушивал распоряжения Путяты, однако выполнял их только в том случае, если считал достойными своей чести. Одно время это приводило к столкновениям между ними, пока хитрый Путята не нашел способ, как привязать к себе Аудуна. Однажды посадник пришел к ярлу и сказал, что, видя печаль Аудуна по умершей супруге и зная, как тяжело обживаться на новом месте без хозяйки, он решил предложить ему в жены свою единственную дочку Руслану.

Предложение было неожиданным, но варяг принял его, хотя Руслана сперва и не казалась Аудуну таким уж приобретением. Чернявая, мелковатая и смуглая девушка в глазах северянина выглядела отнюдь не красавицей. Но Руслана была молода, а взять в дом новую жену – верный признак того, что глава рода еще в силе. Только Путята остался внакладе от этого брачного союза с варягом: он-то думал, что зять, следуя местным законам, станет послушен воле старшего родича и будет беспрекословно выполнять его наказы, однако Аудун, хотя и принял посадника ростовского как родню, особого послушания не выказывал.

Все это пришлым Стрелку и Свете еще предстояло узнать, а пока они в сопровождении ярла и его старшего сына Скафти подошли к усадьбе Аудуна, расположенной немного в стороне от скученных градских изб на берегу замерзшего озера.

Стрелок с интересом оглядывал усадьбу варяга-переселенца, хозяйственные постройки в кольце частокола за невысокой насыпью, длинный жилой дом с двускатной дерновой крышей, опирающейся на срубы стен. Сейчас, когда все это было покрыто снегом, дом напоминал длинный снежный сугроб.

Аудун остановился у входа и произнес:

– Моя усадьба называется Большой Конь. – Он указал на резное изображение головы коня под стрехой крыши. – Теперь же, – добавил он, оправляя накидку из белой овчины, – не сочтите меня невежливым, но я должен буду оставить вас ради службы. Вы же располагайтесь, а мой старший сын Скафти и дочка Гуннхильд позаботятся, чтобы гости ни в чем не имели нужды.

С этими словами Аудун пошел к ожидавшей его дружине, вскочил на длинногривого ярко-рыжего жеребца и сделал знак трогаться. Скафти помахал отъезжающим рукой и жестом пригласил новых постояльцев войти.

Стрелок ранее бывал в поселении Гнездово под Смоленском, где оседало немало выходцев из-за моря, видел длинные дома викингов, однако внутрь, в отличие от своей жены, никогда не заходил. Ей же были привычны и протянувшийся вдоль всего строения проход, и ряд поддерживающих двускатную кровлю столбов, украшенных затейливой резьбой, и открытые очаги по центру, где горел огонь, освещая людей, низкие столы, расположенные у стен кровати с задвижками – боковуши, как их называли на Руси. У ближайшего из очагов хлопотали женщины. Одна из них, рослая, статная, с головным платком замужней женщины, закрывавшим лоб до бровей и завязанными на затылке концами, шагнула навстречу гостям и протянула большой рог с пивом.

– Мой отец не всякого приведет под свой кров, – произнесла она, предлагая рог Стрелку. – Но раз Аудун Любитель Коней пригласил вас на постой, значит, вы достойные люди, и я от всего сердца желаю, чтобы наш дом стал домом и для вас.

Она говорила немного гундося, отчего Стрелок не все разобрал в ее речи, но приветливый жест понял правильно и, приняв рог, выпил до дна. Уже возвращая его хозяйке, он, немного сбиваясь, поблагодарил ее на варяжском, и пожелал здравия и добрых дней. Затем покосился на жену – мол, правильно все сказал? Света только чуть кивнула в ответ, принимая второй рог из рук другой дочери Аудуна. Причем молодые женщины быстро оглядели друг друга, будто оценивая, – обе были хороши и стройны, но если в Свете были яркость и некая чувственная прелесть, то Асгерд, младшая дочь Аудуна, обладала холодной северной красотой. Она гордилась своей внешностью, и появление под родным кровом такой красивой постоялицы не очень-то ее порадовало. Тем не менее, она сказала, обращаясь скорее к Стрелку, чем к его жене:

– Поешьте с дороги и передохните, а мы пока растопим для вас баню и позаботимся о том, где вас уложить.

В дальнем углу сидела у прялки молодая жена Аудуна Руслана. Ее большой живот выпирал под вышитым передником, оплечье богатого платья было на мерянский манер красиво расшито узорами из кусочков меха и бисерной россыпью, и также, в тон оплечью, был расшит ее повой.[35] Руслана испытывала легкую досаду, оттого что не она встречает гостей, а дочери мужа. Но так уж вышло, что мягкую и нерешительную Руслану в Большом Коне все воспринимали как младшую: почитать – почитали, но она всегда оставалась на вторых ролях.

Со своего места Руслана видела, как веселый и пригожий Скафти подсел к гостям и стал что-то говорить, смеша их. Она невольно вздохнула. Когда ее сватали за Аудуна, который годами был старше ее отца, девушка втайне надеялась, что тот откажется, и она выйдет за кого-то из сыновей ярла. За красавца Скафти, например… или за второго его сына, Асольва. Но с Асольвом больше повезло ее подружке Верене, которая приглянулась ему и вышла за него замуж. Не прошло и года, как она подарила мужу двойню, за что ее почитала и любила вся родня, ибо считалось, что родить двойню – значит удостоиться особой милости богов. Руслана же долго ходила пустой, пока, наконец, прошлым летом не поняла, что не зря старый муж покрывает ее каждую ночь. И все же Руслана втайне продолжала мечтать о Скафти…

Сейчас же она сделала знак Верене и, когда та приблизилась, стала расспрашивать о гостях. Болтушка Верена с радостью оторвалась от ткацкого стана, чтобы выложить подруге-свекрови все, что ей удалось узнать.

– Пришлые из вятичей будут. Вернее, сам Стрелок из этого племени, а жена его благородной варяжской крови. Поэтому твой муж и пригласил их: знаешь ведь, как он добросердечно относится к людям со своей родины. Ты только погляди, как Скафти их обхаживает. Хотя, как я слышала, во дворе крепости этот пришлый превзошел его в двубое с копьями. Но Скафти что тебе дитя – ни на кого обиды не держит, а от жены пришлого глаз не может отвести. Но и она-то краса, что тут скажешь. Ты видела, Русланка, как Асгерд на нее зыркнула? Небось нашей гордячке придется теперь уступить гостье свое звание первой ростовской красавицы.

Руслана закончила сучить нить из кудели и бросила моток в корзину, взяла было пряслице для нового веретена, но вдруг сердито отшвырнула его – оно так и покатилось под лавку.

– Довольно, – сердито произнесла она. – Что это я как чернавка какая в углу таюсь? Мне тоже интересно поглядеть вблизи на гостей. Не так уж и часто под кровом Большого Коня появляются чужаки.

Она резко встала, но тут же невольно застонала, держась за поясницу. Большой обвисший живот тянул вниз, спина болела. Верена поддержала подругу, попробовала усадить на место, говоря, что если той угодно, то она велит кликнуть к ней гостей, однако жена Аудуна подошла к ним сама. Верена только вздохнула: вот Русланка ворчит, что ее в Большом Коне никто всерьез не воспринимает, а как же иначе, если в ней величавости ни на потертую овчинку? Все бегает, все кого-то расспрашивает, не осмелится даже что-либо взять без дозволу, во всем полагается на Гуннхильд, словно не она, молодая жена хозяина, тут госпожа, а ее падчерица. Потому-то гордые дочери Аудуна и видят в ней лишь прибавление в семью, но отнюдь не ровню себе.

В этот момент Скафти сказал гостям что-то смешное и все трое зашлись от хохота. Стрелок даже коленом о столешницу стукнулся, так что миски подскочили – ну не получалось у него сладить с этими низкими, по колено, варяжскими столами. Ни тебе локтем опереться, ни ногу под столом вытянуть. Света же держалась проще, чувствовала себя непринужденно, ела красиво, поддерживая ложку ломтиком хлеба, не чавкала, уголки губ аккуратно вытирала маленьким платочком. Вот на эту ее манеру аккуратно есть и обратила внимание подходившая Руслана. А еще она заметила, что вблизи гостья кажется еще краше: шапку она скинула, представ перед хозяевами с непокрытой, как у незамужней, головой; вся в золотистых кудряшках, нежно обрамлявших личико. Свет от огней сделал их такими же мерцающими, как и у Скафти, но если у пригожего пасынка Русланы они лежали гладкой густой волной, то у пришлой были легкими и вьющимися и в полумраке, казалось, испускали сияние. Да и сама она словно светилась весельем и радостью. Руслане еще не доводилось видеть такой привлекательной женщины. Однако и спутник ее был хорош, не так, конечно, как Скафти, но приятен лицом. А еще плечи широкие, улыбка… Он встретился взглядом с Русланой, и она улыбнулась гостю в ответ, не успев решить, достойно ли жене хозяина расточать улыбки чужакам.

Но тут же рядом оказалась Гуннхильд.

– Тебя что-то встревожило, госпожа? Не беспокойся, все в порядке, все под надзором.

Гуннхильд по-славянски говорила почти без акцента. Она быстро научилась и местной словенской речи, и мерянскому говору. Замужем Гуннхильд была за воеводой Нечаем, жили они ладно, хотя и виделись нечасто, а только когда тот приходил к жене из детинца. У овдовевшей к моменту приезда в Ростов Гуннхильд были две дочери от первого брака, и еще двоих она родила своему русскому мужу. И хоть пора ее первой молодости уже миновала, рослая Гуннхильд оставалась стройной и величавой; было в этой женщине некое спокойное достоинство, которое привлекало к ней, заставляя одновременно уважать ее и немного побаиваться.

Вот и сейчас Руслана не решилась сказать старшей падчерице, что просто умаялась сидеть в углу и прясть, что хочет пообщаться с новыми людьми, и послушно позволила Гуннхильд бережно взять себя под руки и отвести на прежнее место. Заботливая падчерица принесла ей горячего молока, подставила под ноги резную скамеечку, осведомилась, как молодая мачеха себя чувствует. Однако у Русланы все равно было ощущение, что та мягко и ненавязчиво отделалась от нее.

Из бокового входа появилась со стопкой полотна Асгерд, сообщив гостям, что баня для них истоплена, и они могут идти мыться с дороги. Гуннхильд дала им квасу, гостье выделила полотняную рубаху, а у Верены даже попросила платье для пришлой, ибо все понимали, что в пути, да еще на лыжах, женщине можно одеваться в порты, однако в благородном доме она должна выглядеть как женщина, а не как юноша с длинными косами.

Гостей не было долго, парились, видимо, до самых костей, до малинового свечения на коже. Само собой понятно: после такой-то дороги… Однако Верена, носившая в баньку для пришлой свое красно-коричневое платье на бретелях, потом пробралась к Руслане и со смешком сообщила, что такое увидала!..

– Ох, они такие!.. Я когда шла к постройкам в закут, где банька наша, то они, не заметив меня, как раз выскочили из парной и ну дурачиться в снегу! Смеялись, она визжала, а он валил ее голую на снег и целовал. Она же только довольна была да его самого снегом закидывала. Вот оглашенные! Дурачились, как дети, право. Пар-то так и валил от их разгоряченных тел, но я-то углядела, как этот Стрелок хорош. Жилистый, сильный, плечистый, а уд у него…

И, склонившись к Руслане, быстро зашептала, все время посмеиваясь. Та кивала, опуская очи, и не понимала, какое дело Верене до пригожего чудака. У нее самой вон Асольв загляденье, да и при чем тут мужской уд? Дело не в том, мал он или велик, главное – как муж свою бабу холит, а не что с ней на ложе проделывает.

Поэтому Руслана только и спросила, а гостья-то, мол, какова? Подружка хмыкнула: уж не намного лучше самой Верены. Даром что ли ее платье этой Свете впору пришлось.

Когда гости привели себя в порядок и вернулись в усадьбу, Скафти указал им на место возле самого большого очага, чтобы волосы просушили. Света сперва все больше русые волосы своего милого расчесывала, опять же шепталась с ним о чем-то и посмеивалась, будто ни до кого иного в доме у нее заботы не было. Но на деле все примечала: и что посадник Путята пришел в дом зятя, и что сразу же к Руслане подался. Света еще днем заметила, что дочка посадника очень похожа на отца: такая же смуглая и чернявая, с широкими черными бровями. Но дурнушкой Руслану не назовешь: небольшой мягонький носик, яркие губки, глаза большие, карие, но какие-то печальные и невыразительные. А отца своего она как будто побаивается, разговаривает с ним, не поднимая очей.

Вскоре появился и воевода Нечай с сыном Кимой. Кима нес на плече бочонок с медом – подарок родне. Нечай в первую очередь поклонился жене, потом приголубил дочерей – сначала своих младшеньких, а потом приветил и старших дочек Гуннхильд. Кима же, посадив одну из младших сестренок на колено, дурачился с ней, играя с ее тонкими, смешно торчавшими косичками.

В дверь то и дело кто-то входил, тянуло холодом, и Света отошла к женскому столу, где было теплее. Размотав головное покрывало, стала расчесывать свои на диво красивые волосы – длинные, пушистые, отливающие светлым золотом. А сейчас, чистые и легкие, они походили на солнечную реку, обтекающую ее фигурку, и завивались у лица в мягкие локоны. Все невольно засмотрелись на расчесывающую свои кудри молодую женщину. Она вскоре почувствовала всеобщее внимание, но, будучи привычна к таким взглядам, не засмущалась. Да и чего ей волноваться, если она под охраной такого удальца, как ее Стрелок. Света только порой поглядывала на него, видела его счастливо и гордо мерцающие из-под спадающего наискосок длинного чуба глаза, видела, как он сидит, чуть прислонившись спиной к подпоре столба. Рука Стрелка небрежно лежала на согнутом колене, но время от времени он слегка водил кистью, как будто повторял ласкающие движения ее гребня.

В дверях появился тиун Усмар. Скинул шубу на руку слуге и огляделся, тоже задержал взгляд на расчесывающей волосы красавице. Но тут к нему подошла его жена Асгерд, поднесла мужу рог с пивом, поклонилась. Она принарядилась к приходу Усмара, надев длинное голубое платье с вышивкой, а голову повязав красивым платком из серебристой парчи; золотистые волосы Асгерд заплела в косы и уложила кольцами от самых висков. Она смотрела на мужа с нежностью, и Усмар, принимая у жены рог, поцеловал ее запястье. Затем он сказал, что уже приехали вестовые от ее отца с сообщением, что Аудун надеется поспеть как раз к вечерней трапезе. Вслед за женой тиун прошел вглубь длинного дома, занял подобающее место. Но едва Асгерд отошла, Усмар опять уставился на Свету. Он смотрел на нее, пока она не отвернулась, закрыв лицо пышной волной волос. Пусть пялится, думала она, все одно не для него ее краса. И послала легкую улыбку Стрелку.

Аудун и впрямь вскоре вернулся. С ним были два его сына: средний, коренастый и спокойный Асольв, к которому поспешила Верена, и младший, четырнадцатилетний подросток Орм с такими же светлыми и пушистыми, как у отца, волосами. Пока ярл Аудун и Путята говорили, слуги и женщины снимали с крюков большие котлы с кашей, приправленной соленой рыбой, тонкими ломтями нарезали вяленое мясо, выносили хлеба, изготовленные по местному обычаю – пышные и ароматные, с чуть потрескавшейся румяной корочкой. Все это расставляли по длинным столам; одновременно открывали бочонки с пивом, разливали хмельной мед и ягодные кисели. Потом Аудун, как старший, взял слово и поднял рог во славу богов, а затем все приступили к трапезе.

Однако за едой многие погладывали на новоприбывших. Живущие в глуши мерянской земли, за заснеженными глухими лесами и замерзшими болотами, ростовчане не так часто получали новости извне, и появление каждого нового лица вызывало у них оживление и интерес, желание вызнать как о самих пришлых, так и о том, что делается в отдаленных пределах. Оттого-то, когда вкушающие утолили первый голод и были произнесены полагающиеся в честь хозяев здравицы, Аудун сам обратился к Стрелку и его жене, пригласив их сесть поближе к нему, на крытых сукном ступенях у подножия главного сиденья. Это означало, что гостям полагается рассказать о себе и потешить вестями собравшихся.

Надо сказать, они справились с заданием. Стрелок поведал о племени северян, из которого якобы происходил, о том, как от них однажды переехал к вятичам, где и встретил свою Свету. О вятичах местные были наслышаны, но с удовольствием внимали рассказу об обычаях, о том, как вятичи почитают Даждьбога.[36] Стрелок рассказывал, как он служил у князя Держислава, как ходил с ним в степные дозоры и схлестывался с хазарами. О хазарах в Ростове знали как об опытных торговцах, но относились к ним с неким предубеждением, будучи наслышаны, насколько те опасны, когда отправляются в набег. Стрелок же преподнес все так весело, что выходило, будто схватки со степняками – сплошная забава, а удальцы-русы лихо гоняют копченых,[37] ибо заломить хазарина для них столь же просто, как свалить в лесу медведя. Он и сам добыл в походе хазарский драгоценный пояс, сбив стрелой с коня хана копченых.

– То-то теперь те же вятичи дань вызвались платить хазарам копченым, – сурово отозвался со своего места Путята, на что Стрелок промолчал: что ж, так оно и вышло, к чему перечить.

Потом пришлые опять тешили хозяев историями о жизни в других краях. Поведали и о традициях в племени мещеры, где одно время им пришлось жить. И опять же с их слов все выходило так забавно, что ростовчане не переставали дивиться, слушая, как у мещер по обычаю жених похищает понравившуюся девушку перед свадьбой, а приводит в дом только после того, как волхвы уже соединили их обрядом. Подобное легкомыслие в Ростове не одобряли, ибо тут куда строже следили за честью рода – чтобы и договор был, и родня одобрила выбор молодых.

Далее разговор коснулся племени дикой голяди, через земли которых путникам пришлось пробираться к Ростову. Вот уж действительно дикое племя! Ростовчане, конечно, знали, что соседи их нелюдимо и непривычно живут, но им было забавно послушать, какие обряды творят голядские колдуны-шаманы. Женщины краснели и фыркали, когда Стрелок с живостью описывал, как шаманы мочатся на деревья вокруг селения, обозначая свою территорию, будто волки лесные. Мужчины же пополам сгибались от смеха, слушая о том, как глава голядского воинства перед походом бегает за курицей, предназначенной для заклания на алтаре. По тому, как скоро он догонит перепуганную птицу, зависит, удачен ли будет поход. При этом, добавил Стрелок, все остальные только наблюдают за погоней, сохраняя самый серьезный вид, и никто не смеет вмешиваться.

Короче, смеху в этот вечер в жилом доме Большого Коня было предостаточно. Гости оказались отменными рассказчиками, всех потешили и развеселили. Смех стал стихать, лишь когда Аудун поднял руку и спросил о том, что его интересовало больше всего:

– Теперь я хотел бы узнать о родне твоей жены, Стрелок. Для нас, живущих вдали от Норейг, это всегда важно. Может статься, что мы знаем кого-то из ее рода, может, и нас сводила судьба с ее близкими людьми. И если таковые отыщутся, то и Свете, и тебе только больше почета будет. Так что пусть теперь женщина нашего племени поведает, откуда ее корни.

Веселая улыбка Стрелка при этих словах потускнела, и он невольно сжал руку жены. Однако Света, чуть улыбнувшись мужу, смело выступила вперед.

– По крови я только наполовину принадлежу к племени варягов, благородный ярл. Моя мать, славянка, была пригожа и из хорошей семьи, так что мой отец нашел ее достойной соединиться с ним в браке.

– Это не диво. Немало мужей из Норейг сходятся с местными женщинами. Я сам тому пример, да и мой сын Асольв доволен своей женитьбой. Однако скажи нам, Света жена Стрелка, каково было имя твоего уважаемого отца?

Света немного помолчала, потом произнесла:

– Его звали Кари из Раудхольма. И он носил прозвище Неспокойный.

Стрелок чуть вздрогнул при этом, оглянулся на Аудуна, увидел, как тот шевелит светлыми бровями, обдумывая что-то.

– Клянусь рукоятью своего меча, что это имя мне знакомо, – сказал наконец варяг. – Это был и впрямь известный герой. Я как-то встречал его на тинге[38] в Норейг. С ним еще был его сын-подросток, Гуннар, если мне не изменяет память. Так?

Света посмотрела прямо в глаза ярлу и согласно кивнула.

– У тебя очень хорошая память, ярл Аудун. Это было давно, а ты все помнишь… Скорее всего, ты встретил Кари Неспокойного и моего сводного брата Гуннара, когда они покидали те края. А после прибытия на Русь Кари служил у одного прославленного днепровского князя. Ты знаешь об этом?

Она произнесла это как-то странно, с едва уловимым вызовом.

Аудун ответил:

– Я, конечно, чту твоего отца, златовласая яблоня колец, однако у меня нет возможности знать о судьбе всех, кто когда-либо встречался на моем пути. Но, думаю, ты сама поведаешь мне о Кари Неспокойном.

– Он встретил безвременную кончину в Гардар. Он в то время служил у известного князя Эгиля Золото. Ты должен знать о нем.

Пока Аудун задумчиво вращал обручье на руке, силясь припомнить, неожиданно раздался голос Путяты:

– Я слыхивал о богатом и знаменитом Эгиле Золото и знаю, что он был едва ли не ближайшим другом самого Олега Вещего. Говорят, что Вещий сделал Эгиля князем в одном из богатых днепровских градов. Так ли?

– Так, – подтвердила Света и прижала руку к груди, словно удерживая бьющееся сердце. – Кари Неспокойный служил у Эгиля, пока его не настигла разбойничья стрела. Но это случилось, когда я была совсем ребенком, поэтому мне больше нечего сказать.

– Ну а о своем брате Гуннаре ты можешь поведать?

Девушка кивнула.

– Мой брат Гуннар… Мы долгое время были с ним очень дружны, но потом поссорились. Знаю, что он тоже погиб.

Голос ее неожиданно стал срываться, и Стрелок поспешил жене на выручку.

– Лучше меня спроси, пресветлый ярл, – произнес он, отвлекая внимание от Светы. – Ибо тогда я служил в хирде Гуннара Карисона и знаю, как он сложил буйну голову. Его, как некогда и Кари Неспокойного, поразила стрела. Я сам… видел это.[39]

Аудун медленно огладил большой рукой роскошную светлую бороду.

– Что ж, каждый по-своему находит свой путь в чертоги Валгаллы.[40] Однако сдается мне, что я был не очень учтив, разволновал тебя, солнечная липа пряжи.[41] Вижу, воспоминания о тех трагических событиях растревожили тебя. Да и не гостеприимно так долго утруждать вас расспросами, учитывая, что вы с дороги, а время уже позднее.

После этого он поднялся и сказал, что пора готовиться ко сну.

Все стали расходиться. Заботливая Гуннхильд повела гостей к боковуше, отодвинула заслонку и, откинув шерстяной полог, указала, какая удобная и мягкая постель их ждет. После этого она пошла вслед за отцом, который прощался с гостями. Посадник Путята уезжал со своими людьми, а Нечай оставался на ночь с женой. Но Усмар, который, как надеялась Асгерд, тоже останется, неожиданно заявил жене, что не станет спать с ней, пока она не смирится и не поедет в их общий дом.

– Сдается мне, – тихо произнесла молодая женщина, – что ты больше почета проявляешь ко мне, когда я под отеческим кровом, а не в твоем богатом доме.

– Ты вольна выбирать, – ответил Усмар и, направившись к двери, накинул на плечи свою большую соболью шубу.

Он оглянулся всего лишь раз, но не на Асгерд, а в сторону боковуши, где укрылась с мужем приезжая красавица. И от этого на сердце Асгерд стало совсем плохо.

Гуннхильд украдкой наблюдала за ней. Потом взяла ее за руку и отвела в сторону.

– Хочешь, я скажу отцу, чтобы он освободил тебя от постылого брака?

Асгерд опустила глаза и отрицательно покачала головой.

– Нет. Я люблю своего мужа, я сама его выбрала. И я жду от него ребенка.

Гуннхильд вздохнула. Что ж, красавицу Асгерд не единожды упреждали, что Усмар будет неподходящим для нее супругом. Но та хотела только его.

Вскоре в большом доме стало относительно тихо. Относительно, если учесть, сколько домочадцев улеглось тут на лавках, стоявших вдоль стен, и в задвинутых заслонками боковушах. В ночном сумраке то и дело слышались вздохи, какая-то возня, шорохи, порой негромкое хихиканье или кашель.

Стрелок раскинулся на покрытом шкурами ложе и силился разглядеть отодвинувшуюся к стене Свету. Она лежала тихо-тихо, но по ее дыханию он понимал, что она не спит. Медленно протянув во тьме руку, Стрелок погладил волосы жены. Очень мягкие и шелковистые, они так и заструились под его рукой. Тогда он придвинулся, обнял ее, легонько поцеловал в плечо.

– Ладо мое, княжна Светорада.

Только наедине, когда их не могли слышать, он решался назвать жену ее настоящим именем. Ибо на самом деле она была дочерью могущественного смоленского князя Эгиля Золото, просватанной невестой Игоря Киевского. Стрелок похитил красавицу Светораду с ее согласия прошлой осенью и прожил с ней в ладу и согласии эти полгода, пока они скитались по дальним пределам, уезжая все дальше и дальше, чтобы никто не признал в его прекрасной жене смоленскую княжну. Узнай их кто – и это повлекло бы за собой разлуку, а возможно, и гибель. Ибо они совершили неслыханное, сбежав из Киевских земель, из-под власти самого Олега Вещего и его воспитанника, молодого князя Игоря.

Светорада едва слышно всхлипнула, повернулась к мужу и обняла.

– Когда о родне расспрашивали… я так испугалась…

– Да ну? А я думал, моя Светка ничего не страшится. Ведь ты прекрасно справилась, даже мавка[42] лесная не смогла бы так сплести правду и ложь, чтобы все выглядело былиной, а не сказом надуманным.

– В самом деле? – встрепенулась Светорада, и по ее голосу он понял, что жена улыбается.

– Ты моя разумница. И то, что назвала своим отцом ярла Кари Неспокойного, тоже верно. Кто знает, где носило этого оглашенного по Руси, мало ли с кем он мог соединить свою судьбу. А Гуннар…

– Пожалуйста, Стемид… – тихо взмолилась Светорада Смоленская, тоже назвав мужа его прежним, настоящим, именем. – Пожалуйста, милый, не говори о нем.

Стемид, или, как его называли раньше, Стема Стрелок, промолчал. Он сжимал Светораду в объятиях, держа у груди свое самое ценное сокровище, и чувствовал, как гулко бьется ее сердце. Ему надо было успокоить жену, отвлечь от горестных дум, и он, не зная, как лучше это сделать, начал целовать ее. Светорада поначалу никак не отвечала на его ласки. Ее губы послушно и бестрепетно раскрылись навстречу его губам, она спокойно ощутила, как его рука скользнула по ее щеке и стала опускаться по шее, тут же зацепившись за тонкую золотую цепочку с кулоном.

– Ой, порвешь…

Стема засмеялся в темноте. Княжна очень дорожила этим украшением, по сути, последним, что осталось от ее некогда неслыханного богатства самой завидной невесты на Руси. Светорада считала, что это ее оберег, и никогда не расставалась с граненой каплей яркого рубина в оправе из искусно сделанных лепестков. Она прятала его под одеждой, ибо жене простого воина подобную роскошь носить не пристало. Хотя… чего там! Русские воины любили украшать своих жен. Но Светорада все равно прятала ото всех этот давний подарок, словно он мог выдать, с каких вершин она сошла ради свободы и любви.

– Княжна моя, – прошептал Стема у самых ее губ и поцеловал – сперва легко и медленно, потом все более настойчиво.

Он часто задышал, проникая языком в ее рот, и Светорада вздрогнула, сама обняла его, прижалась всем телом.

От нее пахло березой, мятой и теплом, ее кожа была как шелк, а волосы рассыпались, скользя по обнаженному телу. Стема упивался ее нежностью, ее пробуждавшейся страстью. О, она умела уступать!.. Он это знал и распалялся до дрожи. Но он никогда не брал ее с поспешностью. Даже когда скучал по ней. Вот и теперь он уже успел соскучиться. Дорога через лес, волнение, примут ли их в Ростове, суета, незнакомые лица, расспросы… От всего этого можно было уйти только к ней, только в нее…

Он нежно целовал жену, легко касаясь губами ее подбородка и спускаясь по нежной шее до ключицы. Светорада дышала все глубже, откинув голову; ее руки лохматили ему волосы, порхали по спине, ощущая игру его сильных мышц. Он чувствовал жар прильнувшего к его груди тела и твердость ее сосков. Когда он склонился к одному из них и сомкнул губы вокруг этого нежного бутона, Светорада не смогла сдержать стон и тут же зажала ладошкой рот, пугаясь, что их услышат. Но Стема лишь негромко засмеялся, вновь целуя ее. Он знал, что в любви Светорада несдержанна, но ему сейчас не было дела до того, прознает ли кто, чем они занимаются… В такие мгновения Светорада заслоняла собой весь мир, а он любил ее, испытывая только одно желание – довести ее до нетерпения и неразумности, чтобы она уже не могла ждать…

Ласкавшие его руки жены стали настойчивее и нетерпеливее – теперь они не порхали, а впивались в него, сжимая сильное тело мужа. Задыхаясь, она придвинулась вплотную, словно хотела протиснуться под него. Стема понял: она готова принять его. Они слились и замерли на какой-то миг, наслаждаясь испытанным ими чувством единения.

– Ты со мной, Стема…

– Я твой. Я люблю тебя, Светка.

Их движения сперва были медленными, плавными и глубокими. А потом пошло нарастание. Света выгибалась и тянула его на себя, а он яростно напирал, погружаясь в ее жаркое податливое лоно. Приподнявшись на локтях, Стема словно хотел разглядеть ее в темноте – растрепанную, слабую и горячечную одновременно. Он знал, какая она шальная и нетерпеливая, когда бьется под ним.

А потом, когда Светорада выгнулась в его руках, напрягшись в яростном порыве сближения, Стема лишь успел прижать ее голову к своему плечу. Она невольно вскрикнула и, судорожно вздохнув, затрепетала под ним. У него больше не было сил сдерживать себя, его сознание затуманилось, и он унесся за ней в слепящий мир радости, который они так щедро дарили друг другу.

Потом они лежали, с трудом переводя дыхание, и улыбались друг другу в темноте.

– Мы никого не разбудили? – хихикнув, спросила княжна.

– Нет, конечно.

Света смущенно вздохнула, а Стема перевернулся на спину, протянув руку, чтобы она могла положить ему на плечо свою головку, устроиться подле него, под его защитой, в его близости. Ему так нравилось оберегать и согревать ее, а она побила ощущение надежности рядом с ним. Пусть они жили в постоянной опасности быть раскрытыми, пусть им пришлось терпеть лишения и неудобства, однако они были друг у друга, а это так много! До бесконечности много…

Дыхание Светорады вскоре успокоилось, стало ровным. Она уснула. Стемиду было приятно ощущать тяжесть ее головки на своем сильном плече. Он тоже мог уснуть, утомленный и счастливый. Однако через миг Стема открыл глаза, стал смотреть во мрак.

Может, его обеспокоили вопросы варяга Аудуна? Или вынуждала задуматься о дальнейшем новизна места? Так или иначе, но сон ушел. Вместо него пришли воспоминания…

Казалось, это было в какой-то иной жизни. Светорада – в сиянии блеска, богатства и своего знатного положения – стояла на высоком крыльце смоленского терема, и сам Олег Вещий соединял ее руку с рукой своего воспитанника Игоря. Стемка же был далеко от них, сидел за длинным пиршественным столом и не испытывал к заносчивой Светораде ничего, кроме неприязни… Однако, глядя на нее, он чувствовал в себе неясное томление и неожиданное для него самого восхищение. В то время отношения этих двоих были настолько непросты, что порой казалось, будто их нарочно путали вещие вилы,[43] прядущие людские судьбы.

Это был сложный период для Светорады и Стемида. Но, видимо, сама Лада[44] поворожила над ними, раз, несмотря на ссоры и перепалки, неожиданно стал разгораться жар, который однажды бросил их в объятия друг другу. А до этого были ошибки и предательство, непонимание и обида. Стема не догадывался, что княжна думала о нем больше, чем о своем прославленном женихе, хотя ни для кого не было секретом, что такие ладные и пригожие молодые люди, как Игорь и Светорада, попросту не могут ни на чем сойтись, что их отношения становятся все тягостнее. Казалось, они были устремлены не друг к другу, к чему обязывало их обручение, а в разные стороны. Игорь при первой же возможности покинул Смоленск, и оба были только рады этой разлуке перед свадебным пиром. Потом Светорада осиротела, и, пользуясь смятением смолян, оставшихся сразу без князя и княгини, юную княжну похитил воспитанник ее отца, Гуннар Карисон, которого сегодня она так смело назвала своим братом. Причем помог ему в этом именно Стема, мечтавший тогда вступить в дружину викингов и уплыть с ними за моря, что и было ему обещано за помощь в похищении. А потом… Потом Стема понял свою ошибку и убил Гуннара. А прибывший за невестой Игорь увез княжну в Клев.

Светораде предстояло стать его женой, но при условии, что она откажется от своих прав на Смоленск, который по завещанию ее родителей должен был стать приданым их дочери, ее защитой и силой. Однако Олег Вещий и Игорь думали об этом иначе. Им не нужен был вольный город со своими правами и своей княгиней. Даже братья Светорады, Ингельд и Асмунд, покорились воле киевских князей. И уж совсем никто не ждал, что слабая юная девушка откажется повиноваться воле правителей. Но что она могла сделать в одиночку? Скорее всего, ее все равно принудили бы подчиниться решению князя Олега, и тогда участь Светорады была бы незавидной. И вот тогда Стема похитил красавицу княжну с помощью Ольги Вышгородской, для которой брак ее возлюбленного Игоря с другой женщиной был нежелателен. Темной ночью влюбленные ушли по реке, не оставив следов, и канули в небытие водного пути. А потом…

Стема вздохнул, вспоминая, что было потом.

Два дня они плыли по реке Десне, опасаясь приставать к берегу, таясь в тени нависавших над рекой деревьев, забивались в камышовые заросли, едва заслышав вдали звук уключин идущих по Десне кораблей. Светораду искали, это было так же ясно, как и то, что Перун велик. Вскоре беглецы решили уйти с реки, где постоянно ходили ладьи, а по берегам то и дело возникали вышки княжеских градов. Стема набил из лука уток в заводи и в ближайшем селении обменял их на простую одежду из сермяги[45] для Светы. Он решил обрядить ее пареньком, спрятав нежное тело девушки под грубой рубахой и портами, а бросавшиеся в глаза золотые кудри – под низкий войлочный колпак. Богатые же одежды княжны разрезал на полосы и, обмотав ими камень, утопил в темной трясине болота.

Беглецы уходили все дальше и дальше в леса. Передвигались они только ночью, пока не оказались в местах, где их не настораживала каждая движущаяся по дороге подвода, отряд витязей или местная молодежь, гуляющая в рощах вкруг поселений. И если поначалу им приходилось под покровом ночи воровать на огородах репу и капусту, а то и связку подвешенной для просушки рыбы, то в лесу Стема уже мог позволить себе развести костер, жарить над огнем сбитого стрелой тетерева или варить в обмазанном глиной туеске собранные под корягами грибы. Год выдался грибной, все стежки-дорожки пропитались его духом, да и ягод тоже хватало в зарослях, так что путникам всегда было чем подкрепиться. А переночевать они могли в шалаше или, если везло, укрывались в лесной заимке бродячих охотников.

Стема терзался чувством вины. Вот ведь, сорвал белую лебедушку, затащил в чашу, увел в дальние боры и комариные болота, заставил пробираться через бурелом, чтобы увести неведомо куда… И когда однажды он робко завел разговор, что путь их не определен, что не лучше ли ему все же отвести княжну в родной Смоленск, она вдруг так и кинулась на него рысью, едва не расцарапав лицо. Светорада плакала и кричала, что женой думала за ним уйти, а он ее будто чужачку какую обхаживает и уже, небось, пожалел, что взял…

Этого даже Стемид не смог вынести. Повалив княжну на опавшую хвою, стал целовать, глуша ее крики и плач, пока, наконец, она не затихла и не обняла его.

Вот тогда-то они и поняли, что должны быть вместе, что все у них складывается и нет ни усталости от блуждания в дебрях, ни страха быть обнаруженными. Они словно клинок и ножны, созданные друг для друга умелым кузнецом, имя которому – Судьба.

А между тем уже подходил месяц желтень,[46] ночами становилось все холоднее, начинало дождить, и Стема не на шутку встревожился, когда его милая стала прихварывать в пути. Она-то, конечно, храбрилась, шутила, проказничала: то запрыгнет Стемке на спину с поваленного дерева, то полезет целоваться измазанными соком лесных ягод губами, – однако в пути все больше уставала, глухо покашливала, а под вечер очередного дня просто осела под дубом, закрыв потускневшие глаза и тяжело забывшись. Стема уложил ее голову себе на колени и взмолился, обращаясь к богам. А утром, не успел Стема еще и воду в горшке разогреть, чтобы напоить слабо постанывающую под шкурами девушку, как из зарослей к ним вышел волхв.

То, что перед ним стоит служитель богов, не вызывало у Стемы никаких сомнений. У старца была длинная борода, на поясе висели амулеты, в руках – длинный посох с резной совой на набалдашнике, а в глазах – глубинная мудрость. Волхв почти не обратил внимания на засуетившегося парня, не отвечал на его вопросы и даже, казалось, не заметил того, что Стема схватился за рукоять ножа при его появлении. Старец просто подошел к Светораде, положил узловатую темную ладонь на ее чело, прислушался к ее хриплому дыханию, оглядел покрасневшее, покрытое бисеринками пота лицо и, оглянувшись на Стемида, укоризненно покачал головой:

– Совсем замучил девку, недотепа. А ну-ка поднимай ее и иди за мной.

Оказалось, что невдалеке располагалось жилье волхва – покрытая корой полуземлянка, притаившаяся среди вековечного бурелома, будто нора зверя. Зато внутри было вполне уютно: бревенчатые стены увешаны шкурами, на полках какие-то крынки, земляная лежанка устлана сухой травой и накрыта вполне чистыми меховыми полостями, а по центру, под вытяжкой, – очаг на обмазанном глиной возвышении. Жить можно. Вот они и остались тут после того, как волхв напоил девушку каким-то отваром, намазал снадобьями и, тепло укутав, наказал не тревожить, чтобы она набиралась сил. Сам же отправился в лес, так и не ответив на вопросы Стемида.

Старик приходил еще несколько раз. Однажды принес какую-то мутную жидкость, от которой исходил неприятный запах, и, сообщив изумленному Стеме, что это собачий жир, велел поить им Светораду. А потом явился со шкурами и посоветовал парню сшить для себя и жены теплые одежды, ибо, несмотря на ясные дни, пора было готовиться к холодам. Тыкая иглой в проделанные шилом отверстия, Стема что-то кроил, сшивал, пока наблюдавшая за ним Светорада не сказала, чтобы он отдал ей свое рукоделие, и принялась за шитье сама. Силы-то уже понемногу возвращались к ней.

Как только Светорада стала подниматься, волхв как будто и вовсе забыл о них.

Так они и прожили какое-то время, пока в лесу не поблекли богатые краски осени, и не пришло ненастье с туманами и повисшей в воздухе моросью. Все вокруг предвещало скорый приход Морены-Зимы. Вот тогда-то волхв снова пришел. Света в тот день была одна на хозяйстве, поэтому испугалась, увидев лохматого длиннобородого деда, возникшего на пороге. Тот, окинув все строгим взглядом, остался доволен. В его жилище царил порядок: земляной пол подметен, шкуры на лежанке разглажены, а в котелке над очагом булькало вкусное варево из перепела. Светорада, помня, что тут они только гости-постояльцы, стала торопливо объяснять волхву, что, дескать, муж на охоте и кудесник, ожидая его, может подкрепиться ее стряпней. И пока похлебка варилась, поспешила выложить перед ним остатки холодной жареной зайчатины, а также лукошко отборной клюквы, которую сама собирала.

Волхв не отказался, молча ел, даже жмурился от удовольствия – настолько удалось княжне горячее варево, приправленное корешками и брусничной выжимкой.

Когда вернулся Стема, он застал жену и старика мирно беседующими. Волхв и княжна даже посмеивались чему-то, обсуждая повадки зверей. Стема только подивился, что угрюмый лесной дед так весел и говорлив, хотя и знал, что его ладу не зря назвали Светорадой: был у нее дар любому прийтись по сердцу и одарить добросердечием и приветливостью, отчего даже самое хмурое чело разгладится. Однако приход Стрелка, заставшего лесного ведуна хихикающим с молодой женщиной, похоже, смутил волхва. Стема даже почувствовал вину, оттого что явился некстати. Но оказалось, что его-то как раз и ждал ведун.

– Вот что, дети мои, – изрек дед, – я не жаден до крова, мог и дальше вас гостями тут оставить. Да только вы не лесные люди – мне и в воду глядеть не пришлось, чтобы понять это. Вам нужно жить среди людей, алее оставить духам и волхвам. Завтра я укажу место, откуда лесная тропа поведет вас дальше. Идите по ней, пока не достигнете кургана, могилы родовой, подле которой высится мощный столб покровителя небес и людских ремесел Сварога славного. Положите у изножия столба требу[47] – сказал волхв, кивнув на сброшенную Стемой у порога подбитую лань, – потому как Сварог к оленинке очень охоч. А как бог примет подношение, идите за его тень, чтобы, переступив на зорьке межу тени, оказаться уже в землях племени вятичей. Вот и пробирайтесь к большой реке Оке, спросите там князя Держислава. Сейчас как раз прошла Макошина неделя,[48] Держислав Вятический только свадьбу отгулял, потому счастлив и весел. Думаю, примет он вас по-доброму. Ты, – произнес волхв, ткнув пальцем в грудь Стемида, – воин, а такие Держиславу нужны. Ну а тебе, красавица, от меня подарок. Примерь. И пусть все думают, что ты из племени вятичей.

Он протянул Светораде рубаху, вышитую знаками Даждьбога – спиралями, кругами посолонь, – и клетчатую поневу, подол которой тоже был украшен спиральными узорами из вшитой проволоки, как носили вятичи.

Так судьба влюбленных была решена. И хотя им хорошо и покойно жилось вдали от всех в лесу, волхв был прав: они не были лесными отшельниками, им хотелось вернуться к людям, но только туда, где бы их никто не знал. А племя вятичей, неподвластное Руси и киевским князьям, живущее своим миром и своей жизнью, вполне могло стать родным и для них.

На другой день волхв явился проводить их. Они ждали его, и, едва он приблизился, молодые люди, взявшись за руки, вместе шагнули навстречу.

Стема сказал:

– Мы тут в лесу совсем счет времени потеряли, но ты напомнил нам о Макошиной неделе, когда люди объединяются в семьи. Вот и подумалось нам: не совершишь ли и над нами обряд? Мы живем вместе, как муж и жена, но небеса не будут к нам милостивы без обряда, пока такой, как ты, не произнесет заветное слово над нами.

Волхв выполнил их просьбу. Был стылый туманный день. Стема и Светорада стояли, соединив руки, и слушали положенные в этом краю брачные слова. После того как они произнесли свой обет, их лица засияли, будто озаренные солнцем.

Когда прощались с волхвом, Светорада осмелилась спросить:

– Как твое имя, вещий человек?

Это был дерзкий вопрос, и девушка поспешно пояснила, что старик, дескать, первый, кто помог им, от него они видели только добро, а потому она хочет назвать своего первенца его именем. Однако кудесник ответил странно. Окинув взглядом тонкую девичью фигурку Светорады, он сказал, что ей еще нужно постараться выносить этого сына, а имя сами боги подскажут. И еще добавил задумчиво:

– Ты хоть и хрупкая, но судьба у тебя сильная. Вскоре тебе предстоит познать ее силу. Однако мне ясно: ты сильнее судьбы твоих врагов, сколько бы их ни встретилось на пути. Правда, каждый из врагов… будет любить тебя! – закончил он неожиданно.

Эти слова озадачили Светораду. Весь остаток пути она была тиха и задумчива.

Впервые они поверили, что их жизнь, возможно, устроится, после того как князь Держислав Вятический принял Стему в дружину с полагавшимся на воинской службе содержанием. Однако их радужные надежды истаяли, когда князь вятичей оплошал в войне с хазарами и взялся выплачивать им дань. Ибо не столько подчинение Хазарии было опасно для Стемки со Светорадой, сколько то, что сразу после этого к Держиславу из Киева должно было прибыть посольство. Послы собирались сговориться о том, чтобы князь вятичей платил дань им, а не хазарам. И хотя еще неведомо было, придут ли они к единому мнению, беглецам стало ясно: их никто из Киева не должен видеть.

Влюбленным вновь пришлось пуститься в бега и нестись по земле, словно сорванному с ветки листу. Они двинулись в самую распутицу, когда кони спотыкаются на подмерзшей грязи, а санного пути еще нет. Благо, что сперва им удалось пристать к ватаге, отправившейся на охотничий промысел в земли мещеры. Однако остаться там они не решились: уж больно настойчиво присматривался к Светораде вождь мещеры. Зато в племени голядь они могли бы укрыться, благо, что те от иных народов держались в стороне, ни с кем не желали знаться, однако и на пришлых смотрели недоверчиво и мрачно. Светорада первая стала побаиваться этих полудиких жителей, да и Стеме среди них не по себе было. Поэтому, разведав о поселении словен в Ростове на великом озере Неро, они собрали вещички – и в путь.

Дорога оказалась непростой: зима уже разошлась вовсю, жилья в пути попадалось мало, только изредка низкие избушки дымили очагами среди глухого ельника, но и там путников не очень привечали, считая их скорее нелюдью чащоб, а не мирными жителями. Однако было и много хорошего в это трудное для них время – полное согласие между влюбленными, счастья которых не могло затмить ни одиночество среди вековечных боров, ни тяготы пути, ни холода и метели.

И вот теперь… Стема прислушался к спокойному дыханию жены. Она была его радость, его подруга и любовь. Раньше он и представить не мог, что в жизни бывает такое счастье. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, они ценили свое счастье и готовы были на все, только бы сохранить его. Стема очень уважал жену за то, что, как бы ни приходилось туго, Светорада никогда не жаловалась и не хныкала, не кляла долю свою за то, что отказалась от спокойной и благополучной жизни ради того, к кому позвало сердце. И все же Стема понимал, что не будет ему покоя, пока он не вознесет свою любимую, обеспечив ей достойное положение, чтобы она не знала лишений и страха, чтобы ни в чем не нуждалась.

Длинный дом варяга Аудуна по-прежнему был наполнен дыханием спящих людей. Угли в очагах уже прогорели, становилось прохладнее, но в темной боковуше под медвежьей шкурой Стема блаженствовал, обнимая спящую жену.

Однако едва он погрузился в дрему, как его разбудил громкий вскрик. А затем раздались приглушенные взволнованные голоса. Послышалась возня, кто-то торопливо встал, разжег пламя в очагах. И опять прозвучал крик, перешедший в глухой затихающий стон.

У молодой жены Аудуна начались роды.

ГЛАВА 4

Руслана родила Аудуну сына – здорового, крепкого мальчишку, такого огромного, что просто дивно, как он вышел из маленькой хрупкой матери, не причинив ей особого вреда. Повитухи посоветовали Руслане отнести богатые требы Роду и роженицам[49] за столь счастливое избавление от бремени.

Ребеночек уродился смугленький и темноволосый.

– Наша порода, – заявил Путята, увидев внука, и его суровые глаза увлажнились.

Аудун по обычаю окропил сына водой, приложил к нему свой меч, заявив, что сделает из своего младшенького настоящего воина, а потом вынес ребенка к людям. Имя же сыну позволил дать посаднику – это было и уважение, и верный признак расположить к себе тестя. Путята просиял, назвав внука по своему родовому имени – Взимок.

В честь рождения ребенка и благополучного исхода родов. У жены Аудун закатил пиршество на несколько дней. Это позволило Стеме и Светораде побыть какое-то время вместе, но после празднества воевода Нечай отвел Стрелка в детинец. Нечего под боком у жены отлеживаться, пусть послужит, а там, если проявит себя, и на побывку отпустят.

Нечай уже знал, как поступить с новым гриднем. Несмотря на то, что парень был молод и новичок в Ростове, воевода оценил его воинский опыт, как иной кузнец по крице-заготовке определяет, какой клинок из нее получится, и не намерен был держать Стрелка на вторых ролях. Вот Нечай и определил пришлого десятником, причем дал ему под руку наиболее нерадивых и неопытных воинов.

Подчиненные Стемы, конечно, не возрадовались, что их отдают под команду чужаку. Все уже прознали, как лихо он из лука бьет, как крепко со Скафти на копьях сошелся, но все равно новый старшой не казался им значительным: и ростом не вышел, и молоко еще на губах не обсохло. К тому же Стрелок больше походит на бродягу и смотрится простым умным рядом с подчиненным ему воином Власом – давним дружинником ростовского войска, прибывшим сюда из самого Новгорода и не одну зиму прожившим в детинце ростовском. Однако Влас удержался тут не из-за какой-то особой лихости, а как раз, наоборот, умением не высовываться. Причем воинская выправка и добротное вооружение Власа указывали, что он был не из бедного новгородского рода – его секира с богатой посеребренной насечкой на топорище могла и князю подойти, однако Влас нечасто пускал ее в дело, хотя и носил с таким важным видом, что вызывал у окружающих желание поклониться ему в пояс.

Стема сразу же обратил внимание на этого Власа, когда подвластный ему десяток выстроился за углом дружинной избы, в стороне от остальных упражняющихся на майдане[50] кметей. Воевода Нечай, представив нового десятника подчиненным, сказал, обращаясь к парню:

– Вот твои соколики. Справишься – пошлю на объезд по реке Которосли. Мне лишнее копье[51] умелых витязей в дружине как раз кстати будет. Ну а не совладаешь – подумаем еще, как поступить с бывшим воином Держислава Вятического.

Стема разглядывал своих подопечных. Пятеро явно из мерян – невысокие, скуластые, черты лица невыразительные, полушубки у всех с меховыми башлыками. Оружие у мерян плохонькое, у одного даже обычная дубина с кремневыми вставками вместо привычных стальных шипов. Все воины смотрятся этакими задирами, глядят волком, ну а какие они в деле… позже познается. Хотя и так ясно, что не самые ярые: воинской выправки у них явно не хватает, доспехи так себе, стегачи[52] не штопаны, ветошью и лохмотьями висят, оружие не наточено, у луков даже тетивы скинуты, будто лук – это простая палка.

Знакомство с новыми подчиненными Стрелок начал с выговора. Дескать, воями[53] они не особо смотрятся – таких не то, что набежчику одолеть, простому мужику с маломальской сноровкой ничего не стоит обломать. Потом Стема отправил троих подчиненных в кузню ровнять клинки, иным приказал нашить бляхи на мятые кожаные безрукавки, а горделивого Власа заставил спрятать подальше в сундук длинный бобровый опашень[54] и обрядиться в простой кожушок, в каком сподручнее будет упражняться на стрельбище. На стрельбище же он повел их сразу, как только тетивы были натянуты на луки и раздобыты завалявшиеся под лавками тулы[55] со стрелами. Заставил упражняться, и вскоре мишени и стоявшие за ними стенки частокола были сплошь утыканы стрелами, как ежи. Не уступил, когда один из воев заругался, что рук уже не чувствует, а Влас рев поднял, возмущаясь, что его, ростовского удалого кметя-секироносца, к луку приставили, как мерянку-охотницу из лесов.

– Я воин, а не мерянин, который у бобров разрешения на выстрел испрашивает. А ты меня… Эх, ты удаль мою лучше с секирой проверь.

– Удалью ты еще сможешь похвалиться, – спокойно отозвался Стрелок. – А пока мне сдается, что секира твоя не так хороша, как подобает побывавшему в сече оружию. Ну а что до мерянского обычая просить у бобра позволения убить его… Меряне, они бобров чтят по древнему покону,[56] а вот ты, даже если бы лесные строители плотин и позволили бы тебе сбить какого из них стрелой, вызвал бы только смех, потому как неумелый стрелок.

Стема указал на торчавшие в тыне за мишенями стрелы с щегольским красноватым оперением – все из тула Власа были. Так и сбил он спесь с важного новгородца, а заодно похвалил мерян, оказавшихся неплохими стрелками. Может, именно поэтому кто-то из них решил помочь новому старшому, когда Влас задумал лихое против молодого десятника. Уже после вечерней трапезы, когда Стема собирался идти в оружейную избу, чтобы поглядеть, как его вой хранят обмундирование, к нему. Подошел Кима и, отозвав в сторонку, шепнул, что ему поведали, будто нового десятника ждет «темная», дабы не зарывался шибко. И Кима многозначительно кивнул в сторону оружейной избы.

Стема поблагодарил и неспешно отправился туда, где его ждали. В местах, где он служил ранее, зарвавшихся воинов порой наказывали, ну и тут, видать, те же порядки. Поэтому, идя в оружейную, он прихватил с собой фонарь, в котором за роговыми пластинами светил огонек свечи. По дороге вспоминал, что успел увидеть в оружейной: лари с доспехами вдоль стен, развешанное на бревенчатых стенах оружие, тяжелая матица[57] вдоль всего строения.

Когда Стема вошел и за ним поспешно захлопнули дверь, он перво-наперво отбросил фонарь, а сам, успев в потемках лягнуть кого-то подкравшегося сзади, ловко подпрыгнул и ухватился за низкую матицу. Подтянулся, взобравшись нa нее, и замер, слушая, как напавшие тузят друг дружку во тьме. Хекают от злости и боли, ругаются приглушенно, валятся. Звуки ударов и возня внизу были нешуточные, но Стема не стал ждать, пока нападавшие разберутся, что к чему, или кто-то углядит его над собой, и пробрался по брусу матицы к узкому окошку под стрехой, вьюном извернулся и вылез наружу. Уходить не стал, а присел на крылечке в ожидании, когда возня за дверью закончится.

Вскоре показались обходившие территорию детинца дозорные во главе с Нечаем. С факелами в руках они свернули к оружейной избе, заслышав там какой-то шум. Увидев спокойно сидевшего на крылечке Стрелка, который невозмутимо щурился на свет факела и негромко насвистывал себе под нос, воевода кивнул кудлатой шапкой в сторону закрытой двери, из-за которой доносились крики дерущихся, и спросил:

– Что там?

– Да меня, кажись, лупят, – с показным равнодушием ответил Стема.

Нечай долго соображать не стал, отворил дверь и осветил факелом раскрасневшихся и растерзанных воев, копошившихся на земляном полу. У кого-то из них щека была расцарапана, у кого-то кровь носом шла, кто-то сплевывал разбитые зубы. И все, тяжело дыша, растерянно смотрели на воеводу и стоявшего подле него невредимого Стрелка. Нечай грубо выругался, недобро помянув чуров.[58] Догадавшись, какому испытанию хотели подвергнуть назначенного им старшого, воевода напустился на незадачливых вояк:

– Вы что это удумали, кикимора вас щекочи? Вам однажды с ним плечом к плечу выступать в серьезном деле придется, а вы вместо воинского побратимства вражду разжигаете? Да я вас жернова вращать посажу,[59] горшки ночные выносить за всем отрядом…

– Погоди, воевода, – миролюбиво остановил его Стема. – Видать, ты что-то не так понял. Я сам велел своим воям ловить меня в потемках, чтоб они поняли: умелого дружинника и десятком одолеть непросто. Вот теперь они уразумели – смотри, как разгорячились. Жаль только, что умения еще маловато. Нуда ничего, я их обучу, как противника в потемках валить. А это так… Для первой пробы.

Нечай-то не дурак был, все понял, однако идти против десятника и понижать тем его власть не стал. Покачал только укоризненно мохнатой шапкой и вышел. А Стема приказал своим воям расходиться.

На другой день он вызвал их на майдан, сказав, что хочет померяться силами. Вой выглядели несколько смущенными после вчерашнего, но прощения не просили, а все больше на Власа косились. Тут и ворожить не надо было, чтобы понять, кто зачинщик и кого в первую очередь обломать следует. Стема, недолго думая, вызвал Власа на единоборство, предложив померяться силами не на оружии, а в рукопашной. Стема заметил, как у Власа и остальных его подопечных лица вытянулись: новгородец рядом с пришлым выглядел как дуб рядом с молодым тополем. Никто из них, похоже, не сомневался, что сомнет Влас пришлого, как девку на сеновале. Ну а вышло…

Влас размашисто занес пудовый кулак, метя Стрелку в голову, будто собирался первым же ударом вогнать молодого десятника в землю. Но Стрелок каким-то ловким движением перехватил его руку, рывком завернул назад и так толкнул воя в спину, что тот не устоял и рухнул на утоптанный снег.

– Давай еще, – сказал Стема, даже не сбившись с дыхания, будто и не было ничего.

Разъярившийся Влас, порыкивая, бросился на Стрелка, но его сильные размашистые удары не только не задевали десятника, но даже не успевали застать того на месте. Сам же Стема, ловко изворачиваясь, то и дело наносил Власу быстрые и весьма болезненные удары. Остальные вой даже покрикивать стали от восторга. А когда Стема, перехватив руку Власа, так вывернул ему кисть, что тот взвыл, осев на колени, молодой десятник спокойно объяснил, как делать залом, и предложил Власу самому попробовать этакую безделицу на…

– Ну, допустим, на Глобе. – Он указал на коренастого рябого воина с перебитым носом, тоже, видать, драчуна и не новичка в рукопашной.

Глоб следил за двубоем с интересом, даже движения стал повторять, чтобы лучше уяснить для себя некоторые приемы.

– Не так у нас дерутся, – потирая болевшую после залома кисть, проворчал Влас. Однако едва перед ним встал Глоб, как Влас пошел на него наскоком, но… опять взвыл, потому что теперь уже Глоб ловко повторил на нем вывих кисти, перенятый у старшого.

Что ж, с двубоем у Власа сладилось не сразу. Только на третьем из поединщиков он смог повторить этот прием и даже спросил у Стрелка, так ли у него получилось. А Глоб потребовал, чтобы старшой еще чему-нибудь их обучил.

Когда через пару часов Нечай подошел поглядеть, как у них дело складывается, он остался доволен. Стрелок работал с воями умело, они его слушались, даром что взмокли на солнечно-холодном лютневом[60] морозце.

К вечерней трапезе изголодавшиеся и усталые вой Стрелка прибыли дружной ватагой. Нечай и это отметил. «Пойдет дело, – решил воевода. – Повезло нам с этим парнем».

Через пару седмиц[61] он даже отправил Стрелка с его десятком на медведя. Те справились скоро, завалив матерого зверя. Вечером в дружинной избе кмети лакомились разваренной медвежатиной, и добытчики наперебой рассказывали, как вышли к берлоге, как молодой мерянин Кетоша заостренным колом поднимал медведя, как тот выскочил из норы, но не встал на дыбы, а пошел на них «кабаном», на четырех лапах, и только пущенные молодым старшим стрелы принудили зверя в ярости встать на пятки… А там уж и Влас отличился, приняв зверюгу на рогатину. Правда, она некстати треснула, и, если бы Глоб не подоспел с топором… Ну да подоспел, и теперь они все лакомятся медвежатиной.

Нечай довольно стирал с усов медвежий жир, усмехался. Позже рассказывал посаднику Путяте, что Стрелок молодец, спаял-таки непокорных воев в крепкое копье. А на другой день сказал парню, что дает ему время сходить к жене.

Светораду Стема увидел, когда она шла с полными ведрами на коромысле. И подскочив, тут же забрал у нее тяжкую ношу.

– Думал ли ранее, что тебе так туго придется, княжна моя…

Светорада только шутила: гляди, милый, местные бабы тебя засмеют, мол, такой витязь с коромыслом расхаживает. Стема отмахнулся: не засмеют, а своих мужиков пожурят, что те их так же не балуют. И только поставив полные ведра возле очага в большом доме Аудуна, смог, наконец, обнять жену, не смущаясь ничьих взглядов.

Их не беспокоили, и они долго сидели в боковуше обнявшись. Светорада так истосковалась по нему! Ростов-то не велик, однако. Большой Конь Аудуна на одной стороне града, а детинец ростовский на другом. И хоть воины воеводы Нечая и варяги Аудуна беспрепятственно хаживали друг к другу, мельтешение баб между ними, даже если они и воинские жены, не приветствовалось. Поэтому Светорада узнавала про успехи мужа от случая к случаю, как и он о ней.

– Сказывали, будто тиун Усмар к тебе зачастил? – спрашивал Стема, ласково приглаживая выбившийся завиток на ее щеке. Спрашивал вроде о том, что волновало, но у самого глаза лучились от счастья, когда глядел на нее. – Так что, не докучает ли зарвавшийся приказчик моей радости светлой?

Она чуть прикрыла глаза, с удовольствием ощущая его ласку и заботу.

– Не докучает. С тех пор как Усмар узнал, что Асгерд в тягости, и забрал ее в свой терем, его в Большом Коне не больно-то привечают.

Рассказывать же Стеме, что Усмар таки находит способ негаданно встретить ее в Ростове, Светорада не стала. Что ей Усмар? За ним ревнивая жена приглядывает, да и братья красавицы Асгерд не позволят приказчику разойтись. Не говорила Светорада и о том, что пригожий Скафти не сводит с нее сияющих глаз. Но Скафти честь блюдет, а что смотрит, не беда. Она привыкла чувствовать на себе восхищенные взгляды мужчин. Светорада с охотой поведала Стеме, что младший сын Аудуна, Орм, бегает за ней, как ручной олененок, даже берется помогать, несмотря на то, что сыну викинга не к лицу вместе с женщиной вытряхивать шкуры и возиться, чиня лопаску[62] ее прялки. Еще она сообщила, что сдружилась с бойкой Вереной, женой Асольва, да и с Русланой у нее неплохие отношения – та даже позволяет Светораде пеленать ее сыночка.

– Славненький он такой, махонький. Я бы и сама такого хотела, – вздыхала Светорада.

Стема отмалчивался. Не дождавшись ответа, она перевела разговор на другое. Рассказала, что всем в Большом Коне заправляет хозяйственная Гуннхильд, но самой Светораде ее стряпня не нравится. Каши с соленой треской, какие по наказу хозяйки готовили усадебные служанки, уже всем надоели. А еще Гуннхильд имеет пристрастие во все блюда добавлять вареный лук, что Светке не по нраву. Поэтому княжна все чаще стала давать указы стряпухам, когда Гуннхильд нет рядом. И не варить лук велела, а мелко нарезать и поджарить в конопляном масле. С такой приправой и супец вышел что надо, и тушенная в собственном соку гусятина. А когда в кушанье добавили сушеных яблок и лесную ягоду, то получилось просто объедение. Воины Аудуна так хвалили стряпню, что Светорада заволновалась: а вдруг Гуннхильд разобидится? Но та оказалась достаточно мудра, и теперь Светораде надлежит приглядывать за стряпухами, давая им наставления. Старшая дочь Аудуна хоть и продолжает носить на поясе ключи хозяйки, но упрямой ее не назовешь. Так что зря Руслана считает, что Гуннхильд трясется за свое место хозяйки в Большом Коне, просто у Русланы духу не хватает на своем настоять. Говорят, что Путята любит дочь без памяти, но воспитывал ее в такой строгости, что она до сих пор не осмеливается голос подать. Только при Аудуне Руслана увереннее становится. Аудун, конечно, намного старше жены, однако чтит ее и не считает нужным помыкать ею.

Светорада была прекрасной рассказчицей, и Стема с удовольствием слушал ее. Ее нехитрые новости не очень-то и важны, но ему было приятно просто сидеть с ней рядом, наблюдать, как движутся ее сочные яркие губы, как она чуть склоняет голову набок, или привычным жестом наматывает на палец непослушный золотой локон у виска, выбившийся из-под повойника. Ее дивные золотые кудри оставались такими же непокорными, и даже строгий убор замужней женщины, покрывавший головку Светорады от бровей до низко уложенного сзади на шее узла волос, не придавал ей степенности. Она больше походила на юную девочку, решившую поиграть в солидную хозяйственную молодку. Однако даже сквозь ее легкую непринужденную манеру держаться проступало нечто, что вызывало в Стеме опасения. Как не заметить в его Светке этой горделивой повадки, умения смотреть на людей покровительственно, двигаться с особой грацией? Да и речь ее, слаженная и гладкая, без привычных для поселянок прибауток, указывала на хорошее воспитание. Такую могли взрастить, по меньшей мере, в тереме.

Стема понимал, что получил от жизни самый ценный дар, любовь самой красивой и знатной девушки на Руси, а это и огромная радость, и немалая ответственность. Он очень хотел уберечь ее, чтобы никто не узнал, кем на самом деле была его жена. К тому же настоящее золото утаить непросто, а Светораду недаром раньше называли Золотой. Теперь же с легкой руки мерянина Кимы все Медовой кличут. И пусть. Стема только спросил, не больно ли много себе позволяет Кима? Парень-то зачастил в Ростов, всем похваляется, каких непростых гостей он привез во град. На что Светорада ответила, что Кима хвастун по натуре, к этому тут привыкли, но все равно любят сына воеводы Нечая. Кима ведь незлобив и прост. Слишком прост, бурчал Стема, вспоминая, о чем болтают в детинце: мол, еще недавно Кима к дочери Аудуна Асгерд все примерялся, а теперь несется в усадьбу Аудуна, словно ему там медом намазали. Хотя… Стема и раньше понимал, что вокруг его княжны всегда будут виться мужчины, всегда она будет привлекать взоры. Даже если будет возиться над котлами и носить воду на коромысле. И он негромко вздыхал. Ему так хотелось сделать ее госпожой! Чтобы не она трудилась, а ее обслуживали, чтобы не милостью хозяев пользовалась, а сама хозяйкой стала.

Когда Стема сказал об том Светораде, она благодарно прильнула к нему. Она верила в своего Стрелка! А то, что ей приходится работать, не страшно. Она всем довольна. И в Большом Коне ее все почитают; сам Аудун любит послушать ее рассказы о дальних краях, причем сажает за верхний стол, уделяет вежливое внимание.

– Все хорошо, Стемушка, – шептала княжна, легким поцелуем касаясь губ милого. – Я всем довольна, мне все интересно, а главное – ты со мной.

Какое счастье, когда она говорит такое! От ее слов у Стемы становилось легко на душе.

– Ладно, пока поживем тут. Может, сама Доля[63] привела нас в Ростов. А там, глядишь, я смогу дослужиться до сотенного, из кожи лезть буду, только бы подняться и дать своей княжне положение и почет, каких она достойна. Однажды возьму и поселю тебя в тереме не хуже, чем расписные хоромы Усмара.

У тиуна Усмара и впрямь был самый красивый терем в Ростове: весь в резьбе, богато украшенный, с затейливым крылечком и обширными службами. На широкую ногу жил приказчик, люди ему кланялись, но все одно молва шла, что Усмар нажил свое богатство нечестно, обманывая и обворовывая приезжавших с данью мерян, или обсчитывал ватажников-охотников, привозивших из лесов пушнину. Светораде самой довелось наблюдать, как тот подсчет ведет, и она еле удержалась, чтобы не вмешаться.

– Надо бы Путяте об том прознать, – замечал Стема. – Путята гонорист, но не глуп. Однако же он таким скорым счетом, как Усмар, не владеет, а дел у него в Ростове и без того хватает. Вот если бы ты помогла, краса моя. Ты ведь еще в Смоленске обучалась у своей матери вести хозяйство и держать все под учетом.

Светорада молчала. Ну не говорить же ему, что люди болтают о Путяте: дескать, ростовский посадник женщин ни во что ставит, что почти свел со свету свою жену грозным нравом и грубостью. Потом вроде каялся, но жениться вторично не пожелал, презирая женский род, и только с дочерью суровый посадник был нежен.

Под вечер, когда в Большом Коне стали собираться домочадцы, Стрелку пришлось рассказывать, как ему служится под рукой Нечая, как он строптивого Власа приручал, как на медведя ходили. Свежие новости тут были в цене, потому Аудун и заверил Стрелка:

– Ты, ясень стали, всегда будешь дорогим гостем в моем доме. Так что заходи, как только время выпадет.

Но времени выпадало мало. И Стеме, несмотря на приветливость хозяев в Большом Коне, не столько хотелось их тешить разговорами, сколько побыть наедине со Светорадой. Они еле дождались, когда погасили огонь, и было позволено отправиться в боковушу. И только за опущенным пологом Стемка смог показать жене, как соскучился, как его тянет к ней, как не можется без нее… Когда утомленная Светорада засыпала на плече мужа, все ее тело до самых кончиков пальцев было наполнено медвяной расслабляющей негой. А проснулась… Только-только петухи горланить начали, а Стемы уже не было. Ушел на службу тихонечко, Даже будить не стал, сберег сладкий сон жены. А вот и зря! Светорада ворчала что-то себе под нос, укладывая волосы узлом и покрывая голову повойником. Строгая Гуннхильд настояла, чтобы новая жиличка вела себя прилично. Ведь не в мерянском поселении живет, надо обычай степенных жен соблюдать, а не светиться копной распущенных волос, как незамужняя, да соблазнять чужих мужчин.

Вообще-то, Гуннхильд наделила новую постоялицу неким приданым: дала пару холщовых рубах, шерстяной жупан[64] толстой вязки, кожаные полусапожки, кусок добротного светлого полотна, гребни, тесьму, а еще небольшой рог, окованный узорчатой медной полосой. Светорада благодарила, но только в глубине души мелькнуло что-то насмешливо-печальное: раньше она в парче да соболях расхаживала, ела на злате-серебре, а ныне за простой куб с окантовкой благодарить обязана. Но она тут же отогнала от себя эти мысли. Леший с ним, с этим некогда привычным, а теперь утерянным богатством. Главное, что она любима и свободна, что ей интересно жить.

Между тем дни стали удлиняться, хотя по-прежнему было холодно и даже как-то не верилось, что уже наступила весна. Озеро Неро все еще дремало под толстым слоем льда, снег плотно покрывал землю, а ветви деревьев были черны и голы, без малейшего намека на почки. Светорада то и дело напоминала себе, что отныне она живет куда полуночнее,[65] чем жила ранее, и весна тут начинается гораздо позже. И хотя волхвы объявили время Масленицы, а ростовчанки словенского племени уже пекли тонкие круглые блины, мерянские жители только пожимали плечами, глядя на это суетное веселье, и говорили, что, пока медведь не встал из берлоги, а заяц не спешит сменить свою белую шубку, нечего и мечтать о том, что ветры принесут ясное солнечное тепло. Но в гости по традиции все же зазывали. Поэтому Светорада, пользуясь тем, что нового человека здесь всем было интересно послушать, а она уже стала известна как неплохая рассказчица, довольно часто принимала приглашения разных родов, а то и просто любила пройтись по Ростову, поглядеть, как тут люд живет.

Ростов, молодой град, привольно раскинулся на берегу озера Неро, что означало у местных «илистое». Вообще-то, град разросся на месте большого мерянского поселения. Поговаривали, что назвали град в честь некоего Росты, первого, кто сладил с местными шаманами, а позже привел в Ростов Олега. А вот в чащах вокруг озера имелись поселения мерян, кумирни[66] шаманов, где почитали богов, таких же мирных, как и сами меряне, спокойно стерпевшиеся с тем, что теперь на берегу и в окрестностях Неро можно было встретить высокие изваяния славянских богов. Меряне даже стали почитать чужие божества не меньше своего Кугу-юмо или Шкабаса – создателя мира. А вот священный камень мерян, выступавший из замерзшего озера подобно острову, стал называться камнем Белеса, ибо Белес был покровителем торговли, а напротив каменного святилища издавна проходили мены и торги мерян.

Меряне многому научились у пришлых, многое у них переняли. Люди с Руси прибывали сюда целыми родами и оседали большими семьями, а потому среди мерянских избушек вырастали огромные дворы, огражденные тыном, а за вороши виднелись крыши большой вотчинной избы, а также башенки и кровли домов селившихся тут же женатых сыновей. Со всеми клетями, амбарами, складами двор превращался в целую крепостцу, и люди говорили: «Милютин род», хотя сам прибывший некогда с Руси Милюта давно помер. Многие улочки назывались по имени большого рода – Милютинская, Разудайская или Светлоглазинская. Строился Ростов по большей части новгородскими плотниками, слывшими самыми умелыми на Руси – бревнышко к бревнышку умело клали, тыны ровные возводили, окошки деревянным кружевом украшали.

Однако зачастую среди изб встречались полуземлянки, ко многим домикам были пристроены свинарники или хлева, сплетенные из ветвей и покрытые древесной корой. Кто как мог, так и обживался. И, кроме словен новгородских, в Ростове жили поселенцы из полочан, из северной веси, из кривичей, причем последние зачастую называли себя смолянами, хотя их было немного, и переехали они в этот край давно. Кривичей княжна Светорада сторонилась. А вдруг кто вспомнит, что в главном граде кривичей, Смоленске, жила княжна, просватанная за самого Игоря Рюриковича? Но, хвала богам, таковых пока не находилось. Да и Игоря тут почти не вспоминали. Олега Вещего – да. О нем даже мерянские шаманы любили потолковать; рассказывали, как некогда прибыл в их землю князь-варяг, как понравились ему мерянские люди и край их, как взял он эту землю под свою руку. Данью обложил невеликой, но охранять обещался. Вот почему здесь и поныне несут его витязи службу, хорошо несут. Раньше меряне то с муромой схлестывались, то от черемисы разбойной урон несли, но сейчас соседи присмирели; если и наскакивают порой, то люди воеводы Нечая враз ответный поход совершают, а на своей земле бьют находников так люто, что те не один раз подумают, прежде чем идти на разбой. Ну а с тем, что на реке Итиль разбойные соседи порой пошаливают, меряне почти свыклись и считали это неизбежным злом.

О реке Итиль, по-местному Великой, в Ростове говорили с особой гордостью. Светорада знала, что ее Стема уехал в дозор со своим десятком на эту отдаленную реку и теперь не скоро приедет. Она вздыхала, понимая, что ее Стрелок – воин, без этого он жить не может, и такого, как он, не заставишь сидеть в Ростове подле жениного подола.

Она ждала его, и жила как умела. Княжна, моющая котлы на хозяйственном дворе; дочь одного из богатейших князей Руси, которой приходилось замачивать в воде с золой рубахи хирдманнов и стряпать для всего рода. Она старалась думать об этом. К тому же у Светорады был счастливый дар: она умела находить приятное даже в мелочах, легко отказавшись от привычного почета и роскоши, и теперь для нее важнее всего было доказать самой себе, что она чего-то стоит, чего-то может добиться сама.

Стрелок вернулся в Ростов из поездки на праздник Медежьего дня.[67] Светорада с другими жителями Ростова как раз стояла в толпе, окружавшей площадку, где волхвы обкладывали освященным хворостом большую снежную бабу, олицетворяющую саму Зиму. А тут вдруг появился Стемка, увидел в толпе свою Свету, наблюдавшую за действиями служителей, наскочив на нее со спины, подхватил, закружил. Светорада даже стала отбиваться, крича с видимым возмущением:

– Медведь! Пусти, задохнусь! Сгреб, как свою!..

– А ты и есть моя! Захочу – зацелую до смерти!

И впрямь начал целовать на глазах у всех, словно никого рядом не было. Однако такое поведение влюбленных нисколько не разгневало. Песни волхвов уже поднадоели, а тут появилась возможность посмотреть на непривычное зрелище. Только когда костер ярко затрещал, и снеговая баба стала плавиться от жара, люди наконец-то вспомнили, для него они собрались, и весело запели веснянки.

Стема и Светорада тоже подпевали, стоя в обнимку. Снезвая баба истаивала под дружное пение ростовчан. Постепенно люд потянулся туда, где над кучами угля вдоль берега жарились барашки и служительницы-волховки раздавали освященное сдобное печиво. Весело было, солнышко пригрело, гусляры ударили по струнам, в бубны забили, а молодежь принялась отплясывать, разбившись на пары. И тут, к удивлению собравшихся, Стрелок со Светой тоже пустились в пляс. По традиции весенние танцы вели только молодые и неженатые парни и девушки, а остальным приходилось лишь степенно наблюдать со стороны. Однако этим двоим оглашенным словно и дела не было до старых обычаев. Стрелок в обороте поднимал свою жену, кружил, а когда она радостно начинала выплясывать под перезвон гуслей и дудок, пошел вокруг нее, бросив шапку о землю и ловко выделывая коленца. А как только народ повел вкруг костров хоровод, они тут же примкнули к развеселой цепочке. И что с того, что уже женаты, если душа молода и сила рвется наружу? От них исходило такое безудержное веселье, что даже суровые волхвы не стали вмешиваться. Стрелок и Света были пришлыми, а значит, могли и не знать местных обычаев, поэтому служители богов смолчали и только посмеивались в бороды. А потом, когда и другие семейные пары присоединились к хороводу, тоже не стали пенять. Если с чужаков не потребовали ответа, то зачем же теперь своим праздничное настроение портить? Тем временем народ продолжал веселиться. Купец из Милютиного рода повел свою сударушку в круг, кузнец из Светлоглазинского конца был увлечен в танок своей бабой, ну а шустрая Верена, которая не могла пропустить такого веселья, под смешки и подзадоривание толпы выволокла в круг своего обычно спокойного и рассудительного мужа Асольва-варяга.

Праздник получился буйный, медовуха ходила по рукам, брага лилась через край. Вскоре народ захмелел и просто исходил смехом, когда под удивленным взглядом посадника Путяты его скромница дочь повела в танок важного Аудуна. Руслана и ногами бойко перебирала, и притопывала мастерски, даже повизгивала от удовольствия, когда ее солидный муж так разошелся, что стал лихо подпрыгивать и горланить, что тебе лось во время гона. А уж по примеру вождя и другие варяги вошли в круг притопывая, стали орать, размахивая в воздухе выхваченными клинками. Весело было!

Ночью Стема поделился с молодой женой своей думой: вскоре вскроется лед на реке Итиль, пойдут струги по легкой воде, и тогда Путята начнет строить в мерянском поселке Медвежий Угол,[68] новый град на берегу. И в граде том ему придется сажать своего человека. Вот Стема и надеется, что Нечай на него Путяте укажет.

Когда Стема уехал, княжна Светорада отправилась доить коров. Княжна… А вот же, теперь она знала, что, если у коровы соски в трещинах, первую струю надо пропустить через колечко. Сидя в полумраке у крутого бока коровы, Светорада вдыхала теплый запах парного молока и размышляла над услышанным. Они со Стемой не так давно прибыли в Ростов, а ее Стрелок уже вон куда метит. Конечно, хорошо было бы получить столь высокое место, однако и другие, более нарочитые[69] ростовчане могут захотеть возвыситься в новом граде. И Светорада впервые подумала о том, чтобы поговорить об этом деле с ростовским тиуном. Усмар, как бы там ни было, мужик толковый и влияние на посадника Путяту имеет немалое. Однако… Светораду даже вид Усмара раздражал, несмотря на то что тиун не был дурен собой, одевался на редкость аккуратно и богато. Она не обольщалась насчет того, что Усмар за услугу ничего не попросит. Ведь уже не единожды он затрагивал ее, одарить пытался… А когда смотрел на нее, то в его темных глазах появлялся маслянистый блеск.

Светорада невольно усмехнулась, вспомнив, как недавно тут же, подле хлевов, толкнула наглого Усмара в кучу навоза, чтобы руки не распускал.

Ну да ладно, Светорада взяла полные ведра и пошла к выходу. Остановилась на пороге, вдохнула глубоко. В воздухе уже явственно ощущался восхитительный запах талой воды и влажной земли. Хорошо!

Весна и в самом деле наступала. Солнце днем светило так, что в кожухах становилось жарко. И хотя по ночам было студено, и снег затягивало крепким настом, днем на сосновых иглах елей висели капли влаги, и часто было слышно, как осыпались с мохнатых лап пласты снега. Днем же с крыш капало все сильнее, и пригревшиеся на солнце синицы, цепляясь за бревенчатые стены построек, звонко долбили по дереву клювами, отыскивали спящих между бревнами мух. А потом, меньше чем за седмицу, вскрылся лед на Неро, берега его начали просыхать, а там и водяная птица пошла. По воде плыли темные стаи гоголей, крохалей, белели пары строгих лебедей, весенний воздух звенел от птичьих голосов. Повсюду журчали ручьи, открылись еще бурые после снега проталины, распространяя запах сырости и перегноя.

Теперь Нечай чаще отпускал Стрелка к жене, а вой его десятка всячески прикрывали старшого, если он задерживался на побывке. В Большом Коне Стема сдружился со Скафти. Они часто бывали вместе, соревнуясь, кто кого превзойдет в знании прибауток, больше выпьет пива и не опьянеет или ловчее взберется на столб для учений. Старшая дочка Гуннхильд, пятнадцатилетняя Бэра, даже заявила варягу, что хочет, чтобы ее вывел на первый девичий праздник не Скафти, а Стрелок – если Света, конечно, позволит.

– Вот видишь, приятель, – говорил Скафти, пряча улыбку, – теперь я уже не слыву самым завидным парнем в округе. И даже моя племянница готова променять меня на какого-то бродягу, который и в росте мне уступает, и пьянеет быстрее, и знает свою родословную только до деда. А вот я помню ее едва ли не до богов…

– Где уж мне до небожителей, – прислонившись к бревенчатой стене, отвечал Стемка Стрелок. – С меня достаточно того, что я лучше езжу верхом и могу победить тебя в схватке на копьях. – Помолчав, он улыбался и добавлял: – А еще у меня красавица жена. – И привлекал к себе на колени Светораду, которая поднесла им новый кувшин пива.

Она не противилась, сдувала ему пряди с глаз, смотрела нежно. Стема же видел, как при взгляде на них обычно веселое и приветливое лицо Скафти мрачнело. И тогда Стрелок восклицал:

– Эй, парень, на чужое рот не разевай! В тебя и так все мерянки местные влюблены, не говоря о ростовских девушках.

Скафти привычным движением заправлял за ухо длинную височную косицу.

– Если малышка Бэра так легко меня на тебя променяла, то не удивлюсь, что ты вскоре всех моих милых уведешь – и мерянок, и ростовчанок.

Света, надув губки, показывала варягу кулачок. А заодно и Стеме пригрозила. Конечно, она была уверена в своем Стрелке, но такие речи ей все одно не нравились. Стему же они смешили.

Смеялись и все вокруг. Что ни говори, а с появлением этих двоих долгие вечера у очага в Большом Коне стали веселее. И вообще, все уже поверили, что этой паре дана особая сила и благость, все это ощутили. Вон и суровый Аудун все чаще стал проявлять знаки внимания своей молодой жене, даже начал обучать Руслану ездить верхом, хотя раньше не допускал ее к своим рослым жеребцам и поджарым резвым кобылам. А считавшийся удачным брак резвушки Верены и спокойного Асольва как будто переживал вторую молодость.

Даже хмурый воевода Нечай вдруг стал проявлять некий интерес к жене, чаще приходил из детинца на ночь, а однажды подарил ей пушистую шаль ажурной вязки мерянских мастериц, чем несказанно растрогал Гуннхильд, не получавшую от мужа никаких подарков со времен его сватовства. Надо заметить, что они поженились, как полагается, по взаимной выгоде, родили детей, а старших дочек Гуннхильд от первого брака Нечай удочерил, следуя старым обрядам. В их браке все было спокойно, и только этой весной Нечай как будто впервые увидел, что его хозяйственная жена, несмотря на годы, сохранила стать, а подаренная им серая шаль очень даже идет к ее туманно-серым глазам. Неужели она сызнова стала ему нравиться? Все чаще он просил ее посидеть с ним рядом, оставив домашние хлопоты, и сжимал ее руку в своих ладонях. Один раз Нечай даже завел разговор, не трудно ли ей жить с таким невзрачным и вечно занятым мужем, пускай и воеводой, ведь он явно не стоит столь мудрой и привлекательной жены… И хотя Гуннхильд всегда знала, что не отличается красотой – и чертами лица груба, и слишком рослая, и в бедрах с возрастом раздалась, – слова мужа взволновали ее. Позже многие замечать стали, что Гуннхильд старается принарядиться к его приходу, даже надела давно покоящиеся на дне сундука золотые полукружья сережек, а еще лицом нежнее стала и не так строга к челяди и домашним за нерадивость.

Однако была в Ростове пара, которую вся эта суматоха и разговоры о Стрелке и Свете только раздражали. Это были Усмар и Асгерд.

Как-то Усмар пришел домой из детинца мрачнее тучи. Асгерд спросила:

– Ты сегодня не в духе, муж? Что-то не ладится с посадником?

Тиун молча разгребал ложкой овсяную кашу, потом резко отодвинул от себя тарелку, и его рот скривился в короткой холеной бородке, как будто он ел какую-то гадость, а не горячую, приправленную медом овсянку.

– Ты вон все меня упрекала этой пришлой Светой… этой Медовой, – заговорил он, – однако, признаюсь, она мне как кость в горле.

Оказалось, что эта вертихвостка Медовая неплохо разбирается в вычислениях и цены знает не худо. По совету Стрелка Путята вызвал ее к себе, потому что у него возникло подозрение по поводу дани, положенной для отправки князю. Посадник посчитал, что в этот год дани вышло меньше, чем прежние времена, и сколько бы Усмар ни объяснял ему, то и пушного зверя в этот год привезли недостаточно, и мене донесли, а уж о руде и воске говорить не приходится, Путята все теребил ярлыки об оплате, сопоставлял, путался ворчал. А потом вызвал на подмогу Свету, решив полоться на ее умение. А та, просмотрев счета, указала Путяте на недоимки. Путята на Усмара и накинулся. Тиун пояснял, отчего так вышло, но эта рыжеглазая тут же из-за плеча посадника указывала, где расчеты не сошлись и где стоит провести проверку по селениям данников, чтобы затем сравнить с тем, что хранится в кладовых да амбарах.

Асгерд слушала обиженные речи мужа, прикрыв глаза длинными золотистыми ресницами. Не перебивала, не задавала вопросов. Она-то, конечно, догадывалась, что Усмар впрямь мог кое-что не отправить в закрома посадника, и знала, что клети самого Усмара сейчас просто ломятся от вара. Но говорить ему об этом и попрекать не хотела. Если ее муж так решил – значит, так тому и быть. И не ее забота волноваться о том, как Путята в Новгороде отчитается за дань. А то, что они с Усмаром обогатились за счет дани, даже хорошо. Асгерд, дочь приезжего варяга, полюбила жить роскоши, какой у отца родного не знала, и очень ценила жизнь в богатом тереме, возвышавшемся на крепкой подклети. В нем было много покоев, и супруги не теснились, подобно домочадцам в усадьбе ярла, которые ночевали между общих стен с челядью, а могли уединиться в собственной одрине.[70] Ей нравилось спать на мягких перинах, ходить по половичкам из пушистых медвежьих шкур. Асгерд с нетерпением ждала, когда начнется движение судов по Итилю и ее муж на торгах раздобудет для нее в обмен на эти крицы руды и кадушки с мерянским медом шелка, цветные бусы и даже удивительные ароматные притирания.

Любящая роскошь Асгерд знала, за кого шла. Но не только стремление стать самой богатой женщиной в округе заставило ее добиваться брака с Усмаром. Она любила его. Любила его манеру властно разговаривать с людьми, любила наблюдать, как он отмеряет положенное у данников и выдает им ярлыки в знак уплаты дани. Даже то, как он сидел по вечерам за столом и что-то взвешивал, подсчитывая на счетах, вызывало у нее благоговение. Да и хорош был собой Усмар: опрятно одет, в плечах, может, и не столь широк, как хирдманны ее отца, зато всегда чисто вымыт, волосы расчесаны, дорогую одежду носит с достоинством, какого Асгерд ранее и видеть не приходилось. Учитывая свою тягу к нему и то, что небедно с ним жить будет, Асгерд когда-то пошла с тиуном, слывшим в округе известным любостаем,[71] в лес, едва тот игриво покликал ее. Она не сопротивлялась, когда тиун стал целовать ее, уложил на траву и овладел неспешно. А когда вставали, Асгерд сказала, чтобы сватов теперь засылал, ибо если ее отец и братья узнают, что он ее обесчестил, то Усмара от гнева варяжской семьи даже сам посадник Путята не оградит. Тогда Асгерд казалось, что она поступила ловко и мудро, принудив богатого и пригожего тиуна жениться на себе. Однако ласковый и приветливый до того Усмар не смог простить, что она насильно женила его на себе. С тех пор ладу между ними не было. Ей даже приходилось терпеть, что он к другим женщинам хаживал. Что она могла? Уйти назад к родне? Порой Асгерд так и делала. Но после роскоши в тереме, после того как всем Ростовом гуляли их свадьбу, ей было неловко возвращаться в Большой Конь.

– Если эту девку как-то опорочить, – начала она издалека, – то Путята, возможно, не станет больше прислушиваться к ее речам.

На другой день, вырядившись в красивую шубку из белого горностая, Асгерд отправилась в отчий дом. Она шла в сопровождении служанок по раскисшим после снега улочкам Ростова, осторожно ставила ноги в сафьяновых сапожках на подсохшие бугорки, придерживала подол длинной синей юбки. Она была очень опрятна, считая это особым достоинством. Как и свою внешность, прославившую ее как первую красавицу Ростова. Пока не прибыла эта рыжеглазая Света. И с того времени пошли меж людей разговоры, что чужачка и приветливее младшей дочери варяга Аудуна, и добрее, и улыбки от нее добьешься чаще, чем от холодной Асгерд, а то еще стали утверждать, будто Медовая куда краше ее. Последнее было особенно обидно, ибо Асгерд считала себя красавицей. Вон какая она рослая да стройная, и косы у нее золотистые, и нос тонкий, и личико беленькое. А народ ходит глазеть на Свету, как на чудо невиданное.

Миновав крайние избы кривой улочки, Асгерд вышла на открытое пространство, окружавшее усадьбу ее родителя. И как она раньше могла жить тут? Кругом лужи, за тыном навозная куча, а проезд в воротах – сплошная слякоть. Сегодня тут, судя по всему, уже немало поездили. Заслонившись рукой от солнца, Асгерд посмотрела туда, где вдоль береговой кромки озера удалялись фигуры всадников. Она узнала отца и старших братьев, а также еще нескольких хирдманнов Аудуна, которые вместе с хозяевами отправились на привычную выездку хозяйских лошадей.

Старшую сестру Асгерд застала в овчарне. В этом году овцы стали ягниться несколько позже срока, но хлопот с ними было предостаточно, и Гуннхильд сама следила, как скотницы ухаживают за новорожденными ягнятами, а то и сама заходила в загон, брала на руки нежные кудрявые комочки, целовала в лобики. Сейчас с ней была и ее старшая дочь Бэра, совсем еще юная девушка, которой этой зимой отчим Нечай подарил серебряный браслет – знак, что она уже выросла и вполне может считаться невестой.

При появлении Асгерд Бэра поспешно спряталась в загородку с новорожденными ягнятами, сделав вид, что только они ее и интересуют – впечатлительная девушка не очень-то любила свою красивую надменную тетку. Гуннхильд же приветливо заулыбалась, правда, улыбка ее сразу погасла, когда Асгерд с упреком заметила, что ее старшая сестра превратилась в скотницу.

– Как погляжу, Медовая вскоре совсем тебя от дел отлучит, моя Гуннхильд, – осуждающе сказала Асгерд. – Разве ты не видишь, как она старается умалить твое влияние, чтобы заправлять тут всем на правах любимицы Аудуна?

В это время из-за загородки появилась растрепанная головка Бэры.

– Злая ты!

Гуннхильд сурово шикнула на дочь, потом взяла сестру за руку и повела из овчарни, чтобы та ненароком не испачкала свой великолепный наряд.

– Что это ты в будний день разоделась, как на праздник? – спросила она, и Асгерд с невозмутимым видом ответила, что на ней обычные одежды и что жена нарочитого Усмара может себе позволить ходить щеголихой хоть каждый день.

Так, переговариваясь, они вошли в большой дом усадьбы и оказались на половине, где женщины готовили еду.

Здесь было тепло от разожженных очагов, и Асгерд сразу стало жарко в горностаевой шубке. Не придавая этому значения, она огляделась и сразу увидела Медовую.

Жена Стрелка хлопотала у большого, подвешенного на длинной цепи котла. Ее о чем-то спрашивали, она отвечала, и окружавшие ее женщины смеялись. Вообще, атмосфера была непринужденная и веселая, а всем тут руководила эта невесть откуда прибывшая девка с рыжими глазами. Медовая стояла стряпухой у очага, но в ее движениях было столько грации, а осанка казалась такой достойной и горделивой, что среди всех остальных она выглядела повелительницей. Даже светлые кудряшки, выбившиеся на висках из-под повойника, не делали ее неопрятной, а простая одежда – красно-коричневое платье и темный передник – смотрелась нарядной даже тут, в кухне. А то, как молодая женщина стряхивала с тонких пальцев сушеные приправы в котелок, походило на некое священнодействие. Сейчас, когда из-за дыма отодвинули продух на крыше и в него потоком полился солнечный свет, создавалось впечатление, будто лучи падают только на эту непритязательно одетую стряпуху, и она сияет, озаряя все вокруг.

Асгерд внезапно поняла, что уставилась на новенькую едва ли не с открытым ртом. Это обозлило ее и заставило очнуться. Она огляделась, втянула носом вкусные запахи стряпни, стала различать голоса. Когда Верена спросила, достаточно ли она размешала в растопленном масле муки для подливки, Медовая, почти не глядя, велела добавить холодного бульона и продолжить мешать, пока не останется ни единого комочка. Затем одна из служанок уточнила, как долго выдерживать в сметане сушеные грибы. Но последней каплей для Асгерд стало то, что из-за спин женщин вдруг раздался голос ее брата Орма. Оказалось, что младший Аудунсон тоже крутится в кухне, занимаясь бабьим делом: паренек сидел рядом с решеткой, на которой жарилась печень, и спрашивал у Светы, достаточно ли мясо подрумянилось, чтобы его переворачивать.

– Что это такое, Орм? – выступая вперед, повысила голос Асгерд. – Или ты забыл, что ты сын викинга? Зачем согласился, как раб, возиться у очага?

– Не ругайте его, госпожа, – вступилась за стушевавшегося парнишку Света, поворачиваясь, и словно бы стремясь заслонить его от сестры. – Ведь однажды и ему придется идти в поход, а там нужно уметь не только в седле сидеть и у правила[72] корабля стоять. Тот, кто способен накормить людей, всегда пользуется в отряде уважением.

– Это ты мне будешь указывать? – возмущенно воскликнула Асгерд и нервно рванула белые меховые помпоны ворота. – Мне, дочери ярла Аудуна?! Ты, кухарка! Изображаешь из себя тут хозяйку, как будто Гуннхильд уже отстранили от дел, а Орм у тебя в услужении. Так-то ты платишь моей семье за то, что приняли тебя в род, бродяжка!

Это было сказано громко и зло, и все вокруг притихли, отводя взгляды.

Светорада замерла. Ее будто холодом обдало. Конечно, ей не стоило забывать, что она живет тут исключительно из милости, однако ее княжеская кровь забурлила в ответ на оскорбление.

«Спокойно, – приказала себе Светорада и, вытерев руки о передник, повернулась к Асгерд. – Сейчас именно она в своем горностае и серебре смотрится госпожой, а я всего лишь кухарка».

И все же щеки княжны запылали от едва сдерживаемого гнева.

– Вам просто жарко в ваших мехах у очагов, благородная Асгерд, вот вы и горячитесь. Если вы посидите тут с нами и выпьете ягодного киселя, то успокоитесь и по-другому взглянете на все происходящее. Но если вас что-то не устраивает, скажите, и я все сделаю так, как вы пожелаете.

– Она еще советы мне дает! – кипела от возмущения красавица Асгерд.

Не выдержав, Гуннхильд взяла младшую сестру под локоть и мягко, но настойчиво стала увлекать к выходу.

– Что с тобой происходит, Асгерд? – спросила она, подведя сестру к своей боковуше и начав расстегивать петли на ее шубке. – Сдается мне, что из-за своего теперешнего положения ты стала излишне раздражительной.

– Я не раздражительна! – резко отозвалась Асгерд. – Просто сейчас я сама убедилась в том, о чем болтает уже весь Ростов. Эта рыжеглазая чужачка, хитрая, как порождение Локи,[73] влезла вам всем в душу и постепенно прибирает власть к своим рукам. Люди поговаривают, что она даже Аудуну в глаза заглядывает и скоро наступит день, когда ей удастся не только Руслану потеснить, но и у тебя забрать хозяйские ключи!

Гуннхильд вздохнула.

– Вот что, Асгерд, у тебя есть свой дом, где тебе надлежит всем распоряжаться. Здесь же пока я хозяйка. И если мне понадобится твой совет…

– Но за этим я и пришла, – перебила ее младшая сестра и, взяв руку Гуннхильд, ласково погладила ее огрубевшие от работы пальцы. – Только тебе тут все решать, даже то, нужно ли Орму вместо упражнений с оружием жарить на решетке мясо. Однако я хотела дать тебе небольшой совет: скоро мужчины и наши работники отправятся жечь лес под пашню. И там, как всегда, понадобится умелая женщина, чтобы позаботиться об их кормежке. Отчего бы не отправить туда эту Медовую? Ее муж часто в отлучке, тут людей тебе хватает, а на лесопале умелая и расторопная помощница просто незаменима.

– Но работа в лесу тяжелая и не всякой рабыне под силу, – отозвалась Гуннхильд, отметив про себя, что находиться среди большого количества мужчин в лесу не только не подходит благовоспитанной женщине, но и выглядит сомнительно для ее доброго имени.

Однако Асгерд настаивала, говорила, что в помощь Свете старшая сестра может отправить пожилую вдову Хильду и хроменькую мерянку Тсару, от которой в усадьбе мало толку. И не беда, что Свете придется жить среди мужчин… Во всяком случае, выяснится, верны ли слухи о том, что Медовая ни одного мужчины не пропускает мимо.

Гуннхильд молча слушала пылкую речь сестры. В глубине души она понимала, что Асгерд просто невзлюбила пришлую, как одна признанная красавица не любит другую. Но Асгерд была родной сестрой, ждала первенца, и ее не стоило огорчать.

– Я подумаю над твоим советом, – помедлив, сказала Гуннхильд и предложила младшей сестре отдохнуть.

Но Асгерд недолго оставалась на месте. Довольно напевая себе под нос, она вышла на крыльцо и стояла там, блаженно щурясь на солнце. Когда же в воротах показался ее муж, она чуть ли не бегом кинулась ему навстречу. Однако Усмар будто и не заметил жену – он во все глаза смотрел на Медовую, которая шла по мосткам, проложенным через слякотный двор, в сторону кладовой. А когда она скрылась за дверью, Усмар замер на месте, поджидая ее. И только когда к нему приблизился вернувшийся с конной выездки Аудун и похлопал зятя по плечу, он очнулся и прошел вместе с тестем к конюшням.

У Асгерд внутри все сжалось от обиды. Пусть Усмар и ворчит на Медовую, но она ему нравится – только слепой этого не заметит. Казалось, светлый день для Асгерд начал гаснуть, а все звуки – и журчание талой воды, и птичий гомон, и оживленные людские голоса – стихли, оставив ее в одиночестве. Она спустилась с крыльца и медленно пошла по мосткам, пока нос к носу не столкнулась с возвращавшейся из кладовой Светой, которая несла у груди крынку сметаны. Женщины остановились друг перед другом. Мостки были достаточно широкими, чтобы разойтись, но Асгерд стояла прямо посредине, и не сводила с Медовой недоброго взгляда.

– Прочь с дороги, бродяжка! – приказала властно.

Светорада судорожно сглотнула и, зажмурившись, шагнула в грязь, увязнув почти по щиколотку в раскисшей жиже. Попробовала идти дальше, но едва ли не выскользнула из сапожек. Вот и оставалась стоять под насмешливым взглядом жены тиуна.

– Вот-вот, знай свое место, бродяжка. В грязи!

Асгерд величаво вернулась к дому и уже с крыльца с насмешкой наблюдала, как Света, успев замараться выплеснувшейся через край сметаной, пытается взобраться на мостки и не потерять при этом сапожки.

– Вот сука! – совсем не по-княжески ругнулась Светорада, ощущая, как со дна ее души поднимается темная волна злобы, противостоять которой у нее не было сил. – Ну, погоди же у меня, немочь бледная!

Светорада оглянулась, опасаясь, что кто-нибудь, заметив жалкое состояние, в котором она оказалась, поднимет ее на смех, и увидела идущего к ней тиуна Усмара. Что ж, не самый приятный для нее человек, но Светорада знала свою власть над мужчинами. И знала, что унизившая ее Асгерд пристально наблюдает за ними. Пусть же смотрит!

– Ах, благородный Усмар! – окликнула она тиуна умоляющим голоском. – Не откажите помочь в беде слабой женщине, вы ведь такой сильный и великодушный! – И призывно улыбнулась, захлопав длинными ресницами.

Оторопелая Асгерд прикусила губу, глядя, как ее важный муж почти подбежал к этой грязной приживалке, подхватил ее, поднял на руки и понес, а та, придерживая рукой крынку, другой даже обняла его за шею.

– Что тут происходит? – спросила появившаяся подле Асгерд старшая сестра.

– Да вот смотрю, – только и сказала та.

А ведь поглядеть и впрямь было на что. Муж Асгерд, поставив Медовую на мостки перед хлевами, стоял к ней так близко, что это выглядело почти непозволительно. Однако Медовая его не отстраняла, а наоборот, склоняясь к нему, что-то быстро говорила, не убирая руки с его плеча. Тиун накрыл ее пальчики своей ладонью, и слушал кивая, а вид у него был такой, будто они сговаривались о чем-то… Они на самом деле сговаривались, но, конечно, не о том, о чем подумала ревнивая Асгерд.

Они говорили о деле. Светорада пообещала, что пойдет к посаднику и сделает вид, что это не Усмар, а она ошиблась в подсчетах, возведя напраслину на честного управляющего. Разумеется, строгий Путята поругает ее за оплошность, однако доброе имя Усмара будет спасено. Сам же Усмар в уплату за ее услугу должен сделать вот что: когда зайдет разговор о том, кого назначать воеводой в новом городке на Итиле, пусть он замолвит словечко за ее Стрелка. Стрелок, как воин, себя уже показал. С людьми он умеет ладить и служит рьяно. Если Усмар обо всем этом напомнит Путяте и добавит еще, что в торговом деле, как он понял, Стрелок тоже разбирается, то посадник обязательно прислушается к слову своего главного советника Усмара. Ведь под рукой Путяты не так уж много толковых людей, чтобы он не оценил ее Стем… Тут она прикусила язык, поняв, что чуть не назвала мужа его настоящим именем. Однако Усмар ничего не заметил. Он стоял, о чем-то раздумывая, хмурил соболиные брови. Его лицо выглядело значительным и серьезным, почти красивым, как отметила Светорада. Она даже стала понимать страстную любовь гордячки Асгерд к этому видному, холеному мужчине с негромким вкрадчивым голосом. Внезапно Светорада оглянулась и заметила подле резных столбов крылечка жену Усмара и ее старшую сестру.

Медовая стала потихоньку пятиться от Усмара, но тиун сам удержал ее, пытаясь объяснить, в чем ей нужно указать на просчет, а в чем пусть и не настаивает, чтобы дело не выглядело подозрительно. Что ж, этот поднявшийся почти до боярского положения управляющий был умен, с ним можно было иметь дело. Вот только бы локоть ее он при этом так не сжимал. Светорада поспешила заверить тиуна, что сама заинтересована в их сделке, даже улыбнулась ему, как только она одна умела – открыто и приветливо, но вместе с тем лучезарно и обольстительно. У тиуна даже дух захватило от красоты этой юной женщины в засаленном переднике и грязных сапогах.

Наблюдая за ними, Асгерд просто извелась. От досады гордую варяжку даже стошнило. В ее положении это было не диво, однако раньше с ней ничего подобного не случалось. А тут еле успела отбежать за угол – так ее мучительно и сильно рвало.

Хвала доброму Бальдру, что рядом была Гуннхильд. Она придержала сестру, потом отвела ее в дом, раздела, уложила и велела принести ей теплого травяного отвара. После всего, что произошло, Гуннхильд более внимательно стала прислушиваться к жалобам сестры на Свету.

А вечером Гуннхильд сказала отцу, что хочет отправить жену Стрелка в помощь на лесопал. Аудун возразил ей, заявив, что не видит нужды отправлять на тяжелую работу столь благородную женщину, но Света неожиданно для всех ответила согласием. Пока Стемы не было в Ростове, ее тут ничего не удерживало, а то, что она сегодня пококетничала с Усмаром на глазах его беременной жены, теперь, когда гнев немного остыл, казалось ей непозволительной глупостью. Но не говорить же всем, о чем они условились с тиуном? А еще Светорада заметила, как смотрит на нее Гуннхильд. Согласившись на тяжелую работу среди лесожегов, она как бы наказала сама себя.

ГЛАВА 5

Немного в стороне от Ростова, где болотистые низины озера Неро сменяются возвышенностью у тихой речки, называемой Устье, лежали земли, которые род Аудуна стал очищать от леса под пашню. Дома, в Норейг, у ярла Аудуна тоже были пашни, но небольшие. Здесь же земли было много, но всю ее покрывали леса, а жившие в окрестностях Ростова меряне никогда не пахали, не сеяли, а промышляли рыболовством, охотой и бортничеством. Поэтому каждый человек, соглашавшийся сидеть под рукой варяжского ярла и возделывать землю, пользовался его покровительством и защитой. В основном это были переселенцы-славяне. Они тяжело отвоевывали землю у леса: сперва рубили деревья, потом палили пни, корчевали остатки, а под конец, когда унавоженная палом земля становилась пригодна, вспахивали ее сохой и бросали семя.

От дома Аудуна на создание открытых пространств под пашни всегда приходило человек пятьдесят. Мужчины на скорую руку ставили землянки и начинали валить лес.

Как-то, ближе к полдню, когда были вымыты последние котлы и сытые работники-лесожоги ушли работать, Светорада была предоставлена самой себе. Работы тут оказалось меньше, чем говорила Верена, которая жалела подружку, вызвавшуюся отбыть в лес. И не потому, что трудившиеся от зари до зари лесожоги не так уставали и мало ели. Попросту к Светораде и двум прибывшим с ней служанкам пришла негаданная помощь в лице местных девушек-мерянок. В селениях мерян, как ни странно, был значительный перевес женского населения, вот молоденькие славницы[74] и спешили туда, где жили рослые и сильные мужчины. Явившись на лесопал, они проводили тут целые дни, заигрывали с работниками, а заодно помогали трем женщинам, которым надлежало кормить всю ватагу. Каждая из пришлых мерянок надеялась, что она приглянется кому-нибудь из возможных женихов, что тот оценит ее юную свежесть и умение хлопотать по хозяйству. Поэтому следившей за стряпней Светораде приходилось не столько самой готовить, сколько распоряжаться и выдавать припасы: лук, репу, соль. Она назначала кого на варку, кого на разделку мяса, а кого и на уборку. В ее становище всегда были чистые котлы, вытертые столешницы, а сама она поднаторела в приготовлении некоторых блюд мерянской кухни. Поначалу ужасавшая ее мерянская похлебка из сваренных вместе оленины, рыбы и дичи пополам с крапивой оказалась на деле очень вкусной, несмотря на ее неприятный мутный вид, а так называемые «твердые» кисели из овсянки, подававшиеся холодными и приправленными медово-ягодной подливой, она вообще сочла за изумительное лакомство, которое нравилось как ей, избалованной княжне, так и местным трудягам, не устававшим хвалить своих стряпух.

Однако сейчас, когда так пригревало солнышко, а дел на ближайшее время не было, ей не хотелось думать о работе. Накинув на плечи вязаный жупан, оправив выбившиеся из-под повоя кудряшки, Светорада отправилась по лесной тропинке к реке Устье. Вокруг было так хорошо! Там, где темные ели уступали место лиственному подлеску, на деревьях уже лопнули почки и ветви берез и осин покрылись полупрозрачной дымкой молодой листвы. Пока Светорада была недалеко от становища, до нее долетал запах дыма от сожженных работниками корневищ порубленных деревьев, слышались глухие удары топоров. Люди торопились поспеть к сроку. Настал уже второй месяц весны, который здесь называли березозолом, а там, где Светорада жила раньше, – квитнем.[75] Но у нее на родине он и впрямь был квитнем: все поляны зеленели молодой травой, а берега над Днепром пестрели цветами. Девушки, собирая первоцвет, плели венки, в которых красовались перед парнями, и распевали ласковые песни-веснянки. Здесь же под корягами и в ложбинках еще таился лежалый сероватый снег, и только на солнечных проталинах качали головками голубые пролески, оживала среди валежника прошлогодняя трава. От размышлений княжну отвлек дробный стук копыт. Кто-то ехал быстрой рысью по тропинке, по которой она шла. Светорада не очень обеспокоилась, так как знала, что поблизости есть мерянское селение, да и свои люди недалеко. Однако, увидев приближающегося всадника в разлетавшейся на ветру малиновой накидке и узнав его гнедого мерина с белыми до колен ногами, она нахмурилась. Усмар! Как же он надоел ей! Они ведь уже обо всем условились, и Светорада выполнила обещанное, окончательно запутав в подсчетах Путяту и тем самым вызвав у посадника раздражение. Усмар тоже как будто придерживался договора, и однажды приехавший в лес Скафти принес Светораде весть, что вскоре новый десятник Стрелок получит еще под свою руку людей. И вроде бы все складывалось удачно, да только Усмар счел, что теперь Медовой будет не хватать его внимания, и стал то и дело приезжать на лесопал. Светорада уже поняла, что зря связалась с ним, поэтому, когда Усмар приблизился и, узнав ее, приветливо заулыбался, она просто остановилась на тропе, прямая и надменная, и строго посмотрела на него из-под насупленных темных бровей. Но недовольный вид Светорады не обескуражил тиуна. Придержав коня, он легко соскочил на землю.

– Здрава будь, Медовая! – весело окликнул он ее. – Не меня ли дожидаешься?

Светорада предпочла ограничиться легким поклоном. Он же не переставал улыбаться.

– Вон как ты меня неприветливо встречаешь. А ведь я привез тебе добрые вести.

– Мой муж вернулся? – не удержалась от вопроса Светорада.

Тиун молчал, медленно ударяя по ладони свернутым кнутовищем.

– А весть моя такая, – подступая к ней ближе, начал он вкрадчиво. – Ныне Путята отправляет большой отряд в Медвежий Угол, причем поведет людей сам Аудун Любитель Коней. Моему тестю только того и надо. Скоро там, подле Медвежьего Угла, большой торг начнется, и он себе своих любимых лошадей сможет прикупить. Однако все одно поводом для отправки на Итиль остается сопровождение большой дружины под команду твоего муженька. Ну, ты довольна, как у нас дело сложилось, а, Медовая?

Светорада невольно просияла улыбкой. Но потом сообразила, что теперь ее Стемка очень и очень нескоро сможет выкроить время, чтобы наведаться к ней. А вот как бы ей самой к нему отправиться?

Задумавшись, Светорада теребила тонкую веточку ближайшего куста, а про Усмара будто забыла. Он же смотрел на нее во все глаза. Как же она ему нравилась! Даже работа на палах не придала ей вид простой служанки; Медовая смотрелась благородной госпожой и в одежде работницы, а какова же она будет, если нарядить ее в шелка и парчу, распустить по плечам эти дивные кудри да навесить на высокую грудь гроздья блестящих стеклянных бус, какие бы он подарил ей, прояви она к нему свою милость. Добиться бы ее приязни… Когда она улыбается, в уголках пухлого сладкого ротика появляются такие прелестные ямочки… Усмар невольно задержал взгляд на губах Светы и даже судорожно сглотнул слюну, ибо ему уже чудился вкус ее рта, медовый, пьянящий…

Словно забывшись, Усмар шагнул к ней, отвел пальцами тонкие пряди от ее щеки, такой теплой, упругой и бархатистой. А когда она взглянула на него… Какими же прозрачными и медовыми были ее яркие очи под темными бровями!

– Эй, тиун, погоди лезть-то! – грубо прервала его мечтания Света. – Сам дал понять, что муж мой теперь не последний человек в округе, так что держись от меня подальше.

– Ну что ты все про Стрелка своего? – понизив голос, сказал Усмар. – Ты вон его возвысить хотела, а он знаешь, как тебя отблагодарил? С мерянкой в Медвежьем Углу сошелся, с Согдой этой, шаманкой дикой. Она у мерян красавицей и искусницей в любви слывет. Вот он с ней и того… Все об этом знают, только тебе не говорят. Вот бы ты и сошлась со мной – не так-то обидно было бы. – Тиун усмехнулся и добавил: – Сама же потом благодарить будешь…

Светорада замерла, глядя на него.

– Что еще за… шаманка? Нет, я не верю!

– Верь не верь, но это правда. Отчего тогда он так зачастил в Медвежий Угол на Итиле, отчего к тебе не летит? Очаровала его шаманка, верь мне.

Светорада часто задышала и прижала руки к груди, чувствуя, как сильно забилось сердце. Нет, этого не может быть!

Усмар смотрел на нее как будто с сожалением. Поймал ее ослабевшую руку, ласково пожал.

– Успокойся. Он просто не ведает, какое ты сокровище у него.

– Ведает, – тихо и как-то отстранение отозвалась Светорада.

Усмар же настаивал на своем:

– Да что нам с тобой до него? Где он? Когда еще явится? Пока не наскучит ему его лада новая? А я тут, я люблю тебя, а весна такая… Любиться-то как хочется…

– Вот и иди, любись со своей женой, – опомнилась Светорада и быстро отступила от тиуна. Подумала: а не хитрит ли он, стремясь добиться от нее милости? От этой мысли ей сразу стало легче дышать и все увиделось в ином свете. – Асгерд твоя – первая и самая родовитая женщина в Ростове, – сказала Светорада. – Она носит твоего ребенка. Прознай ее братья, как ты тут мне о любви говоришь… Не гневи Рода, тиун.

– Что мне ее краса, – дрожащим голосом ответил Усмар, чувствуя, что впадает в горячечный бред от ее близости. – Ее краса, как у Зимы-Морены, – холодная и колючая. А вот ты, Медовая… Сладкая моя, горячая… Я ведь знаю, чувствую, как ты откликнешься, как ответишь, истосковавшись по мужской ласке.

И Усмар вдруг крепко обнял ее, прижал к себе, стал страстно целовать. Опешившая Светорада даже замерла, растерялась, пораженная его пылким наскоком. А он целовал ее умело и глубоко, отчего по ее телу разлилась приятная волна, но уже в следующий миг все в ней восстало против собственной слабости. Не желая покоряться ему, она отвернула лицо, стала упираться в его грудь руками, силясь оттолкнуть.

– Пусти! Да пусти же, говорю!

– Нет уж, сладость моя! Я по тебе с первой нашей встречи сохну. Да и общие тайны у нас. Отчего же не скрепить их еще одной тайной, страстной…

Задыхаясь, он прижимал Светораду к себе все сильнее, тискал, оглаживая по бедру, почти опрокидывая и не обращая внимания на ее попытки высвободиться. Светорада была потрясена: этот не больно мощный с виду мужчина оказался на диво силен. Она только взвизгнула и, извернувшись в его руках, оказалась вдруг прижатой спиной к нему, а он схватил ее за грудь и тяжело дышал, не сдерживая больше своего вожделения. Светораде стало по-настоящему страшно. Она брыкалась, царапалась, разнимала удерживающие ее руки и стонала, отчаянно стыдясь закричать, опасаясь, что кто-нибудь увидит их и это породит слухи о ней. Все видели, как она уединялась с Усмаром, и могли спросить, зачем в лес-то ушла, когда он приехал. Потому к сдерживалась, рвалась молча, пока в какой-то момент не развернулась и, высвободив руку, с размаху ударила его по щеке. С тиуна упала высокая шапка с меховыми отворотами, темная прядь нависла на глаза, а сам он, опешив от неожиданности, вдруг обозлился и с такой силой тряхнул Светораду, что у нее с головы спал повойник. Узел ее золотистых волос растрепался, и он, схватив их в кулак, запрокинул ей голову, стал жадно целовать обнажившуюся шею. Когда же Усмар увидел неожиданно блеснувшую на нежной коже каплю сверкающего алого кулона, ему даже показалось, что это ее кровь, и он, словно схвативший добычу волк, заурчал, впиваясь в нее. Не обращая внимания на стоны Медовой, тиун привалил ее спиной к толстой березе и стал протискиваться твердым коленом между ее сжатых ног. В тот миг, когда Светорада с ужасом поняла, что он одолевает ее и может сделать с ней все, что угодно, в толстый ствол подле них вдруг с силой вонзилось жало копья.

Усмар замер, все еще обнимая Свету. Он посмотрел на длинное лезвие, потом глянул через плечо и увидел пробиравшегося к ним сквозь заросли Скафти. Его конь, брошенный на дороге, убежал прочь, а молодой варяг, красивое лицо которого было перекошено от гнева, спешил к ним.

Усмар быстро опомнился, оттолкнул Светораду и, выдернув копье из ствола, резво повернулся, направив острие на Скафти. Светорада только слабо ахнула, ужаснувшись тому, что сейчас может произойти. Однако Скафти был умелым воином, его, похоже, нисколько не страшил грозный вид Усмара. А когда тот сделал резкий выпад, варяг, не замедляя шага, ловко уклонился от лезвия копья, а потом схватил его за древко и сильным движением вырвал из рук Усмара. В следующее мгновение свободной левой рукой Скафти залепил тиуну такую оплеуху, что тот кубарем покатился в кусты и оказался в ложбинке на сером холодном снегу.

Светорада стояла, кусая пальцы. Все произошло так быстро, что она и испугаться-то толком не успела. Она во все глаза смотрела на медленно поднимающегося Усмара и на Скафти, который тяжело дышал от обуревающей его ярости. А то, как варяг вытер руку о штанину, говорило о его брезгливости, которую он испытывал к тиуну.

– Убирайся, пес! И благодари богов, что тебя любит моя сестра. Иначе я бы насадил тебя на копье, как перепела на вертел. Пошел вон!

Усмар поспешно отполз в сторону, затем поднялся и помчался через подлесок на полянку, где за кустами виднелся его мерин. И только вскочив в седло, он словно опомнился. Поправил полы накидки, огладил волосы и, бросив взгляд на Скафти, стоявшего перед замершей Светорадой, крикнул издали:

– Ладно, сегодня твоя взяла, Скафти! Ты можешь утешить Медовую, пока ее Стрелок гуляет с Согдой. А мое время еще придет.

И, пришпорив мерина, поскакал прочь. Светорада только сейчас заметила, что плачет. Она стояла, прижав ладонь к губам, и вздрагивала. Скафти молчал, потом отошел в сторонку, поднял с земли повойник и протянул ей. Она же просто крутила его в руках под суровым, как ей показалось, взглядом варяга.

– Скафти, – всхлипывая, произнесла она, – Скафти, я не хотела. Он сам…

– Я догадываюсь. Усмар ко многим так приставал. И многие ему поддались.

Варяг смотрел на Свету, растрепанную, плачущую и беззащитную, и в глубине души понимал Усмара, не устоявшего перед ее влекущей красотой. Неожиданно он сам разволновался, ему захотелось прижать молодую женщину к себе, утешить ее, пропустить сквозь пальцы золото этих прекрасных волос, вдыхать их запах… Но вместо этого Скафти отошел в сторону и сел на поваленное бревно, поставив копье меж колен. Он смотрел на молодые листочки, на то, как они светятся на солнце, на тоненький стебелек ветреницы у корявого ствола дуба и думал о том, что весенний цветок такой же нежный и беззащитный, как эта молодая женщина. И еще Скафти думал о том, что, не подоспей он вовремя, еще неизвестно, что бы тут приключилось.

Света через какое-то время сама подошла к нему. Она уже взяла себя в руки, растрепанные волосы спрятала под повойник, и только пальцы еще возились с застежками на груди, пряча под одежду рубиновый кулон.

– Ну что, идем? – спросил Скафти почти буднично и поднялся, опершись на копье.

Светорада испытующе посмотрела на него.

– Скафти, поверь, я не виновна в том, что случилось. Ну, почти… Я ведь думала, что он ваш родич, поэтому и позволяла себе быть приветливой с Усмаром. Возможно, излишне приветливой…

Скафти поднял руку, принуждая ее умолкнуть.

– Давай так, Медовая: мы оба забудем о том, что тут приключилось. Посмотри-ка лучше, какой день ясный, какое солнышко. А то, что произошло… Просто забудь, как забыл уже я.

Он отошел, чтобы поймать своего коня, а потом они тронулись рядом по тропинке. Конь Скафти неспешно ступал за ними, хватая на ходу молодые побеги с ветвей. Светорада вспомнила, сколько раз заигрывал с ней сам Скафти, сколько раз она лукаво отвечала на его ухаживание, и ей сделалось не по себе. Он мог подумать, что она сама подтолкнула Усмара к попытке овладеть ею. К тому же теперь она не была княжной, которую никто не смел ни опорочить, ни обидеть. А ее привычка быть любезной с людьми… И разве то, что Скафти с момента ее отъезда в лес появлялся тут при каждом удобном случае, не указывало, что она ему небезразлична, и он смеет на что-то надеяться от приветливой Медовой? И вот сегодня варяг видел, как она едва не досталась еще одному, с кем была ранее любезна. Ах, как же ей изменить саму себя, как дать понять им всем, что ее расположение – это одно, а ее любовь к мужу – другое, гораздо более важное.

Неожиданно Светорада остановилась и схватила Скафти за рукав.

– Погоди! Ответь, кто такая шаманка Согда? И что за разговоры идут о ней и о моем Стрелке?

Скафти остановился, оперся на копье и, посмотрев на нее своими ясными зеленоватыми глазами, стал негромко насвистывать. Варяг был намного выше Светорады и сейчас походил на взрослого, взирающего на неразумного ребенка.

– Идем, – только и сказал Скафти, однако Светорада удержала его.

– Нет, не уходи от вопроса. Для меня это важно, Скафти. Так важно, что… Ты и представить не можешь, как нас со Стрелком свела судьба и что для меня может означать его измена.

Скафти по-прежнему продолжал насвистывать. В глубине души он давно понял, что этих пришлых объединила не простая любовь, что есть в них нечто особенное. Скафти верил, что его отец достаточно мудр и много повидал, чтобы с уверенностью утверждать, что Света – женщина благородного рода, а Стрелок, несмотря на молодость, – настоящий ясень сечи, прирожденный боец и человек, который не по годам опытен, раз способен сладить с самыми непокорными людьми. Да, эти двое были настоящей парой. А вот то, что сам Скафти много думает о Медовой, что скучает, если долго не видит ее, – его забота. Как и то, что его охватывало желание обладать ею, когда он слышал по ночам, как сладко стонет Света в объятиях мужа. Поэтому Скафти стал уходить из усадьбы, как только туда на побывку являлся Стрелок. Что ж, для Скафти всегда найдется женщина, готовая утолить его плотский голод, а отношения Стрелка и его жены он уважал. Поэтому ему и в голову не приходило поступить с ней так, как посмел это сделать Усмар.

– Вот что, Медовая, мне и дела нет до того, что наплел тебе этот помет сорочиный, который, к несчастью, является моим родичем. Поэтому будь умнее и верь в то, что говорит тебе твое сердце, а не злые языки.

– И все же, скажи, кто эта шаманка. Ты видел ее?

– Видел. И не только видел, но и познал, какова она. Согда – служительница Нэп-Эквы, мерянской богини огня. Она и сама подобна огню – рыжая, какие среди мерян редко встречаются. Но Согда… Она очень властная и дерзкая, даже на мужчин смотрит как на равных себе и… очень смелая в любви. Но ты успокойся, она ничего не значит для Стрелка.

Светорада молчала, опустив голову и не зная, что ей думать об этом. Скафти прав, мерянские женщины просты и доступны. Кому-то это нравилось, а кто-то относился к ним с пренебрежением. Но ее Стема…

– Послушай, мужчина может сколько угодно сходиться с женщинами, но и он однажды вдруг узнает, что для него существует только одна, – серьезно произнес Скафти. – Именно она становится его женой, матерью его детей и женщиной, которая так много значит для него, что это равняется с честью.

– Мужчина может брать еще жену, если его водимая жена бесплодна, – вздохнула Светорада, грустя оттого, что до сих пор не забеременела.

– Но твой Стрелок не таков! – повысив голос, почти вскричал Скафти. – Знаешь, чем он мне понравился, несмотря на то, что ехидные языки до сих пор напоминают мне, как он одолел меня в единоборстве на копьях? Он тем мне пришелся по душе, что я в нем почувствовал родственную душу. А если у него и будут женщины, то женой ему будешь только ты.

– Но я не желаю, чтобы у него были женщины! – Светорада топнула ногой. – Ведь я… Я… Ты даже не представляешь!..

– Отчего же. Все я понимаю. Поэтому… – Он подергал себя за косицу у виска. – Знаешь, что это? У нас это знак вдовства. Меня тут все хотят женить, но я не соглашаюсь. Потому что у меня уже была жена. И то, что было между нами, не сравнить ни с чем, что могут дать мне другие. Возможно, даже ты…

Последние слова он произнес совсем тихо, и Светорада отступила от него, ибо взгляд Скафти вдруг запылал, лицо посуровело, и он посмотрел на нее так, будто хотел проглотить ее всю, без остатка.

Но Скафти тут же отвел взор, а потом и вообще отошел. Накинув повод на корни поваленной сосны, варяг опустился на покрытый лишайниками ствол. Светорада осторожно присела немного поодаль. Почему-то ей казалось, что она нужна сейчас Скафти. И когда он заговорил, несколько нервно, словно выплескивал давно потаенное, она слушала не перебивая.

Оказывается, много лет назад еще там, в Норейг, Скафти был обручен с дочерью благородного и богатого человека. Девушка, ее звали Турид, была единственным ребенком, поэтому считалась завидной невестой. Скафти знал ее с детства и, когда их обручили, отнесся к предстоявшему браку спокойно, без лишней восторженности. Это была просто сделка: он – старший сын ярла Аудуна, она – наследница хорошей усадьбы и большого участка плодородной земли. К тому же их считали красивой парой, говорили, что он золотой, как солнце, а Турид беленькая и круглолицая, как луна. А потом было решено, что Скафти пойдет в поход и по возвращении им справят свадебный пир. Его это устраивало, так как заниматься хозяйственными хлопотами ему не нравилось, а вот поглядеть мир и узнать, на что способен, было интересно.

Почти целый год он отсутствовал, добыл немало богатства и славы, однако, когда они уже возвращались, на Скафти вдруг напала какая-то хворь. Он слабел, кашлял и таял прямо на глазах. Когда варяги вернулись в родной фьорд, его вынесли с корабля почти в беспамятстве. Так он и лежал в усадьбе, то приходя в себя, то погружаясь в полузабытье. Местные лекари поили его всякими зельями, но ничего не помогало. Вот тогда отец Турид явился к Аудуну и сказал, что раз Скафти уже не жилец, будет лучше, если они разорвут обручение. К Турид как раз сватался сын местного хевдинга, и глупо было упускать такую возможность. Аудун с этим согласился, да и Скафти не стал возражать: тогда его уже ничего не интересовало. Однако тут заупрямилась Турид. Она сама стала готовить для Скафти снадобья, а потом решилась на отчаянный шаг. Неподалеку от них, в лесной чаще, жила ведьма. Люди боялись ее и говорили, что на ведьму следует надеть мешок и бросить в воды фьорда, но никто не осмеливался сделать что-либо подобное, поэтому просто избегали. А вот Турид не побоялась пойти к ней.

Девушка преподнесла ведьме богатый дар и попросила о помощи. Ведьма, погадав ей, сказала, что на Скафти навел порчу кто-то из тех краев, где он был в походе. И снять ее можно только одним способом – положить ему на грудь руку давно умершего могущественного человека.

Дальнейшего вообще никто не ожидал. Турид наняла двух треплей,[76] чтобы те раскопали курган некогда захороненного в их краю знатного ярла, потом ночью, как и полагается, пошла к тому кургану и взяла у мертвеца кисть его руки. Вернувшись, она положила ее на грудь Скафти и стала ждать. И уж неизвестно, помогли ли Скафти употребляемые им снадобья, или ведьма оказалась права, да только он стал идти на поправку. Скоро он совсем выздоровел, и они с Турид сыграли свадьбу, на которой пировала вся округа.

Однако не зря люди говорят, что мертвецы так просто не отдают ничего своего. Вот и с Турид стали происходить странные вещи. Бывало, она вскидывалась ночью и начинала кричать, указывая на что-то, только ей видимое, и говорить, что мертвец зовет ее. Потом она стала видеть странное и днем, все время оглядывалась и успокаивалась только рядом с любимым мужем, когда Скафти обнимал ее. Но вскоре и это перестало помогать. Турид билась в его руках и кричала от страха, а потом и вовсе ее разум помутился. Она никого не узнавала, смотрела перед собой и начинала просить кого-то оставить ее в покое. Иногда она убегала, и люди находили ее бродящей по лесу и с кем-то ругающейся. Бывало, Турид входила в воду и, если бы ее вовремя не сдерживали, могла бы и утонуть. Она совсем обезумела, ее красота увяла, но Скафти все равно ее любил, памятуя о том, что она для него сделала.

Он хотел тоже пойти к ведьме, однако выяснилось, что отец Турид, разгневанный на нее за то, что она погубила его дочь, приказал ее убить. А зря… Может, она и смогла бы помочь.

– Однажды, – тусклым голосом продолжал рассказывать Скафти, – я отлучился из усадьбы и слуги, к сожалению, не уследили за Турид. В последнее время она стала очень хитрой, могла прикинуться спящей, а потом незаметно убежать. Ее обычно скоро схватывались и возвращали. Но не в тот раз… И когда я вернулся, мне поведали, что моя Турид взобралась на кручу и бросилась вниз.

Светорада зачарованно смотрела на Скафти, и ей казалось, что она слушает древнюю кощуну[77] о безумной красавице Турид, о загадочной лесной ведьме и безутешном богатыре Скафти, рыдающем над изувеченным телом жены.

– Скажи, – спросил через какое-то время Скафти, подняв на Медовую свои потемневшие от горестных воспоминаний глаза. – Скажи, мог ли я после этого взять в жены другую? Ведь Турид на такое пошла ради меня, а потом из-за этого и погибла. Я дал себе слово, что больше никогда не выпью брачную чашу ни с какой другой женщиной. Я ведь прав?

Светорада задумалась. Она была польщена, что быстрый, душой похожий на легкую птицу Скафти доверился ей, и понимала, что спрашивает он ее не просто так. Все его родные твердили, что парню пора остепениться, а не блуждать по лесам в поисках скорой любви от покладистых мерянских женщин или уводить под кусты ростовских молодок. Гордому Аудуну не было в том чести, и ему часто жаловались на сына, который, будучи взрослым мужчиной, вел себя, как безрассудный юнец, а потому считался недорослем и неполноценным членом общины, не мог ни в совете участвовать, ни голос подавать на градских сходках, ни стать главой отряда. Правда, Скафти не больно-то рвался в правители и жил как хотел, не считаясь с принятыми обычаями. Но ведь это и впрямь было нехорошо для отменного витязя и солидного мужчины. И Светорада сказала ему:

– Ты живешь, как тебе нравится, Скафти сын Аудуна, словно у тебя нет обязанностей перед родом и общиной. Отчасти мне понятно твое желание строить собственную жизнь без оглядки на покон и обычаи. Но ты должен кое-что понять: если курганный мертвец забрал к себе душу твоей Турид, то через нее он и тебя удерживает. Прошлое всегда тянет нас назад, ты живешь словно на привязи, а в жизни надо смотреть вперед. Так что тут только тебе решать – строить ли свою Долю или жить с Недолей в душе и ей подчиняться.

Изумленный этими словами, Скафти даже отстранился от Светы и посмотрел на нее с новым интересом. Эта юная веселая пташка, подле которой он всегда оживал, чувствуя всю полноту жизни, никогда не казалась ему особенно умной, как, например, его мудрая старшая сестра Гуннхильд или практичная Асгерд. Он не ожидал от нее столь взрослых речей, более присущих мудрой старухе, которая много испытала на жизненном пути, а не кудрявой девчонке.

– Доля с Недолей тут ни при чем, Света жена Стрелка, – заметил он с непривычным для него серьезным видом. – Просто моя Турид всегда здесь. – Он приложил руку к сердцу. – И пока я не пойму, что она отступает, позволяя другой взволновать мое сердце, я не расплету вдовью косицу…

Потом Скафти будто встряхнулся, беспечно заявив, что он проголодался, и стал шутливо намекать, что Света, такая отменная стряпуха, должна непременно угостить его чем-то из запасов на становище. Светорада даже подивилась его умению отбрасывать печальные мысли. Что ж, есть люди, которые любят жизнь и находят повод для радости, даже нося в сердце тоску. Интересно, а как бы повел себя Стема? А если бы с ней что-то случилось? Как скоро он бы утешился? И она вдруг ощутила, что нестерпимо хочет увидеться с ним. Чтобы обнять его… и чтобы разобраться в том, что наплел ей Усмар о какой-то мерянской шаманке.

Когда насытившийся мутной, но очень вкусной похлебкой Скафти собрался уезжать, Светорада спросила, когда его отец намеревается отбыть в Медвежий Угол. Узнав, что, скорее всего, уже завтра, она потребовала, чтобы Скафти взял ее с собой в Ростов. Здесь, как оказалось, без нее есть кому готовить, а ей непременно нужно съездить к мужу.

– Ты все же хочешь убедиться, что твой Стрелок верен тебе? – спросил Скафти и укоризненно покачал головой.

– Уж не покрываешь ли ты его? – вскинулась Светорада.

А потом с независимым видом добавила, что ей просто хочется взглянуть на эту большую реку Итиль, о которой столько слышала.

Скафти махнул рукой.

– Тебе бы только поступать по-своему. Ну, чисто княгиня, своенравная и привыкшая повелевать! Ладно уж, залазь на моего серого. Да мне и самому проехаться на коне с красивой девушкой будет в радость. Но учти, я не мой отец. Вряд ли тебе удастся уговорить Аудуна так быстро, как меня, доброго и покладистого мужчину.

– Уговорю, – буркнула, тряхнув головой, Светорада.

Она оказалась права. Аудун в тот день был в приподнятом настроении. Ярл вывел свой драккар[78] из корабельного сарая и в предвкушении похода по рекам к Итилю согласился исполнить просьбу Светы, не очень задумываясь. Медовая помахала Скафти рукой, стоя на корме корабля, а потом уже смотрела только вперед, кутаясь от свежего весеннего ветра в теплый жупан. От одной лишь мысли, что она скоро встретится со Стемой, душа ее пела.

ГЛАВА 6

На самом деле Стема не ждал, что к нему на Итиль собирается приехать жена. Однако известие, что из Ростова вскоре снарядят отряд воинов, а также мастеровых для постройки крепостцы на речном мысу, уже пришло. Об этом сообщил приехавший в Медвежий Угол воевода Нечай. Понимая, что вновь прибывших придется чем-то кормить, Стема еще с утра отправился со своими людьми в лес.

Охота вышла удачной: удалось загнать и подстрелить пару оленей и несколько зайцев. Охотники как раз свежевали добычу и укладывали ее на волокуши, когда чуткий мерянин Кетоша из отряда Стемы вдруг встрепенулся и стал прислушиваться.

– Чу! Слышите? Что-то творится на реке.

Все замерли, прислушиваясь. Со стороны леса, где текла полноводная река Итиль, и впрямь долетали приглушенные расстоянием беспорядочные звуки, отнюдь не вязавшиеся с безмятежностью солнечного ясного дня: слышались крики, лязг железа, скрип тяжелого дерева. Нечай первый сообразил, что это отголоски битвы, и, велев оставить на двоих уных добычу, всем остальным приказал садиться на коней и спешить к реке.

– Никак черемиса разбойная на кого-то налетела, – предположил он, обращаясь к скакавшему рядом Стрелку.

И не ошибся. Когда всадники, сдерживая коней у топкого берега, выскочили из лесу, они увидели, что бой идет как раз недалеко от места их охоты. И какой бой! Два тяжело груженных корабля были остановлены мелью, в которой увяз первый корабль, по всем приметам кнорр[79] викингов, загородивший путь и второму, крутобокому судну со сшитым из разных кусков клетчатым парусом, а вокруг них кружили лодки-долбленки, из которых разбойники во что бы то ни стало старались взобраться на суда. Их было множество, так что корабелам приходилось отбиваться отчаянно. Наскочившие явно были из черемисы: все в звериных шкурах, на головах высушенные морды ушастых и рогатых зверей, визжат пронзительно, как принято только у этого племени, когда идут в наскок.

Стема первым натянул лук, сбив стрелой пробиравшегося к мачте варяжского кнорра разбойника, у которого на голове красовались козьи рога. Тот полетел прямо под ноги варягов, отбивавшихся у крытого сукном товара. Потом еще один был сбит в попытке взобраться на корабль. Но это уже не Стема постарался, а поднаторевший на уроках стрельбы хвастливый Влас.

– Эвон, какой я! – воскликнул новгородец, потрясая луком.

И тут же охнул, когда по его щеке чиркнуло пущенной кем-то из разбойников стрелой. Влас испугался, стал что-то кричать, дескать, у черемисы, почитай, все стрелы отравлены, но в горячке боя некогда было разбираться. Да и сам Влас, когда люди Нечая стали на лошадях выскакивать из кустов и наседать на разбойников, оказавшихся на песчаной мели между ними и кораблями, вновь кинулся в сечу.

Стема выпустил еще несколько стрел, пока не заметил одну странность: ряженые тати, поняв, что к корабелам подоспела подмога, поплыли не к противоположному дальнему берегу, а попытались укрыться в зарослях камыша. Черемиса бы к себе на другой берег поспешила, а эти…

– А ну лови их, ребята! – крикнул Стемка. – Старайтесь в полон брать, а там поглядим, что с ними делать.

Бой продолжался еще какое-то время, но возбуждение его уже стало сходить, разбойники спешили скрыться, многие постарались уйти по реке, но их и там достигали стрелы, поражая то одного, то другого смертоносным жалом. Да и пленных на берегу было уже достаточно; разбойников окружали, валили прямо в воду, тех, кто пытался отбиваться, оглушали крепким ударом, других просто вязали. По всему было видно, что схватка идет на убыль, и, как всегда бывает после боя, на людей стала находить вялость. Более прытким из разбойников все же удалось скрыться в чаще, и на них попросту махнули рукой, зная, как здешние тати умею г отчаянно сопротивляться в зарослях. К тому же коннику в этих заболоченных чащах пешего нелегко догнать. Скорее себя под шальную стрелу подставишь.

Нечай снял с головы шелом и, вытерев вспотевший лоб, помахал рукой людям на судах, давая понять, что все в порядке и можно пристать к берегу. Он не ошибся, распознав на первом корабле варяжских торговцев. А на втором… Оценив крутость боков этого судна и покрой паруса, он пришел к выводу, что это хазары. Да и присутствие на корабле лошадей, которых пытались успокоить, свидетельствовало, что торговцы из хазар. Небось, плыли на полуночь, надеясь повыгоднее продать там своих гривастых красавцев.

Хазарский корабль развернулся к берегу первым – кнорр остался на мели[80] с ним еще следовало повозиться, сталкивая в глубокую воду. Нуда ладно, надо же показать, что не просто так с них мыто берут за хождение вдоль Ростовских земель. Однако хазарские корабелы, похоже, остались недовольны. Один из них выступил вперед и на неплохом славянском заметил, что их предупредили, будто здешний участок реки спокойный и под охраной, а оказалось, что все это ложь.

Нечай оглядел говорившего. Надо же, с какой бузой ему приходится дело иметь! Воевода ожидал, что торговлей их ведают иудеи хазарские: с пейсами, обрамляющими лицо, а вышло, что какой-то калека тут всем заправляет: на этом корабле главным был невысокий горбун с татуировкой на лице. Но держался он важно, да и одет был богато – весь в соболе да парче, на впалой груди золотые украшения в три ряда покачиваются, словно пригибая хазарина и еще больше его горб выпячивая, а на голове высокий колпак с поблескивающими нашивками. Наверняка этот блеск разряженного горбуна и привлек внимание голодных лесных разбойников. И не подоспей вовремя люди Нечая, покрасовался бы какой-нибудь вожак из местных в этом уборе перед своими старейшинами или женами. А эта татуированная хазарская морда еще недовольна чем-то.

– Что ты потерял из товара, купец? – обратился к нему Нечай.

Тот оглянулся на свое добро, потом снова посмотрел на воеводу и подтянулся, стараясь казаться выше. Да куда ему с его горбом!

– Ничего не утеряно, слава могучему Тенгри-хану.[81]

«Ага, своего демона помянул, – отметил про себя Нечай. – Значит, птица невысокого полета».

– Ну, раз ничего, то и с нас какой спрос? Оберегли мы и жизнь твою, и имущество, так что ты нас не хаять, а благодарить должен. Иди далее по реке, никакого урона тебе больше не будет. И часа не проплывешь, как увидишь мыс нашей крепостью. Там и мыто проездное заплатишь за то, что оберегли. Давай, давай, отчаливай! – прикрикнул он на пытавшегося возразить ему «черного» хазарина. Ишь спеси набрался, будто из пейсатых!

Когда крутобокий корабль горбатого хазарина, покачиваясь на речных волнах, обогнул севший на мель кнорр варягов, Нечай велел своим людям спешиться и помочь корабелам сняться с мели. Воины сходили с коней, рубили молодые деревца на шесты и вместе с варягами подсовывали их под днище, налегая на судно, чтобы сдвинуть его с илистой мели. За делом Нечай даже переговорил с их ватажком, трудившимся наравне со всеми и заработавшим этим невольное уважение ростовского воеводы. Тот на исковерканном славянском (благо, что муж варяжки Гуннхильд немного знал его язык – так и смогли объясняться) поведал, что его спутник-горбун идет с ним от самой богатой хазарской столицы Итиль. Там горбатый хазарин состоял на службе у некоего царевича, вот и возомнил о себе невесть что, однако, как варяг слыхал, в последнее время этот Гаведдай – так звали горбуна – чем-то обозлил своего господина, и тот прогнал его со службы. Небедный после былых щедрот царевича горбун решил заняться торговлей с Русью и пристал к варяжским купцам, надеясь, что плыть вместе на неспокойный север ему будет безопаснее. Они и шли по рекам без помех, пока эти мохнатоголовые и рогатые не напали.

– Больше не нападут, – заверил предводителя варягов Нечай. – Ас этими я сам разберусь.

Он продолжал учтиво беседовать с варяжским гостем, хотя уже давно заприметил, что Стрелок делает ему какие-то знаки с берега.

Когда корабль викингов вольно пошел по реке, Нечай подошел к Стрелку.

– Ну что там?

– Тут такое дело, Нечай, – сказал парень, убирая с глаз длинный чуб. – Наши это. Разбойнички. Не мордвины, не черемиса, а меряне здешние. И возглавил набег не кто иной, как наш с тобой знакомец, шаман Чика. Как прикажешь с ними быть?

Нечай только крякнул:

– Разберемся.

Предводитель разбойных мерян и впрямь оказался местным шаманом. С его головы стянули разбойничью личину в виде рогатой козлиной головы с ниспадавшей накидкой, и теперь Нечай вертел ее в руках, укоризненно качая головой, А шаман Чика стоял, вскинув надменно подбородок, словно и вины за собой не чувствовал.

Нечай заговорил:

– Что ж ты наделал, Чика, дружок? Не с нами ли за одним столом пировал, гулял? Или мы жалели для тебя мяса, пирогов да хмельного меда? Отчего ты так разошелся, что неладное надумал – под черемису рядиться да разбой учинять? Ведь знаешь, что после недавних стычек мы с черемисой ряд[82] заключили о том, что они не станут разбойничать на реке, а мы их за то на торги летом пустим. И что получается? Если бы вас за черемису, приняли да в ответ их становища побили, не было бы мира на Итиле.

– Черемисе можно, а нам нельзя! – сверкая узкими темными глазами, выкрикнул шаман.

Он был еще не стар, в его заплетенной в косицы бороде почти не было седины. И держался Чика дерзко: будучи гораздо ниже Нечая, он вскидывал голову перед воеводой, будто не ответ держал, а сам допрос учинял. Однако расплывшаяся охряная краска на щеках делала шамана жалким, а его потуги казаться важным выглядели смешно. И все же ни воеводе, ни дружившему с Чикой Стеме было не до смеха. Оба понимали, что спустить разбойное нападение на охраняемых ими землях нельзя.

– У нас зверь плохо в силки шел, – продолжал говорить Чика. – У нас рыбы для детей не хватало. Нам что, помирать с недокормицы? Отчего бы и не попробовать поправить дела, когда такое богатство само в руки идет?

– Это у тебя-то мало богатства? – покачал головой Нечай. – Тебе не хватает скота, чтобы накормить мерянских детей? А теперь, Чика, я должен наказать вас.

Тут еще и Влас налетел, кричал, указывая на кровоточащую ссадину у себя на щеке и говоря, что если в ней окажется яд…

– Да не использовали мы яд, – устало вздохнул шаман. – Что мы, черемиса дикая, чтобы губить людей зазря?

– А своего же, Кетошу-мерянина, подстрелили! – не унимался Влас. – Парня только добрые доспехи и спасли. А то уже сегодня вечером с вашим Кугу-юмо брагу бы пил на том свете. Так я говорю, старшой?

– Так, – кивнул Стемид. – Сам понимаешь, Чика, что теперь тебя и подарки, какие ты делал Путяте, не спасут. Ну, воевода, – повернулся он к Нечаю, – что делать с ними прикажешь?

И Нечай повелел: каждого третьего из пленных мерян лишить большого и указательного пальцев на руке да развести огонь, чтобы сразу прижечь раны, тем самым избежав заражения крови.

Среди мерян сразу поднялся стон и плач. Для лесного охотника лишиться двух пальцев означало потерять возможность стрелять из лука и почти обречь себя на верную смерть. Даже Стема не удержался, чтобы не попросить Нечая ограничиться поркой.

– Ништо, – отмахнулся тот. – Пусть свои же знают, из-за кого договор с черемисой чуть не сорвался. А бортничать они и без пальцев смогут. А не смогут, пущай на палы к нам идут. Работа найдется, не пропадут. – И сердито зыркнул на Стрелка: – Ишь, какой добрый выискался. Чисто христианин. Люди Чики на варягов напали, а тот же Аудун такое устроит, когда прознает, что мы за земляков его с мерянами не посчитались! Да он сам мерян резать в леса пойдет! Аудун вроде добрый, но и бешеным может стать, если что не по нем. Берсерк,[83] одним словом. Недаром его даже наш Путята побаивается.

– Это Аудун-то берсерк? – подивился Стема.

Ему приходилось сталкиваться с берсерком и поэтому казалось невероятным, что приютивший его Светораду благородный ярл может быть таким.

Но Нечай уже отошел от него, отдавая распоряжения. На оставшегося стоять Стему глянул с насмешкой.

– Ладно, лети, голубок сизокрылый. Я здесь наездами, а тебе тут жить, возможно, придется. Нечего особое раздражение у местных вызывать. С грязной работой я сам управлюсь, а ты пока ранеными займись. Хвала Перуну, что убитых нет. Но все равно трое у меня пострадали и один твой. Вот и отвези их в крепость. А Власа можешь тут оставить. Этот кровушку пускать любит, пусть и постарается для меня. Да еще с добычей охотничьей тебе надо разобраться. Не пропадать же добру, когда тут такое…

Стема согласно кивнул и пошел к своему коню. Когда уже сел верхом, увидел стоявшего в стороне Чику. Шамана предусмотрительный Нечай трогать не стал. Этот избежит наказания – свои же меряне накостыляют за неудачный набег, даром, что тот беседует с богами. Меряне – люди простые, но зло им на ком-то сорвать придется. И не на русах же, которые и сильны, и с войском, и мерян защищают прилежно, и хлеб научили их сеять. Стема только махнул рукой шаману в шутливом приветствии. Однако Чика ответной радости не проявил, даже крикнул гневно:

– Теперь тебя наша Согда ни за что любить не будет!

Стема, дурачась, схватился за голову и проехал мимо, управляя конем одними коленями. А отъехал, и лицо помрачнело. Далась им всем эта Согда! Считают, что он тут всем обязан ее расположением.

Когда Стема покончил с делами и, сопровождая волокуши с ранеными и свежеванной олениной, подъезжал к Медвежьему Углу, у пристани, недалеко от впадающей в Итиль речки Которосли, уже покачивались давешние купеческие суда. Местные меряне обступили сошедших на берег купцов и бойко с ними торговались, предлагая пушнину и мед в обмен на заморские товары. Мерян тут было достаточно, потому что притаившийся за небольшой рощей у реки мерянский поселок был довольно обширным, бревенчатые родовые избы стояли рядами, над крытыми тростником кровлями поднимались дымки. Но Стеме надо было чуть дальше, к выступающему на реке мысу, со стороны которого сюда долетал звук стучавших топоров и скрип дерева. Тын, опоясывающий новый град, был почти уже окончен, только со стороны берега еще не установили длинные ограды из бревен, и в этот проем с дороги была видна высокая кровля большой дружинной избы. Стема с удовольствием глядел на нее, представляя, как однажды ему придется сесть тут за воеводу. Хлопотно это будет, зато и почетно. А там, глядишь, и Светку свою возвысит, нарядит в паволоки[84] заморские, окружит слугами, чтобы жилось ей вольготно и легко, чтобы не работала на других. Правда, видеться тогда они будут еще реже, вздохнув, подумал Стема. Поселить ее на реке, в столь неспокойном месте, где проходит торговый путь, он никогда не согласится, ибо тут его красавицу могут опознать. А это для Стрелка было… Подумать страшно.

От размышлений Стемида отвлекли женские голоса. Он со своими людьми как раз проезжал мимо вымола, где у небольшой заводи собралась стайка женщин, занятых лепкой горшков. Стему в первое время удивляло, что меряне еще не знали гончарного круга и посуду лепили по старинке. Вот и сейчас одни женщины месили ногами глинистую массу, а другие были заняты лепкой: отделив от уже размешанной глины небольшой комок, они скатывали его сперва в шар, а потом, нажимая на глину большими пальцами и оглаживая снаружи ладонями, изготовляли сперва дно будущего сосуда, похожее на острый конец яйца, а потом наращивали стенки из полосок вылепленной глины, уравнивая их похлопыванием и нажимом пальцев. Чтобы глина не приставала к рукам, женщины то и дело обмакивали их в речной воде. Поэтому весь бережок был занят хлюпавшимися в холодной воде мерянками, которые весело болтали за своей нехитрой работой.

Когда же воины Стрелка приблизились к ним, со всех сторон послышались приветственные возгласы. Русских мужчин тут любили, даже для Глоба, отнюдь не красавца с его перебитым носом и темными после драк зубами, нашлась тут своя лада, бойкая молодая вдова, у которой на руках было трое детей, но которая всячески обхаживала ростовского дружинника, мечтая, что однажды он наденет на нее брачный браслет. И хотя Глоб похвалялся, что он вольная птица, однако по тому, как воин обрадовался встрече с вдовой мерянкой, было видно, что настырная баба все же приручила драчуна. На глазах у всех он подъехал к ней, и они стали о чем-то говорить, не обращая внимания на хохочущих женщин. Вскоре Глоб вернулся и указал Стрелку куда-то в сторону. Стема проследил за его рукой и увидел идущую от леса Согду. За его спиной один из кметей вздохнул со стоном:

– Ах, до чего же хороша! Так бы и съел ее!

Служительница местной богини огня Нэп-Эквы была довольно высокой для мерянки и величавой в движениях. Ее длинное одеяние из хорошо выделанной тонкой кожи было украшено по плечам и вдоль широких рукавов нашивками из меховых узоров и речным жемчугом; на голове был трехрогий убор жрицы, тоже украшенный мехами и бляшками из серебряных пластинок, спускавшихся, словно чешуя, на ее лоб. В чертах Согды явно угадывалась примесь инородной, нездешней крови: черные, слегка раскосые глаза, смуглая с оттенком желтизны кожа, нос с легкой горбинкой и нервными, как у породистой кобылицы, ноздрями. Встретившись взглядом со Стрелком, она широко заулыбалась, обнажив крепкие белые зубы, и пошла прямо на него.

Оказывая честь ее положению среди мерян, Стема ждал, а его дружинники понимающе хмыкали, проезжая мимо.

– Она как Итиль во время паводка, – говорили. – Бурная, упрямая, сильная. Найдет на кого – не увернешься.

Шаманка смотрела на Стрелка с неким вызовом и, подойдя почти вплотную, властно положила руку ему на колено.

– Придешь? – то ли спросила, то ли приказала.

Стема ответил, немного помедлив:

– Лучше не жди.

– Что, все жены своей боишься?

– Не боюсь, Согда, а люблю.

Она продолжала улыбаться, а рука ее ласково оглаживала его колено.

– Скоро новолуние, – сказала женщина, – ночи будут темные-темные. Так что никто не узнает. А я огонь для тебя разожгу, чтобы путь ко мне нашел.

Стема тронул шенкелем коня, отъезжая. Взгляд шаманки, служительницы пламенной богини, так и жег ему спину и, казалось, пропекал его буйволовые доспехи – того и гляди, металлические бляхи на нем раскалятся добела. Словно опасаясь ее, Стема пришпорил коня. Он уже не раз ругал себя за то, что, напившись на пиру после сговора с черемисой, поддался Согде, позволив ей увлечь себя в ее избушку у мерянской кумирни, где провел с ней полную любовно-пьяного угара ночь. С тех пор Согда не давала ему прохода. Она сама была как пламя и не сомневалась в своих чарах. А то, что молодой десятник после памятной ночи начал избегать ее, только еще больше распаляло шаманку, и она донимала его непрестанно.

Стеме не нравилась эта история. А пуще всего он боялся, что какие-то сплетни дойдут до его жены. Обидеть, огорчить Светку было для него и больно, и досадно. Ведь что для него Согда? Не стань ее, он бы и не заметил. Стема постарался выбросить из головы мысли о ней, как только въехал в крепостцу. Отдав распоряжения насчет раненых, десятник стал рассказывать о наскоке мерян на корабли, но тут к нему подбежал один из его отряда с сообщением, что со стороны речки Которосли, выходившей из лесов прямо к Итилю, слышно гудение рога. Значит, Которосль уже сбросила лед и к ним от Ростова движутся суда.

Стема уже знал, отчего ростовчане не поставили защитные частоколы вкруг града на озере Неро. Пробраться туда через болотистые чащи и лесную глухомань с буреломами и трясинами чужому человеку было не под силу, а водный путь по Которосли во многих местах был перекрыт вбитыми в илистое дно заостренными кольями, местонахождение которых было известно только своим корабелам. Когда же наступала пора туманных летних испарений и Которосль сильно мелела, частоколы поднимались над водой и проход становился таким узким, что пробраться на ладье к граду вообще становилось затруднительно – точно также, как из Ростова на Итиль. Однако сейчас, после таяния снегов, была самая пора, когда Аудун выходил на своих стругах на Итиль, чтобы нести дозор на реке.

Стема поскакал верхом к устью Которосли, намеренно делая вид, что не заметил стоявшую в стороне Согду. Да он и не думал о ней, когда увидел, как мощно и плавно входят в Итиль суда Аудуна – два прекрасных драккара с блестящими на солнце темными осмоленными бортами, с рядами плавно взлетающих и уходящих в воду весел, с оскаленными мордами чудищ на высоких штевнях и трепещущими на ветру полосатыми парусами. Это было чудесное зрелище, несмотря на то, что оба корабля были тяжело нагружены: все пространство возле мачты варяги завалили мешками и бочонками, а на корме поместили тюки, плотно увязанные и старательно накрытые. Самого Аудуна Стема увидел еще издали – он отдавал приказы убавить ход и поднять весла. Стема помахал ему рукой. Как и Асольву, правившему вторым драккаром. Когда Аудун сошел на берег, они со Стемой крепко пожали друг другу руки. Парень глаз не мог отвести от стругов ярла.

– Какие же они у тебя красавцы, ярл! – говорил Стрелок, не скрывая восхищения. – Первый, как погляжу, скамей на двадцать будет, да и второй не намного меньше. И такие узкие, длинные – на них можно не только увернуться от волны, но и пройти по узкой протоке. А осадка у судов, видать, такая, что и по мелководью пройдут.

В глазах Аудуна зажегся интерес.

– А ты, Стрелок, неплохо разбираешься в драконах мачты.[85] Откуда знаешь о варяжских кораблях?

Стема тряхнул длинным чубом.

– Да так… Была некогда у меня мечта на таком вот красавце уйти с варягами в дальний поход… Да только все уже быльем поросло.

Аудун вроде как собирался что-то сказать, но неожиданно отвел глаза, закусил ус, будто пытаясь подавить усмешку, и стал с важным видом расправлять свою холеную бороду. И тут Стема получил сзади крепкий тумак. По укоренившейся воинской привычке он присел и резко развернулся, выбросом ноги сбив напавшего. И… обомлел.

На земле, сбитая его подсечкой, сидела Светка и обескуражено смотрела на мужа. Стема сперва тоже уставился на нее, а потом кинулся, быстро поднял и так крепко обнял, что она даже взвизгнула.

– Эй, будь поучтивее с почтенной женщиной, – засмеялся Аудун.

Эта пара всегда забавляла его.

А Светорада уже сама уперлась в грудь мужа, отталкивая.

– Вот, ехала к нему, лешему, а он только и знает, что драться! Знала бы, как встретишь, – в броню бы оделась.

– Светка моя!.. Солнышко мое ясное! Хм… в броню говоришь? Неужто и тебя под мою руку в отряд отдали? Вот уж я погонял бы тебя на учениях с кметями.

– Конечно, ты только на то и горазд, чтобы драться да гонять. Ну, ничего, я тебя тут сама построю, да так, что и твоим кметям будет чему поучиться.

– Ты моих кметей не тронь! Ты их в Ростове так застращала, что они только и твердят, что должны меня по твоему наказу охранять, и чуть что, кидаются со щитами, прикрывают.

– Неужто? Да я за это каждого из них расцелую!

– Смотри ты, целоваться она будет! Ты к кому ехала? Ко мне или к моим кметям?

Подобные перепалки между молодыми супругами служили знаком полного согласия между ними, и все вокруг улыбались, наблюдая за этой сумасбродной парой.

Между тем прибытие торговых стругов по Которосли послужило оживлению торга, и ярл, оставив Стрелка со Светой, пошел к прибывшим ранее судам, чтобы присмотреться к товарам. Аудун приветливо здоровался с прибывшими варягами, расспросил, откуда они и куда направляются, что могут предложить на продажу. Его окружили. Ярл Аудун, статный и рослый, в добротных доспехах и посеребренном шлеме, смотрелся таким витязем, что ему каждый хотел уделить внимание. Здесь, на чужой земле, далеко от их северной родины, варяги держались друг с другом приветливо, расспрашивали о знакомых в надежде передать им весточку. И хотя прибывшие варяжские купцы предлагали ярлу отменные товары, приобретенные в торговом граде Итиль, Аудун отошел от них, как только увидел на другом корабле лошадей. С варягами сговорится и его рассудительный сын Асольв, решил любитель добрых скакунов и отправился взглянуть на поджарых хазарских лошадей. Животных недавно свели на берег, и присматривающий за ними конюх спрашивал, где их можно пустить попастись, дать размяться после долгого плавания по водам, пока мытник осмотрит товары на ладьях и возьмет положенное.

– Кто хозяин лошадей? – осведомился Аудун, поглядывая на привезенных красавцев заблестевшими глазами. Одна молодая светло-рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу особенно ему глянулась. Если сговорится о цене, он прикупит ее для своего табуна. – Я спрашиваю, разрази вас гром, кто привез лошадей на мену?

Один из хазарских охранников тут же стал расхваливать коней, а сам все озирался, высматривая хозяина, горбатого купца Гаведдая, который один был уполномочен распоряжаться этим четвероногим товаром.

Аудуна интересовало, что они хотят за рыжую кобылу, но охранник толком ничего не мог ответить. Он говорил на смеси славянского, варяжского и хазарского, так что Аудун мало что понимал и начал уже сердиться.

– Торговать вы сюда прибыли, песьи дети, или похваляться?

– Не гневайся, могучий батыр! Я просто не могу понять, куда наш купец подевался. Он ведь…

И дальше шла сплошная тарабарщина по-хазарски. Наконец охранник радостно воскликнул, указывая на своего господина, благородного Гаведдая, который сидел за каким-то ворохом пестрых тканей и бочкой с воском, выставленных на продажу кем-то из местных. Аудун подошел и некоторое время с любопытством смотрел на маленького горбатого хазарина, который украдкой за кем-то наблюдал.

– Послушай, почтеннейший, – с трудом припоминая хазарские слова, обратился к нему ярл. – Я с тобой говорить хочу, дело есть. О великий Один, да что это с татуированным уродцем делается? – возмутился он уже на скандинавском, когда хозяин лошадей, не обращая внимания на подошедшего покупателя, стал отползать от него, все так же прячась за тюками с товарами и кого-то выглядывая.

Проследив за взглядом горбуна Гаведдая, Аудун решил, что тот смотрит в сторону Стрелка и Медовой. Молодые люди стояли и целовались, словно позабыв, что находятся среди людного торга. Ну, понятное дело, таких обычаев в Хазарии нет – чтобы лобызаться у всех на виду. Аудун слегка пнул коленом притаившегося за тюками купца, вновь спросив про лошадей, и постарался объяснить торговцу, что у него самые серьезные намерения. К таким речам ни один торговец не должен был оставаться глухим, как бы его ни шокировали вольные нравы местной молодежи.

В конце концов, Гаведдай повернулся к ярлу. Ну и уродец, отметил про себя Аудун. Лицо худое, вытянутое, нос выступает клювом, даже островерхая богатая шапка, сверкающая золотыми нашивками, скорее подчеркивает уродство татуированного лица, чем красит его. Да и повел себя горбатый купец как-то странно. Сделав знак ярлу следовать за ним, Гаведдай перебежками, втянув голову в плечи, поспешил на свой корабль, не больно волнуясь, идет ли за ним покупатель. Когда они взошли по сходням на корабль, хазарин почувствовал себя увереннее и пригласил гостя сесть на один из крытых ковром складных стульев на корме, сам же сел на подушку на палубе, скрестив ноги, и велел прислужнику угостить Аудуна вином. Вино показалось тому кислятиной. Аудун знавал вина и получше. Оттого и решил, что торговец не бог весть какая знатная птица, поэтому завышать цену пока не стоит. Варяг завел речь издалека, дескать, он привез разные товары на мену и теперь интересуется, что торговый гость может предложить за них. Нет, рыбий клей и вино Аудуну ни к чему (да еще такое дрянное вино), а вот на бобровые шкурки он с охотой обменял бы у него рыженькую кобылицу.

Говорили они на славянском, который, как оказалось, Гаведдай неплохо знал. Однако то ли от недопонимания, то ли оттого что мысли у него были чем-то иным заняты, горбун отвечал Аудуну медленно, невпопад и, вытягивая шею, часто поглядывал из-за высокого борта на берег. В конце концов, Аудун тоже заинтересовался, что же так волнует горбуна. И, опять-таки, создавалось впечатление, что Гаведдай смотрел только туда, где находились Света и Стрелок. Теперь молодые люди подошли совсем близко, стояли подле варяжского купца, который разворачивал перед ними кусок ярко-голубой ткани и расхваливал свой товар. Личико у Светы при этом было оживленным и довольным, Аудун видел, как она заулыбалась, когда Стрелок развязал тесемки на кошеле. Дирхемы-то у него теперь водились, мог позволить себе побаловать жену. А еще ярл заметил, что к молодой паре сквозь толпу пробирается шаманка Согда, мрачная и решительная. Но тут перед ней, словно из-под земли, возник кривоносый кметь Глоб и стал теснить от молодой пары. Даже под локоток взял, отчаянно уговаривая, а потом подхватил на руки и понес прочь, несмотря на ее протесты и попытки вырваться. Эх, нельзя так вести себя с местными шаманами, да еще на глазах у мерян, отметил Аудун, хотя и догадывался, отчего Глоб так дерзок. Согда – соль, а не баба, и слух про нее и Стрелка идет помаленечку. Аудун не сомневался, что Согда окрутила Стрелка, как и иных окручивала. Ярл еще помнил ее влияние на самого себя и невольно содрогнулся. Меряне не зря считали, что есть в ней особая сила, поэтому у Аудуна до сих пор оставалось ощущение, что Согда словно соки из него пила, когда любилась с ним, вытягивала душу, будто нитку тянула да наматывала на свое шаманское веретено. Когда же мерянка потеряла к нему интерес, он даже вздохнул с облегчением, как будто из омута глубокого вынырнул. Стрелок, судя по всему, сам отвертелся. Но этому парню и было ради кого стараться. Поэтому правильно, что Глоб уволок Согду. А Света, хоть и обратила внимание на крики шаманки, вскоре отвернулась – Стрелок поспешил развернуть перед ней кисейную легкую ткань. Аудун даже видел, как Стрелок перевел дыхание, а его плечи опустились от облегчения, когда вопли Согды растворились в людском гомоне. Света же теперь стояла так близко от корабля хазарина, что отсюда можно было видеть, как ветерок треплет легкие золотистые завитки у ее лица.

– Ну, давай к делу, Гаведдай, – сказал Аудун, вспомнив, зачем пришел. – За уже упомянутую кобылицу я готов дать три шкурки бобра с прекрасным темно-рыжим мехом, а там глядишь… могу и долбленку меда липового добавить. Это хорошая цена, соглашайся, хазарин.

Он лгал, конечно, но ведь с малой цены и надо начинать торги.

Гаведдай наконец-то повернулся к нему своим разрисованным лицом.

– Меха и мед меня мало интересуют, благородный Адуна-батыр, – произнес он, теребя золоченые подвески на груди. – А вот нет ли у тебя пригожих молодых женщин на мену?.. Мне нужны красавицы, чтобы выгодно продать их в стране булгар.[86]

Аудун мысленно отметил, что булгар они уже проплыли. Ну да это не его дело. И он стал соображать, кого бы предложить хазарину. У Аудуна в Большом Коне была пара-тройка рабынь, но чтобы выставить их за лошадь… Шкурки бобра и те выглядят заманчивее. Надо было Аудуну раньше подсуетиться. Молодые рабыни – ходкий товар, после набегов на мурому или черемису таких можно добыть, правда, у иноземцев они ценятся куда меньше славянок. И Аудун только развел руками, показывая, что мены не получится.

– Но разве ты недостаточно велик, Адуна-батыр, чтобы раздобыть в округе красивых дев за коня? – хитро прищурился хазарин. – Я бы охотно обменял рыжую кобылицу на такую вон. – Он кивнул в сторону стоявшей неподалеку Светы.

– Эту нельзя, – отрезал Аудун. – Это истинная липа ожерелий[87] она нашего племени, из варягов, а своих я тебе ни за что не отдам, клянусь копьем Одина.

– Так она из варягов, – задумчиво произнес Гаведдай, вытягивая шею и глядя, как Стрелок, обнимая Свету за плечи, повел ее к реке, чтобы показать жене мощь полноводного Итиля. – Никогда не подумал бы, что эта дева вашего племени, клянусь своей удачей! Но до чего же хороша! Ах, благородный Адуна-батыр, если умыкнешь ее, я тебе за нее весь табун отдам, – вдруг зашептал он, подавшись к ярлу.

Аудун только зыркнул на него исподлобья, изогнув круто бровь, и горбун опомнился, отклонился и вновь стал невозмутимо поправлять свои золотые побрякушки. Потом сказал:

– Прости за навязчивость, благородный батыр, но должен заметить, что коней я вез в такую даль для того, чтобы обменять на русских красавиц. И булгары их охотно покупают для своих гаремов, а мой господин Овадия бен Муниш их всем иным предпочитает. А мне ох как надо ему угодить!

– Говорят же тебе, купец, что Медовая из наших.

– Медовая? Разве это варяжское имя?

– Она только наполовину наша, – уточнил ярл. – Ее отцом был известный ярл Кари Неспокойный, а брат, тоже не последний воин, служил у богатого смоленского князя на Днепре. Так что она из очень почтенной семьи. Ну чего ты так уставился на меня?

Гаведдай смотрел на него, открыв рот. Потом судорожно сглотнул, но все равно какое-то время не мог вымолвить ни слова. Аудун покровительственно ждал. Ах, если бы не та рыжая кобыла, какую ярлу так хотелось свести со своим Золотистым и от которой получились бы такие славные жеребята… разве сидел бы он тут с этим уродом!

Гаведдай наконец взял себя в руки.

– Ты сейчас говорил об очень известных людях, благородный Аудун, – наконец правильно выговорил он имя ярла. – Я был наслышан про Кари Неспокойного, знавал и его сына Гуннара Хмурого. Так эта дева – сестра того самого Гуннара, говоришь? Ну а этот парень подле нее? Он тоже варяг?

– Он рус, но, если бы он был нашей крови, моему народу от этого только больше чести досталось бы. Это Стрелок, муж Медовой. Я принял их в свой род этой зимой, и они пришлись по сердцу всем моим домочадцам. Так что сам понимаешь, что твое предложение об обмене кобылицы на эту девушку столь же нелепо, как если бы я стал вдруг почитать Христа. А теперь к делу. Будем обсуждать покупку или ты только за деву готов отдать лошадь?

Вечером, когда стало смеркаться, все собрались в дружинной избе, стоявшей за недостроенным частоколом нового града на мысу. По центру длинной постройки были наскоро установлены очаги, в которых разожгли пламя. Запах дыма смешивался с запахом свежих деревянных плах; скамьи вдоль стен еще не были сколочены, и люди разместились на охапках сена, покрытых плащами и шкурами. Дым от огней поднимался к продуху в кровле, шатровая крыша была высока и пока не успела потемнеть от копоти, и оттого помещение казалось большим и светлым, несмотря на то что по углам до сих пор валялись щепки и другой строительный мусор.

Собравшиеся – воины, приглашенные торговцы-варяги, местные старшины мерян – были в приподнятом настроении. Аудун был особенно доволен. Надо же, горбатый хазарин, который сперва так упрямился и не хотел продавать лошадь, вдруг сам позже вызвался уступить ярлу весь табун по сходной цене. Он и мену провел кое-как, начал вдруг торопиться, а вскоре вообще отбыл. Причем повернул не на север, к Новгороду, куда поначалу намеревался ехать, как поведали его спутники варяги, а назад.

– Он что-то про булгар говорил, – сказал Аудун, передавая дальше по кругу мех с местным березовым медом. – Проехал, наверное, бестолковый, а теперь только хватился.

Варяги и ростовчане смеялись, дивясь странной рассеянности хазарского торговца. Аудун, будучи в прекрасном расположении духа, тоже веселился, поглядывая туда, где у котлов с другими женщинами хлопотала Медовая. От котлов так пахло, что слюнки текли, и все довольно загалдели, когда женщины сообщили, что варево готово, и стали разливать длинными черпаками по мискам похлебку.

Светорада пошла туда, где в окружении дружинников сидел Стема, и воины потеснились, давая ей место подле мужа. Кто-то передал Свете чашу местного березового меда, тягучего, густого и пряного, и Стема предупредил ее, чтобы не усердствовала, если не хочет охмелеть. Света только смеялась. Ей так хорошо было тут, оттого что они встретились со Стемой как родные, что не хотелось и вспоминать про злые наговоры тиуна Усмара. Но не удержалась все же спросить, кто такая эта Согда, о которой столько толков. Стема только хмыкнул:

– Да есть тут одна шаманка. А тебе-то что, краса моя? Не ревнуешь ли?

Светорада смотрела на своего Стемку сияющими глазами.

– Сокол мой ясный! Я ведь всегда знала, что твой удел высок и что я с тобой не пропаду. И как же хорошо, что сегодня к тебе приехала! Так надоело, что ты все время тут, а я в Ростове. А здесь ничего, – произнесла она, окидывая взглядом светлые бревенчатые стены, где из щелей между свежевыструганными бревнами торчали беловатые с зеленью пряди высушенного болотного мха – для тепла. И Света сказала Стеме, как она все устроит тут, когда поселится с ним на правах жены воеводы и хозяйки.

Стема пристально поглядел на нее.

– Светка, уж не надеешься ли ты, что и теперь со мной тут останешься?

Ее сияющие глаза потемнели, предчувствуя подвох, сказала:

– Конечно, останусь. Жена ведь я твоя. Или ты думал, что мерянке Согде тебя отдам?

Стема стал серьезен.

– При чем тут Согда, разбей ее Перун своей молнией!

– Так уж и разбей, – деланно улыбнулась княжна, не понимая, отчего так резко изменилось его настроение.

Стема огляделся, увидел, что воинам сейчас не до них – вон кто-то уже гусли притащил, плясать собираются, – и решил, что, если они незаметно уйдут, никто не поставит новому воеводе это в вину.

Он встал, увлекая за собой Светораду, и двинулся вдоль прохода к дверному проему. Откинув занавешивающую выход шкуру, вывел жену во двор.

Здесь уже стемнело, частоколы отдаленного тына островерхо выделялись на фоне темно-синего вечернего неба. Было прохладно, как всегда бывает весенними вечерами, когда солнышко-Хорос уходит на покой и земля вспоминает, что еще не прогрета до конца. Со стороны Итиля, за мысом, слышался плеск волн могучей реки, пахло сыростью, где-то вдали залаяла собака. Стема шел быстро, увлекая за собой Светораду, и она еле поспевала за ним. Света едва не налетела на мужа, когда он вывел ее из града на берег, где днем бабы лепили горшки. Сейчас здесь было пустынно, и их никто не мог подслушать.

– Ты не останешься тут, Светорада, таково мое слово! – строго и твердо произнес Стемид. – И не ссылайся ни на какую Согду. Что мне до нее, что мне до всех женщин под серединным небом?:[88] А без тебя мне хоть заря не всходи. И потерять тебя мне горше жизни, тяжелее, чем потерять веру в помощь богов.

Светорада, хотевшая было возразить, растроганно взяла в потемках его руку, почувствовала, как он крепко сжал ее пальцы.

– Ты не останешься, – повторил Стемид. – Если Ростов прячется в чащах и за болотами, то тут, на речном пути, постоянно идет движение. С полуночи уже прошли новгородские суда, идут и варяжские, а булгары и хазары правят струги с полудня, направляясь в Новгородскую Русь. Пока никто из них ничего не говорил о том, что творится у престола князей Олега и Игоря, но однажды и сюда могут дойти вести или, что еще хуже, приплывет кто-нибудь из торговых гостей, который Днепром ходил, а значит, может признать в тебе смоленскую княжну, некогда за Игоря Киевского просватанную. Ты ведь понимаешь, чем для нас обоих это может обернуться?

Он на миг умолк. Светорада тоже молчала, понимая, что ее Стема прав. Ей даже стало страшно. Он же продолжил:

– Может случиться, что однажды и сам Олег Вещий задумает посетить окраины Руси, придет сюда на стругах или кого из своих людей пришлет. И если я готов служить и добиваться власти и почета, чтобы дать тебе достойное существование, готов стать воеводой в столь неспокойном месте, как путь от варяг к хазарам, то ты не должна быть подле меня, не должна быть на виду. И ты вернешься в Ростов. Я так велю, а жена обязана слушаться мужа, так ведь, Светка моя? – почти шепотом добавил он, слыша, как она сердито задышала во тьме.

Светорада была воспитана править, он всегда помнил об этом, потому никогда ничего не делал, не посоветовавшись с ней. И пусть мужи так себя не ведут с женами, но ведь не каждому достаются в жены женщины княжеского рода, причем похищенные от высокородных женихов накануне свадебного пира.

Голос его звучал теперь совсем тихо и почти умоляюще. Стема обнял ее, шептал негромко, ласково, но при этом напряженно вглядывался в окружавший их мрак, опасаясь, что кто-нибудь услышит его. Он чувствовал, как у его груди бьется ее сердце, и для него не было ничего важнее, чтобы так и оставалось, чтобы у него всегда было ощущение, что она рядом. А если для этого им придется нечасто видеться, то тем слаще будут эти редкие встречи. И уже думая совсем об ином, Стема начал нежно целовать ее щеки, опустился к губам, коснулся их сперва нежно и ласково, потом, когда она едва заметно ответила, стал целовать со все возрастающей страстностью. Но княжна увернулась.

– Хитер ты, Стемка Стрелок. Всегда знаешь, как меня уломать. Но думается мне, что ты прав. Я знала, что непроста будет моя жизнь подле тебя, но я ни о чем не жалею, только бы нас никто не нашел… Только бы мы всегда были вместе.

Стеме казалось, что и прохладная ночь течет сладким медом, когда она так говорила. Неужто это та же капризная смоленская княжна, которую он когда-то почти ненавидел за ее причуды и вздорный нрав? Теперь рядом с ним была верная и понимающая женщина. И такая красавица! Едва сдерживая нетерпение, он подхватил ее на руки и понес прочь. И век бы так нес, оберегая от всех, пряча, владея ею, наслаждаясь… Никто ее у него не отберет! Никому ее не отдаст!

А в это время на плывущем вниз по реке Итиль хазарском корабле у высокого штевня стоял горбун Гаведдай. Несмотря на попутный ветер и скорое течение, он не дал гребцам отдыхать этой ночью и велел торопиться. Его не интересовали земли булгар, не заботили и торги, ради которых он отправился в это плавание. Он думал о том, что негаданно узнал: пропавшая на Руси перед свадьбой с Игорем княжна Светорада живет здесь, на самой окраине подвластных Олегу земель. Когда Гаведдай увидел ее на берегу, ему поначалу подумалось о редкостном сходстве этой девы с той, которая по сей день, словно болезненная заноза, сидела в сердце его господина царевича Овадии бен Муниша. Однако после слов Аудуна… Когда-то молодой Овадия сватался к дочери смоленского князя, но получил отказ. И с тех пор ни воинские походы, ни борьба за власть при дворе кагана,[89] ни самые красивые пленницы со всех концов земли не могли избавить его от тоски по Светораде Смоленской. Каково же будет благородному сыну кагана узнать, что исчезнувшая смоленская красавица безвестно живет на окраине Руси, а какой-то мальчишка рус называет ее своей женой?

ГЛАВА 7

Если весна в ростовских землях была куда холоднее, чем в краях, где Светорада жила ранее, то и пришедшее ей на смену лето не спешило побаловать людей теплом. Поэтому и частые дожди, и холодные рассветы, и пробирающая сырость по ночам здесь были привычны. Но на праздник Ярилы[90] народ все одно повеселился вволю. Светораде тоже было весело, особенно когда Стема прибыл из своего Медвежьего Угла в Ростов. После плясок и обильного пира в честь божества удали и жизни Ярилы, после песен и хороводов, когда они уединились вечером в их закрытой боковуше, Стема объяснял Светораде, отчего его так долго не было. Он говорил, как соскучился, однако Светорада замечала, что сам Стема доволен службой, рассказывает о торгах на реке с гордостью, как и о том, насколько он справляется с поручением и следит за миром на неспокойном речном пути.

Ее Стемид… Ее воевода, которого она чтит и уважает. Лежа на груди молодого мужа, она оглаживала новый шрам у него на скуле, почти привычно прикидывая в уме, что со времени его нанесения прошло около десяти дней. Эх, какая непростая у них жизнь! Да и бывает ли она простой?

– Я хочу родить тебе ребенка, – прошептала Светорада, целуя его закрытые глаза. – Так мне было бы спокойнее.

– Так уж и спокойнее, – негромко засмеялся Стема, но, видя острый блеск в ее золотистых глазах, не спорил. – Ладно уж, постараемся, – сказал, запуская пальцы в ее распущенные волосы, смотрел, как она откидывает голову, бережно поворачивал ее на спину и склонялся к ней.

Участившееся дыхание Светы казалось ему прекраснее плеска волн на Итиле, ее кожа была нежнее шелка, который он привез жене в подарок. Да, теперь он мог позволить себе наряжать и баловать свою княжну, мог позволить родить с ней ребенка, правда, пока слабо представлял, как это будет, но если она хочет, то и он не прочь.

Утром Светорада вышла проводить его, несмотря на ранний час и прохладу. Кутаясь в широкую накидку, смотрела, как Стема отъезжает, все время оглядываясь, и машет ей рукой. Его теперь сопровождали конные воины, да и сам Стема в его дорогой куртке с множеством начищенных блестящих блях смотрелся внушительно. И хоть голову не покрыл, растрепан был (торопился, даже не позволив ей как следует расчесать его отросшие волосы), но все одно смотрелся настоящим витязем, а не мальчишкой-стрелком, в которого некогда так безоглядно и страстно влюбилась смоленская княжна Светорада.

В утренней дымке стала видна фигура идущей от хозяйственных построек Верены. Молодая женщина несла миску с солеными грибами прошлогоднего сбора, по пути подхватила один, жевала с явным удовольствием. Верена этой весной вновь забеременела, вот ее все время и тянуло на солененькое.

– Что, распрощалась с милым? – сказала она, становясь рядом с кутающейся в накидку Светой. – А мне опять ваша возня за перегородкой спать всю ночь не давала. Все хотите нагнать нас с Асольвом и тоже ребеночка зачать?

– Попробовали, – просто отвечала Светорада.

А сама подумала, а вдруг и впрямь на этот раз получится?

Ей хотелось родить свое дитя. В глубине души она завидовала Верене, а та еще сказала, что, глядя на них со Стрелком, они с Асольвом так завелись, что она вновь понесла. После девочек-близняшек непременно ждут сына. Да что они, вон и Гуннхильд, несмотря на почтенный возраст, тоже забеременела. И Верена добавила, будто извиняясь: тот же Нечай редко заглядывает в усадьбу Большой Конь, а своей жене сумел ребеночка сделать. Вот и у Стрелка с Медовой должно сладиться в этом деле. Чтобы у такой любящей пары да все прахом пошло – да ни в жизнь! А из Светы мать выйдет превосходная – ее вся ребятня в усадьбе любит, так и льнет к ней.

И правда, вся детвора в Большом Коне отличала вниманием веселую и ласковую жену воеводы Стрелка. Она и сама охотно нянчилась и играла с ними, но особым ее расположением пользовался сын Аудуна и Русланы Взимок, родившийся в ночь обоснования Светорады в Ростове. Близняшки же подруги Верены и младшие дочери Гуннхильд, так те просто ходили за Светорадой по пятам, им нравилось слушать ее сказы о жар-птице или мече-кладенце. А старшая дочь Гуннхильд Бэра, как дитя, дурачилась с веселой Светой. Дети и подростки чутьем улавливали ее нежность и доброту к ним, да и веселая она всегда была, ласковая. Только Асгерд, как-то пришедшая в усадьбу отца и наблюдавшая за играми Светы с ребятней, отметила, что той, как видно, боги и забеременеть не дают, потому что она сама еще дитя – все бы ей петь, скакать да веселиться. Света расслышала только, что «боги не дают ей забеременеть», и опечалилась. В глубине души ее донимала тревога, отчего до сих пор их любовь со Стемкой не имеет ожидаемых последствий. И вспоминались странные слова лесного волхва, что ей трудно будет выносить дитя. Но ведь у них со Стемкой еще столько времени для любви, друг для друга и для продолжения рода… У них все получится. Ибо позволить себе завести ребенка они уже могли.

То, что пришлый Стрелок так скоро выбился в воеводы, в Ростове никого особо не удивило, как и то, что Стемид баловал свою жену, одевая ее в бархат заморский и легкие вуали-паволоки. Причем ей удавалось так умело сочетать кроенные из шелка платья с мерянскими меховыми узорами и местной традицией носить у висков треугольные подвески из бронзы, что вскоре и иные ростовчанки стали подражать этой манере Медовой. О ней вообще много говорили, и она была едва ли не самой известной женщиной в Ростове. И хотя Светорада, как и ранее, помогала Гуннхильд по хозяйству, делала она это скорее благодаря своей бьющей через край энергии, нежели из обязанности принятой в род.

Как-то следившую за работами на огородах Светораду заехал навестить вернувшийся с выездки лошадей Скафти. Ярл Аудун, который теперь почти не наведывался в Ростов, поскольку проводил все время в речном дозоре, за своими конями велел приглядывать старшему сыну. Вот и ныне, перегнав кобылиц с жеребятами на новую луговину, Скафти решил поболтать с женой воеводы Стрелка. Правда, разгоряченный скачкой, он сперва кинулся в воды Неро, проплыл легко и красиво, загребая сероватую гладкую воду сильными взмахами, но вода была уж очень холодна, и ему пришлось скоро вернуться. Надев штаны за кустами, Скафти подошел к Светораде, с удовольствием позволив той обтереть себя куском широкой холстины. Она угостила его разваренной репой с кусочками жареной утки, и теперь они просто разговаривали. Скафти полулежал на земле, покусывая травинку, а княжна сидела рядом на большом камне.

Скафти кинул ей свою куртку, приказав подстелить.

– Для тепла, – пояснил он, – а то лето еще не вступило в полную силу. Местные говорят, что только после Купалы[91] солнце войдет в силу. Потому все и ждут этот праздник. У нас на старой родине он назывался днем Середины лета, но отмечался хоть и весело, однако не с таким размахом, как тут. У вас же на Купалу люди словно сходят с ума, пьют, веселятся, любятся кто с кем, вроде как жалуя таким образом подателя летнего плодородия Купалу. Мне это нравится. Куда веселее, чем у нас, когда дальше хороводов и песен у костров дело не идет.

Светорада посмотрела туда, где огородники отгоняли от грядок оставленных Скафти коней. Светораде нравилась одна новая кобыла в табуне, поджарая, рыжая с атласным отливом, с тонкими ногами и большим пятном на крутолобой изящной голове. Аудун приобрел ее не так давно, но Светорада уже ездила на ней, ей нравилось ощущать под собой легкую мощь животного. Скафти, проследив за взглядом Светы, сам предложил проехаться вдоль озера. Ах, как же ей было любо взвиться на горячую кобылку, показать свое умение наездницы, а лошадка, даром что горяча, все же признала сильную волю всадницы, смирилась под ее маленькой, но твердой рукой. Вот они с варягом и промчались галопом вдоль берега, распугивая притаившуюся в камышах водную птицу, а потом свернули на лесную тропу.

Скафти неожиданно остановился, глядя в сторону деревьев, где сквозь подлесок виднелась чья-то фигура. Светорада тоже посмотрела туда. Сперва ей показалось, что это один из мерянских шаманов в своем рогатом головном уборе, потом она с удивлением поняла, что перед ними женщина.

– Это Согда, – сказал Скафти.

Светорада чуть закусила нижнюю губу. Она уже слышала, что в последнее время эта женщина перебралась из лесов на Итиле в ростовские земли, устроив в зарослях свою кумирню. Ранее видывать шаманку Светораде не доводилось. Красивая, медно-рыжие косы спадают едва ли не до колен, лицо необычное, а смотрит хмуро. Но только на Светораду, со Скафти заговорила даже приветливо. Тот спросил, что понадобилось возле града Согде.

– Ко мне скоро придут те, кому нужна моя ворожба, – отозвалась Согда, продолжая при этом оценивающе разглядывать Светораду, и ее узкие темные глаза стали колючими.

Когда Скафти со Светорадой возвращались от леса, они увидели на склоне Киму и молоденькую Бэру, которые шли, взявшись за руки. Скафти сказал:

– Этот Кима еще тот ловкач. Год назад все затрагивал Асгерд, потом вокруг тебя вьюном вился, а теперь решил увлечь Бэру. Нечай уже намекнул ему, что Бэра – дочь Гуннхильд и Киме почти что сестра. Однако этот белобрысый все настаивает, что они чужие по крови и он может сватать падчерицу отца. Вот и к Согде, наверное, обратился, чтобы она поворожила им, а потом и Нечаю с Гуннхильд словечко замолвила. Парню жениться невтерпеж, ну а Бэра, дурочка, слушает его. Меня вовсе считают первым бабским угодником в округе, но пусть бы к любезному Киме лучше пригляделись.

– Но он и впрямь может ее сосватать, если получит разрешение шаманки, – заметила Светорада, считавшая в глубине души, что Кима и резвушка Бэра были бы неплохой парой.

– Ну, то, что он постарается уложить ее в кустах на ваш праздник Купалы, даже у Согды спрашивать не надо, – ответил Скафти, мрачнея. Несмотря на то что этот резвый красавец варяг сам задрал немало подолов, честь девушки его рода для него много значила. Сказав, что он предупредит Гуннхильд, чтобы та приглядывала за дочерью во время праздника, Скафти с лукавой улыбкой взглянул на Светораду: – Ну а за тобой кто приглядит на Купалу, красавица?

– Ко мне муж приедет на праздник, – уверенно произнесла Светорада. А саму кольнуло – приедет ли? Заметив иронию во взгляде Скафти, даже слегка стегнула его по колену концом кнутовища. – Не смей сомневаться в Стрелке! И пусть в купальскую ночь всякому дозволяется любиться, я знаю одно: не будет Стрелка, я ни к кому иному не подойду.

– А жаль, – усмехнулся Скафти, за что опять получил кнутовищем по колену.

Но тут их внимание было отвлечено появлением на дороге Усмара.

– Никак тоже к Согде пошел, – заметил Скафти, проводив того взглядом.

И хотя тиун раскланялся с ними, Скафти отвернулся. А вот Светорада чуть склонилась в приветствии. Так уж вышло, что ей теперь часто приходилось общаться с Усмаром. Посаднику Путяте было спокойнее, если Медовая проверяла подсчеты Усмара, и, как ни странно, у них с тиуном это получалось гладко и миролюбиво. Усмар ни разу не повел себя с Медовой непочтительно.

– Может, он уже и забыл, что некогда лихое задумал, – даже заступилась за Усмара Светорада.

Скафти лишь пожал плечами. Своего деверя он явно недолюбливал.

В Ростов Усмар вернулся уже под вечер, шел веселый, улыбался своим мыслям. А помрачнел он, только когда стал приближаться к своему терему. На пороге едва поздоровался с женой. На Асгерд было светлое длинное одеяние с широкими складками, скрывающими округлившийся живот. Ее волосы были спрятаны под плотную головную повязку, а вдоль щек колыхались серебряные подвески, похожие на веточки инея. Она принарядилась для мужа, но он довольно грубо сказал, что она похожа на ледяную статую.

– И сама ты ледяная, – добавил Усмар. – Обнимаешь тебя – и будто холодом веет.

Асгерд смолчала. Она все не могла понять, отчего муж то и дело упрекает ее в холодности. Разве она не заботится о нем, разве не ждет его, не следит за хозяйством? Что же ему надо от Асгерд? Неужели он хочет, чтобы она стонала и визжала под ним, как какая-то полудикая мерянка?

О ком думает Усмар, Асгерд поняла, когда муж сказал:

– А ведь Медовая одна на Купалу останется. Мне Согда доложила, что Стрелка дела на Итиле задержат.

Опять Медовая… Да еще эта шаманка… Асгерд почувствовала, как больно сжимается сердце. Ах, как бы ей заставить милого мужа полюбить ее со всей силой… так же, как она сама его любит.

В день перед купальской ночью в Ростове царило оживление. Вдоль берега озера, где по традиции проводились гуляния, еще с утра горели костры, доносился запах жареного мяса. В самом Ростове девушки плели гирлянды из зелени и украшали свои жилища; все принаряжались, молодые люди перемигивались друг с другом, зная, что этой ночью можно любиться со всяким, кого пожелаешь. Старики же больше думали об угощении, хозяйки приказывали челядинцам доставать из подполов соления и меды, обсуждали, что нагадают волхвы насчет будущего урожая. Все понимали, что в столь обильном на дичь и рыбу ростовском краю они не изголодают, но так хотелось есть хлебушек до следующего урожая, не выгребая из сусеков последние крохи.

Вечером на берегу Неро собралась внушительная толпа. Из окрестных селений явились мерянские шаманы, но держались в стороне, с независимым видом поглядывая на вышедших из чащи волхвов в чистых светлых одеждах. По обычаю все сначала наблюдали за требами. Путята не поскупился выставить для жертвоприношения крепкого мерина из своей конюшни, купцы торгового ряда, скинувшись, приобрели круторогого вола для заклания, а кожевники овец привели. Все одно после сами же полакомятся жертвенным мясом ради здоровья и благополучия.

Угощения и впрямь хватало. Меды и наливки кружили головы, веселые песни поднимали настроение. Когда стемнело и от вод Неро потянуло сыростью, только ярче запылали костры на берегу. Смех, песни, хлопки, веселые оживленные голоса, освещенные кострами лица – все это вызывало у собравшихся праздничное возбуждение. А там и гусельки забренчали, рожки загудели, в бубны ударили, и вскоре песни сменились хороводами и танцами. Главный же хоровод повели вокруг большого соломенного чучела в венках и зелени, изображавшего того самого Купалу, которого в разгар празднества должны поджечь, чтобы свет его огня отменил запрет на купание в зачарованных водах. До того же момента нельзя – нечисть не позволит и утащит.

Светорада сидела среди скандинавок усадьбы Большого Коня. Держалась степенно, хотя глаза ее так и блестели, когда смотрела туда, где шли пляски. Ах, как же ей хотелось… Нельзя. Стемка вон не приехал, а она так ждала его. И что же ей теперь, и на празднике повеселиться нельзя? Светорада только вздохнула, когда Гуннхильд и Асгерд повели в сторону усадьбы недовольную Бэру и остальных своих женщин. Жене воеводы они не смели приказывать, да и Верена осталась. Веселая и хмельная, она обнимала Светораду, а на подошедшего к ним Усмара замахала рукой, отгоняя. Но Усмар держался приветливо, подсел к ним, расправляя складки своего нарядного, сверкающего бисерными нашивками кафтана. Светорада испытывала к нему некое жалостливое равнодушие.

Тиун принес с собой бутыль с запечатанной пробкой, откупорил и, налив немного в чашу, протянул Светораде.

– Изведай заморского зелья, красавица!

Это оказалось вино, сладкое и густое, пряно пахнувшее какими-то неведомыми травами. Княжна Светорада такое только в отцовском тереме и вкушала. Потому и посмотрела на тиуна удивленно:

– Где раздобыл такое? Не иначе ромейское?

– Угадала, красавица, – усмехнулся тот. – Мне его мытник с Итиля передал, прикупив пару бутылей у хазарских торговцев.

Светорада медленными глотками смаковала вино, чувствовала, как от него по телу разливается блаженное тепло. Хотелось расслабиться, откинуться на мягкие овчины, на которых они сидели с Усмаром и Вереной. Она видела, как тиун пристально смотрит на нее, но это не раздражало ее, как ранее, а вызывало приятное ощущение.

Усмар вновь плеснул из бутыли в плоскую чашу и протянул ей. Но тут вмещалась Верена, тоже пожелавшая попробовать заморского зелья. Однако едва Светорада протянула подруге чашу, Усмар неожиданно выбил ее из руки. Верена и Светорада расшумелись, обрызганные темным вином, взволновались, что следы с их нарядных одежд не так-то просто будет отстирать. Правда, Верена, скоро успокоившись, снова протянула Усмару чашу, делая знак, чтобы налил. Но тиун не давал вина, даже разволновался отчего-то и отстранил рукой настырную родственницу, заявив, что пусть, мол, Асольв не поскупится для нее. Разобидевшаяся Верена ушла жаловаться мужу, а тиун торопливо, будто опасаясь чего, вновь плеснул темного вина в чашу Светорады.

– Пей, – уговаривал, – не для всякой подобный напиток.

Он из самого солнца и соков земли, он дарит радость и красу. Вон как вспыхнули твои щечки, Медовая, словно сам ясный Купала послал тебе свою благодать.

Светорада послушно выпила. Ох, и вкусное же! Она попросила, чтобы тиун и Верену угостил, но он молча глядел на нее и улыбался. И она тоже стала улыбаться ему, найдя сегодня тиуна на удивление милым и приятным. Неожиданно подошел Скафти и, потеснив от Светорады Усмара, властно взял ее за руку и повел прочь. Она только оглянулась на тиуна, оставшегося сидеть на шкурах среди разложенных яств. Его лицо показалось ей озадаченным и расстроенным, но девушку это только позабавило. Эх, все не успокоится Усмар, что она не для него. Как и его вино не для Верены. Но отчего же не для Верены? Обидел славную женщину, пожадничал…

У Светорады слегка кружилась голова. Весь мир мелькал то ярким светом огней, то темнотой нависающего в вышине неба. Появилось странное ощущение, будто огни этой ночи зажигались в ней самой и она вся горит, но это был волнующий жар. Он разлился по ее телу, приятным теплом вспыхнул в ее лоне и горячечной волной прокатился по животу и ногам, сосредоточившись в груди, которая вдруг стала такой чувствительной, что даже трущаяся о соски ткань рубахи вызывала волнение и истому. Голова была непривычно легкой, и она тряхнула ею, сбрасывая нарядную повязку, наслаждаясь свободой рассыпавшихся по плечам волос. Ей было жарко, и Светорада жадно облизнула языком пересохшие губы. Ей вдруг очень захотелось, чтобы к ее устам прикоснулись… И не она сама, а кто-то иной… Ее даже качнуло в сторону прошедшего мимо мужчины. О матерь Макошь, да это же сам посадник! Обычно Светорада несколько робела перед ним, а тут проводила таким взглядом, словно только сейчас заметила, какая мощная и коренастая у Путяты фигура, сколько в ней, должно быть, силы! А Скафти… Он оглянулся, смеясь, и она тоже рассмеялась, не понимая, что с ней происходит. У Светорады было ощущение, что она стала непривычно легкой, почти невесомой, и, когда Скафти поднял ее и закружил, ей показалось, что она сама порхнула. Но особенно сладостно стало, когда он опустил ее, все еще не разжимая рук, и Света оказалась в кольце его объятий. Но когда сама обняла его, Скафти неожиданно отпрянул. Посмотрел пытливо:

– Когда это ты успела так охмелеть, моя сладкая липа пряжи?

– Сладкая? А вот ты попробуй меня на вкус, – смеялась Светорада, подставляя ему свои пухлые губы.

Чувствовала, как он напряжен, и сама едва не сходила с ума от нестерпимого горячего желания обнять его, прильнуть к сильному мужскому телу…

Но Скафти повел ее в круг танцующих.

По традиции молодежь уже начала прыгать через горевшие костры. Считалось, что священное пламя огней купальской ночи очищает от хворей и несет благость. В эту ночь дозволялось все, и в этом не было ни греха, ни темных помыслов, ни злых страстей, а только радость и любовь. Светорада сияющими глазами смотрела, как пары, взявшись за руки, визжа и хохоча, взлетают над кострами, как развеваются подолы, мелькают быстрые ноги, блестят в свете огней волосы.

Откуда-то вновь появился Усмар, протянул руку, приглашая прыгнуть с ним через костер. Света и пошла бы, да Скафти не пустил. Если прыгать, то только с ним, сказал. И стал увлекать ее, а Усмар застыл, глядя растерянно и почти несчастно.

Светораду тянуло к огню, как ночную бабочку к свету. Она чувствовала в себе некую сводящую с ума беспечность. Эх, была не была! Они разбежались и взлетели. Прыжок был долгим, но и мгновенным. И вот они уже оказались в толпе собравшейся за костром молодежи, побежали к следующим огням. Мельком Светорада опять увидела Усмара, который с кем-то говорил, указывая на Светораду. Неужели Согда? Что, и эту дикарку занесло на веселый купальский праздник? Но сейчас об этом думать не хотелось. Сегодня всякому воля. И Светорада, увлекаемая Скафти, неслась к следующему костру; они прыгнули – Светорада завизжала, Скафти хохотал.

Она опять прильнула к нему, обняла, ощущая, как страстно хочет его.

– Ну, поцелуй же меня, любый!

Но варяг довольно сильно тряхнул ее.

– Да что же это с тобой? Праздник совсем замутил голову?

Светорада не ожидала, что он может быть таким грубым.

И это в момент, когда ее неудержимо тянет к нему, хочется обнять его мощные плечи, коснуться бедра, провести ладонью по крутым ягодицам, взлохматить длинные волосы с вдовьей косичкой на виске. Сегодня такая ночь! Прочь все печали! И Светорада не удержалась, чтобы не прильнуть ртом к груди варяга, там, где расходились тесемки на рубахе. Скафти замер на миг, коснулся ее волос, тяжело задышал. Потом отстранился.

– Идем-ка в усадьбу! Ты сегодня сама не своя, Медовая.

Он говорил строгим голосом, да и вел ее за собой почти грубо. А она все смеялась, потом стала упираться и рвалась туда, где молодежь покатила со склона зажженные колеса, которые неслись, как маленькие солнышки, а затем с шипением гасли в воде. Вокруг все кричали радостно и возбужденно. Это была традиция – смешать огонь и воду, – ибо огонь и вода очищают душу и тело. Это знак, что пора и Купале вспыхнуть жарким пламенем. Вокруг его разгорающегося соломенного изваяния уже побежал хоровод, все, стар и млад, влились в него с радостными криками. Даже строгого Путяту увлекли в пляску молодицы, и он шумел, крича вместе со всеми. Ибо в это мгновение нет хворей, нет возраста, а есть только сила и ликование!

Светорада тоже визжала, вырываясь из рук Скафти, устремляясь туда, где шло веселье и от горящего Купалы полетели в туманное небо яркие искры.

– Отпусти, если сам не хочешь меня, варяг!

Она видела, как люди, на ходу сбросив одежду, кинулись в воду и теперь плещутся, весело дурачась. Даже степенные бабы, оставив расшалившихся с девушками мужей, спешили избавиться от длинных рубах и бухались мясистыми телами в сверкающую от огней воду. А нагие парочки уже бежали вдоль берега в темень, чтобы предаться священной любви этой колдовской ночи. Некоторые даже не стремились укрыться, плескались в воде, обнимались и целовались на глазах у всех, ошалевшие и счастливые в меркнущем свете догорающего изваяния Купалы.

По знаку волхвов стали заливать костры, потянуло дымом, но в потемках шум как будто только больше усилился. Визг, смех, тяжелое дыхание, топот ног. Светорада и не заметила, как оказалась среди взбудораженной толпы, чьи-то руки обнимали ее, она тоже кого-то обняла, но тут опять рядом оказался несносный Скафти, вырвал ее из чьих-то объятий, подхватил на руки, понес. Она извивалась, урча, словно кошка, и не понимала, что делает, когда стала покрывать его лицо быстрыми поцелуями.

– Отстань, Света! Опомнись!

И это слывущий первым любостаем в округе Скафти сын Аудуна? Светорада смеялась, но и злилась, понимая, что варяг сейчас отнюдь не настроен любиться. А он попросту унес ее в сторону от беснующегося люда и, отойдя подальше по кромке берега, почти швырнул в воду.

– Остудись немного!

Холодная вода с отдаленными бликами сверкающих огней, казалось, чуть остудила ее. Светорада смеялась, пытаясь встать, но путалась в длинном подоле и падала. Тогда она стала раздеваться, бросила куда-то платье, стянула намокшую в воде рубаху. В какой-то миг заметила, что возле Скафти стоит Согда. Шаманка что-то говорила, хватая за руки варяга. Он отстранялся, отвечая: потом, потом… Варяг не видел, как из мрака возник Усмар, подкрался сзади и обрушил на его голову дубину.

Когда Скафти упал, и Согда склонилась над ним, Светорада на мгновение опомнилась:

– Вы что творите?

Но Усмар уже шагнул к ней, жадно огладил по мокрому бедру, прижал к себе.

– Говорил же, все одно моя будешь!

Светорада глядела в склоняющееся к ней лицо, ощущая разом и ужас, и восторг. Ее переполняло чувство полета, потому что тому, кто стоит над пропастью, уже нечего бояться. Ей даже хотелось кинуться в открывающуюся перед ней бездну – это было страшно, но упоительно. От жаркого шепота Усмара, от его отдававшего вином дыхания у нее отяжелела голова. И когда Светорада склонила ее на плечо тиуна, когда ощутила его жаркие прикосновения к своему телу, она стала растворяться в пожирающем ее желании, жадно отвечая на его исступленные поцелуи. Возникшая рядом Согда раздражала ее. Но та была настойчива, теребила тиуна, обнимавшего мокрую, нагую Светораду.

– У меня тут лодка, – сказала шаманка. – Лучше бы нам исчезнуть, уплыть подальше, не привлекая к себе внимания.

Светорада поняла только, что Усмар взял ее на руки, а потом стал укладывать на днище лодки, на мягкий подстеленный мех. Согда гребла, а они все целовались с Усмаром, и он быстро и резко скидывал с себя одежду, почти стонал от ласки давно желанной им женщины.

Потом они как будто пристали к берегу. Согда разожгла огонь и, подняв вспыхнувшую лучину, увидела, как охотно жена Стрелка опрокинулась на овчину, брошенную на каменистую почву небольшого островка. Уже раздетый Усмар жадно навалился на нее. Приподнявшись на руках, он быстро и сильно двигался, владея красавицей с разметавшимися волосами, которая извивалась под ним и стонала. Потом тоже приподнялась, опершись на локти и откинув голову, словно увлекаемая потоком длинных струящихся волос. В последнем отблеске догоравшей лучины Согда заметила, как подрагивают груди молодой женщины, крепкие и округлые, с бледными, возбужденно вздернутыми сосками.

«А ведь она и впрямь красавица, – подумала шаманка. – Каково будет Стрелку узнать, что и его благоверная вот так… Снами…»

Протянув руку, Согда стала во тьме ласкать упругие холмики подрагивающей груди Медовой. Светорада заурчала. Во тьме она не видела лица Согды, в котором появилось нечто волчье – резче обозначились скулы над втянутыми щеками, загорелись исподлобья глаза. Потом Согда раскрыла красные губы и принялась целовать, сосать рот Светорады. Та жадно отвечала, совсем не понимая, что делает. Усмар же рычал, целуя то Свету, то Согду, которая быстро раздевалась. Трехрогий шаманский убор упал, разметались длинные косы. Она лезла под Усмара, целуя его и эту недотрогу, жену Стрелка, упиваясь ощущением, что это она покрывает ту, ради которой отверг ее молодой воевода из Медвежьего Угла…

Ночь на Купалу – самая короткая в году. Солнце всходило, и клубившийся над спокойными водами озера Неро плотный туман становился розоватым, зыбким, пронизанным отблесками плещущейся воды. В тишине слышались отдаленные песни встречавших рассвет людей. А там стали появляться лодки, полные девушек и парней, поднимались и опускались весла, слабо плескалась вода. Люди плыли навстречу солнцу и пели.

Сквозь полупрозрачную пелену начал проступать каменистый остров, который в последнее время называли Велесовым. Кое-кто стал оплывать его, двигаясь к скрытому в тумане солнцу и славя его дружным пением. Однако пара лодок все же подошла к Велесовому островку почти вплотную, и в стройный хор поющих голосов врезался громкий и удивленный вскрик. Некоторые проплыли мимо, умиротворенные дивным утром, но другие свернули на голос. Послышались удивленные возгласы, смешки.

Кима, тоже оказавшийся в числе тех, кто причалил, только и смог выдохнуть:

– Вот это да! Эх, Медовая…

Там, на смятой овчине, сплетясь тесным узлом, спали нагими тиун Усмар, Света жена Стрелка и шаманка Согда. Рыжие тонкие косы Согды переплелись с разметавшимися волосами Светы, Усмар прижимал к себе обеих женщин, прильнувших к нему.

Кима опомнился, когда подплыл еще кто-то на лодках, шикнул на них, стал отгонять. Однако весть уже пошла от лодки к лодке: кто посмеивался, кто строго заметил, что неладно это. Кима выбрался из лодки на берег и, сорвав с себя рубаху, накрыл ею Свету, стал разнимать обнимавшие ее руки шаманки, скинул с ее бедра согнутую ногу Усмара. Привести в себя молодую женщину не мог, зло озирался по сторонам.

– Эй, на берег кто-нибудь плывите! Да отыщите Скафти или Асольва, пусть приедут за ней.

От его окрика зашевелилась Согда, села, сонно оглядываясь, довольно улыбнулась и вновь опрокинулась, разметав руки. Там и Усмар поднял голову, потряс ею, как с похмелья. Потом стал неспешно одеваться.

– Что пялитесь? Разве в диковинку видеть подобное после купальских игрищ?

Влез разлохмаченной головой в вырез рубахи, натянул портки. Потом, подобрав сапоги и накидку, шагнул к одной из лодок, велев отвезти его на берег.

Светорада все не приходила в себя, и Кима сам взял ее на руки и уложил в лодку. Оглянувшись, увидел уже вставшую шаманку. Одеваясь, она что-то беспечно отвечала глазевшим на нее людям.

Кима греб к берегу и думал, что неспроста все это. Да и полунагая бесчувственная Света на дне его лодки выглядела как-то странно. Круги под глазами, грудь и шея в кровоподтеках, какие бывают только после пылких лобзаний. Кима это знал, у самого этим утром такой же на плече был. И еще он думал, что разгулье в купальскую ночь не пройдет безнаказанно для жены одного из воевод. Надо же, а ведь Стрелок как раз на заре прибыл в Ростов, искал ее. Скафти, у которого была перевязана голова после того, как в пьяном угаре его чем-то оглушили, ничего толком объяснить не мог. Да и что тут объяснять? Налюбилась девонька вволю. Ночь-то какая. Только как об этом мужу скажешь?

Уже подплывая к берегу, Кима увидел Стрелка и Скафти. Про себя выругался, сетуя на того, кто поспешил донести мужу красавицы. У Стрелка было озабоченное лицо, а как увидел свою расхристанную, почти нагую жену на дне лодки Кимы, помрачнел еще больше. Вокруг собрались любопытные, и Стрелок, скинув с себя плащ, накрыл жену, поднял ее на руки, понес. Скафти, понуро опустив голову, шел следом. Кима, глядя на них, хотел было крикнуть, что со Светой явно не все ладно, что и спит она так неспроста, но смолчал. Мало ли… Напилась, вот и начудила.

Светорада проспала полдня. Очнулась у себя в боковуше. Сперва просто лежала, оглядывая увешанные меховыми ковриками стенки, слышала приглушенные голоса, шаги, позвякивание металла. Она не помнила, как оказалась дома, но в груди таилась неизбывная тревога. Молодая женщина чуть нахмурилась, но все равно не могла вспомнить, ни как вернулась с гуляния, ни как укладывалась, ни когда сменила свой наряд на эту широкую рубаху. Словно в тумане, постепенно всплыло то, как она пила с Усмаром вино, как плясала со Скафти, как варяг отнес ее и швырнул зачем-то в воду. Неучтиво-то как! Не зря он получил от Усмара по голове. А потом…

Светорада медленно села, глядя перед собой широко открытыми глазами. Не наваждение ли это? Но то, что вспоминалось, было одновременно и туманно, и ярко… Спросить бы у кого, не сон ли это, да разве о таком спросишь? И еще… еще… Молодая женщина, ощущая ломоту во всем теле, приподняла подол и увидела счесы на коленках. Вот и припомнила, как Усмар ставил ее на четвереньки, удерживал за волосы, входя в нее сзади. И этот укус на груди… Опять-таки вспомнила, как лежала откинувшись и стонала, а голова шаманки была промеж ее разведенных ног… в то время как Усмар то сосал грудь Светорады, то совал свой уд в полуоткрытые безвольные уста…

Светорада слабо вскрикнула, обхватила голову руками, будто хотела схорониться от страшных видений, от того, что случилось с ней… на самом деле. Прочь! Она не желает этого помнить, не желает знать! И тут произошло самое неожиданное и страшное: рядом раздался звук отодвигаемой в боковушу заслонки и Светорада увидела своего Стемку. Он смотрел на нее из-под нависавшего чуба, а лицо было словно одеревенелое, застывшее, темное. Светорада же и вздохнуть не могла, попробовала было улыбнуться, но тут в ее душе будто обвал случился, так стало стыдно, больно, нехорошо! Губы ее начали дрожать, слезы застилали глаза. Стема смотрел, как она отшатнулась, отползла в угол, накрывшись с головой меховым одеялом и сотрясаясь от плача.

– Не трогай ее пока, – прозвучал рядом голос Скафти.

Стрелок послушно задвинул заслонку и опять опустился на ступеньку перед боковушей, где сидел все время, словно охранял жену. Он привычно обхватил одно колено, рывком откинул наползавший на глаза чуб. Скафти сидел подле него, теребил себя за височную косицу, потом потрогал перевязанную голову у затылка, чуть поморщился от стрельнувшей боли. Они оба молчали, и, хотя в доме раздавались привычные звуки – Хныканье ребенка, голоса с женской половины, шарканье ног, – оба слышали за спиной приглушенные всхлипывания.

– Расскажи еще раз, как все было, – негромко попросил Стемка.

Скафти вздохнул. Он поведал все. И как Света сперва сидела на празднике среди женщин из усадьбы Большого Коня, и как потом Усмар пил с ней и Вереной вино. Сама Верена, проходившая как раз мимо, услышав свое имя, не утерпела, чтобы не вмешаться:

– Да не дал мне того пойла Усмар! Зашипел, как кот, когда и я хотела его напитка испробовать. А вот Свету все угощал.

– Может, ее опоили чем-то? – бросив осторожный взгляд на Стрелка, произнес Скафти. – Говорил же тебе, она будто не в себе была, я ее такой никогда не видел.

Стема задумчиво оглаживал отпущенную недавно бородку. Для солидности отпустил, чтобы кмети не считали своего воеводу юнцом безусым. Его положение в последнее время заметно укрепилось, он был все время на виду, пример показывал. Как в правлении, так и в удали, так и в нарочитом поведении. А то, что у него такая красивая и достойная жена, было предметом особой гордости молодого воеводы. И вот теперь найдется немало таких, кто скажет, что жена опорочила его честь в купальскую ночь. Этой ночью многое дозволяется, но на тех, кто стоит над людьми, этот обычай не распространяется, с них спрашивают куда строже.

Стема слушал Скафти, который рассказывал, как его отвлекла Согда, как кто-то нанес ему удар сзади. Скафти был обескуражен: он, такой опытный воин, и не почуял, когда к нему подкрались! Но ведь ночь-то была шалая: всеобщее ликование, шум, а тут и со Светой странное творилось, и Согда привязалась. Вот и не уследил. А очнулся гораздо позже, увидел одежду Медовой на берегу и подумал, что она уплыла. Жена Стрелка плавает как рыба, сам видел однажды… Тут Скафти умолк, прикусив язык, чтобы приятель особо не раздумывал, когда это варяг следил за его купающейся женой, однако Стрелок словно и не заметил его оговорки. Так же молча выслушал, как Скафти взволновало долгое отсутствие Светы, бывшей изрядно во хмелю, как варяг опасался, что она могла утонуть. Но самому Скафти было так худо, что он еле до дому добрался. А в усадьбе тихо, все спят, вот и решил, что Света вернулась и тоже почивает. А что ее нет, спохватился лишь утром, как раз перед тем, как Стрелок приехал.

Постепенно у Стемы в голове стала вырисовываться некая картинка происшедшего. И то, что Согда вмешалась, было неспроста. Она ведь грозилась ему помститься за пренебрежение, говорила, что еще докажет, что и его хваленая жена не так чиста, чтобы ради нее Стрелок от самой Согды смел отказаться. Ну а что до Усмара, то Кима их еще по приезде предупреждал, что тот до женщин охоч. Да и Скафти сейчас поведал, что Усмар и ранее Свету донимал. Вот и сговорился с желавшей отомстить Согдой.

Стема, наконец, отправился в боковушу, где, отупев от долгого плача, застыла Светорада. Она лежала, сжавшись в комочек, и только вздрогнула, когда он погладил ее по голове.

– Как же мы теперь жить-то будем, Стемушка? – тихо прошелестела, не поворачиваясь.

– Счастливо, Светка. Вспомни, о чем мы говорили, когда сбежали и сидели у костра в лесу. Если мы будем держаться друг друга, то пусть хоть весь мир перевернется и сам Перун Громовержец свалится с небес, мы все одно выстоим. Главное, что мы вместе.

Она чуть заворочалась под одеялом, вздохнула.

– Как это объяснить… Я ведь понимала, что многое в моей жизни изменится, когда сбежала с тобой. Понимала, что то, к чему я была приучена с детства, мне придется забыть. Однако меня воспитали в гордости, и она всегда оставалась со мной, даже когда я ночевала в лесных шалашах, жила впроголодь, таскала воду на коромысле или же стряпала на целую ораву людей. Ибо все, что я делала, делалось мною по моей собственной воле. То было мое решение, и только перед своей честью я несла за то ответ. Ныне же… Не только твою честь я попрала, Стема, что горше мне полынного настоя, но и сама себя предала…

Стема посмотрел ей прямо в глаза. В прозрачные медовые очи своей Светки. И быстро отвел взгляд – такое бездонное горе и боль были в них. Казалось, через них обнажалась ее душа перед всем белым светом. И все, что он хотел было сказать по поводу ее легкомыслия и беспечности, в единый миг испарилось. Осталась лишь одна горькая и непреложная правда: она – его жена, они – едины и он в кровь разобьется ради нее.

– Ты так повзрослела, Светка, стала мудрой, как пожившая женщина, – мягко произнес Стема.

Она, наконец, села, утерла рукавом нос.

– Не дождешься. Я все такая же, если не стала хуже. Ибо меня обесчестили.

– Твоя честь – моя забота, – сурово произнес Стемид.

Светорада покосилась на него, пораженная странными интонациями в голосе мужа. И словно не узнала его лица – такое оно было строгое, значительное, жесткое.

– Ты что-то надумал?

Он молчал, а у нее опять из глаз полились слезы. Стема хотел было приголубить ее, но она вырвалась.

– И как тебе не противно прикасаться ко мне? Я сама себе противна. Из собственной кожи готова выскочить.

– Ну, это напрасно. А вот попариться в баньке тебе было бы очень даже кстати. После купания ты обычно такая лапушка бываешь…

Он еще шутит! Света посмотрела на Стему, чувствуя, что на душе стало немного легче. Как же все-таки хорошо, что она пошла за ним в вольный широкий свет! С ним ей ничего не страшно. Даже то, что случилось, она сможет пережить.

В бане Светорада и впрямь пробыла долго. С остервенением терла себя скребком, будто действительно хотела содрать с кожи чужие прикосновения, потом обливалась из ушата холодной водой и вновь забиралась в парилку. Стема даже заглянул, опасаясь, как бы она не угорела, но Светорада гнала его прочь. А ночью, когда он пришел и лег рядом, она отодвинулась. Сейчас даже близость с мужем была для нее наказанием. И то, что он так добр и милостив к ней, только усугубляло в ее глазах собственную вину.

Когда она заснула, Стема еще долго лежал, размышляя. Он понимал, что ее разговоры о чести были не простым нытьем, что для рожденной в княжеском тереме Светорады это очень много значит. И понимал, что ее честь – их честь! – должна быть восстановлена, если он не желает, чтобы его Светка шарахалась от него, будто пугливый зверек. И еще он понял, насколько сильно любит жену. Ибо ее радость делала его счастливым, а ее горе и печаль превращали его душу в сплошную открытую рану. И раз он взял на себя ответственность за Светораду, только он и должен исправить то, что случилось.

Утром, когда жена еще спала, Стема стал тихо собираться. Обулся в сапоги с металлическими бляшками, будто драконьей чешуей облепил ноги до колен, надел и зашнуровал свою куртку из буйволовой кожи с металлическими пластинами, достал островерхий шлем с прикрепленной сзади бармицей.[92]

Когда к Стрелку приблизился Скафти, озадаченный его приготовлениями, тот спросил, почти не глядя:

– Пойдешь со мной?

Скафти кивнул, видя по суровому лицу приятеля, что тот на что-то решился. Добавил так же, что шаманку он сам уже повелел изгнать из окрестностей Ростова, причем лично отобрал у нее кое-что – варяг протянул Стеме тонкую золотую цепочку с огненно-алым рубиновым кулоном.

– Никак у твоей жены сцапала, – заметил он.

Стема только кивнул, передав украшение Гуннхильд и попросив отдать его Свете, когда та проснется. А еще Стема был тронут, когда Руслана сказала, чтоб Света сегодня с ее Взимком понянчилась. Сегодня, дескать, много дел по хозяйству, а у нее на душе всегда спокойно, когда жена воеводы Стрелка с малышом сидит. Стемка взглянул на молодую женщину с благодарностью. Сам понимал, что у Русланы, благодаря хозяйственной и властной Гуннхильд, редко бывает столько дел, чтобы с сыном не заниматься, но ей, наверное, хотелось отвлечь Светораду от горестных мыслей и показать перед всеми, что она по-прежнему наделяет своей милостью принятую в род. С детьми княжна всегда просто расцветала. Родила бы она ему, что ли?

И все же и Руслана, и Гуннхильд заволновались, видя, что Скафти собрался идти со Стрелком, да еще прихватил свое тяжелое копье с длинным наконечником. Гуннхильд осмелилась напомнить брату, что Усмар их родич. Даже робко осведомилась: может, за Аудуном послать, отец их мудр, он разберется… Но Скафти только покачал головой. Они уже не дети, чтобы по всякому поводу спрашивать совета у родителя, к тому же у их отца и без того хлопот хватает на речном дозоре. Гуннхильд странно было слышать такие слова от брата, которого из-за его беспечности она до сих пор не считала взрослым. Поэтому, когда Скафти отбыл вслед за Стрелком, она все же поспешила сообщить обо всем Асольву. Средний брат казался Гуннхильд более рассудительным, однако и он сказал, что в спор Стрелка с Усмаром не следует вмешиваться. А сам тоже засобирался, приказав Руслане и старшей сестре никому в усадьбе ни о чем не говорить, да не тревожить Свету понапрасну.

Стема со Скафти сперва направились в дом Усмара. Хозяйка Асгерд встретила их на крыльце, держалась достойно, но видно было, что нервничает при виде вооруженных мужчин. Сказала, что ее муж у посадника. Как пошел еще вчера, так там и остался.

– Это он за спину Путяты прячется, – заметил Скафти, когда они шли между тынов в сторону детинца. – Посаднику он нужен, вот тиун и ищет у него защиты. Да и что мы можем ему выставить в вину? Даже если по Правде судить, то в купальскую ночь многое дозволяется, так что хитрый Усмар может выкрутиться. Стема не отвечал, шел молча.

Во дворе детинца на пришедших Стрелка со Скафти смотрели с пониманием. Ясно ведь, что молодому воеводе есть на что жаловаться, а приход Скафти восприняли как заступничество за родича. Особенно об этом заговорили, когда вслед за ними на подворье явилась взволнованная Асгерд. И если женщинам без особой нужды не позволялось входить к Путяте, то теперь Асгерд так смело и решительно поднялась на крыльцо терема посадника, что все поняли: за мужа будет хлопотать.

Стемка же прямо пошел к билу детинца – широкой бадье, обтянутой выделанной воловьей кожей. Подле била висел на столбе деревянный молот. Стема снял его и ударил изо всех сил. Один раз ударил, больше не надо – звук от била далеко летит, а ему многочисленные зеваки не нужны, но собрать люд в детинце, скликать именитых мужей да вызвать самого посадника – самое оно.

Сам Стрелок застыл посреди двора, расставив ноги и положив руки на пояс. Вид у него был решительный и суровый. И прибывавшие люди смотрели на него, не решаясь подходить близко. Все же кто-то из толпы решился выкрикнуть:

– Жену явился судить или как?

Стема никак не отреагировал, смотрел, как из терема на галерею вышел посадник Путята, как по его знаку слуги вытащили из покоев крытое мехом деревянное кресло, как тот сел, откинувшись на спинку. Опушенная соболем шапочка надвинута по брови, на плечах посадника яркое корзно. По всему видать, что не удивлен посадник появлением Стрелка, чего-то подобного ждал и даже доволен, что молодой воевода не удавил Усмара в подворотне, а зовет на суд. Усмар тоже появился вслед за посадником, встал за его спиной. Держится с улыбочкой, подбоченился даже. А что ему? Он человек самого Путяты, он ему нужен, да и какой с него спрос? Ну, баба Стрелка с ним полюбилась в купальскую ночь, так кто ж за это судит? Самому надо было поучать женку, чтобы блюла себя. Вон его Асгерд ушла с гулянья, когда там все пошли вразнос. Да и теперь явилась упредить мужа, а Путяте даже напомнила, чья она дочь и что Аудун никого из своего рода в обиду не даст. И если принятый со стороны Стрелок захочет обидеть ее мужа, то Усмар к Аудуну все же ближе, а дочь варяга носит ребенка от него. И Усмар, видя, как сходятся воины во двор, как толкутся у распахнутых ворот любопытные и о чем-то переговариваются, ощущал даже некую признательность к жене, которая не оставила его в трудную минуту, держится рядом, встала с ним плечом к плечу, как будто пытаясь придать их паре значимость. Он улыбнулся ей, пожал ее пальцы.

– Все будет нормально, Асгерд, лада моя. И что этот чужак сможет выставить против меня такого, что и посадника вовлек? А разгласит дело на весь Ростов, ему же самому больше сраму будет.

И все-таки он волновался. Было что-то в Стрелке, который уверенно держался под многочисленными взглядами. Усмар даже поежился, когда Путята поднял руку, призывая к тишине.

– Ты ударил в било, Стрелок. Говори же теперь перед всем честным народом, что заставило тебя обратиться к нашему суду.

Стема неспешно отстегнул под подбородком ремешок шлема и, передав шлем Скафти, вышел вперед и поклонился, коснувшись рукой земли.

– Хочу просить тебя рассудить мое обвинение по ростовской Правде, посадник. А обвиняю я этого человека, что жмется за твоей спиной, не решаясь выйти вперед и ответить за совершенное злодейство.

Все взоры обратились к Усмару. Тот чуть помедлил, но потом все же вышел из-под навеса терема, подбоченился, оглядывая собравшихся.

– Похоже, многие тут знают, в чем хочет обвинить меня воевода Стрелок. В том, что, пока он был невесть где, его раскрасавица жена меня ему предпочла на Купалу. Подсудно ли это? Может, ему с суложи своей прежде всего следует спросить за измену?

Стема спокойно заговорил, отбросив со лба длинный чуб:

– Я обвиняю Усмара не в том, что сошелся за моей спиной со Светой. Я хочу выставить ему в вину, что он, сговорившись с шаманкой Согдой, опоил мою жену неким зельем, отчего она была не в себе и не ведала, что творит.

Это было уже серьезное обвинение. Одно дело, когда свободная женщина по собственной воле выбирает себе для услад любимого, другое, когда на нее наведены чары или порча. Однако Путята веско заметил, что с мерянской шаманки он не имеет права спрашивать, да и ушла она уже из Ростова, добавил он, бросив взгляд на Скафти, который, как все знали, успел выпроводить Согду. Как же тогда намеревается Стрелок доказать свою правоту, кого думает выставить своими видоками и послухами,[93] дабы доказать, что его жена была не в себе, когда любилась с Усмаром?

– Мне трудно ответить тебе, посадник Путята, – произнес Стема. – Не так уж часто можно найти свидетелей во время купальских гуляний. Даже если жена Асольва сына Аудуна подтвердит мои слова о том, что Усмар чем-то опоил мою Свету, не позволив Верене испробовать того зелья, а Скафти сын Аудуна подтвердит, что жена моя после выпитого была не в себе, то хитрый тиун наверняка сошлется на то, что она просто была пьяна. А этим с нее вину не снимешь.

– Вот и я о том же, – оживился Усмар. – Напились они на пару с резвой Согдой, ну и нашли меня самым пригожим на Купалу. Многие видели – почитай с десяток видоков я могу выставить, не особо и задумываясь. Да вон и Кима стоит, сын Нечая, он первый может подтвердить мою правоту.

Все посмотрели на молодого мерянина, но тот отступит в толпу, чтобы его не притянули подтверждать слова Усмара.

– Я могу свидетельствовать в этом деле! – встал подле Стрелка Скафти. – И не в том, что Света была странной в ту ночь, а в том, что, когда я намеревался отвезти ее в усадьбу, на меня напали сзади. Вон еще повязка на голове. И только после того как я впал в беспамятство и не смог следить за женой воеводы Стрелка, Усмар с Согдой увлекли ее с собой. И пусть Один отведет мою руку с копьем в бою, если я лгу!

Последнее он произнес по-варяжски, многие не поняли, зато кто-то из толпы подал голос, что Скафти и сам все время вился вокруг жены Стрелка и неизвестно еще, насколько были чисты его намерения.

Усмар же вообще другое отметил, сказав:

– Пусть никто не подумает, что я бы смог поднять руку на родного брата моей дорогой Асгерд. Но даже если бы такое и пришло мне в голову, то кто из вас, зная, какой отменный воин старший сын Аудуна, подумает, что мне бы удалось подкрасться к нему и победить? Я ведь не воин, об этом все знают.

– Да Согда меня тогда отвлекла! – горячился Скафти.

Однако многие согласно закивали. Усмар, конечно, был жадным, расчетливым и хитрым, но то, что воинскими навыками, в отличие от Скафти, он не обладал, знали все. Путята вновь обратился к Стрелку:

– Что скажешь на все это, воевода? Будешь продолжать настаивать на своем?

– Буду, посадник! И если мои речи не кажутся тебе убедительными, то я прошу, чтобы боги рассудили, кто из нас прав, а кто винен. Разве по Правде я не могу настаивать на этом, если дело кажется тебе неясным?

Стоявший вокруг гул постепенно стал смолкать. К божьему суду люди обращались чрезвычайно редко, страшась его последствий и не смея лишний раз тревожить небожителей. Но если Стрелок идет даже на это, то, видно, уверен в своей правоте. Усмар хотел было что-то возразить, но Стема, бросив на него высокомерный взгляд, как подрезал – за время своего воеводства он и этому научился, и тиун смолчал. Усмар понимал, что отказ от божьего суда выставит его в невыгодном свете, даст повод сомневаться в его невиновности.

Зато Асгерд не желала сдаваться и, склонившись к посаднику, начала что-то быстро говорить. Однако Путята отстранил ее рукой, сказав, что лучше бы ей сидеть у своей прялки и не вмешиваться. Асгерд побледнела от подобной неучтивости, но перечить не посмела. Заметив в толпе светловолосую голову брата Асольва, поспешила к нему.

– Божий суд – это одна морока, – доказывала она брату.

– А вот мы и поглядим, – спокойно ответил тот. И, покосившись на сестру, добавил: – Всегда ли ты будешь за него заступаться? Верена ведь тоже говорила, что была там, когда твой муж поил Свету.

Меж тем все ждали, что решит посадник. Путята задумчиво потирал пятно седины в темной бороде под губами.

– Как же мне совершить судилище? Велеть накалить железо и дать вам в руки, чтобы потом волхвы определили, у кого ожоги сильнее и кто виновен? Но таким образом я покалечу сразу двоих нужных Ростову людей – воеводу, который стоит над отрядом кметей, и тиуна, который следит за качеством и доставкой податей. Конечно, я могу приказать волхвам связать вас обоих, завезти подальше в воды Неро и кинуть. Тот, кто дольше будет на поверхности, и окажется невиновен. Но ведь и потонуть оба могут. А мне, опять-таки, этих людей терять не резон. Не выставлять же мне вас в единоборстве? Но Стрелок витязь умелый, все о том знают, а Усмар, как он сам недавно заметил, для ратного дела никак не годится.

– Именно на единоборстве я и настаиваю, – произнес Стема.

И тут Усмар едва ли не взвился. Кричал, что хитрый чужак хочет обмануть и богов, и людей, что они с воеводой из Медвежьего Угла неравные соперники, что единоборство их будет не судебным поединком, а убийством!

– Да угомонись ты! – махнул рукой на тиуна Путята и обратился к Стрелку: – Говори, парень, как думаешь уравнять ваши силы? И учти: несправедливости в таком деле я не потерплю.

– Пусть Усмар облачится в броню и возьмет в руки оружие, какое пожелает, – не повышая голоса, начал Стема. – Я готов снять доспехи в поединке с ним. Но все одно я буду сильнее его, особенно если моим оружием будут лук и стрелы, которыми я владею так, что даже имя мое на то указывает. Поэтому, чтобы уравнять свои силы с тиуном, я прошу завязать мне глаза. Пусть Усмар будет во всеоружии, а я буду ослеплен – вот силы наши и уравняются.

Когда он закончил говорить, во дворе детинца стояла полная тишина. Все понимали, что слепой против зрячего не воин, но то, что предлагал молодой воевода, и впрямь уравнивало их силы. Тем не менее, Усмар тут же начал возражать, но поднявшийся гул толпы заставил его умолкнуть. И тогда Усмар повернулся к Путяте, прошипев негромко:

– Гляди, лишишься своего счетовода и советчика, Путята!

– Неужто ты не уверен, что правда на твоей стороне? – усмехнулся посадник. – Тогда покайся перед людьми и дело с концом.

Но подобного себе Усмар позволить не мог. Ибо это означало прослыть лжецом и негодяем, что поставило бы его вне закона в Ростове. Ему бы пришлось покинуть столь достойное и доходное место, как пост тиуна при посаднике, не считая того, что его бы просто затюкали, а то и пришибли бы как головника.[94] Оглядевшись на волнующуюся толпу, на спокойно смотревшего на него Стрелка (правда, тиун тут же отвел глаза, ибо молодого воеводу он сейчас боялся пуще всего), Усмар сделал последнее, что мог.

– Если у меня есть право выбирать оружие, то я хочу попросить своих родичей Асольва и Скафти помочь мне. Пусть Скафти отдаст мне свое копье, а Асольв предоставит свои доспехи.

Хитрый Усмар знал, что делал. Доспехи у Асольва, который не только умел торговаться, но и разбирался в оружии, были самые что ни на есть лучшие: восточная двойная кольчуга из тесно сплетенных мелких колец и со стальными панцирными пластинами на груди и спине была почти неуязвима против такого оружия, как стрела, и могла послужить превосходной защитой, шлем – высокий, литой из светлой крепкой стали, с чешуйчатой бармицей, которую можно было под подбородком застегнуть для защиты, и с длинной наносной стрелкой, прикрывающей середину лица, но не мешавшей свободе обзора, – тоже был надежен. Копье же Скафти, длинное и тяжелое, позволило бы Усмару разделаться с соперником, даже не приближаясь к нему.

Однако Стрелок только согласно кивнул. Он был уверен и в своей умелой руке, и в своей правоте. Об одном лишь просил – чтобы бой совершился как можно скорее, ибо от наглой ухмылки Усмара у него все дрожало внутри и хотелось убить его, изничтожить, убрать из светлого мира эту гадину.

Скафти нехотя протянул тиуну свое копье и на благодарную улыбку сестры не ответил. Асольв же отправился в усадьбу за кольчугой. Когда он пришел, то узнал, что Света проснулась и нянчится с Взимком. Жена Аудуна, в накидке, головной шали и опушенной шапочке, собралась уходить, оставив дитя на ласковую Свету. Та, играя с младенцем, и впрямь будто посветлела лицом.

Руслана же, услышав о событиях в детинце, сама поспешила туда, чтобы узнать свежие новости. Правда, отец ее тут же велел ей укрыться в глубине терема.

– Стрелок ведь с повязкой на глазах будет, – пояснил своей любимице Путята. – А его невидящие стрелы полетят куда угодно. Так что не высовывайся даже.

И Руслане только и осталось, что утешать плачущую в покоях Асгерд. Но как тут утешишь, если сама Руслана была на стороне отстаивавшего честь жены Стрелка. Вот и бормотала, что все, мол, обойдется.

Между тем Усмар с помощью Асольва облачался в доспехи да прикидывал по руке копье, а Стема, оставшись в одной рубахе, натягивал тетиву из тугих жил на лук и проверял стрелы. Призванные по такому случаю из леса волхвы наскоро отрубили голову черному петуху и обрызгали кровью майдан, где должен был состояться божий суд. Потом они положили по краям площадки древесную щепу и подожгли, а когда огонь, прогорев, освятил пространство, посыпали этой золой гравий перед строениями. После этого важно удалились. Разошлись и зрители, понимая, что такой поединок должен проходить только перед лицом богов, иначе стрела невидящего лучника или копье в неумелых руках Усмара могут и их задеть. Воины детинца закрылись в дружинных избах, но не смогли отказать себе в удовольствии поглядеть на бой и приникли к щелям небольших окошек.

Во двор по ступеням крыльца медленно спустился Усмар в облачении воина. Оно было явно тяжеловато для него, но сейчас, находясь в тревоге и напряжении, он почти не замечал этого. Куда больше его интересовало, как Путята завязывает глаза Стрелку.

– Гляди, чтобы он ни зги не видал! – подал голос Усмар, когда посадник натянул на глаза Стрелка темную широкую повязку.

– Не боись, не подсмотрит. Зато боги все увидят, – ответил Путята, направляясь к крыльцу. Поднялся и, прежде чем грохнуть тяжелой, обитой железом дверью, крикнул: – Начинайте!

Стема вмиг весь превратился в слух. Он улавливал и непривычную тишину на широком майдане, и гул из-за ограды. Там все не могли угомониться возбужденные люди, но вскоре и они притихли, разбираемые любопытством, что же происходит во дворе. Наконец стало так тихо, что Стема слышат только стук собственного сердца, даже легкий трепет оперения стрел на ветру угадывал. Но оттуда, где в последний раз раздался голос Усмара, не долетало ни звука.

Усмар и впрямь стоял не шевелясь. Долго стоял, различил даже, как, устав от ожидания, за частоколом детинца вновь загомонили люди. Усмар прикинул расстояние до своего противника, взвесил на руке копье, но решил не рисковать. Вот подкрасться бы к нему незаметно, как тогда на берегу он смог подобраться к Скафти. Однако сейчас на это рассчитывать не приходилось. И хоть двор был посыпан темной золой, все одно каменистый гравий выдал бы его шаги.

Стема тоже испытывал раздражение от долгого ожидания. И вдруг резко пустил стрелу в темноту. Тут же на тетиве оказалась другая. Усмар даже присел с перепугу, но быстро выпрямился, осклабившись. А ведь этот олух стреляет совсем в другом направлении! Значит, не ведает, где он затаился, значит, можно попробовать подкрасться. Наверное, ему с самого начала следовало бы стать поближе, чтобы скорее достать наглого пришлого длинным копьем, но он так боялся Стрелка, что забился в самый дальний угол между дружинными избами. И все же что-то надо было делать. Эта мысль возникла у тиуна еще и потому, что его соперник не стоял на месте, а держал стрелу на тетиве, медленно поворачиваясь и направляя вперед смертоносное жало наконечника. Один раз Стрелок повернулся как раз в ту сторону, где стоял Усмар, замер, раздумывая или прислушиваясь, и у застывшего на месте тиуна перехватило Дыхание, сердце, казалось, больше не билось, а между ног стало горячо – от охватившего его страха он обмочился.

Однако Стрелок продолжал медленно поворачиваться. Усмар перевел дух, но все так же стоял без движения, открыв рот. Проклятый чужак как будто уловил его вздох, вновь повернулся, незряче прицелившись. Так длилось миг, другой. Потом Стрелок втянул носом воздух, как будто принюхиваясь. И ведь веяло как раз от Усмара. Тиун сам был охотником, знал, как на ловах угадываешь зверя по запаху. Оттого тиун сделал первое, что пришло в голову: протянув руку с копьем, он задел его острием за подпору ближайшего навеса в стороне от себя.

Раздался звук спущенной тетивы, а потом мгновенный свист сорвавшейся стрелы. Сзади ударило, Усмар даже дрожание оперенного древка как будто ощутил, но не оглянулся, ибо в этот же мог сделал скачок к своему врагу, быстрый и резкий, чтобы дотянуться до него. Но не успел и вновь замер, чуть склонившись и направив на Стрелка острие копья. «Ну почему я ранее не обучался метать оружие?» – подумал запоздало. А потом все мысли исчезли, ибо Стрелок выпустил не одну, а несколько стрел, и одна из них пролетела так близко, что щеку тиуна обдало ветром. О, пресветлые боги небожители!

Но к богам взывать сейчас Усмару не стоило. От страха он задрожал, стараясь откреститься и от Перуна, и от Белеса, и даже от Уда, бога сладострастных утех, которого ранее любил посильнее иных небожителей. Усмар испуганно взглянул на небо, радуясь, что по нему несутся облака и что день выдался облачный и ветреный. Говорят, стрелку из лука ветер всегда в помеху. Усмар позволил себе усмехнуться. Особенно когда заметил, что его противник уже не мечет стрелы, застыл. И хотя Усмару показалось, что Стрелок повернут в его сторону, тот вдруг стал медленно отводить острие стрелы, поворачиваясь на месте, пока не остановился к Усмару вполоборота. В первый миг Усмар настолько расслабился, что даже переменил позу. И предательский гравий хрустнул под ногой, заставив Стрелка повернуться.

Теперь они опять стояли лицом друг к другу. И опять это длилось долго. Мучительно долго. От неподвижности и напряжения у тиуна стали отекать ноги, зажатое в руках копье с каждым мигом становилось все тяжелее. А Стрелок то c ноги на ногу перемнется, то плечом слегка поведет. Небось, ему тоже несладко – все время держит лук натянутым. Это ведь силу надо иметь немалую. И где ростовскому тиуну было знать, что Стема каждодневно упражнялся в стрельбе, что сила в его плечах была как раз от того, что он не пропускал случая натренировать руки в такой вот стойке. Еще мальчишкой он простаивал по нескольку часов, держа в вытянутой руке тяжелую дубину, чтобы потом без устали справляться с луком.

Усмар прикинул в уме, что у его соперника когда-нибудь закончатся стрелы в туле. Это заставило его мысль заработать, он медленно стал стаскивать с руки рукавицу, швырнул ее в сторону. Стрелок тут же повернулся, но стрелять не стал. Теперь он стоял к Усмару спиной, и тот вдруг почувствовал, что у него иссякло терпение. Он видел прямо перед собой широкую спину своего врага, видел его ниспадающие из-под темной повязки светлые волосы, гладкие, лишь слегка вспушенные ветром. Стрелок был без своей куртки с бляхами. Вот бы попасть в незащищенный бок…

И тут в тишине раздался стук дерева – это ударил ставень в каком-то из окошек терема. Ветер ли им стукнул, или кто открыл от нетерпения, но Стрелок моментально повернулся в ту сторону, раздался скрип натягиваемого до предела лука. Стрелок сперва выстрелил, потом уже понял, что звук шел откуда-то сверху, и сделал быстрое движение рукой за плечо, чтобы выхватить из тула очередную стрелу. Несмотря на то что он действовал быстро, Усмару показалось, что настал миг его удачи: направленное в другую сторону внимание противника, его открытый бок и почти небольшое, в три-четыре прыжка расстояние, чтобы достать его длинным копьем.

Одно подвело Усмара – его непривычность к таким ситуациям, его разом нахлынувшее воодушевление. Ибо прежде чем сделать даже первый скачок, он не сдержал рванувшийся из горла крик. Заорал и бросился, на ходу вскинув в руке копье. И тут же был отброшен страшной силой, а пронзившая поднятую руку боль просто оглушила. Усмар покатился по двору, завывая всякий раз, когда переваливался через древко торчавшей под мышкой стрелы, пока оно не треснуло, хрустко обломившись. Но он все кричал и перекатывался, ибо стоило ему уклониться, превозмогая рвущую плоть боль, как в землю, там, где он только что находился, тут же вонзались пускаемые его невидящим противником стрелы. Одна даже чиркнула по пластинам груди, но сломалась. Доспех Асольва помог. Но надолго ли?

И тогда Усмар застыл, заставил себя замереть, несмотря на то, что от боли у него темнело в глазах. Копье он обронил и не заметил когда. Потом увидел, что оно лежит в шаге от его врага – значит, его уже не поднять. Все, он погиб. И жить ему осталось ровно столько, сколько он сможет молчать, стиснув зубы, удерживая вспухающий в груди ком дыхания. Но Стрелка даже это уже не останавливало. Усмар видел, как он наложил на тетиву очередную стрелу, как гнется лук в его сильных руках.

И тут в воздух взвился женский крик:

– Нет! Нет! Нет!

Стема не дрогнул, не отвел стрелу от противника, которого он не только слышал, но и чувствовал всем своим существом. Но понял, что во дворе еще кто-то есть, и, удерживая нацеленную стрелу, ждал.

Руслана ли не досмотрела за Асгерд, отвлеченная звуками со двора, где происходил поединок, или жена тиуна, понявшая, что ее мужа убивают, рванулась так, что ее никто не смог остановить, но только она выскочила во двор и помчалась что есть мочи, пока не упала, прикрыв собой Усмара. Асгерд навалилась на него спиной, выпятив проступивший сквозь складки широкого платья живот.

– Нет! Пощади! Не убивай его!

Стема резко сорвал повязку с глаз. Мгновение смотрел на заслоняющуюся от него поднятой рукой Асгерд, на барахтающегося за женой Усмара, который сжался в комок. Синие глаза Стемки гневно сверкнули. Он прицелился. Ему и сейчас ничего не стоило сразить противника. Но он медлил. Женщина так билась и раскидывала руки, защищая мужа, так старалась спрятать его за собой, что у Стемы и впрямь мелькнула мысль, что он может задеть ее. И он сдержал стрелу.

От терема уже бежали Скафти и Путята, подскочил и Асольв, стал оттаскивать сестру. Она же кричала и цеплялась за Усмара, несмотря на то, что задевала его рану, и он вопил, будто каженик.[95]

– Пощадите его! – рыдала Асгерд. С ее головы слетела повязка, волосы рассыпались, а лицо исказилось от криков и рыданий. – Он мой муж, он отец моего еще не рожденного ребенка. Оставьте ребенку отца! Молоком вскормивших вас женщин умоляю, о храбрые мужи!

Она ползала на коленях, заламывала руки, обращаясь то к Стеме, то к посаднику Путяте:

– Верой и правдой служил тебе мой муж, Путята. И мой отец не захочет, чтобы я овдовела до того, как успею народить свое дитя.

Путята хмуро отрывал цеплявшиеся за него руки женщины и молчал. Скафти попытался поднять ее, тряхнул грубо.

– За кого ты просишь, сестра! За лжеца и мерзавца? Нужен ли тебе такой муж?

Но Асгерд только целовала руки брата.

– Ты мой любимый брат, Скафти, мы ведь погодки с тобой, росли вместе. Неужели даже ты не внемлешь моим мольбам?

Скафти резко оглянулся, кусая губы. Его лицо так побелело, что обычно светлые зеленые глаза казались почти черными. Он с несчастным видом смотрел на Стрелка, который все еще удерживал стрелу на тетиве немного опущенного лука. Ждал. На миг взглянул на Асольва. Тот стоял, сжимая и разжимая кулаки, а вид у него был такой, что, казалось, варяг вот-вот сам расплачется.

И тогда Стема посмотрел на Путяту. Посадник хмурил черные брови.

– Тебе решать, – ответил на вопрошающий взгляд Стрелка. – Его судьба сегодня в твоих руках. В них гнев или прощение богов.

Как бы хотелось Стеме раз и навсегда избавить подлунный мир от такой мрази, как Усмар! Но Асгерд рыдала, и братьям было не под силу успокоить ее. И все они были из рода Аудуна Любителя Коней, рода, в который приняли их со Светкой, обласкали, взяли под свое покровительство.

Стема опустил лук.

– Пусть перед всем народом покается и признает, что опоил Свету. Тогда моя месть его не коснется.

Путята кивнул с явным облегчением, велев высыпавшим во двор дружинникам отворять ворота детинца.

У Усмара не было выхода. Он стонал от боли и все не мог опустить поднятую руку, из-под которой, там где тело не было защищено кольчугой, торчало острие стрелы. Словно сквозь туман видел он суровые лица собравшихся, видел глядевшего исподлобья посадника, видел выражение гадливости на лицах братьев своей жены. Видел близко и саму Асгерд, ее подурневшее, опухшее от плача лицо, когда она, поддерживая мужа, все твердила:

– Покайся перед людьми! Признайся во всем. Тогда он оставит тебя мне.

Усмар сейчас боялся даже взглянуть в сторону Стрелка. Все чудилось, что тот вновь вскинет свой лук и боль от стрел будет не только под мышкой, но и в счесанных коленях, разбитых костяшках пальцев, в паху, где было горячо и мерзко. И он сказал:

– Боги рассудили, потому у меня нет сил отрицать, что в купальскую ночь я опоил жену Стрелка любовным зельем, изготовленным шаманкой Согдой. И Света была не в разумении и не в своей воле, когда я взял ее. Клянусь в том… И… отпустите меня с миром.

– Ну, с миром не получится, – громко произнес посадник Путята. – Ты, Усмар, не останешься в Ростове после того, как накликал на себя такую осраму. Для меня было бы недостойно да и противно считать тебя своим человеком. Поэтому отныне только род твоей жены будет решать, куда ты денешься, и как в дальнейшем сложится твоя жизнь. Но ты попроси жену, Асгерд не откажется замолвить за тебя словечко родне.

Посадник с неодобрением покосился на растрепанную беременную женщину. Гадливо сплюнул.

ГЛАВА 8

Ярлу Аудуну было стыдно за свою дочь.

– Ты опозорила весь род, Асгерд! Словно и не я тебя породил, словно не достойная Раннвейг с Холмов была твоей матерью!

Но Асгерд пропустила слова родителя мимо ушей. Какое ей дело до почитаемых предков с далекой северной родины, если жить им с Усмаром придется в других краях? И не важно где. Главное, что она сохранила себе любимого мужа, отца своего ребенка, а то, что произошло… Они с мужем уплывут в другие места, где о случившемся никто не будет знать. Кроме нее. И спасенный ею Усмар навсегда будет жить с чувством признательности к ней. Отныне он не только не посмеет взглянуть на другую женщину, но будет почитать и боготворить свою супругу, вырвавшую его жизнь из когтей смерти, сумевшую отстоять его даже в божьем поединке! И Асгерд, поправив круглые застежки, удерживающие у груди вышитый желтый передник, посмотрела на отца с самым независимым видом.

– Ты дашь нам корабль? Нам не обойтись без него. Если ты, конечно, хочешь, чтобы твоя дочь оказалась в местах, где о позоре ее мужа не ведают, и прожила свой век в достатке и счастье.

– Но уверена ли ты, Асгерд, что хочешь жить подле такого мужчины? Учти, начнешь возиться с грязью, трудно потом будет отмыться. Ежели вообще возможно…

Последние слова он произнес почти неслышно, опустив свою гордую светловолосую голову, ибо понимал, что ему не переубедить такую упрямицу.

– Так ты дашь нам корабль, отец? – снова спросила Асгерд.

– Дам. Даже два. Один хороший кнорр, из тех, на которых мы прибыли, и крепкую насад.[96] Вам будет где разместиться со своим добром. Не оставлю я тебя и без охраны. И хотя твой муж уже подобрал тут команду гребцов, я пошлю с вами и своих людей. Твою няньку Тюру, конечно, отправлю, а также своих хирдманнов – Энунда Заячью Губу и Грима Кривого Клинка. Грим давно уже затосковал в Ростове, а после удачного похода на степняков, когда он раздобыл свою изогнутую саблю, его все больше влекут иные края и горячие схватки, нежели работа в хозяйстве. Ну а Энунд знает тебя с детства, он будет хорошим охранником в пути. К тому же Энунд, хотя уже и не первой молодости, один из лучших кормчих. А Итиль река своенравная, поэтому он будет вам кстати.

– Благодарю, отец, – поклонилась дочь и быстро пошла прочь.

Аудун смотрел, как она решительно идет, вскинув голову, как ветер развевает ее светлую, поблескивающую серебристыми нашивками накидку. Богатство у его зятя никто не отнимал – оно считалось нечистым, как и сам его обладатель. Однако и Асгерд, и отлеживающегося после ранения Усмара это только порадовало. Во всяком случае, они не остались в убытке и уезжали отсюда людьми небедными. Чтобы переправить все имущество изгнанного тиуна, понадобилась едва ли не пара седмиц. Вытекавшие из озера Неро реки так обмелели в пору летних водных испарений, что по ним до Итиля можно было пройти только на лодках-долбленках. Именно на них и укладывали добро Усмара: связки пушнины в кожаных мешках, сундуки с одеждой, баулы с посудой, ларчики с украшениями и монетами-дирхемами, литые подсвечники и рулоны тканей, круги воска, бочонки с медом. Усмар велел жене вывозить все, не оставлять ничего. Сам он перевозом багажа не занимался и, после того как шаманка Согда подлечила его после единоборства со Стрелком, больше следил за погрузкой добра на корабли у Итиля. В Ростове же показаться не решался. А когда Асгерд сообщила мужу, что их терем близ детинца почти опустел и взять там больше нечего, Усмар посоветовал жене напоследок забыть в очаге огонь, чтобы и дом их сгорел, не доставшись недругам. Но тут Асгерд воспротивилась, сказав, что терем их прилегает к соседним постройкам, и, возгорись он, пожар может перекинуться на другие жилища.

– А тебе какое дело до того? – недобро прищурился Усмар. – Заботишься о тех, кто плевался и оскорблял меня после божьего поединка? Или не слышала, что проклятый Путята повелел после нашего отъезда поселить в моем тереме эту дрянь Свету с ее кровавым Стрелком?

Конечно, Асгерд не радовало, что в их доме теперь будут жить те, из-за кого их с мужем изгнали, однако пожар все равно страшное бедствие. Асгерд не хотела брать такую вину на себя. И Усмар уступил.

Он уже осознал, что, выхлопотав ему жизнь, Асгерд приобрела над ним некую власть. Теперь он был обязан жене, вынужден был с ней считаться, и это его не радовало.

Наконец все было готово к отплытию. Ярл Аудун пришел на пристань попрощаться с дочерью, но больше никто из домочадцев не явился.

– Даже Гуннхильд не пожелала меня проводить, – обиженно заметила Асгерд, до последнего момента ожидавшая прихода старшей сестры. – А ведь мы с ней всегда ладили.

– Я же говорил тебе, дитя мое, что позор – липкая грязь, никто не захочет мараться. Вот если бы ты оставила мужа, ты вновь стала бы нашей. Твой поступок, когда ты кинулась под стрелы спасать Усмара, можно назвать мужественным. И мы с радостью приняли бы тебя в семью, ты бы спокойно разродилась от бремени под своим кровом.

– Я и так рожу под своим кровом, – тряхнула головой Асгерд. – Мой муж – человек богатый, к тому же ученый. Я не пропаду с ним.

В ее голосе Аудун расслышал напускную браваду, но переубедить дочь уже отчаялся. Ярл долго стоял на берегу, когда суда отошли от пристаней и, подняв полосатые паруса, стали удаляться, скользя по водной глади. Аудуну было бы спокойнее, если бы эти струги пошли, как все и рассчитывали, в сторону верхних волоков, а оттуда к Новгороду, однако Усмар в последний момент решил, что они с Асгерд отправятся в земли черных булгар, на юг.

Для Асгерд решение мужа плыть к булгарам тоже было неожиданностью. Когда она спросила его об этом, Усмар объяснил, что в Новгороде, где полным-полно купцов и бояр, им никогда не подняться даже с помощью родни, которую он давно покинул и которая вряд ли его ждет. Зато среди булгар у него имеется пара-тройка влиятельных приятелей из купцов, некогда торговавших в Ростовских землях. Вот на них-то Усмар и рассчитывал, тем более что к булгарам они прибудут не с пустыми кошелями. Но было еще кое-что, о чем Усмар предпочел не говорить: несмотря на то, что Асгерд была свидетельницей его позора и простила его, бывший тиун не решился поведать жене, что родня попросту отказалась от него, поскольку в Новгороде он тоже успел отличиться, обманывая людей. Его давнишний приезд в Ростов был по сути ссылкой. Но ведь сумел же он возвыситься в Ростове, значит, сможет и в новом краю подняться. А вот в Новгороде – вряд ли. Его там еще слишком хорошо помнят, да и очередного позора даже в глазах любящей Асгерд он бы не вынес – и так рядом с ней чувствовал себя подавленным. Однако это не помешало ему лечь подле нее ночью в установленной для них под мачтой палатке. Асгерд сонно обняла мужа, опасаясь потревожить его раненую руку, а когда Усмар стал под одеждой нащупывать ее полную тугую грудь, она слабо запротестовала:

– День был такой хлопотный, я утомилась и хотела бы поспать. – И добавила через время, слыша, как нервно задышал Усмар: – Как и всякая женщина, я наименее всего люблю исполнять эту часть супружеских обязанностей.

Она и впрямь тут же заснула. Усмару же не спалось. Его рана затягивалась и чесалась под повязкой с целебными травами, какую умело наложила ему напоследок Согда. С этой шаманкой Усмара объединяло не только общее дело на Купалу, не только ненависть к Стрелку и его жене. Согда никогда не отказывала Усмару; даже когда он лежал раненый, она находила способ утешить его, лаская губами и языком обессиленное тело тиуна, а потом, когда от вожделения тот забывал о боли, садилась на него верхом и скакала, как на лошади. И пусть у Согды нет могущественной родни, как у Асгерд, пусть шаманка не закрывала его своим телом от стрел, она не скажет мужчине «нет». Наверняка и Медовая никогда не отказывает в близости своему мальчишке-воеводе. Уж какова она, Усмар помнил. Но теперь ему осталась только Асгерд, влюбленная, властная и холодная. Как долго он сможет терпеть подле себя такую жену? По крайней мере, до тех пор, пока к ним приставлены слуги ее отца. Усмар прислушался к тяжелым шагам одного из хирдманнов по палубе кнорра. Ишь зверюга лохматый. Ходит, бряцает своей саблей, а на Усмара поглядывает так, как будто тот кусок дерьма. Но в пути такой охранник очень даже кстати. Как и кормчий с заячьей губой. Этот уродливый Энунд не единожды ходил по Итилю, вот пусть и ведет корабли, чтобы без сучка, без задоринки. А там поглядим, как от них избавиться.

День сменил ночь, потом еще один, и еще… Плавание было спокойным. Облака высоко летели над широкими водами Итиля, порой солнце скрывалось в них, и тогда зека сердито темнела, требуя солнечной ласки и тепла. Но текучая тень скользила вперед, и река вновь вспыхивала в ярком свете.

Асгерд подолгу сидела с вышиванием у вздернутой клыкастой головы резного зверя на штевне, порой склонялась над работой, а порой просто смотрела на раскинувшуюся ширь реки, ее берега – один пологий, с подступающими к самым речным камышам деревьями, другой всхолмленный, живописный. Если к ней приближался Усмар, молодая женщина поворачивала к нему свое сияющее счастливое лицо, сверкая зеленоватыми, как у брата Скафти, глазами из-под надвинутой до золотистых бровей вышитой головной повязки. Усмар растягивал губы в улыбке, отвечая на ее ласковый взгляд. Что с того, что днем она так мила и предупредительна с ним, если ночью опять начнет хныкать и ссылаться то на усталость, то на не дающего ей покоя и бьющегося в утробе младенца?

Постепенно река все больше изгибалась к востоку. По всем приметам вскоре должны были начаться земли булгарских ханов, где реку корабелы называли Булгой. Под вечер, когда под порывами резкого ветра на широкой воде стали подниматься волны, кормчий Энунд предложил сделать остановку и пополнить охотой их провиант. Берега кишели дичью, они скоро набили в прибрежных зарослях уток и сварили вкусную похлебку. Уже смеркалось, когда Усмар отправил стражей на корабль, а сам прилег на расстеленной шкуре подле жены. Как обычно, Асгерд уже засыпала, только поудобнее примостилась на плече мужа. Но он вскоре осторожно снял ее голову и все ворочался, изнывая от чесавшейся под мышкой заживающей раны и от комаров, каких тут оказалось видимо-невидимо.

У костра остались дежурить один из нанятых мерян и лохматый варяг Грим с его кривой саблей. Варяг что-то бубнил, втолковывая своему собеседнику, как правильнее грести тяжелым веслом, чтобы к вечеру не так ломило спину. И вдруг резко умолк на полуслове. Усмара это насторожило. В тишине сквозь гудение комаров он различил знакомый звук, который снился ему в кошмарах после того страшного поединка с мужем Светы – короткий свист пущенной стрелы.

Усмар чуть повернулся и увидел, как Грим медленно оседает, будто враз заснул, а мерянин вертится, оглядываясь по сторонам. Но тут опять прозвучал короткий свист, что-то хрястнуло, и парень рухнул. Все, больше ничего не было. Но Усмар уже понял, что стрелы пускает не сама ночь. И тихо, чтобы никого не разбудить, стал отползать в сторону, стараясь быть все время в темноте и поскорее почувствовать себя в безопасности. Только бы добраться до камышей у реки, только бы скрыться в них…

Но не скрылся, не успел. Едва Усмар стал вползать в ломкие хрустящие заросли, как на него навалились, придавили, зажали рот.

Усмар лежал тихо, поняв по силе напавшего на него человека, что сопротивление бесполезно. Сейчас главное – чтобы не зарезали, не убили сразу, а там он что-нибудь придумает. И, задыхаясь от впихнутого в рот кляпа, он продолжал следить за силуэтами беззвучно выныривающих из темноты страшных незнакомцев. Многие из них были в кожаных шапках, у иных волосы были собраны в конский хвост, у других вообще на голове мешанина из непонятных палочек и завязок. Но все при оружии. И явились они как раз от реки, где остались привязанные корабли Усмара. Значит, рекой и пришли. Видно, со сторожами на кораблях управились столь же скоро, раз никто не подал сигнал тревоги.

Ночные разбойники и на стоянке двигались бесшумно: ветка не хрустнет ни у кого под ногой, галька не заскрипит. Сперва они безошибочно подкрались туда, где спали вооруженные воины, и почти без единого звука зарезали некоторых из них, потом стали тихо забирать оружие. Однако тут проснулась расположившаяся поближе к огню нянька Асгерд, Тюра. На старую женщину нападавшие не сразу обратили внимание, сочтя ее неопасной, но именно она подняла крик. И тут же захрипела, валясь на землю от удара тесака. Действовать так же неслышно ночные разбойники уже не могли, и вскоре вокруг раздались крики, стоны, лязг железа. И вот уже связанные и собранные в кучу пленные были окружены переставшими таиться разбойниками, а те весело гоготали; кто-то отдал приказ разжечь поярче костры, чтобы осмотреть свою добычу.

«Ловцы на людей», – с ужасом догадался Усмар. Он не раз слышал о таких, они не столько проливают кровь, сколько умело и тайно захватывают живой товар. Потом прислушался к их выговору и понял: хазары! Их язык несколько отличался от булгарского, однако понять их было можно.

Усмар понял, что, хотя заводилой тут был коренастый кривоногий хазарин с какими-то буклями на голове, скрепленными блестящими палочками заколок, все распоряжения отдавал низенький горбун в высокой нарядной шапке и уродливым татуированным лицом. Сейчас он доказывал коренастому:

– Я ведь говорил тебе, благородный Азадан, что этот поход принесет великую удачу. Видишь, мы и от булгар недалеко ушли, и уже два корабля с добром и около пяти десятков выгодных пленников захватили.

Тот, кого звали Азаданом, скалился, удовлетворенно оглядывая добычу.

– Сегодня же мы повернем к булгарам и распродадим их всех по хорошей цене.

– О нет, Азадан, так не пойдет, – засуетился горбун. – Вспомни, что пообещал тебе мой господин Овадия бен Муниш, если мы привезем ему женщину, которую он выбрал для себя. И не забывай, что именно наш царевич снарядил тебя для этого дела.

Азадан недовольно скривился.

– Наш уговор с благородным шадом[97] – это одно. Но не должен же я отказываться от добычи, какая сама плывет в руки! А потеряем ли мы несколько дней, или выполним все в срок… Главное – выполнить поручение, что я и сделаю, клянусь самим Тенгри-ханом!

– Ты не понимаешь, Азадан! – разгневался горбун Гаведдай. – У тебя уйдет много времени на то, чтобы продать этих людей на рынке рабов. Нам же надо торопиться, пока желанная для шада женщина не упорхнула еще куда-нибудь. Тогда ни тебе, ни мне не сносить голов. Полные добра корабли – хорошая добыча, а ты еще собрался живым товаром заниматься. Ведь это хлопотное и долгое дело.

– Ладно, чтобы успокоить тебя, я отберу из этих людей только тех, кто действительно что-то будет стоить, – нехотя согласился Азадан. – Здесь немало сильных мужчин для работ, да и эта женщина чего-то стоит. – Хазарин подошел к Асгерд, стоявшей со связанными за спиной руками, и, взяв женщину за подбородок, повернул ее лицо к огню. – Красавица! – довольно зацокал он языком, оглядывая ее.

Гаведдай сердито сказал:

– Не морочь с ней голову. Разве не видишь, что она из варягов? Все на Булге знают, что из этих женщин получаются самые скверные и упрямые рабыни. К тому же она беременна.

– Продам! – упрямо тряхнул головой Азадан. – И на таких найдутся любители. А разродится, так у купившего ее будет только прибавление в виде младенца-раба.

И тут Асгерд, которая силилась вырвать лицо из цепко сжимавших ее пальцев Азадана, все же умудрилась вывернуться и укусить его за руку. Азадан вскрикнул, а хазары громко рассмеялись. Азадан тут же нанес Асгерд пощечину, от которой молодая женщина едва смогла устоять. Ее длинные светлые волосы, разметавшись, совсем закрыли лицо, но она, откинув их назад, гордо произнесла:

– Ты за это поплатишься, вонючий ублюдок! Я – дочь уважаемого всеми ярла Аудуна, и он порежет тебя на ремни, если ты что-то сделаешь со мной!

Асгерд выкрикнула это по-варяжски, Азадан ничего не понял, просто схватил ее за волосы и поволок к группе остальных невольников. Однако Гаведдай, похоже, что-то уразумел, поэтому остановил предводителя хазар. Стал спрашивать у остальных пленников на довольно неплохом славянском, правду ли говорит женщина, что она дочь Аудуна из Ростова и согласится ли ярл за жизнь и свободу дочери провести их к Ростову, затерянному в лесах. Ему никто не ответил, пленники угрюмо отмалчивались. Асгерд стала говорить, что ее отец не подлец и что он никогда не пойдет на подобную сделку, и тогда Гаведдай, уже понявший, что перед ним переселенцы из Ростова, обратился к ним с предложением послужить его отряду проводниками к Ростову. Разумеется, за освобождение. Однако ответа по-прежнему не получил.

– Хватит перед ними стелиться, – прервал его Азадан. – Мы твой Ростов и так отыщем, а я сейчас же велю поднимать на стругах паруса – будем возвращаться к булгарам. А через пару дней, как только управимся, снова тронемся в путь. Даже тебе что-то перепадет, горбатый. В обиде не будешь. Но если тебя это успокоит, я готов избавиться от некоторых из них прямо сейчас. В первую очередь от уродливого варяга с заячьей губой, так как он ранен в схватке и к тому же стар. И вот этого хилого можно порешить, – добавил он, указывая на лежавшего на земле Усмара. – Правда, сперва разденем – кафтан с шитьем слишком хорош, чтобы его портить.

У Усмара глаза полезли на лоб, когда он понял, что ждать смерти ему осталось не так уж долго. Он рвался из рук разбойников, но все были отвлечены тем, что сотворил Энунд Заячья Губа. Едва Азадан подошел к нему, старый варяг сам кинулся на него, ударом лба в лицо свалил более низкого хазарина, стал топтать ногами. Азадан поднял визг, и тут же пара из его банды кинулась к Энунду, но даже когда они вонзили в него сабли, старый варяг продолжал рваться, а затем вскинул руки и, падая, заревел:

– Один! Иду к тебе!

Варяга, уже мертвого, пронзили еще несколько раз, и Асгерд громко произнесла:

– Он и в плену умер как герой! Да поднесут ему сегодня же пенный рог в светлой Валгалле!

Тем временем Гаведдай, помогая подняться Азадану, вновь стал твердить, что с такими пленными у них будет слишком много хлопот. Разозленный Азадан и впрямь собрался отдать приказ избавиться от пленников. В этот момент Усмар, которому наконец-то удалось выплюнуть кляп, издал нечто похожее на крик.

– Благородный господин, – пополз он к Гаведдаю, – тебе нет нужды убивать нас. Мое имя Усмар, и у меня среди булгар есть могущественные покровители, которые смогут щедро заплатить за меня.

Он сказал это, глядя прямо в лицо Гаведдаю, ибо уже догадался, кто тут более сообразительный. Но сообразительности Гаведдая хватило и на то, чтобы понять: лишившийся своих кораблей невольник не будет дорого стоить в глазах упомянутых им булгарских купцов. Еще Гаведдай понял, что этот слабосильный человек может оказаться куда сговорчивее иных упрямых пленников. Поэтому он хитро прищурился и даже сел на корточки перед ставшим на колени Усмаром.

– Ты тоже плывешь из Ростова?

Тот кивнул.

– Да, я долгое время служил там тиуном и знаю всю округу, поскольку не раз ездил в полюдье и за сбором дани. Как я понял, вам надобно пробраться к Ростову. И не по рекам, которые хорошо охраняются затаившимися в зарослях воинами, чьи стрелы отравлены смертоносным ядом. Вам нужен проводник, который поведет вас через чащи, в обход озера Неро, откуда в Ростове никто не ждет нападения.

Усмар старался не смотреть в ту сторону, куда разбойники сгоняли пленников. Он заметил, что его жену пока не трогают, и она смотрит, как он сговаривается с горбуном. Усмар упрямо отворачивался от Асгерд, не переставая бормотать, что Ростов богат, там много торговых дворов, амбаров с добром и клетями, полными пушнины. К тому же, объяснял он, посадник Путята вот-вот отправится с положенной данью на Русь, причем большинство воинов отбудут с ним, а в Ростове останется совсем немного людей.

– Скажи, – прервал его торопливую речь Гаведдай, – а живет ли сейчас в Ростове златокудрая дева, которую вы зовете Медовой?

Усмар растерялся от неожиданного вопроса, но быстро и утвердительно закивал головой.

Тем временем разбойники уже отогнали пленников к ожидавшим на реке кораблям, и, когда Азадан подошел к Гаведдаю, тот пояснил хазарину, как им повезло с этим бывшим ростовским тиуном. Теперь даже Азадан будет доволен, ибо все складывается так, что им и впрямь выгодно вернуться к булгарам. Они оставят там добычу, даже могут продать ее часть, чтобы у них были деньги для пополнения своих отрядов, а затем с проводником пройдут к Ростову через леса и совершат набег на сам град. Конечно, целью набега остается указанная Овацией златовласая женщина, но и получить свою прибыль они сумеют.

Усмар, не вставая с колен, слушал их. Он волновался, но главное все же понял: его помилуют, а там, возможно, и наградят. Сам Гаведдай сказал ему об этом по-славянски:

– Храбрый Азадан согласен взять тебя проводником к Ростову. И ты получишь свою долю, как только Медовая попадет к нам в руки.

От радости Усмар едва не засмеялся. Он почувствовал собственную значимость в глазах разбойников и сразу приосанился.

– Конечно, у вас все сладится. Я сам укажу, где живет эта Медовая.

Он даже руку Гаведдаю поцеловал, выражая свою покорность. И тут же замер, заметив, какими глазами смотрит на него Асгерд.

Видеть, как унижается любимый человек, для гордой дочери Аудуна было невыносимо, но теперь, услышав слова Гаведдая и окончательно поняв, на что решился ее муж, она просто задохнулась от позора и ненависти.

– Пес! – вскричала Асгерд. – Грязный пес! Ты готов отдать этим тварям целый город в обмен на свою жалкую жизнь!

Она рванулась к нему, но Азадан успел удержать ее. Почти повиснув на руках хазарина, жена Усмара только и смогла, что плюнуть ему в лицо.

– Лучше бы Стрелок прикончил тебя, гадина! А теперь… Чтоб ты сдох, мерзкая тварь! Чтобы твое дитя родилось мертвым, иначе я сама придушу ребенка предателя и подлеца!

Азадан оттаскивал рвущуюся женщину, а Гаведдай, сморщив в кривой улыбке лицо, наблюдал за ними.

– Ох, и намучается он с этой строптивой пленницей! Как я понял, это твоя жена?

Усмар молча вытирал плевок со щеки.

– Да, она моя жена. Вернее, была ею. Но такой грозной женщине больше подошел бы кто-нибудь другой, жесткий и суровый. Думаю, твой друг Азадан подберет для нее такого.

Гаведдай только покачал головой.

– Ну а ребенок в ее утробе? Он твой? Если хочешь, мы за помощь сбережем их для тебя – и женщину, и ребенка.

Усмар пригладил растрепавшиеся волосы, одернул сбившийся на сторону ворот и с показным равнодушием произнес:

– Мне нет дела ни до нее, ни до ее выродка. Пусть рожает его кому угодно, я их знать не хочу!

Горбатый Гаведдай только усмехнулся в ответ.

ГЛАВА 9

Погляди-ка, Светка! Это теперь все наше, – говорил Стема, распахивая перед женой дубовые, красиво обитые медными шляпками гвоздей двери. – Заживешь тут у меня чисто княгиня! Это уж как боги святы!

Он прямо-таки светился от счастья. Путята сам предложил им со Светой поселиться тут, сказав, что Медовая теперь должна поближе к самому посаднику быть, чтобы помогать ему, когда понадобится. Да и воеводе Стрелку полагалось иметь собственное подворье как для значительности, так и для почета.

Светорада оглядывала новое жилище. Роскошно строился бывший тиун: его терем стоял на подклети из мощных бревен, в жилые помещения вело высокое крылечко с искусно покрытыми резной чешуей столбами-подпорами, похожими на драконьи лапы; над входом – шатровая кровелька, а над ней – ярко раскрашенный петушок. Еще два таких петушка высились на шпилях над другими кровлями, многоярусно расходившимися над постройками терема – светлицами, горенками, истобками.[98] Весь дом окаймляла резная галерея, ставни тоже были в умелой резьбе, а оконные наличники, покрашенные белым, на фоне бревенчатых серых стен будто светились.

После отъезда прежних хозяев было пусто и голо, но уже сейчас Светорада представляла, как все оживет, когда помещения потеплеют от огней в очагах, как запестреют стены ткаными коврами, а по углам и в простенках между окон будут стоять резные сундуки с хозяйским добром.

– Светка, ты погляди, – отодвигая ставень, звал жену Стема. Он проводил рукой по оконному переплету, в который были вставлены чуть зеленоватые шарики настоящего стекла. Дневного света, проникавшего сквозь них, было достаточно, чтобы осветить помещение, не зажигая лучины. – Видала ли подобное? Даже в тереме Эгиля Золото такого не водилось!

По обычаю, прежде чем въехать в новый дом, следовало выполнить положенные обряды. Для начала принесли из другого дома горшок с кашей и поставили у порога – чтобы нового домового приманить. На следующий день из лесу покликали волхва, дабы он лично внес в их жилище огонь из иного дома. Светорада лично проследила, чтобы волхв обошел все постройки и клети доставшегося им терема, чтобы прокурил везде дымом, чтобы и духа там прежних хозяев не осталось. И все одно под кровлей этого терема ей отчего-то было неуютно. Казалось, что даже светящиеся окошки в большой главной истобке недобро посверкивают на нее, словно зеленоватые глаза Асгерд.

Светорада надеялась, что приятные хлопоты по благоустройству терема вскоре прогонят ее мрачные мысли. Она ходила по дому, указывая, где дверь подтесать, чтобы лучше закрывалась, смотрела, как слуги укладывают набитые соломой тюфяки на мощной раме ложа в одрине. Над этой кроватью некогда был богатый тканый полог, теперь же выточенные по углам ложа столбики сиротливо торчали, указывая на расписной потолок. Ничего, когда-нибудь они устроят над ложем свой полог, а пока нужно выполнить еще немало иной работы. Вся в хлопотах, Светорада не очень и задумывалась о том, что затаилось в душе, моталась, уставала, но была даже рада этому. И еще ей было хорошо оттого, что Путята наконец-то позволил отряду ее мужа остаться в Ростове.

– Он сам мне сказал, чтобы я немного отдохнул от службы, – сообщил жене Стема, когда вечером они покидали свое новое подворье и он вешал замок на ворота (пока новоселье не было отмечено, пара все еще жила в роду Аудуна).

Молодые люди как раз вышли за тын, окружавший скученно стоявшие вкруг детинца ростовские усадьбы. Отсюда открывался привольный вид на озеро Неро, розовато мерцавшее в лучах заката, на фоне которого темнели постройки усадьбы Большого Коня, корабельные сараи на берегу. Было удивительно тихо, только сверчки слаженно выводили свои трели, да где-то вдали протяжно кричала чайка. Светорада вздохнула, любуясь этой красотой, пока они шли к усадьбе варягов. Подумала: в их новом тереме обзор не так широк, куда ни поглядишь, повсюду заборы и срубы. А тут такой простор… Наверное, в первое время ей будет не хватать этой шири.

В Большом Коне, как всегда, было людно и шумно. Конечно, жили тут скученно, но здесь всегда ощущалась тесная связь большого дружного рода. Стема подметил, как Светорада вмиг оживилась, стала шутить, переговариваясь со всеми. Он даже несколько досадовал, что его красавице жене тут будто бы лучше, чем в богатом тереме, где по ее рождению, а теперь и положению жены воеводы, больше чести жить. «Ничего, привыкнет, а там и свой двор заведет», – утешал он себя.

Скафти, как всегда, подсел к ним, стал расспрашивать приятеля, правда ли, что тот от поездки в богатый Новгород отказался?

– Да дайте мне от службы отдохнуть и с женой помиловаться, – отмахивался Стемид. – А то и детей не успеешь завести за всей этой службой.

На новоселье воеводы Стрелка и Медовой собралось немало гостей. Было решено установить столы не в тереме, а на широком дворе, мощенном деревянными плахами. Угощение жена Стрелка постаралась подготовить самое наилучшее: туши годовалых бычков и кабанчиков были целиком зажарены на вертелах, десятки уток и гусей, битых на озере, лежали в плетенках, коричневые, копченые, исходящие ароматным жирком. В корчагах упревало варево. Подавали и каши – из полбы, гороха, дробленой пшеницы, поджаренной на сковородах. По знаку Светорады слуги выставляли на столы молочных поросят, начиненных луком и травами, печеную брюкву, репу, морковь. Напитки были самые разнообразные: горячий кисель, сваренный из земляники, березовый сладкий сок, пенное пиво, хмельной мед, а также ромейские вина, купленные на торгах и подававшиеся на стол в красивых заморских кувшинах. Была на столе и так называемая велесова брага, приготовленная из сенного настоя с хмелем и медом. А еще, подучившись у мерян, Светорада постаралась приготовить редкое и любимое здесь блюдо – пельняне. По местному «пель» означало «ухо», а «нянь» – тесто, хлеб. Светораде это блюдо чем-то напоминало готовившиеся на Днепре уши-вареники, но с более тонкой мучной оболочкой (мука здесь была дорогим продуктом, ее расходовали экономно), а начинялись пельняне измельченным вместе со специями мясом. Весь предшествующий новоселью вечер Медовая с местными умелицами лепила эти пельняне, зато теперь, когда так любимое здесь кушанье, политое сметаной и присыпанное зеленью, подали к столу, гости едва ли не кричали от удовольствия.

Новоселы могли быть довольны: пир удался. Гости сели за столы еще в полдень, а пировали до самой зорьки. Одни блюда сменяли другие; когда же собравшиеся уставали есть, все начинали дружно петь под перезвон гусель и гудков, а потом вновь ели, хвалили яства, славили хозяев за угощение, желали долгой и счастливой жизни под новым кровом. И, произнося пожелания, выставляли подарки новоселам. Аудун, расщедрившись, коня подарил; его привели прямо во двор, где сидели развеселившиеся гости, и взволнованный шумом молодой гнедой жеребец так разошелся, что конюхи его едва утихомирили, повиснув на поводьях, дабы не взбрыкнул и не задел кого. Приглашенный на пир мерянский шаман Чика кинул к ногам новоселов пышное одеяло из рысьих шкурок. Затем по знаку посадника Путяты во двор внесли настоящую пуховую перину, обтянутую розоватым сукном, и все вокруг закричали, что на такой-то перине новоселы наверняка добрых деток смогут зачать. Светорада при этом перестала улыбаться, лицо стало напряженным, а когда со двора известного плотника Карпа им преподнесли резную, украшенную перламутром колыбель и люди подняли чаши за то, чтобы каждый год эта люлька не пустовала, Светорада и вовсе отвернулась, словно ее обидели чем. Скромничает – решили гости. Вновь поднимали чаши, кричали:

– Слава воеводе и его красавице жене! Многие лета, детей и богатства вам под новым кровом!

Молодые хозяева смотрелись красивой парой. Светорада была в богатом платье из бежево-коричневого сукна, расшитом золотом от горла до златотканого подола, из-под ее опушенной соболем шелковой шапочки на плечи ниспадало тонкое белое покрывало, вдоль лица покачивались подвески-колты в виде маленьких солнышек на цепочках. Стема был в новом лиловом кафтане, с богатым поясом, украшенным бирюзой и литыми оскаленными драконами, и светлых замшевых сапожках.

Гости гуляли до позднего вечера, некоторые, устав от яств и возлияний, даже под стол валились. Постепенно стали расходиться, кто потихоньку прощался, понимая, что уже и честь пора знать, а кого жены и слуги под руки уводили. Некоторые во хмелю еще кричали, что хотят напоследок обнять, облобызать щедрых хозяина с хозяюшкой, но тех уже не было среди пирующих. Ушли незаметно, поручив новой ключнице Кулине выпроводить оставшихся гостей.

– Хорошую ты помощницу себе подобрала, толковую, – сказал жене об этой Кулине Стемка, захлопывая за собой дверь в сени.

И, не дожидаясь ответа, тут же обнял ее, стал целовать, сорвал с нее шапочку, растрепав уложенную вокруг головы косу.

– Медовая моя…

Она негромко смеялась, вырываясь из его объятий и отступая к лестнице в высокую одрину. Думала, что, дай она нетерпеливому Стеме волю, он ее прямо тут готов… Почти убежала от него.

Стема не сразу погнался за ней. Стоял какое-то время, вдыхая в себя воздух их нового, собственного, жилища, окидывая взглядом раскрашенные ставни, широкие дубовые половицы, меховые покрывала на скамьях вдоль стен. Во дворе еще гудел пир, а здесь было тихо. И там, за лестницей, на которую из распахнутой в одрину двери падала полоска света, его ждала жена, его дивное сокровище, отвоеванное им у целого мира, женщина, которой он наконец-то мог дать и уют, и богатство и… свою любовь.

Не отдавая себе отчета, Стема зачем-то зачерпнул ковшем-утицей воды из кадки, хлебнул немного. Поднимался медленно, у двери даже остановился, постоял, опершись плечом о резной косяк, смотрел, как Светорада, сидя на широком ложе, медленно расплетает косу.

Ложе уже было покрыто предупредительной Кулиной рысьим пушистым покрывалом. Стоявшее изголовьем к стене, оно было освещено подвешенным на медном завитке светильником, на узком носике которого горел огонек, так, что от сидевшей на краю постели Светорады, казалось, исходило золотое сияние. Стема видел, как она, наконец, справилась с косой, тряхнула рассыпавшимися каскадом волосами.

Он медленно подошел, на ходу расстегнув и бросив на половицы свой драгоценный пояс, который с легким стуком упал возле жениных аккуратно поставленных рядышком мягких чебот[99] с кисточками на отворотах. Стема снял через голову рубаху и, еще не вынув из рукавов руки, посмотрел на жену. Светорада повернулась к нему, лицо теперь было затенено, однако ореол света над головой делал ее еще более манящей и желанной… таинственной.

Стеме очень хотелось, чтобы сегодня, в их новом доме, о котором он так мечтал, у них все было по-особенному. Он боялся себе признаться, что его волнует недавно возникшая потаенная сдержанность Светы, которую, как бы она ни старалась, ей не удавалось скрыть от него. Стеме это было непонятно, и он только гадал, что произошло, отчего его легкая и всегда открытая для него Светка вдруг будто стала удаляться, погружаясь в свою странную задумчивость. Когда он заметил это? Было ли это последствием той околдованной ночи на Купалу? Или случилось после его поединка с Усмаром, когда она испуганно обняла его, а потом вся светилась благодарностью… Нет, это возникло позже, когда он любился с ней в тесной боковуше в Большом Коне, но в какой-то миг вдруг почувствовал, что ее ласки, бурные и нежные одновременно, стали… одинокими. Там, в чужой усадьбе варягов, среди людей, где все дышали, храпели и прислушивались друг к другу, он не мог выяснить, отчего в ней произошла эта перемена. Со временем пройдет, решил. Но, даже обнимая ее, даже сходясь с ней, он оставался в минуту наивысшей радости без нее. Несмотря на то, что Светорада с готовностью открывала ему объятия, вместо общей радости она дарила наслаждение только ему. А потом лежала на его плече, тихая и покорная. У него даже мелькнула мысль: неужто ей так сладко было с Усмаром, неужто ее так отравило снадобье Согды, что она не довольствуется своим Стрелком?

Но сегодня этого не будет. Он победил Усмара, он знать не желает Согду, он должен вернуть себе и Светораду!

Медленно опустившись рядом с женой, Стема смотрел на светлый ореол из ее завитков блестящих волос, на мягко мерцавшую вышивку наряда на ее покатых плечах. Смотрел и молчал.

– Что? – наконец тихо спросила Светорада.

Он вздохнул, сдерживая подступающую к горлу нежность.

– Золотая моя… Медовая… Сладость моя единственная, лада моя…

Она улыбнулась, стала помогать ему, освобождая от рубашки, отложила ее на стоявший недалеко ларь, а сама ласково коснулась рукой его сильной груди, провела по ней, едва дотрагиваясь пальчиками. Стема был очень сильным. Постоянно упражняясь с луком, сгибая его и натягивая тетиву, он заметно окреп и раздался в плечах, руки его взбугрились мышцами, пластины широкой груди налились силой. Мощнее стала и шея, отчего небольшой оберег-амулет Перуна на тонкой цепочке смотрелся почти трогательно на фоне такой телесной силы. Да, Стемка уже не был тем легкомысленным мальчишкой, за которым она готова была броситься на край света. Он стал мужчиной. Ее мужчиной, с серьезным взглядом и волевым выражением строгого лица. Даже его борода, более темная, чем волосы, аккуратно подстриженная, которая поначалу так ей не нравилась, подчеркивала мужественность ее любимого, повторяя форму сильного подбородка. И только голубые глаза Стемки остались все те же, смешливые или ранимые, строгие или, как вот сейчас… нежные.

– Какой ты красивый, Стемушка мой.

– Я? Красивый? Ну да, конечно. Ведь иначе ты не любила бы меня, моя Медовая…

От ее легких прикосновений у него пошли мурашки по спине, сильнее забилось сердце, участилось дыхание. Он склонился и коснулся нежным поцелуем ее влажных полураскрытых уст. Светорада тут же с готовностью ответила, и в том, как она торопливо прильнула и обняла его, он узнал ее прежнюю покорность. Поэтому даже слегка отстранился. Просто сидел рядом, смотрел на нее, и глаза его мягко светились из-под нависшего наискосок длинного чуба.

– Ну, чего ты ждешь? – спросила Светорада с легким недоумением.

Но это было только недоумение. В нем не было трепета, не было страсти, не было прежней открытости души.

Стема медленно стал расстегивать пуговки на ее платье, потом стянул шуршащую, жесткую от вышивок ткань с ее покатых плеч, так же медленно начал развязывать шнуровку на рубашке. Его пальцы как-то неловко путались в складочках и тесемках, и Светорада сказала:

– Давай я сама.

– Тсс! – остановил он ее. Светорада негромко хихикнула:

– Стемка, да у тебя руки дрожат! Совсем как тогда, помнишь? В нашу первую ночь…

Он помнил. Тогда, в лесу северянской земли, где они, двое испуганных, ошеломленных своим дерзким побегом детей, впервые потянулись друг к другу. Тогда его тоже била дрожь и ему было страшно от мысли, что он не сможет подарить ей радость любви, разочарует, не убедит, что она не зря пошла за ним… Так же было и теперь. Ему во что бы то ни стало нужно было, чтобы его Светка снова стала его. Полностью его!

Легкая ткань рубашки от его движения плавно сползла с ее плеча, и Стема провел по открывшейся нежной коже своей огрубевшей от оружия и конских поводьев ладонью. О боги, какие гладкие у нее плечи, мерцающие в слабом освещении, какая округлая и высокая грудь, выплывшая, словно луна, из-под одежды! Тяжелый наряд упал вокруг Светорады мягким ворохом, открыв его взору плавно сужающееся в талии тело, изгиб расходящихся бедер. Стема касался ее легче, чем дуновение ветра, наслаждался каждым ее изгибом, ее упругостью и нежностью. Он не спешил, сдерживая желание сжать ее сильнее, медлил… И добился-таки, что Светорада опустила длинные ресницы, ее дыхание стало неровным, губы приоткрылись, будто ей не хватало воздуха. И тогда он склонился, нежно целуя ее между грудей, потом приник к одному из ее спелых плодов, ласкал языком и губами, едва касаясь, затем чуть сильнее обхватил напрягшийся сосок, сжал.

Светорада запустила пальцы в его рассыпающиеся волосы, ее голова отклонилась назад, глаза лихорадочно заблестели. У Стемы по спине прошла дрожь нетерпения, но он сдержал страсть, которая в последнее время оглушала его от сознания, что он был с ней великодушен, что простил ей измену, что победил соперника и подарил своей княжне достойный ее дом, о чем всегда мечтал. Но сейчас он ни о чем таком не думал, а хотел лишь одного: заставить ее все забыть, довериться ему и вновь стать его ласковой и пылкой Светкой, а не той, что так покорно и благодарно подчинялась ему… Ему хотелось, чтобы она забыла обо всем, кроме желания любить его…

Он ласкал ее медленно и упоенно; он шептал ей признания в любви, слова, какие никогда не мог сказать днем, когда они дразнили друг друга, дурачились или просто разговаривали о насущном. Он говорил ей сейчас о том, как любит ее, о том, что она его самая большая радость, его жизнь, его счастье… Для таких слов была только ночь.

Светорада слушала его, прикрыв глаза и позволяя ему делать с собой все, что он хочет, лишь слегка повела бедрами, когда он окончательно выпутал ее тело из длинных одежд. Стема целовал ее живот, потом поймал ее согнутую ногу, целуя, спустился по внутренней поверхности бедра и, прильнув губами к нежной подошве, стал ласкать языком каждый ее пальчик… Светорада едва сдерживала стон, когда он начал медленно покрывать жаркими поцелуями внутреннюю поверхность бедер, раскрыл и ласкал языком ее возбужденное лоно.

– Стема! Я не могу… Стема!

Он целовал ее, словно пил маленькими глотками. И даже когда Светорада, задыхаясь, попросила: «Ну же! Не томи!» – он и тогда не спешил.

Теперь она совсем раскинулась, и ее тело раскрылось, содрогаясь от наслаждения. Светорада нервно вцепилась руками в мех покрывала, а ее запрокинутая голова беспомощно металась среди рассыпавшихся, похожих на переливающиеся водоросли волос, таинственно мерцавших в свете одинокого огонька…

В какой-то момент она, дрожа и извиваясь, придвинулась к краю кровати и лежала так, почти касаясь ногами вороха сползших на пол мехов и сброшенных одежд. Стема выпрямился, стоял подле ложа на коленях, смотрел на нее, не переставая любоваться гибким распростертым телом в розово-золотистом свете ночника с соблазнительно скользящими тенями, таким совершенным… В это мгновение она вдруг резко села, растрепанная, серьезная и тяжело дышащая, и, не сводя с него напряженного взгляда, придвинулась к нему бедрами, притянула к себе и почти наделась на его изнемогающий от желания стержень. Миг – и они уже оказались одним целым, дрожащие, задыхающиеся, объединенные… И так же, как единое целое, задвигались навстречу друг другу, жадно оглаживая один другого, целуясь, сливаясь дыханием, ртами, телами…

Светорада не благодарила его ласками, как недавно, а сама с радостью отдавала себя. Она изгибалась в руках Стемы, то приникая, то откидываясь, то почти повисая на его сильных, обнимавших ее руках. Потом он мягко отстранил ее, и она упала на мех, хотела вновь подняться, но не смогла и смотрела на него пристально и остро… Внезапно она перестала его видеть, ее глаза стали казаться черными от расширившихся зрачков, видевших только то, что было в ней самой. И Стема торжествующе улыбнулся, задышавшись еще сильнее, еще настойчивее, почти поднимая ее за бедра и прижимая к себе.

Светорада закусила губу, глаза ее сперва закрылись под напряженно нахмуренными бровями, а потом широко раскрылись. И опять они ничего не видели. Ибо она уже почти была там, в той радости, которую только он мог ей подарить.

– Ну же! – приказал Стема, задыхаясь, чувствуя, что уже на подходе. – Ну же, иди ко мне!

Светорада слышала его голос, слышала, как нужна ему. И это было такое счастье!..

Наслаждение было почти болезненным, и она нетерпеливо вскрикнула. А потом хлынул свет, она вновь закричала, растворяясь в его ослепительном сиянии. Она парила среди этого света, как чайка в слепящих лучах солнца, она улетала туда, где царит благословенный покой и легкость.

Потом она плакала на его плече, обнимала и просила:

– Только будь со мной. Мне ничего иного не нужно.

– Я с тобой. Я так люблю тебя, моя Светка, моя медовая княжна Светорада!

На другой день они проспали куда дольше обычного. Эта их ночь была такой долгой, такой страстной и утомительно счастливой, что Стема, наконец, проснувшись, не спешил вставать и просто повернулся к Светораде, смотрел, как она спит, закинув одну руку за голову, а другой сжимая его запястье, словно не желала отпускать. Ее лицо разрумянилось во сне, Длинные темные ресницы подрагивали, золотистые волосы кольцами ниспадали на лоб и щеки. Она была такой милой и безмятежной, когда вот так спала, что только ее запекшиеся от поцелуев припухшие губы напоминали о прошедшей ночи. Ночи, когда он снова вернул ее себе. Свою княжну, свое солнышко, цветочек лазоревый, зореньку ясную…

Масло в ночнике давно выгорело, огонек погас, но ставни были не задвинуты, и сквозь застекленные проемы окон в покой проливался ясный дневной свет. Стема понял, что давно настал день, слышал доносившиеся со двора звуки возни, где слуги убирались после вчерашнего пиршества. Стеме надо было вставать и отправляться в детинец, чтобы выслушать последние наставления Путяты, проститься с отъезжающими, дать наказы сопровождавшим посадника кметям. Столько дел… Потом он вновь вернется к своей Светораде…

От размышлений его отвлек стон спавшей жены – мучительный, тревожный. Он оглянулся. Светорада нахмурилась во сне, потом вновь застонала, голова ее метнулась из стороны в сторону. Он склонился, прислушиваясь к тому, что она лопочет.

– Нет! – вяло произносила во сне Светорада. – Неправда! Я не пустая! Ты лжешь! – Она заворочалась, лицо ее исказилось. – Нет!

Стема сел рядом, стал осторожно трясти ее за плечи. Такой сон не стоил того, чтобы его оберегать.

– Светорада моя! Зоренька светлая! Проснись, не мучай себя.

Ее длинные ресницы затрепетали, она резко и широко раскрыла глаза, еще туманные, еще во власти сна. Потом моргнула раз, другой и наконец узнала его.

– Стемка?

– А ты кого ожидала увидеть?

Она смотрела на него как-то странно, потом вяло улыбнулась.

– Как хорошо, что ты со мной.

– Да куда я от тебя денусь! – А через миг спросил: – Тебя что-то напугало во сне?

Она молчала, хмурясь. Потом отвернулась, приникла к подушке. Он не стал ее донимать расспросами. Захочет, сама все поведает.

Но о таком Светорада не желала говорить. Ее сон… нет, даже не сон, а вернувшееся к ней воспоминание о том, что сказала в ту колдовскую ночь шаманка Согда. Даже не ей, а Усмару. Это было тогда, на велесовом островке на озере.

– Красивая она, – говорила Согда Усмару, который обнимал уже засыпавшую Светораду. – И ножки у нее красивы, и ручки, даже мне, женщине, приятно глядеть. Но и еще кое-что я вижу в ней: пустая она. Краса ее цветет бесплодно, ибо никогда она не сможет понести. Никогда не родит ребеночка.

Согда могла говорить такое и со зла. Однако Светорада помнила и другое… Слова волхва, соединившего их со Стемой: «Ты еще сумей выносить этого ребенка…»

И вот этот сон вновь и вновь стал возвращаться к Светораде после злосчастной купальской ночи. А днями княжна все думала: отчего у них со Стемой нет детей? Потому-то, любясь с мужем, не могла расслабиться – ей казалось, что она будто работу выполняет, чтобы наследника зачать. А еще была всепоглощающая благодарность к Стеме, который сумел отстоять ее честь и изо всех сил старался облегчить ее жизнь. И для такого не родить ребенка, его продолжение, его сына?

– Да что с тобой, Светка? – услышала она рядом взволнованный голос мужа. – После такой ночи ты должна быть ласковая и веселая, а ты… Знаешь, давай ты поведаешь мне свой сон, а потом мы вместе посмеемся над ним и забудем. – Ее муж, уже собравшийся уходить, стоял рядом и смотрел на нее с улыбкой: – Ну, хочешь, я никуда не уйду от тебя?

И прежде чем она ответила, Стема как был в сапогах и куртке с бляхами перепрыгнул через нее, лег рядом, устраивая ее голову у себя на плече. Про себя отметил, что его хозяйственная Светка даже не стала упрекать, что он в обуви на постель заскочил, не ворчит, что ей жестко от блях на его доспехах. Потому благодарно чмокнул ее в макушку.

– Не грусти из-за пустых снов, Светорада, – весело и убежденно сказал он. – Ночь ушла, с ней и морок ночной улетучился. А тебе теперь надо думать лишь о том, как ладно мы заживем. Терем у нас вон какой, служба у меня почетная, ты со мной ни горя, ни нужды знать не будешь. А там, глядишь, и детки у нас пойдут. Может, уже сегодня и зачали их, зря что ли мы тешились и любились едва ли не до самой зорьки? Да и колыбель нам уже подарили. Что ей пустой-то простаивать?

У Светорады даже сердце похолодело от его слов. Спросила шепотом:

– Стемушка, а если я не смогу зачать от тебя?

Он подумал немного, соображая. Что Светорада хочет дитя, он давно догадался. Да и какая женщина о том не мечтает? Ему же пока и так хорошо с ней, а что будет, если у них ребятенок появится, он смутно себе представлял. Но понимал, что рано или поздно дети будут. А если нет? Стема только и сказал:

– Ты дочь плодовитой Гордоксевы, как же может выйти, что бесплодной окажешься? Яблоко рано или поздно яблоней произрастает. Это как боги святы!

Ему хотелось сказать, что он готов любить ее и такой, что ему важна сама Светорада, ее присутствие, смех, живость, которые вносят смятение и радостный покой в его душу. Это бабам неймется детей заводить, а мужчинам… Что там говорить, породить свое семя и им необходимо. Да и Светка с ее страстностью, с ее крепким стройным телом словно создана для материнства. Хотя в его глазах она все больше была девчонкой, а то и соблазнительницей, обнимая которую он познал такое счастье, какое ранее и не мечтал изведать. И насытиться ею он никогда не мог. Она же… Да будут у них дети, куда от того деться. Они еще молоды, все у них впереди.

– Солнышко мое, ты мне такую радость даришь, Светорада ясная, что быть такого не может, чтобы боги не одарили нас детьми, – успокаивал он ее.

– А если не одарят?

– Вот заладила! А не одарят, так я в дом целую вереницу меншиц[100] приведу, будешь ими верховодить как моя главная, водимая жена, а их детки и тебе радость доставят. Ты ведь любишь с ребятней возиться, вот и найдешь себе утеху.

Стемка думал пошутить, но, видно, шутка не больно-то удалась, раз Светорада вдруг так переменилась в лице. Резко села, прижимая к груди покрывало, и посмотрела на мужа, сверкнув глазами, которые вдруг стали желтыми, как у лисы.

– Меншиц заведешь? Я за тобой на край света пошла, княгиней быть отказалась, а ты мне уже замену подыскиваешь?

Стема хотел было обнять ее, но она отшатнулась, спрыгнула с кровати, кутаясь в покрывало, отступала, пристально глядя на него. Ну, чисто кошка разъяренная!

– Угомонись, жена! – даже повысил голос Стема, пытаясь погасить ее гнев.

– Угомониться? Игорь тоже от меня только этого и желал – в угол задвинуть с прялкой. Теперь и ты того же хочешь? Но с Игорем я бы хоть княгиней русской была, а ты… Ползаешь вон на брюхе перед Путятой, выискиваешь его милостей, а я должна перед всяким унижаться ради тебя.

Стема широко открытыми глазами смотрел на нее. Она вдруг напомнила ему ту смоленскую княжну Светораду, которую он ненавидел и презирал за дурной нрав. Но та княжна исчезла, когда полюбила его. Теперь же вновь возникла – злая, обидчивая, несправедливая.

– Меншиц он заведет! – не унималась Светорада. – Может, уже и присмотрел кого поплодовитее? С Согдой вон путался, может, еще с кем? А потом приведешь мне девку какую, от тебя понесшую, да еще прикажешь поселить в тереме этом? Места тут для всех хватит! И для тебя, и для девок твоих, и для их ублюдков.

Светорада уже словно воочию видела это. А как же иначе? Бесплодие жены и на мужа позором ложится. И однажды Стема вынужден будет так поступить. Когда ее краса завянет, когда он захочет продолжения рода, ей придется менять пеленки его нагулышам… каких он объявит сыновьями, чтобы было кому передать нажитое… терем этот проклятый!

Она так и сказала, что ненавидит и его терем, и его самого, раз он, как всякий мужик, только и ищет повод, чтобы к водимой жене еще и меншицу привести. И добавила:

– Игорь тоже меня не уважал, но ему бы я могла помститься своим бесплодием. Хорош князь, не имеющий наследника от главной жены-княгини. Лучше бы я с Игорем осталась! Тогда бы меня хоть по свету не носило невесть с кем.

Стема так резко вскочил с кровати, что Светорада вздрогнула и испуганно замолчала. Показалось, что ударит ее сейчас. А он только смотрел на нее сквозь упавшую на глаза прядь.

– Ну и дура же ты у меня, Светка!

Он круто развернулся, вышел и так грохнул дверью, что с полки над ней попадали подсвечники и обереги. А Светорада, не удержавшись, запальчиво крикнула:

– Иди, иди! Я и без тебя не пропаду. На меня охочие всегда найдутся!

В гневе человек далеко не всегда понимает, что говорит. И Светорада сперва только мерила шагами свои покои, словно оставшееся за ней поле боя. Она еще тяжело дышала, а потом будто дыханием поперхнулась, осознав, что наделала. Хотела было следом кинуться, дверь распахнула, чтобы позвать, но только отшатнулась, увидев внизу, в широкой истобке первого поверха, сбившихся в кучку слуг. Они с любопытством смотрели на растрепанную, укутанную в покрывало хозяйку. И Светорада сдержалась, отступила. Нет, чувство достоинства и воспитание не позволяли ей совсем потерять голову. И уже расчесываясь и подавляя дрожащие в горле рыдания, она подумала, что из их ссоры тоже может толк выйти. Ведь по роду она куда выше Стемки Стрелка, так что пусть с ней считается, пусть знает, что ему тут своевольства и пренебрежения не позволят. Другое плохо: раньше они никогда не ссорились…

К людям новая хозяйка вышла уже спокойная и ровная. Слишком спокойная, как отметили бы те, кто хорошо знал ее. Держалась чисто боярыня степенная: спросила о хозяйстве, распоряжения отдала, у ключницы Кулины узнала, кто сегодня обещался в гости наведаться, отдала наказы, что из оставшихся блюд на стол подать, а что свежего приготовить.

– Ну, ты будто княгиней вмиг стала, Света жена Стрелка, – заметил ей воевода Нечай, оставшийся в Ростове за главного. Он же и сообщил Светораде, что ее муж отбыл в Медвежий Угол провожать Путяту в дальний путь. – И чего посадник наш вдруг надумал сам в этакую даль ехать? Не иначе хочет погулять на свадьбе Игоря сына Рюрика, которого, как весть идет, Олег решил женить на новгородке. А может, и в Ладоге присмотрел ему невесту из варягов. Там они в основном селятся.

– Вот бы куда Скафти нашего отправить жену себе искать, – заметила веселушка Верена. – Раз здесь ему все плохи, то среди дев своей старой родины он, может, и подыскал бы кого-нибудь для души.

– Разве что она будет столь же красива, как жена воеводы Стрелка, – беспечно ответил находившийся тут же Скафти и подмигнул молчаливой Светораде.

– А что, я слыхала, – начала самая старшая представительница в роду Светозарна бабка Лебедина, поправляя цветную шаль на голове, – будто у Игоря уже есть жена в Клеве, которая дочка самого Олега.

– Да нет у него жены, – отмахнулся Нечай. – Я был на речном торгу в тот день, когда новгородцы шли на стругах по Итилю. Они и поведали, что Игорь холост, вот и ездит по Руси, подыскивая себе невесту. Поговаривали, что упомянутая тобой дочка самого Вещего ему не подошла, что в его невестах ходила распрекрасная смоленская княжна, но и с той у них не сладилось. Вот купцы да бояре новгородские и решили, что сыну Рюрика будет небезынтересно поглядеть на их красавиц. Варяги же в Ладоге считают, что для любого из них будет честь породниться со столь могучим князем, как Игорь Киевский.

Казалось, Светораде было интересно слушать эти речи, но даже они не выводили ее из кручины. Только и думала о том, что Стема на нее обижен, что, оттолкнув его, она осталась одна-одинешенька. И хотя вокруг нее были все свои, да и люди относились к ней по-доброму, ее не покидало ощущение душевной пустоты. А еще было стыдно, оттого что люди наверняка заметили, что муж оставил жену сразу же после новоселья. Выручало только то, что отлучки Стрелка из Ростова все считали привычными.

«Ничего, – думала Светорада. – Погневается немного и вернется ко мне. Это уж как боги святы!» – припомнила она его любимое выражение.

Но Стемид не приехал к жене ни на второй день, ни на третий, ни через седмицу. Теперь только гордость и воспитание не позволяли Светораде выказывать на людях свою тоску. И она занялась делами: велела очистить от копоти своды терема, побелить печки-каменки, стереть с торцевой стены истобки извивающегося зубастого дракона, который пугал Светораду, и расписать все яркими цветами и травами. «Вот вернется Стемушка, увидит, как я тут все ладно сделала, подобреет и поймет, что лучшей жены ему не сыскать», – мечтала Светорада.

По вечерам она садилась за большой стол, оставшийся от прежних хозяев, просматривала переданные ей посадником дела, раскладывала ярлыки, отмечая на куске выделанной кожи особыми знаками, с каких селений он недополучил дани в прошлом году, кто чист перед посадником, кто отдал вместо положенного детей в уплату и куда теперь тех детей пристроить. Мальчишки все больше оставались при дружинных избах в детинце, а там и воинами могли стать, поэтому окрестные меряне охотно отдавали их. А вот с девочками приходилось морочить голову: мерянок было значительно больше в краю, и их дочерей чаще всего продавали на торгах, если кто-либо не брал их в свою челядь. Светорада жалела девчонок, потому в свой новый дом привела их сколько смогла, и теперь Кулина ворчала, донимая хозяйку жалобами, что эти малолетки и стряпать толком не умеют, и работают с ленцой, а то и вовсе норовят убежать на посиделки с парнями. Когда же нагулявшиеся до полуночи молоденькие мерянки возвращались в терем, Кулина самолично секла их розгами, чтобы трудились, а не отлынивали от работы.

Как-то раз, когда Светорада возилась со счетами, к ней без стука – на правах близкой подруги – вошла Верена. Тут же обниматься полезла, однако застыла, увидев, как Медовая спешно промокает концом головного покрывала следы на щеках.

– А ну-ка признавайся, не таись. Что за кручина у тебя?

Ответила Светорада не сразу. Стыдно было. Но Верена унималась, пока все не вызнала. Сказала задумчиво:

– Да, с такой бедой и реки слез пролить можно. Однако и Руслана почти три лета детей не приносила Аудуну, а потом вон каким богатырем разродилась.

– Но Руслана же почти дитя была, когда Путята ее за Аудуна отдал. Вот ярл и жалел ее, долго не трогал. Я же… Мы порой так любились со Стемой, что я почти чувствовала: вот, на этот раз…

– Да знаю я, – махнула рукой Верена, – слышала поди.

Сидела, подперев рукой щеку, смотрела на всхлипывающую Медовую. Личико у резвушки Верены сейчас было непривычно серьезное, сосредоточенное. Она переняла у Светорады обычай носить вместо повоя светлое головное покрывало, и оно очень шло ей, оттеняя румяные щечки и ясные голубые глаза. Носик у Верены был слегка вздернутый, но милый, а легкая россыпь веснушек только красила ее. Да и сложена она была на диво – длинноногая, ладная, даже после двойняшек не раздалась вширь, а нынешняя ее беременность пока еще не угадывалась под длинной одеждой.

– Вот что, – подалась Верена к подруге, – сидеть тут да слезы лить не великое умение. Я тебе так скажу: Руслана ведь и впрямь опасалась, что пустой будет. Потом отправилась на лесное капище Матери Макоши, а там и святилище Рода доброго посетила, требы богатые принесла. Вот и забеременела. Может, и тебе так же поступить? Боги ведь добры, когда их просят.

Светорада так и встрепенулась. Ну, конечно же! Как она ранее о богах и их воле не подумала! Совсем одичала среди вечно снующих тут шаманов мерянских.

– Когда пойдем? – спросила она, хватая Верену за руки.

– А чего ждать? Вот завтра поутру и отправимся. Но учти, далековато это. Мы с тобой на лодке до прибрежной кумирни шамана Чики доплывем, а там он нам лосей в волокуши запряжет. И дня не минет, как управимся.

Сказано – сделано. И уже на другой день молодые женщины взяли челн и отправились по водам озера к дальнему берегу.

День неожиданно выдался жаркий, парило нещадно.

– К грозе, должно быть, – заметила Верена и, повернувшись к Светораде, сказала: – Ты теперь греби. Мне тяжко.

Светорада стала налегать на весло изо всех сил. Стоя на носу лодки-долбленки, упираясь коленями в брошенную на днище овчину, она правила, загребая веслом то справа, то слева – так зачастую правили лодочники на Днепре. К полудню взопрела вся, скинула верхнее платье и головное покрывало, позволив ветру играть завитками непокорных волос. Глядя на нее, и Верена разделась. Порой предлагала подруге помочь грести, но Светорада только отмахивалась. Пусть о ребятенке в своей утробе позаботится и отлежится на дне лодке, не мешает. Верена и лежала.

Уже миновал полдень, когда Верена велела пристать к берегу Светорада послушно направила челн, а Верена, привстав, вглядывалась в селение на берегу. Ни женских голосов, ни детского смеха, даже собаки не лаяли.

– Мор у них тут, что ли?

Женщины пристали у деревянного причала, осторожно двинулись к первому большому дому. Тихо так было, только где-то в лесу беспечно щебетали птицы. Все выглядело мирным, но и каким-то тревожным.

– Эгей, есть кто? – крикнула Верена, но Светорада взволнованно схватила ее за руку. Ей не нравилась эта тишина, пугала.

– Ну чего ты, – пыталась храбриться Верена. – Слышишь, коровы в хлеву мычат. Если есть живность, то и люди найдутся.

Женщины обошли первую избу, так никого и не встретив. А потом наткнулись на убитую собаку. В стороне лежала еще одна, вокруг нее роились мухи. И еще кое-где земля была покрыта непонятными темными пятнами. Верена присела и провела рукой по одному из них, принюхалась, и глаза ее широко раскрылись.

– Это кровь!

Они обе замерли. Страх подступал, хотелось бежать, но вместо этого подруги пошли в сторону кумирни – большого деревянного строения с шатровой кровлей из жердей, над которой миролюбиво и спокойно вился дымок. А когда возле кумирни вдруг заскрипело дерево, обе вздрогнули, вцепившись друг в друга. Смотрели.

Видимо, из-за сквозняка или по какой-то иной причине плетеная дверь в кумирню медленно отворилась. И стало ясно, что ее потянуло под тяжестью тела: на двери висел прибитый к деревянной раме Чика. Его голова низко свесилась, кожаная длинная рубаха была в крови. От него несло паленым мясом и кровью. Но он был еще жив. Медленно подняв голову, шаман посмотрел на них уцелевшим глазом – на месте другого зияла страшная рана.

– Предупредите… – успел сказать, и его голова бессильно свесилась.

Обе женщины в страхе кинулись к берегу, запрыгнули в челн, Светорада гребла что есть силы, а Верена помогала ей рукой. Только когда силы иссякли и они оказались далеко от берега, подруги, наконец, перевели дыхание.

– Что же это, во имя всех богов? – задыхаясь, спросила Верена.

Ее растрепавшиеся русые волосы падали на лицо, веснушки на побледневшем лице потемнели.

– Нам ли о том гадать, – ответила Светорада. – Шаман нам дал подсказку – сообщить о случившемся. Значит, медлить нельзя.

Она гребла, пока не выдохлась совсем, пока не стерла в кровь ладони. Тогда за весло взялась Верена, и княжна больше не тревожилась о ее беременности. Ибо рядом было нечто похуже выкидыша, рядом стряслась беда, о которой в городе не знал никто, кроме них.

Они гребли по очереди, стараясь не подплывать к берегу, но все время вглядывались в него.

– Ничего не понимаю, – говорила Верена. – Вон коровы в воду зашли, вон сети на шестах у воды сушатся. Если бы это был набег муромы или черемисы, то, прежде всего, угнали бы скот, сети бы утащили. Кто же еще мог сюда пробраться, если речные пути так хорошо охраняются от набежчиков? И людей нет, будто сам Змей Треглав пронесся по нашему побережью и заглотил всех.

Светорада молилась:

– Матерь Макошь, Перун Защитник, отведите беду, оберегите от всякого зла.

Было невыносимо жарко, солнце скрылось, и им навстречу плыла тяжелая темная туча. Налетал порывистый ветер, опасно раскачивая долбленку и мешая грести. Все это казалось наваждением – и темное небо, и внезапно исчезнувшее солнце, и препятствующие их челну высокие волны.

– А в Ростове как раз мало людей! – сокрушалась Верена. – Посадник почти всех забрал, чтоб его поклажу с данью охранять в пути. У Нечая в детинце едва ли два десятка кметей осталось, а ярл Аудун с ратью на торгах на Итиле, берега охраняет. Надо будет сказать Асольву, чтобы не мешкая послал вестового в Медвежий Угол за подмогой.

Но когда они, наконец, увидели знакомые постройки Ростова – отдаленные сторожевые вышки в детинце, частоколы скученных усадеб вокруг него, хижины на берегу, снующих людей, неспешно гарцевавшего на высоком коне всадника, в котором они узнали Асольва, обе женщины ощутили заметное облегчение.

– Вон мой муж, мой голубь сизокрылый! – почти радостно закричала Верена и стала махать ему своим светлым покрывалом.

Асольв не заметил их, проскакал в сторону Большого Коня, скрылся в воротах. Было видно, как женщины у мостков, полоскавшие в воде белье, взяли корзины, взгромоздили их на плечи и неспешной походкой отправились к строениям. Рыбаки у воды снимали с шестов пузырившиеся на сильном ветру сети, сворачивали их. Привычная мирная картина… Однако погасшее в темных завитках туч солнце и надвинувшаяся тьма придавали даже этой обыденности нечто зловещее.

Светорада правила в сторону длинной усадьбы Аудуна и все думала: пусть большинство варягов ярла с ним на Итиле, пусть у Нечая в детинце мало людей, но в Большом Коне всегда найдется немало сильных, умеющих держать в руках оружие мужчин. Да и ворота на земляном валу усадьбы крепки. Светораде хотелось скорее укрыться за ними, ощутить себя под защитой знакомых ей людей, ибо у нее неожиданно возникло неприятное пугающее чувство, что за ними кто-то пристально следит. Кто? Потемневшее небо с отдаленным раскатом грома, лесистые берега, чернеющие частоколы усадеб?

Челн мягко зашуршал днищем по прибрежному илу, женщины поспешно выскочили из него.

– Идем, – увлекала Светорада уставшую подругу вверх по склону. – Мы уже дома, у своих.

Но Верена вдруг стала валиться на нее, падая на ходу. Светорада тащила ее, сердясь, что та не торопится. Однако через мгновение почувствовала неладное, когда Верена вдруг беззвучно упала на откос. Светорада смотрела на нее расширившимися от ужаса глазами. В спине подруги торчала крепкая оперенная стрела, вокруг которой на светлой рубахе женщины расплывалось темное пятно.

И тут же сквозь шум ветра и плеск набегавшей волны она различила пронзительный визг, топот ног, крики. Даже не оглянувшись, она потащила Верену в сторону усадьбы. Та была так тяжела! Но бросить ее Светораде казалось худшим из предательств.

ГЛАВА 10

Гроза отшумела и пошла на убыль. Стемка слышал ее отдаленное громыхание. После грозы всегда становится легче, однако он все одно испытывал тяжесть в душе. Ее не могли развеять даже веселые пляски в мерянском селении, где он со Скафти и его младшим братом Ормом остановились, чтобы переждать стихию. Накануне сыновья Аудуна уговорили его поехать с ними в Ростов.

– На реке и без тебя управятся, – убеждал Стрелка Скафти. – Аудун за речным путем следит, а на твое место Путята пока сотника Давриту поставил, приказал за всем приглядывать. Так что забудь о делах и съезди к жене.

Говоря это, Скафти оставался веселым, но в его зеленых глазах что-то таилось. Догадывался, что неспроста Стрелок умчался из нового терема от своей красавицы сразу же после новоселья. Ну, одно дело проститься с Путятой и дать последние наставления своим людям, а теперь-то чего отсиживаться тут, в Медвежьем Углу?

Стемка сам понимал, что его поведение выглядит странным. Ну, да кому какое дело? Однако когда Скафти и Орм засобирались, он тоже решил ехать. Все равно надо со Светкой дела улаживать, жена ведь. Хотя и такая… Он ведь знал, с кем сошелся, знал, что в глубине души его ненаглядной всегда была червоточинка, оставшаяся со времен, когда капризная смоленская княжна повелевала всеми и не терпела несогласия. И если что не по ней, Светорада на все что угодно могла решиться. Но все равно он любит ее… Даже после того, как она крикнула ему, что и без него на нее охочие найдутся. А ведь с нее станется. И хорошо, что именно Скафти приехал к нему на Итиль. Возревнуй Стемка к кому-нибудь свою Светораду, так это в первую очередь к красавцу Скафти.

Они отправились в путь еще затемно, плыли по обмелевшей Которосли. Гребли по двое, один отдыхал, потом менялись. Их лодка-расшива довольно скоро шла против течения, и они только изредка петляли, когда из воды выступали вбитые колья-засеки. Не раз уже ходившие по реке Стемка и Скафти хорошо знали эти опасные места, а вот Орм чуть не навел расшиву на заостренный подводный кол засеки, едва успев увернуться. Скафти отпустил младшему брату подзатыльник, и Орм разобиделся не на шутку. Он уже мнил себя взрослым воином, а тут Скафти ведет себя с ним как с челядинцем подневольным. Плюхнувшись на дно лодки, Орм наотрез отказался грести дальше. Скафти едва не поколотил брата, но Стема вмешался, разнял, сказав, что поработает веслом до самого Ростова.

Но за один день добраться до Ростова невозможно, и им приходилось делать остановки в мерянских селениях, где их щедро потчевали, так как у мерян настали дни празднования Ардвисуры-Анахиты, богини воды и бобров. Стема рассчитывал добраться до Ростова к вечеру третьего дня, но на этот раз их задержала гроза. Они опять-таки укрылись у мерян, и Стема указал местному кугыже на то, что по пути они не видели ни одного дозорного. На замечание молодого воеводы старейшина рода важно ответил, что, мол, отпразднуют и опять вернутся к делам. Стема пригрозил ему: если и дальше не увидит на пути охрану, сообщит посаднику, и Путята обложит стражей пути налогом, от которого те за службу освобождены.

Стема был непривычно зол и раздражителен, и сыновья Аудуна то и дело переглядывались, понимая, что гложет молодого воеводу. А у того все мысли были о встрече с женой. Как-то она произойдет? Ах, увидеться бы с ней, обнять, прижать к сердцу. Чтоб дух захватило, чтоб все вокруг засияло. Ибо в ссоре со Светорадой мир для Стемки был темен, как грозовые тучи. И то, что гроза пронеслась, в мокром лесу защебетали птицы, а на небе появились розоватые в лучах заката облака, показалось ему добрым предзнаменованием.

К нему подошел с куском поджаренной грудинки Скафти, стал рассуждать, отчего в последнее время соседи-муромчане на нынешние торги не приехали, поделился новостями, какие ему местный кугыжа поведал: якобы на землях муромы идет большой торг. Правда, поговаривают, что все больше людьми торгуют. Дескать, приплыли несколько булгарских кораблей и щедро расплачиваются за невольников. Оно-то с одной стороны понятно: рабы ныне – один из наиценнейших товаров, но откуда столько невольников у лесной муромы? Может, они на мещеру ходили в набег или на вятичей?

Стема мало вникал в его слова, поскольку сейчас торговля рабами заботила его меньше всего.

– Слышишь, поехали, а? – обратился он к Скафти.

Тот стал жевать медленнее, соображал.

– Ладно, поедем. Мне тоже отчего-то неспокойно. Только я на носу буду грести, я тут лучше реку знаю.

И почему сказал, что неспокойно? У Стемы после этого тоже стало как-то тревожно на душе. Вот и греб, налегая на весло, стараясь попадать в лад с рожденным у моря викингом Скафти.

Небосвод постепенно серел сумерками, нависавшие над рекой деревья затеняли ее светлое течение. Было то вечернее время, когда на открытом пространстве еще светло, а под деревьями почти сплошной мрак.

– А ну причаливай! – вдруг резко и решительно произнес Стрелок, указав рукой в сторону берега, где пил воду высокий белый конь.

– Да ведь это наш Облако! – встрепенулся Орм. – Это лучший конь отца, его любимец! Ну, уж и устрою я нерадивым слугам за то, что за конем не уследили!

Скафти молча направил нос лодки к прибрежным зарослям. Он видел, что Облако был под седлом и с уздечкой. Где же тогда наездник?

Конь сначала отпрянул, но, узнав голос Скафти, позволил к себе подойти. Скафти огладил животное, а потом провел рукой по его крупу, завидев темные пятна на светлой шерсти скакуна. Показал спутникам измазанную руку.

– Кровь. И совсем свежая.

– Неужто поранил кто Облако? – ахнул Орм.

Но Скафти уже вскочил в седло.

– Вперед поеду. Орм, бери весло и поспешайте за мной. Сам же поскакал вдоль берега по хорошо проторенной тропе.

Скафти исчез, а они торопливо стали грести. Потом Стрелок увидел покачивающийся на воде у самого берега труп со стрелой в спине. Орму ничего не стал говорить, но тот и так что-то учуял, даже перестал грести, принюхиваясь, как волк на охоте.

Вскоре Стема уловил в воздухе запах дыма, не от очагов, а тяжелого дыма войны, с привкусом гари от тех вещей, которые не должны были гореть.

– Греби под деревьями у берега! – скомандовал он.

Пока Орм направлял лодку, Стема стал готовиться. Снял привычно надетый через плечо длинный лук, проверил тетиву, перекинул через плечо до этого лежавший в лодке тул со стрелами и не спеша натянул лук, наложив на тетиву первую стрелу. Оглянувшийся Орм увидел его приготовления, и глаза паренька расширились. Несмотря на то, что Орм уже побывал не в одной схватке, ему вдруг стало страшно.

– К Ростову ведь никто не может добраться, да? – спросил он совсем по-детски. – И меряне его охраняют, и река чужим судам недоступна, и наших людей немало в городе.

– В городе – мало, – сухо отрезал Стемка и кивком приказал парнишке пристать к берегу.

Дальше они пробирались сквозь заросли. Орм на ходу достал из мешка свой стегач, опоясался, проверив, на месте ли меч. На Стемке из-за жары последних дней были только легкие доспехи – кожаная толстая безрукавка с чешуйчатым кольчужным оплечьем и широкий, обшитый бляхами ремень. Он снял с головы удерживающий волосы ремешок, тряхнул ими, откидывая, и заново перевязал, чтобы не мешали. Свой меч он не доставал из ножен, а вот Орм перво-наперво схватил тесак.

– Гляди, гляди! – воскликнул Орм пораженно, когда впереди замелькали отсветы огней. – О великий Один!

Ростов горел. Даже не столько горел, сколько дымил в наступавших сумерках. Густой дым медленно заволакивал обширное пространство. Рыбацкие хижины у озера с соломенными кровлями полыхали вовсю, а деревянные постройки усадеб занимались с трудом – возможно, прошедшая гроза намочила дерево, что помешало быстрому возгоранию. Судя по всему, это был не просто пожар, потому что даже сюда, к лесу, долетали тревожные звуки: слышались чьи-то крики, резкие гортанные возгласы, лязг железа, треск дерева, дикое конское ржание.

Скафти не вернулся, а разглядеть его в низко стлавшейся пелене было непросто. Стемка и Орм лишь быстро переглянулись, а потом каждый кинулся в свою сторону: Орм побежал вдоль берега, туда, где в некотором отдалении располагалась усадьба его рода, а Стемка, пригибаясь и стараясь скрыться в дыму, кинулся к самому граду, где стоял его новый терем.

В том, что это набег, он не сомневался. Думать, кто супостаты, не было времени. Он только увидел в стороне каких-то чужаков, отгонявших к воде, где было меньше дыма, группу связанных пленников. Приглядевшись, Стемка понял, что его княжны среди них нет. А эти чужаки… Стемка похолодел, различив обрывки хазарской речи. И в страшном сне не мог представить, что тут появятся набежчики-хазары, но рассуждать, как это могло произойти, было некогда. Прямо перед собой он увидел одного из них – тот волок за рога упирающуюся козу. Грабитель резко замер, столкнувшись с незнакомым лучником. И опомниться не успел, как просвистела стрела и освобожденная коза с жалобным блеянием засеменила прочь.

Стемка все же догадался сорвать с убитого его войлочную черную шапку с опущенными сзади полями, надел на себя, чтобы быть схожим с чужаками, и, таясь под покровом темноты, кинулся к ближайшей городской окраине. В первом же частоколе увидел распахнутые настежь ворота; во дворе кто-то копошился, и сквозь пробивавшиеся сполохи Стема разглядел, что это хазары. Задерживаться времени не было, и он побежал дальше. Повоевать с ними он еще успеет, сейчас важнее всего – разыскать Светку. Он проскочил между заборами к проходу на улицу Разудайскую, в конце которой располагался их терем.

Пробраться туда побыстрее не вышло, так как улица выгибалась и за поворотом Стемка нарвался на группу отчаянно отбивающихся ростовчан. То были не кмети, а мастеровые Разудайского конца, которые бились кто чем: один косой размахивал, второй орудовал молотом из кузни, третий просто оглоблю выхватил. Но бились бестолково, хазары их теснили, и Стемка решил помочь своим. Вскинул лук, оттянув тетиву до самого уха, выстрелил. Лук с негромким гудением распрямился, и силой пущенной стрелы ближайшего из хазар едва не подбросило. Стемка стрелял быстро и умело, так что пять из стрел еще шли по воздуху, а шестая уже разила очередного разбойника. Он стрелял навскидку, почти не целясь, безошибочно поражая противников. Ростовчане узнали молодого воеводу, подбежали.

– Неужто подмога прибыла от Итиля?

Поняв, что Стрелок один, стали ругаться, кто-то едва не плакал.

– И кузню мою разорили, и двор порушен, и дочек угнали невесть куда.

– Да как они в Ростов-то пробрались, морок их возьми!

– Жену мою не видели? – начал выпытывать Стема у ростовчан.

Но те, потрясенные случившейся бедой, даже не понимали, о чем их спрашивают. Сказали, что хазары пришли с грозой, налетели, как воронье, и даже гнев небесного Перуна им не помешал… И пока небеса исторгали струи воды и посылали гром, эти супостаты взяли Ростов раньше, чем жители успели сообразить, что к чему.

Стема больше не стал слушать. Подхватив у одного из убитых хазар замеченный ранее тул со стрелами – пригодится! – начал пробираться туда, где полыхало яркое пламя. Ему казалось, что горело недалеко от детинца, в том месте, где находился его терем.

Терем и впрямь горел. Пораженный Стемка на миг замер. Видел, как на каждой стене метались рваные космы пламени, густой дым валил от перекладин и трещавшего в огне крыльца. Горели рухнувшие ворота, вой пламени оглушал.

В первое мгновение Стрелок ощутил такой ужас, что почти не мог думать. Одна мысль только и билась: Светка, Светка, Светка! Потом он стал что-то соображать. Понял, что если терем так полыхал, то его наверняка одним из первых подожгли. Но как же так вышло, ведь он находится в глубине построек и к нему еще надо пробраться? Значит, набежчики едва ли не с него начали свой грабеж. Конечно, терем богато смотрелся, мог и привлечь их внимание, но вон недалеко от него почти уцелевшая усадьба Разудая, даже ворота закрыты, а на стене видны люди, которые борются, чтобы пламя не перекинулось на дом, сбивают шкурами дымящиеся головни, заливают частокол водой.

Еще Стема заметил, что спасенные им ростовчане прибежали за ним и стали стучать в ворота Разудая, прося о помощи. Им не открыли, но указали на детинец, который был цел и на заборолах которого виднелись поблескивающие в отсветах пожара островерхие шлемы дружинников. Те тоже стали что-то кричать, делая знаки, и Стема вместе с остальными кинулся к воротам. Все открытое пространство перед детинцем было усеяно трупами, и Стема на бегу перескакивал через них. Подбежав, стали стучать в ворота, но дружинники не открыли, а спустили сверху лестницы. И пока вновь прибывшие лезли наверх, откуда ни возьмись появились хазары. Лучники с заборолов стреляли в них, прикрывая новых беглецов, а затем спешно убрали лестницы наверх.

– Они не очень-то и рвутся наш детинец атаковать, – произнес кто-то рядом со Стемкой. – Не по зубам он им. Но и не уходят, а мы не в силах изгнать супостатов.

Стема узнал в говорившем Нечая. Борода у воеводы была опалена, лицо под привычной мохнатой шапкой измазано золой.

– А ты пробовал изгнать их? – спросил Стема, кивнув в сторону, откуда доносился злой визг степняков.

Нечай грубо выругался.

– Как, во имя самого Перуна? У меня воинов горстка, тут и казна градская, да и вообще, погляди-ка!..

И, выхватив у ближайшего кметя факел, воевода посветил в сторону двора детинца. Стема замер. Все обширное пространство внутреннего майдана крепости было забито ростовчанами, как бочка сельдями. Всюду были люди: женщины в повойниках, всклокоченные мужчины, плачущие дети. Часть жителей тушили дымившуюся кровлю дружинной избы, и Стема видел, как один из мужчин рухнул от прилетевшей в полумраке стрелы; другие толкались между строений, вопили, плакали. Мужчины, ремесленники и купцы помогали на стенах дружинникам. Они вооружились кто чем, у многих в руках были луки.

– Сколько смог, столько и впустил, – говорил озиравшемуся Стемке Нечай. – Эти гады налетели, когда дождь полил, наскочили с визгом и гиканьем, носились повсюду. Не давая людям опомниться, хватали всех подряд: стариков, детей, женщин. Мужчин и парней умелыми ударами по голове вгоняли в беспамятство, чтобы меньше возни с ними было. Потом тащили прочь, а в дома бросали зажженные факелы. Все это было похоже на страшный сон: связанные дети, огонь в домах, грозные окрики чужаков и причитания женщин. Кто успел, тот смог отбиться и захлопнуть ворота, но таких мало, вот люди и повалили с криками и плачем к детинцу. А мы уже дважды приступ отбили, да и этих тварей поразили немало. Вот теперь они и выжидают.

– Жена моя где? – схватив Нечая за грудки, закричал Стема.

Воевода грубо оторвал от себя его руки.

– А леший ее знает! Ищи. – Он кивнул в сторону укрывшихся в детинце горожан.

Стема сбежал по сходням с заборолов, вглядывался в лица, звал, расспрашивал людей. Никто ничего не мог ему ответить, каждый был сосредоточен на своей беде и страхе. И тут Стемка увидел Кулину, утешавшую какую-то плачущую женщину. Кинулся к ней:

– Ты в тереме была, должна знать, где моя жена!

Та сперва только таращилась, но потом стала соображать.

– Знать не знаю, ведать не ведаю. Да и как мне было уследить, где молодая хозяйка, когда они еще с утра куда-то с Вереной отправились. С тех пор и не видала.

Значит, Светорада ушла из терема еще до набега и больше не появлялась. И у него есть надежда, что она не сгорела.

Только сейчас Стема вдруг осознал, насколько был напуган, увидев полыхающий терем. Проклятое жилище Усмара! Недаром Светорада невзлюбила этот дом – теперь Стема это отчетливо понял. И хвала богам, что ее не было в тереме во время набега. Ощутив внезапную слабость, он сел прямо на землю. Перевел дыхание и стал думать, где может быть Светка. Если уходила с Вереной, возможно, что она в Большом Коне.

Стемка вскочил, снова взбежал на заборол. Пробираясь по его настилу мимо стоявших у зубцов частокола охранников, прошел к Нечаю, спросил, что с усадьбой Аудуна. Лицо воеводы задергалось, усы ощетинились. – Леший тебя дери, Стрелок! А мне откуда знать? Сам извелся. Там ведь дети мои, жена беременная. А я даже не могу никого послать туда, чтобы вызнать. Но слышишь? С той стороны шумят. Значит, живы.

Он указал рукой куда-то в дымную ночь, и Стема понял, что слабо долетавший до детинца гул шел со стороны, где у воды располагалась усадьба варягов.

Присмотревшись, Стема заметил мелькнувшую у дальних заборов тень, сорвал с плеча лук и выстрелил. Не промахнулся. Ну что ж, на одного недруга меньше стало. Но все одно надо было что-то делать. Он сюда прибыл к своей жене и, пока не найдет ее, пока не сможет защитить, не будет ему покоя. Думать же о том, что с ней могло что-то дурное случиться, он даже не смел.

Вокруг него стоял гул голосов, и Стемка стал прислушиваться. Люди говорили, что разбойники как будто разыскивали кого-то в Ростове. Сперва в тереме воеводы Стрелка, а затем едва ли не по всему городу. Врываясь в дома и усадьбы, оглядывали всех девок и женщин, а после, когда несчастных угоняли куда-то, начинали рыскать по другим домам и избам, сдергивали детей с полатей и шарили там, даже факелами светили в подполье, прежде чем все поджечь.

В какой-то миг с другой стороны детинца послышались крики, Стема с Нечаем поспешили туда и увидели, что кмети спускают вниз длинную лестницу. Сверху отстреливались, пока новый беглец не взобрался на стену. Это был Орм, но Стема даже не сразу узнал паренька. У того вся правая половина лица была в крови из-за глубокой раны на щеке, и сквозь рассеченное мясо белели зубы. Темная кровь текла по шее, измарала ворот стегача.

– Перевязать его надо, – обратился Нечай к ближайшей молодухе.

Но Орм стал просить, чтобы ему дали людей, говорил, что пойдет помогать Большому Коню. Потом, когда его все же усадили и стали промывать рану на лице, заплакал. Смотрел на Стемку и рассказывал, мешая перевязывающей его женщине:

– Они Скафти схватили, тролинные отродья! Коня под ним убили, Облако, а Скафти бился, и я бился подле него. Потом меня повалили, а он их разбросал и меня высвободил. Велел бежать, а его самого петлей поймали, как глухаря в силок.

Орм давился плачем и икал. Стема спросил:

– Что с Большим Конем?

– Отбиваются, – ответил парнишка. – Там не так, как тут, там осада. Асольв и другие отбрасывают их раз за разом. А в самой усадьбе уже конюшня занимается, лошади отца сгореть могут.

– Ты Свету там мою не приметил? – дрожащим от волнения голосом спросил Стемка.

И даже в сердце стало горячо, когда Орм утвердительно кивнул и тут же зашипел от боли – врачевательница стала стягивать края его раны. Стема переминался с ноги на ногу от нетерпения, не смея ей мешать.

– Там она, – смог наконец ответить Орм. – Я видел ее на валу за кольями тына. Из лука стреляет. Я по волосам ее узнал. Она хорошо у тебя разит стрелами, воевода.

У Стемы вдруг на глаза навернулись слезы. Светка жива, она у своих, под защитой и даже сражается. Маленькая капризная княжна, его жена, его дружочек, его стрелок светозарный. Он мог гордиться ею. Они – пара!

А потом пришла и другая оглушающая мысль. Пока они тут таятся за тыном и заборолами, усадьбу Большой Конь осаждают. Она может в любой миг пасть, она уже горит! А они отсиживаются в детинце, как медведи в берлоге.

– Мы должны помочь Большому Коню! – метнулся Стема к Нечаю.

У того опять стало подергиваться лицо.

– Должны. Вот знать бы только, разрази меня Перун молнией, как это сделать! У меня людей было два десятка, теперь поди и десятка уже не осталось. А эти, – он махнул на оборонявшихся ростовчан, – не воины. В Ростове же тьма разбойников. Выйди мы отсюда, и людей потеряем, и детинец захватят, и сами головы сложим.

Стема так и рванулся, оскалился злобно.

– Ну и храни свою… голову трусливую, Нечай. Там твоя жена и дети горят, а ты только о себе думаешь. Да пропади ты пропадом со своим детинцем!

И резко повернулся к стоявшим рядом кметям:

– Кто со мной?

Они молчали, отводя глаза. Но тут к Стеме, вывернувшись из рук удерживающей его врачевательницы, метнулся Орм.

– Я с тобой, Стрелок. Ты истинно наш, не то, что этот… отдал Ростов хазарам, даже не вступив в битву.

Это были дерзкие слова, но Нечай смолчал. Стема с сожалением посмотрел на Орма, понимая, что не возьмет его, если хочет сохранить отчаянному пареньку жизнь. Поэтому молча стал собираться: проверил меч, переложил в один тул все стрелы. И тогда Нечай шагнул к нему, положил руку на плечо.

– И я пойду с тобой, Стрелок. Здесь и без меня управятся, а мои мне все же дороги, без них не жить.

Пробраться к варяжской усадьбе вызвались еще человек десять. Нечай подозвал старосту гончарного конца, повелев тому быть тут за старшего, пока его не будет. Потом они присмотрели место, где было потемнее, и где не маячили фигуры хазар, и стали спускаться по сброшенной со стены лестнице.

В ворота варяжской усадьбы ударили тараном. Асольв оглянулся.

– Выдержат еще, – сказал он и поглядел в сторону жилого дома, нервничая, отчего мешкает Гуннхильд, которой он велел тащить сюда котел с кипятком. Рядом в заостренный кол ограды ударила стрела. Асольв нагнулся, а вот Медовая, наоборот, резко выпрямилась и пустила стрелу. Кто-то глухо взвыл.

– Молодец! – похвалил свою помощницу Асольв. – Славно тебя муж научил метать стрелы.

– Это как боги святы! – весело отозвалась молодая женщина, и Асольв различил в отблесках пламени ее белозубую улыбку.

Медовая смотрелась странно в темной кольчуге и надетом поверх распущенных волос округлом варяжском шлеме. Истинная валькирия! Стреляет из лука с вала, подает копья, собирает во дворе стрелы для лучников, раненых перевязывает. Везде успевает да еще смеется, будто все происходящее ее только веселит. Но на деле Свете хотелось выть от ужаса. Она понимала, что без подмоги они долго не продержатся. А откуда было ее ожидать? Вот и оставалась надежда, что хазары утомятся осаждать усадьбу, уйдут восвояси. Насколько она была наслышана, их наскоки были быстрыми, однако на этот раз, даже ограбив город и пленив достаточно горожан, они все не уходили. Казалось, что теперь степняки поставили своей целью захватить именно дом варягов. Словно кто указал им на него.

Похоже, так и было. Мерянин Кима, оказавшийся как раз в Большом Коне и тоже помогавший отбиваться у тына, высмотрел кое-кого среди столпившихся на берегу хазар. Когда огонь от подожженного корабельного сарая осветил берег, Кима закричал:

– Туда смотрите! Пусть никогда больше не добывать мне сладкий мед лесных пчел, если там, у воды, не жмется ваш изгнанный тиун Усмар.

Асольв и Света тоже стали вглядываться. Так и есть, он, проклятый предатель!

– Не иначе как он и навел набежчиков, – произнес Асольв. – Кто же еще мог провести чужаков через наши чащи и топи!

А Светорада не удержалась, чтобы не пустить три стрелы подряд в ту сторону.

– Успокойся, не высовывайся, – сказал Асольв, заставляя ее пригнуться. – Неровен час, какая-нибудь шальная стрела тебя саму…

Светорада сердито пыхтела:

– Вот гад ползучий этот Усмар! Помститься небось решил! Недаром хазары сперва к терему его поспешили. Он указал им на богатство свое, а может, думал и нам со Стемкой отомстить.

Она оговорилась, назвав мужа его настоящим именем, но сейчас этого никто не заметил. Всех волновало иное: хазары, добыв в ближайшем лесу крепкий ствол дерева и соорудив из него таран, приготовились для нового удара. Они уже не лезли на стены, как ранее, не тащили шесты и лестницы, благодаря которым рассчитывали взобраться на земляной вал и частокол наверху. Потеряв немало людей от отстреливающихся защитников усадьбы, разбойники решили действовать по-другому: пустив в надворные постройки обмотанные паклей стрелы и устроив внутри пожар, отвлекший защитников со стен, они хотели выбить ворота. Вот и неслись теперь, визжа и крича, ударили с силой, так что от спаянных железными полосами крепких лесин во все стороны полетела щепа, одно из бревен треснуло, зашатались иные. Некогда Аудун построил свою усадьбу на славу, ворота тоже сделал крепкие, однако рано или поздно они должны были пасть.

– Надо подпереть их изнутри, чтобы держались! – кричали подбежавшие к Асольву хирдманны, не понимавшие, отчего сын их ярла медлит.

Кто-то уже, не дождавшись приказа, сам покатил к створкам бочонок, другие стали подпирать ворота лесинами. Однако Асольв остановил их.

– Пока не надо!

Его неторопливость была непонятна и раздражала. Конечно, у Асольва горе – он лишился единственной любимой жены, которую уже мертвой притащила в усадьбу Света. Потеря Верены, бывшей к тому же беременной, стала для него тяжелым ударом. Однако Асольв не позволил себе предаваться горю, ибо он, единственный оставшийся в усадьбе сын ярла, вынужден был взять на себя ответственность за жизни людей и организовать оборону отчего дома. До сих пор он справлялся просто блестяще: призвав всех находившихся в доме мужчин к оружию, он велел женщинам кипятить воду, подросткам следить за пожаром, детям собирать и приносить защитникам попадавшие во двор стрелы и копья, а старикам смотреть за ранеными. Сам Асольв успевал повсюду: отбивался там, где хазары пытались взять усадьбу штурмом, следил за расстановкой сил… И только к лежавшей внутри дома мертвой Верене больше не подошел: бой отвлекал его от горя, не давал поддаться губительной сейчас печали. И если что-то и угнетало его душу, так это вопрос, успел ли добраться до союзников-мерян отправленный им в самом начале набега гонец. Асольв дал ему лучшего и самого быстроходного скакуна – Облако. И если гонца не перехватили, если его не поразила вражеская стрела, то скоро придет подмога. Ибо на то небольшое количество дружинников, которых Путята оставил следить за порядком в Ростове, Асольв вряд ли мог рассчитывать.

Сейчас он послал одного из подростков поторопить женщин, сам же смотрел туда, где все сильнее горела крыша конюшни. Было ясно, что жалкие попытки, предпринимаемые людьми, чтобы затушить огонь, не спасут строение, а каждый, кто взбирался на кровлю с ведром, становился прекрасной мишенью для хазарских стрел. Изнутри конюшни слышалось ржание рвущихся наружу лошадей. Там их сейчас находилось около двадцати, и им суждено было сгореть. Но… может быть, стоит попробовать прорваться? И в голове отчаявшегося Асольва стал созревать дерзкий план.

В этот момент из дома показались женщины и слуги, тащившие большой котел, над которым поднимался пар. Им помогли, заволокли котел наверх, а когда хазары вновь подбежали к воротам с тараном, вылили кипяток им на головы. Раздались крики и яростные проклятия. Таран был брошен, а защитники стали разить стрелами отбегающих врагов. Потом наступила передышка. Удрученные неудачей хазары столпились в стороне, решая, как теперь быть.

Защитники усадьбы тоже немного перевели дух. Однако Асольв не дал людям расслабиться.

– Пусть женщины и дети готовятся к отъезду! – громко приказал он, не обращая внимания на изумленные взгляды собравшихся. – Ты, Арни, и ты, Вермунд Шмель, умеете хорошо управлять лошадьми. Вот и выводите их по очереди во двор, успокаивайте и седлайте. Женщины сядут верхом, возьмут детей и, когда по моему приказу откроют ворота, поскачут прочь так скоро, как только смогут.

Гуннхильд тут же пошла отдавать распоряжения женщинам. Вещей велела не брать, а взять только детей. Тем временем Вермунд Шмель и Арни вошли в конюшню, вывели первого коня, который рвался, словно бешеный, и они просто повисли на удилах, пока сообразительная Светорада не набросила на голову животного темное покрывало. Ослепленный жеребец сразу успокоился и, хотя продолжал дрожать, вполне покорно позволил оседлать и взнуздать себя, отвести поближе к воротам. За ним выводили, накрывая головы, и других лошадей. Справиться с ними оказалось даже легче, чем думал Асольв. Почти на каждого из них по его указу садился кто-то из наездников, усмирял. Оказалось, что из женщин самой лучшей наездницей была Света, но она спросила, не понадобится ли ее помощь здесь. Асольв устало вздохнул:

– Сейчас не время спорить с моими наказами. – И добавил: – Поедешь с дочерьми Гуннхильд, втроем поместитесь. Ты будешь править, а Хельга будет держать маленькую Лию. Самую младшую сестру возьмет Бэра, их повезет Кима, не зря же я его учил ездить верхом, парень ради своей невесты постарается.

Сквозь толпу пробралась Гуннхильд, глядя снизу вверх, говорила уже сидевшим в седле Киме с Бэрой, что у них все получится и она будет только рада, если парень возьмет ее старшую дочь в жены. Асольв резко развернул к себе Гуннхильд.

– Ты что придумала? А ну на коня!

– Я не оставлю свой дом!

Но Асольв зарычал на нее, вскинув в седло.

– Ты умеешь ездить, вот и вывози людей. Пусть Руслана с Взимком сядет за тобой. И не смей мне перечить!

У Асольва голова шла кругом. Единственным послаблением, какое он себе позволил, это отдать своих близняшек возглавлявшему готовый к прорыву отряд Арни. Сам крепко привязал к нему испуганных плачущих девочек: Арни и с конем справится, и малышек его сбережет – он хороший друг. Те же, кто остались… Несколько старых челядинок наотрез отказались садиться на коней, и им велели идти в дом к раненым. Теперь предстояло самое главное.

Асольв смотрел то на хирдманнов, застывших у огромных брусьев-засовов ворот, то в сторону конюшен. По замыслу Асольва весь табун должен был вынестись стремительно и неожиданно, чтобы хазары не успели опомниться, прежде чем кони пробегут мимо, прорвутся вместе с людьми. Такая лавина из всадников и взбудораженных, неуправляемых коней могла снести любого, кто вздумал бы встать на пути. Но как раскрыть ворота, не привлекая внимания врагов и не давая им времени напасть?

Асольв поднялся на вал, припал к зубьям частокола, всматриваясь. Пламя горевшего корабельного сарая освещало столпившихся хазар. Асольв увидел среди них уже примелькавшуюся фигуру горбуна, который, похоже, был тут за главного, но сейчас тот о чем-то спорил с коренастым хазарином в обшитой бляхами военной куртке. Это ли не момент? Но тут что-то произошло, и Асольв даже высунулся, наблюдая за хазарами, которые стали шуметь, разбегаться, падать. В них стреляли, они гибли! Неужто кто-то пришел на помощь варягам?

Все, это был их момент, и Асольв зычно крикнул. Его хирдманны тотчас налегли на засовы, отодвигая их, поднатужились и стали отворять ворота. Сидевший на первом коне Арни едва сдержал своего вздыбившегося жеребца (у Асольва все оборвалось внутри, когда он услышал испуганные крики своих дочерей, привязанных к всаднику), в следующий миг большой конь рванул вперед, увлекая за собой остальных. Табун с ржанием и криками людей тяжелой общей массой понесся со двора.

Светорада припала к холке знакомой рыжей кобылы. По сути, ей и править не нужно было – та ровно шла среди других бешено ржавших лошадей. На пути возник хазарин, но он только и успел закричать, когда его подмяли, затоптали, расплющили несущиеся с огромной скоростью кони. За спиной Светорады кричали девчонки; Хельга, к которой привязали младшую сестру, так вцепилась в княжну, что едва не вырвала с корнем прядь ее распущенных волос. Светорада увидела, что вокруг завязалась схватка. Неужели свои помогают?

И вдруг скакавшая впереди лошадь упала, с нее с криком свалились люди. Светорада едва удержалась на рыжей, чувствуя боль от повисшей на ее волосах Хельги. Удержались! Но в этот миг она увидела и еще нечто, что заставило ее сдержать рвущуюся кобылу. Ибо там, за отлетевшим в сторону дымом, в отблесках пламени она увидела Стему!

Он стрелял. Привычный разворот руки, когда он вынимает стрелу из тула за плечом, рывок локтя от спущенной стрелы, широко расставленные в упоре ноги. А подбегавшие к нему хазары так и падают, как спелые колосья, так и катятся по земле, оседают. Вокруг кипела рукопашная, люди сражались, слышались влажные хлюпающие звуки разрубленной плоти, скрежет стали, короткие сиплые вскрики… Но Светорада все это воспринимала как некий неясный гул. Главное она поняла: он приехал спасти ее, он рядом!

Однако вместе они будут только в том случае, если она окажется со Стемой, если он увидит ее. И она, натянув повод лошади, сдержав ее, почти на ходу перекинула ногу через холку и спрыгнула вниз.

– Скачи дальше! – крикнула перепуганной Хельге.

Та завопила, что плохо ездит, но лошадь уже понеслась за табуном, и девочка удержалась на ней, вцепившись в гриву.

Светорада же помчалась к Стеме. С кем-то столкнулась на бегу, упала, потеряв шлем, потом вскочила, растрепанная и грязная, не чувствуя ушиба, подбежала к нему.

– Стемка!

Он развернулся, все еще нацеливая стрелу, но тут же резко опустил лук.

– Светорада!

Мигом схватил ее за руку, потащил, по пути ударом кулака свалил кого-то и стал увлекать ее дальше. Они почти добежали до темных, едва различимых в дыму строений, когда Стема вдруг стал замедлять бег.

Он ничего ей не сказал, не признался, какая сильная боль ударила его в спину, неожиданно и страшно. Даже смог сделать еще несколько шагов, увлекаемый ее упорной рукой. А потом захлебнулся воздухом, не в силах вздохнуть, ноги стали слабеть, а земля будто встала дыбом. Он упал.

– Стема! – кричала рядом Светорада.

Она подхватила его, стала поднимать, тащить. В памяти жутко всплыло, как совсем недавно она так же волокла Верену. Нет, этого не может быть, Стемка живой, вон даже застонал… Как мучительно он застонал!

Она все же остановилась, когда затащила его за какие-то изгороди. Ее силы были на исходе, и она, укрывшись в тени тына, опустилась с ним на землю. Вокруг никого не было, их не преследовали. Стема лежал, как-то странно изогнувшись, кашлял, силясь поднять голову, которая все никла.

– Стемушка мой…

Они находились среди стлавшегося по земле дыма, рядом что-то горело, и в этих всполохах Светорада увидела, как он, повернувшись, смотрит на нее. Смотрит до удивления спокойно, а из уголка его приоткрытого рта темной струйкой течет темная кровь.

– Беги, Светка…

Но она только замотала головой.

– Сейчас, сейчас… – твердила. – Держись за меня, я тебя вытащу. Ну же, мой славный!

Он был такой тяжелый! Она путалась в длинном подоле татья, упала, вновь пыталась его поднять.

– Я люблю тебя… – произнес он запекшимися губами.

– Я тебя тоже. Ну, вставай же!

Она не смогла его поднять, они рухнули вместе. Совсем рядом Светорада увидела его лицо, его полуприкрытые блестящие глаза под чуть нахмуренными бровями.

Потом глаза закрылись, а голова откинулась назад.

Светорада смотрела на него, затаив дыхание, и видела, как разгладилось его лицо, спокойно разошлись брови, только кровь сильнее запузырилась на губах.

– Нет, Стемка! Ты не смеешь! Я приказываю тебе!

Его красивое лицо казалось отсутствующим, он уже ушел и не мог слышать ни возражений, ни уговоров. Он не отвечал, и она трясла его, тормошила, видя, как беспомощно покачивается голова, как безвольно лежат раскинутые руки. И еще она вдруг ощутила острый укол, когда притянула его к себе. Стрела. Острие стрелы, прошедшее сквозь него навылет… Светорада отстранилась, и Стема безвольно повалился на бок.

Она сидела не шевелясь. Медленно, мучительно медленно до нее стало доходить, что он умер. Стрелок умер от стрелы. Когда-то он пошутил, сказав ей, что стрелы его любят, слушаются и берегут. Он лгал!

Ей вдруг захотелось закричать. Она судорожным усилием вытолкнула из себя воздух, но крика не получилось… И тогда Светораде показалось, что ей на голову и плечи обрушилось небо. В глазах потемнело, тяжесть в сердце разрослась и залила свинцом все тело.

Светорада вдруг сама словно умерла, такое бесконечное чувство одиночества заполнило ее. Она просто сидела над ним, ничего не видя, не понимая, не чувствуя, кроме этой придавившей ее тяжести, которая не давала двинуться. Казалось, что вместе с потерей Стемы для нее исчез весь мир.

Кто-то пробегал мимо, ее тормошили, пытались поднять, но она безотчетно рвалась, высвобождаясь, и оставалась на месте. Рядом кричали, от нее что-то требовали, но потом отстали. Она ничего не замечала. Все, что ей сейчас было нужно, – это лечь на землю подле своего мужа и умереть.

Рядом опять возникли какие-то тени, топот ног, нездешняя речь, запах пота и чужого дыхания. Светорада не обращала на них внимания, не слышала, как кто-то рядом произнес:

– Да разразится сам Куар![101] Это же та женщина! Вот славно!

Светорада не двигалась, лишь волосы ее чуть шевелились на ветру, указывая на то, что она не изваяние, а человек. Только когда ее схватили, подняли и куда-то потащили, она рванулась, начала отбиваться, кричать. А потом потеряла сознание, поникла.

Ее взвалили на плечо и понесли.

Стемка остался лежать в опустевшем проходе, среди дыма и отблесков огней.

ГЛАВА 11

Светорада почти не понимала, что с ней происходит. Она очнулась в окружении незнакомых ей людей, которые переправляли ее в лодке, потом посадили на коня, везли через чащи. Долго везли – об этом она догадалась, но оставалась безучастной к происходящему. Она словно была погружена в какой-то плотный туман, сквозь который голоса и звуки едва проникали. А в этом тумане были лишь пустота и тоска, глубочайшее чувство одиночества.

Стема… Она с самого детства выделяла его среди всех, как будто сама Лада указала ей на него перстом. Тогда, давно, Светорада знала, что он ей не ровня, и им никогда не быть вместе. Знал это и он, потому и избегал ее. Она же, словно и цели у нее иной в жизни не было, добивалась его, приставала, мучила, даже едва не сгубила… Но не сгубила же! Знала, что такого, как Стемка, так просто не изведешь. И она ждала его, ждала, несмотря на окружавших ее женихов и поклонников, которые отвлекали, смешили и гневили княжну. Но она все одно думала о Стемке Стрелке.[102] Он где-то был, и Светорада знала, что рано или поздно они встретятся…

Сколько им пришлось пережить, прежде чем они все же соединили свои судьбы! Но иначе ведь и быть не могло! Они были созданы друг для друга – в этом она не сомневалась. Поэтому, ни о чем не сожалея и не страшась, смоленская княжна пошла за простым стрелком, пошла не раздумывая, радуясь лишь тому, что он ее позвал.

А теперь его нет. Светорада будет по привычке вслушиваться в голоса вокруг, будет искать в толпе его лукавый взгляд с легким прищуром, ловить звук его голоса в окружающем шуме. Ведь он всегда приходил за ней, что бы ни случилось. Пришел к ней и в горящий Ростов, потому что не мог без своей Светки. Он разыскал ее, чтобы спасти, как делал это всегда, забыв о том, что их последний разговор был полон горечи и оскорблений. И вспомнив, что они расстались в ссоре, она вдруг подумала, что Стема вернулся к ней, чтобы погибнуть… Ах, лучше бы она обидела его и он ушел к другой, ушел навсегда, но тогда она хотя бы знала, что он есть, что он жив… А теперь его не стало, и вместе с ним ушло все, что еще могло ее интересовать. И как раньше княжна непоколебимо верила в свою счастливую судьбу, так теперь предалась безудержному отчаянию. Смерть казалась ей лучше, чем пустая и тоскливая жизнь без Стемы, единственного человека, который был ей нужен.

Прижав к лицу связанные на запястьях руки, вцепившись зубами в веревки, Светорада завыла от переполнявшей ее боли, заголосила, зарычала, как раненый зверь, откидываясь назад, закачалась в седле, пугая ведущего ее лошадь пленителя.

Азадан, предводитель хазар-ловцов, говорил Гаведдаю:

– Мне не нравится эта женщина! В нее будто вселился злой дух.

Горбатый Гаведдай тоже видел, что со смоленской княжной не все в порядке. Она ничего вокруг не замечала, была как околдована, а ее мерцавшие желтым светом глаза казались пустыми.

Когда ее кормили, она, не замечая того, жевала, когда поили – глотала, когда выводили из лодки или сажали в седло, молча подчинялась, но делала все, словно находясь под мороком. Пожалуй, с ней было даже меньше хлопот, чем с иными пленниками. Тех пришлось связать по двое за шеи, подгонять ударами кнутов и окриками. Жадный Азадан готов был увести почти всех пленных, попавшихся во время набега на Ростов, но потом все же выбрал только более пригодных, отделавшись от слишком маленьких детей и пожилых. Но и с такой оравой людей пробираться через болота и чащи было непросто. К тому же они все время ожидали погони. И хотя Усмар успокаивал, говоря, что ведет их таким путем, где их не скоро отыщут, Гаведдай понимал, что там, где прошло столько народу, следы обнаружатся очень быстро. Вся надежда была на мурому, которым щедро заплатили, пообещав к тому же наградить пленными, если они проведут их к реке. Ах, скорей бы! Там их ждут большие струги, специально предназначенные для перевоза рабов, там есть и торговцы из Булгар,[103] поспешившие сюда в надежде на дешевый живой товар.

Усмар тоже торопился, понимая, что если их настигнут, то его уже ничто не спасет. Да и неприятно было чувствовать на себе злобные взгляды пленников. Особенно его тяготило присутствие Гуннхильд, которую вели, связав в паре с Русланой, и они по очереди несли на руках маленького Взимка. Когда Усмар подошел и сказал, что позаботится о них как о родственницах – ведь он тут не последний человек и хазары прислушиваются к его словам, – Гуннхильд только ответила:

– Мой отец скоро узнает о случившемся, он освободит нас, а тебе вспорет живот и засунет туда ядовитых гадюк.

Усмар ушел. Хорошо еще, что Скафти крепко связан. И хоть тот ранен, но Азадан велел тащить и его, решив, что, когда такой сильный и красивый варяг поправится, он немало получит за него на невольничьем рынке.

Наконец они встретились с муромой, и те, как и обещали, погрузили всех на длинные лодки и сплавили к реке.

Здесь Светораду поместили в шатре на борту большого быстроходного корабля. Гаведдай навестил ее.

– Звездоподобная княжна, – склонился горбун перед безучастно сидевшей на разостланных мехах женщиной. – Теперь вы не будете чувствовать ни в чем нужды, вас будут холить и оберегать.

– Гаведдай? – с удивлением спросила княжна, узнавшая пленителя.

Он закатил глаза и воздел руки.

– Хвала повелителю всего сущего Тенгри-хану за то, что вы вспомнили меня! Теперь я могу быть за вас спокоен. Изволите пожелать чего?

– Сдохни!

Ну, особой милости от своенравной смоленской княжны Гаведдай и не ждал. Главное, что она все же стала проявлять какие-то признаки жизни, а значит, у него появилась надежда, что он привезет Овадии Светораду Смоленскую, а не ее бледный призрак. И горбун с присущей ему хитростью стал уверять княжну, что он не повинен в случившейся беде, что он только обнаружил ее среди пленных и велел позаботиться о ней. Ведь его господин Овадия бен Муниш по сей день грезит о прекрасной смоленской княжне… Вот Гаведдай и решил отвезти столь ценную пленницу своему царевичу.

Светорада ничего не отвечала. Но если ранее она была отстраненной и послушной, то теперь стала проявлять непокорность. Светорада вытолкала из шатра служанку, принесшую ей новую одежду, отказалась есть. А ночью, когда их судно спешно шло по течению великой реки, из шатра послышались ее протяжные крики и плач.

– Пусть покричит, – успокаивал Гаведдая Азадан. – Такое бывает среди пленников, но рано или поздно они смиряются. Жить-то все хотят.

Но Светораде не хотелось жить. Потрясенной горем женщине казалось, что ее существование утратило всякий смысл. Зачем ей жить, когда сердце ее умерло, когда все вокруг превратилось в темную мглу, из которой тянуло холодом потустороннего мира. Княжне было одиноко, горе угнетало ее, и хотелось только одного: уйти вслед за Стемой. Уйти туда, где души влюбленных встречаются в полных цветов и щебета птиц Сварожьих садах.[104]

Светорада по-прежнему отказывалась есть, лежала, свернувшись калачиком и закрыв глаза, погрузившись в полусон-полувидения о своей прошлой счастливой жизни. Только так, отключившись от окружающего, она вновь оказывалась со Стемкой…

Вспомнилось, как после побега они однажды проснулись в каком-то лесу у ручья. Тогда они таились от людей, Стема был серьезен и напряжен, а Светораде, во всем полагавшейся на своего соколика, это начинало казаться забавной игрой. И она только подшучивала над Стрелком, дразнила, пока однажды Стема не повалил ее в траву, и они боролись и дурачились, а потом случайно скатились в ручей. Светорада визжала, Стемка хохотал, они брызгались водой, пока вдруг не кинулись друг к другу, обнялись, стали страстно и упоенно целоваться…

И еще… Ах, эти воспоминания-видения были такими яркими! Сладкими… Она вспоминала, как уже в Ростове, в один из редких приездов Стемы со службы, они решили ночью покататься на лодке и порыбачить. Вот и выплыли на середину Неро, тихого и гладкого в ту безлунную ночь. Они смотрели на огромный купол звездного неба, сияющий в вышине множеством мелких огней, и это было так красиво, что дух захватывало. В застывших водах озера отражались сверкающие огни, и казалось, что они попали в некий неведомый мир, где среди тихой темноты мерцали яркие звезды. Стемка тогда сказал:

– Взгляни, Светка, мы никак на небо заплыли.

Да, с ним она и была на небе. А теперь он ушел туда один…

Светорада медленно поворачивалась, начинала различать над собой полог колеблемого ветром шатра, слышала скрип уключин, вонь немытых тел гребцов, чьи-то грозные окрики и удары бича. Кто-то рыдал. Было душно, ветер врывался в шатер горячими потоками, и скомкавшийся мех шкур под боком давил, вжимаясь в ее грязную, пропотевшую одежду. И еще от мучительных голодных спазмов резало в животе. Пить хотелось… Светорада закрывала глаза, пытаясь вновь отключиться, чтобы не страдать, не мучиться, уйти… умереть…

К ней в очередной раз явился Гаведдай. Его татуированное лицо было озабоченным, он мрачно наблюдал за этой некогда прекрасной и живой девушкой, которая сейчас с ее свалявшимися волосами и в порванной, испачканной чужой кровью одежде совсем не походила на ту, что стала великой любовью и тоской его господина. И Гаведдай смотрел на нее не как на необходимую ему ранее добычу, а как на тлеющую головню, грозящую сжечь его дом.

– Тебя будут заставлять есть насильно! – грозился он.

– Зачем? – не открывая глаз, тихо отзывалась Светорада.

Горбатый хазарин решил переговорить с Усмаром. Этот его новый раб оказался на диво полезен, он и впрямь умело провел их к Ростову, делал необходимые подсказки, если возникали проблемы. Вот и сейчас Усмар дал Гаведдаю дельный совет:

– Пусть за Медовой присматривает пленница Руслана, у которой маленький сын. Пообещай Руслане, что не разлучишь ее с малышом, и она будет усердствовать, чтобы привести в чувство Медовую. Руслана женщина покорная, мягкая, к тому же Медовая привязана к ее малышу.

И Усмар махнул рукой в сторону помещения под палубой, где в тесноте и скученности содержали захваченных рабов.

Светорада только приоткрыла глаза, когда в ее шатре появилась Руслана, прижимавшая к себе сонно дремавшего ребенка. Когда Взимок захныкал, Руслана дала ему грудь, продолжая испуганно смотреть на неподвижно лежавшую Светораду. Однако едва ребенок стал засыпать, ей пришлось положить его на шкуры возле Медовой и поспешить на оклик Гаведдая. Вернувшись, она поставила перед Светорадой миску с вареной рыбой и кусок тонкой лепешки.

– Вот, велено покормить тебя.

Светорада чуть повернулась.

– Убери, я не буду.

Руслана понимающе кивнула. Подумала немного и сама стала жадно есть. После рыбьей юшки, какую давали пленникам, она все время была голодна. А ей ведь надо было питаться, чтобы не пропало молоко. Так она и сказала, чувствуя на себе тоскливый взгляд Светы. Потом вновь взяла на руки сына, сидела, покачивая его в полудреме.

Светорада молча смотрела на сладко посапывавшего Взимка. Она и впрямь испытывала нежность к этому малышу, которого так часто нянчила, но сейчас ребенок вдруг вызвал в ней новую боль. Ах, если бы она была беременна от Стемы… Та их последняя ночь… Такая сладкая, нежная, многообещающая. Однако же и она прошла впустую. Светорада поняла это еще в Ростове, когда ждала мужа.

Руслана очнулась от сдавленных всхлипываний Светы. Заметила пробегавшие по лицу молодой женщины судороги, будто та силится заплакать, но слез уже нет. Руслана попыталась с ней поговорить:

– Этот горбун сказал, что ты смоленская княжна Светорада. Это так?

Света осталась безучастна, но Руслана и так поняла, что хазарин не солгал. В их принятой в род новенькой всегда было нечто особенное, а ее муж Аудун не раз говорил, что Медовая отнюдь не проста, что в ней угадывается благородная кровь. А еще Руслане порой казалось, что все эти беды обрушились на них из-за Медовой, однако обвинять вслух эту сломленную женщину у нее не хватило духу. Заговорила о другом:

– Послушай, у нас еще есть надежда. Гуннхильд уверяла пленников, что Аудун так просто нас не бросит. Мы ведь его семья! И когда весть о случившемся дойдет до него, он снарядит корабли в погоню. И еще Гуннхильд говорила, чтобы мы не падали духом, ибо если нас и увезут, то мой муж найдет нас и выкупит. Знаешь, – доверительно склонилась она к Светораде, – я ведь не так сильно его и любила, своего старого строгого мужа, однако сейчас я только на него и уповаю.

Руслана продолжала разговаривать – со Светорадой ли, сама с собой – или просто сообщала новости, только бы не чувствовать этого гнетущего напряжения, исходившего от Медовой. Она рассказывала о том, как тяжко тут пленникам, как ее саму захватили в неволю во время набега. Из усадьбы она выезжала вместе с Гуннхильд, причем они выскочили с подворья одними из последних, когда отпугнутые было мчавшимися лошадьми хазары успели опомниться и стали наскакивать – кого стрелами разили, кого сбивали ударами, пытались и коней удержать. Их коня свалили, на ходу подрезав животному сухожилия на ногах. Руслана помнит только, как кричала, стараясь, чтобы при падении не придавило Взимка. Сама-то ушиблась, дыхание перехватило от боли, но Гуннхильд поднялась первая, стала помогать им подняться… Тут их и схватили.

Через какое-то время полог в шатер откинулся и в него заглянул Гаведдай. Увидев пустые тарелки, улыбнулся. Правда, уже вечером он заподозрил неладное, заметив, что пленница оставалась все так же лежать, а миски вновь оказались пустыми. Но Руслана стала уверять его, что все делала как надо, и даже с охотой снова поела под пытливым взором горбуна, который дал причитавшуюся ей еду. Он же был озадачен. Поделился своими подозрениями с Азаданом: дескать, ему кажется, что пленница по-прежнему морит себя голодом. Азадан обещал разобраться и вскоре принес какую-то смесь в красивом стеклянном бокале, розоватую и пенящуюся.

– Это молоко, – объяснял он, – причем самое свежее, ради которого нам даже пришлось приставать к берегу. В молоко по моему приказу разбили куриное яйцо и положили три ложки меда. Потом все это разбавили сладким красным вином и взбили до образования пены. Видишь, как красиво. – Он полюбовался на розовеющий за стеклом напиток с шапкой желтой пены. – Я знавал упрямых рабынь, но против такого ни одна не устоит. Даже ее служанка, если все дело в ней.

Дело и впрямь оказалось в Руслане. Притаившийся за полотном шатра Гаведдай это сразу понял. В ярости ворвавшись в шатер, он схватил молодую женщину за косу и выволок наружу. Руслана, крича, тащилась за ним по палубе, истошно стал плакать ребенок. Когда Гаведдай стал пинать ее под ребра, она только сжалась, стараясь прикрыть собой дитя, но голосить продолжала так, что даже пленники заволновались. А главное – и это отметил горбун – Светорада откинула полог и выглянула наружу.

– Не так делаешь! – Азадан подскочил к Гаведдаю и, схватив ребенка за ножку, понес его к борту корабля.

Руслана зашлась страшным криком. Азадан же поднял верещавшего Взимка над бортом, показывая, что сейчас сбросит ребенка в реку. Крики Русланы перешли в громкий вой; удерживающие ее Усмар и Гаведдай еле справлялись с ней, скручивали руки, наваливались, но она брыкалась под ними, как сильная кобылица. Да и рабы подняли шум под палубой, хазары-охранники и гребцы тоже зашумели, кто подбадривая, кто смеясь, а кто и возмущаясь. Даже дивно, как среди всего этого шума Гаведдай различил голос княжны:

– Прекрати это, Гаведдай!

Светорада стояла подле шатра, бледная, растрепанная, страшная. Лицо как тень, вокруг глаз темные круги.

– Оставьте ребенка матери! Я буду покорной.

Гаведдай просиял и жестом велел Азадану вернуть Руслане ревущего сына. Та схватила его, прижала к себе, словно еще не веря, что ее сыночек спасен. Потом упала на колени и поползла к Светораде. Обхватив ее одной рукой, она покрывала поцелуями ее колени.

– Собакой твоей верной буду! Рабой преданной! Жизнь за тебя отдам!

Светораду шатало от ее толчков, она стала медленно отступать. Потом, когда всхлипывающая Руслана принесла ей миску с размоченным в молоке хлебом, начала через силу есть. Гаведдай поднял полог и, посмотрев на нее, осклабился. Светораде его довольство было невыносимо. Но она не могла позволить, чтобы из-за нее погиб еще кто-то, чтобы погубили Взимка, к которому она была привязана. Как оказалось, умереть ей вряд ли позволят. Она осталась без Стемки, но есть еще привязанности в этой жизни, которые держат ее в этом пустом жестоком мире. И давясь едой, Светорада заплакала. Потом она уснула.

К столице булгар они прибыли, когда уже стало смеркаться. Чужой город показался женщинам каким-то нагромождением башен и лачуг, спускавшихся к причалам, подле которых покачивалось немало судов. Из сумерек до пленниц долетал далекий заунывный крик муэдзинов, призывавший верующих к молитве, но женщинам он показался тоскливым и не прибавил особого настроения. Светорада видела, как все три корабля с пленниками, которых захватили в набеге люди Азадана, один за другим пришвартовались. Азадан и Гаведдай о чем-то переговорили со сборщиками пошлин, ругались, но потом все вопросы были улажены и невольников стали сводить на берег. Среди людей, изможденных и грязных, они увидели сходившую на берег Гуннхильд с растрепанной косой и поддерживаемого кем-то из пленников Скафти.

– Скафти! – закричала Руслана. И заплакала, видя, как тот уходит, даже не обернувшись. – Я его больше никогда не увижу. Ох, горюшко!..

Без моральной поддержки Гуннхильд Руслане слабо верилось в помощь Аудуна. Вот и льнула она к Светораде, понимая, что теперь только та сможет защитить их с сыном. Княжна же, в отличие от Русланы, казалась теперь на диво спокойной. Руслана жалась к ней, но Светорада даже не пыталась утешать плачущую женщину. Когда Гаведдай велел им спускаться, указав на уже ожидавшую их двуколку, запряженную маленьким осликом, Светорада послушно сошла по сходням и безучастно сидела в возке, пока они двигались по узеньким, зажатым заборами улицам. Наконец двуколка остановилась в каком-то глухом переулке у внушительных ворот.

Гаведдай, светя дымным факелом, велел охранникам постучать. Их впустили во двор, где засуетились слуги, и вскоре к ним вышла рослая женщина в красной шелковой одежде с пестрым тюрбаном на голове.

– Привет, простор и благополучие после трудной дороги! – склонилась она перед горбуном, узнавая его. – Как здоровье и успехи твоего славного господина царевича Овадии, благородный Гаведдай?

Горбун взял ее под локоть и отвел в сторону. Они о чем-то негромко говорили. Язык булгар схож с хазарским, который Светорада изучала еще в Смоленске при дворе своего отца. Поэтому она поняла, что Гаведдай просит эту женщину позаботиться о ценной пленнице, которую он везет сыну хазарского кагана.

Женщина подошла к Светораде, подняла плошку с горевшим маслом, посветила на нее. Повидавшая на своем веку немало невольниц, таких же измученных, погасших и грязных, но умевшая превращать их в прекрасный товар, опытная булгарка сразу поняла, что эта девушка очень красива. Однако с ней придется поработать, сделать огранку этого прекрасного бриллианта.

– Как неразумно с твоей стороны, Гаведдай, было доводить товар до такого состояния. Ты словно бродяжку ко мне привез, а не возлюбленную для привыкшего к женским прелестям шада.

– Это не твоя печаль, мудрая Парсбит. Твое дело превратить ее из измученной пленницы в дивный цветок. Ты ведь умелица в этом деле, все знают.

Женщина продолжала оценивающе разглядывать Светораду. Булгарка была уже не первой молодости, но правильные черты лица делали ее почти красивой. Светорада под бесцеремонным взглядом Парсбит даже выпрямилась, вскинула подбородок.

– О, да она не простая девушка, – сразу определила булгарка. – Не спрашиваю, как она попала к тебе, Гаведдай, но вижу, что обращаться с ней мне придется как с особой пленницей. Прежде всего, ей надо отдохнуть и подкрепиться. И еще: с какой стати вы таскаете с собой ребенка? – Она кивнула в сторону дремавшего на руках Русланы Взимка.

– Не твое дело! – огрызнулся Гаведдай, который тоже был утомлен и хотел поскорее передать заботу о своевольной пленнице кому-то иному.

Тут Светорада, которая все время держалась с безразличием, повернулась и спросила у него на неплохом хазарском:

– Скажи, Гаведдай, это по приказу твоего господина ты оказался в Ростове?

Гаведдай даже растерялся. Вообще-то, он давно готовился к подобному вопросу, но потом как-то свыкся с безучастностью княжны, поэтому сейчас, когда она смотрела на него почти черными из-за расширившихся зрачков глазами, он только и смог пролепетать что-то про Азадана, пытаясь свалить на него всю вину за набег. О себе же опять повторил: дескать, случайно оказался среди ловцов на людей, опознал княжну и взял на себя заботы о ней. И теперь ее ждет встреча с бывшим женихом Овадией, который вернет Светораде высокое положение, возвысит так, как княжна и представить себе не может.

Светорада молча кивнула. Овадия бен Муниш… Думать о нем не хотелось, только промелькнуло воспоминание о том, как он когда-то подарил ей рубиновый кулон на прощание, который и ныне при ней. Отвернувшись от Гаведдая, Светорада позволила увести себя в небольшое помещение с побеленными стенами и низкими скамьями вдоль них. Из дверного проема с другой стороны в комнату вошли три женщины, двум из них Парсбит сразу приказала приготовить кебаб[105] и нагреть воду для купания, а третья, совсем старуха, принялась снимать с пленниц обувь.

Светорада молчала. На руках у Русланы захныкал Взимок. Одна из женщин показала жестом, что готова взять его, но Руслана только крепче прижала ребенка к себе. Парсбит строго произнесла:

– Отдай. Вреда ему тут не причинят, а тебе надо начинать учиться, как прислуживать госпоже. – И повернулась к Гаведдаю: – Уйди, ты им не в радость.

Только после его ухода пленницы немного расслабились. Им принесли поесть. Руслана была голодна, да и Светорада, к своему удивлению, поела с аппетитом. Потом их проводили в помещение, где стояла большая лохань с теплой водой. По знаку Парсбит княжна спокойно разделась и погрузилась в воду. Ее стали натирать какой-то пенной пахучей жидкостью, вымыли несколько раз волосы и долго расчесывали густым гребнем.

– В моем доме никогда не должно быть вшей, – говорила Парсбит, собственноручно занимаясь волосами Светорады. – Ничего, мне и не таких горлинок доставляли, а от меня они выходили лебедушками.

Поздно ночью, когда пленниц вымыли и, одев в длинные полотняные рубахи, уложили спать, Руслана шепнула Светораде:

– Нам еще повезло, что мы попали к этой мудрой женщине. Думаю, постепенно мы привыкнем к их жизни, и не будем страдать.

Светорада молчала. Да, жить как-то придется, но она не знала зачем. Собственная жизнь казалась ей какой-то обрубленной, а дорога по ней вела только в пустоту. Она больше не вспоминала, что ее отвезут к Овадии, опять думала о Стеме. Теперь ей казалось, что она не ценила своего счастья, потратила время даром, не радуясь каждому мгновению своей свободы и защищенности подле милого.

Наутро их опять повели мыться. На этот раз в парную пристройку, где они провели немало времени, пока не вспотели. Затем служанки под наблюдением Парсбит принялись скрести их специальными скребками. После купания женщин обернули широкими полотнищами, расчесали, и, пока одни служанки трудились, подрезая и подтачивая ноготки пленниц, другие зачем-то нанесли им на лицо какую-то смесь, напоминающую жидкое тесто, которую через время сняли тонкими льняными салфетками. Руслану вся эта процедура даже позабавила, она стала хихикать, на что Парсбит довольно сурово заметила, что ей не потешаться надо, а перенимать все, чтобы научиться подобным премудростям и быть достойной служанкой.

Светорада все это время была молчалива и безучастна. Она покорно позволила напудрить себя с помощью пуховок из цыплячьего пуха, нанести на щеки румяна, и постепенно ее изможденное лицо приобрело дивный оттенок утренней зари. Когда же пухлый рот Светорады подкрасили кармином, а глаза осторожно подвели смесью из обычной сажи, смешанной с благовониями, внешность княжны приобрела такую яркость и выразительность, что даже Парсбит осталась довольна.

По окончании всех процедур перед пленницами разложили ткани для нарядов. Тут и привыкшая к дарам своего щедрого мужа Руслана не смогла скрыть восхищения. Стала тормошить Светораду:

– Ты только погляди, какие дивные!

Светорада молча рассматривала роскошные ткани. Это был китайский шелк, привозимый в Хазарию из неведомо каких дальних земель. Можно было просто онеметь от восторга, глядя то на оранжевый отрез, яркий, как пламя, то на синий в тонкую зеленую полоску, то на столь голубой, что цветом казался чище и насыщеннее, чем небосвод над головой, то на лиловый с изысканными розовыми цветами, словно кивавшими им головками с шуршащей материи. Парсбит не скупилась, благо Гаведдай щедро наделил ее дирхемами, приказав выполнять любые капризы пленницы. Правда, особо капризной княжна не была. А вот с суетливой, нянчившейся с ребенком Русланой у булгарки было куда больше хлопот. Но стоило Парсбит цыкнуть на нее, и она смирялась, а главное, старательно училась всему, как ей и велели.

– Я буду послушной тебе, – говорила Руслана, забыв о том, что раньше Медовая служила ей. На вопрос же Светорады, отчего Руслана более не вспоминает о муже, не думает о выкупе, та сникала. Как ни странно, Руслане было почти хорошо у Парсбит. Прожившая всю жизнь безвыездно в Ростове, она находила интерес в иных обычаях и новизне. Будучи всегда послушной, она не особо задумывалась над тем, кого слушаться – Гуннхильд ли, как ранее, или Парсбит. А то, что Руслана не вспоминала ежеминутно о муже, которого не столько любила, сколько уважала, даже давало волю ее не очень-то богатой фантазии. Просто думалось: нас здесь холят и не обижают, и если я буду старательной, то вполне уживусь и подле Светорады; главное, чтобы нам с сыночком ничего не угрожало. Единственное, что угнетало Руслану, это переживания о судьбе Скафти.

Так прошла неделя – спокойно, в неге и заботах. Пленниц сытно и вкусно кормили, наряжали, каждый день заставляли принимать душистые ванны. И наконец, чтобы пленницы не томились от скуки, к ним вызвали флейтистов, жонглеров и акробата, совершающего удивительные прыжки и умевшего глотать скорпионов, а также затягивать свое полунагое тело в узел. О положении невольниц напоминало только то, что их никуда не выпускали. Но женщины сами никуда не просились: Светорада все больше предавалась своим воспоминаниям, почти не размышляя о будущем, а Руслана нянчилась с ребенком, радовалась обновкам и дивилась развлечениям.

Гаведдай все это время не показывался. Прибыл же он, когда Парсбит уже начала волноваться из-за его отсутствия, ибо кошель, переданный ей горбуном, практически опустел. И вот как-то под вечер, плотно закутанный в плащ из верблюжьей шерсти, словно так он намеревался скрыть свой горб, Гаведдай наконец явился, тенью скользнув в дом Парсбит. Сперва он даже не больно прислушивался к тому, о чем говорит с ним булгарка, намекавшая, что ей самой пришлось потратиться, чтобы опекаемые ею женщины ни в чем не нуждались. Хазарин все отмалчивался, чем-то озабоченный, и тогда Парсбит решила похвалиться перед ним проделанной работой. Она провела горбуна во внутренний дворик, где сидевшие на ковре пленницы под завывание флейт и звуки бубна тешились танцами приглашенных к ним плясуний в цветных юбках, надетых поверх шаровар.

– Ну что скажешь? – спросила Парсбит, кивнув в сторону своих подопечных.

Светорада при появлении Гаведдая осталась полулежать на ковре, лениво пощипывая виноградную гроздь, Руслана же отползла в тень, прижимая к себе сына. Во дворе горели юшки с огнем, но даже их колеблющегося света было достаточно, чтобы увидеть, как похорошели пленницы. Они поправились, их распушенные волосы рассыпались пышными волнами из-под маленьких, обшитых блестящими бляшками шапочек, мягко переливались шелковые одежды.

Гаведдай лишь мельком взглянул на невольниц, зато вид танцовщиц его отчего-то расстроил. Он схватил Парсбит за широкий рукав и почти потащил ее в дом. Как ни странно, это вызвало в Светораде любопытство. Сделав знак плясуньям продолжать, она проскользнула за хозяйкой и Гаведдаем в дом, оставив Руслану переживать о том, что же теперь устроит для нее и ее сына этот страшный горбун.

В полутьме дома Светорада притаилась за решетчатой рамой у входа во внутреннее помещение и слушала, как Гаведдай пенял булгарке за то, что та пригласила в дом чужих, когда никто не должен знать, где привезенная им пленница.

– Совсем ваш Аллах лишил тебя разума, Парсбит, – горячился горбун. – Мало ли что наплетут эти пришлые о твоих гостьях! И разве тебе неведомо, какие события произошли в последнее время в Булгар?

– В Булгар постоянно что-то происходит, – невозмутимо отвечала хозяйка, поправляя на голове тюрбан. – Мне некогда за всем следить, у меня свои хлопоты.

И тогда Светорада услышала, как Гаведдай негромко поведал, что в Булгар приехал Аудун и просто весь город перевернул, разыскивая своих. Несколько его соотечественников варягов, как раз находившихся в Булгар, взялись ему помочь в поисках, поэтому Гаведдаю пришлось скрываться из опасения встречи с ростовским ярлом. Но Азадан не был вовремя предупрежден, поэтому варяги вскоре вышли на него, и, хотя в Булгар он находился под охраной властей и ему ничего не угрожало, Аудун все равно так насел на Азадана, что тому пришлось уступить за предложенную ярлом плату кое-кого из пленников, к примеру ту же Гуннхильд. Однако Аудун упорно продолжает искать свою жену…

– Жену? – переспросила Парсбит. – Ты ведь говорил, что эта златокудрая пери[106] овдовела и ты можешь спокойно отдать ее шаду Овадии…

– Ах, дело не в княжне, а в той чернявенькой прислужнице, у которой ребенок Аудуна. Видит небо, Парсбит, я бы и сам отдал ее с малышом грозному ярлу, если бы она не была мне нужна со своим ребенком, чтобы влиять на княжну. Поэтому я и поспешил укрыться и не встречаться с Аудуном. Ну да теперь уже все равно – ярл Аудун убит. Убит из-за своего упрямства. Ибо кроме жены с младенцем он еще непременно желал выкупить своего старшего сына Скафти, который числился среди невольников Азадана. Но парень был столь дерзок и умудрился так обозлить Азадана… Видишь ли, эти северяне очень неугомонны, вот и вышло, что варяг Скафти в благодарность за то, что Азадан его лечил и кормил, ударил своего хозяина по лицу и выбил ему передние зубы. Азадан же, считающий себя красавцем и понесший по вине строптивого пленника такой урон своей внешности, поклялся отомстить и продал Скафти в жестокое рабство. Понятно, он уже не мог вернуть сына отцу, хотя тот готов был щедро заплатить. Ну и тогда Аудун ударил Азадана ножом. В ответ охранники Азадана порубили самого ярла. Все это закончилось тем, что соплеменники варяга сцепились с ними, залив кровью весь прибрежный район у реки. Там была настоящая бойня.

– Хорошо, что я живу в другой стороне, – только и ответила на это Парсбит.

Гаведдай же начал метаться, воздевая руки и обзывая хозяйку именами разных животных – ослицей, глупой обезьяной и неумной коровой. Парсбит опять напомнила ему, что потратила на выполнение его поручения и свои дирхемы. И если Гаведдай сейчас же не расплатится, то уж варяги найдут для нее деньги, чтобы выкупить родственниц своего соотечественника.

Эти слова привели горбуна в чувство, он подсел к женщине, что-то стал говорить, но так тихо, что Светорада, сколько бы ни прислушивалась, ничего не смогла разобрать. Она вернулась во дворик, где по-прежнему беспечно звенел бубен танцовщиц. Возможно, княжна и была взволнована услышанным, но с тех пор как не стало Стемы, она словно бы разучилась переживать по-настоящему. Поэтому она лишь молча смотрела на сидевшую в углу Руслану с Уснувшим на руках Взимком, размышляя, сказать ли той о смерти мужа. Но зачем? Что это изменит? К тому же жена Аудуна, вернее его вдова, была для Светорады последней, кто отныне связывал ее с прошлым, кто тоже помнил Стемку, и с кем она могла о нем поговорить.

И только на миг в ее душе что-то вспыхнуло, как зарница, и погасло. Аудун хотел их найти и выкупить. Они бы снова были свободны. И Руслана, и она сама, дочь смоленского князя. Однако даже это возможное освобождение не состоялось. Что ж… Не все ли равно, как теперь сложится ее жизнь?

Поэтому Светорада не стала протестовать, когда Гаведдай той же ночью решил увезти их из Булгар. Пленниц опять посадили в крытый двухколесный возок с опущенным пологом, и под охраной довольно значительного отряда они отправились в путь. Ехали в темноте, пока по звуку колес, сперва ударяющих по мощеным улочкам, а потом сухо зашуршавших по грунтовой тропе, стало ясно, что они покинули пределы Булгар. Вскоре при слабом свете далеких звезд их посадили на быстроходный узкий корабль, почти затолкнув в шатер у мачты, и они поплыли по реке.

Их никто не преследовал, плавание проходило спокойно. Дни стояли светлые и погожие, река блестела под солнцем, а все окружающие были услужливы и ненадоедливы. Даже Гаведдай не вызывал неприязни – такой он был приветливый и заботливый. Порой почтительно заговаривал со Светорадой, был вежлив с Русланой, иногда сюсюкал с Взимком. Руслана постепенно перестала его дичиться, а Светорада, хотя и пыталась ненавидеть горбуна, поняла, что в ее опустевшей душе не осталось места для страстей. Пережитое потрясение выжгло все. Порой Светорада задумывалась о том, что ей придется учиться жить заново… Что ж, хорошо, что Гаведдай заботится о них, что ее не продали на рынке рабов как ценную добычу, что они не испытывают ни в чем нужды. И еще Светорада отметила, что, стоило только сказать Гаведдаю, как ей непереносимо видеть подле себя предателя и негодяя Усмара, и услужливый горбун тотчас услал того с каким-то поручением.

Гаведдай и впрямь из кожи лез, чтобы угодить Светораде. Он заметил, что она уже не настолько мрачна и углублена в себя, что порой с интересом оглядывает берега, вдоль которых они плыли. Да, в жизни этой женщины было нечто, чего Гаведдай не понимал, но особо и не утруждал себя раздумьями.

Горбун возлагал надежды на благотворное влияние путешествия. Он знал, что перемены в пути не могут не отвлечь человека от грустных мыслей, что новизна впечатлений смягчает боль от былых потрясений и в пути есть немало такого, что может развеять печаль, какой бы глубокой она ни была. Поэтому Гаведдай постоянно отвлекал княжну от горестных воспоминаний, тешил беседами.

– Видите, Светорада, эти берега? Земли, что лежат по правую руку от нас, принадлежат народу мордвы. На другом же, более пологом берегу, обитает храброе и решительное племя гузов, отличных воинов, женщины которых умеют ткать удивительно мягкие и пушистые ковры. А вообще, и гузы, и мордвины являются данниками великой Хазарии. Как и буртасы, к землям которых мы подплываем.

Еще Гаведдай хвалил себя за то, что оставил подле княжны эту бестолковую чернявенькую служанку. Молодая бесхитростная женщина, когда ее не отвлекали заботы о ребенке, просто наслаждалась путешествием, постоянно делясь впечатлениями с новой хозяйкой:

– Ты погляди, какая краса вокруг, а, Медовая! – говорила она, указывая вдаль рукой. – А река тут какая! Если ее запрудить – к вечеру до неба бы поднялась!

Река Итиль и впрямь разливалась широко и привольно, блестя на солнце и отсвечивая голубизной небес. Легкие волны играли у бортов, яркие стрекозы садились на высокие борта ладьи, а в вышине пронзительно кричали чайки.

Зеленые, набегающие друг на друга холмы вдоль берегов, среди которых то там, то здесь поднимались светлые известняковые утесы, поросли высокими соснами и были красивы необыкновенно. У воды порой виднелись деревянные строения, у причалов сновали лодки, на лугах пасся скот.

Светорада окидывала взглядом пространство. Это были новые края, новые земли. Она смотрела вдаль, придерживая на голове развеваемое ветром легкое покрывало, ее щеки разрумянились, глаза блестели, волосы игриво завивались вокруг прелестного лица. Порой она казалась Гаведдаю столь же прекрасной, как и некогда в Смоленске. Вот если бы только не эта пугающая пустота в светло-карих глазах, не эта время от времени появляющаяся на лице недобрая усмешка. Тогда Гаведдай начинал ее попросту бояться. Неизвестно, что еще наговорит о нем Овадии недобрая княжна. И он опять начинал рассказывать, какой радостью для его господина будет встреча с бывшей невестой, ведь Светорада и впрямь могла стать женой царевича Овадии, не подоспей так некстати со своим сватовством Игорь Киевский. Но теперь воля богов свершится и Овадия встретит ту, о которой мечтал непрестанно. Для Овадии это будет такая радость! А смоленскую княжну подле него ждут только величие и счастье.

Река казалась нескончаемой. Сейчас движение по ней было куда оживленнее, чем у берегов Ростова. Мчались под легкими парусами ладьи булгар и хазарских торговцев, сновали узкие легкие лодки-долбленки буртасов, торжественно плыли корабли арабов, богатые и раскрашенные в невероятные цвета. Они казались слишком мощными и неповоротливыми и шли неторопливо, как из-за обилия товара, так и из-за большого количества охранников на них. Особо бдительными стражи становились, когда на водной глади вдруг появлялись стремительные и быстрые корабли варягов со страшными оскаленными головами драконов на высоких штевнях. А один раз Светорада увидела родной русский струг с вытканной на светлом парусе огромной бычьей головой и широко расходящимися рогами – знаком покровителя дорог Велеса. Она долго смотрела ему вслед.

Между тем берега Итиля постепенно стали меняться, переходя в открытую степь. Вдоль правого берега реки протянулся караванный путь. Временами он уходил в сторону, огибая всхолмленные возвышенности, затем вновь возвращался к берегу. Дважды они видели с корабля караваны: вереницы верблюдов, сопровождаемые вооруженными охранниками на быстрых лошадях.

И вот однажды, когда корабль сделал остановку у прибрежной песчаной отмели, на берегу показался отряд всадников, во главе которых скакал тот, кого Гаведдай ожидал уже давно.

Горбун засуетился, прикрикнув на Руслану, чтобы та привела в порядок госпожу, расчесала и подкрасила. Сам же взошел на высокую корму, стал махать ярким широким полотнищем. Светорада невольно заволновалась, поняв, что сейчас она встретится с бывшим женихом, шадом Овадией бен Мунишем. Когда-то ей нравилось поддразнивать его, строить ему глазки, чувствуя свою защищенность, которую давало ей положение княжны, дочери правителя. Ее игривость распалила в сердце молодого хазарина сильное чувство. Теперь же она поплатилась за то свое легкомыслие, став его пленницей.

Отряд на берегу замедлил бег коней. Все всадники восседали на отличных лошадях, украшенных золоченой сбруей, и были окружены борзыми собаками, словно выехали на охоту. Их предводитель подъехал почти к самой воде, сделав знак спутникам приотстать, и теперь во все глаза смотрел на причаливающий корабль. Левой рукой он натягивал повод с золочеными бляшками, сдерживая своего легкого скакуна. Алый чепрак коня блистал золотом, между ушами колыхались пучки фазаньих перьев. Подобный пучок был и на высоком островерхом шлеме Овадии, золоченый ободок которого переходил в наносную стрелку, затенявшую лицо царевича. Но вот он снял его, обнажив выбритую, правильной формы голову с длинным клоком волос на макушке. Светорада даже не сразу узнала его. Ранее он носил длинные волосы, которые щегольски завивал и отбрасывал за плечи. Теперь же – степняк степняком: смуглое лицо, чуть раскосые черные глаза, небольшой, немного приплюснутый нос, под которым темнела полоска усов, обтекавших полные губы хазарина и переходивших в небольшую аккуратную бородку. И все же это был тот же щеголь в богатом облачении, прекрасный наездник, немного полноватый, но ловкий и стремительный. Овадия перекинул ногу в вышитом сапожке через луку седла и одним движением соскользнул на землю. Он шел к приближавшемуся кораблю, не отрывая глаз от укутанной в золотистое покрывало женщины у высокого борта. Когда корабль чуть вздрогнул, пристав к песчаному берегу, с него сбросили сходни и Гаведдай величаво и плавно, будто совершая некий ритуал, стал сводить по ним смоленскую княжну.

Овадия продолжал улыбаться, но одновременно его лицо словно застыло от внутреннего волнения, а грудь вздымалась глубоко и часто. Он смотрел на свою давнишнюю мечту, на эту прекрасную молодую женщину в золотисто-желтом длинном покрывале, столь непривычно выглядевшую в одежде местного кроя – шелковом платье нежного телесного цвета и легких алых шароварах. Овадия увидел ее серьезное лицо, на котором не было и намека на былую беспечную веселость, и словно бы споткнулся о ее колючий взгляд. Да, это, безусловно, была Светорада Золотая, его восхитительная мечта из Смоленских земель. Но в то же время эта женщина казалась куда серьезнее, строже, старше… но и желаннее. Не легкий мотылек, неуловимый и хрупкий, а достойная женщина, земная и близкая, которой он может коснуться, притянуть к себе, обнять… Ведь княжна – его добыча. Ее привезли ему, подарили именно тогда, когда он почти перестал надеяться на встречу, особенно после того, как узнал, что Светорада Смоленская не стала женой Игоря Киевского, внезапно исчезла и ее исчезновение овеяно самыми невероятными слухами, почти легендами.

Словно во сне, он сделал несколько шагов ей навстречу, протянул руки.

– Светорада Смоленская! Прекрасная гурия[107] моих снов! Я и теперь, как много дней назад, ранен стрелой из лука твоих бровей!

Но княжна продолжала смотреть на него почти с неприязнью. Восторженный блеск в его глазах не вдохновил ее, она опасалась шада и видела в нем причину своих бед. Поэтому даже отступила от протянутых рук Овадии и надменно вскинула подбородок.

– Я ваша пленница, шад. Но это не значит, что вам легко будет со мной. Я не желала нашей встречи и не ликую оттого, что она произошла.

Пожалуй, она имела все основания так говорить. Однако Овадию это не смутило. Он окинул взглядом золотые пластинки цепочек у нее на груди и заметил среди них посверкивающий алый кулон, который он когда-то подарил ей.

– Конечно, вы не можете ликовать, Светорада. Но наша встреча была предопределена свыше, и я всегда знал об этом. И хотя гордый Эгиль Смоленский выбрал для вас иного мужа, я уже тогда надеялся, что воля богов вновь сведет нас.

Словно не замечая, как она отшатнулась, Овадия подошел совсем близко и указал на кулон.

– Я неспроста преподнес вам этот прощальный дар, Каплю Сердечной Крови, заверив, что он будет охранять вас. Я почти не солгал тогда, хотя и не уточнил, что этот дар будет оберегать вас для меня. Это роковой талисман, над которым ворожили наши кудесники и который должен был свести вас со мной. Капля Сердечной Крови заговорена на то, чтобы жизненный путь привел вас ко мне. И вот все сбылось! Я вижу вас перед собой, вы моя, я смог получить вас, какие бы преграды ни стояли на нашем пути.

Светорада неотрывно смотрела на него. Его белозубая улыбка вдруг показалась ей отвратительной. Пускай он тут хозяин… ее хозяин, но она презирает его за то, что он посмел внести свое чародейство в ее судьбу. И резким движением оттолкнув руку Овадии, Светорада сорвала с себя кулон и отбросила в сторону.

Шад перестал улыбаться. Его всадники с негодованием зашумели, возмущенные тем, как непочтительно держится эта странная женщина с их предводителем. Гаведдай немного отступил, ожидая неминуемого гнева повелителя. Но Овадия сдержался, даже рассмеялся, негромко и снисходительно.

– О, какая ярость! Ваши золотые глаза, княжна, обладай они смертоносной силой, не оставили бы от меня и кучки пепла. Но вы всегда были страстной и горячей. За это я вас и полюбил. И люблю по сей день. А любовь такого мужчины, как я, не самое большое несчастье для женщины.

– Однако для меня это несчастье, Овадия бен Муниш. Вы прислали своих головорезов, чтобы они вторглись в мою жизнь, сломали ее, лишили меня воли. Однако знайте: я не смирюсь перед вами. Я не люблю вас!

Овадия продолжал улыбаться. Он не собирался признаваться, что снаряжал за ней людей. Нет, он не настолько глуп. Поэтому, глядя ей прямо в глаза, царевич смело ответил:

– Ну, насчет того, что я послал своих людей, вы сильно преувеличиваете. Просто Гаведдай сообщил мне, что вы находитесь среди пленниц, захваченных на Руси. И я не смог не отозваться. Ведь лучше вы попадете ко мне, нежели вас купит как обычную рабыню какой-нибудь толстый булгарин или желающий иметь послушную служанку буртас. Что же насчет того, что вы не любите меня… Ах, Светлая Радость, ведь некогда вы особо отличали меня среди женихов. Помните? Вы весело и призывно улыбались мне в тереме вашего родителя, вы любили кататься со мной верхом, расспрашивали о Хазарии, порой приглашали меня на прогулки по берегу Днепра. И не вы ли пришли на мой прощальный зов, когда уже были обручены с Игорем Киевским, пришли тайком, несмотря на то, что я назначил встречу не в самом подходящем месте? Помните это? Тогда вы были неравнодушны ко мне. И знали, что я вас боготворю!

Светорада отвела взор. Да, когда-то она была недопустимо глупой и беспечной. Играть сердцами влюбленных в нее мужчин, покорять их и знать, что даже в разлуке те не забудут красавицу из Смоленска, было для нее в какой-то мере способом самоутверждения и, конечно, забавой. И вот чем все обернулось… Но ведь Овадия и впрямь нравился ей когда-то. Он всегда смешил ее, баловал, развлекал веселыми историями, радовал подарками и тешил ее самолюбие своей неприкрытой влюбленностью. А их последняя встреча… Когда она сбежала от своего сурового жениха Игоря, чтобы в последний раз испытать свои чары на сыне хазарского кагана… Они встретились в уборной, и в их расставании не было грусти, одно озорное веселье.

Светорада не смогла скрыть невольной улыбки при воспоминании об этом. Овадия смотрел на нее своими черными блестящими глазами, смотрел так же весело и лукаво, и она вдруг ощутила, как что-то шевельнулось в ее душе. Но она тут же заставила себя опомниться.

– Я тогда была совсем ребенком, Овадия. Легкомысленным, пустым ребенком, которого радовало все, что блестит. А вы были блестящим и завидным женихом. Но в моем сердце никогда не было отклика на вашу любовь.

– Но ведь это можно наверстать! Я так люблю вас, княжна, что моей любви хватит на нас обоих. Пока. А потом в ответ на мою любовь и вы почувствуете ответное влечение. Я все сделаю, чтобы добиться вашей сердечной привязанности.

– Теперь я ваша пленница, – негромко произнесла княжна, опуская глаза, и по лицу ее промелькнула тень – Не ждите, что я подарю вам хоть толику своего былого расположения.

– Даже если я скажу, что вы не пленница, а моя гостья?

– Что вы хотите сказать?

Несмотря на холодность княжны, Овадия мягко, но решительно взял ее под руку и отвел в сторону. Да, она его гостья – если уж так все сложилось. Он ведь понимает, что в ее судьбе произошло нечто значительное и серьезное, раз она пропала перед самой свадьбой с Игорем, раз жила в отдаленной от остальной Руси земле, где ее и нашли прибывшие за живым товаром люди Азадана. Верный Гаведдай поспешил тут же забрать ее у Азадана и сообщить своему шаду. И Овадия повелел горбуну оберегать Светораду, чтобы она не ощутила всех ужасов рабства, чтобы ее холили и были с ней любезны, чтобы привезли к нему, а уж он, Овадия, сможет защитить ее. Он посвятит этому свою жизнь, раз уж некогда подаренный им кулон свел их при столь трагических обстоятельствах. Но он никогда не унизит русскую княжну, он сделает ее своей почетной гостьей, а там они вместе решат, как им быть.

Шад Овадия был хорошо воспитан и умел говорить цветисто и убедительно. Светорада молчала, растерянная и смущенная. Она-то ожидала, что царевич станет торжествовать над ее разбитой жизнью, начнет доказывать, что теперь она полностью в его руках, и он может распоряжаться ее судьбой по своему усмотрению. Овадия же пока говорил только о своих чувствах, о том, что он надеется своей любовью и почтением заслужить расположение княжны.

К тому же он утверждал, что ее похитили не по его воле. То же самое говорил и Гаведдай, но сейчас Светораде было очень важно услышать это от самого шада Овадия еще сказал, что отправит ее во дворец в городе Итиль, где она пробудет некоторое время, а потом, если Светорада пожелает, он сообщит о месте ее пребывания на Русь, о том, что дочь бывшего смоленского князя проживает среди хазарской знати в великом почете и роскоши.

– Ах, царевич, – вздохнула Светорада, – вы и не знаете, что может вызвать подобная весть на Руси. Я уже не княжна, но пока Игорь не женат…

– Но мы ведь можем это узнать, не так ли? Я пошлю своих верных людей на Днепр, чтобы они разведали последние новости. Пока лишь я сообщу то, что мне ведомо.

В золотисто-карих глазах Светорады появился интерес. И тогда шад рассказал, что после ее исчезновения по Руси ходили самые невероятные слухи. Люди разное говорили: одни утверждали, что княжну похитили варяги, другие – что она умерла. Некоторые – смех да и только! – болтали, что ее унес трехголовый змей. Поговаривали, будто Игорь спрятал ее в отдаленном тереме, а сам хочет подняться в Смоленске без нее. Однако смоляне высказали ему недоверие, даже пробовали бунтовать, пока дело не уладил брат княжны, Асмунд. Сейчас он состоит посадником в Смоленске, женился на девице местного знатного рода.

Светорада встрепенулась.

– Мой брат Асмунд женился? Он же хворый, его ноги не держат.

– По крайней мере, не настолько он болен, чтобы не сыграть свадьбу со смолянкой из рода… Я не припомню имени того важного воеводы, какой ведал войсками в Смоленску – сокрушался Овадия и почти развеселил княжну, сказав, что у воеводы странное имя, как-то связанное с медвежьими ногами.

– Ах, Михолап! – догадалась княжна и невольно засмеялась.

Гаведдай, наблюдавший за ними со стороны, с облегчением перевел дыхание. Что ж, его господин всегда умел ладить с женщинами.

А Овадия продолжать рассказывать Светораде о свадьбе Асмунда, о ее старшем брате Ингельде, который последнее время был посадником в Новгороде, но не больно там ужился и так всех застращал, что мудрому князю Олегу пришлось вмешаться, дабы примирить Ингельда с новгородцами. Сейчас Ингельд опять вернулся в Киев, а вот Игорь ездит по Руси в поисках невесты. Правда, все чаще стали поговаривать, будто он вскоре женится…

Тут Светорада не удержалась, чтобы не спросить об Ольге. Овадия ответил, что дочь князя Олега родила у себя в Вышгороде сына, которого многие приписывают Игорю, однако не похоже, чтобы молодой князь собирался назвать ее своей княгиней. И это несмотря на то, что Ольга слывет великой разумницей, что в Вышгороде ее все любят и ценят, а Олег Вещий приглашает ее заседать с боярами в Думе на Киевской Горе.

Когда они расставались, Светорада держалась уже более приветливо. Даже позволила Овадии поцеловать себе руку.

– Я сожалею только об одном, княжна, – заметил шад, надевая свой золоченый островерхий шлем и делая знак, чтобы ему подвели коня. – Я сожалею, что не могу оставить все дела и сопровождать вас до хазарской столицы Итиль. Но я ведь говорю это княжне, воспитанной в понимании, что государственные заботы значат куда больше сердечных привязанностей.

Светорада потупилась. Ах, если бы Овадия знал, что она-то как раз и решилась строить свою жизнь в соответствии с желаниями сердца, а не по воле власть предержащих. Но как ему это объяснишь?

Однако Овадия ни о чем ее не расспрашивал. Даже сказал:

– Я понимаю, что вы пережили какую-то трагедию в своей жизни, княжна. И я сделаю все, чтобы однажды вы доверились мне настолько, чтобы поведать обо всем. Сейчас же… – Он оглянулся на ожидавших его воинов. – Сейчас я вас покину. Какое-то время мы не сможем видеться, и вы, надеюсь, успеете все обдумать и решить, чего же именно вы хотите. Будет ваша воля, я верну вас жениху, но если вы пожелаете остаться… Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы познали счастье, чтобы развеялась ваша печаль и вы не кляли судьбу за то, что однажды приняли от меня Каплю Сердечной Крови.

Уже с кормы отплывающего корабля Светорада долго смотрела на исчезающий вдали отряд всадников. Она знала, что ее ждут огромные перемены в жизни, но терялась перед будущим. Ей даже стало казаться, что самое легкое для нее – это смириться и возложить заботу о себе на кого-то другого, предоставив событиям идти своим чередом. Овадия надеется однажды оживить ее сердце, разбудить в нем любовь. Но разве есть у нее любовь? Что у нее осталось в душе, кроме пустоты и тоски по минувшему?

– Стема, – почти беззвучно прошептала Светорада, словно теперь, подчиняясь неизбежному, она уже не смела произносить его имя в полный голос.

Княжна понимала, что никогда не забудет свою первую любовь, и всю жизнь будет ощущать в душе тяжесть от невосполнимой потери. Однако жизнь продолжается, и ей нужно научиться как-то жить.

ГЛАВА 12

Вскоре они прибыли в Хазарию. Гаведдай восклицал восхищенно:

– Взгляните, прекрасная Светорада, разве эти земли не изумительны? Разве они уступают вашим днепровским красотам?

Светорада не могла не согласиться с ним. Широкий Итиль блестел под ясным, почти бирюзовым небом. Воздух был мягким, ласкающим и ароматным. Берега зеленели множеством садов, рощами и квадратами возделанных полей, рядами виноградников. Всюду между деревьями виднелись домики с плоскими крышами, группы черных задымленных юрт и похожие на крепости усадьбы богатых хазарских ханов. По дороге, проходившей прямо у воды, ехали отряды нарядных всадников, пестро одетые женщины погоняли высокие возы, слышался смех детей и необычная, резкая для слуха славянок музыка.

Берега становились все многолюднее, и корабелы уже не скрывали своего волнения:

– Итиль! Итиль! Мы уже подплываем!

Столица Хазарии вырастала на обоих берегах реки, сливаясь с пригородами и оттого поражая своими размерами. Казалось, этот город не имел ни начала, ни конца. Это была обширная житница, куда приплывали большие корабли, приходили верблюжьи караваны, стекались на зимовья роды кочующих хазар. На фоне яркого неба виднелись тонкие столбики минаретов и яйцеобразные купола синагог, массивные постройки христианских церквей с крестами на кровлях и высокие столбы изваяний на языческих капищах. Многочисленные дымы очагов поднимались к светлому небу, на набережной суетились пестро одетые горожане, шли вереницей верблюды, гарцевали всадники, передвигались кибитки на высоких колесах.

И все же особый колорит столице Хазарии придавала река. Любой город прекрасен, когда он расположен на воде, а Итиль казался просто плывущим по реке. Река была тут широкая, с многочисленными островами, на которых виднелись беленые строения усадеб в окружении зеленых зарослей, а по волнам, между островами и застроенным побережьем сновало множество лодок под парусами и на веслах.

Гаведдай объяснял княжне: столица Итиль состоит из двух частей – собственно Итиль, который расположен на западном берегу, где раскинулись дворцы знати и караван-сараи торговых гостей, а также другой его части – Хамлиджа на противоположном берегу. В Хамлидже были базары, бани, синагоги, церкви, мечети и минареты, много общественных зданий. Располагались там и беспорядочно разбросанные глинобитные домики и юрты простого люда: ремесленников, торговцев, содержателей постоялых дворов.

Обе части города соединялись плавучим мостом, и между ними постоянно ходили паромы и лодки с пассажирами. Светорада и Руслана с интересом смотрели, как на один из паромов заходят люди с большими тюками, заскакивают женщины, закутанные в покрывала. Последним заводили большого рыжего верблюда. Он ревел и мотал головой, когда его попытались поставить на колени. Так и поплыл, гордо вскинув голову, а с его длинных губ падала пена…

Корабелам пришлось пропустить паром. Потом вновь весла ушли в воду великой реки, которая служила связующей дорогой в столице Хазарии, кормила и защищала ее. Река обвевала ее терпким и душистым воздухом, унося прочь смрад, присущий любому месту, где обитает огромное количество людей. Ну а главной достопримечательностью столицы, безусловно, был дворец божественного кагана, к которому как раз и направлялась ладья, маневрируя между иными судами, огибая острова с богатыми усадьбами.

– Смотрите, княжна, вон ваше будущее жилище! – говорил Гаведдай, указывая рукой на огромный дворец из красного кирпича, располагавшийся на острове посреди реки – там, где более мелкие острова отступали от него, словно не смея состязаться в величии с обиталищем правителя.

Первое впечатление от дворца – он богат и огромен. Второе – необычен. Ибо всю дворцовую территорию окружала мощная стена, состоявшая из круглых башен красного кирпича, как будто сросшихся между собой и украшенных мозаикой из белой извести и ярко-синими изразцами, протянувшимися вдоль причудливых зубцов. Орнамент изразцов был богат и необычен, и также богато были облицованы обрамления узких окон, арки нескольких ворот, у которых располагались причалы, где покачивались на волнах ожидавшие пассажиров лодки. Сами входы охранялись стражами с высокими копьями и большими щитами. Все вместе производило яркое и красивое зрелище, и пленницам, привыкшим к деревянным постройкам своей родины, дворец кагана казался каким-то чудом.

Их корабль вошел в относительно узкую протоку между островом-дворцом и берегом Итиля и свернул в сводчатую арку, тоже украшенную сине-белым мозаичным узором.

– Мы проникаем в само жилище богоизбранного кагана Муниша! – воскликнул Гаведдай, воздев руки, словно совершал священнодействие.

Руслана даже пала ниц, прижав к себе сына, который вдруг поднял рев. Хорошо, что Светорада приняла его из рук матери и успокоила. Светорада помнила, что она сама из рода правителей и недостойно ей выказывать изумление и робость перед чужим величием.

Так она и стояла, прямая и невозмутимая, поглаживая Взимка по голове, поэтому даже не придала особого значения тому, как подобострастно стали вести себя Гаведдай и остальные корабелы, когда нос ладьи был пришвартован у кирпичного причала, на котором их ожидали какие-то странные на вид люди. Светорада сперва подумала, что это обычные мужчины, поскольку все они были в белых чалмах и широких шароварах, а потом даже растерялась, заметив, что под их короткими безрукавками угадываются отвислые груди, а лица с многочисленными подбородками и складками жира совершенно безволосы. И если бритых мужчин ей приходилось видывать и раньше, то эти широкобедрые толстые служители, одновременно важные и подобострастные, вызвали у нее брезгливое недоумение, словно она увидела неких уродцев.

– Вас встречают евнухи из гарема самого кагана, княжна, – подсказал ей услужливый Гаведдай.

Светорада была наслышана о евнухах, мужчинах, лишенных своего мужского естества и не имевших потребности в близости с женщинами. Такие жили и при дворе византийских царей, и в странах, где поклоняются Аллаху. Обслуживая покои женщин, они не вызывали опасений у хозяев, что возжелают своих подопечных. И все же видеть евнухов Светораде довелось впервые, что уж говорить о выросшей в глуши Руслане, изумленно пялившейся на мужчин, больше похожих на толстых старух. А те почтительно кланялись Медовой, сразу определив, которая из двух прибывших женщин главная.

– Светлого дня тебе и отменного здоровья, госпожа! – воскликнул приблизившийся к Светораде толстяк. Его голубые глаза утопали в складках жира, а голову венчала огромная белая чалма, увитая золочеными цепочками. – Следуй за мной, прекрасная пери, и ты удостоверишься, что твой удел высок и благороден.

– Это сам Сабур, главный евнух Итильского дворца, – шепнул Светораде Гаведдай, догоняя ее в узком проходе с каменным сводом. Здесь им пришлось вытянуться в цепочку, и Гаведдай скоренько засеменил за княжной, продолжая шепотом объяснять, что евнух Сабур – один из самых важных распорядителей двора кагана и что ей оказана великая честь, если он лично решил встретить ее.

Светорада была молчалива и спокойна. Только на миг задержалась, когда Сабур, миновав лабиринт переходов, сделал знак Гаведдаю, чтобы тот отстал, ибо они входили на женскую половину дворца. Горбун только и успел, что поймать край покрывала княжны и припасть к нему губами, но Светорада почти не заметила этого жеста. Они прошли еще через ряд небольших покоев, где витал смешанный запах гвоздики и мускуса, пока не оказались в отдельном помещении. Здесь им навстречу кинулись несколько нарядных женщин, принявшихся кланяться и улыбаться.

– Да будет с тобой свет солнца и милость неба, прекрасная госпожа! – щебетали они.

Светорада огляделась. Она находилась в довольно просторной, но невысокой комнате, стены и полы которой были сплошь покрыты пестрыми коврами. Взгляд княжны скользнул по деревянному потолку, украшенному резьбой, по богато инкрустированной мебели. Повсюду на коврах в живописном беспорядке лежали вышитые подушечки, а на низких столиках и в нишах стояли изящные, поблескивающие в полумраке кувшинчики, вазочки, пузырьки. Полукруглое небольшое окно было забрано узорчатой решеткой, а два завешенных легкой тканью прохода вели в другие помещения. Евнух Сабур сказал, что там находятся ее купальня и спальный покой.

– Но сейчас вам следует отдохнуть с дороги, дивная пери, а также подкрепиться.

Евнух держался так величаво, будто все здесь принадлежало ему, но Светорада, почти не глядя на него, прошла мимо и приникла к решетке окна. В голове мелькнула мысль, что она здесь словно в золоченой клетке. Вид из окна, выходившего на стену соседней башни, не давал обзора, и это лишь усилило ощущение Светорады, что ей не хватает воздуха, что она заперта, упрятана, скрыта… И теперь ей придется привыкать к подобной жизни.

Однако, когда служанки, улыбаясь и кланяясь, принесли обеим женщинам поесть, оказалось, что она проголодалась, и, чтобы не думать о пленении, Светорада решила хотя бы получить удовольствие от пищи. Она только удивилась, поняв, что есть ей придется как в походных условиях, на полу, где служанки расстелили скатерть – дастархан. Да и еда, как выяснилось, состояла из одних фруктов – гранаты и виноград, арбуз, разрезанный и разложенный в виде цветка, сушеные абрикосы и румяные яблоки. Руслана на этот счет проворчала, что она с дороги лучше бы поела гороховой каши с курятиной или щей.

Но после того как путницы слегка перекусили, им принесли еще один поднос, на котором в небольших, но глубоких чашечках из яшмы и нефрита лежали всевозможные сласти: халва и шербет, изюм и засахаренный миндаль, ломтики сушеной дыни. Тоже еда, но не особо привлекающая внимание, когда по-настоящему голоден. Однако, как оказалось, кормить их тут намеревались всерьез и долго, в соответствии с местными традициями. Едва Светорада отодвинула от себя блюдо с дыней, как по знаку одной из женщин перед ними поставили тарелки с какой-то пряно пахнущей густой похлебкой, в которой плавали кусочки мяса, но при этом забыли подать им ложки. Светорада была озадачена: воспитание не позволяло ей есть руками – она ведь княжна, а не какая-нибудь нищенка! – и она предпочла сделать знак, что уже сыта. Когда же Руслана все-таки стала вылавливать пальчиками содержимое похлебки, одна из женщин оторвала пласт от лежавшей тут же на блюде салфетки, которая на самом деле была на удивление тонким хлебом, и показала, как сложить ее наподобие ложки и зачерпывать похлебку. Кушанье оказалось весьма вкусным. А потом им принесли еще одно яство. Сам Сабур явился во главе слуг, внесших в покой на огромном подносе блюдо из ароматного желтого риса с большими кусками мяса, источавшими дивный аромат.

– Этот плов приготовили к вашему прибытию, госпожа, – объявил он, склоняясь перед княжной.

Светорада, насытившись, уже не могла есть, и только из вежливости проглотила немного риса. Евнух заметил это и жестом распорядился, чтобы унесли остатки еды и приборы. Потом осведомился, расположена ли госпожа выслушать его, и, устроившись подле откинувшейся на подушки княжны, стал посвящать ее в тонкости жизни при дворе.

В женской половине дворца, рассказывал Сабур, есть рабыни, выполняющие грязную работу, есть и личные слуги, которые обслуживают избранниц кагана и его семьи. При этом он покосился на Руслану, которая, наевшись до отвала, стала подремывать тут же, на ковре, ничего не понимая из их разговора, который велся на хазарском языке. Толстяк заметил Светораде, что ей следует намекнуть своей ленивой служанке, чтобы та поскорее перенимала местные обычаи и вела себя, как и положено прислуге, если она хочет и далее жить в сытости и холе, да еще с ребенком. И добавил, что детей слуг полагается содержать в отдельных покоях, дабы они не утомляли своей возней прекрасных обитательниц гарема.

– Этот ребенок меня совсем не утомляет, уважаемый Сабур, – коротко ответила княжна. – И я желаю сама решать, сколь долго останется при мне моя служанка. Вам же следует зарубить себе на носу: я не пленница, а гостья шада Овадии бен Муниша. Поэтому ваши приказы будете отдавать другим, а не мне.

Сабур некоторое время молча смотрел на Светораду. Его не удивили ее слова. Поначалу все они строптивы и норовисты, пока не свыкнутся с местным укладом, и тогда у него почти не остается хлопот, так как за ними все больше следят младшие евнухи. И эта златовласая пленница, какой бы надменной она ни была, тоже вскоре смирится. Иначе и быть не может.

Правда, в следующий миг Сабур несколько опешил, когда Светорада, все это время пристально разглядывающая его, неожиданно произнесла:

– Вы не удивились мой фразе «Заруби себе на носу». А ведь это не здешнее выражение. Так откуда же вы? С Днепра?

Что-то промелькнуло в глазах невозмутимого евнуха.

– Я стал пленником слишком давно, чтобы задумываться о прошлом и помнить о молниях Перуна. Я уже много лет исповедую иную веру и чаще произношу фразу: «Нет бога, кроме Аллаха». – Сабур, прикрыв пухлые веки, провел по лицу кончиками пальцев. – Да, я сменил веру, как и сменил родину. Думаю, что и вы полюбите Хазарию, госпожа. Ее невозможно не полюбить.

Светорада предпочла не отвечать ему.

В остальном же разговор с Сабуром был для нее небезынтересен. Евнух поведал, что в гареме при дворце кагана живут тридцать его любимых жен, а также жены его сыновей. У кагана Муниша четверо взрослых сыновей; все они кочуют по степям, иногда увозя с собой кого-то из своих избранниц, иногда оставаясь на какое-то время в Итиле – для приятной и спокойной жизни. Овадия бен Муниш – старший сын кагана. И пока только он один не женат, а это весьма прискорбно для сына правителя, ибо, хотя старшему и любимому сыну кагана Муниша уже исполнилось двадцать шесть лет, полноправным тарханом[108] и даже ишханом[109] он может стать, только вступив в брак.

Светорада усмехнулась, вспомнив, как некогда долго и настойчиво добивался в Смоленске ее руки Овадия. Даже умилилась, подумав, что только из-за нее и своего стремления именно ее видеть женой сын хазарского кагана не получил по сей день полного статуса, который уже имели его младшие братья. Однако, как оказалось, у хазар все было намного сложнее. Сабур поведал княжне, что главной женой хазарина должна стать иудейка, дочь из рода рахдонитов,[110] составляющих правящую верхушку каганата. Причем благородный шад Овадия обручен с такой девушкой уже около десяти лет. Его невесту зовут Рахиль, она дочь уважаемого Шалума бен Израиля. Все это время Рахиль ждет, когда старший сын кагана удостоит ее настоящего брачного пира. Поведение Овадии в отношении Рахиль вызывает недовольство не только благородного рахдонита Шалума, но и самого кагана. Однако царевич всегда был своевольным и упрямым, и, хотя это не умаляет благородства сына кагана, тем не менее, ставит его в несколько двусмысленное положение.

– Я поведал вам обо всем этом потому, – чуть скосил на Светораду голубые маленькие глазки евнух, – чтобы вы были в курсе и не обольщались на свой счет. Как мне сообщили, вы происходите из очень высокого русского рода, однако, пока Овадия бен Муниш не вступит в брак с дочерью Шалума бен Израиля, вы будете считаться при нем только наложницей. Но после заключения брака с Рахиль вы сможете стать его женой. Пусть не главной, но тоже почитаемой и любимой.

Светорада несколько минут молчала, соображая. Стать женой Овадии… Сабур говорил ей об этом так, будто она только и мечтает стать женой шада. Но разве у нее есть иной выход? По сути он предлагает ей стать меншицей царевича, в противном случае она будет просто наложницей, волочайкой, как называли таких на Руси, приблудной женой без особых прав. Не самое завидное положение для дочери князя. А Сабур уже что-то бормотал насчет того, что для нее это вовсе не позорно, ибо вторыми женами у тарханов бывают и дочери славян, и болгарские царевны, и женщины из Хорезма, и родственницы буртасских вождей. И Светорада только вздохнула, вспомнив, как некогда Эгиль Золото решительно отказал в ее руке Овадии.

– Мне надо все это обдумать, Сабур. Ведь я попала к Овадии случайно, моя родня ничего не знает о моем местонахождении. Поэтому я бы хотела встретиться с вашим каганом и, пока царевич отсутствует, попросить его отправить вести обо мне моим близким на Русь.

По сути, она хотела отвоевать для себя хотя бы слабую надежду на свободу. Ведь если на Руси ее братья узнают, что она томится в Итиле, они могут разыскать ее и выкупить. Однако, увидев, как округлились глаза евнуха, как открылся его рот, словно он беззвучно тянул звук «о-о», Светорада поняла, что этой надежде не суждено сбыться.

Сабур даже руками замахал, как бы отгоняя мошку – не слишком почтенный жест для столь важного мужчины.

– О, великий Аллах! Вы даже не понимаете, чего требуете, княжна! С богоизбранным каганом никто не имеет права требовать встречи. Он священная особа, его берегут и холят весь срок его правления, ибо он – живое воплощение благополучия Хазарии на земле. И только он волен решать, с кем видеться. И не иначе!

Светорада чуть выпятила нижнюю губку, изобразив пренебрежение. Пусть этот иноверец и благоговеет перед отцом царевича, она достаточно высокородна и не собирается впадать в священный ужас перед ним. И княжна отвернулась, давая понять, что не желает больше общаться.

Внезапно ей стало грустно. Она все еще была переполнена болью утраты, а ей всячески давали понять, насколько она тут беззащитна и зависима. Но что бы хотелось ей самой? Свободы! А Овадия… Где-то в глубине души Светорада решила, что еще задаст ему. Пусть каган Муниш и священная особа, но его-то сын у нее на коротком поводке. И она, даже не отдавая себе в том отчета, ощутила некоторое удовлетворение от этого.

Пока же Овадии не было в Итиле, Светорада просто изнывала от скуки. Служанки каждый день водили ее в парную, мыли и умащали благовониями. Ее волосы споласкивали лимонной водой, потом долго полировали шелком, отчего начинало казаться, что каждый локон сияет подобно огненному солнышку. Ежедневно к Светораде приходила толстая рослая туркменка, которая раскатывала на низеньком топчане в ванной комнате белое полотно и после того, как Светорада нагая ложилась на него, начинала широкими движениями массировать ее тело. Это была довольно приятная процедура, а голос туркменки, когда она давала пояснения наблюдавшей за ней Руслане, даже убаюкивал.

– У твоей госпожи, Руса, чудесная кожа, плотная, упругая, но удивительно мягкая. Такую только боги дают, и работать с ней – сплошное удовольствие. А теперь, милая, делай, как я, учись. – И она показывала Руслане, как ребром ладони стучать по бедрам и спине княжны.

Руслана, сдувая выбившиеся от усердия пряди волос, усиленно мяла плечи и шею Светорады. Когда же в соседней комнате начинал хныкать Взимок, и Руслана взволнованно оглядывалась на дверь, ее отпускали. Светорада же оставалась лежать, расслабленно подремывая под руками массажистки, пока в соседнем покое женщины щебетали или играли на музыкальных инструментах, а Руслана кормила и переодевала свое дитя.

В общем, это была сытая и спокойная жизнь, которая погружала в атмосферу безделья, но, с другой стороны, утомляла своим однообразием. Привыкшую обычно находиться в центре внимания Светораду такое полусонное существование тяготило, она скучала и тосковала, почти завидуя Руслане, у которой теперь было много обязанностей и забот. Та оказалась довольно сметлива в изучении языка, и, пока княжна или служанки нянчились с маленьким Взимком, она уходила по поручениям, заводила знакомства. Возвращаясь, рассказывала Светораде, какая тут царит роскошь, какие повсюду яркие ковры, как красивы позолоченные решетки в арках переходов и на окошках, как изумительны отполированные деревянные колонны внутренних двориков, какие богатые бронзовые светильники стоят в простенках, в чашах которых неугасимо горит масло, не дающее ни запаха, ни копоти.

– Ты не скучаешь по Ростову? – порой спрашивала ее Светорада.

В ответ получала почти недобрый взгляд исподлобья.

– Я заставила себя не думать о прошлом. Так легче.

В распоряжение княжны был предоставлен небольшой садик, окруженный кирпичными стенами. Посередине находился бассейн, обложенный цветными камушками. В нем плавали маленькие красноперые рыбки, которые при звоне ее колокольчика всплывали веселыми стайками. Светорада от скуки полюбила кормить их. И еще ей нравилось смотреть на танцы плясуний, которых присылали услаждать ее взор. Все они были смуглые, тоненькие, с насурмленными, сведенными в одну линию бровями; их шаровары и блузки, увешанные металлическими бляшками, звенели при каждом движении. Девушки плясали ритмично и слаженно, изгибаясь дугой, вскидывая руки, кружась, подрагивая обнаженными животами. И вот однажды Светорада неожиданно присоединилась к ним.

Плясуньи сперва опешили, потом, видя, как хорошо у нее получается, заулыбались. А Светорада плясала не останавливаясь. Шуршали шаровары, бренчали многочисленные тонкие браслеты на руках и ногах, разлетались косы. Она кружилась и извивалась. Ах, как же она когда-то любила танцевать, как любила привлекать к себе внимание! Опять перебежка, ноги семенят, стан плавно изгибается, грудь дрожит, бедра сладострастно покачиваются, в то время как руки медленно извиваются по-лебединому.

Бубны позванивали, а у нее в душе словно звучала мелодия ее далекой родины. И нахлынули воспоминания… Вот она, просватанная невеста князя Игоря, по просьбе отца белой лебедушкой плывет по двору детинца в Смоленске; вот она пляшет у костра, где собрались ее приятели, вот бежит в хороводе вокруг чучела славянского Ярилы в день празднества этого ярого божества силы и плодородия. И за руку ее держит Стемка… Стема, Стемушка… Она заставляла себя не думать о нем, но разве забудешь? Разве отвлечешься, даже отдавшись пляске – незнакомой, бесконечной, утомительной…

Кое-кто из танцовщиц уже жадно хватал ртами воздух, сбившись с ритма, другие в изнеможении опускались на пол. Княжна не останавливалась, хотя лоб ее уже взмок, а колени дрожали, глаза затуманились. А потом она вдруг рухнула как подкошенная на ковер, зашлась в долгом надрывном плаче. Женщины вокруг нее забегали, засуетились. Руслана поспешила принести княжне маленького Взимка, сонного, похныкивающего, который сразу заулыбался, увидев Светораду, обычно баловавшую и нянчившую его. И когда его мягкая ладошка коснулась заплаканных щек княжны, та стала постепенно успокаиваться. Спросила вдруг Руслану:

– Ты не скучаешь по его отцу?

И почти бесстрастно сообщила Руслане о гибели Аудуна.

В тот вечер они долго говорили о прошлом. Оказалось, что порой это даже приносит облегчение. Руслана рассказывала, как ее отец Путята все гадал, кем может быть пришлая, все думал, что она некая боярышня, какую умыкнул лихой Стрелок. Но что их новая родственница сама смоленская княжна…

А еще Руслана поведала о том, что таила в глубине души: о своей горькой и безответной любви к пасынку Скафти.

– Я ведь видела, как он на тебя смотрит. Медовая, – вздыхала она. – Словно ты для него солнышко ясное. На меня же и не глянет лишний раз, а если надо сказать что-то, смотрит так, будто я чурка деревянная… Я же отдавалась его старому отцу, а когда тот, насытившись, засыпал, все думала, как бы сложилась моя жизнь, если бы родителю удалось просватать меня не за Аудуна, а за Скафти…

– Он бы не женился, – сказала Светорада.

И объяснила, отчего Скафти так и не сошелся в браке ни с одной из женщин.

Это была давнишняя доверенная ей тайна златовласого варяга. Живи они по-прежнему в Ростове, Светорада бы и не подумала говорить об том Руслане. Но Скафти уже не было в их жизни. Княжна сообщила, что обозленный на строптивого раба Азадан продал его кому-то на вечное мучение. Руслана расплакалась от такой вести. Голосить не смела, вот и сидела, тихонечко всхлипывая в углу и качая на руках уснувшего Взимка. Свою деточку, кровиночку, то немногое, что осталось у нее от прежней жизни. А у Светорады не было и того…

На следующий день княжна опять танцевала. Врожденное чувство ритма и природная грация позволяли ей с ходу перенимать у местных плясуний манеру двигаться, а сдерживаемая доселе внутренняя сила просто рвалась наружу. Светорада все не могла успокоиться и опять переплясала всех девушек, как будто на Русальей неделе[111] соревновалась с кем в танце, добиваясь благосклонности лесных духов, примечавших самую лучшую. Но в этот день танцовщицы были готовы к подобному; они не выплясывали с неугомонной русской до упаду, а вступали в танец по очереди: пока одни отдыхали, другие кружились перед златовласой красавицей, извиваясь под ритм бубнов и звеня подвесками и браслетами. Видно, кто-то из них сообщил Сабуру о странном поведении гостьи шада, и евнух пришел, долго смотрел, как доводит себя до изнеможения русская княжна.

– Я вижу, что мне не следует держать вас в стороне от иных обитательниц дворца, – задумчиво произнес он. – Поэтому завтра я отведу вас в большой сад, где любят гулять женщины кагана и жены его сыновей. Однако сперва должен вас кое от чего предостеречь.

Он уселся на ковер, скрестив ноги, подождал, пока Светорада отдышится после пляски, и стал рассказывать.

В гареме, сообщил Сабур, существует некое соперничество между женщинами. Все они считают себя красивыми, все гордятся своим положением и добиваются любви и внимания своих повелителей. Но это не мешает им одновременно интриговать друг против друга, добиваясь некого возвышения среди остальных. Так сказать, своеобразная борьба за влияние в узком женском мирке дворца. Сейчас самой влиятельной среди них является царевна Захра, дочь булгарского хана, которую по традиции отдали в гарем кагана как залог мира между двумя народами. В свое время каган Муниш не обратил на Захру никакого внимания, и она стала женой его влиятельного и мудрого сына Юри, добилась высокого положения и по сути управляет всеми в гареме. Почти всеми, уточнил он, ибо главными супругами все же остаются иудейки, а гаремные женщины – это прежде всего дань древней традиции. В гареме женщины стараются внести в свою жизнь хоть какую-то остроту, потому и соперничают, ревниво приглядываются ко всякой новенькой. О Светораде уже пошел слух во дворце, и женщины испытывают к ней особое любопытство.

Он сделал паузу, ожидая реакции княжны, но она молчала, позванивая подвесками на одной из кос, и Сабуру было не совсем понятно, слушает ли его эта странная женщина.

На другой день главный евнух лично проводил княжну в большой сад дворца. Сам остров, на котором располагался дворец, казался огромным, и здесь, среди служб, хранилищ, жилых зданий и оборонительных башен, сад, огороженный со всех сторон высокими красными постройками из кирпича, занимал серединное место. От реки в искусственные пруды дворцового сада вели специальные каналы, тут били фонтаны, легкие мостики уводили на возведенные среди тихих вод островки, где блестели позолоченными крышами ажурные беседки, в которых поодиночке и группами собирались обитательницы гарема. Высокие тополя стройными рядами возвышались вдоль аллей, будто охрана; густые ивы омывали свои длинные ветви в тихих водах прудов; клумбы пестрели всевозможными цветами; по усыпанным светлым песком дорожкам сада бродили павлины, волоча за собой длинные мерцающие хвосты, а между деревьями паслись маленькие ручные антилопы с позолоченными рожками.

Светорада вскоре почувствовала устремленные на нее отовсюду взгляды – любопытные и откровенно недоброжелательные, презрительные и настороженные. Она невольно вскинула голову. Теперь княжна понимала, почему перед ее выходом так всполошились служанки, которые готовили ее к своего рода смотринам. Они заплели во множество косичек ее длинные золотистые волосы, накрасили хной ногти на руках и ногах, насурьмили брови и с особой тщательностью выбрали наряд. На княжну надели нежно-лиловую рубашку ниже колен, густо расшитую хрусталиками и серебром, и в тон к ней пышные шуршащие шаровары, собранные в складки у щиколоток. Косички присыпали золотой пудрой, отчего они еще больше сверкали, и это великолепие прикрыли легкой, как дым, голубоватой вуалью, столь широкой и длинной, что ее края были заложены за браслеты на руках. Когда Светорада двигалась, создавалось впечатление, будто вуаль развевается, как парус, удерживаемая браслетами на запястьях и узким золотым обручем на ее челе.

Иные женщины в саду тоже были одеты изысканно и богато, являя собой некую ярмарку горделивой красы. Идущая вслед за Светорадой Руслана совсем было оробела от подобной роскоши, но не могла не смотреть по сторонам и восхищенно ахала, когда мимо проплывала то одна, то другая из этих райских птичек. В саду было около трех десятков женщин; одни прогуливались парами или в одиночку, другие расположились на скамьях или на разостланных под деревьями коврах; они разговаривали, слушали музыку, играли с ручными животными – котятами, собачками, маленькими смешными обезьянками. Были и такие, кто вышивал, или мотал нитки, одна читала какой-то свиток, но оторвалась от своего занятия, когда мимо проходила новая обитательница дворца в сопровождении старшего евнуха, который словно показывал всем, что новенькая находится под его особым попечением. Но вскоре Сабур оставил княжну и, отойдя в тень деревьев, стал наблюдать за ней. Светорада сперва прошлась по широкой аллее до ограды, наверху которой виднелись силуэты охранников с длинными копьями в руках, потом направилась к одному из прудов.

За ней наблюдали даже служанки, разносившие сласти и бегавшие по поручению своих хозяек. Слышалась музыка, кричали пестрые птички в развешанных на ветвях плетеных клетках. Когда навстречу княжне попалась ручная лань, грациозная и трогательная, Светорада стала кормить ее нарезанными яблоками из поданной Русланой корзинки.

В этот момент к ней приблизилась одна из женщин – довольно рослая и ширококостная, пестрый легкий наряд которой не мог, однако, скрыть ее славянских корней: длинные русые косы, легкая россыпь веснушек на носу, серо-голубые глаза, румяные щечки на круглом лице. Заговорила она с княжной по-славянски, но с несколько непривычным акцентом.

– Мое имя Венцеслава, – представилась она, приложив руку к груди и приветственно поклонившись.

Светорада тоже поклонилась, улыбнулась радушно.

– Сдается мне, что мы почитаем одних и тех же богов, Венцеслава. И у тебя княжеское имя.

Глаза девушки довольно сверкнули.

– Да, я высокого рода. Я была просватана за царевича Юри моим отцом, князем Мирогором, главой вольного племени уличей, что с днепровских порогов. И вот уже три года я живу в Итиле. У меня есть двое сыновей.

Они еще немного поговорили, но вскоре Венцеслава, словно опомнившись, оглянулась по сторонам и сообщила, что ее послали препроводить русскую княжну на поклон к царевне Захре, которой все тут оказывают почет.

Светорада проследила за взглядом уличанки. Там, в тени деревьев, виднелось роскошное сооружение в резьбе и позолоте – этакое ложе-качели, подвешенное между деревьями на канатах. На нем полулежала, закинув руку за голову, полная чернобровая женщина в широких ярко-алых одеждах. Вокруг булгарской царевны собрались другие обитательницы гарема, развлекая ее, угодливо улыбаясь и чуть покачивая ее подвешенное ложе. На Светораду Захра смотрела насмешливо и пренебрежительно, и у княжны не было особого желания представляться ей.

– Поблагодари за приглашение, Венцеслава, – сказала она, вновь протягивая ломтик яблока льнувшей к ней лани. – И передай, что я пока не готова качать ее качели. А тебя я хочу спросить, как вышло, что дочь князя гордых уличей стала прислуживать булгарке? По роду и положению ты не ниже ее.

На веснушчатом лице молодой женщины мелькнула тень.

– Она любимая жена царевича Юри. Мы все ей служим.

Светорада какое-то время размышляла, потом ответила:

– Я княжна, а не прислужница. К тому же я избранница старшего из сыновей кагана Муниша, Овадии. Жена Юри не смеет приказывать мне. Но если она пожелает присоединиться ко мне на прогулке, я с удовольствием поболтаю с ней.

Венцеслава отошла, а Светорада очень скоро поняла, какие пакости могут делать в гареме иные женщины. В частности, та же Захра. Именно по ее наказу Светораду стал донимать маленький негритенок. Княжна сперва только изумленно глядела на него: она, конечно, слыхивала, что на полудне существуют люди с такой темной кожей, но увидеть довелось впервые. Негритенок же, скалясь и хихикая, скакал вокруг нее, дергал за легкую вуаль, а когда Светорада хотела пройти мимо, он вдруг повернулся к ней задом, наклонился и стал обсыпать ее песком, загребая его между ног, будто собачонка. Послышался смех, кто-то стал отпускать оскорбительные замечания. Но тут Руслана наскочила на баловника, схватила его за ухо и задала ему такую трепку, что он зашелся в реве, потом кинулся к своей хозяйке жаловаться. Лицо Захры посуровело, а очередная подосланная к Светораде женщина грубо заявила, что царевна возмущена тем, что с ее любимцем так обращаются.

Княжна сочла ниже своего достоинства вступать в перепалку. Еще в Смоленске ее учили, что выпадом на ругань может прекрасно служить пренебрежение: потраченные в гневе силы только разбиваются о высокомерие, не получая ожидаемой подпитки.

Потом возле Светорады оказалась служанка с подносом, которая якобы случайно опрокинула на нее напитки и яства. Лишь чудом княжна успела увернуться, и пострадала только ее вуаль. Светорада демонстративно сняла ее, вызывающе тряхнув длинными косами, и небрежно передала легкую ткань Руслане, а затем вполне снисходительно и благосклонно стала успокаивать причитавшую служанку. Та даже умолкла, растерянно и виновато.

Но Захра не могла отказать себе в удовольствии, чтобы не унизить непокорную новенькую. И вскоре натравила на княжну своего песика – маленького, с плоской мордочкой и волочащейся по земле длинной палевой шерсткой. И когда Светорада, заинтересованная необычным видом собачки, присела на корточки, это крохотное злобное существо просто накинулось на нее со звонким лаем, так что княжна невольно взвизгнула, а потом и вовсе закричала, когда острые зубы вполне ощутимо вонзились ей в лодыжку.

Наблюдавшая со стороны Захра довольно засмеялась, когда княжна, прихрамывая, пошла прочь. Однако булгарка перестала веселиться, увидев, что навстречу русской вышли женщины, до этого просто наблюдавшие за ней со стороны. Это были иудейские жены шадов, которые пригласили Светораду в беседку на островке, и одна из них. Даже велела позвать лекарку, чтобы обработать и перевязать Укушенную ножку княжны.

– Ты хорошо повела себя, милая девушка, не снизойдя до изнывающей от скуки Захры, – сказала другая, узколицая и смуглая, с довольно крупным, хотя и тонким носом. – Меня зовут Сара, я истинная жена царевича Юри, и мне давно претит то самоуправство, с каким держится в гареме эта черная булгарка.

Однако особой неприязни к Захре еврейские жены не выказывали, в их отношении к ней скорее было безразличное снисхождение. Обычно они держались особняком, вели себя скромно, хотя одевались с роскошью, затмевающей даже наряды гаремных красавиц. Они носили по восточному подобию богатые тюрбаны на красиво распущенных волосах, а их украшения были такой несметной ценности и огранки, каких княжне никогда раньше даже видеть не приходилось.

– Хочешь кальян? – обратилась к ней Сара, предлагая чуть дымящуюся трубочку, соединенную с высоким замысловатым сосудом, от которого шел дивный приятный аромат.

Когда Светорада, следуя примеру иных, сделала глубокую затяжку и неожиданно закашлялась, еврейки добродушно рассмеялись.

– Ничего, скоро научишься, – заверила ее Сара, с удовольствием затягиваясь кальяном. – Мы порой собираемся тут, в саду, чтобы поболтать и покурить кальян. В остальное же время мы заняты по хозяйству. Нам претит однообразная жизнь в гареме с ее ленью и интригами.

Светорада сказала, что тоже чувствовала бы себя лучше, если бы занялась хозяйственными хлопотами, однако и Сара, и другие иудейки заметили княжне, что, хотя Овадия наконец-то привел в дом отца свою избранницу, вряд ли ей доведется стать при нем хозяйкой. Таковы традиции в Хазарии: у мужчин свои дела, их иудейские жены служат им верными помощницами, а все остальные просто украшают дворцовую жизнь, как те же лошади, дорогое оружие или богатая одежда.

Светорада невольно потупилась, понимая, что эти бойкие знатные иудейки не сомневаются в ее участи наложницы, и если она и привлекла их внимание, то очень скоро новизна впечатлений пройдет. Поэтому, когда княжну попросили рассказать о себе, она поведала только о том, что ее отец был могущественным князем на Руси и отказал в ее руке Овадии, понимая, что не много чести стать женой хазарина неиудейке.

– Он мудро решил, твой отец, – заметила Сара, кивая ей, и на ее тюрбане качнулся султан из перьев белой цапли. – Однако ты все же попала сюда…

У Светорады не было ни малейшего желания развлекать этих скучающих иноверок историей своей жизни, но они держались с ней любезно и приветливо, поэтому, чтобы утолить их любопытство, Светорада рассказала, что некогда шад Овадия подарил ей редкостной красоты кулон, называемый Каплей Сердечной Крови, но даже словом не обмолвился, что над этим украшением ворожили искусные хазарские шаманы. Светорада не знала, что, как бы ни складывалась ее судьба, Капля Сердечной Крови должна была свести ее с Овадией.

Слушая русскую княжну, иудейки вздыхали.

– О, эти языческие колдуны способны на такое. Но сам Овадия! Он носит имя одного из славнейших людей нашего мира,[112] он сын кагана, он воспитывался как иудей и с детства ходил в синагогу, и, тем не менее, его все время тянет к черным хазарам, к этим язычникам, которые не могут ничего созидать, а живут только разбоем да доят своих верблюдов!

Насчет верблюдов Светорада ничего не могла сказать, а вот про набеги степняков была наслышана с детства. Она спросила, отчего это иудейкам было так волноваться и чернить язычников хазар, если благодаря их походам столько земель вошло в состав Хазарии?

– Ax, девушка, ты многого еще не понимаешь в нашей жизни, – вздохнула Сара. – Войны для Хазарии ведут отнюдь не воинственные степняки, а наемники аларсии, причем почти все они наняты за золото наших отцов – рахдонитов. Аларсии, конечно, пользуются большим почетом, но платят им и чтят их только при одном условии: они должны непременно побеждать. Иначе всех их ожидает неминуемая казнь!

Рассказывая все это, иудейки держались приветливо и раскованно, и Светорада нашла их общество вполне приятным. Только под конец, когда одна из них – пухленькая и привлекательная, с милыми ямочками на щеках – неожиданно заявила своим товаркам, что русская довольно умна и они, возможно, с ней поладят, Светорада ощутила некое покровительственное снисхождение к себе. И даже то, что Сара сама вызвалась проводить княжну, было скорее проявлением ее хорошего воспитания, чем искренним расположением. А тут еще Сара сказала, что хорошенькая иудейка и есть обрученная невеста Овадии, Рахиль, и Светораде просто необходимо расположить ее к себе, ибо от того, как они поладят, зависит положение русской княжны в Итиле.

Светорада уже стала уставать от этой небрежной снисходительности. Поэтому сказала преувеличенно невинно:

– А мне, наоборот, говорили, что если Рахиль добьется моей милости, то, возможно, мне удастся уговорить Овадию ускорить их свадьбу. Ах, он такой неуправляемый, этот Овадия бен Муниш! – Она всплеснула руками. – Просто диву даюсь, отчего он слушается меня, но так мало внимания уделяет своей прелестной невесте.

Сара внимательно пригляделась к русской, но ничего не сказала.

Через несколько дней Светораду навестил Гаведдай. Он прибыл необычно важный, в богатом панцире, выполненном так, чтобы в нем помещался его горб, с украшенной дорогими каменьями саблей на поясе. Столь непривычный воинственный вид Гаведдая позабавил Светораду, но тот с самодовольством сообщил, что получил пост тудуна[113] в хазарской крепости Саркел на реке Танаис, который в последнее время все называют Доном. Эта должность дается самым достойным людям, уточнил горбун, а он сейчас на столь хорошем счету, что даже правители рахдониты не стали перечить кагану, когда он замолвил слово за верного Гаведдая.

Светорада не совсем поняла, по какой причине рахдониты могут быть не согласны с волей кагана Муниша, но на ее вопросы Гаведдай отвечал как-то уклончиво, ссылаясь, что со временем она сама все поймет. А напоследок Гаведдай преподнес княжне подарок: в большой плетеной корзине лежала довольно крупная ящерица незнакомой Светораде породы. Сидевшая подле княжны Руслана, взглянув на это зубастое чешуйчатое чудовище, только фыркнула, не понимая, как можно держать подле себя такую гадость. Усмехнувшись, Гаведдай пояснил, что эта ящерица почти ручная и стоит неимоверно дорого, а обладать такой диковинкой считается хорошим тоном.

В тот же день Светорада взяла с собой эту диковинку на прогулку в сад. Ее иудейских приятельниц там не оказалось, и княжна расположилась в одной из беседок, где долго играла с ящерицей, дразня ее павлиньим пером, даже повизгивала от веселого страха, когда та кидалась на него, а потом вновь замирала, шипя и раздувая пятнистое горло.

Несколько женщин, заинтересованных невидальщиной, пришли к Светораде в беседку, смеялись и обсуждали, какое имя дать этакому чудищу.

– Я думаю назвать ее Захра, – заявила Светорада, явно смутив гаремных красавиц.

Однако за этим последовал взрыв веселья, из чего княжна поняла, что властную булгарку здесь многие недолюбливают. Даже присевшая подле княжны уличанка Венцеслава не удержалась от улыбки, но тут же покосилась туда, где на своих излюбленных качелях полулежала Захра, недовольная оживлением вокруг новенькой.

Правда, вскоре внимание Захры было отвлечено. Да и девушки вокруг Светорады неожиданно притихли, стали пересвариваться, поглядывая куда-то в сторону. Светорада проследила, чем вызвано их внимание. Сначала показалось, что ничего особенного не произошло: просто в сад вышла еще одна из обитательниц гарема, какую княжне ранее встречать не приходилось. Незнакомка шла по аллее одна, без прислуги, даже сама несла довольно увесистый ящик. Она была одета во все белое, только темноволосая голова была покрыта изящно накинутым голубым шарфом, столь длинным, что другой его конец обвивал ее тело до бедер наподобие византийского лора.[114] В этом была особая элегантность, отличавшая вновь прибывшую женщину от большинства разряженных, как райские птички, обитательниц гарема. И еще Светорада подумала, что ей еще ни разу не доводилось видеть такой красавицы: величественная, тонкая, грациозная, с высоко вскинутой на тонкой длинной шее головкой, изящной, будто у змеи.

– Кто это? – спросила княжна у Венцеславы.

– Мариам, любимая жена кагана Муниша.

– Ааа…

– Не «ааа», – вскинулась уличанка. – Она – демон. Мариам всех тут сторонится, всем дает понять, что они убожества, в то время как мы уже выведали, что сама она далеко не благородного рода. Мариам христианка. Наверное, ее Белый Бог так ворожит, что она, будучи старше любой из нас, остается молодой и прекрасной. Но она змея. Каган в ней души не чает, поэтому Мариам вольна убрать из гарема любую, которая, по ее мнению, слишком долго не пользовалась вниманием своего господина. Такую женщину просто отправляют в иные покои дворца, где живет прислуга. А это начало забвения и старости, это конец роскошной жизни и переход на положение служанки. И поверь, половина из заботящихся о нашей кухне и нарядах женщин состоят из таких изгнанных. Они, конечно, не забыли, по чьей указке их унизили, и ненавидят проклятую христианку!

Светорада и впрямь заметила некое оживление среди служанок. Забеспокоились и сами райские птички гарема. А Захра даже стала визгливо звать Сабура. Она переговорила с евнухом и, как показалось Светораде, что-то передала ему, после чего тот отвесил ей низкий поклон и удалился величавой поступью.

Венцеслава тоже это заметила. По ее губам скользнула улыбка.

– Похоже, нас ждет развлечение. Захра недаром добилась такой власти в гареме. Только она может поставить на место низкородную христианку.

Ящерица Светорады все же схватила зависшее в воздухе перо, но его больше никто не отнимал, и она замерла, держа его во рту, а ее драконьи глаза стали почти пустыми. Светорада же наблюдала, как Мариам, пройдя в тень деревьев, опустилась на разостланный ковер, открыла свой ящик и стала вынимать из него свернутые трубочкой свитки. Казалось, ей и дела не было до того, что происходило вокруг. Просмотрев один из свитков, она пару раз черкнула в нем пером и отложила, потом развернула другой. А еще Светорада заметила, что евнухи тоже стали расходиться, исчезали за деревьями, как до того сделал Сабур.

Толстая Захра, наконец, поднялась со своего ложа-качелей и что-то сказала группе собравшихся прислужниц. Те почти побежали в сторону одиноко сидевшей под деревьями Мариам, окружили ее, галдя и ругаясь. Просто диво, но эта женщина оставалась спокойной, что еще больше разозлило прислужниц. Они стали непотребно себя вести, показывали голые задницы, одна даже помочилась на край ковра, на котором сидела Мариам.

«Лучше бы она ушла», – неожиданно подумала Светорада. Наверное, эта женщина и впрямь досадила тут многим, однако княжне претило, когда все начали травить одну. А еще она пребывала в недоумении: все-таки Мариам – жена самого кагана, а с ней так смеют обращаться!

Уязвленные равнодушием христианки прислужницы, пользуясь отсутствием евнухов, хранителей порядка, стали бросать в Мариам плоды из корзинок, потом облили ее из кувшина. Наконец, они сорвали с ее головы голубой шарф, развалив прическу, опрокинули ее сундучок со свитками и стали топтать их ногами. А потом случилось еще более неприятное. Когда Мариам встала и хотела уйти, ее начали толкать, дергать за одежду, почти избивать.

Светорада не выдержала. Быстро подхватив ящерицу – одной рукой под горло, другой под тугое брюшко, – она понесла свое сучившее когтистыми лапками чудище в сторону Мариам и набросившихся на нее прислужниц. Венцеслава что-то кричала ей вслед, но княжна не обращала внимания. Ворвавшись в круг терзавших Мариам женщин, она ткнула оскаленной пастью ящерицы в лицо одной из них и, когда та отскочила, стала наступать с шипящей ящерицей на других. Обидчицы Мариам сначала расступились, но потом кто-то наскочил на саму княжну, ее толкнули, вцепились в одежду. Светораде пришлось бросить ящерицу на землю, и только тогда прислужницы с визгом и криками отскочили от засеменившей между ними ящерицей. Светорада, воспользовавшись моментом, подхватила пустой кувшин из-под вина – длинный, с узким чеканным горлышком и округлым донышком – и стала колотить им по женщинам, как иной воин булавой. Только звон пошел и крики усилились. Однако распаленные женщины неистово отбивались, одна даже ухватилась за головное покрывало Светорады, другая поймала ее за запястье. Светорада с разворота въехала ей кулаком в челюсть, так что голова напавшей так и откинулась. Ну, чисто мужики в потасовке на льду, когда идут стенка на стенку! Правда, здесь Светорада была одна, но почему-то не испытывала страха. Может, в раж вошла, а может, понимала, что за нее есть кому вступиться. Ибо и впрямь, едва она вмешалась в происходящее, как прятавшиеся до этого евнухи прибежали в сад, зашумели, стали разгонять женщин.

Светорада, откинув с лица растрепавшиеся волосы, повернулась к Мариам:

– Вы не пострадали?

У той на лице застыло недоумение. И глаза у нее были такие… Светораде таких прекрасных глаз еще не доводилось видеть. Удлиненные, почти лиловые, они казались необыкновенно яркими на матово-смуглом тонком лице.

– Я признательна за вашу доброту, милая княжна, – проговорила Мариам, и Светорада не сразу поняла, что та обратилась к ней на славянском. Искаженно, но вполне понятно.

А потом Мариам накинула на голову край голубого шарфа и принялась собирать смятые свитки. Евнухи с причитаниями стали ей помогать, а Сабур, заметив разорванный кисейный рукав Светорады, вообще раскричался, как тур во время гона. Светорада даже шикнула на него:

– Купишь мне новую рубашку за те деньги, какие получил от толстой булгарки.

Когда Мариам уходила, Светорада тоже решила, что ей не стоит оставаться в растревоженном, как пчелиный улей, саду.

Вечером к ней пришло приглашение от Мариам.

Любимой жене кагана отводилось целое крыло дворца. Там в переходах стояли кадки с диковинными растениями, прямо в покоях журчал фонтан, по стенам струились роскошные драпировки с золотым шитьем, легко колыхавшиеся от ветерка, который врывался в открытое полукруглое окно. По углам были установлены изящные золоченые курильницы, от которых распространялись столь насыщенные ароматы, что у Светорады даже голова закружилась. Она потерла висок, как от боли, и услышала рядом негромкий голос жены кагана:

– Поначалу я тоже маялась от такого изобилия запахов, но потом привыкла. Здесь же рядом река, и только эти благовония позволяют избавиться от комаров и мошек.

Светорада повернулась и увидела Мариам, кормившую с руки подаренную горбуном ящерицу.

– Она убежала сегодня во время сумятицы, но я велела разыскать ее, чтобы вернуть вам. Вот уж никогда не думала, что такой маленький дракон способен быть защитником.

Светорада молчала, разглядывая Мариам. Может, она и впрямь прекрасно выглядела, а может, освещения тут было недостаточно, но жена кагана казалась почти юной девушкой – тонкой и легкой, с красивым, изящно очерченным смуглым лицом, правильным носом и необычными глазами удлиненного разреза. И только некая умудренность во взгляде выдавала ее возраст. Она и на этот раз была в белых одеждах, красиво ниспадавших вокруг нее на софу, накрытую шкурой барса.

– Я никогда не бывала на Руси, – мелодично растягивая слова, заговорила Мариам. – Но за годы, проведенные в Итиле, я выучила немало языков. Ведь надо же чем-то занимать себя, живя в гареме. А скука – это как раз то, чего я не переношу. Скука – удел лентяев или глупцов, а я имею надежду не причислять себя ни к тем, ни к другим. Я научилась писать арабской вязью, исследовала родословную наиболее сановных рахдонитов, познакомилась с обычаями и языками окрестных народов. Теперь мой каган часто приглашает меня в качестве толмача. Еще я читала Коран и Тору, общалась с шаманами черных хазар, принимала христианских купцов и мудрецов с Востока. Порой же я просто размышляю. Однако ни мечтать, ни заниматься пустым созерцанием мне никогда бы не пришло в голову. Даже спустившись в сад, где толкутся эти сплетницы, я преследовала определенную цель: изучить новенькую, которая оказалась при дворе и о которой идет слух, что она покорила сердце самого неуживчивого и строптивого мужчины в Итиле, царевича Овадии. А еще я слышала, будто ты изнуряешь себя плясками и непрестанно грустишь.

– Мне здесь словно бы воздуха не хватает, – пожаловалась княжна.

– И это я поняла. Идем со мной.

По узкой винтовой лестнице женщины поднялись куда-то наверх, и неожиданно над Светорадой распростерлось во всю свою необъятную ширь усыпанное звездами небо. Они оказались на плоской крыше дворца, устланной мягкими коврами, на которых были разбросаны большие подушки и мягкие пуховые валики с кистями. По знаку Мариам где-то рядом заиграла на тонкой флейте музыкантша, появилась служанка с маленькими вазочками, наполненными яствами, другая принесла кувшин с напитком, зажгла на треноге небольшую свечу. Мариам грациозным движением опустилась на подушки, а Светорада подошла к зубчатому парапету и, присев подле него, стала вглядываться в открывшуюся перед ней панораму.

Внизу серебристой чешуей сверкала река, огибавшая со всех сторон дворец. Лунный свет придавал поднимавшимся над водой испарениям прохладную голубизну, и окутанное этой дымкой массивное здание каганского дворца казалось удивительно воздушным. Вдали, на переходах стен, виднелись темные силуэты охранников, а внутри оградительных стен и башен с плоскими крышами Светорада увидела вышедших подышать ночным воздухом женщин. Они были в светлых или ярких одеждах, лежали или бродили парами и в одиночку, порой долетал их смех, звучала отдаленная музыка.

– Красиво, – невольно восхитилась княжна.

Она посмотрела в сторону видневшегося за рекой города. Главная его часть уже затянулась легким туманом, но кое-где еще мелькали огни. Отсюда, благодаря лунному сиянию, можно было различить ряды улочек и пространства базарных площадей, выглядевших почти таинственными. А огромный купол синагоги на том берегу казался прозрачным, проницаемым для серебристых лучей луны. А река… Отсюда, с высоты башни, было видно, как далеко она течет. От этого захватывающего зрелища даже слегка кружилась голова.

Мариам заговорила:

– Ты скоро полюбишь Итиль, маленькая княжна. Этот город невозможно не полюбить. Здесь поклоняются разным богам и никого не винят за его веру, здесь чеканят медь и продают лучший в мире шелк, сюда на торги свозят прекрасные меха и великолепную бумагу. Это город, где сходятся караванные пути, куда приезжают мудрецы и где собираются на зимовье кровожадные степные воины, забывая о своей вражде и наслаждаясь передышкой до следующего кочевья и войн. Это город мира среди всеобщего беспорядка, город искусств и ремесел, город, где не обогатится только ленивый, только простак останется рабом, а у решительного и смелого всегда есть надежда возвыситься. И только наивысшему владыке нет счастья в прекрасной столице хазар.

При последних словах Мариам горько вздохнула. Светорада с любопытством взглянула на нее.

– Забавное ты сказала, мудрая госпожа. Как великий правитель может быть несчастлив, когда он стоит на самом верху, когда в его руках величие и власть?

Мариам опять вздохнула.

– Величие – да, бесспорно. А вот властью каган Хазарии отнюдь не обладает. И раз тебе предстоит провести тут свою жизнь, я поясню, как все сложилось в этом краю.

Она помедлила, прежде чем начать, и Светорада тоже замерла, потрясенная словами: «…тебе предстоит провести тут свою жизнь…», в которых звучала некая обреченность.

– Видишь ли, Медовая, – обратилась к Светораде Мариам, называя ее уже ставшим привычным для княжны прозвищем, – каган в Хазарии – это пышный титул, но с самим каганом мало кто считается. Даже жены сыновей и его младшие жены позволяют себе пренебрежительно отзываться о нем, причем делают это почти безнаказанно. Ты видела, как они вели себя сегодня со мной. И хотя евнухи обязаны следить за порядком, они делают это скорее по привычке, нежели из существующего порядка.

– А не могла бы ты говорить более понятно? – спросила Светорада.

Мариам только усмехнулась ее прямодушию. Она рассказала, что некогда хазарские каганы и впрямь обладали реальной властью, водили войска в походы, правили своей страной. Но около ста лет назад один из военачальников-беков, которого тоже звали Овадия, совершил в стране переворот, обратив всех в иудейскую веру. И тогда к власти пришли рахдониты. Их вера стала верой привилегированной верхушки в Хазарии, но, тем не менее, большинство кочующих хазарских родов продолжали поклоняться своим старым богам – здесь их называют кара-хазарами, черными хазарами. Поскольку их очень много, для них нужен каган, потомок ранее правившего рода Ашина, который некогда главенствовал тут. Несмотря на то, что потомки Ашина истреблены, иудеи все же ищут среди захудалых ветвей этого рода представителя, чтобы на время сделать его каганом, поскольку для черных хазар каган до сих пор остается олицетворением божественного покровителя на земле. Власть кагана, таким образом, теперь представляет собой лишь номинальный титул, а правят Хазарией иудеи рахдониты, поклоняющиеся единому Яхве. Из рахдонитов выбирают и истинного правителя, которого тут называют бек. Этот бек, или царь, стоит во главе войска наемников, он ведет войны и возглавляет совет рахдонитов. Сейчас таким беком-царем является Вениамин бен Менахем. Он правит всем, но он же по приезде в Итиль обязан явиться к кагану и поведать обо всех делах. Однако воля самого кагана его не волнует. Его отчет перед каганом лишь дань традициям.

Светорада не совсем поняла, почему каган и бек не правят вместе, и Мариам объяснила, что каган Муниш живет затворником в своих покоях и, кроме определенного числа лиц, мало с кем общается. Только раз в четыре месяца он появляется перед народом, дабы совершить важный ритуал, когда все кара-хазары могут видеть своего верховного главу, чествуют его и просят о милости. Ибо большинство хазар верят, что если священный каган не возведет по ритуалу руки к небесам, то и мировое древо всего сущего не будет произрастать, солнце не взойдет, а реки перестанут течь и орошать их поля и пастбища. Без кагана весь мир погибнет. Чтобы кара-хазары не перестали почитать иноверцев, добившихся высшего положения в Итиле, рахдониты дают им лицезреть священную особу кагана, однако никогда не позволят ему иметь реальную власть.

– Ты тоже считаешь, что Хазария держится благодаря священной особе кагана, Мариам? Ты ведь христианка, а мне рассказывали, что твои единоверцы упорно отстаивают только то, что провозгласил ваш Христос.

Мариам молчала какое-то время, и Светорада уловила в этой заминке некую смущенность своей собеседницы.

– Не обо мне речь, – после паузы произнесла Мариам. – Когда-нибудь я расскажу и о себе, и о своей вере. Но сегодня мне хотелось поведать тебе о кагане Мунише и его любимом сыне Овадии.

Она рассказала, что каган Муниш был выбран по особым приметам в одном из становищ, откуда его привезли еще совсем юным в Итиль, поселили во дворце, наделили женами. У кагана есть немало детей, но старшим из них является Овадия. Однако старший царевич рожден не от иудейки, а от иноверки, как и другие сыновья кагана, что уже не делает их благородными иудеями, хотя все они обрезаны и с детства изучали Талмуд и Тору. И если второй сын кагана, Юри, во всем предан рахдонитам, то Овадия вызывает у них беспокойство: царевич слишком независим и популярен среди кара-хазар. Во всем каганате нет ни одного кочующего рода, где бы его имя не повторяли с благоговением, а многие ишханы черных хазар возлагают на него большие надежды.

– Овадия производит впечатление беспечного и легкого человека, – говорила Мариам, откинувшись на подушки и глядя на далекие огни города за рекой. – Однако все рахдониты знают, какую власть он приобрел. Стоит ему взмахнуть плетью – и все кочующие хазарские роды пойдут за ним. Но бек Вениамин и рахдониты надеются, что после женитьбы на Рахиль неспокойный Овадия все же остепенится.

Мариам немного пригубила из плоской чаши и велела прислужницам принести накидки из легчайшего лебединого пуха.

– Знаешь, о чем еще говорят в Итиле? – спросила она и придвинулась к Светораде. – Ты и не предполагаешь, маленькая княжна, какую бурю вызвало твое появление тут. Ведь ты не просто красивая пленница, с которой Овадия пожелал утешиться любовью, пренебрегая прелестями Рахиль. Ты – русская княжна, и это вызывает волнение у бека и рахдонитов, подозревающих, что через тебя Овадия сможет заключить родственный союз с воинственными правителями Руси.

«Ну, это вряд ли у него получится», – отметила про себя Светорада, которая понимала, что отношение к ней на Руси сейчас более чем спорно. Однако она ничего не сказала Мариам и спустя немного времени, сославшись на усталость, ушла к себе. Светораде хотелось все обдумать, однако она заснула, едва ее голова коснулась подушки. И это было хорошо. Куда лучше, чем метаться в постели, предаваясь горестным воспоминаниям, и с тревогой думать о своей участи.

На другой день Светорада опять навестила Мариам, и они проговорили даже дольше, чем в прошлый раз. Но теперь Мариам не утомляла княжну рассказами о власти в Хазарии. Их беседа в основном касалась Христа. Светораду в рассказе Мариам больше всего поразило то, что бог, о котором она говорила, не возвышался над всеми, а бродил по земле, как обычный человек, и даже работал плотником. Какой же это бог, если любой мог запросто прийти к нему? Но, в то же время, Светораде понравилось, что Христос не требовал жертв и учил добру.

Княжне было интересно общаться с женой кагана, и она стала часто навещать ее. Женщины подолгу беседовали, что Светораде нравилось намного больше, чем бесконечные пляски у нее в покоях или мелкие интриги в гареме. Зато женщины дворца были заинтригованы этой странной дружбой, и как-то иудейки, пригласив Светораду, стали расспрашивать, чем так привлекла гостью царевича Овадии жена кагана. Когда княжна призналась, что та рассказывает ей о своей вере и Иисусе Христе, иудейки весело рассмеялись.

– Она была всего лишь потаскушкой у себя в Италии, – сообщили они. – Только такой беспечный человек, как каган Муниш, мог поднять подобную особу до положения любимой жены.

Светорада была несколько озадачена этой новостью, однако ей все равно было интересно с Мариам, и она не отказалась от визитов к ней.

Мариам говорила:

– В гареме от спокойной и сытой жизни женщины часто обрастают жиром, как у меня на родине откормленные гуси к Рождеству. Увы, принято считать, что полнота является признаком богатой и легкой жизни. Но это не совсем так. Изящество и грация весьма отличаются от худобы нищих, и сохранить фигуру не так-то просто. Я, например, прежде всего, отказалась от мучного.

– Как отказалась? – удивилась Светорада.

На Руси хлеб всегда считался самой достойной и благодатной пищей.

Мариам и впрямь почти не ела ни лепешек, ни сладких булочек, ни печенья, каким порой угощала княжну. Зато икру ела с превеликим удовольствием.

– Казалось бы, эта пища рыбаков должна была мне надоесть, однако это так вкусно! И если здесь любой может добыть икру на пропитание, то при дворах вельмож в Италии и даже в великой Византии она считается особым яством.

– А молоко ты пьешь? – спрашивала Светорада, почти забавляясь причудами новой подруги.

И была поражена, узнав, что красавица предпочитает принимать ванны из молока. Княжне это казалось почти кощунственным, что, однако, не помешало ей принять приглашение Мариам и прийти на совместное купание в молоке. И когда небольшой бассейн в покоях ханши был полон теплого парного молока, они обе разделись и, высоко заколов волосы, опустились в мягкую белую жидкость. Светорада даже разнежилась.

– На Руси молоко очень чтят, – говорила она. – У нас вообще берегут и почитают все, что подается на стол, так как люди всегда опасаются голода.

– Поверь, что только во дворце мы можем позволить себе подобные излишества. Потом это молоко сливают и раздают беднякам, которые приходят за милостыней.

Светораду даже передернуло от мысли, что после их ванны кто-то станет его пить. Вслух же она сказала, что все это как-то не вяжется с предшествующим утверждением Мариам, что только ленивые могут быть нищими в этом благодатном краю.

– Нищие есть во всем мире, – невозмутимо ответила та. – Это закон жизни: кто-то купается в молоке, а кто-то кормит им своих голодных детей. Другое дело, что в Хазарии богатых людей куда больше, чем в иных краях.

Она поднялась, вышла из бассейна, позволив служанкам растереть себя. Светорада обратила внимание на ее тело – стройное, гибкое, с красивой грудью, хоть и немного отвисшей, с упругими и гладкими бедрами. Да и вся она, холеная и нежная, отнюдь не выглядела пожившей женщиной.

– Сколько тебе лет? – спросила Светорада, пользуясь той доверительностью, какая постепенно сложилась между ними.

На лице Мариам появилась загадочная полуулыбка.

– Я была не такой уж юной, когда меня привезли в Хазарию. Овадии тогда было десять лет. А сейчас ему двадцать шесть. И так как он к моменту моего приезда уже потерял мать, то я часто играла с ним и беседовала.

Она всегда переводила разговор на царевича. Светорада узнала от нее, каким он был сорванцом в детстве, как скоро научился подчинять людей своей воле, как рано стал предпочитать вольную жизнь с кочевниками однообразной жизни во дворце. Эти постоянные беседы об Овадии незаметно приучили княжну к мысли о нем. Она даже заскучала по нему.

Как-то Мариам пригласила русскую княжну проехаться с ней в город.

– Но разве нам можно?

Мариам засмеялась негромким чарующим смехом.

– Мы ведь не пленницы.

В город они отправились, облачившись в теплые одежды из стеганого шелка и пышные меховые шапочки. Лето уже прошло, и в жаркой Хазарии чувствовалось приближение осени. Желтели на деревьях листья, собирались в стаи птицы, и, хотя дни стояли еще теплые, по вечерам уже бывало так прохладно, что в очагах разводили огонь, а ночные посиделки на крыше пришлось отменить из-за сеявшего по ночам мелкого дождика. Поэтому Светорада так и обрадовалась прогулке. Затворничество во дворце угнетало ее, а тут она получила столько впечатлений!

Итиль и впрямь мог поразить, причем не столько своей красотой, сколько непрестанным оживлением, многолюдной суетой.

Светорада озиралась по сторонам. Она увидела, что торговую часть хазарской столицы, Хамлидж, окружает высокая стена с высокими проемами ворот, через которые проходили караваны или местные жители. Здесь можно было увидеть и маленького ослика, нагруженного горой тюков, и медлительного вола, тащившего повозку с поклажей. За животными шли, покрикивая, крестьяне в серых дерюжных одеждах и грубых кожаных сандалиях. Тут же можно было встретить и иноземца в богатом тюрбане, и светловолосого варяга, и кудрявого латинянина с оливково-смуглой кожей. Светорада обратила внимание на злобного вида людей с плоскими лицами и узкими, как щелки, глазами.

– Это печенеги, – объяснила ей Мариам. – Они пришли издалека, с восхода, и им позволили, минуя Хазарию, идти дальше, на запад, в свободные для кочевья степи. С каждым годом их прибывает все больше и больше, и рахдонитов порой пугает их количество. Правда, печенежские ханы дают обет выступить в составе войск каганата, если будет нужда.

Светорада вспомнила, что и ранее слышала об этом грубом многочисленном народе. Русской княжне с непривычки было неприятно смотреть на печенегов – коренастых, грязных мужчин и женщин, одетых в грубые кожи и меха. Светорада поспешила отвернуться, разглядывая разложенные на многочисленных лотках товары.

Казалось, весь город состоит из торговых улиц, заполненных всевозможными лавками, где у порога, поджав ноги, сидели сами хозяева. Они начинали шуметь и приглашать прохожих, стоило тем только покоситься на их товар. Среди торговых рядов прохаживались важного вида люди в дорогих одеждах, стайками и поодиночке двигались женщины, закрывающие лицо чадрой или, наоборот, разряженные в немыслимо яркие одежды; некоторые вели с собой детей, иные просто прогуливались, у многих в руках были кувшины и корзинки. Тут и там сквозь толпу пробирались торговцы вразнос, умудряясь при этом удерживать на головах громадные деревянные подносы, частично укрепленные на плече. На этих подносах можно было найти все, что угодно: фрукты, орехи, сладости и даже высокие сосуды с вином. И вообще, в этом городе, выросшем на торговле, можно было увидеть столько диковинок, что Светорада не переставала ахать и восхищаться.

Мариам с покровительственной улыбкой наблюдала за развеселившейся Медовой. Она купила для княжны фисташек и персикового сока, и они перекусывали, поглядывая, как на подмостках пляшут мальчики, извиваются, словно змеи, танцовщицы, как глотают и извергают огонь факиры. Чуть поодаль от оживленных улиц возвышались глинобитные глухие стены, кое-где прорезанные калитками. За ними зеленели сады и виднелись плоские крыши домов – замкнутые жилища людей, отгородившихся от шума и толчеи. Изредка можно было увидеть, как женщина развешивает на плоской крыше белье для просушки, или играют маленькие дети.

Светорада вернулась во дворец не только полная впечатлений, но и с множеством покупок. Уставшая, она с удовольствием проспала несколько часов и проснулась лишь тогда, когда к ней пришла служанка, присланная от Мариам. Причем загадочно попросила княжну одеться понаряднее.

Мариам в тот вечер была молчалива, больше слушала восторженное щебетание Светорады, чем говорила сама. А потом в ее прихожей ударили в медный диск и все служанки Мариам вмиг упали на колени, прижавшись лбами к полу, а сама Мариам застыла в поклоне. Светорада, ничего не понимая, тоже склонилась. И только после того как в покое раздались шаги, а мужской негромкий голос пожелал всем благоволения небес, она осмелилась поднять голову.

Перед ними был сам каган Муниш. Он показался Светораде высоким и статным, значительным. Несколько тучный, что не слишком бросалось в глаза при его немалом росте, каган имел довольно приятные черты лица, а его вьющиеся, дымчатые от седины темные волосы ниспадали пышной гривой на плечи и спину. Длинная роскошная борода тоже была тронута сединой, а его лоб был обвит широкой повязкой, мерцавшей драгоценными камнями. Алые одежды кагана казались негнущимися из-за нашитых на них геометрическим узором металлических полированных пластин и драгоценностей, однако он привычно и легко подобрал их, когда садился на низкую тахту. При этом Муниш спустил с рук маленькую белую собачку с длинной Шерстью, которая тут же стала ластиться к Мариам. Каган тоже гладил животное, и странно было видеть столь рослого и внушительного мужчину, умильно забавлявшегося с собачонкой.

Мариам раскурила для кагана кальян и изящным жестом протянула ему трубку. Сделав затяжку и чуть прикрыв глаза, Муниш внимательно оглядел Светораду.

– Так вот какая ты, золотая девочка с далекой Руси. Я много слышал о тебе, вот и захотел увидеть.

– Это честь для меня, – прижав руку к груди и чуть склонив голову, ответила княжна. И неожиданно добавила: – Я тоже наслышана о тебе, каган. И тоже хотела увидеть.

От неожиданности каган сделал более глубокую затяжку и закашлялся. А потом засмеялся негромким смехом. Светорада улыбнулась. Каган Муниш показался ей веселым человеком. Однако отчего глубокие скорбные морщины прорезают его переносицу? Отчего в его глазах и смехе такая неизбывная грусть?

Муниш стал расспрашивать ее о Руси и о том, насколько вероятно, что там захотят поддержать союз с Овадией, если царевич объявит русскую княжну своей женой. Светорада не решилась солгать кагану.

– Я сбежала от своего жениха Игоря перед самой свадьбой, – призналась она. – Вот и скажи, мудрый каган, насколько добр будет князь Олег, когда узнает, что вместо его воспитанника подле меня находится твой сын Овадия? Однако если он вернет меня на Русь и передаст моему обрученному жениху, у твоего сына появится надежда, что его отблагодарят и помогут.

– А ты хотела бы вернуться?

Светорада опустила ресницы, представив вольный разлив Днепра, шелест берез, хороводы на открытых полянах и дым над священным капищем. И вдруг она почувствовала такую тоску… Даже встреча с немилым Игорем не пугала. Теперь, когда не стало Стемы, это было бы, по крайней мере, исполнением данного некогда брачного обета.

– Я не могу тебе ничего обещать, несравненная жемчужина, – произнес каган, привычно поглаживая широкой холеной рукой примостившуюся рядом собачку. На большом пальце его правой руки был серебряный перстень с зеленоватой яшмой, на которой была вырезана молитва, приносящая удачу. – Мой сын Овадия наделен немалой властью, он своенравен, и только ему решать, как поступить. И те три года, что остались до моей смерти, я могу требовать, чтобы исполнялись все его желания.

Светорада была озадачена.

– Почему ты так уверен в сроке своей жизни, великий каган, если об этом могут судить только боги?

Княжна заметила, как вздрогнула Мариам, взволнованно посмотрев на Муниша, но тот остался спокоен.

– Боги уже решили это за меня. Ты не знаешь наших обычаев, дитя, но я тебе поведаю.

Слушая его рассказ, Светорада не переставала удивляться.

Оказывается, Муниша по воле рахдонитов отыскали, когда ему было всего десять лет. Мальчика привели во дворец, и шаманы, следуя традиции, накинули ему на шею шелковую удавку и стали душить. Доведя Муниша до полубессознательного состояния, они спросили его, сколько лет он будет править народом хазар. Тогда Муниш и назвал число тридцать три, и это не так уж мало, ибо его предшественник сумел определить куда меньший срок своей жизни.

Великий каган говорил спокойно, усталым ровным голосом:

– С тех пор я живу в почете и роскоши. Я здоров, но уже смертник, я велик только для бедных, но ни бек Вениамин, ни рахдониты не скрывают своего равнодушия ко мне. Моя жизнь похожа на длительный сон, от которого нельзя пробудиться. Однако с недавних пор и у меня появился некий интерес. Боги дали мне лучшего из сынов, ради которого я готов даже ускорить свою кончину. Только бы Овадия дал мне знак, только бы он сделал то, что мы задумали. И тогда…

Но он не договорил, потому что Мариам слегка коснулась его руки, словно призывая к осторожности. Муниш умолк. Он глубоко затянулся и отвернулся от княжны, задумчиво глядя на языки огня в углублении стены.

А через пару дней Светорада была свидетельницей выхода кагана Муниша к народу. Ее и иных обитательниц дворца разместили в верхней галерее дворца, и со своего места она видела, как каган стоит на башне над рекой, полной лодок, а берега, как живые, движутся от многотысячного потока людей. И пока богоизбранный Муниш, подняв руки к небу, произносил положенные по ритуалу слова, народ вокруг стоял в полном молчании. Когда же каган отступил и умолк, все вокруг разразились ликующими криками, в воздух взлетели сотни птиц, с языческих капищ в небо повалил густой дым жертвенных подношений, громко и протяжно заревели трубы.

Во дворце по-прежнему однообразно и скучно тянулось время. Поэтому Светорада обрадовалась, когда Сара и Рахиль предложили ей вместе с ними отправиться в Итиль. Они не бродили по базарам, а отвезли ее к большому круглому зданию, внутри которого были установлены ложи, где на крытых коврами и подушками скамьях устраивалась знать, а простолюдины занимали более низкие места за деревянным барьером. В центре же находилась довольно обширная, посыпанная песком площадка, на которой проводились схватки между специально обученными бойцами. В этом помещении, заполненном до отказа людьми, стоял такой шум, что Светорада даже растерялась. А зрители с азартом следили, как перед ними сражаются бойцы, среди которых были и смуглые арабы, и жилистые туркмены, и белокожие славяне, и узкоглазые гузы, и даже несколько варягов. Мужчины выходили на арену почти раздетыми, без оружия и бились с необычайной жестокостью: заламывали и рвали друг друга руками, давили и бросали на деревянные загородки, душили и сворачивали шеи, так как непременным условием на этих боях были смерть или увечье одного из сражавшихся. Посещение такого боя стоило очень дорого, ибо хозяева бойцов стремились как-то возместить свои убытки. Кроме того, тут делались ставки на бойцов, и зрители истошно кричали, подбадривая соперников, причем женщины приходили в такой же азарт, как и мужчины.

Светорада, оглядевшись, увидела в ложе напротив Захру. Та явилась сюда в сопровождении царевича Юри, прибывшего почему-то не со своей первой женой Сарой, а с булгаркой. В ложе, где сидели иудейки, говорили об этом с насмешкой, да и сама Сара явно не была против того, чтобы Юри уделял внимание не ей, а Захре. Когда Светорада спросила ее об этом, Сара рассмеялась.

– Царевич Юри порой утомляет меня, – доверительно сказала она княжне. – Я выполнила свой супружеский долг, родив ему двух дочерей и сына. Но поскольку супружеская близость не кажется мне великим благом, я буду только признательна пылкой Захре, если она займет мое место на ложе Юри.

Да, Светораду многое поражало в этой стране. Она не могла понять, отчего приходят в такое восхищение Сара и другие женщины, наблюдая за крайне жестокими поединками. Светорада в своей жизни повидала и кулачные бои, и то, как упражнялись дружинники ее отца, присутствовала во время развлечений на зимних празднествах, когда мужчины сходились стенка на стенку, но там бой длился только до первой крови. Тут же противники просто издевались друг над другом, а зрители хлопали в ладоши, орали, подбадривая их, а то и ругались, когда кто-то из бойцов выходил из строя или оказывался убитым – в этом случае они теряли свои деньги, поставив не на того. У Светорады это зрелище вызывало только оторопь. Она порой и глядеть не могла, когда один из бойцов прыгал на поверженного соперника, пытаясь выбить из него дух, а вокруг все ликовали, словно перед ними происходила игра.

Светорада вернулась во дворец подавленной. Вечером она пошла к Мариам, выказывая свое отвращение к подобным зрелищам, на что та с неким недоумением ответила, что мнение русской княжны ей кажется странным, ибо известно, что ничто так не горячит кровь, как вид драки сильных полуобнаженных мужчин, которые сражаются с превеликим мужеством.

– Могу тебе даже сказать, что в Итиле есть немало знатных женщин, которые приплачивают хозяевам бойцов, чтобы те позволили им провести ночь с наиболее успешным из поединщиков. Это ведь так заманчиво – отдаться тому, кто только что избежал смерти.

Светорада передернула плечами от омерзения. А потом и вовсе растерялась, когда Мариам вдруг сообщила, что Овадия уже подъезжает к Итилю.

ГЛАВА 13

На другой день весть о появлении во дворце Овадии бен Муниша княжне принесла Руслана.

– Все об этом говорят, – сообщила она своей госпоже-подруге и посмотрела на нее с интересом: как та примет новость?

Со стороны казалось, что княжна никак не отреагировала на это сообщение, лишь немного побледнела. Она уже стала свыкаться с мыслью, что досталась Овадии как трофей.

Тут еще и Руслана принялась увещевать:

– Женщина только выигрывает, если принимает того, кто может обеспечить ей достойную жизнь. Ведь жить как-то надо. А под защитой царевича мы довольно хорошо устроились. Как подумаю, что могло быть… Как вспомню, что случилось со Скафти… Может, ему выкололи глаза, чтобы он до конца своих дней вращал жернов, или таскал подъемник, качающий воду из колодца. Я видела тут во дворце таких несчастных.

Светорада заметно нервничала, вздрагивая от малейшего шума, резко поворачиваясь к двери, едва кто-то входил. Потом она велела позвать музыкантов и танцовщиц и пустилась в пляс, извиваясь и поводя бедрами, на которых лишь чудом удерживались тонкие шелковые шаровары. Долгая пляска утомила ее, но и расслабила, отвлекла от мрачных мыслей.

Княжна даже поспала немного. Проснулась она ближе к вечеру и, узнав, что Овадия по-прежнему не спешит к ней, ощутила некую досаду.

Царевич же в то время находился с отцом. Они расположились не в башне кагана, а в покоях его любимой жены Мариам, ибо только тут могли поговорить, не опасаясь подслушивания. И даже не в самих покоях, а на небольшом балконе, зажатом между двумя массивными круглыми башнями.

На улице в этот день было сыро и ветрено, поэтому мужчины укутались в теплые меха. Арка из красного кирпича укрывала их от моросящего дождя. Отсюда они видели реку, по которой сновали лодки, а затем наблюдали, как опустилась секция подъемного моста, и из дворца выехал довольно большой отряд вооруженных всадников.

Каган Муниш, выдернув руку из мехового обшлага широкого одеяния, указал в их сторону:

– Это отбыл на переговоры с китайскими торговцами родственник бека Вениамина хаджиб[115] Аарон. Он из рода царей Буланидов, как и сам Вениамин, и в последнее время замещает бека, когда тот в отъезде.

– Они сильно досаждают тебе, отец? – спросил Овадия, и в его голосе прозвучало неподдельное участие.

Каган с любовью посмотрел на сына. Овадия не отличался столь внушительным ростом, как его отец, он был более коренастым и плотным, однако в их чертах угадывалось заметное сходство: у обоих были чуть раскосые черно-вишневые глаза, округлые лбы и широкий разлет бровей. А сейчас, когда на обоих были пышные шапки из меха черно-бурой лисы, сходство между отцом и сыном еще больше усиливалось. Только Овадия был куда здоровее своего крупного, но рыхлого родителя.

Каган привычно погладил свою собачку.

– Бек Вениамин намеренно наделил Аарона такой властью, чтобы все поняли, кого он видит своим преемником. И хотя Аарон кичится своим положением, он не могущественный ифрит,[116] и войск в Итиле у него намного меньше, чем собрались ныне под твоей рукой, мой Овадия. Поэтому послушай меня, сын. – Каган накрыл ладонью руку царевича. – Ты знаешь, что жизнь моя мрачна, как выжженная степь. И если ты только намекнешь, я без колебания расстанусь с ней, лишь бы ты смог выполнить задуманное.

– Нет, отец! – встрепенувшись, резко ответил Овадия. – Мы можем подождать, ибо сейчас не самое подходящее время для достижения наших целей.

Он объяснил, что, несмотря на заверения ишханов кара-газар и их шаманов, которые клянутся в своей верности Овадии бен Мунишу, сил их еще недостаточно, чтобы выступить против аларсиев бека Вениамина. К тому же Вениамин неравно одержал победу над объединенным войском аланов, которых натравила на Хазарию могучая Византия. Эта война с аланами могла бы сыграть на руку Овадии, если бы аларгии потерпели в ней поражение, однако они выиграли бой, и теперь бек Вениамин настолько популярен, что даже многие черные хазары готовы восхвалять его. Поэтому им лучше темного выждать, пока эта слава не потускнеет, а народ вновь не начнет роптать, что вынужден оплачивать чуждых им наемников аларсиев.

Каган осведомился, как ныне обстоят дела с Византией. Овадия ответил, что только собирался наладить контакт с Константинополем. А вот Русь… В этом году кара-хазары совершили немало набегов на ее земли, даже взяли под свою Руку славянских вятичей, на которых имел виды сам Олег. Вот если бы попробовать всколыхнуть Русь, да так, чтобы аларсии схлестнулись с ними…

– Если бы на Руси узнали, что их княжна может стать женой победившего рахдонитов нового кагана Овадии, – с лукавой улыбкой заметил Муниш, – разве это не пришлось бы по нраву кагану Хельгу? А я ведь встречался с твоей избранницей, сын, и мне она показалась достойной и прекрасной.

На лице Овадии на миг появилось мечтательное выражение, но он промолчал. Как раз в этот момент на балкон вышла служанка с подносом, на котором стоял кувшин с узким горлышком и бокалы. Мариам сама разлила по бокалам подогретое и исходящее паром вино с пряностями, в такой сырой день совсем неплохо было выпить согревающий напиток.

Когда женщина наполняла бокал Овадии, она подняла глаза и на миг взгляды их встретились. В лиловых глазах Мариам мелькнул огонек, и Овадия слегка улыбнулся. Однако когда он вновь повернулся к отцу, лицо его было бесстрастным.

– Дева, какую я по воле богов раздобыл для себя, может стать для меня великой радостью. Однако она ни в коем случае не сможет послужить для меня поводом добиться союза с русами. Светорада Смоленская – беглая невеста наследника русского престола. И ее жених по-прежнему разыскивает ее. В этом проявляется не столько его сердечная привязанность, сколько нежелание вступать в брак по воле русского верховного правителя Хельга Вещего. Ибо Хельг уже подыскал Игорю новую невесту, которую все называют Хельгу. Однако Игорь отказывается, ссылаясь, что был обручен с иной и исчезновение его невесты не позволяет ему вступать в новый брак. Если же на Руси узнают, что Светорада Смоленская у нас, в Хазарии… скорее всего, это вызовет гнев, а не желание поддержать меня. Однако… Когда-нибудь я смогу и это использовать…

Последние слова Овадия произнес тихо, как будто для себя. Каган и Мариам невольно переглянулись.

– Иудейская знать станет настаивать на твоем браке с Рахиль, – заметил Муниш, имея в виду давнишнее обязательство Овадии перед правителями-рахдонитами.

Овадия огладил полоску усов над губой.

– Да, это для них прекрасный повод, чтобы держать меня подле себя и следить за каждым моим шагом. Однако небеса прислали ко мне красавицу с Руси как раз вовремя. Я смогу оттянуть ненавистный мне союз с иудейкой под предлогом, что очень увлечен русской девой и не смогу стать Рахиль добрым мужем.

Какое-то время они говорили на эту тему, потом изнутри дворца прозвучал долгий тягучий звук трубы – знак, что совет собран и кагана приглашают присутствовать на нем. Муниш медленно поднялся, прижимая к груди любимую собачку.

– Поступай, как считаешь нужным, сын мой. Но учти: я все готов сделать для тебя.

Они понимали, что имеет в виду Муниш, и глаза молодого шада увлажнились от избытка чувств. Однако он сдержал себя, даже попробовал пошутить:

– Может, ты тогда отдашь мне это украшение небес, нашу Мариам?

Он озорно улыбнулся, но отец не оценил шутки.

– Думай, что говоришь, сын! Мариам воспитала тебя, она тебе как мать. А для меня… Она – душа моя.

В том, как он произнес это, было столько чувства, что Овадия виновато кинулся к его ногам, поцеловал полу Длинной одежды. Мариам сидела, не поднимая глаз. Каган медленно повернулся и направился во внутренние покои. Сын и жена кагана склонились перед захлопнувшимися за Мунишем золочеными створками двери. Какое-то время они слышали шаги кагана – только его, а не сопровождавших Муниша охранников. Их ноги в войлочных сапогах мягко ступали по отполированным плитам перехода, а сапоги кагана на каблуках, окованных серебром, цокали, как копыта. Создавалось впечатление, что он уходил в одиночестве. Как и жил…

После его ухода они расположились в покое Мариам на крытой барсом софе перед горящим очагом. От очага шел жар, тяжелая одежда уже была не нужна, и Мариам первая скинула свою пушистую накидку из лебяжьего пуха, приняла у Овадии его темные меха. Когда брала шапку, не удержалась, провела ладонью по его выбритой голове с единственным клоком волос, оставленным на макушке.

– Во дворце многих удивило, что ты стал совсем как степняк.

– До возвышения иудеев это было обычаем, а ишханы должны видеть во мне своего.

Он дернул головой, чтобы она его не касалась, и Мариам подавила тихий вздох. Она самолично наполнила кальян, раскурила и установила его на невысоком инкрустированном перламутром столике.

– Сейчас ты, наверное, спросишь о своей Медовой.

Овадия и впрямь оживился. Да, он хотел услышать мнение мудрой Мариам, узнать, как обживается в Итиле его негаданно обретенная невеста.

– Она привыкает, – затягиваясь дымом через тонкую трубку мундштука, начала Мариам. – Поначалу ей было непросто, но у нее много достоинств, чтобы стать жемчужиной любого гарема и первой в душе своего повелителя. Она, бесспорно, красива; ее золотисто-медовые волосы, глаза цвета патоки, прекрасная фигура – все достойно похвалы и свидетельствует о твоем хорошем вкусе, Овадия. Но… – Мариам с нескрываемой иронией взглянула на царевича. – Я опасаюсь, что очень скоро ты разочаруешься в ней, мой Овадия. Ибо она холодна как лед. В ней, как и в иных северянках, нет страсти, нет того потаенного пламени, который так манит мужчин.

Пораженный ее словами, Овадия не заметил протянутого ему мундштука кальяна. Хмыкнул, кривя полные губы:

– Ты просто ревнуешь!

Мариам будто и не услышала его. Она глубоко затянулась, и в кальяне мелодично забулькало. Выпустив струйку ароматного дыма, Мариам стала говорить, что она уже неоднократно пыталась вызвать Светораду на откровенный разговор об Овадии, всячески расхваливала его, но Медовая, если и слушала ее, никогда не высказывала своего мнения. Она вообще избегает разговоров на тему любви и любовных утех, столь популярных в гареме среди скучающих женщин.

– Я много общалась с княжной, – чуть щуря лиловые глаза, продолжала Мариам, – и убедилась, что она равнодушна к страстям тела. Она краснеет и смущается, едва я завожу речи о телесных усладах. Она ездила с иудейками смотреть бои, но это не возбудило ее. По-моему, она так же холодна, как и уличанка Венцеслава, о которой известно, что, несмотря на ее преданность Юри, она так и осталась бесчувственной на ложе. Поэтому Юри и предпочитает ей более старшую, но пылкую и опытную Захру. И вообще, мне кажется, что эти русские девы по своей природе холодны и равнодушны к ласкам мужчин. Вернее, их тело похоже на холодное блюдо, которое можно есть лишь с голоду, пока не потянет на более пряную и горячую пищу.

– Я люблю ее, – упрямо произнес Овадия. – Ей будет хорошо со мной, а мне с ней.

Мариам чуть приподняла тонкие черные брови.

– Что ж, тогда послушай доброго совета, мой мальчик. Эта Медовая что-то таит в себе, некую тайну, которая гнетет ее. И ты многого добьешься, если расположишь ее к откровенности. Потаенное томит душу, высказанное же дает свободу. А со свободой вновь хочется получать удовольствия. Светорада – добрая девушка с чувствительным сердцем, и не надо большого ума, чтобы понять это. Если ты проявишь терпение, то однажды она потянется к тебе, захочет любви… Душевной любви… А вот захочет ли она тебя плотски? Хм… не знаю, не знаю.

Однако слова Мариам только раззадорили шада. Нет, в его воспоминаниях Светорада оставалась все той же смоленской красавицей с игривым нравом и дразнящими улыбками. Ее пылкая душа словно светилась сквозь нее, обещая пламень и жар. И Овадия будет достаточно терпелив, чтобы отогреть ее застывшую душу и пробудить тело. Мариам как будто читала его мысли. На ее бледных устах играла улыбка.

– Чтобы быть терпеливым с Медовой, чтобы сдержать свою страсть, тебе, Овадия, надо утолить желание с кем-то иным. Тогда тебе будет легче оставаться для княжны только другом… Добрым другом, ибо лишь так можно расположить эту женщину к себе. Последуй моему совету: утоли свою страсть с другой женщиной, чтобы ничто не отвлекало тебя, когда ты будешь приручать эту маленькую славянку, словно терпеливый сокольничий приручает дикого сокола.

Овадия медленно повернулся к мачехе, смотрел на нее какое-то время, а потом плотоядно улыбнулся:

– Это хороший совет, Мариам.

Он рывком лег подле нее, поймал одну из длинных гладких прядей ее волос, вдохнул их аромат.

Мариам чуть прикрыла глаза, ее грудь бурно вздымалась.

– Моя верная Бадига постоит на страже, а Муниш еще долго будет на совете. Поэтому… – Она облизнула пересохшие губы и повернулась к Овадии, который не сводил с нее глаз. – Иди же ко мне… мой малыш…

Той ночью Светорада спала неспокойно, вздрагивала, прислушивалась к звукам. А с утра в ее покое появился евнух Сабур, повелев прислужницам заняться госпожой с особой тщательностью. При этом он проигнорировал пытавшуюся выйти вперед Руслану, которая отчаянно добивалась места главной служанки княжны. Нет, сегодня с госпожой должны заниматься самые умелые мастерицы и самые опытные евнухи-цирюльники. Вот Руслане и пришлось держаться в стороне, подавать то зеркальце, то заколки, пока другие служанки мыли, расчесывали и умащивали Светораду, тщательно обследовали ее тело в поисках лишней растительности и безжалостно истребляли все до единого волоска. С особым усердием они отполировали каждый ноготь на ее руках и ногах, подкрасили ей щеки, губы, даже соски, а глаза обвели сурьмой едва ли не до висков.

Ближе к вечеру в покои княжны явился Сабур и, оглядев ee, предложил следовать за ним.

Ее препроводили к ожидавшей у причала ладье, и Сабур пояснил, что шад распорядился привезти Светораду в его загородную усадьбу. Княжна взошла на крытую коврами корму, опустилась на подушки и, прямая и неподвижная, сидела под увешанным кистями навесом. На ней был неимоверно богатый запашной халат из синего стеганого шелка, расшитый цветным бисером и жемчугом, только у горла оставлявший заметным ворот нижней желтой рубашки, и голубые шаровары, заправленные в позолоченные полусапожки с загнутыми кверху носками. Волосы ее покрывал замысловатый головной убор, тяжелый от золотых украшений и самоцветных камней, а из-под него на гладкий лоб спускалась мерцающая драгоценностями птичка, клювом нацеленная между бровей.

Все это великолепие давило и угнетало княжну, ей хотелось согнуться и прилечь, сломиться… Но она оставалась сидеть с гордо поднятой головой: прямая спина, вскинутый подбородок, сухие, остро блестевшие глаза. Так же прямо и величаво она сошла на берег, огляделась. Перед ней высилась высокая стена большой усадьбы. Широкие ворота распахнуты настежь, подле них с факелами в руках стоят охранники и прислуга, склонившиеся как по команде, едва Сабур вывел вперед княжну, удерживая ее высоко поднятую руку за самые кончики пальцев. Однако Овадии нигде не было видно.

Светораду проводили к дому – обширному, побеленному известью строению, кровли которого были крыты тростником, а ярусы уходили ввысь, оканчиваясь легкой башенкой. – Это личное имение Овадии бен Муниша, – сказал Светораде Сабур, склоняя свою голову, увенчанную огромным тюрбаном, и прижимая руку к груди. Другой рукой он указал ей в сторону раскрытой двери. За ней золотисто мерцал свет огней.

Княжна вошла, но никто не последовал за ней. Дверь закрылась. Светорада огляделась. Огни освещали только проход по высокой лестнице из полированного дерева. Светорада поднялась по ней, отвела легкую занавесь на дверном проеме. Впереди был сводчатый коридор, тоже освещенный высокими светильниками, которые указывали ей путь. Она медленно двинулась, чувствуя в душе тревожную пустоту. В конце коридора она толкнула дубовую дверь и очутилась в спальне. Здесь освещение исходило только от очага в нише стены, отчего комната казалась трепещущей. Светорада шагнула вперед, и ее ноздри уловили запах свежих роз. Оказалось, весь пол был усыпан лепестками этих цветов, распространявших удивительный аромат. В полумраке поблескивали позолоченные карнизы под потолком, у стен стояли отполированные до блеска столики из пахучего камфорного дерева, на них мерцали кувшины с чеканкой и вазы с фруктами, повсюду были живописно разбросаны цветные подушки. Но внимание княжны привлекло, прежде всего, ложе. Низенькое и очень широкое, оно словно таилось за легким, как дымка, пологом, красивыми фалдами спускавшимся с потолка. Его окружала резная деревянная балюстрада с широкими подставками по углам, на которых стояли вазы с цветами.

Светорада, немного помедлив, шагнула к ложу и опустилась на покрывавшие его светлые меха. Посидев немного, она закинула ногу на ногу и подперла подбородок кулачком. Что ж, все это очень мило, но она еще поглядит, что будет дальше.

Однако время шло, а ее никто не тревожил. От огня в очаге было жарко, и, поразмыслив немного, княжна скинула роскошный халат, оставшись в легкой рубашке из желтого шелка. Через некоторое время она стала зевать, сняла с готовы свой роскошный головной убор, сбросила сапожки и, скрестив ноги, села среди подушек. У нее даже мелькнула мысль: не позвать ли кого? Только, разумеется, не Овадию, иначе он поймет, как она устала ждать и как ей не терпится встретиться с ним.

Когда же она прилегла и стала подремывать, ее внимание привлек неясный звук из-за двери, точно звенел, приближаясь, колокольчик. Светорада резко села, напряглась. А потом изумленно ахнула, увидев, как в покои вбежала маленькая обезьянка, звеня бубенчиками, прикрепленными к ее ошейнику. Зверушка, торопливо перебирая задними лапками и держа в передних что-то блестящее, засеменила к княжне, уставилась на нее, протягивая подношение. Когда оторопевшая княжна взяла у нее шкатулку, довольная обезьянка побежала дальше, заскочила на один из столиков и, схватив из вазы большое яблоко, стала с удовольствием грызть его, чавкая и поблескивая черными бусинками глаз.

Светорада невольно улыбнулась, перевела взгляд на шкатулку и, открыв ее, снова ахнула: на атласной подкладке покоились сверкающие подвески из изумрудов. Смоленской княжне еще ни разу в жизни не приходилось видеть подобное великолепие.

Подумав немного, она все же позвала:

– Эй, Овадия! Мне понравился подарок.

Но вместо шада в дверь влетел большой сине-желтый попугай. Описав круг, он уселся на балюстраду и сказал по-славянски:

– Перун в помощь! Перун в помощь!

Теперь Светорада рассмеялась. Все выходило так забавно и весело, что ее напряжение прошло само собой. Она уже ждала новых чудес, и они не замедлили произойти. Дверь вновь отворилась, и в покой ввалился медвежонок. Кувыркаясь, он урчал, пока не докатился до самого ложа, где сидела княжна. Но самым необычным было то, что следом за ним, также переворачиваясь через голову, вкатился… сам шад Овадия. И так же кувыркаясь, докатился до колен заходившейся от смеха княжны. Первые несколько минут они просто смеялись, глядя друг на друга, и этот смех растопил го отчуждение, что возвела вокруг себя, словно стену, Светорада. Она даже незлобиво толкнула шада в плечо, когда гот ткнулся бритой головой ей в колени.

– Ах, светлейший шад, если бы тебя сейчас видели те, кто гак преклонялся перед тобой при дворе моего отца.

– Ну, уж нет, – заявил он. – Таким я могу быть только подле тебя, моя Светлая Радость.

Овадия налил себе и княжне по чаше сладкого вина, и, пока она пила, он прохаживался по комнате, рассказывая ей, что послал, как и обещал, людей с известием на Русь, но ситуация сейчас такова, что он не осмелился раскрыть место пребывания княжны. Объяснять причину Овадия не стал, но она и так все поняла. Только заметила, что теперь ее положение гостьи может превратиться в нечто более обязывающее по отношению к нему.

Наверное, в ее голосе зазвучали металлические нотки, так как Овадия опустился на ковер подле ее ног и, не спуская с нее глаз, заговорил о том, что он ни за что не будет ее неволить.

Он убеждал княжну, что сдержит свои чувства и подождет до тех пор, пока она не поймет, что ей не так уж плохо рядом ним. И еще шад заверил Светораду, что готов на многое пойти, и, если она захочет, он будет ей просто другом. Нежным другом, всегда ожидающим от нее того искрометного взгляда, каким она некогда приманивала и мучила его, буду недосягаемой для него при дворе Эгиля Смоленского.

– Неужели вы не понимаете, моя дивная царевна, что я хочу быть вашим избранником – не господином, а возлюбленным? И я готов ждать вашей любви, сколько бы вы ни пожелали.

– И вы ничего не потребуете от меня, шад? – медленно произнесла Светорада, чуть склоняя голову и испытующе глядя на него.

Овадия смотрел на нее, любуясь и чувствуя, как сильно хочет ее, хочет эти пухлые манящие уста, эти нежные руки, хочет коснуться ее изящной шеи, провести пальцем по ложбинке между ключицами, заметной сейчас в вырезе ее легкого желтого одеяния…

Светорада даже в полумраке увидела его жаркий взгляд, отвела глаза, и ее рука, сжимавшая чашу, так задрожала, что она едва не расплескала вино. Поставив чашу на маленький столик, и не зная, что делать с забрызганными пальцами, Светорада просто слизнула капли вина. Овадия, возбужденный этим зрелищем, кинулся прочь. Даже проведенная в любовных утехах предшествующая ночь не могла избавить его от желания обладать этой манящей славянкой. Подвластной ему, но еще такой дикой.

Светорада слышала его тяжелое дыхание. Он стоял у противоположной стены, его шаровары были заправлены в полусапожки, мощный торс несколько раз обернут шелковым поясом, белая рубаха расстегнута у горла, где чуть поблескивал амулет на цепочке. Он вдруг показался ей привлекательным, даже его непривычно бритая голова с заправленной за ухо длинной прядью не казалась больше варварской. И все же она не хотела его и потому вновь почувствовала неприязнь.

– Если вы сохраните мое пребывание в тайне, если не сообщите моим братьям на Русь, где я… Это будет означать только то, что я ваша пленница и…

– Перун в помощь! – крикнул попугай, и оба вздрогнули от неожиданности.

Овация приблизился к ней мягким, почти кошачьим шагом, что как-то не вязалось с его грузной комплекцией.

– Все, чего бы я хотел, – это узнать вашу тайну, проведать, как вышло, что вы не стали княгиней на Руси, а оказались у ловцов людей.

Светорада прикрыла глаза. Ее тайна… Ее сладкая и запретная тайна.

– Это больно вспоминать, Овадия.

Накрыв ладонью ее руку, он смотрел на нее своими темными блестящими глазами.

– Это больно хранить в себе. И если моя Светлая Радость позволит другу выслушать ее историю и тем самым облегчит свою душу, то, может, мы вместе решим, как нам быть дальше.

Светорада горько улыбнулась. Он сказал «друг». Но она не сомневалась, что как раз другом он и не хочет быть. Что ж, она готова рассказать ему о своей тайне… О своей великой любви, которая живет в ее сердце, несмотря на то, что человека, к кому была обращена ее любовь, уже нет в этом мире…

Прикрыв глаза, Светорада стала рассказывать, как жила все это время. Голос ее звучал почти спокойно, но из-под ресниц выкатывались медленные тяжелые слезы. Эти воспоминания… Она словно вновь переживала все, вновь любила и была любима. Ранее она запретила себе упиваться прошлым счастьем, но сейчас опять окунулась в него.

Овадия молча слушал, и его переполняла грусть и даже глухая ярость, оттого что какому-то простому парню удалось пробудить в душе Светлой Радости такое сильное чувство, столь отличное от той легкой приязни, какой сам он когда-то добился от смоленской княжны. А ведь именно это игривое расположение княжны дало шаду надежду, что он ей небезразличен, и оставило в душе осадок от неисполнившейся мечты. Сейчас же, когда Светорада говорила о том, другом, ее лицо светилось одухотворенной красотой, и она казалась ему необыкновенно прекрасной. Овадия зачарованно смотрел на княжну, но при этом думал о том, как скрыть от Светорады, что именно по его приказу ее отыскали и вырвали из счастливой жизни с каким-то Стрелком, которого она любит и по сей день.

Когда Светорада поведала, как Стема умер у нее на руках, ее спокойная речь прервалась рыданиями. Овадия осмелился подсесть к ней и негромко сказал:

– Я уважаю вашу печаль, Светорада. Я понимаю, что не смогу заменить в вашей душе того, кого вы любили, но я могу оберегать вас и постараться обеспечить вам приятную жизнь. Даю слово – слово сына кагана! Однако и вы должны понимать, что тоска и печаль не изменят вашей судьбы. Я же всегда буду рядом, буду петь про ваши лучистые глаза, про нежную тень, про звон ваших браслетов, когда вы идете, легкая, будто пантера… Но вы никогда не почувствуете ни нажима, ни властности с моей стороны.

Наверное, именно эти слова ожидала услышать от него Светорада. Ей так хотелось защиты, так хотелось изжить свои страхи в мире, где она осталась совсем одна! И княжна даже склонилась к Овадии, положила головку ему на плечо, а потом как-то так вышло, что она лежала у него на коленях, он держал ее в руках, покачивая и баюкая, но не проявляя ни малейшей страсти, какая могла ее напугать. Его голос звучал почти по-отечески, когда он стал говорить:

– Усни, моя маленькая. Ты измучилась. Тебе пришлось вынести много страданий. Постарайся заснуть, а когда проснешься, увидишь, что боль осталась позади. Ты начнешь свою жизнь заново. И да поведут тебя боги по светлому пути удачи!

Когда она уже засыпала, он осмелился коснуться губами золотистого завитка на ее виске. Она что-то сонно пробормотала во сне, словно птичка, а он бережно уложил ее на ложе, накрыл покрывалом и ушел.

На другой день Светорада проснулась спокойная и обновленная. Она позволила себе поваляться на широкой постели, испытывая благодарность и расположение к шаду, который был так добр и участлив к ней. И когда явились слуги, княжна пребывала в хорошем настроении, с аппетитом поела и даже немного покапризничала, оттого что ее сперва угостили плодами и сладостями, а потом принесли такие вкусности, что она, уже наевшись, не смогла к ним прикоснуться.

Как ей сообщили, Овадия отбыл из усадьбы еще с рассветом. Вернулся он после полудня, оживленный и веселый, и нашел Светораду в саду, когда та играла с подаренным ей медвежонком. Она чесала ему брюшко, и тот довольно урчал, смешно вытягивая задние лапы, веселя и умиляя этим княжну. По знаку Овадии им принесли поесть прямо в сад, где накрыли стол под раскидистой шелковицей. Шад сам поджаривал для княжны кебаб, суетясь у находившейся тут же жаровни, накладывал в миску желтые зернышки приправленного пряностями риса. Потом предложил прогуляться с ним.

Сперва они плыли по реке, потом причалили и пересели на верблюдов. Светораде еще не доводилось передвигаться таким способом, и она невольно ахала и визжала, когда огромный серый верблюд припустил ходкой рысью, а ее стало качать между его горбов. Она цеплялась за луки непривычного мягкого седла, и Овадия смеялся ее милой неуклюжести.

– Куда мы все-таки едем? – спросила Светорада, когда увидела, что они приближаются к Итилю.

– Мы едем на праздник! У одного из ишханов, благородного Барджиля, жена родила тройню. Причем все трое мальчики – великая удача для мужчины! И по этому случаю хан Барджиль решил устроить праздник в честь благословляющей Умай.[117]

Так Светорада неожиданно оказалась на торжестве в становище кочевников, кара-хазар, то есть черных хазар, о которых с таким пренебрежением отзывались во дворце ее подруги-иудейки.

По сути, становище в эту пору было как бы продолжением самой столицы Хазарии. Вдоль всего берега раскинулся нескончаемый лагерь палаток и юрт, полный людей, костров и наскоро изготовленных идолов, перед которыми с бубнами плясали шаманы. Здесь царило необычайное оживление, но Светорада сразу заметила, какую радость вызвало тут появление Овадии. Все эти люди в мехах и коже, смуглые и кривоногие, как большинство кочевников, просто боготворили его, встречали радостными криками, когда он проезжал мимо.

Светорада с невольным уважением взглянула на шада. Овадия держался приветливо, как любимец толпы. Однако, несмотря на то, что он, спешившись, по-приятельски обнимался со многими из них, все равно чувствовалось, что царевич тут первый и главный, что всякий стремится ему услужить.

Светораду окружили женщины, что-то говорили ей, но так как их речь несколько отличалась от той, к какой княжна привыкла ранее, она не все понимала, и это вызывало смешные недоразумения, заставляя всех вокруг, включая саму княжну, весело смеяться. Потом ее проводили в шатер к счастливой матери. Та лежала на ложе из мехов и слабо улыбалась гостье, а ее трое туго спеленатых сыновей покоились тут же в широкой деревянной люльке-качалке. Женщины показали Светораде подвешенную у входа в юрту куколку, сшитую из синей материи, и пояснили, что это изображение самой Умай, которая будет охранять мать и младенцев. Светорада растерялась, ведь по обычаю надо было бы преподнести подарки, но только она об этом подумала, как рядом возник один из людей Овадии. Он протянул княжне небольшой ларчик, дав понять, что это и есть предусмотрительно захваченный Овадией дар. В ларчике оказались мягкие льняные ткани, мешочек с ароматическими притираниями и небольшой ножичек в посеребренных ножнах для подрезания ногтей. Женщины восхищенно ахали, довольные подарком, говорили Светораде, как той повезло, что ее выделил вниманием сам благородный Овадия, которого они все так любят. Сам же Овадия в это время сидел на разостланном перед большим костром ковре, пил кумыс и разговаривал с тарханами хазар. По правую руку от него сидел счастливый отец, глава одного крупного рода, ишхан Барджиль. Это был еще молодой мужчина со скуластым смуглым лицом, узкими черными глазами и заплетенной в косицы бородой. Голову его покрывала пышная лисья шапка, а пестрый стеганый халат был увешан золотыми амулетами.

– Я лучший твой друг, Овадия, – говорил Барджиль, протягивая шаду чашу с кумысом. – Я всегда рад тебе, и я…

– …стал бы еще ближе, если бы присягнул мне на верность, – закончил за него Овадия. – Как ты, один из самых достойных наших людей, можешь так покорно терпеть власть иудея Вениамина? Лучшие из наших ишханов уже давно поняли, что хазарами должны править хазары, как было в старые времена, до прихода иноверцев. Иудеи навязали нам своего Яхве, опустив хозяина неба Тенгри-хана до положения бесправного кагана при всемогущем беке.

Некоторые из сидевших рядом тарханов согласно закивали, однако ишхан Барджиль только засмеялся, лукаво грозя царевичу пальцем.

– Я не глуп, Овадия. Я люблю тебя, но я мудрый и забочусь как о себе, так и о своих людях. Даже то, что небо послало мне тройню сыновей, является признаком благоволения ко мне высших сил. Только я смогу позаботиться о детях и о тех, кто признает мою власть. Ты же свободен, как орел над степью. У тебя нет ни семьи, ни рода, который ты обязан защищать. И ты не можешь быть признан полноправным ишханом, пока не женишься, и пока твое семя не покажет, что ты настоящий мужчина.

Овадия не обиделся на такие слова.

– Ну, то, что я настоящий мужчина, тебе могут доказать то какие красавицы из твоего рода, которые рожали от меня. А то, что я воин, скажут даже аларсии, с которыми я порой упражняюсь в поединках, и которые гордятся, что во мне, как и в них, течет хорезмская кровь, ибо моей матерью была женщина из Хорезма. Что касается защиты своих людей… Пусть отзовутся те, кто присягал мне на верность и не получил поддержки даже перед всемогущими рахдонитами.

Он обвел присутствующих рукой, и многие тут же в знак согласия склонили головы в пышных меховых шапках. Но все же кое-кто поддержал и Барджиля, заметив, что, дабы стать полноправным главой, Овадия должен жениться и по обычаю хазар иметь статус взрослого и самостоятельного.

– Но вы ведь знаете, с кем я обручен! – воскликнул Овадия. – Моя женитьба на Рахиль, дочери Шалума бен Израиля, кровно соединит меня с иудеями, и я, как их родич, не смогу враждовать с ними.

– Но ты можешь жениться и на другой женщине, – заметил хан Барджиль, указав на вышедшую из юрты Светораду. Другие хазары тоже повернулись в ту сторону и восхищенно зацокали языками.

– Красавица!

Светорада, освещенная мягкими лучами осеннего солнца, стройная и нарядная, в одеянии из коричневой замши, расшитой узорами, и пушистой шапочке, с переброшенной на грудь длинной золотистой косой, и впрямь походила на сияющее видение. Она переговаривалась с окружавшими ее женщинами, потом почувствовала на себе взгляды, повернулась, но не смутилась, а приветливо улыбнулась. Всем сразу. И ее очарование нахлынуло на мужчин, как теплый порыв ветра. Она вдруг напомнила Овадии ту смоленскую княжну по имени Светлая Радость, одно появление которой дарило людям непонятное ощущение счастья и надежды на лучшее.

Ишхан Барджиль сказал:

– Она красавица, но ведь она и дочь русского князя, так ведь? И отчего ты, Овадия бен Муниш, не объявишь ее своей законной женой? Она достойна стать твоей любимой шадё, твоей ханшей, а за это русы пришлют нам войска, на которые ты мог бы опереться.

– Такое вполне вероятно, – ответил Овадия, понимая, что на это он как раз не может рассчитывать.

Тем не менее, царевич стал уверять, что его люди уже ведут переговоры с Русью. Пусть его соратники поверят в это, а там… Там как милость великого Тенгри повернется.

Сама же Светорада даже не ведала, что ее тут все уже считают сговоренной невестой Овадии. Однако то, что она оказалась среди огромного скопления людей, да еще на празднике, заметно подняло ей настроение. Княжна расхаживала по становищу, ела кебаб, пила кумыс, вкушала мясо, срезанное прямо с боков вращаемых на вертеле барашков, знакомилась с кем-то, разглядывала, спрашивала, училась понимать язык черных хазар.

На закате все собрались на традиционные скачки, на которых женихи выбирали себе невест. Молодой воин должен был догнать свою избранницу, а та, если не противилась его ухаживаниям, позволяла себя настигнуть и даже поцеловать на всем скаку. Но если же красавице не нравился жених, она могла нестись во всю прыть, а то и отбиваться от него скрученной из ремней плеткой. Такое противостояние больше всего веселило толпу зрителей, а когда один из наездников, бросившийся за девушкой, выпал из седла, хазары хохотали так, что даже их привычные ко всякому кони заволновались, поднимаясь на дыбы.

Светорада тоже смеялась, поддавшись общему веселью. К ней осторожно подошел Овадия, приобнял за плечо.

– А если бы я догнал тебя в таком поединке, моя Светлая Радость, что бы я получил от тебя – плетку или поцелуй?

– Попробуй угадать! – хитро прищурилась Светорада. Она шутила, но лицо Овадии было серьезным, глаза напряженно блестели. Улыбнувшись, княжна осадила его: – Конечно, плетку! Кого же мне еще стегать, как не тебя, богатого шада, так и не подарившего мне достойной лошади?

Овадия наигранно хлопнул себя по выпуклому лбу, тут же включившись в ее игру:

– Вай, вай, вай! Я и впрямь заслужил плетку, если до сих пор не усадил столь славную наездницу на лучшую кобылицу хазарских степей!

Над становищем гасло вечернее солнце. В сумерках юрты и шатры становились черными, только их проемы светились внутренним огнем.

Светораду водили по шатрам, знакомили с людьми, поили кумысом. Княжна поначалу решила, что кумыс – это просто перебродившее молоко, и не сразу заметила, как охмелела, стала беспричинно смеяться. Все вокруг казалось ей забавным, и она продолжала веселиться, ощущая все более нараставшее возбуждение. Когда мужчины, а среди них и многие ишханы, освещенные пламенем костров, сошлись в танце, она стояла среди зрителей, хлопала в такт пляске, что-то возбужденно выкрикивала. Хазарские мужчины, полуодетые, с обнаженными саблями в руках, ловко подпрыгивали, быстро перебегали с места на место, притопывая ногами, били себя оружием плашмя по подошвам сапог, спине, плечам. Глядя друг другу в глаза, следя за каждым движением, они бросались навстречу, как будто хотели пронзить один другого саблями, ловко отбивали удары и отскакивали назад. Высшим мастерством считалось умение не поранить кого-нибудь в танце и не пораниться самому. Пляска была даже опасной, но это почему-то никого не тревожило. И хотя то один, то другой из танцующих все же отходил в сторону – кто устал, кто сбился с ритма, а кто-то просил, чтобы ему помогли обработать порез, – танец не прекращался.

Овадия все время оставался среди танцующих. Как и большинство мужчин, он был полуодет, только в сапогах и широких шароварах, двигался ритмично и быстро, самозабвенно и ловко вплетая в узор танца свое умение владеть остро наточенной саблей, которая вспыхивала в алых отсветах костров. И Светорада в какой-то миг поймала себя на том, что любуется царевичем… Она смотрела на него, раскрасневшегося, полуголого, ловкого и грациозного, несмотря на некоторую тучность. Ну, не настолько он и тучен… К тому же у Овадии были широкие плечи, привлекательное лицо, горящие глаза, на которые сбился с бритой головы клок черных волос. И еще Светорада вдруг подумала, каково это, когда тебя обнимает столь сильный мужчина, степняк… ловкий и прославленный… опасный, как волк, но ласковый, как кошка… и покорный ей… потому что любит… несмотря на то, что она призналась ему, что до сих пор хранит любовь к другому…

Когда после танца улыбающийся и разгоряченный Овадия подошел к ней, на ходу вставляя блестящую саблю в ножны, Светорада, не отдавая себе отчета, посмотрела на него почти с нежностью. У нее кружилась голова, звуки точно двоились, тело было тяжелым и непослушным. Сделав глоток кумыса из чаши, Светорада вдруг выронила ее – такой тяжелой она показалась. Ноги стали подгибаться, и княжна упала бы, если бы Овадия не подхватил ее на руки. Он отнес княжну в юрту, уложил на меха и какое-то время смотрел на нее, забывшуюся во сне. Потом отвернулся и вышел.

Утром она обнаружила подле себя присланную из дворца Руслану. Как приятно было увидеть рядом знакомое лицо! Но на протянутую Русланой чашу с кумысом Светорада не могла даже смотреть. Зато в чан с подогретой водой погрузилась с явным удовольствием. Руслана, довольная, что ее назначили здесь главной служанкой, терла княжну мочалкой, расчесывала волосы, не переставая говорить, какие тут все дикие и шумные, как ее пугает становище кара-хазар. Однако Светорада только улыбалась.

– По крайней мере, тут веселее, чем в покоях гарема.

Руслана промолчала. В гареме хоть роскошь, а тут все так дико, по-степняцки, неудобно…

Следующие несколько дней княжна провела в становище, причем каждый день находила для себя что-то новое и интересное. Она расспрашивала про богиню Умай и грозного Тенгри-хана, играла с хазарскими женщинами в нарды, ходила смотреть на новорожденных ягнят, наблюдала за отъезжавшими на соколиную охоту ишханами. А по вечерам ханы собирались у костров, пили кумыс, разговаривали, пели что-то долгое и монотонное, обнимались и лили хмельные слезы, раскачиваясь из стороны в сторону.

Иногда все становище объединялось в общем заклинании. Шаманы плясали у огней, били в свои огромные бубны, а люди то пели, вторя их завываниям, то выкрикивали какие-то слова, обращенные к повелителю неба Тенгри. Шаманы тянули свое громкое «О-о-о-о!», женщины пели «Мяса и молока!», старики, тоже присоединившиеся к ним, просили здоровья и сил, а воины выкрикивали «Слава!». Как ни странно, несмотря на весь этот шум, звуки не смешивались, а складывались в некий гимн, и все веселились, выстраиваясь в огромный хоровод. Светораду все это забавляло и наполняло непонятной силой. Ее отношения с Овадией складывались легко и непринужденно. Даже Руслана как-то заметила:

– А он добрый и… почти красивый. Я бы поняла, как это – полюбить его. Вот только зря царевич не хочет возвращаться во дворец.

Руслана скучала по Взимку, которого не осмелилась взять с собой в становище диких хазар и оставила на попечение гаремных служанок.

Как-то Овадия пришел к юрте Светорады со стройным красивым юношей, у которого была наголо обрита голова.

– Светорада, позволь представить тебе моего младшего брата Захарию бен Муниша. – И шлепнув по обритой голове паренька, заметил: – Он побрился, как степняк, избавился от своих пейсов и за это получил нагоняй от нашего братца Юри, ярого приверженца иудейского Яхве.

Парнишка беспечно улыбнулся княжне, на старшего же брата посмотрел с обожанием.

– Я хочу быть с тобой, Овадия, – сказал он еще по-детски ломким голосом. – Если ты отправишь меня назад, в Итильский дворец, я убегу к нашему брату Габо, к морю. В заросли.

– Когда это я прогонял тебя, ястребенок? К тому же сегодня я буду выбирать лошадь для своей невесты и, возможно, мне понадобится твой совет. Ибо кто лучше тебя разбирается в добрых конях?

Так Овадия впервые назвал Светораду невестой. К собственному удивлению, она отнеслась к этому абсолютно спокойно.

Потом они поехали в степь, где паслись табуны Овадии бен Муниша. Светорада сидела за шадом, на крупе его любимого каурого коня, а «ястребенок» Захария лихо скакал рядом на легконогом мышастом жеребце, время от времени уносясь вперед. Вертясь в седле вьюном, он вдруг садился на коня задом наперед, и на его мальчишеском лице появлялась задорная улыбка. Светорада подумала, что он и впрямь чем-то неуловимо схож с ястребенком – порывистостью движений, худощавым лицом с тонким, изогнутым, как у ястреба, носом, большими округлыми глазами желто-зеленого цвета.

Вскоре они выехали на холм и увидели пасущийся на степных просторах табун прекрасных кобылиц. В большинстве своем тут были лошади светлой масти, причем непривычно миниатюрные и легкие. Овадия пояснил, что это его лучшие лошади арабской породы, великолепные силагви,[118]