Book: Друг Бенито



Друг Бенито

Алан Лайтман

Друг Бенито

Книга посвящается моим родителям

~ ~ ~

Человек отрывается от коробок и выглядывает в окно. Далеко на востоке поднимается шпиль церкви, легкий и хрупкий. Освещение меняется — по солнцу проходит облако. Потом солнце снова выглядывает, и комнатку заливает свет.

Человек опускает жалюзи, но не закрывает их пластинки. Полосы света скользят по стенам на пол. Он возвращается к коробкам и распаковывается. Связка ключей. Выцветшая фотография молодой женщины с темно-рыжими волосами. Два старых письма от Джона. Эти предметы он аккуратно кладет в выдвижной ящик. Почти во всех коробках — книги. Он кладет их штабелями у стены, на руках ходят бицепсы. В комнате становится темнее — еще одно облако закрывает солнце, потом светлее, снова темнее.

Теперь он лежит на мягком диване в углу. Начинает писать. Пишет на стопке белой бумаги, неровными строчками со странными знаками, математическими символами. В дверь стучат, но он не слышит. Ему представляются искривленные поверхности, они приближаются, становясь все отчетливее, все детальнее. Он рассчитывает, мысленно представляет, а в комнате тем временем то светлеет, то темнеет, и солнце медленно проползает по полу.

Доктор Ланг, позвольте мне еще раз заметить, что мы рады видеть вас в нашем колледже, говорит ректор. Беннет улыбается. Ректор, историк, человечек маленький, но длинный, с тонкой трубчатой шеей, выпирающей далеко из воротника. Глаза у него близко посажены. Манера поведения — как у животного, привыкшего к темноте и сырости.

Прекрасная дисциплина — физика, говорит ректор. Прекрасная. И у нас в Леоминстере прекрасный физический факультет. Беннет кивает и остается стоять. Ректор предлагает новому преподавателю лакричную конфетку из вазочки на столе. Беннет кладет ее себе в карман. Баскетбол любите? спрашивает ректор. Беннет пожимает плечами.

Прекрасный физический факультет у нас в Леоминстере, повторяет ректор, перебирая карандаши. Ланг, вы понятия не имеете, чего стоит удерживать на плаву колледж вроде нашего. Гарвард или Йель — эти живут на собственном жиру, на своей раздутой репутации, им в сундуки все время капают денежки. Самодовольные сукины сыны. Но маленький честный колледж, такой, как Леоминстер, должен постоянно доказывать свою безупречность. Ректор замолкает, внимательно изучая Беннета, будто решая, разбирается ли тот вообще в чем-нибудь, кроме физики. В этот самый момент ректор роняет карандаши на пол. Салли, громким плаксивым голосом зовет ректор. В дверях появляется женщина. Ректор на нее смотрит, подыскивая слова. Салли, не сходите ли вы к «Сейблзу» и не заберете ли мои рубашки? Разумеется, профессор Креймер, отвечает секретарша. И проверьте, чтобы там их не перекрахмалили, как в прошлый раз, добавляет ректор.

Кажется, он о чем-то сосредоточенно думает. Проходят минуты, а может быть, всего лишь секунды. Потом он спрашивает у Беннета: вы знакомы с работами Арнольда Скалапино? Конечно, отвечает Беннет. Вы знаете, что профессор Скалапино работает в нашем колледже, говорит ректор. Может быть, поэтому вы и приняли наше предложение. Тонкие губы ректора расплываются в довольной усмешке. Беннет смотрит в пол. Ему хочется только закончить с распаковкой вещей и подготовиться к первым занятиям, до которых всего три дня. У нас тут небольшая проблема со Скалапино, продолжает ректор. Он уже десять лет ничего не публикует.

Беннет отлично знает историю публикаций Скалапино — она тоже часть легенды. Скалапино не публикуется. Ученые подозревают, что Арнольд Скалапино проводит массу вычислений, но ему, очевидно, претит записывать результаты. Фактически вся репутация Скалапино держится на двух заметках из протоколов конференций — в 1959 и 1965 годах. На каждом из этих собраний физик-затворник показывался неожиданно, делал краткий и блестящий доклад и исчезал. Каждый его доклад, записанный восхищенными учениками и тщательно изучаемый в последующие годы, менял направление целой отрасли физики. Небольшая сноска во второй заметке выросла в нечто, названное впоследствии квантовой нестабильностью Скалапино. Что больше всего бесило — обе работы Скалапино намекали на дальнейшие, недоказанные результаты, революционные идеи, уже, возможно, просчитанные и запрограммированные на мятых клочках бумаги, которые валяются где-то в кабинете автора. Или не валяются. Самому Скалапино вопросов задавать не удавалось. Он не подходил к телефону.

Мы его взяли на работу десять лет назад, говорит тихо ректор, скаля желтые зубы. Он приходит в колледж раз в неделю, проводит семинар и исчезает. В комитетах не участвует. И ни одной вообще работы не представил. Этот хитрый жулик нас всех обдурил. Как-то он уговорил проректора назначить ему самый высокий в колледже оклад и не представил даже маленькой статьи. Кого он из себя строит?

Ректор втягивает голову в плечи, потом еще понижает голос, почти до шепота, до шипения. Ланг, вы понимаете, что могла бы значить для Леоминстера Нобелевская премия, какие бы вклады на нас посыпались?

А Скалапино все еще работает? спрашивает Беннет. Ему же теперь пятьдесят? Ректор прищуривается. Не важно, работает он или нет. Что вы хотите сказать? спрашивает Беннет. Все в ящиках с папками, говорит ректор. У него там в этих папках двадцать лет неопубликованных работ. Беннет потрясен. Двадцать лет работы Скалапино — если это действительно так — могут перевернуть вверх дном всю современную физику. Результаты первого десятилетия, возможно, уже переоткрыты, но результаты последних десяти лет могут быть полностью неизвестны. Беннет даже представить себе такого не может. Он садится — впервые за все время разговора.

Ректор замечает реакцию нового коллеги и улыбается. Мы знаем, что Скалапино многое от нас прячет, говорит он. Три года назад я послал Гарфунда к нему домой поговорить. Гарфунд увидел у него в кабинете ящики, набитые папками, из которых лезли листы с формулами. Кретин этот Гарфунд, выкрикивает ректор. Он стал угрожать Скалапино. Как я только мог поставить такого идиота деканом физического факультета? С такой хитрой сволочью, как Скалапино, угрозы не помогут. Его надо умасливать. Ректор замолкает, потом говорит: Ланг, я хочу, чтобы вы добыли эти папки. Сделаете?

Беннет забыл про свои коробки. Видения новых областей физики проносятся у него в мозгу. Да, слышит он свой голос. Да, он отложит на несколько месяцев собственные работы ради этой фантастической возможности. Отлично, говорит ректор. У вас девять месяцев. В мае собирается совет попечителей, и я хочу сунуть им в лапы какую-нибудь работу Скалапино, готовую для публикации. Понимаете? Девять месяцев. Беннет кивает.

Отлично, повторяет ректор. Я не ошибся, оценив вас как умного человека. Скалапино живет в Феллз-Пойнте. Вот адрес. Ректор что-то пишет на клочке бумаги и отдает молодому физику.


Через неделю Беннет наносит первый визит в дом Скалапино в восточной части Балтимора, возле гавани. Припарковав машину, он идет по улице. Дома красного кирпича странно смотрятся, устроившись между барами, обувными, посудными, книжными магазинами, кафе, пиццериями. В Феллз-Пойнте, плавильном котле разных этнических групп, живут художники и музыканты — немцы, итальянцы, поляки, индейцы. Этот пригород, рядом с океаном — естественная точка входа для иммигрантов. А для моряков — место схода на берег. Улицы усеяны барами вроде «Лошадь твоей удачи» или «Паб "Кошачий глаз"». Из открытых окон раздаются крики, наяривают саксофоны, воздух теплый, и приятно постукивают на ходу каблуки Беннета. Улицы вымощены по-бельгийски — гладкими булыжниками, которые когда-то были балластом на больших парусных судах.

Он останавливается возле трехэтажного кирпичного дома на Алисенна-стрит. Перед половиной дома — ржавеющая металлическая калитка, вторая половина выходит фасадом на улицу. Беннет долго стучит. Стоит, стучит и потеет на жаре, и не может поверить, что стоит возле дома Арнольда Скалапино, когда симпатичная черноволосая женщина лет тридцати открывает дверь — приоткрывает, чтобы его увидеть. Я Беннет Ланг, новый ассистент в Леоминстере, говорит он, улыбаясь. Я хотел бы видеть профессора Скалапино. Что вам от него нужно, спрашивает женщина, он очень занят. Я просто хотел бы познакомиться, отвечает Беннет с волнением. Он занят, отвечает женщина и резко захлопывает дверь.

Беннет возвращается в свой тесный кабинет в Леоминстере. Он опускает жалюзи и ложится на диван. Начинает рассматривать трещины на потолке. Они сплетаются узором речных рукавов или прожилок листа. Извиваются, сходятся, снова расходятся — тонкий узор, которого Беннет до сих пор не замечал. Кто эта женщина, охраняющая Скалапино? Сквозь приоткрытую дверь было видно, что у нее в руках книга. Может быть, она любит читать. Он купит ей Люсьена «Осязаемые горы» и снова поедет в Феллз-Пойнт.


Снова вы, мистер Ланг, раздраженно говорит молодая женщина. Я вам сказала, что он занят. Всего хорошего, мистер Ланг. Она начинает закрывать дверь. По крайней мере она помнит, как его зовут. Беннет быстро просовывает книгу ей в руки. Она глядит на книгу, ее суровое лицо слегка разглаживается. Можно мне прийти еще раз? выпаливает он. Она колеблется, снова глядит на книгу, потом на Беннета. Из соседнего дома доносится далекий поющий баритон. Попробуйте в четверг после десяти вечера, говорит она и закрывает дверь. Счастливый Беннет широким шагом выходит в калитку и час гуляет по мощеным улицам. Под влиянием какого-то импульса покупает зеленый хрустальный наперсток.


В Феллз-Пойнте вечером кипит жизнь. Мужчины и женщины, парами и поодиночке, бродят по улицам. В теплом густом воздухе парит музыка. Под фонарем громко спорят две женщины с хозяйственными сумками. Идет мужчина, пошатываясь под тяжестью трех упаковок пива «Шони герл».

Женщина из дома Скалапино впускает Беннета в дверь. Она представляется как Софи, дочь Скалапино, и ведет Беннета по винтовой лестнице вверх. Лестница узкая, закрытая, стены оклеены страницами из старого учебника математического анализа. Дойдя до верхней площадки, Софи сворачивает налево, и они тут же оказываются в кухне, где пахнет копченой селедкой. Там, сгорбившись за кухонным столом над тетрадью, сидит чудовищно толстый человек. Арнольд Скалапино. Он будто вбит в кресло, огромный живот облегает край столешницы и задирается вверх. Вокруг шеи толстые розовые складки. Он поднимает глаза на входящего Беннета и показывает ему рукой на противоположную сторону стола.

Беннет садится и сильно щиплет себя за ногу под столом. Да, я слышал, что на факультете есть новичок, говорит Скалапино. Теперь нас снова трое. Голос у него неожиданно тонкий. Софи глядит на них, прислонясь к старому вестингаузовскому холодильнику. Э-гм, я только что защитил докторскую в Блейне, у Дэвиса Якоби, говорит Беннет, надеясь, что Скалапино вспомнит имя его научного руководителя. А, Дэвис Якоби, жирным голосом пищит Скалапино. У него были отличные работы по пространственно-временным сингулярностям. Расскажите мне о теме вашей диссертации. Скалапино жестом показывает молодому физику подойти к доске, странно смотрящейся в углу кухни.

Беннет уже много раз излагал свою диссертацию. Он берет мел, и страх пропадает. Но не успевает он начать, как Скалапино задает ему два вопроса. На первый он отвечает без труда. Со вторым приходится повозиться. Скалапино быстро оценил знания Беннета. После второго вопроса и рожденного в муках ответа Беннета старший физик фыркает, опускает массивную голову и снова задумывается над уравнением, записанным на лежащей перед ним бумаге. И уже не поднимает взгляда. Минуту спустя Софи вежливо информирует Беннета, что ее отец теперь занят и она готова проводить Беннета до выхода. Беседа продолжалась пятнадцать минут.


Он отступает. Исчезает в сонных складках колледжа; ему приятно, что он в этом городе один, никого не знает, приятно вернуться к своей работе и к своему одиночеству. Он снова берется за свои выкладки. Подсчитывает число трещин на потолке кабинета. Он проводит занятия, разговаривает со студентами, сидя на диване. Становится прохладнее, он начинает носить зеленый пиджак и замечает красные листья на стоящем за окном клене. Несколько раз за следующие два месяца он возвращается в четверг вечером к дому 137 на Алисенна-стрит. Каждый раз его заворачивает от двери дочь Скалапино, отвечая, что отец очень загружен, или занят размышлениями, или вообще занят.


К концу ноября Софи вдруг впускает Беннета внутрь, будто ничего не случилось. По оклеенной формулами винтовой лестнице она ведет его наверх. В кухне никого нет. Он стоит на площадке, Софи куда-то исчезла, и слышится писк. Это Скалапино говорит: Вот это уже нетривиальный ход. Беннет идет на голос по длинному коридору и входит в залитую светом комнату, где видит десять шахматных партий, играемых одновременно. Скалапино стоит возле одной доски и широко улыбается. Нетривиальный ход, повторяет он. Возле стены стоит компьютер. Скалапино играет с компьютером. Вошедшая почти сразу Софи объясняет, что отец запрограммировал компьютер генерировать случайные ходы, учитывая только правила игры и текущую позицию. Подавляющее большинство случайных ходов абсурдно глупы, но время от времени компьютер находит поистине блестящее продолжение, которое может занимать Скалапино в течение получаса. Очевидно, сейчас именно это и произошло.

Через несколько минут Скалапино поднимает голову от доски. Вы настойчивы, Ланг. Но не назойливы. Мне это нравится. Беннет решает ловить возможность. Он сообщает о своей задаче, тактично, но без лишних слов. Скалапино глядит на него подозрительно.

Беннет разглядывает обстановку. Оттуда, где он стоит, видна через коридор еще одна комната, тускло освещенная, и ему кажется, что можно разглядеть неясный контур шкафа с папками.

Я делаю записи только для собственного удовольствия, говорит Скалапино. Значит, вы делаете записи? спрашивает Беннет, не в силах скрыть, как его это заинтересовало. Да, говорит Скалапино и небрежно машет рукой в сторону той комнаты. Но мне неинтересно доводить их до результата. Когда я вижу, как решается задача, значит, пора начинать что-то новое. В этом весь интерес.

Скалапино немедленно начинает рассказывать Беннету о теории, которая сейчас его занимает; он называет ее теорией струн — она имеет отношение к субатомной физике. Беннет в данный момент не в состоянии думать о теории струн. Он снова кидается умолять великого физика. Вы не представляете себе важности своей работы, говорит он. Я сам разберу ваши записи, я напишу для вас статьи. Это честь для меня.

Скалапино фыркает, поворачивает массивный купол плеч и переглядывается с дочерью. С белого тестообразного лица на Беннета устремляется изучающий взгляд. Значит, вы были студентом Якоби? Беннет кивает. Скалапино снова смотрит на дочь. Чешет брови. Ладно, говорит он. Ладно. Но папки из дому не выйдут. Софи, отведи доктора Ланга в кабинет и покажи ему, где лежат папки. Скалапино встает и шлепает по коридору в сторону кухни и своих бумаг.

Беннет идет в кабинет вслед за Софи. Вот они. Папки Арнольда Скалапино. Беннет открывает первую. Она озаглавлена «Излучение от ускоряющегося горизонта событий» и содержит много страниц уравнений. Он открывает вторую: «Перколяция в N измерениях». Еще больше страниц вычислений. Третья: «Модификация уравнения Уилера — Де Витта для квантового суперпространства». Беннет опускается в кресло, не в силах говорить. У вас усталый вид, произносит Софи. Приходите завтра.

На следующий вечер Софи ведет Беннета прямо в кабинет Скалапино. При свете электрической лампочки видны прошлые выпуски «Физикл ревью», наваленные грудами на подоконнике, на столе, на полу. В качестве подставок для книг используются туфли, часто из разных пар. Стол завален нераспечатанными письмами от Лапидеса, Мортенхейма, Кайзера, Темина. В полувыдвинутых ящиках стоят банки арахисового масла.

Беннет вытаскивает первую папку и начинает читать. Страницы смяты, заляпаны кофейными пятнами и лежат без всякого порядка. Почти все — сплошная математика, только кое-где между формулами осторожно, как робкие лесные зверьки, проглядывают слова. Большинство этих пугливых слов принадлежат к категории «Отсюда очевидно следует», или «Таким образом», или «Отличным приближением является». Беннет выглядывает в окно, на улицу, освещенную фонарями, и понимает, что уравнения придется выводить заново. Работа может оказаться тяжелой и утомительной, потому что Скалапино пропускает много шагов, ведущих от уравнения к уравнению. И нет ни одной обычной ссылки на прошлые результаты или статьи.

Конечно, как вскоре становится ясно Беннету, Скалапино вряд ли читает научную литературу. А когда читает, то лишь проглядывает статью, чтобы уяснить, в чем состоит задача, потом быстро закрывает журнал, будто случайно глянул на пересказ фильма, и сам получает все результаты. В редких случаях, когда он куда-нибудь ездит, его сразу же в коридорах, а то и в туалетах осаждают физики, желающие обсудить с ним свои последние открытия. И после первых минут они, к своему ужасу, убеждаются, что Скалапино не только понимает их новейшие результаты, но уже получил результаты гораздо более общие, которые сложил в ящики и не позаботился опубликовать. Некоторых его коллег это выводит из себя. К стене кабинета Скалапино приклеено пятилетней давности письмо от Лапидеса, состоящее из трех слов: Чтоб ты сдох!



Беннет сидит часа два, зарывшись в бумаги, когда дом вдруг начинает трястись и грохотать. Он вскакивает с кресла, думая, что это землетрясение. Появляется Софи и говорит, что это проходит товарный поезд — регулярное ежевечернее событие. Поезд, нагруженный химикатами, идет очень медленно и наутро оставляет в воздухе тонкую желтую пыль. София глядит на стол и на работу Беннета. Я рада, что вы этим занялись, тихо говорит она и выходит. Беннет измотан. Очевидно, что Скалапино и его дочь спят днем и бодрствуют ночью, но он к такому режиму не привык. Он идет домой, в небольшую квартирку возле кампуса, в приподнятом настроении, но с тревогой.

На следующий день в колледже он находит у себя в почте письмо от ректора. Там спрашивается: Вы нашли папки? Май уже не за горами. Прошу вас зайти ко мне при первой возможности. Беннет не собирается заходить к ректору. В этот день во время занятий он чувствует вдохновение. Ему посчастливилось одним глазом взглянуть на работу великого физика. С необычным энтузиазмом он излагает своим ученикам три закона движения Ньютона. Студенты смотрят на него без понимания, как коровы на проходящий поезд.


Идет снег. Для Балтимора это необычно. Улицы под белым одеялом. Немногие автомобили, рискнувшие двигаться вперед, сталкиваются друг с другом или соскальзывают с дороги. Город становится белым и тихим. В полдень Беннету удается найти один стойкий автобус, который идет в Феллз-Пойнт. Он направляется к дому 137 на Алисенна-стрит, впервые за много месяцев появляясь при дневном свете.

Он слышит крики. К своему удивлению, он видит, что Скалапино и Софи не спят, они на улице, бросаются снежками и кричат, как дети. У Скалапино на голове красная шерстяная шапка с кисточкой. Беннет присоединяется к игре. Несмотря на очевидное удовольствие, Скалапино движется медленно и с большим трудом, многочисленные свитера и шарфы оттопыриваются на груди, как ящики тяжелого комода, который перетаскивают по полу. Через несколько минут он уже потеет и тяжело дышит, и лицо у него становится таким же красным, как шапка. Он садится. Вы отличный стрелок, Ланг, говорит он, когда ему удается чуть перевести дыхание. А я отличная мишень. Он издает писклявый смешок и хлопает Беннета по спине. Беннет в этот день не работает над формулами. Вместо этого они с Софи обсуждают Люсьена и Кальвино, а Скалапино играет в шахматы с компьютером.

Потом рождественские каникулы. Скалапино и Софи исчезают в какую-то неизвестную поездку. В следующий раз Беннет видит их уже в январе. Когда они возвращаются, он начинает следовать расписанию дома, отсыпаясь днем, когда не преподает, и работая ночью в кабинете Скалапино. В конце концов он бросает работу над первой папкой и переходит ко второй. У этой тоже страницы перепутаны. Беннет не может уследить за выкладкой. Иногда попадаются странные диаграммы, в которых он не может найти смысла. Некоторые выкладки написаны на обрывках бакалейных прейскурантов, счетах за электричество или ресторанных салфетках. Он воюет с записками Скалапино полтора месяца, собрав самое тяжелое оружие, которое сумел найти: том второй «Релятивистской квантовой механики» Бьеркена и Дрелла, «Дополнительные методы математической физики» Гилла и Тербаха и «Дифференциальную геометрию и тензорный анализ» Хаммерхолда.

Наступает день, когда где-то около трех часов утра Беннет ломается. Он выходит на кухню и просит Скалапино помочь. Толстый физик сидит за столом с закрытыми глазами, как медитирующий Будда, одетый в свою обычную чистую белую рубашку. Его шкаф набит белыми рубашками, что упрощает проблему подбора ансамбля. Молодой человек кашляет, кладет на стол кучу истрепанных страниц и просительно показывает на стадо формул, которые прибрели совершенно ниоткуда. Скалапино глядит уголком глаза. Перколяция, пищит он, это в шестьдесят девятом было. И отмахивается от страниц. Софи, читавшая в соседней комнате роман, слышит разговор и обращается к отцу. Папа, попробуй ему помочь. У них начинается спор. Наконец Скалапино орет: Струны, струны, я над струнами работаю. С перколяцией я покончил. Надоела мне перколяция.

Беннет молча собирает не поддающиеся расшифровке руны, которые, возможно, являются окончательной теорией перколяции, и отступает в кабинет. В морозном воздухе снаружи ярко светят фонари. Беннет расчищает на столе место, кладет голову и выпускает карандаш. Потом он обсуждает этот вопрос с Софи. Она уходит в кухню к отцу и застревает там надолго. Наконец она возвращается в кабинет, где Беннет все еще не поднял головы со стола. Мне очень жаль, Беннет, говорит она грустно. Мне здесь всех жаль. Мой отец приносит вам извинения, но он просто не может заставить себя вернуться к работе, которая уже сделана. Он уже двадцать лет так. Я не могу вам этого объяснить. Он искренне сожалеет, но не может этого сделать. Но он надеется, что вы будете к нам приходить и дальше. Вы ему нравитесь. Беннет поднимает голову и кивает. Он начинает понимать, что двадцать лет заметок Скалапино никогда не покинут стен этой комнаты. А он вернется на собственный путь и будет публиковать мелкие результаты в великом изобилии.


Он лежит на диване у себя в кабинете, разглядывая трещины в потолке, собирая их в узоры. Он никогда не пасовал перед проблемой, он всегда находил какое-нибудь решение. Он разглядывает узоры и думает, что надо будет предложить Скалапино новый проект, сотрудничество, какую-нибудь физическую проблему, которую Беннет понимает с самого начала. Ничего такого грандиозного, как теория струн, но что-нибудь существенное. Может быть, старший коллега сможет затратить на нее пару минут время от времени. В прошлом бывало, что Скалапино, даже работая над заурядными с виду задачами, находил в них светоносные глубины.

Великий физик должен будет заинтересоваться. Беннет начинает со своей диссертационной работы над гравитационным излучением. Но на этот раз вопросы задает он. Они сидят в ярко освещенной комнате с шахматными досками и компьютером с его случайными числами. Скалапино поднимает голову от доски, хмурится и возвращается к игре. А вопрос интересный, как вы думаете? спрашивает Беннет. Насчет количества свободной энергии в излучающей системе? Может, и интересный, но неглубокий, говорит Скалапино, направляясь вводить в компьютер свой последний ход. Возможно, связан с проблемой космической энтропии, говорит Беннет. Он отчаянно хватается за соломинку, но ведь известно, что даже простое упоминание энтропии вселенной заставляет физиков забывать об обеде и часами торчать возле доски. Никто еще не решил проблему, почему вселенная создана с такой высокой степенью порядка. Скалапино снова хмурится. Стоит, оглядывая шахматные доски. Кажется, он отвлекся, глаза у него постепенно стекленеют. Он идет на кухню, Беннет за ним. Скалапино расхаживает. Не говоря ни слова, он начинает вырисовывать на доске картинки и писать фрагменты уравнений. Зацепило.

Прикладывая значительные усилия, Беннет понимает объяснение. Он тут же его записывает и мчится в кабинет внести свой вклад, который состоит в том, чтобы тщательно проверить исходное уравнение, описав словами стоящую за ним физическую картину, и изложить все это в аккуратной и связной форме. Примерно через час он возвращается на кухню, где Скалапино лихорадочно что-то пишет на бумаге. Что это за ерунда? спрашивает Скалапино, прочитав, что написал Беннет. Уберите это. Почему? спрашивает Беннет. Потому что это неточно, пищит Скалапино. Когда пользуетесь словами, всегда получается плохо. Слова неоднозначны. В отличие от математики. Но, возражает Беннет, вы же сами описывали физическую картину — волнами. Скалапино мотает большой головой. Волны мне помогли начать, говорит он. А теперь у нас есть дифференциальное уравнение. Математика вещь точная. Держитесь математики.

При этом Скалапино небрежно записывает еще несколько уравнений, текущих с его карандаша, как вода из родника. Как это у вас получилось? спрашивает восхищенный Беннет. Как? говорит Скалапино. Потому что кубический член доминирует в зоне близкого взаимодействия, а квадратичный — в зоне дальнего. А краевая задача, наверное, решается методом прогонки.

Скалапино плавает в каком-то потустороннем мире, наполовину телесном, наполовину умственном. Он может описать Беннету ход своих мыслей не лучше, чем великая балерина может объяснить, как она выполняет пируэт. Беннет берет новые записи Скалапино и уносит в кабинет на очистку. Через час он возвращается. Процесс повторяется. Время от времени дом грохочет от проезжающего поезда, Софи приносит чай, Скалапино топает по коридору в шахматную комнату.

Такое сотрудничество продолжается пару месяцев. Беннет приходит несколько раз в неделю. Иногда он приносит новые романы для Софи, иногда цыплят или пироги с горохом из «Хэппи Пэлэса» в Феллз-Пойнте. Иногда он ночует на кушетке в кабинете. Случается, что ему удается сделать следующий математический шаг без помощи Скалапино, и великий физик кивает и улыбается новому успеху своего помощника. Растет пачка страниц. И Беннету удалось выговорить возможность поместить среди уравнений небольшие кусочки текста — для тупых читателей «Физикл ревью».


Время перед рассветом. Все трое сидят, развалившись в креслах, в тени единственной неяркой настольной лампы. Они сидят в комнате Софи, полной книг. Скалапино заходит иногда сюда со своей дочерью перед тем, как лечь спать. Все молчат, всё тихо. Очень издалека сквозь стены дома доносится голос, Элла Фицджералд поет «Ничего не делай, пока я тебе не скажу». Голос плывет в безмолвном воздухе, и Беннет вспоминает Мемфис, и Флориду, которая поет свою медленную грустную песню у гладильной доски. Кто это крутит пластинку? спрашивает он. Софи пожимает плечами. Мы не знакомы с соседями, говорит она.

Они сидят в полусне, слушая далекий голос. Наконец Софи встает и потягивается. Я иду спать, говорит она, зевая. Целует отца в щеку и идет в спальню.

Хотел бы я, чтобы у нее была своя жизнь, тихо говорит Скалапино, когда она вышла. Я с ней говорил. Я хотел бы, чтобы она что-нибудь делала. Но она не хочет меня покидать. Он грустно улыбается и откидывается на подушку. Через минуту он тоже спит. Беннет подходит и подтыкает зеленое одеяло вокруг мощного тела, потом бесшумно спускается по лестнице.


В середине апреля, как раз перед рассветом, они кончают работу. Чтобы решить последнее уравнение, пришлось подключить к делу компьютер Скалапино. Конечный результат представляет собой единственное число с пятью десятичными знаками. Скалапино хотелось бы больше, но компьютер не дает нужной точности.

Беннет медленно едет обратно в кампус, глядя, как на востоке загораются верхушки деревьев, мальчишки-рассыльные доставляют посылки, собаки потягиваются и ждут завтрака у дверей. Он слишком взбудоражен, чтобы ехать к себе домой спать. И потому он направляется в свой кабинет в колледже, на диван. И вертит, лежа, все то же число, переворачивая его так и этак. Красивое число. Беннет закрывает глаза и с удивлением видит лица Скалапино и Софи в кухне с доской в углу, и Скалапино шлепает туда-сюда по коридору, и комната Софи чуть освещена рассветом, и слышится музыка, и кажется, что вся жизнь Беннета за последние полгода сжалась и дистиллировалась в это волшебное число. Он улыбается и проваливается в сон.

Через неделю статья отпечатана и готова к отправке в журнал. Беннет сидит в зале периодики, проверяя окончательный текст. Случайно подняв взгляд на ближайший стеллаж, он замечает последний выпуск «Нуова физика», малоизвестного итальянского физического журнала. В содержании есть заглавие, похожее на заглавие его совместной статьи со Скалапино.

Пульс Беннета пускается вскачь. Он хватает журнал с полки, пролистывает статью, перепрыгивает к концу. Первые пять знаков последнего числа те же, что и у него.

В полном смятении он мчится в дом Скалапино. Дело происходит в середине дня. Сонная Софи открывает дверь. По виду Беннета она понимает, что дело срочное, и соглашается разбудить отца. Скалапино шлепает в кухню в пижаме, еще толком не проснувшись. Поглядите на это, кричит Беннет, протягивая журнал. Скалапино несколько минут смотрит на статью, кивает и говорит: у него метод неуклюжий. Принцип наименьшего действия изящнее. На ответ посмотрите, взрывается Беннет. Совпадает с нашим до пятого знака. Скалапино пожимает плечами. И что? говорит он. Чего вы ожидали? Этот итальянец решал ту же задачу. Задача хорошо поставлена. Он и должен был получить тот же ответ. Я иду спать. Скалапино зевает и уходит в коридор. Те же самые пять знаков, повторяет убитый Беннет. Было бы семь, будь у моего триста шестидесятого больше памяти, говорит Скалапино. Или двенадцать. Задача очень хорошо поставлена. Теперь извините меня, но я иду спать.

Беннет выходит из дома неверной походкой. Бродит по боковым улочкам Феллз-Пойнта остаток дня, наконец вспоминает о машине и возвращается к себе домой, опустошенный до самых глубин. Много лет спустя он даже не будет помнить, попрощался ли он с Софи.

Май наступил и миновал. Ректор больше к Беннету не обращался. Он получил предложение из Гарварда и улетел с первым цветом сирени.

~ ~ ~

Самое первое воспоминание Беннета — звуки, песня, которую пела Флорида. Флорида была черная горничная, которая работала у них в Мемфисе и воспитывала его и его братьев с самого рождения. В самых дальних уголках сознания хранилось воспоминание, как Беннет лежит где-то в доме и слышит голос поющей Флориды из кухни, где она обычно гладила рубашки на гладильной доске. О Иисусе сладчайший, о мой Спаситель, я возвращаюсь к тебе. Флориде в те времена было чуть за тридцать. Она была прихожанкой баптистской церкви в Челси и пела в церковном хоре. Беннет не понимал слов, но от этого пения было хорошо. Песня Флориды, как воздух, была всегда, она наполняла комнаты. Она была медленная, ритмичная, печальная, и в ней была сила. Голос перекатывался через Беннета волнами. Он убаюкивал и мягко пробуждал из дремоты. Он был такой постоянный и успокаивающий, что Беннет тревожился, когда его не слышал. О Иисусе сладчайший, я возвращаюсь к тебе.

Флорида работала долгий день. Она приходила в семь утра и уходила в полвосьмого вечера, часто шесть дней в неделю. В доме она всегда носила белый халат. Приходя утром, она входила в заднюю дверь дома и останавливалась в передней возле кухни, чтобы переодеться. Уходя вечером, она снова переодевалась в свою одежду.

Всю домашнюю работу делала Флорида. Она готовила. Она гладила. Она мыла и пылесосила. Мать Беннета всегда подозревала, что Флорида плохо убирает на верхнем этаже, потому что не любит подниматься по лестнице. Флорида была чудовищно толстой, даже когда была молода, и ходить ей было трудно. Беннет сам застилал свою постель, и если замечал пыль и грязь, то относился к этому спокойно.

В первые годы Флорида, помимо уборки, помогала мальчикам утром одеваться, готовила им завтрак и выставляла в школу. Беннет и его братья ходили в пригородную бесплатную школу за пару миль от дома. Флорида переводила их через улицу рядом с прачечной-автоматом, где висела синяя вывеска. Когда братья подросли, они ходили в школу пешком, но пока они были маленькие, Флорида отвозила их на машине. Горничные, умеющие водить машину, тогда очень ценились.

Беннет помнит, как много раз, приходя из школы, зарывался лицом в мощную грудь Флориды, если поцарапал ногу или если кто-нибудь ему сказал что-нибудь злое. Она всегда говорила: расскажи мне, милый, расскажи Флориде. И ему становилось легче. Он твердо знал, что Флорида любит его и братьев. Мать их тоже любила, но Флорида любила их ясной любовью, которая не задает вопросов. Она никогда не принимала ничью сторону, особенно в семейных спорах, но детям с ней было лучше. Когда по вечерам родители Беннета уходили, Флорида рассказывала им истории. Это бывало, когда их укладывали спать, и дети, уже в пижамах, сворачивались вокруг нее на бежевом диване в гостиной. Почти все истории были из Библии. Особо религиозного содержания Флорида в них не вкладывала, но мораль была всегда.

Самой главной вещью в жизни Флориды, помимо семейства Ланг, была церковь. Беннет поражался, что у нее вообще была еще какая-то жизнь. Она работала целыми днями и служила семье Беннета тридцать пять лет. Однажды она ненадолго вышла замуж за человека по имени Квентин. Она мало о нем рассказывала. Попался нехороший человек, и я больше не собираюсь тратить жизнь на эту породу, часто говорила она, сидя за столом со стаканом ар-си-колы. Если днем кто-нибудь звонил Флориде не из кредитного союза, то это бывала подруга, чтобы поговорить о делах церкви. Беннет мало что знал о том, что делает Флорида у себя в церкви, но знал, что она очень этой церкви предана. Каждую неделю в четверг или в пятницу она начинала двигаться по дому с несколько повышенной скоростью.



Однажды, когда его родители надолго уехали из города и в доме жила тетя Мейми, у Беннета сильно поднялась температура. Он был так слаб, что не мог даже встать с постели и дойти до туалета, и просто лежал на спине, разглядывая медную люстру на потолке. Так он проболел неделю. И всю эту неделю каждый день Флорида обтирала его спиртом и клала на лоб мокрые полотенца. Мокрые полотенца были ее любимым лекарством от лихорадки. От боли в животе лечил чай с листьями сассафраса. Докторов Флорида сильно не любила. Они в тебя тыкают пальцами, стукают и разговаривают так, будто в самом деле что-то знают, говорила она. При своих частых недомоганиях она использовала те же средства.

До самого последнего дня своей жизни она ни разу не зашла в кабинет врача, не говоря уже о больнице.

В воскресенье, когда Беннет был так сильно болен, у Флориды в церкви было событие, о котором она говорила уже пару месяцев. Это был пикник с фестивалем песни при участии приезжих церковных певцов. Флорида никогда не выезжала из Мемфиса и с трудом могла себе представить сводный хор из певческой группы ее собственной церкви и знаменитых духовных певцов из Нэшвилла. Она все время гудела и напевала и даже купила для этого случая пару новых серег. Наступила суббота, канун великого события, а Беннет еще болел. И вот ранним утром в воскресенье он услышал тяжелые шаги Флориды, поднимающейся по лестнице. Стук в дверь. Флорида была одета по-воскресному. Никогда раньше он не видел, чтобы Флорида была в доме без своего белого халата. Днем тетя Мейми суетливо вбежала в комнату Беннета, прищурилась на Флориду и сказала: Флорида, разве вам не следует переодеться? Сегодня у меня выходной, миз Эдельсон, ответила Флорида.


Именно Флорида обычно приводила в чувство мать Беннета, когда та падала в обморок. Это случалось примерно раз в месяц, обычно во время крупных ссор между тремя мальчиками. Мать Беннета отчаянно хотела дочку. А мальчики всегда дрались. Она старалась сохранять мир, но часто вскидывала руки вверх и начинала кричать. Кричать она не любила. Леди-южанки не кричат. Но ее до этого доводили, и в конце концов она вскидывала руки и кричала: Я расскажу все вашему отцу, когда он придет! Упоминание об отце на самом деле было слабой угрозой. Когда отец приходил с работы, он всегда затворялся в гостиной с книгой на весь вечер, выходил к семье за ужином и возвращался к своей книге. Учитывая такой маломощный арсенал наказаний, угрозы миссис Ланг скатывались с детей, как с гуся вода. Они продолжали драться, а она кричала и осуждала себя за то, что кричит, приводила себя в страшное возбуждение, начинала тяжело дышать и падала в обморок от гипервентиляции. У мамы обморок, вопили дети, и Флорида шла к аптечке и возвращалась с нюхательными солями. Когда мать Беннета приходила в себя, лежа на полу, она спрашивала: Где я? У вас опять был обморок, миз Ланг, отвечала Флорида, склоняясь над ней с нюхательными солями в руке, а другой рукой бережно поддерживая ей голову. Мальчики чувствовали себя страшно виноватыми за то, что довели маму до обморока, и весь день пытались вести себя прилично. Когда дети подросли, им иногда казалось, что мать падает в обморок нарочно, для театрального эффекта.

По ночам мать Беннета вела тайную жизнь. Ее мучила бессонница. В предрассветные часы она бродила по дому, заглядывая в ящики, оставляя самой себе записки, читая книги, которые обычно не читала. Ее блуждания всегда заканчивалась в кухне, где сила воли поддавалась нажиму усталости, и мать съедала все, что попадалось на глаза, особенно оставшиеся сладости. Она запросто могла уничтожить две трети пирога, или две пинты мороженого, или восемь шоколадных печений. Многие годы это ночное отсутствие самоконтроля порождало ее игру в кошки-мышки с Флоридой.

Каждый вечер после ужина она просила Флориду спрятать сладости. Флорида засовывала их в стиральную машину, в шкафы, в ящики, под диван. При этом она смотрела на Беннета смущенно и говорила: так миз Ланг мне велела. Ты только не говори миз Ланг, куда я спрятала пирог. На следующее утро пирога не было. Мать Беннета приходила в кухню и бранила Флориду за то, что та плохо спрятала пирог. У Флориды лицо искажалось страданием, и в этот вечер она уже прятала сладости как следует. Наутро мать входила в кухню и не говорила Флориде вообще ничего, даже доброе утро. Флорида вечером снова прятала сладости тщательно и удачно. Наутро мать Беннета входила в кухню еще мрачнее и молчаливее. Флорида кидала на нее робкие взгляды, но миссис Ланг вообще на нее не смотрела. После нескольких дней такого обращения Флорида ломалась. Но миз Ланг, выпаливала она, вы же мне сказали спрятать десерт так, чтобы вы его не нашли. Мать Беннета глядела в окно на какой-нибудь отдаленный предмет и шептала, как положено южной леди: я же вас не просила прятать его так. При этих словах у Флориды становилось обиженное лицо, глаза расширялись, и в этот вечер она прятала десерт так, что его нашел бы любой. На следующее утро мать Беннета казалась довольной. Но проходило несколько дней, и этот утренний довольный вид сменялся снова сердитым, снова Флориду пилили за то, что она плохо прячет сладости, и весь цикл повторялся сначала. По царящему в доме настроению Беннет всегда мог определить, какой сегодня день: когда Флорида слишком хорошо спрятала сладости или недостаточно хорошо.

Почти все упомянутые сладости делались лично Флоридой. Она была удивительной поварихой. Настолько хорошей, что мать Беннета иногда одалживала ее подругам для торжественных обедов. Беннету не раз случалось бывать в кухне, когда мать умоляла Флориду никому не раскрывать секрета ее соуса для барбекю, особенно служанкам этих подруг.

Что Беннет и его братья любили больше всего, о чем думали целый день, когда знали, что оно предстоит, это пекановый пирог Флориды. В этом пироге были большие куски пекановых орехов, зачастую снятых прямо с собственного пеканового дерева. Начинка была мягкая, тягучая и сладкая, но не приторная. Корочку пирога Флорида делала по-своему из муки и лярда и тонко раскатывала на кухонном столе. Когда мать ела пекановый пирог Флориды, она закрывала глаза. Беннет и его братья держали глаза открытыми и старались есть побыстрее в расчете на вторую порцию. Обычно они еще просили ложечку ванильного мороженого поверх пирога. И зачем вам мороженое на такой хороший пирог? спрашивала Флорида. Потом вздыхала, глядела на них с грустью и сожалением и выдавала мороженое.

Когда семья сидела за трапезой в столовой, Флорида находилась рядом в кухне. Если что-то было нужно, мать Беннета звонила в медный колокольчик. Флорида входила в открывающуюся на обе стороны дверь со словами: да, миз Ланг? и приносила еще воды, или еще одну вилку, или бараньи отбивные. А где зелень репы? могла спросить мать, когда Флорида войдет. Я не знала, что вы хотите зелень репы, миз Ланг, отвечала Флорида, я сделала лимскую фасоль. Я хотела лимскую фасоль и репу тоже, говорила мать Беннета. Я внизу написала в меню: зелень репы. Вы прочли меню? Извините, миз Ланг, говорила Флорида и исчезала за дверью. В перерывах между звонками колокольчика она ела в кухне одна.

После обеда семья занималась каждый своими вечерними делами, а Флорида мыла посуду. Когда Беннет подрос и стал иногда ходить на танцы, он всегда старался привести новую девушку в дом в начале вечера, когда Флорида еще не ушла. Флорида притворялась, что по горло занята посудой, но успевала как следует рассмотреть спутницу Беннета и не пропустить ни одного слова, оброненного юной леди. Через несколько минут, когда Беннет выходил из задней двери кухни, Флорида украдкой кидала ему взгляд от посуды. Иногда она одобрительно улыбалась и кивала: да. Иногда хмурилась и качала головой: нет. С девушками она ни разу ни словом не обмолвилась, кроме одного случая, когда сказала Сьюзен Колдуэлл, что Беннет будет вторым Томасом Эдисоном.


Фамилия Флориды была Уикер. Флорида Уикер. Единственный раз Беннет услышал эту фамилию, когда позвонили из кредитного союза и попросили к телефону Флориду Уикер. Долг терзал Флориду душевными муками, и она постоянно боялась, что у нее конфискуют те немногие предметы, которыми она владеет. У Лангов она получала не слишком много. Они ей платили тридцать пять долларов в неделю в начале шестидесятых, еще до законов о минимальной часовой ставке. Такой была в те времена стоимость черной прислуги.

Приличную часть своего дохода Флорида тратила на сигареты. Она курила «Пэлл-Мэлл», прикуривая сигарету от сигареты, кроме тех моментов, когда пела, и сигареты ее очень успокаивали. После сорока ее стали мучить болезни дыхательных путей. Она знала, что курение вредит ее здоровью и что она не может себе это позволить, но сигареты были одной из немногих ее радостей, и Флорида никогда не бросала курить. Последние два месяца своей жизни она пролежала на спине в больнице, настолько слабая, что не могла протестовать, с трубкой в трахее, подключенная к диализу вместо отказавших почек, с ногами в надувных баллонах для предотвращения отеков. Когда Беннет узнал, что Флорида умирает, он заплакал, но в больницу не поехал. Не мог он смотреть на нее в таком виде.

В последний раз он видел ее за несколько лет до того, в тот единственный раз, когда навестил ее у нее дома на Гаррисон-стрит в северной части Мемфиса. Он тогда жил в Балтиморе и Флориду уже некоторое время не видел. Она все еще работала у его родителей, хотя уже только один день в неделю. Был жаркий июльский полдень. Оказалось, что Флорида живет в маленьком кирпичном домике, втиснутом между другими такими же, с крыльцом в две ступеньки и закрытой сеткой террасой с веревками для белья. Машина Флориды, старый синий «плимут», который отдали ей родители Беннета после того, как он им долго прослужил, стояла перед домом. Неподалеку на улице хлопал навес. В воздухе плыл запах жареных цыплят.

Когда Беннет открыл сетчатую дверь на крыльцо, там сидела Флорида в белом алюминиевом раскладном кресле. Платье у нее на груди пропиталось потом и липло к коже. Увидев Беннета, она расплылась в улыбке. Вроде как ужасная жара, сказала она, вытирая лоб платком. Боже мой, дай-ка я на тебя посмотрю. Ее мучила эмфизема, и она хрипела на каждом вдохе. Да, ты уже вырос большой, сказала она. Совсем большой. Ты счастлив, детка? Беннет удивился вопросу и понял, что не может на него ответить.

Много лет он пытался себе представить дом Флориды. Интересно было, какая у нее кухня. Интересно, висят ли у нее на стенах картинки с Иисусом или фотографии его и его братьев, есть ли у нее телевизор или большой пушистый ковер. Интересно было, чем пахнет у нее в доме. Но она не пригласила его внутрь. Они час посидели на крыльце, говоря о нем и о его братьях и о ее церкви, а потом он ушел.

~ ~ ~

Когда Беннету было десять или одиннадцать, он превратил большую кладовку рядом со своей комнатой в лабораторию, набитую батареями, проводами, конденсаторами, пробирками, бунзеновскими горелками, бутылками серной кислоты — все аккуратно разложено в пластиковые коробки с надписями на белых виниловых полках. Младшие братья Беннета, Марти и Филипп, всегда шныряли рядом с лабораторией, и ее приходилось запирать на большой серебристый английский замок. Ключ от замка Беннет прятал внутри игрушечной мягкой лягушки, которую ему подарил дядя Малькольм. Братья лягушку не любили и не подходили к ней близко.

Почти все научные проекты Беннета начинались с внезапного озарения, когда ему виделся прибор, умеющий делать что-нибудь интересное. Он решал этот прибор собрать. Его никогда особенно не интересовало открытие великих тайн природы. Он просто вдруг мысленным взором видел свой прибор, и его охватывало сильное желание этот прибор собрать.

Однажды он все рождественские каникулы потратил на сборку системы дистанционного управления, которая могла бы зажигать свет в его комнате из любой точки дома. Чтобы возиться с домашней электропроводкой, надо было отключать главный рубильник — операция, разумно выполняемая в отсутствие родителей. Детка, добром это не кончится, говорила Флорида. На этот раз обязательно устроишь какую-нибудь беду. Но потом она успокоилась и даже помогла, уведя братьев Беннета на прогулку. Когда они вернулись, Беннет уже вопил от восторга, бегая по всему дому и испытывая свое изобретение из всех возможных точек. Включен! орал кто-нибудь из братьев из комнаты Беннета. Выключен! Включен! Да, детка, ты молодец, говорила Флорида, счастливо улыбаясь, ты наверняка будешь Томасом Эдисоном.

Временами творческий дух Беннета зажигался от искры мелких домашних неудобств. Однажды, охрипнув за годы, когда приходилось орать вниз, чтобы позвать братьев, он вдруг представил себе систему динамиков и проводов, исходящих из его комнаты и ведущих вниз в комнаты братьев. Он собрал эту систему, и она работала хорошо, хотя и небезупречно. От усилителя в системе исходил фоновый шум, и чтобы тебя услышали на другом конце линии, в микрофон надо было орать. Все же на братьев система произвела сильное впечатление.

Беннета захватили некоторые образы из кино про Франкенштейна, особенно молнии разрядов, прыгающие между электродами. Это тоже было явление, которое стоило того, чтобы его изучить. После некоторых исследований он выяснил, что электрическая машина доктора Франкенштейна называется катушка Румкорфа. Он сделал себе такую. Для этого надо было намотать обмотку электромагнита. Импульсы электрического тока, идущие по сердечнику магнита, называли назрастание и спад магнитного поля, а те, в свою очередь, вызывали гигантское напряжение в окружающей сердечник обмотке. Согласно законам физики, о которых Беннет прочитал в одной книге, чем больше витков вокруг магнита, тем выше напряжение. Он хотел добиться самого большого напряжения, и потому мотал провод, пока рука не начинала отваливаться. И мотал две недели. На магнит он сумел намотать две мили провода. Это был провод номер тридцать, самый тонкий, который можно было достать в магазинах Мемфиса.

На середине работы она ему так надоела, что пришлось позвать на помощь Джона Лернера. Это был его лучший друг, старше Беннета на год. Отличные катушки, Друг Бенито, одобрительно сказал Джон. Джон никогда не называл Беннета настоящим именем, всегда только Друг Бенито. Отличные катушки, Друг Бенито. Джон изучил ситуацию, потом пошел к Беннетам на чердак и вынырнул оттуда со спиннингом. Потом приспособил его к аппарату, и теперь Беннет мог лежать на кровати и смотреть телевизор, одновременно быстро и без усилий наматывая катушку.

Когда обмотка уже должна была давать несколько тысяч вольт, он решил остановиться. Электрическая искра от его катушки могла проскочить в воздухе расстояние около дюйма — не так, конечно, далеко, как у доктора Франкенштейна, но зато он сам ее сделал, и он показывал ее всем, кто приходил в дом.

Когда русские запустили sputnik, Беннет загорелся идеей запустить ракету в облака и выше. Ему представлялись бесчисленные старты, изящные траектории, прочерчивающие космос, солнце, отраженное серебристой сталью. Однако планы построения собственной ракеты пришлось отложить на несколько лет. Владелец магазина «Кларк энд Уилсон» отказывался продать ему химикалии, необходимые для ракетного топлива. Но наконец однажды летом мистер Кларк капитулировал, убежденный ломающимся голосом и крайне серьезным видом Беннета.

Следующие несколько недель Беннет экспериментировал с различными видами топлива, варьируя рецепты, содержащие древесный уголь, калиевую селитру и серу, взятые из «Популярной науки». Слишком быстро горящая смесь взорвется как бомба, слишком медленная будет тлеть, как угли барбекю. Беннет испытывал малые дозы смесей, и из его лаборатории попеременно доносились хлопки и шипение.

Для поджигания топлива Беннет решил воспользоваться электрической системой. Это был прорыв. До этого он экспериментировал, поджигая спичкой порох, насыпанный в муравьиные гнезда. Для ракеты Беннет использовал лампочку. Внезапный жар лампочки, погруженной в горючее, должен запустить горение, а зажечь ее можно издали с помощью батарейки и длинных проводов. Эти эксперименты, как и наладка системы дистанционного управления светом, выполнялись в отсутствие родителей, а братьев удалось подкупить, чтобы не лезли, дав каждому по блестящему конденсатору. Ради их собственной безопасности Марти и Филипп должны были находиться с другой стороны двери, пока Беннет ставит опыты. Флорида стояла внизу лестницы, заламывая руки и говоря: На этот раз точно добром не кончится.

Вполне удостоверившись, что у него есть горючее с хорошей тягой и надежная система зажигания, Беннет взялся за конструирование самого снаряда. Его он сделал из крепкой алюминиевой трубы, купленной в скобяной лавке. Марти и Филиппу было разрешено налепить на ракету по переводной картинке. Марти, старший из двух братьев, предложил, чтобы в ракете был живой пассажир — ящерица. Беннет пристроил внутри фюзеляжа капсулу для животного. Ящерицу предполагалось выбросить в апогее орбиты срабатыванием ртутного реле, а потом опустить на землю в контейнере с парашютом. Как выяснилось, спецификации ящерицы, данные Марти, не были точны. Ее хвост торчал из капсулы, выходя прямо в камеру сгорания, и при запуске сгорел.

Последними были лопасти оперения и конус обтекателя. Это было просто. Ракета была серебристой, хвостовое оперение — красным. Красиво получилось.

Новости о проекте достигли соседей. Запуск должен был состояться в субботу на рассвете посреди пятой лунки Галлоуэевского поля для гольфа. У Беннета собралась публика — человек десять детишек, не считая двух его братьев. Конечно, Джон тоже был здесь. Он принес складной стул и бинокль. Перед запуском Джон подошел к Беннету и торжественно пожал ему руку, потом устроился на стуле и стал осваиваться с биноклем, резко переводя его от пусковой площадки куда-то в район альфы Центавра.

Пусковую установку Беннет соорудил из двух сваренных под острым углом стальных полос, направленных в небо под должным углом и закрепленных в деревянном ящике из-под кока-колы, наполненном бетоном. Ракета была укреплена на установке носом вперед, провода зажигания тянулись от кормы к центру управления полетом примерно в сотне метров от стартовой площадки. Там, в центре управления, рядом с кнопкой запуска, Беннет стоял один. Было раннее сентябрьское утро, трава сверкала росой, и солнце всходило апельсином над вершинами деревьев. В молчании, наступившем перед самым пуском, Беннету был слышен далекий гул тележки для гольфа возле лунки номер один.

Пуск прошел безупречно. Но ракета, поднявшись метров на шестьдесят, резко вильнула к востоку, описала дикую петлю и рухнула. Беннет вскрикнул и закрыл лицо руками. Причина катастрофы сразу стала очевидной, даже для его братьев. Хвостовое оперение отлетело через микросекунду после запуска, словно приклеенное резиновым клеем — как и было на самом деле. С ужасающей ясностью Беннет вспомнил, что не закрепил стабилизаторы металлическими болтами, а просто налепил на клею побыстрее, чтобы полюбоваться готовым изделием. Ракета была хороша на земле, но не в воздухе.

~ ~ ~

Джон Лернер был всего лишь ребенком, физически хрупким, и, подобно Беннету, немногословным. Зато у него был резкий, гиеноподобный смех, узнаваемый издалека.

Беннет познакомился с Джоном, когда был в четвертом классе. Это случилось весенним днем на широкой заброшенной полосе земли по дороге из школы домой. Беннет называл ее кукурузным полем, хотя ни одного стебля кукурузы на ней видно не было. Там тесными группами росли дубовые деревья и подлесок, фиалки, синие, как небо, еще там водились змеи и черепахи — таинственные следы на земле, теряющиеся под деревьями.

У Беннета было два любимых места. Одно на холме, где земля уходила вниз и вдаль, и ветер дул с такой неизменной силой, что можно было сидеть, закрыв глаза, и представлять себе, что летишь в пространстве вместе с Землей, поворачивающейся вокруг оси. Там он сидел часами, держа в зубах травинку, раздумывая и давая времени улетать с ветром. Другое место — пруд, зеленый, темный и в теплое время кишащий головастиками. Было приятно разуться и бродить по илистому мелководью, пропуская между пальцами темную жижу. Беннет никогда отсюда не уходил, не написав на иле свои инициалы. Через несколько дней они исчезали, затянутые илом и тиной, и он писал их снова. Ему хотелось оставить что-то от себя в этом пруду навсегда.

Однажды он только успел написать на илистом берегу инициалы, как услышал смех гиены. Это был Джон, который наблюдал за ним из-под дуба, скрестив на груди руки. Он осмотрел работу Беннета, потом стал воздвигать собственные инициалы в иле — из палок. Он брал палку, заострял ее перочинным ножом и втыкал на полфута в ил. Они сложились в буквы. Дж. Л. Четко, сказал Беннет. Джон со щелчком закрыл нож, отступил и стал любоваться своим творением, потом исчез среди деревьев. Инициалы Джона остались стоять до самого лета, а потом ил высох, растрескался, и палочки сломались и попадали.

В тот первый год в последний день перед каникулами ребята чуть не сожгли кукурузное поле. Джон решил, что раз наступает лето, надо будет как-то защищаться от индейцев. И мальчики построили форт на углу кукурузного поля, ближайшего к зданию «Зирса и Роубэка». Построили его из бревен и больших камней. В форте, естественно, нужен был костер. Спички есть? спросил Беннет. Джон состроил презрительно-недовольную гримасу и вытащил из кармана лупу, которая дала огонь всего через три минуты. Однако этот огонь почти сразу вырвался из-под контроля и стал пожирать какой-то куст. Ох ты боже мой, завопил Беннет и забегал кругами. Джон тут же схватил его за плечи и взмолился, чуть не плача, только отцу моему не говори. Ох ты боже мой, орал Беннет, давай позовем на помощь. Тут есть пожарное депо, я им скажу. Он побежал изо всех сил к краю поля, а Джон болтался на его следу, как хвост за воздушным змеем. Они бежали к зданию «Зирса и Роубэка», через Поплар-авеню, увертываясь от машин, стремясь к пожарному депо на Белльмид. Нельзя, выл Джон, они поймут, что это мы. Они расскажут моему отцу. Беннет не отвечал, продолжая бежать вперед. Он влетел в дверь депо и заорал, что рядом с «Зирсом и Роубэком» пожар. Потом пулей вылетел в дверь и помчался в сторону, противоположную кукурузному полю, а Джон за ним. Они бежали без остановки, не оглядываясь, целую милю до самого Рексолла, оба запыхались и обливались потом. Через несколько минут они успокоились и плюхнулись на траву, скрестив ноги, в перепуге тараща глаза. Обещай, что не скажешь моему отцу, сказал Джон. Обещаю, сказал Беннет.


Иногда Беннет заходил после школы с какой-нибудь идеей из «Популярной науки» и находил Джона, вытянувшегося на кровати и мрачно размышляющего над своей последней серией плохих оценок. Ум Джона работал со скоростью десять тысяч оборотов в минуту, но шестеренки бесцельно вертелись в отсутствие другого разума, за который они могли бы зацепиться. Стоило Беннету упомянуть о новом проекте, пусть даже мимоходом, он вскакивал и бросался действовать: вытаскивал провода, резисторы, паяльники и вообще все, что мог счесть полезным, из разных ящиков, сваленных в комнате без всякого порядка. Потом под завывание Боба Дилана они брались за дело. За много лет своей совместной работы юные ученые сделали уоки-токи, детекторный приемник, термостат и — от начала и до конца — телескоп с автоматическим следящим устройством. Джон никогда не хранил инструкций к новым деталям, никогда не рисовал схем, и провода у него блуждали по монтажной плате, как пьяные. Но у него были волшебные руки, и когда он садился по-турецки посреди комнаты и начинал возиться со схемой, транзисторы оживали. Чуть подкрутить надо было, говорил он буднично. Просто чуть подкрутить. Ошеломленный Беннет, глядя из-за плеча друга, пытался понять, почему в комнате у Джона все приборы работают лучше, чем в его комнате, но попытки были абсолютно бессмысленны. Джон тоже ничего не объяснял. Он не растрачивал время жизни на теории.

Самым блестящим их совместным проектом был прибор связи, передававший звук с помощью света, а не электрических импульсов по проводам. Когда человек говорил в один конец устройства, от звука вибрировал надутый шар, на котором был установлен кусочек зеркала. Луч света отражался от этого зеркальца и через всю комнату попадал в приемник. Поскольку зеркальце колебалось в такт голосу человека, так же колебалась и интенсивность отраженного света, точно кодируя самые тонкие оттенки голоса скептически настроенного проверяльщика. В результате мелькающий свет, принятый на некотором расстоянии и обработанный другим устройством, можно было преобразовать в исходный голос. Это было чудо. И оно работало.

Первое испытание устройства произошло в дождливое апрельское воскресенье. Ребята какое-то время провалялись на полу в комнате Джона, обсуждая, какое сообщение должно быть передано в первом торжественном запуске. Воздух был спертый, и комната была затемнена, только желтый лучик передатчика пересекал ее из угла в угол.

Должно быть что-нибудь бессмертное, сказал Джон. Например: как-то в полночь в час угрюмый, утомившись от раздумий, задремал я над страницей фолианта одного. Беннет серьезно задумался и покачал головой — нет. Что скажут потомки, если нашим первым посланием будут какие-то стишки? Надо передать что-нибудь научное, например, первые десять знаков пи. Может быть, сказал Джон, почесывая комариный укус. Ты магнитофон подключил? Ага, ответил Беннет. Магнитофон был присоединен к выходу усилителя приемника. Беннет протянул ногу и пальцем нажал на кнопку.

В этот момент в темную комнату ворвался отец Джона и бешено заорал: где мои носки, черт возьми? Опять ты мои носки нацепил?

Джон сразу съежился, но не стал отвечать. Вместо этого он встал, подошел к магнитофону, перемотал ленту и включил воспроизведение. Все присутствующие услыхали бессмертные слова: где мои носки, черт возьми? Опять ты мои носки нацепил? достоверно переданные через всю комнату дрожащей ниткой света. Работает, сказал Джон.

Отец Джона ничего не сказал и тут же вышел в полной уверенности, что его передразнили. Как только он вышел, Джона снова захлестнула волна мрачности, и он осел на пол. Почему он со мной так разговаривает? спросил он, закрывая лицо руками. Иногда мне его убить хочется.

Пойдем пройдемся, сказал Беннет. Дождь идет, сказал Джон. Нет дождя, сказал Беннет, пойдем. Он тронул Джона за плечо, и они вышли через кухонную дверь в сырость. Даже сквозь дождь слышался сладкий запах цветущей жимолости, обвившей белые столбы изгороди. Ребята молча прошагали примерно милю, просто вдыхая напитанный жимолостью воздух, пока не промокли совсем. Наконец они остановились под фонарем у дома Джона. А ведь работает, сказал Беннет и улыбнулся. Да, работает, сказал Джон.

Через месяц они показывали свое изобретение на окружной выставке технического творчества. Накануне присуждения премий, после бесчисленных пробных испытаний на пятидесяти футах между говорящим и принимающим, что-то сломалось. Из приемника не доносилось ни звука. Даже Джон не мог понять, в чем причина. Беннет вернулся домой в страшном расстройстве и целые сутки не выходил из комнаты. На следующий день позвонил Джон и сказал, что принес устройство на выставку рано утром и втихаря соединил передатчик с приемником протянутой под столом проволокой. Беннет ахнул в трубку. Судьи дали себя обдурить и присудили им первый приз.


Другой страстью Джона был рок-н-ролл. Работая долгое время и получая финансирование от деда с бабкой, он построил лучшую в городе стереофоническую систему прямо у себя в комнате, покупая детали по почте от «Хескита». Для их тестирования он использовал собственное оборудование, и если детали не подходили, он отправлял их обратно с возмущенным письмом: Дорогой сэр, что стали позволять себе люди в наше время? Прочитайте спецификации вашей колонки верхних частот и сравните их с реальностью. Вы что, думаете, что имеете дело с каким-нибудь школьником? Беннет читал письма Джона, восхищался его нахальством, а в школе иногда сообщал, что Джон Лернер — его лучший друг.

Беннет тоже любил рок-н-ролл, но ему вполне хватало поставить альбом «Стоунз» и залечь под проигрывателем, подвешенным к потолку комнаты Джона. Джону этого было мало. Ему надо было слышать артистов живьем. Надо смотреть на их лица, Друг Бенито, говорил он. Да, но в твоей системе звук гораздо лучше, возражал Беннет. Зачем все эти хлопоты? Джон не отвечал. В залах не слышно высоких частот, резонно указывал Беннет. Все равно пойдем, говорил Джон. И как-то ему удавалось уговорить Беннета в будний день ускользнуть, когда уже надо было спать, и поехать с ним в город на Мейн-стрит и смотреть на лица музыкантов.

Комната Беннета находилась на втором этаже в конце длинного коридора. Кладовая была в другом конце коридора. По счастью, под окном Беннета росло пекановое дерево, ветви которого стелились по крыше. Вечерами своих тайных экскурсий с Джоном он выжидал полчаса после того, как погаснет свет внизу, где спали родители и братья, вылезал через окно на крышу и спускался по дереву, поражаясь и пугаясь собственной храбрости. Джон ждал его в конце дорожки, в темноте, и они шли на улицу и садились в автобус на Поплар-стрит. Приходилось идти пешком до угла Поплар и Гудлет, поскольку автобусы по вечерам из восточной части Мемфиса не ходили. Ездить на автобусе всегда было странновато. Они двое были единственными в автобусе белыми, если не считать водителя, а черные все равно сидели на задних сиденьях, хотя раздельные места для белых и черных были уже несколько лет как отменены законом.

В городе ребята слушали Джерри Ли Льюиса, поющего «Большие огненные шары» в клубе «Парадиз», Томми Берка и «Штормовой ветер» в «Ревущих шестидесятых», Руфус Томас орал «Собака и тигр». Это был Мемфис. Иногда они слышали Букера Т. и М. Г. Букера Т., у которого была группа из четырех инструментов, а сам он играл на клавишных и был больше похож на ученого, чем на музыканта. Иногда бывали ритмы и блюзы, но по большей части — рок-н-ролл.

Иногда они вылезали из автобуса возле виадука Поплар-юнион около кафе под названием «Горький лимон» и слушали «Гильотиин». «Гильотиин» часто пели старые песни «Битлз» и «Стоунз», но звучали эти мотивы по-мемфисски. И были у них свои мелодии тоже, например, «Я не верю». У них была двенадцатиструнная гитара, бас и ударные.

Когда ребята ходили в «Горький лимон», сесть обычно было негде, и потому приходилось стоять, прижимаясь к стеклянным витринам. Это был крохотный зал, ненамного больше спальни Беннета, всего шесть или семь столов, и музыка гремела так близко и громко, что видно было, как дрожит кока-кола у тебя в стакане. Но это был хороший рок-н-ролл. Джон вертел головой, выискивая такое положение, чтобы видеть музыкантов. Найдя его, он закрывал глаза и слушал. Беннет поступал так же. Со временем он понял насчет лиц.


Летом в Мемфисе воздух так тяжел и горяч, что Беннет, выходя на пять минут на улицу, чувствовал себя так, будто его под одеждой поливает дождем. Многие люди вообще отказывались выходить из кондиционированных домов на солнце. В самые влажные дни Беннет с Джоном ездили на велосипедах к озеру Мак-Келлар. Оно соединялось с Миссисипи к западу от Мемфиса. В те дни большие химические компании еще не начали сбрасывать отходы в озеро в массовом порядке, оно было чистым, и двое друзей раздевались до трусов и плыли к островку посередине озера. Эй, Друг Бенито, давай наперегонки, говорил Джон и прыгал в озеро, размахивая руками и выставляя белую впалую грудь. Беннет обычно доплывал до острова первым, он был намного сильнее Джона. Но каждый раз, когда ребята приезжали к озеру, Джон снова его вызывал: давай, Друг Бенито, поплыли наперегонки. Беннету это в нем нравилось.

Они брали с собой сандвичи в пластиковых пакетах, привязывая их к поясу. После завтрака они лежали в тени под деревом. Лежа в тени клена в густом летнем воздухе, они говорили мало. Какова окружность земли? спрашивал Беннет. Двадцать четыре тысячи миль. Каково расстояние до ближайшей звезды? спрашивал Джон. Двадцать четыре миллиона миль. Какова самая низкая возможная температура? Двести семьдесят три градуса ниже нуля, по Цельсию. Мир был полон четкости и логики, и они грелись в своем всеведении.

Они клялись друг другу, что весь остаток жизни, сколько бы они ни прожили, будут друзьями, что будут каждое лето возвращаться на этот остров, лежать под кленом и глядеть на белые кряжи и на воду, ощущая жар близкого Мемфиса.

А часто они ничего не говорили. Просто лежали в тени клена, чувствуя покой и безопасность. Иногда слышались далекие голоса людей в проплывающих лодках, но и они вскоре стихали и глохли в густом летнем воздухе. На озере было тихо, как в вате, и часы неслышно шли мимо, будто времени не существует.


Примерно десять лет после того, как они окончили школу и уехали из Мемфиса, Беннет писал Джону дважды в год. Джон отвечал редко. Наконец Беннет перестал писать. Иногда он узнавал что-нибудь о своем друге от его матери. Джон учился в колледже в Северной Каролине, потом жил в Лос-Анджелесе, в Чикаго, в Пало-Альто. Он стал инженером-электриком, основал собственную компанию и преуспевал. Джон всю жизнь прожил в мире естественных наук. И Беннет тоже — какое-то время.

~ ~ ~

После запуска ракеты на Галлоуэевском поле для гольфа Беннет начал понимать, что ему больше подходит теория, чем эксперимент. Он все время над чем-нибудь думал — это он любил. Он думал, почему небо краснеет к концу каждого дня. Он думал, почему мыльные пузыри образуют почти идеальные сферы, почему все снежинки шестиугольные. Он думал, почему наполовину опущенная в воду ложка кажется сломанной, почему мел скрипит. Почему вертящийся волчок не падает на пол, а лишь медленно поворачивается. Его интересовало, почему солнце не перегорает, и действительно ли внешнее пространство тянется бесконечно. Его интересовало, почему облака образуются высоко в воздухе, а не на земле. Его интересовало, как может сок подниматься по стволам деревьев вопреки силе тяжести, откуда получаются радуги, почему образуются темные полосы на поверхности, если наливать воду в чашку. И почему наверху обычно теплее, чем внизу.

Он лежит днем на кровати и думает. Почему фокусирующее зеркало должно иметь параболическую форму? Почему не годится плоское или сферическое зеркало? Почему? Есть логическая причина, и он должен знать, в чем она. Закрывая глаза, он представляет себе различные формы, рисует траектории световых лучей. Изгибы посеребренного стекла. Углы. Ряды воображаемых линий, перпендикулярных к поверхности, струящейся волнами через пространство. Беннет, что ты там делаешь? Желтые и золотистые лучи падают под углом к перпендикулярам, вновь отражаясь в пространство, полированное стекло гнется и искривляется. Беннет, ты слишком много времени проводишь у себя в комнате. Спускайся. Из всех возможных форм — только одна. Парабола, дуга, в которой каждая точка равноудалена от директрисы и фокуса. Воображаемые лучи падают и отражаются, сходятся в точку, в фокус. Зеркало плавно охватывает пространство. Он должен знать почему.


Мир пал на колени, когда Беннет начал впервые изучать алгебру. Ему было тринадцать. Урок начался с текстовых задач, словесных приложений арифметических правил. У Мэри три пенни. Если она даст два пенни младшему брату Генри, сколько у нее останется. Где-то в октябре задачи становятся более содержательными, например: Мэри на шесть лет старше Генри, а возраст Генри составляет две трети от возраста Мэри. Сколько лет Генри? Эти головоломки полагалось решать методом проб и ошибок. Наконец Беннета научили, как обозначать все неизвестные в задаче иксами и игреками и изображать все уравнениями. С использованием правил алгебры неизвестные могут быть найдены за один логический шаг. То, что начиналось путаным рассказом о Мэри и ее малолетнем братце, кончилось единственным изящным уравнением.

Беннету бы это понравилось куда меньше, если бы не было упоминания о Мэри и Генри. Такого рода задачи — для чистого математика: рассмотрим объект А, который на шесть единиц больше объекта В, в то время как объект В составляет две трети от объекта А. Нет, Беннет — ученый-естественник, и он хочет начинать с земли и почвы обычного физического мира. Но самое приятное — разобраться с этим миром, отфильтровать, очистить и дистиллировать его, пока не останется одно уравнение с неизбежным решением.

На уроках американской истории, даже после чтения учебника, класс может целыми днями спорить, почему началась Гражданская война. Учитель тоже принимает участие в споре, выдвигая сперва одну причину, потом другую, расхаживая при этом вдоль парт, и Беннет в конце концов делает вывод, что вообще ни одна собака не знает, почему началась Гражданская война. Точно так же с английским и с общественными науками. А вот с алгеброй по-другому. Здесь ответ всегда есть, ясный, как новенькие полдоллара. Ответ гарантируется правилами логики. И когда его найдешь, спорить уже не о чем. Ты прав, и все согласны, что ты прав.

Об уроках алгебры он помнит все. У миссис Диксон были седые волосы, которые она собирала в высокий пучок. Она носила платья с большими яркими цветами. Пол был покрыт линолеумом с шахматной клеткой. Сразу за дверью слева была гардеробная с медными крючками. Если ученик плохо вел себя в классе, он изгонялся в гардеробную, и вскоре было слышно, как он меряет чужие пальто. Над классной доской висели большие красные часы, похожие на глаз, сообщавшие ученикам, сколько времени до конца урока. У парт были откидные крышки с бороздками для карандашей. Миссис Диксон требовала, чтобы у всех были в этих бороздках остро отточенные карандаши. Ученикам не разрешалось вставать с места ни под каким видом, даже для выхода в туалет. Единственное исключение — чтобы поточить карандаши на точилке в конце класса.

Беннет не мог дождаться конца уроков, чтобы обсудить с Джоном каждый новый метод этой высшей математики. Джон нетерпеливо говорил: да-да, знаю я все это, а потом доставал какой-нибудь разрезанный глаз кальмара или электрическую схему, над которой работал.


Раннее утро, еще до завтрака. Беннет стоит у себя в комнате в пижаме, лениво глядя в окно на соседний дом семьи Талья. Дома разделены кедровым забором. Над ним растут магнолии. Но Беннету из окна видно поверх магнолий. По дорожке идет дряхлый старик за утренней газетой. Это дед, он по-английски не говорит. Иногда он бормочет что-то себе под нос по-итальянски. При ходьбе он кренится налево и поднимает с трудом каждую ногу, будто она прилипает к асфальту. Он крошечного роста, худ как палка, и каждое утро медленно хромает по дорожке мимо кленов, чтобы взять газету. Сегодня хорошая погода, но старик ходит за газетой в любую погоду. Беннет наблюдает за этим уже много лет. Сегодня он оценивает длину дорожки, засекает скорость движения старика и рассчитывает, сколько времени у него уйдет на поход до Луны.

Одноклассники Беннета текстовые задачи не любили. Разумеется, они вообще не любили математику, но предпочли бы пломбировать зубы, чем сидеть и решать текстовые задачи. А Беннет ценил текстовые задачи на уровне пекановых пирогов Флориды. Они были восхитительны. Он их просто глотал. Он уговорил пораженную миссис Диксон давать ему дополнительные задачи помимо общего задания, и когда у нее кончились задачи, он сам себе их придумывал. После школы, когда другие ребята играли в баскетбол или слонялись за аптекой «Рексолл», покуривая и обсуждая девиц, Беннет уходил домой, в свою комнату, к текстовым задачам.

Мать выходила из своей комнаты, где отдыхала, в бледно-желтом халате, и останавливалась внизу лестницы. Беннет, что ты там делаешь? вежливо обращалась она к нему. Ничего, отвечал он. Потом слышался шепот, и Марти или Филипп поднимались до половины лестницы и спрашивали, как им было сказано: Беннет, что ты там делаешь у себя в комнате? Мастурбирую, отвечал Беннет, не входи. После паузы мать снова звала снизу: Сэмми Абрамс такой хороший мальчик, и он тебя приглашал поиграть. Я не люблю Сэмми Абрамса, отвечал Беннет из-за закрытой двери. А Майкл Солмсон? спрашивала мать. Такой чудный мальчик. Я не люблю Майкла Солмсона, снова отвечал Беннет. И наконец, мать говорила: ты эгоист и вырастешь несчастным, без друзей. Как дядя Мори.

Беннет не понимал, почему мать зовет его эгоистом за то, что он сидит у себя в комнате. В те годы, и еще много лет потом слова других людей ставили его в тупик. Однажды осенью его карманные деньги сократились до двадцати пяти центов в неделю. Мать объяснила, что дела семьи идут хорошо, и сейчас самое время откладывать деньги, а не тратить. В другой раз его кузина Лаура, чуть старше двадцати лет, объявила, что порывает со своим женихом, потому что слишком сильно его любит. Действительно ли она это хотела сказать? Беннет научился скрывать свое недоумение и просто кивать. Потом он уходил к себе в комнату решать текстовые задачи. И думал, что каждому стоило бы научиться это делать.


Час ночи. Старик Талья ковыляет по двору, никем не наблюдаемый. Темный дом спит. Он медленно хромает в лунном свете. А вот еще откуда-то свет. Старик глядит налево, в окно второго этажа. Che diavolo, ci risiamo[1], бормочет он и идет дальше по дорожке.

Беннет сидит за столом. Они такие красивые, уравнения. Даже с виду красивые, но в уме красивее всего. Их точность и сила красивы, и Беннет, начиная понимать уравнение, испытывает то же чувство, что и при виде восходящей над деревьями луны. У него в уме сначала темно и тихо, а потом верхушки дальних деревьев начинают слегка светиться, бело и приглушенно, и белизна становится ярче, очерчивая силуэты деревьев, а потом появляется кусочек луны, и математика открывается как есть и сияет в своем совершенстве. Час ночи, но он еще не устал. Он черпает силы в себе самом. Ему не надо идти в библиотеку, не надо искать информации и помощи у товарищей или взрослых. Он просто может сидеть себе голым за столом, где лежит чистая белая бумага, и работать с абсолютной уверенностью, в одиночестве, в совершенстве. Мысленно скользя по миру, он не переживает из-за своего маленького роста, или прыщей, или трудностей в разговоре, или недоумения от чужих слов. Это мир без тел. Это мир чистой логики и изящества. Это лучшая часть одиночества — та, в которой нет печали.

~ ~ ~

Настоящая причина, по которой дядя Мори был несчастен, — он всегда был в долгах. Он был заядлый игрок.

В средней школе в Нэшвилле дядя Мори играл на переменах в орлянку с ребятами. В старших классах он перешел на покер. По пять карт, с максимальной ставкой десять центов. И даже при таком максимуме он мог в субботу вечером выиграть или проиграть десять долларов. Для тощего пацана середины тридцатых годов это были большие деньги. Он начал ставить на баскетбольные матчи, собачьи бега, политические выборы, на все, где пахло деньгами и риском. Когда ему пришлось оставить колледж за то, что одалживал и проигрывал средства на обучение, он стал перебиваться случайными заработками, пока его сестра не вышла замуж за отца Беннета. Тогда он переехал в Мемфис и вступил в семейное дело — большой магазин готового платья, который основал дед Беннета со стороны отца.

Мори жил один, снимая двухэтажную квартиру в Уэст-Галлоуэе, за которую тихо платили родители Беннета. Выходил он редко — ему было страшно выходить на улицу. У него был свой стол в офисе на углу Мэдисон и Хайленд, и он регулярно получал жалованье, но на работе показывался не часто.

Жалованье Мори не покрывало его расходов. Не проходило и двух месяцев, чтобы мать Беннета не получала от него письма с просьбой о ссуде. Он жил мили за две от них, но для денежных просьб пользовался почтой. Беннет узнавал дядин почерк с наклоном влево, вытаскивая письма из ящика.

Мори приглашал к себе племянника раз в неделю по субботам, чтобы Беннет рассчитывал для него шансы. Иногда речь шла о собачьих бегах, иногда о какой-нибудь новой карточной игре. Беннет приезжал на велосипеде. Они очищали диван от наваленной одежды. Твоя мать на меня сердится? всегда первым делом спрашивал дядя Мори. Лицо у него было почтительное и честное, как только что очищенный фрукт. Нет, отвечал Беннет. Мори испускал вздох облегчения и садился на диван, рукой прикрывая лысину. Потом он начинал рассказывать. Рассказывал, как его дед приехал из России и в первый же день его ограбили в Нью-Йорке, отобрав последнюю пару ботинок. Он рассказывал о разных женщинах, на которых собирался жениться. Иногда он рассказывал о прибыльном бизнесе Лангов, в старые еще дни до него, когда у них было всего две комнаты на Парквее рядом с Парквей-отелем и они работали по двенадцать часов в день, продавая самые простые шляпы и брюки. Мори неимоверно восхищался дедом Беннета, человеком, который пробился своими силами, который сам открыл свой магазин в тридцать четвертом году, человеком, который всегда верил, что обстоятельства сложатся для него благоприятно, и который заставлял обстоятельства складываться благоприятно. Как вспоминал Мори, когда дед Беннета входил в комнату, люди просто в воздухе чувствовали его успех, и разговор прекращался, потому что все ждали, что он скажет. Единственное, что Беннет знал про своего деда, помимо рассказов Мори, — это что его большой овальный портрет висит на стене в гостиной.

Мори какое-то время рассказывал, потом наводил племянника на новую задачу теории вероятностей. Беннет какое-то время считал и давал дяде ответ. Задержав дыхание на глубоком вдохе, Мори изучал цифры, кивал с серьезным видом и говорил: очень интересно, Беннет, понимаешь, здесь осторожность никогда не бывает излишней, и аналитические возможности в игре весьма значительны.

Насколько мог судить Беннет, Мори никогда не ставил на эти числа. Если бы он так поступал, он бы и вполовину не мог проиграть так много и так быстро, как с ним бывало. Но он всегда серьезно кивал и говорил: очень интересно, Беннет. Потом вставал и шел к телефону.

Дом Мори всегда был забит ящиками, будто он все время был в процессе переезда. Ящики заполняли комнаты, коридоры, даже ванную, поставленные друг на друга штабелями в пять-шесть футов высотой. Комнаты соединялись узким извилистым проходом между ящиками. Одежда валялась на ящиках и стульях. Пол кухни почти полностью исчез под морем зеленого стекла, в основном бутылок из-под кока-колы; их, быть может, было тысячи две, стоящих стоймя почти на каждом квадратном дюйме линолеума. Но кухня Мори не была нужна. Он жил на доставляемой пицце, о чем свидетельствовал его отвислый живот. Часто у него начиналась одышка, стоило ему только пройти три ступеньки к входной двери.

Мори возвращался от телефона исполненный надежд и садился на диван прикрывая рукой лысину. Этот мальчик снова смеялся над тобой в комнате для самостоятельных занятий? спрашивал он. Беннет качал головой — нет. Ладно, ты мне только скажи, если он будет к тебе приставать, говорил Мори. Скажешь, ладно? Я его поставлю на место. Да нет, все в порядке, отвечал Беннет. Ладно, если что, ты мне только скажи. А что вы сейчас проходите по естественным наукам? Клетки, говорил Беннет. Это хорошо, ответил Мори, это хорошо. Беннет кивал и улыбался.

Мори снова выходил и возвращался с двумя баночками кока-колы, как-то принесенными из холодильника, и они сидели, пили кока-колу и слушали старый приемник Мори. Потом Мори снова спрашивал, не сердится ли на него мать Беннета. Беннет снова отвечал: нет. Тогда Мори вставал и говорил Беннету, что должен уходить, потому что у него встреча.

~ ~ ~

Жаркий майский вечер, и Беннет лежит в пижаме на кровати. Он тянется к ящику прикроватного столика и вынимает сигарную коробку с фотографиями. Это фотографии его отца, Сидни. Беннету они хорошо знакомы. На первой Сидни лет десять, он стоит на веранде с отцом и матерью. Он одет в трикотажные штаны с резинкой у колен и смотрит озабоченно на черного пятнистого пса. На второй Сидни и мать Беннета гуляют по пляжу. Они молоды, им лет по двадцать, Беннет еще не родился, Сидни в расстегнутой на груди рубашке улыбается, уверенный в себе, и крепко держит за руку свою юную невесту. На следующей Сидни одет в морскую форму. Волосы у него аккуратно расчесаны на пробор, и форма хорошо пригнана. Еще на следующей он сидит на краю кровати, волосы упали на лицо, он играет на гитаре.

Беннет держит каждую фотографию под лампой, изучает выражение отцовского лица, его глаза и руки, но особенно глаза. Потом он собирает фотографии, кладет их в сигарную коробку, а коробку обратно в ящик.

Беннет не знает живущего внизу человека, одетого как его отец. Когда Сидни приходит домой после работы, он только буркнет «привет», уставясь в пол, и часто это бывает единственное слово, сказанное им за весь вечер. Выходя из комнаты, он гасит свет, даже если там его жена или кто-нибудь из сыновей читают, или играют в монополию, или на пианино. У него есть свое кресло, свой ужин и своя постель. В День Благодарения, когда дяди и тетки Беннета с кузенами и кузинами толпятся в гостиной, пьют, хохочут, Сидни тихо отходит в угол к креслу в стиле королевы Анны — не его любимое кресло, но вполне его заменяющее, садится, берет книгу и читает, будто в комнате никого нет.

За много лет Беннет и его братья перестают видеть этого человека, как и он не видит их. Когда они проходят мимо него в холле или случайно сталкиваются, они его не видят. Но человек на фотографиях вполне видим.

Откладывая сигарный ящик, Беннет слышит приехавшую за его матерью машину внизу на дорожке. Это Хьюберт Саймон. Мистер Саймон везет мать Беннета на танцы в «Дикси-блю клаб», одно из увеселений Хлопкового карнавала. Карнавал уже идет четыре дня. В неделю Хлопкового карнавала мать Беннета ездит на танцы каждый вечер, как когда-то давно ее мать. Весь год она ждет этой майской недели. Она любит маскарадные костюмы, любит танцевать, любит смотреть, кто еще там танцует. Повести с собой Сидни она даже не пытается. Почти все годы ее возит Хьюберт Саймон. Как тебе мой костюм? спрашивает она, входя в гостиную, где сидит в своем кресле Сидни. Мне кажется, он чудесный, отвечает она сама себе счастливым голосом и подходит к зеркалу поправить прическу. Надеюсь, что не вспотею, тянет она слова и трогает подмышки, проверяя, не взмокла ли она уже. Интересно, что собирается надеть Бетти? В прошлом году она пришла в костюме леопарда. Жаль, что ты ее не видел. Это была настоящая она. В самом деле. Мать Беннета продолжает поправлять волосы. Потом на дорожку въезжает Хьюберт Саймон и дает один сигнал, вежливо, и ждет, не выключая фар, освещая ствол пекана. Мать Беннета целует Сидни в щеку, он улыбается, и она выходит в дверь, в тяжелый горячий воздух.

Беннет слышит, как дважды открывается и закрывается дверца автомобиля, выключает лампу над кроватью и думает, действительно ли мать жалеет, что Сидни не ездит с ней на танцы, и не влюблена ли она в Хьюберта Саймона.

~ ~ ~

Как бы ни злилась мать Беннета на дядю Мори, раз в две недели она приглашала его к обеду. Он всегда приезжал с большим набором инструментов вокруг пояса — молоток, отвертки, клещи, дрель, напильники, кусачки, гаечные ключи. Мори любил чинить, и когда приезжал обедать, рвался починить все, что сломано.

В этих делах Беннет был ассистентом Мори. Он делил со своим дядей это острое удовольствие, почти непреодолимый зуд что-нибудь чинить. В доме самого Мори в починке нуждалось практически все. Лампочки постоянно не горели, водопроводный кран разбрызгивал воду мимо раковины, у стерео, когда оно было не в закладе, работала только одна колонка. Но когда Мори приходил в дом к Беннету, он бывал готов чинить все подряд и чинил. Он медленно прохаживался по кухне, позвякивая инструментами, и говорил Беннету: сейчас мы до них доберемся.

Флорида шарахалась от Мори. Он однажды так починил ей стиральную машину, что исключил цикл отжима — когда из бака сливается вода и вещи крутятся с большой скоростью. Флориде несколько недель пришлось выжимать вещи руками, чтобы положить в сушилку. Наконец она вызвала ремонтника из мастерской. После случая со стиральной машиной, когда бы Мори ни входил в кухню, Флорида всегда становилась между ним и любыми приборами — вроде как воздвигала крест перед вампиром. Что-то холодильник как-то странно шумит, говорил Мори и начинал вытаскивать ключи. Вы сейчас выйдете из этой кухни, мистер Мори, твердо отвечала Флорида, загораживая холодильник широкой спиной. Вы не тронете этот холодильник, а я не трону вас.

Не проходило и десяти минут с прихода дяди, как его звали к телефону. Очевидно, его партнеры по бизнесу узнавали о его редких выходах из Уэст-Галлоуэея и начинали звонить, как только он прибывал на место. Мори бросал ремонт, чтобы подойти к телефону, записывая что-то в блокноте, который приносил с собой. Во время обеда он просил Флориду принимать для него телефонограммы — докука, которую она все же предпочитала присутствию в кухне самого Мори.

Несмотря на кучу инструментов на поясе, Мори обычно не хватало того самого инструмента, который сейчас как раз нужен. Но он был гением импровизации. Однажды Беннет видел, как он починил контакт в телевизоре, расплавив припой горячей кочергой из камина. В другой раз он использовал пряжку собственного пояса, чтобы поправить цепочку спуска в туалете для гостей. Своими изобретениями он гордился неимоверно. Когда он лез под текущую раковину или унитаз с каким-нибудь самодельным инструментом, он обычно говорил: вот теперь-то начинается дело, правда, Беннет? Сейчас мы с ними разберемся. Тут он забывал прикрывать лысину и начинал работать двумя руками.

Делом Беннета было сказать дяде Мори, что надо чинить. По какой-то причине, которую Беннет не мог постичь, маленькие дядины успехи явно раздражали мать. Когда Мори работал с инструментами, мать переходила из комнаты в комнату, занятая телефонным разговором, или бумагами, или музыкой, и выходила из комнаты сразу, когда Мори туда входил. Но однажды, когда Беннет уже был в десятом классе, ей пришлось принять услугу брата. Она собиралась на вечеринку, и тут внезапно у нее сломался фен, и не было другого выхода, кроме как попросить Мори его починить. Работу он сделал быстро и хорошо. Будет как новый, Линор, сказал он, улыбаясь Беннету и стоя перед закрытой дверью в комнату сестры. Она открыла дверь, босая и с двумя парами туфель в руках, и взяла фен, не сказав ни слова. Примерно через пару недель, когда Мори пришел снова, она сообщила ему, что хотела бы, чтобы он прекратил свою ремонтную деятельность у нее в доме. Мори сник, тогда она поколебалась и сказала, что он может заниматься ремонтом в бомбоубежище.


Бомбоубежище. Весной 1962 года Беннет убедил родителей построить убежище на случай ядерной катастрофы. Президент Соединенных Штатов появлялся на экране телевизора, тыкал пальцем прямо в гостиную и говорил, что надо строить бомбоубежище. Президент Кеннеди убедил Беннета. Беннет убедил родителей.

Куда бы ни заходил Беннет — в аптеки, в кабинеты врачей, в школу, — там лежали экземпляры правительственной брошюры «Защита от радиации: что делать в случае ядерного нападения». Брошюра была синяя с красными полосами, а на обложке был большой национальный герб с орлом. Журналы были набиты картинками городов с концентрическими кругами, расходящимися от центра города — они показывали уровень разрушений на различных расстояниях от эпицентра взрыва термоядерной бомбы.

В школе у Беннета в подвале запасали консервы и воду и обкладывали стены мешками с песком. Учеников инструктировали, что делать в момент нападения. Прежде всего держаться подальше от окон. Лечь на пол под партой, сложив руки на затылке, и ни в коем случае не выглядывать в окно, чтобы не ослепнуть от вспышки. После первого взрыва спуститься в подвал.

Примерно раз в месяц в школе проводилась учебная тревога. Взывала сирена, ребята кричали друг другу: это учебная тревога, учебная, и падали на пол, закатываясь под парты. За гражданскую оборону в школе отвечала жизнерадостная женщина средних лет, миссис Абернети. Ее время делилось между гражданской обороной и консультациями старшеклассникам.

Несколько ребят в восьмом классе Беннета по естественным наукам делали ставки, через сколько лет начнется атомная война. Один поставил на три года, другой на год. Один из ребят, который делал проект по примесям в воде, поспорил на свои карманные за четыре недели, что война начнется в ближайшие пять месяцев. Беннет перестал думать, чем будет заниматься, когда вырастет. Перестал думать о поступлении в колледж и даже об окончании школы. Ему было четырнадцать, и он думал, что до пятнадцати не доживет.

Его мучили кошмары ядерного удара. Был у него такой сон: он едет на велосипеде по сельской дороге, поднимает глаза и видит темно-серый цилиндр, свистящий над головой, похожий на акулу. Видно хвостовое оперение. Акула пролетает мимо. Она летит к центру Мемфиса, и Беннет знает, что это русская термоядерная ракета и что через секунду мир кончится. Его пронизывает резкое болезненное чувство и мысль: значит, вот он, конец света. И ничего нельзя сделать. В другом сне было так, что он смотрит на какой-то город с птичьего полета. Ему видны высокие дома, горящие закатом окна, дороги, зеленые парки. Вдруг дома ярко вспыхивают красным, потом ослепительно белым, потом исчезают, испарившись. И все это в тишине. Еще сон: он в школьном подвале. Подвал набит людьми. Всех тошнит. Среди толпы он узнает отца, мать, братьев, дядю Мори, учительницу математики, учительницу музыки, Джона, рабби Шпира. Никто никого не замечает. Все блюют каждый в своем углу, страдая в одиночестве. Темнота, вонь, и Беннет знает, что все эти люди скоро умрут.

Беннет просыпался с судорогой в животе от страха, и даже когда он зажигал свет, страх проходил не сразу. Все эти сны были пропитаны ощущением беспомощности. Не той беспомощности, которая будет, когда начнется ядерная война, но беспомощности заранее, от неостановимого сползания мира к катастрофе. И это чувство Беннет ненавидел больше всего. Он терпеть не мог, когда ничего от него не зависит. Начав читать об убежищах на случай ядерной катастрофы, он решил, что это и есть ответ на задачу. Убежище не спасет, если окажешься вблизи эпицентра, но если живешь за десять миль — как семья Ланг, — может предотвратить смерть от радиации. Несколько недель подряд за обедом Беннет под сочувственное молчание младших братьев умолял родителей построить убежище. Он был так напуган, что они в конце концов согласились.

Убежище построила компания под названием «Радпро». Она появилась недавно, как и многие другие на этом рынке, но ни одна старая компания за эту работу не бралась. Рабочие компании прибыли с бульдозером и вынули 4500 кубических футов грунта на заднем дворе дома Беннета.

Строительство продолжалось два месяца. Каждый день в семь утра приезжали рабочие на двух красных грузовиках. У грузовиков на борту было нарисовано грибовидное облако, перечеркнутое буквой X, а спереди — белыми буквами «Трайпл Мэн».

Убежище заняло почти весь задний двор. У Лангов рядом с задним крыльцом был мощенный кирпичом дворик в четверть акра до деревянной изгороди. Бомбоубежище расположилось посередине этой четверти акра между тюльпанным деревом и кленом. Ветви пришлось убрать.

Пока шло строительство, Флорида, бывало, выходила на заднее крыльцо, упирала руки в бедра и глядела неодобрительно. Беннет, зачем это мистер и миз Ланг все свои деньги тратят на это? спрашивала она. Это бомбоубежище, отвечал Беннет. Оно предохранит от радиации, если на Мемфис упадет атомная бомба. Флорида смотрела на него, не понимая. Она наблюдала, как рабочие устанавливают стальные балки и трубы и повторяла: мистер и миз Ланг бросают деньги на ветер. Потом она запевала какой-нибудь церковный гимн и возвращалась к работе в доме.

Строительство шло летом, когда Беннету не надо было ходить в школу. С одним из рабочих он познакомился довольно близко. Этого человека звали Пит. У него была стрижка ежиком и два золотых зуба. Пит разрешал Беннету ходить за ним и смотреть, что делается. Они нам за работу почти ни хрена не платят, но зато опыт отличный, говорил Пит. Его мечтой было строить плавательные бассейны. У него была подружка по имени Тельма, которая заезжала за ним пораньше на синем «шевроле», когда босс бывал в отлучке. Видел эту красивую сучку, которая за мной заезжает? не раз спрашивал Пит. Беннет кивал. Блин, ну и сиськи у нее, правда? спрашивал Пит. Тельма приезжала, выходила из машины, одетая в транспарантный топ-«качели», медленно дефилировала по периметру убежища, чтобы мужчины ее рассмотрели, потом уезжала, увозя Пита.

На самом деле Беннет Тельму не замечал — его больше волновала система очистки воздуха. В его понимании устройства бомбоубежища система очистки воздуха была самой жизненно важной. Наиболее вероятная причина смерти — мириады радиоактивных частиц, неделями плавающих в воздухе после взрыва бомбы. В убежище можно запасти на месяцы провизию и воду, но не воздух. Воздух приходится брать снаружи. Следовательно, его надо очищать.

Воздух засасывался в убежище через три зеленые трубы, выставленные над землей. На трубы были надеты конические колпаки из металла, защищающие от попадания твердых предметов. Воздух засасывался из-под колпаков, проходил через фильтры и попадал в помещение. Уровень радиации в фильтре и снаружи над землей контролировался счетчиком Гейгера. Над крышей убежища было три фута земли.

Работа шла на адской летней жаре, воздух был неподвижен, и люди работали в шортах. Когда они каждые полчаса обливались холодной водой, от тел шел пар. Мать Беннета попросила Флориду делать для рабочих лимонад. Сама она ни разу не вышла наружу, пока велись работы. Флорида наливала лимонад в стеклянный кувшин и ставила на железный столик в патио. Каждые десять минут кто-нибудь из рабочих подходил к столику и выпивал залпом целый стакан. Черт, отличный лимонад, говорил Пит Беннету. Скажи своей мамаше, что у нее отличный лимонад. У Флориды уходило по две дюжины лимонов в день. Она стояла у кухонного стола, выжимая лимоны, и бормотала: мистер и миз Ланг кидают деньги на ветер.

Убежище было готово в сентябре. Над землей была видна только насыпь, возвышающаяся на фут, и чуть выпирающие трубы воздухозаборников. Входом служила оббитая свинцом дверь заподлицо с землей. Под дверью — крутая лестница вниз. Родители Беннета обставили убежище пятью походными койками, сложили туда рыбные и овощные консервы, банки арахисового масла, соленые крекеры, коробки с печеньем, 200 галлонов воды, две аптечки первой помощи, инструменты, фонари, радио, туалетную бумагу, два походных туалета, игральные карты и «монополию». Оно было построено и оборудовано лучше школьного убежища, и последующие несколько лет Беннет отрабатывал в уме планы бегства в домашнее убежище, если нападение произойдет во время уроков.

Однажды, когда убежище было почти готово, Пит спросил у Беннета: оружие у тебя есть? В смысле? ответил Беннет. Ну там ружье или пистолет, чтобы соседей отгонять, объяснил Пит. Они же все видели, что тут строится, и ты отлично знаешь, что они сюда ломанутся стадом, когда начнется фейерверк. Этот замок их не удержит. Я бы на твоем месте раздобыл себе оружие. Уж точно раздобыл бы — лучше всего кольт тридцать восьмого калибра. Он кого хочешь остановит. Беннет слушал Пита и пытался себе представить, как мистер и миссис Дэвис и трое их детишек стоят перед дверью убежища, а внутри стоит Сидни с револьвером. Что дальше — он никак не мог решить. Оружия у Лангов не было. Но Беннет забеспокоился, послушав Пита.

Когда убежище было готово, Беннет испытал такое облегчение, что позволил Марти и Филиппу возиться у себя в лаборатории целое субботнее утро. Это была будто плата за что-то или благодарность Богу за спасение его и его семьи. Весь следующий день он все ходил и ходил вокруг этой драгоценной насыпи, любуясь ею со всех сторон. Потом спустился вниз, переставил консервные банки, испытал радио и счетчик Гейгера и лег на койку.

Когда через месяц начался Карибский кризис, Беннет не испугался. На самом деле он даже был доволен. Где-то в тайной глубине души он всегда верил, что может решить любую проблему при правильном подходе. Он был готов — пусть теперь падают бомбы.

Единственную пользу из убежища Лангов извлек через несколько лет Марти — он тайком водил туда девушек с романтическими целями. К тому времени там уже здорово пахло плесенью. Помещение постепенно заполнялось водой. Приехав домой после окончания колледжа, Беннет открыл оббитую свинцом дверь и посветил вниз фонариком. Вода стояла на четыре фута от пола, и по ней плавали коробки с крекерами. Родители Беннета наняли человека осушить убежище, и он это сделал, но объяснил, что оно построено неудачно и его опять зальет. Где-то году в восьмидесятом родители Беннета выкопали всю эту штуку и заменили плавательным бассейном.

~ ~ ~

В школе подготовки к Бар-Мицве при храме Исаии[2], куда ходил Беннет, было тридцать пять человек. Мать Беннета знала имена всех девушек из его класса и перечисляла их каждый раз, когда на горизонте маячил танец Пи Гамма Пи. Лиза Адлер. Кэти Сильверштейн. Сьюзен Шапиро. Эти имена Беннет запомнил навсегда, и не потому, что сидел с этими девушками в одном классе тридцать суббот подряд, но потому, что мать произносила их регулярно, будто читала котировки акций.

Ему казалось невероятным, чтобы из пяти тысяч девушек его возраста во всем Мемфисе (его собственная точная оценка) только девятнадцать были достойны стать его спутницами. С девушками из своей школы он никогда никуда не ходил, за исключением одного случая, когда дождь лил как из ведра. Это было парное свидание. Девушка Беннета оказалась курящей и все предлагала ему сигарету. Когда стало ясно, что он не составит ей компанию, она потеряла к нему интерес и весь вечер перебирала предметы у себя в сумочке. У мальчика, который вел машину, Герберта Штерна, были неимоверно толстые очки. Он еле видел даже при солнечном свете под ясным небом. По дороге домой Беннету приходилось то и дело вылезать из машины под дождь и подходить к дорожным знакам, чтобы разобрать, что там изображено.

Когда Беннет пошел в школу при храме, ему было пятнадцать. Поначалу он упирался, не желая отдавать субботние утра религии. Но родители ему сказали, что надо. И Джон тоже туда ходил.

Беннет неожиданно подружился с рабби. Рабби Шпир был низкорослым, щетинистым, похожим на бульдога, но он говорил тихим спокойным голосом, и собеседника тянуло с ним разговаривать. Рабби часто приглашал Беннета после занятий в свой кабинет. Сначала он извинялся, что должен пойти переодеться. Свое черное облачение он никогда не снимал и не надевал в чьем-либо присутствии. Через минуту он возвращался в кабинет с извиняющейся улыбкой и предлагал Беннету кресло возле стола.

Сам рабби Шпир садился за стол, упираясь в него локтями, и Беннет обнаруживал неожиданно, что рассказывает рабби такое, о чем не говорил никому. Он рассказывал ему о трудностях с девушками. На эту тему он не мог говорить с Джоном, потому что Джон ничего о девушках не знал. Иногда помогала Флорида своими молчаливыми знаками, но Флорида все-таки была женщина, и были вещи, о которых он ее спрашивать не мог. Например, что надо было делать, когда Люсия Барби быстро сунула руки в карманы, когда Беннет просто положил руку ей на руку в зоопарке. Как вы думаете, это я плохо поступил? спросил Беннет, еле заставляя себя выговаривать слова. Может, во мне есть что-то плохое? Рабби, неловко поеживаясь в пиджаке в елочку, который был ему слегка маловат, обошел вокруг стола и положил Беннету руку на плечо. Нет, Беннет, тихо сказал он, ты ничего плохого не сделал. То, что ты сделал, было совершенно естественно. Я не должен был так делать, сказал Беннет. Она, наверное, подумала… Ты ничего плохого не сделал, повторил рабби. У тебя чудесный ум, помни это.

В кабинете у рабби Шпира был темный дубовый пол, эмалированные синие лампы, а на стене позади стола — рисунок динозавра, очень детальный и тонко сделанный. Его рисовал сын рабби, который погиб в автокатастрофе. А кроме рисунка на стенах были полки с книгами на любую вообразимую тему. Беннет брал их почитать одну за другой — Аристотеля, Маймонида, Канта, Торо, Кафку — и относил домой в гостиную, где по вечерам молча сидел Сидни.


Однажды в субботу после занятий Беннет спросил рабби насчет убежища и револьвера тридцать восьмого калибра. Как тут правильно поступить? Рабби внимательно слушал, обхватив ладонью подбородок и медленно кивая. Потом он сказал: ты поставил глубочайшую дилемму, Беннет. Глубочайшую. Бывают времена, когда мы убиваем, чтобы защитить себя и свою семью, как на войне. Но твои соседи — не преступники, и они не хотят причинять тебе вреда. Они хотят защитить свою семью. Но твое убежище рассчитано только на одну семью.

Рабби узловатыми пальцами поднес спичку к трубке, потом продолжал. Право на выживание, вероятно, принадлежит тебе, поскольку убежище твое. С другой стороны: почему ты построил убежище, а не они? Может быть, твоим соседям не хватило денег. А деньги не всегда распределяются справедливо. Беннет кивнул. Рабби сложил губы трубочкой. Я не могу сказать, что в этом случае правильно и что нет, Беннет. Иногда бывает, что это невозможно сказать. Но могу сказать одно: обратить оружие против своего ближнего — это ужасная вещь. Ужасная.

Беннет вздохнул. Что привлекало его в иудаизме — это вера в рациональное. Рассуждения рабби Шпира были рациональны, но они не вели к ответу. Может быть, для того нам и нужен Бог, сказал Беннет, — чтобы говорить нам в трудных случаях, что правильно, а что нет. Остальное мы можем додумать сами. Рабби Шпир выпустил клуб дыма, посмотрел через окно на улицу и сказал: человек нужен Богу не меньше, чем Бог нужен человеку.

Беннет сидел молча, вертя в уме блестящую фразу рабби, будто драгоценную книгу из его библиотеки. Хотел ли рабби сказать, что Бог придуман человеком? Нет, разве может рабби сказать, что Бог сам по себе не существует? Но зачем Богу нужен человек? Чтобы поклоняться Ему? Неужели Бог может быть так суетен и неуверен в себе? Возможно, человек нужен Богу, чтобы помочь сформулировать, что такое Бог. Но разве это не значит, что у Бога нет собственных качеств, абсолютных качеств? Такая возможность сильно встревожила Беннета. Ему хотелось верить, что где-то в мире есть абсолютные факты. В конце концов разве нет абсолютного нуля — минус двести семьдесят три градуса по шкале Цельсия?

Рабби Шпир поднялся из-за стола и взял с полки книгу. Это был «Путеводитель заблудшего» Моисея Маймонида. Через много лет он оказался первой книгой, которую Беннет достал из многочисленных ящиков с книгами, полученных из дома рабби. Рабби всю свою библиотеку завещал ему.


Храм Исаии — оранжевое кирпичное здание — стоял на углу улиц Юнион и Бельведер. Вдоль одной стены росла шеренга тополей. Занятия в школе проходили на третьем этаже, в комнате, окнами выходящей на Бельведер. Рядом с основным зданием виднелся большой белый купол синагоги. Беннету там нравилось. Нравились величественные золотые трубы органа, нравилась музыка. Почти все песнопения были на иврите, который Беннет понимал слабо, и слова его не отвлекали. Можно было просто откинуться на сиденье, слушать красивую музыку, рассеянно водя глазами по закругленной меди органных труб.

Иудаизм для Беннета был этой музыкой и разговорами с рабби Шпиром. Он гордился стойкостью евреев в мировой истории, но позиция «мы против них», как у тети Сэди, ему не нравилась. Он хотел единения с миром, а не противостояния. Он понимал, что его привлекает в том, чтобы быть евреем. Ему нравились идеи, упорство, успех. Ему было приятно, что Эйнштейн, Фрейд и Гершвин были евреями.

Некоторым ребятам в школе подготовки уже исполнилось шестнадцать — сакральный возраст, когда Закон говорил, что они имеют право разъезжать по улицам на машинах родителей. Иногда Беннет ездил с ними в храм в субботу утром. После занятий они все заезжали на ленч в «Свинью и свисток» на Юнион-стрит. Там подавали прекрасные барбекю с кольцами лука. «Свинья» не походила на обычные забегаловки. Она была совсем как английский паб, если не считать внутренней автостоянки, где клиенты могли есть прямо в машинах. Так ребята и поступали. Попав в автомобиль без взрослых, они уже старались его не покидать. Они заезжали в «Свинью», и официант в белой куртке подходил к машине принять заказ. Что прикажете? спрашивал официант, ухмыляясь во весь рот. Салфеток побольше, отвечали они, издавая чавкающие звуки, как свиньи над корытом. Если в соседнем автомобиле сидели девушки, парни старались чавкать погромче. И они всегда говорили, что тут же погонят официанта обратно на кухню, если барбекю не будет как следует прожарено. Но оно всегда было прожарено как следует. Они ели барбекю с луком и запивали шипучкой из корнеплодов. «Свинья и свисток» — вот еще одна приятная сторона в том, чтобы быть евреем.

Во время занятий рабби Шпир иногда вдруг пробовал какую-нибудь новую мысль собственного авторства, взволнованно бегая по классу, хлопая фалдами своего пиджака, и вкладывая в эту мысль всю душу. Однажды он заговорил о своей теории счастья. Он выдвинул предположение, что человеческие чувства отзываются только на контрасты и перемены, а не на что-либо постоянное, как и глаз реагирует лишь на контраст света и тьмы и на движение. Рабби рассуждал, что если эмоции подобны зрению и другим чувствам, то, вероятно, эмоции были выработаны природой как механизм выживания.

Большинство народу в классе не обращали особого внимания на рабби, о чем бы он там ни говорил. Они рисовали в тетрадках чертиков и то и дело поглядывали на часы. Беннета это возмущало. Как можно не слушать человека, который сыграл такую роль в десегрегации кинотеатров в Мемфисе? Разве они не понимают, что рабби Шпир относится к ученикам, как к своим детям?


И еще долго потом, уже уехав из Мемфиса, Беннет всегда, когда возвращался в город, навещал рабби Шпира в его кабинете. Именно там рабби познакомился с невестой Беннета Пенни, невзирая на возмущенные протесты матери Беннета. Пенни была дочерью школьного учителя при методистской церкви в Питтсбурге. На первой встрече рабби улыбнулся и спросил у Пенни, желает ли она стать еврейкой. Пенни посмотрела на Беннета, потупила глаза и ответила, что да.

Следующий разговор в порядке обращения в новую веру произошел в конференц-зале гостиницы «Холидей-Инн» на Саммер-авеню — необычное место, выбранное Пенни. Рабби Шпиру это не нравилось, но он согласился ради Беннета. Зал они сняли на время от одиннадцати до двенадцати. Был очень жаркий июльский день. На улице, в ослепительном зное, пожухли махровые цветы и даже белки еле шевелились, волоча поникшие хвосты. Будущие жених с невестой и рабби сидели у конца длинного стола, обливаясь потом. Рабби Шпира, которому было уже за семьдесят, стали подводить ноги, и рядом с его сумкой у стола стояла трость. На жаре ему было не слишком хорошо. Он распустил галстук и снял пиджак. Рабби недолго поговорил с Пенни, дал ей прочитать несколько книг, подержал за руку.

На следующее утро он послал Беннету записку, прося зайти к нему в кабинет — его одного. Беннет сказал Пенни, что собирается навестить одного друга, поехал в храм Исаии и ждал там, нервничая, пока рабби заканчивал какое-то дело. Шум вентилятора на потолке был похож на частое дыхание. Через несколько минут вошел, хромая, рабби, медленно приблизился к сидящему Беннету. Положил ему руку на плечо. Ты любишь ее? тихо спросил он. Беннет любил ее целиком и полностью. Рабби это понимал. Он вздохнул, нежно коснулся головы Беннета и дал ему свое благословение.

~ ~ ~

Пенни была второй женщиной, в которую влюбился Беннет. Первой была Лейла Фелпс. Она преподавала в старших классах актерское искусство.

Лейла окончила факультет драматургии Мемфисского государственного университета, получила сертификат преподавателя, пару лет пробыла в театральных труппах в Миссисипи и Арканзасе, два года учительствовала в Арканзасе. Еще она играла в летнем театре в Нью-Гэмпшире, где ей сказали, что о театре она может забыть, если не избавится от южного акцента. Этот совет она передавала своим ученикам. Беннету пришлось выдержать бессчетные занятия по отработке произношения в классе, где она их учила каждое слово говорить как следует. Это занятие Лейла любила не больше, чем ее ученики, и заметно было, как она сдерживается, чтобы чего не сказать, когда они часами монотонно гудят, но она горячо надеялась, что кто-нибудь из них попадет на сцену. Лейла была оптимисткой. На самом деле никто из ее учеников на сцену не рвался. Беннет, например, записался на ее курс только потому, что ему нужна была выпускная оценка по искусствам.

Все ученики Лейлы должны были играть в пьесах, которые она ставила. Вот тут и происходило настоящее обучение. Репетиции проходили после уроков в зале. Уроки заканчивались в 15.15, репетиции начинались в 15.30. Лейла переодевалась, меняя длинное платье и туфли на каблуках на синие джинсы и кроссовки. На репетициях ученики называли ее Лейлой.

Ее темно-рыжие волосы всегда имели такой вид, будто она только что вылезла из-под душа и кое-как протерла их полотенцем. У нее были зеленые глаза, и они искрились, когда Лейла улыбалась. И она постоянно была в движении. В классе, в тех редких случаях, когда она садилась за стол, ее тело постоянно поднималось и опускалось, будто она напрягает и расслабляет ягодицы. А чаще всего она расхаживала по классу. Двигалась она с грацией танцовщицы. Тело у нее было полностью раскованным. На репетициях, когда она показывала, как ходить или как принять ту или иную позу, оно само знало, что делать. Она постоянно пыталась сидеть в первом ряду и смотреть на игру своих учеников, но вдруг неожиданно вспрыгивала на сцену. Вот так, говорила она, и ее тело, похожее обычно на леопарда в прыжке, вдруг становилось телом обезумевшего ребенка или раненого любовника. Ей не нужны были реплики — тело ее говорило само.

Ей было все равно, правильно ли ученики запомнили текст, было важно одно — как они его произносят. Ее задачей было не только искоренить у них южный акцент; она должна была научить их, что смысл передается не тем, что сказано, а тем, как сказано. Сидя в первом ряду, она вдруг резко проводила пальцем поперек шеи, приказывая остановиться, и передразнивала плохо произнесенную реплику. Потом она повторяла ее три раза с разным ритмом и ударениями. И каждый раз спрашивала, что говорящий хочет этим выразить.

Беннет не понимал подхода Лейлы к диалогу. Он часто спорил с ней в перерывах репетиции, сидя на ступеньках, пока другие ребята ходили в «Рексолл» выпить газировки или покурить. Зачем слова, если не для того, чтобы передавать смысл? спросил однажды Беннет после того, как полночи затратил на запоминание своих реплик в «Торопливом сердце». Лейла, положив руки на бедра, ответила: слова — всего лишь обозначения. Они не передают, что человек чувствует. А Конституция? выдвинул аргумент Беннет. На самом деле он Конституцию не читал, но чувствовал, что стоит на твердой почве. Отцы-основатели излагали идеи, а не эмоции, продолжал он, и очень старались найти нужные слова, чтобы сказать именно то, что хотели. Лейла посмотрела в лицо Беннету, чуть приобняла его за плечи и спросила: Лейчи цитирует Маргарет Конституцию, или он пытается ей сказать, что он ее любит? Ну, Лейла, это же смешно, ответил Беннет. Что бы там ни хотел Лейчи сказать Маргарет, он вполне может сказать это словами. Если он хочет сказать, что ее любит, может просто сказать: я тебя люблю. Лейла тут же спрыгнула на две ступеньки вниз, поглядела на Беннета и дрожащим скрипучим голосом сказала: Беннет, я тебя люблю. Поверь мне, Беннет, я люблю тебя. Ты мне веришь?

Что-то царапнуло Беннета от этого спектакля, но он не понял что. Через неделю на репетиции была сцена, где ему полагалось целовать Маргарет. Ему очень мало приходилось в жизни целоваться, а девушка, игравшая Маргарет, тоже не очень могла помочь. Репетируя этот поцелуй, Лейла выдала Беннету столько подробных инструкций, что он в конце концов почувствовал, будто целует ее, а не свою одноклассницу. После этого он не мог посмотреть на Лейлу без того, чтобы в лицо не хлынул жар и ноги не ослабели.

Беннету хотелось как можно больше времени быть с Лейлой. Но такое желание было у многих ее учеников. Она свое время тратила щедро. Бессчетные часы она занималась с маленькими группами, снова и снова повторяя сцены из пьес. Здесь кто-то недостаточно злится. В этой сцене кто-то стоит столбом. Здесь между двумя репликами надо сделать паузу. Она могла отвести ученицу в сторону и полчаса с ней работать, пока все остальные ждали. На время она не обращала внимания. Когда наступала половина шестого, кто-нибудь был должен ей об этом сказать. Если с кем-то из учеников надо было поработать дополнительно, она приходила в зал в выходные.


Лейла любила работать кистью — не писать картины, а красить стены. Она хорошо это умела, и школа наняла ее для покраски новой классной комнаты. К этому времени Беннет уже ловил любую возможность оказаться с ней рядом. Он пришел посмотреть, как она красит стены. Это было в субботу. Она была одета в свой театральный наряд — синие джинсы и кроссовки. Лейла красила стену, стоя на стремянке. Беннет устроился за окном и стал смотреть. Движения кисти были длинными, медленными, ритмичными. Сделав несколько мазков, она останавливалась, протягивала руку и обмакивала кисть в краску, потом возвращалась к работе — все одним плавным движением. Краску она клала густо. Так густо, что слышно было, как растекается краска по стене. Потом Лейла гладко и равномерно размазывала ее по стене. Постепенно краска покрывала ей руки и лицо, но Лейла не замечала. Ее гипнотизировал ритм, ощущение движения краски и сухожилий, туда и обратно, туда и обратно. Беннет, никем не замеченный, наблюдал за ней два часа.

Беннет никогда бы ничего романтического не сказал учительнице по актерскому мастерству, и страсть его сгорела бы тихо и безнадежно, но Лейла начала проявлять к нему необычный интерес. Она начала добавлять небольшие фразы к обычному «хелло», когда они встречались в холле: у тебя сегодня красивая рубашка, Беннет, или: Беннет, у тебя усталый вид. Вчера поздно лег? — или: у тебя рука порезана. Не сильно болит? Она начала странно смотреть на него на репетициях. И перестала сидеть с ним на ступенях в перерыве.

Однажды в апреле она пригласила Беннета после уроков зайти к ней домой и порепетировать пьесу. Беннет был так ошеломлен, что остался стоять в коридоре и стоял еще долго после начала следующего урока, разглядывая бумажку с адресом Лейлы и ожидая, что этот клочок сейчас растает в воздухе.

Она жила в многоквартирном доме на Севил-драйв, рядом с пересечением улиц Саммер и Перкинс. Перед домом был большой плавательный бассейн, еще закрытый на зиму. Дом был с желтой лепниной, с белыми колоннами у каждого из четырех входов. Завитки лепнины выступали из стен мазками гигантской кисти. Лейла жила на третьем этаже. К ее двери, единственной двери на этой площадке, вела старая деревянная лестница.

Беннет прислонил велосипед к стенке с лепниной и пошел наверх. Ступени скрипели. Он боялся, что его увидят. Ему казалось, что он сейчас взорвется. Понимала ли она, что она делает, что он сейчас чувствует? Он долго стоял у двери и трясся, не решаясь постучать. Она открыла дверь и села на диван, глядя на него. Насчет сесть для него и речи не было. Он стоял у двери, парализованный. Тогда она подошла к нему, близко-близко, нашла его руку и поцеловала. Потом положила эту руку себе на грудь.

Он стал приходить к ней дважды в неделю. Матери он говорил, что идет к Джону.

Она заставляла его клясться, что он ее любит. Сто раз он ей говорил, что любит ее. Она обнимала его так, что на спине оставались красные полосы от ее рук. Она царапалась и кусалась, но ему не было больно. Он хотел всего, что у нее было. Он ужасался тому, что происходит, но обнаружил, что не в силах с собой справиться. Дома, у себя в комнате, наедине с собой, он иногда снимал рубашку и царапал себе грудь до крови, воображая, что это она. Он стал тише обычного, и ничего не понимал, и думал только о ней каждый вечер, лежа в кровати, разглядывая перевитые тени пекана за окном.

В конце каждого посещения, когда свет, пробивавшийся сквозь синюю штору, начинал меркнуть, она не давала ему встать с кровати, пока он не скажет, что любит ее. И он был счастлив это сказать. Ему хотелось это сказать.

В эти дневные посещения они немного времени посвящали репетициям. У них продолжался все тот же спор, только теперь на куда более личных нотах. Она проходила все ту же сцену, каждый раз используя другие слова. Исполнение было блестящим, но ее пренебрежение текстом доводило его до бешенства. В книге не так, сердито говорил он. Ты что, читать не умеешь? Расслабься, Беннет, отвечала она, ты слишком чертовски точен и буквален. Юристом, наверное, будешь. Ученым, отвечал он. Ладно, отвечала она, значит, ученым будешь. Так вот, в гробу я видала твою точность. Ты просто не допираешь. Сама ты не допираешь, кричал он. Приходя домой, он ужасался тому, что мог с ней ссориться.

Дядя Мори был единственным человеком, которому Беннет рассказал о Лейле. Господи боже мой, громко сказал Мори. Беннет, мальчик мой, сказал он, обнимая его за плечи, да ты растешь. Но учительница… Боже ты мой, Беннет. Сколько ей лет? Не знаю, ответил Беннет, может, двадцать шесть. Господи ты боже мой, сказал Мори. Расскажи мне о ней.

Беннет попытался описать Лейлу, но не смог. Тогда Мори пустился рассказывать, как первый раз влюбился. Это было в Нэшвилле, ему тогда было чуть за двадцать. Была война, но Мори признали негодным к службе. Он ее встретил в Сентинел-парке в воскресенье, в июне. На ней было белое ситцевое платье. У него тогда было немного денег, и они лето и осень провели на лодках, на пикниках, в автомобильных поездках. Мори рассказывал, и у него увлажнились глаза.

И что ты собираешься делать? спросил наконец Мори. А что он собирался делать? Беннет никогда не думал о том, что они с Лейлой собираются делать. Он мог только предположить, что будет ходить к ней домой два раза в неделю.

Мори пошел в ванную и вернулся с мокрыми штанами — от того самого крана, который разбрызгивал воду мимо раковины. Мне пора, сказал Беннет. Мори кивнул и потрепал его по спине. Да, Беннет, это что-то, сказал он. Ну, береги себя.

Школьные занятия кончились в июне. Беннет продолжал ходить к Лейле. Иногда он заходил по вечерам, и они плавали в бассейне, вдвоем, и смотрели на луну, ползущую по карнизу дома. Они ходили в ресторанчики в Южном Мемфисе, где нельзя было встретить никого из знакомых, в маленькие гамбургерные на Шелби-драйв с подмигивающими неоновыми вывесками. Они ходили в Чандлер-парк, сидели на покрашенных эмалевой краской скамьях, обжигающих кожу даже в тени. Однажды они поехали в аэропорт и стояли там у ограды, глядя на взлетающие один за другим самолеты. Из-за ограды людей не было видно, только головы. Беннет и Лейла гадали, куда летят пассажиры и зачем, и придумывали биографию для каждой из голов. Они ездили на озеро Мак-Келлар рано утром, когда там никого не было, и плавали на остров, как когда-то с Джоном. Но с Лейлой было такое чувство, будто он никогда раньше здесь не был.


Беннет уезжал в колледж в сентябре. Где-то в середине августа Лейла сообщила ему, что переезжает в Нью-Йорк. Она хотела попытаться устроиться в небродвейское шоу. Как только устроится, она сообщит ему свой адрес и телефон. Это его обрадовало. Он собирался в колледж на северо-востоке, и Нью-Йорк будет ближе Мемфиса.

Через несколько дней он зашел к ней и застал пустую квартиру. Куда уехала Лейла, не знал никто.

В последующие годы он много раз обращался в справочное бюро Нью-Йорка, но Лейлы не было в списках. Дважды он сам ездил искать ее в небродвейских театрах. Ее там не было. Через много лет он часто думал, почему вообще любовь семнадцатилетнего мальчишки должна была для нее что-нибудь значить.

~ ~ ~

В это последнее лето в Мемфисе мать Беннета понимала, что с сыном что-то происходит. Однажды она позвала его в свою комнату поговорить.

Беннет много раз сидел у ее кровати. Она часто просила его составить ей компанию, когда она отдыхала днем после бессонной ночи. Последние годы он стал приходить реже, потому что был чем-нибудь занят в своей комнате наверху.

В комнате матери все было подчеркнуто женственным, закругленным. Занавески были мягких тонов, из ситца с цветочками, а рядом с бюро стоял изящный письменный столик вишневого дерева.

Иди сюда, посиди со мной, позвала мать, когда он вошел. Комната была слабо освещена светом из ванной, и тихо гудел кондиционер. Мать лежала на боку в своем бледно-янтарном халате, закрыв глаза. Я беспокоюсь за тебя, Беннет, сказала она, не открывая глаз. Что-нибудь случилось? Ничего не случилось, ответил Беннет, сидя в мягком кресле рядом с кроватью. Мы давно с тобой не говорили, сказала она. Ты стал сам на себя не похож. Беннет промолчал. Ты, наверное, нервничаешь перед поступлением, сказала она. Немножко, ответил Беннет, пожимая плечами. Она открыла глаза, повернулась и посмотрела на своего старшего сына. Это девушка? Он ничего не сказал, только заерзал в кресле. Ну, милый, расскажи мне, сказала она. Я же твоя мать. Расскажи. Ты ведь скоро уедешь. Поговори со мной. Она еврейка? Беннет ничего не сказал. Было долгое молчание. Мать посмотрела на потолок, потом снова на сына. Она смотрела на него пристально, с выражением усталости, любви и печали, и Беннет решил, что она, наверное, все знает о Лейле. Потом мать взяла его за руку и сказала: это не важно, еврейка она или нет.

~ ~ ~

Беннет приехал домой на выходные, он в своей прежней комнате наверху. Покрывало на кровати теперь светло-синее, шелковое. На бюро стоят фотографии его самого и его братьев с женами и их детей. На его письменном столе, возле окна, цветок в терракотовом горшке. Он свесился через края, розовые цветы прозрачны в солнечных лучах. У каждого цветка пять нежных лепестков и в середине — крошечная почка. Беннет сидит на полу, прислонившись спиной к шероховатой сосновой стене. Спина ноет от поднятых по лестнице чемоданов. Где-то в доме что-то скрипнуло, и снова тихо. Беннет сидит на полу, почесывая ноющую спину, и вдруг начинает плакать. Он не знает, с чего бы это.

~ ~ ~

Пора бы нам зарулить в Вассар, объявляет Билл. Он напарник Беннета по лабораторным работам в колледже. Они с первого курса работают вместе. Теперь они уже третьекурсники, специализирующиеся по физике, на улице весна, и им не сидится на месте. Заруливаем в Вассар, говорит однажды Билл в столовой. Дело происходит в пятницу. Они залезают в ржавый «фольксваген» Билла и едут на запад по федеральному шоссе 84 до Покипси. О свиданиях Билл договорился заранее.

Беннету нравится общество Билла. Но он не понимает, почему они продолжают быть напарниками по лабораторкам. Ни один из них в лаборатории толком работать не умеет. В экспериментах Беннета всегда таинственным образом подводит какая-нибудь мелочь. Когда он ставил эксперимент для определения гравитационной постоянной Ньютона, тоненькое волоконце скрутилось больше, чем должно было, бросая вызов математическому анализу. Когда он собрал электронное устройство, предназначенное зажигать свет в ответ на чистый тон, оно сгорело от первой ноты. У Билла была другая проблема — он спал на работе. Всю ночь напролет он смотрел фильмы Хэмфри Богарта, утренние занятия пропускал и появлялся в лаборатории, проснувшись только наполовину. Он открывал стальную дверь, смотрел на с трудом проделанную Беннетом подготовительную работу и говорил: проблемы двух маленьких человечков и осциллографа ни хрена не стоят в этом безумном мире. Потом предлагал тут же уйти из лаборатории и направиться в «Квинз-Инн» за пивом и пиццей. Беннет нервно соглашался. Он терпеть не мог бросать работу на середине, особенно если она не получалась, но давно уже решил, что его сильная сторона — теория.

Когда мы с ними встречаемся? спросил Беннет. Они остановились заправиться в Денбери, штат Коннектикут, после часа езды. В семь возле их общежития, ответил Билл. А ты знаешь, где это? спросил Беннет. Билл состроил возмущенную гримасу. А где будем ночевать? спросил Беннет. Билл глянул в зеркальце и ответил: если будем неотразимы, дамы пригласят нас к себе. Ты умеешь быть неотразимым? Что-то я не чувствую себя достаточно уверенно, сказал Беннет. На, сказал Билл и протянул Беннету недокуренную сигарету с травкой. Беннет затянулся и вернул ему сигарету.

Может быть, Билл умел вести себя неотразимо, но вид его неотразимым никак не был. На лице у него торчала трехдневная щетина, а бачки висели до подбородка. Одет он был в свои мешковатые джинсы и красные марокканские шлепанцы. Может, у него очки в проволочной оправе были неотразимы.

Они приехали в Вассар к семи и стали ждать. Девушки не показывались. Такова жизнь, сказал Билл. Они прождали до восьми и заехали в гамбургерную неподалеку от колледжа. Туда вошли две пары, сели за соседний столик и стали истерически хохотать.

После бургеров они отъехали на десять миль от Покипси и съехали на обочину ночевать. Они остановились на возвышении, откуда открывался величественный вид на Гудзон. Небо было ясным. На той стороне реки, примерно в полумиле, вспыхивали огоньки, как светляки в колючей изгороди. Время от времени по реке медленно проплывал паром с зеленым огнем на правом борту и с красным на левом. Билл достал из бардачка еще марихуаны и начал курить всерьез. Они сидели и смотрели на реку. Съели пакет шоколадного печенья. И вдруг Билл завопил: допер! Мы забыли звукоизолировать торсионный балансир! И тут же шлепнулся на спину и заснул. Беннет залез на заднее сиденье. Это была его последняя поездка в Вассар.

Молодые люди на самом деле забыли о другой цели своей поездки в Вассар: поискать фотографии, на которых весь их первый курс сняли нагишом в Блейне. Они были уверены, что эти фотографии попали в какой-нибудь чисто женский колледж вроде Вассара. Каждый раз они ежились, вспоминая, как их построили вместе с однокурсниками в шеренгу, как овец, как они разделись, как было сказано, и в таком виде были сфотографированы сзади и спереди. Это случилось во время первой, ориентировочной недели первого курса, когда их прогнали стадом через лазарет. Человек в галстуке с важным видом им сообщил, что он проводит социологическое исследование на предмет выявления связей между типом тела и академической успеваемостью. И потому они выстроились в очередь, все шестьсот человек без единого отказа. Дело было в 1966 году. Примерно через год Беннет с Биллом шли как-то поздно вечером из библиотеки, и вдруг Билл хлопнул себя по лбу и сказал: твою мать, нас же разыграли, как баранов! Сняли в чем мать родила, а мы даже не пикнули.


Беннет с Биллом познакомились на первом курсе на занятиях по физике. Однажды студентам была поставлена задача определить скорость снаряда, запущенного с земли с заданной начальной скоростью, по достижении им определенной высоты. Билл немедленно выдал правильный ответ. Можете показать нам ваш расчет на доске, мистер Прюдом? мрачно спросил преподаватель. Билл подошел к доске и быстро нацарапал два коротеньких уравнения. Я воспользовался законом сохранения энергии, сказал он, пожимая плечами. Недовольный преподаватель возразил: вы должны были проинтегрировать силы тяготения вдоль пути. В этой главе мы не пользуемся законом сохранения энергии. Билл ответил: метод расчета сил куда дольше. Эту конкретную задачу лучше всего решать через закон сохранения энергии. С этими словами Билл отряхнул с рук мел, прошел к своему месту, сел и стал читать нелегальную копию «Квантовой механики» Дикке и Витке.

Билл не надевал черную нарукавную повязку, протестуя против войны во Вьетнаме, как другие студенты. Он не ходил в Студенческий союз швыряться бананами в государственного секретаря. Вместо этого он нашел себе собственные пунктики. Например, он постоянно отвергал быстрый и регламентированный темп современного общества. По его мнению, источник многих нынешних бед можно было усмотреть в бездумной спешке обыденной жизни. Билл думал быстро, но ни в чем больше спешить не любил. Чтобы подчеркнуть свои убеждения, он повсюду ходил в домашних шлепанцах.

Однажды утром, весной второго года в колледже, когда они сидели у Билла в комнате, внимательно изучая газету, Билл нашел заметочку, заткнутую на тридцать седьмой странице, как запрятанная изюминка. В ней говорилось, будто астрономы нашли доказательства, что вселенная на два миллиарда лет старше, чем полагали до сих пор. Вот оно, завизжал Билл, с утра еще в пижаме. Теперь космосу есть где вздохнуть, чтобы посмотреть на мир в перспективе. Это же все меняет. Беннет озадаченно поднял глаза от более актуальных страниц газеты. Но почему такое важное сообщение на тридцать седьмой странице? гневно вопросил Билл. Никто так далеко не дочитывает.

C’est vrai[3], вздохнул Стюарт, сосед Билла по комнате и один из его обожателей. Стюарт был так тощ, что казалось, будто его одежда движется по командам дистанционного управления. Он валялся на кровати лицом вверх, и на нем был ядовито-желтый галстук. Знаете, как мало людей сегодня тратит время на чтение книг? продолжал Стюарт. Только один человек из ста читает более двух книг в год. Источник, потребовал Билл. Журнал «Авангард», ответил Стюарт, довольный сам собой. Книжки надо читать, а не журналы, сказал Билл. Стюарт вздрогнул. В журналах есть факты, запальчиво ответил он. Факты! гаркнул Билл. Да, факты. А кто знает эти факты? Люди верят в мир наполовину такой, какой он есть, и наполовину такой, какой им хочется. Разницы не знает никто. Вот зачем нам нужна наука. Exactment[4], сказал Стюарт и на этот раз продолжать не стал.

Стюарт тоже специализировался по физике. Но в элиту физиков он не входил, а Беннет и Билл входили. Когда они только попали в колледж, их сразу взял под свое крыло преподаватель-нонконформист, физик по имени Харви Галвинстон. У него были какие-то тайные трения с администрацией, и он решил организовать мини-факультет под своим личным руководством. Он закрепил за собой большую пустую комнату в подвале физического корпуса, поставил пять столов — для себя и для четырех студентов, и объявил открытие занятий в своем личном колледже. Студенты старших курсов и аспиранты не допускаются. В комнате были доска, несколько книжных полок и пылающая неоновая лампа в потолке. Все это было глубоко под землей.

Галвинстон отбирал учеников по успешности на основании единственного вопроса: Если жук соскальзывает без трения по вертикальному ободку часов по часовой стрелке, начав с двенадцати часов, на какой цифре часов он слетит с ободка? Великолепный вопрос для выращивания теорфизиков. Как только среди четырех столов подземного царства открывалась вакансия, Галвинстон начинал рыскать среди студентов-физиков, исподволь подсовывая эту задачу каждому новому студенту, который был согласен ею заняться. И Беннет, и Билл это испытание прошли.

Будучи допущенными в подвал, студенты Галвинстона получали особую дрессировку по всем разделам физики. Это все была дополнительная работа к регулярным занятиям, но сюда приходили энтузиасты, уроки были превосходными, и приятно было видеть ухмылку Галвинстона, объяснявшего у доски что-то новое. И еще они ощущали себя особенными, избранными среди других. Галвинстон, как мастера эпохи Возрождения, чувствовал себя ответственным полностью за все образование своих учеников, и потому держал в подвале книжную полку с романами, которые студенты читали и обсуждали, когда физика не шла.


У Билла было любопытное мозговое нарушение. В девятом классе он поскользнулся в ванной и ударился затылком о кафельный пол. Десять суток он пролежал в коме. Когда он пришел в себя, мозг у него нормально работал, но с одним исключением: он не мог узнать человека, встреченного вне привычного контекста.

Билл знал Беннета по лаборатории, и когда они встречались в лаборатории, узнавал его немедленно. Но если они встречались где-нибудь в кампусе, или в столовой, или даже в подвале Галвинстона, Беннету каждый раз приходилось представляться. Он говорил: привет, Билл, и Билл останавливался с озадаченным видом и спрашивал: вы не можете мне сказать, откуда я вас знаю? Беннет из лаборатории, говорил Беннет, и Билл говорил: а, да, конечно, Беннет, и вспоминал все. Но если Беннет не упоминал при своем имени лабораторию, Билл не мог вспомнить. Кончилось тем, что Беннет, когда бы ни встретил Билла вне лаборатории, произносил: я Беннет из лаборатории.

У каждого знакомого Билла была своя этикетка места. Стюарт был узнаваем в общежитии, но более нигде. Профессор Майклс, преподаватель термодинамики у Билла, мог быть узнан в любом месте физического корпуса. Профессор Дэвидсон, преподаватель истории, был узнаваем только в прачечной-автомате на Линкольн-стрит, где Билл впервые с ним познакомился. Профессор Керфесс идентифицировался в центральном читальном зале библиотеки.

С Беннетом Билл познакомился в физической лаборатории для первокурсников. После этого Беннета узнавали в любой лаборатории. Каким-то образом в подсознании Билла осциллографы и пружины физической лаборатории могли стать пробирками и центрифугами лаборатории химической. Беннет был Беннетом из лаборатории — любой лаборатории.

Беннет иногда задумывался, какое минимальное лабораторное оборудование необходимо, чтобы Билл его узнал. Узнает ли он его в помещении с единственной бунзеновской горелкой и техником-лаборантом в белом халате? Или в комнате, где горит пять бунзеновских горелок, но люди стоят и читают монологи из «Короля Лира»? Беннет экспериментально установил, что единственный прибор не является достаточным. Однажды он, идя к Биллу в общежитие, прихватил с собой вольтметр. Войдя, он не стал представляться: я Беннет из лаборатории. Вместо этого он просто сказал: я Беннет, и показал вольтметр. Не помогло. Лицо Билла приобрело стандартный озадаченный вид, и он спросил: вы не скажете, откуда я могу вас знать?

Беннету его этикетка досаждала. Почему он должен быть Беннетом из лаборатории? Он плохо умел работать в лаборатории. У него установки загорались. Он хотел бы сменить этикетку. Почему он не может быть Беннетом с занятий по термодинамике, где он был триумфатором? Или Беннетом из внутреннего двора Холстер — очень приятного места, где он иногда просто сидел под белым кизилом и спокойно читал. Он заманивал Билла в Холстер и устраивался под кизилом, когда входил Билл. Видишь, я Беннет из Холстера, Беннет из Холстера. Через неделю, когда он встречался с Биллом в Холстере, друг не узнавал его, пока наконец не говорилось, что он Беннет из лаборатории.

Билл все больше курил марихуану. На последнем курсе, когда бы Беннет его ни встретил, Билл был обкуренным. Он поменялся на отдельную комнату в общежитии и редко оттуда выходил. С ним всегда было несколько друзей. Беннет, уже не будучи напарником Билла по лабораторкам, заходил к нему пару раз в неделю. Комната Билла была темным лесом слабоумия. Свет не включался ни днем, ни ночью, если не считать вращающейся синей лампы в середине комнаты. Чтобы закрыться от солнца, Билл заткнул окна одеялом. Воздух всегда был тяжел от дыма, и вращающийся синий свет выхватывал из темноты клубы дыма, как прожектор в тумане. Из шкафа пел голос Джимми Хендрикса. Беннет входил в комнату, останавливался в дверях, вглядываясь в дымный мрак, и говорил: я Беннет из лаборатории. Дверь закрой, говорил Билл, света напустишь. Беннет закрывал дверь, и когда глаза понемногу привыкали к темноте, видел Билла и его свиту, развалившихся на подушках по углам комнаты.

Беннет, добрый мой друг, говорил Билл, что там происходит в мире науки? Так, ничего особенного, отвечал его бывший напарник по лабораторкам. Это хорошо, говорил Билл, потому что я не хотел бы ничего пропустить. Очень многое происходит прямо в этой комнате, только очень медленно. Так точно, отзывался кто-нибудь из приятелей Билла. Посиди с нами, Беннет, говорил Билл. Сними ботинки и садись. Беннет снимал ботинки и садился на подушку.

Расскажи нам о кварках, серьезно просил кто-нибудь из приятелей Билла с подушки в углу, и Билл пускался в изощренные рассуждения о субатомной физике, и аудитория слушала с напряженным вниманием в полной тишине, нарушеаемой лишь глубокими вдохами, когда кто-нибудь затягивался передаваемым по кругу косяком. После пары песен Хендрикса и дальнейших объяснений строения мира Беннет говорил: Билл, тебе пора перестать курить допинг. Ты себя растрачиваешь. В ответ на это грубое замечание кто-нибудь из друзей Билла простонет: блин, Прюдом, кто этот хмырь? И Билл отвечал: это Беннет, мой напарник по лабораторкам. Он нормальный парень.

Билл, брось ты эту дрянь, снова говорил Беннет. Я могу бросить как только захочу, отвечал Билл. Ладно, говорил Беннет, брось в ближайший вторник. Билл отвечал: я могу бросить в ближайший вторник, если захочу, но я не хочу. Не хочешь, потому что не можешь, говорил бывший напарник. Ладно, говорил Билл, брошу во вторник. Ради тебя.

Беннет возвращался во вторник, вдвигался в густой дым в комнате Билла. Я думал, ты во вторник собираешься бросить, говорил он. Собирался, отвечал Билл, и мог бы. В самом деле мог бы. Но я передумал. Я могу бросить в любой момент, когда захочу. Не можешь, орал Беннет, перекрывая гитару Хендрикса. Ты гробишь свой разум. Я в следующий вторник брошу, орал Билл. Слабак ты, говорил Беннет. Ты меня просто обдурил. В следующий вторник брошу, говорил Билл. Беннет выходил, хлопнув дверью.

Так шли месяцы. Беннет злился все сильнее. Он говорил злые слова, о которых потом жалел. Он видеть не мог, как Билл губит свой талант. Но еще сильнее он не мог видеть безволие Билла.

Беннет составил для друга график отвыкания, который должен был дать Биллу за месяц свести дозы марихуаны к нулю. План оказался бесполезен, как те расчеты, которые Беннет делал для дяди. От недели к неделе менялось только одно: росла куча почты Билла перед дверью, в том числе непрочитанные послания от ректора.

В последний раз, когда Беннет зашел к своему бывшему напарнику, в начале мая, он у двери назвал себя просто Беннетом. Вы мне не можете сказать, откуда я вас знаю? донесся голос из сладковатого тумана. Я просто Беннет, ответил Беннет и вышел.

~ ~ ~

Беннет практически жил за своим столом в подвале Галвинстона. Иногда он выходил оттуда на какие-нибудь скучные обязательные занятия, будто отмахивался от комара, и возвращался в подвал. Истинное обучение шло именно там, под руководством Галвинстона и в процессе чтения и магических вычислений, которые Беннет вел за своим столом. Постепенно подтверждалось его убеждение, что мир описывается уравнениями. Он рассчитывал релеевское рассеяние, которое объясняло синий цвет неба, гравитационные моменты, объясняющие прецессию равноденствия, квантовые вероятности проникновения альфа-частицы в атомное ядро. Иногда, ради развлечения, он обсчитывал обыденные явления, вроде траектории бумажного блокнота.

Дядя Малькольм из Мемфиса написал ему письмо с просьбой помочь в определении наиболее выгодного уровня запасов на складе. Слишком много предметов, оставшихся к концу сезона нераспроданными, приводят к потерям от затоваривания, но если запасы будут слишком малы, то будут потери на продажах. А еще у разных производителей разное время выполнения заказа. Малькольм много лет определял уровень запасов методом проб и ошибок, но последнее время стал слышать много критических замечаний, и вот интересовался, нет ли у занимающегося наукой племянника каких-нибудь идей. Беннет прочел дядино письмо утром, за тридцать минут написал пару дифференциальных уравнений, решил их и позвонил дяде, сообщив ему оптимальную стратегию. Никогда в жизни не было у него такого ощущения собственного могущества.

Когда Билл отдалился, Беннет часто оставался в подвале один, работая до полуночи и по выходным. В ящике стола он держал консервы. По субботам или воскресеньям появлялся Галвинстон. Ну вы и пашете, говорил Галвинстон, увидев Беннета, вы уже скорости убегания достигли. Преподаватель мог подойти к столу Беннета или постоять недолго у доски. Потом он шел к своему столу, вынимал толстую пачку нелинованной бумаги и начинал собственные расчеты, покачивая ногой под столом во время работы. Галвинстону Беннет не должен был объяснять, почему он предпочитает свой стол в подвале поездке в Нью-Йорк с девушкой или вылазке на стадион. Галвинстон сам понимал. Как постепенно узнавал Беннет, любой профессиональный физик моложе сорока лет наукой дышит и наукой питается. После сорока теорфизик может себе позволить немножко двигаться по инерции и завести хобби или проводить время с семьей. Но до той поры замедляться нельзя. Одержимость — часть профессиональной этики. Галвинстон был одержим, как и Беннет. Но почему-то он еще не сделал никакой большой работы. Ему было уже тридцать.


Весной выпускного года Беннет решил остаться в Блейне и делать дипломную работу по физике. Многие пытались его отговорить. Ему следует поехать на какое-нибудь новое место, вроде Западного побережья. Но Беннет к советам не прислушался. Он не хотел ни новых мест, ни новых людей. Он хотел уйти в свое одиночество и спокойно наслаждаться физикой. Кроме того, в Блейне была отличная дипломная программа. Беннет остался. Галвинстон уехал. Ему не удалось получить повышение. Преподавание не ценят, сказал он с горечью в тот день, когда собирал вещи. Галвинстон был прекрасным преподавателем, преданным своим ученикам, но Беннет втайне смотрел на него свысока из-за того, что он не получает результатов. Доблесть науки — исследования.

Когда Галвинстон уехал, администрация вычистила его подземное логово, будто нору, в которой затравили крысу, и превратила ее в компьютерную лабораторию. Беннет перебрался по тому же коридору в комнату без окон. Его новый кабинет был размером десять футов на десять. Там стояли письменный стол и коричневая тахта, оставленная прошлым дипломником. Была еще классная доска. Для декора Беннет купил искусственное растение с красными и зелеными листьями и неприличный постер с изображением Попая и Оливкового Масла.


Тему дипломной работы Беннету дал профессор Дэвис Якоби — блестящий теоретик, работавший в Блейне. Беннету предстояло обобщить задачу, поставленную ранее одним британским ученым: Допустим, что одинаковые частицы помещены в сферический контейнер. Они обладают энергией и перемещаются по этому объему. С другой стороны, они притягиваются друг к другу силами гравитации. Вначале частицы напоминают рассерженный рой пчел, скапливающийся то там, то здесь. Наконец они успокаиваются, перестают скапливаться и приходят в равновесное состояние. Вопрос: как распределены в пространстве частицы по достижении этого состояния?

Британский ученый путем математических расчетов нашел ответ на этот вопрос и опубликовал результаты. По пути он неожиданно открыл, что если общая энергия частиц меньше некоторой критической величины, они никогда не придут в равновесное состояние. В этом случае одни частицы будут накапливаться в центре сферы все плотнее и плотнее, до бесконечности, а другие — носиться на периферии все быстрее и быстрее, до бесконечности. Эта пугающая возможность получала название гравитермальной катастрофы. Все это была чистая теория. Но ведь теорией были и первые расчеты атомной бомбы.

Задачей Беннета было рассмотрение случая не для идентичных частиц, а для смеси тяжелых и легких. В отличие от задачи с жуком и всех вообще задач, предлагавшихся ему до сих пор в колледже, ответ был неизвестен. Его нельзя было найти в книге. На решение могли уйти месяцы. Но если Беннет добьется успеха, профессор Якоби возьмет его к себе в докторанты — их у него всего пять или шесть.

Профессор Якоби дал спецификацию необходимого Беннету оборудования, которое состояло из большого запаса белой нелинованной бумаги и корзины для мусора, и отпустил дипломника на свободу.

Эта тема была куда интереснее задачи с жуком. Но к чему она относится? Что означает? Посидев несколько дней за своим столом, Беннет поднялся на первый этаж физического корпуса и осторожно постучал в полуоткрытую дверь профессора.

Профессор Якоби поднялся из-за стола и улыбнулся. Это был тощий жилистый сорокалетний мужчина с курчавыми светлыми волосами. Он носил кричащую гавайку, оставшуюся от времени работы в Беркли. Все знали, что Якоби рвется обратно в Калифорнию. Ходили слухи, что его выставили из Беркли за то, что он спал с женой своего дипломника. Беннету эта история казалась странной, поскольку она должна была бы произойти в то самое время, когда Якоби сделал свою знаменитую работу о пространственно-временных сингулярностях.

Выслушав вопросы Беннета, Якоби сообщил ему, что множество воображаемых частиц соответствует скоплению звезд, вращающихся под действием гравитационных сил, и каждая звезда представляет собой одну частицу в задаче Беннета. Такие звездные скопления действительно обнаружены с помощью телескопов. По некоторым оценкам, период обращения одной звезды может составлять несколько тысяч лет, но это капля в море, поскольку возраст вселенной где-то порядка десяти миллиардов лет. Но как это здоровенный газообразный предмет, звезда, может быть заменен в расчетах крошечной частицей, спросил Беннет. Приближение, ответил Якоби. А контейнер? Что означает контейнер? Беннету не было известно, чтобы астрономы открыли какую бы то ни было огромную сферу, плавающую в пространстве и содержащую миллионы звезд. Профессор Якоби сознался, что контейнер он придумал, но указал, что таким образом задача становится ясной и поддающейся математической интерпретации. Кроме того, когда начинает развиваться гравитермальная катастрофа, контейнер больше не играет роли. Да. А почему Беннет должен решить задачу для случая смеси частиц различной массы? Ну, сказал Якоби, экспансивно жестикулируя, мы хотим держаться как можно ближе к реальности. Хорошо известно, что реальные звездные скопления — это смесь различных звезд.

На пару недель Беннет с радостью погрузился в воображаемый мир. Он писал на белом листе бумаги уравнение — и появлялись тысячи кувыркающихся в пространстве звезд. Можно добавить один символ — и звезды начинают отлетать от стенок огромного космического сосуда. Если он прерывал работу, чтобы поесть консервов, звезды немедленно замирали — десять тысяч звезд в остановленном мультфильме, — пока он не доедал последний кусок и не возвращался к выкладкам.

Вскоре он понял, что его задача не имеет фундаментального значения. Карту главного наступления нарисовал до него другой исследователь. Но Беннет работал над задачей, которая еще никем не решена. В мире слишком много такого, что люди принимают на веру. Беннет понимал, что должен во многом доверять другим. Но каждый непроверенный факт отщипывал свой кусочек цены. И постепенно Беннет растрачивал независимость и уверенность в себе. А теперь у него был шанс узнать о мире нечто истинное — абсолютно истинное, — не полагаясь ни на чье слово. Он парил. Он наслаждался своей задачей о частицах в сфере и повсюду носил с собой страницы выкладок, будто дворянскую грамоту.


Профессор Якоби подобрал себе еще несколько дипломников, и каждый из них был одержим данной ему задачей. У всех были кабинетики в одном и том же подвале, все они готовились к защите диплома. Среди них был индиец, Далип Чандра, который умудрялся чудом поддерживать семью в Индии со студенческой стипендии. Чтобы сэкономить, он жил у себя в кабинете. Давайте подумаем об этой задаче внимательнее, произносил он своим тихим голосом. После первого года у него заболела жена, и ему пришлось вернуться в Индию. Был молодой человек из Нью-Йорка с редеющими волосами и в очках с черной оправой — когда он разговаривал, то глядел поверх очков. Еще в начале выпускного года он объявил, что все курсы, которые он слушал, тривиальны. Услышав формулировку задачи Беннета о частицах и сфере, он и ее объявил тривиальной. Был студент из Калифорнии, тощий как швабра, с забранными в хвост светлыми волосами — Дженкинс. Он всегда сидел на скамейке под аркой Джефферсона и с виду ничего не делал. На самом деле он думал. Его ждала примечательная научная карьера. Молодой человек со Среднего Запада по фамилии Гамильтон постоянно исписывал уравнениями страницу за страницей. Он писал даже на ходу. В отличие от всех прочих он писал на линованной бумаге, и у него уравнения располагались очень близко, их трудно было читать, как микрофильм с военными секретами. Гамильтон никогда не хвастался, но у него была такая внутренняя уверенность в себе, что он расчеты выполнял вручную.

Дипломники не общались. Каждый из них старался себя проявить, заработать уважение руководителя, и это надо было сделать в одиночку. Потом те, кого примут в круг Якоби, вольются в группу, начнут ходить друг к другу в кабинеты, обсуждая свою работу, новые направления в физике, последние статьи и препринты. Но сейчас они еще не решили ни одной реальной задачи, не показали, на что способны, и не вошли в группу. Они работали каждый сам по себе, каждый в своем тесном кабинете, и одержимы были тоже каждый сам по себе.

Беннет жил в однокомнатной квартире почти на окраине кампуса, но проводил в ней мало времени. Там он принимал душ, одевался по утрам, получал письма от матери и иногда — от братьев. Холодильник оставался пустым, если не считать банок кока-колы и упаковок питьевой соды.

Беннет любил поздно вечером идти домой пешком. Он проходил по каменной дорожке, вьющейся через кампус, мимо фонтанов, мимо внутренних двориков, мимо библиотеки, мимо старого собора. С обеих сторон дорожка была освещена неоновыми лампами. Осенними вечерами в воздухе часто реял туман, и фонари подсвечивали его розовым. Зимой по обе стороны дорожки лежали сугробы, образуя белый туннель. Иногда Беннет представлял себе, что идет по туннелю внутри луны. Сразу за кампусом он шел по Бау-стрит до пересечения с Сильвер-лейн, где и стоял его дом. Это была приятная прогулка и один из редких периодов, когда Беннет не думал о физике. Иногда он думал о Лейле и о том, помнит ли она его и скучает ли, и о Джоне. Город ложился спать рано, и Бау-стрит была темна. В ясные ночи он садился на ступени своего дома, вдыхал ночной воздух и глядел на резкие молчаливые звезды, величественные и никаким контейнером не связанные.

~ ~ ~

Много бывало дней, когда Беннет выходил из своего кабинета в подвале Джефферсона, только чтобы взять телефонограммы. У него в кабинете телефона не было. Предыдущий владелец кабинета, бородатый и необычайно тихий молодой человек из Южной Африки, зачем-то так перепаял телефонную розетку, что она стала абсолютно непригодной для обычных целей. И телефон Беннета был перенесен в другой кабинет в том же коридоре.

В телефонограммах говорилось что-нибудь вроде: Профессор Тулз говорит, что сингулярности пространства-времени на самом деле двумерны, что можно усмотреть с помощью неординарного преобразования. Вы уверены, что правильно записали фамилию? Может быть, это Леонард Талп из Миннесоты? Джеллисон недовольно оборачивался и снова возвращался к своим счетам. Он работал бухгалтером физического факультета и за двадцать пять лет повидал много поколений дипломников. Вы тут написали «неординарное преобразование», говорил Беннет. Наверное, надо было «координатное преобразование»? Я вам не секретарша, отвечал Джеллисон, не оборачиваясь. Мне бы со своими телефонными звонками разобраться.

Беннет ничего не имел против Джеллисона или против того, чтобы ходить за телефонограммами в конец коридора, но его бесила неточность записей. Джеллисон всегда что-нибудь перевирал. А Беннет хотел получать телефонограммы точно. И поэтому он поставил автоответчик и настроил его брать трубку до первого звонка.

Теперь он ждал до позднего вечера, когда пора было идти домой, чтобы воспроизвести полученные за день сообщения. Он открывал темный кабинет Джеллисона, садился на низкий сосновый стул у двери и слушал записи в льющемся из коридора тусклом свете.

Однажды вечером, уже очень поздно, когда в здании было тихо и пусто, Беннет нажал воспроизведение и услышал следующие слова: Спасибо, я книги получил. [Долгая пауза.] Я думал, надо ли вам звонить. Я хочу извиниться за свое поведение. [Пауза.] Мне несколько стыдно. Я сам не понимаю, почему так себя вел. Я не хочу, чтобы вы меня считали плохим человеком. Я на самом деле не такой. [Долгая пауза.] Просто иногда я веду себя не так, как другие. Я не знаю, почему так получается. Я не плохой человек на самом деле. [Пауза.] До свидания. Отвечать не обязательно.

Человек не назвался. В его голосе слышался легкий иностранный акцент. Беннет не узнал голоса. Он посидел еще, несколько раз воспроизвел сообщение, ломая себе голову. Потом стер его и пошел домой. Но не мог выбросить из головы. В голосе слышалось страдание. Кто это был? Что значило это сообщение? Может быть, он кому-то посылал книги, когда-то давно, и забыл? Наверняка это сообщение попало к нему по ошибке, оно предназначалось кому-то другому. Но оно не шло из головы. Знает он этого человека? Знает? Знает?

~ ~ ~

Через три месяца работы Беннет уперся в стену. Он написал все уравнения и начал их решать, но где-то была ошибка. Он знал, что если разбить частицы на две группы одинаковых, то его задача сведется к той, которую уже решил британский физик. И действительно, уравнения получались такими же. Но при решении этих уравнений Беннет не получал того же самого ответа. Значит, где-то есть ошибка. Он проверял все выкладки, но не находил ее. Но она должна была быть.

Наутро он пришел к себе в кабинет раньше обычного, оставил портфель у дверей и долго точил карандаши, обдумывая задачу еще раз. Потом попил кофе из пенопластовой чашки. Потом сел за стол и снова проверил уравнения. Он проработал все утро, потом принесли пиццу, потом он опять работал. В коридоре разговаривали студенты, и Беннет закрыл дверь, потом опять открыл, потому что в комнате стало жарко. Ошибка не обнаруживалась. Беннет вышел ненадолго пообедать и не встретил никого знакомых. В этот вечер, возвращаясь домой по приятной извилистой тропинке, он напряженно думал, не замечая фонтанов, двориков, библиотеки, старого каменного собора. Он чувствовал себя дураком и злился на себя. Задача должна была решаться в лоб, так ему сказал Якоби.

Придя в кабинет на следующее утро, он снова заточил карандаши, поставил чашку с кофе и ударил по столу кулаком. Есть здесь ошибка, сказал он классной доске. Я знаю, что ошибка здесь есть, и сегодня я ее найду. Он оторвал лист от пластикового растения и пробил черенком чашку, разливая по столу черный кофе. Потом стер со стола пролитое, выбросил остатки чашки и сел работать, начав с самого первого уравнения и двигаясь дальше. Он пытал каждое уравнение, одно за другим, пока не убеждался, что оно говорит правду. Тогда он брался за следующее. Часто он какое-нибудь уравнение выводил заново на отдельном листе белой нелинованной бумаги. Проверив страницу, он скатывал ее в комок — очень туго — и запускал в корзину для бумаг. Извел много бумаги. Вечером, так и не найдя ошибку, он снова ударил кулаком по столу, сунул бумаги в портфель и пошел домой. Спать он не мог. Он полудремал, и ему снилось, что он сидит за столом, а просыпаясь, он ощущал свое лежащее в кровати тело, свою неудачу, и еще страх, что он никогда не найдет ошибки и будет с позором изгнан из Блейна.

Наутро он стал снова и снова изучать статью британца, спрашивая себя, где же он мог наврать. Заточил карандаши, открыл портфель и сел за работу. Снова стал мешать шум голосов снаружи, и Беннет решил закрыть дверь, а жару как-нибудь перетерпеть.

Так продолжалось два месяца. Уравнения он уже знал наизусть.

Иногда подмывало попросить помощи, обсудить свои затруднения с кем-нибудь из дипломников или с профессором Якоби. Но он не мог. Расчет должен был оказаться простым. Нельзя просить помощи в элементарной задаче. Однажды он дошел до самой двери Якоби, держа в руках листы с выкладками. Но дальше пойти не мог. Встречаясь с другими дипломниками, он смотрел в пол. Они небось уже далеко продвинулись в своих задачах. У Беннета появилась грызущая мысль, что в нем нет того, что нужно для этой работы.

Необъяснимым образом он стал проводить много времени далеко от своего кабинета, в одном парке в двух милях от кампуса. Это был японский садик. Беннет садился возле красного мостика через ручеек и слушал журчание воды на камнях. Он рассматривал землю под ногами, любуясь божьей коровкой, ползущей по тонкой травинке. Вода музыкально пела. Беннет представлял себе, что ее тон слегка меняется, когда струи ручейка чуть гуляют, пронося щепку, или когда порывом налетит ветерок. Он представлял себе, что слушает симфонию. А пока игралась симфония, он разглядывал проходящих мимо матерей с колясками. Они были довольны своей жизнью. Они тянулись посмотреть на настурции или кидали камешки в воду. Они плавно останавливались, поправляли младенцам чепчики, добродушно переговаривались, смеялись и шли дальше. В воздухе висел аромат свежего лимона. Беннету хотелось здесь остаться. День за днем он приходил в этот парк — посмотреть на счастливых матерей, ощутить свежий лимонный запах и послушать тонкие трели воды.

~ ~ ~

Беннет принимал душ перед завтраком. Вдруг тело стало легким как перышко. Голова поднялась с плеч, и Беннет почувствовал, будто глиссирует на парусной лодке. Она шла было с нормальной скоростью, но поднялся невероятный ветер. Внезапно корпус оторвался от воды, сопротивление упало почти до нуля, и лодка полетела, будто какой-то великан схватил ее за мачту и потащил вперед, как пускающий блины камешек.

Он парил. Он опустился на кафель, вода лилась на голову, и Беннет увидел и свою ошибку, и все решение задачи. Смесь разных частиц неустойчивее соединения одинаковых; для такой смеси вероятность гравитермальной катастрофы выше. Ответ появился в уме в виде красивой кривой, и Беннет задрожал, покрывшись гусиной кожей. Да, так оно и должно быть. Он выпрыгнул из-под душа. Не давая себе труда одеться или даже вытереться, он подошел к кухонному столу, вытащил из портфеля свои выкладки и новую пачку белой бумаги и стал писать. Он забыл о времени, забыл обо всем. Он был полностью вне своего тела, вне этого мира. За два часа он разобрал задачу во всех вычислимых деталях. Он, дрожа, построил график решения, и график совпал с кривой, которая возникла у него в уме. Уравнения, за последние несколько месяцев ставшие угрюмыми и подозрительными, ожили, и они были правильные, и они были элегантны и сверкали, как луна над крышами.

Беннет не понимал, как именно он нашел ошибку, но это не был переход от уравнения к уравнению. Каким-то образом подсознание продолжало изучать проблему своими непонятными методами, нашло ошибку и протанцевало к ответу. Через год Беннет решил, что задача действительно была тривиальной, как и говорил коллега-дипломник. Но ощущение парения, это обжигающее дыхание открытия, иллюзией не было. И какое-то время во всем мире только он, автор открытия, знал этот новый факт. Скоро он оденется и пойдет к себе в кабинет, скоро покажет результат профессору Якоби и расскажет коллегам, скоро опубликует статью в «Физикл ревью». Но в эти первые мгновения на кухне он был со своим открытием один на один, он знал истину, которую не знает никто другой, и велика была его власть над миром.

~ ~ ~

Дэвис Якоби был личностью магнетической. Когда он на тебя смотрел, видно было, какое это масштабное явление, хотелось быть поближе к этому человеку. Это качество вместе с его достижениями в науке тянуло к нему студентов со всего мира. В свои сорок с небольшим он уже выучил несколько поколений молодых физиков высшего класса и был одним из немногих ученых, основавших собственную школу. Методологическая школа — редкость в той науке, где конечной целью является отвлеченное уравнение или воспроизводимый эксперимент. Житейская мудрость утверждала, что личный стиль здесь не важен, как, впрочем, и происхождение, и генетические линии студентов и преподавателей. Но Якоби считал наставничество делом крайней важным. Он всем новым студентам сообщал, что сам был учеником Леонида Балива после бегства этого ученого в США, и что Балив учился с великим русским физиком Львом Давидовичем Ландау.

Философской концепцией этого наставничества у Якоби было вот что: собрать критическую массу талантливых студентов и бежать в укрытие. Единственное его требование, которое он никогда вслух не произносил, состояло в том, что двери комнат его студентов должны быть открыты. Чтобы цепная реакция текла без помех.

И у самого Дэвиса дверь тоже была открытой. Когда Беннет закончил свою задачу с частицами и сферой, он в эту дверь вошел. Дэвис сидел за столом, одетый в рубашку с зелеными и синими туканами. Он выглянул из-за толстой пачки бумаг — огромного учебника, над которым работал уже десять лет. Каждый раз, когда книга была близка к концу, он узнавал о новой разработке, достижении с переднего края, и не мог его не включить. Теперь этот колосс достиг уже больше тысячи двухсот страниц — то есть таких размеров, что цена его вряд ли могла быть приемлемой для студентов.

Профессор тепло приветствовал Беннета. Кажется, у вас есть что мне показать, сказал он довольным тоном и осторожно сдвинул гору рукописей на столе. Потом начал проглядывать графики Беннета, приговаривая: Так, так, понимаю. Через пять минут он поднял голову и произнес: Очень хорошо. Вам надо это записать и послать в «Физикл ревью». Долорес отпечатает. Потом он полез в стол и протянул Беннету черную тетрадь. Возьмите это домой, сказал он, и выберите себе следующую задачу.

Беннет слыхал об этой «черной книге». Ее показывали только студентам, работавшим непосредственно с Дэвисом. В ней содержались знаменитые «Проблемы Якоби» — сборник важных и нерешенных задач в теоретической физике. Часто бывает, что существенные задачи физики не более трудны, чем несущественные. Нужно чутье, чтобы унюхать правильный вопрос. Тема докторской, взятая из черной тетради, будет гарантированно существенной.

Беннет парил. Он отметил в уме, что надо будет тут же написать Джону и рассказать ему об этой минуте. У вас кабинет удобный? спросил Якоби. Нормальный, ответил Беннет. Якоби усмехнулся. У нас тут есть несколько молодых орлов. А вы, кстати, решили трудную задачу. Он пожал Беннету руку. Беннет что-то промямлил насчет того, как горд возможностью работы с Дэвисом, ухватил книгу под мышку и вышел. Он долго шел под желтым солнцем, потом устроился под деревом и начал сочинять письмо Джону, на которое тот, конечно, не ответит. Потом в нетерпении отложил карандаш и стал листать «Проблемы Якоби».


Исследовательской работой Дэвис обычно занимался вне своего кабинета. Но не было сомнений в том, над какими задачами он работает. В коридоре рядом с его дверью висели в рамочках пари, заключенные между ним и другими выдающимися физиками: Дэвис Якоби спорит с Деметрием Суркисом, что белые дыры не сохраняют момент импульса; Д. Я. ставит пять бутылок кентуккийского бурбона, а Д. С. отвечает четырьмя бутылками кальвадоса. Белая дыра — объект настолько экзотический и гипотетический, насколько только могли мечтать физики. Но это было типично для работы Дэвиса. Ни одна из его задач не имела ни малейшего практического приложения. При своих физических и математических способностях он мог бы назвать любую сумму зарплаты в Лос-Аламосе, в лабораториях Белла или в «Хьюлет-Паккарде». Но он решительно отказывался работать над чем бы то ни было, что может иметь материальные последствия в ближайшие сто лет. Он любил чистую науку. Задачи в «черной тетради» были чисты, как облачение буддийского монаха.

Шли годы, и Дэвис постепенно выигрывал все пари, висящие на стене. Кроме великолепной техники, у него была потрясающая физическая интуиция. Самые сложные явления он умел свести к нескольким волчкам, пружинам или волнам, которые мысленно видел, и он проникал взглядом в самую суть проблемы. Предлагая студенту новую задачу, он обычно говорил: Я думаю, что получится примерно вот так, и набрасывал решение. Деталей он не давал — он их не знал. Зато он давал готовый ответ. Через полгода или год, когда студент находил детали, они точно ложились в подставленную Дэвисом коробку. Дэвис любил делать такие предсказания и видеть, что они подтверждаются. В тех редких случаях, когда он в чем-нибудь ошибался, он смотрел на компьютерные распечатки или математическое решение с напряженным интересом, держа голову абсолютно неподвижно. Потом он вскакивал с кресла, хлопал себя по лбу и орал счастливым голосом: Господи, какой же я был дурак! И начинал бегать по комнате, глубоко задумавшись, переставляя вехи своего космоса с учетом только что полученного знания. Беннету казалось, что Дэвис больше удовольствия получал, когда ошибался, чем когда угадывал. Когда он ошибался, он узнавал что-то новое.

Когда Беннет вернулся к нему с «черной книгой», Дэвис радостно прыгал по комнате. Сломался ксерокс. Это же чудесно, вопил Дэвис. Им теперь придется читать журнальные статьи, а не ксерить. Он махнул Беннету в сторону дивана и сам подошел к нему. Дэвис чуть прихрамывал. Рассказывали, что в возрасте восьми лет его поразило какое-то заболевание мышц. Он ежедневно занимался лечебной физкультурой на вытяжении из блоков, противовесов и шестеренок, и таращился на это вытяжение целыми часами. А потом придумал, как его улучшить. Потом он стал физиком.

Я хочу заняться проблемой гравитационного излучения в сильных полях, сказал Беннет. Отлично, сказал Дэвис, а какие у вас будут граничные условия на бесконечности? Беннет поглядел недоуменно. На младших курсах он слыхал о граничных условиях, но не думал, что в этой задаче они вообще нужны. Задача не будет хорошо поставлена, сказал Дэвис, если вы не зададите поля на бесконечности. Чтобы задача наверняка имела определенное решение, ее нужно достаточно детально поставить. Это и есть хорошо поставленная задача. Это и есть то, что вам нужно. Например, ваша задача с частицами и сферой не была бы хорошо поставлена, если бы не была задана полная энергия частиц. Дэвис помолчал, будто что-то вспоминая. Есть вопросы, сказал он, которые в принципе не могут быть хорошо поставлены, например: Есть ли Бог, или: Были бы мы счастливее, если бы жили дольше?

Тут вошла секретарша. Дженни просит вас к телефону, сказала она. Она не дозвонилась по 7836, а дело срочное. Скажите ей, что я через полчаса перезвоню, ответил Дэвис. Дженни была его мать. Он продолжал свое наставление. Прежде чем браться за задачу, необходимо быть уверенным, что она хорошо поставлена. Никогда не тратьте время на плохо поставленную задачу.

Беннет кивнул. Вернувшись к себе в кабинет, он сел на пол, подумал о словах профессора и решил, что такого мудрого человека, как Дэвис Якоби, он никогда не видел. Он научится у мастера всему, чему только сможет. И прежде всего он дал себе клятву, что никогда ни единой минуты не потратит на возню с плохо поставленной задачей.


Дэвис жил в большом доме на Тейлор-стрит. Жил один. Иногда у него поселялась какая-нибудь женщина, но такие отношения никогда больше полугода не тянулись. Все его студенты знали большой дом на Тейлор-стрит, потому что именно там Дэвис устраивал свои вечеринки. Дом был выдающийся, куплен на наследство от богатого дяди. Особняк в стиле модерн, совершенно неуместный среди своих соседей. Покрытый белой штукатуркой фасад, просторная веранда на первом этаже, высокие стрельчатые окна. Внутри — бесконечная череда комнат, между этажами в самых неожиданных местах — балконы, в центре дома — джакузи. В коридорах — большие синие и зеленые эмалевые вазы с папоротниками.

На сборищах у Дэвиса молодой первокурсник мог встретиться с лучшим физиком мира, часто хорошо поддатым. Беннет встретил там Деметрия Суркиса после того, как тот проиграл пари. Суркис был лично знаком с Эйнштейном, и дюжина студентов слушала, раскрыв рты, его рассказы о последних годах Эйнштейна в Институте перспективных исследований. Закончив рассказывать, профессор Суркис завалился спать на диван. В доме Дэвиса Беннет видел Игоря Строблича, заехавшего по дороге на конференцию в Чикагском университете. Строблич открыл калибровку Строблича для аксиальных полей и умел решать дифференциальные уравнения в уме. Он занял пустую комнату наверху, и студенты Дэвиса заходили к нему по очереди, проводя с ним каждый двадцать минут, обсуждая свою работу. Через три часа Строблич вышел, выпил большой стакан бурбона и громко заявил, что он в восторге от США и что США и Россия могли бы много сэкономить, если бы объединили свои спутники-шпионы.


В последний год аспирантуры Беннета Дэвис наконец закончил свой монументальный учебник и после этого повел себя странно. Когда пришло приглашение произнести речь на ежегодном собрании Американского физического общества, Дэвис напугал Беннета и других своих студентов, заорав на Долорес, чтобы послала отказ. Откуда у меня время на подготовку речи? крикнул он прямо из кабинета. Они что, думают, что я больше наукой не занимаюсь? Через неделю пришла просьба поработать в одном из комитетов Национальной академии наук. Дэвис так разозлился, что даже не ответил на письмо.

Он все сильнее уходил в работу, вгоняя себя в лихорадочный темп своих учеников. Он стал каждый вечер оставаться на факультете, у себя в кабинете, за закрытой дверью. Однажды, засидевшись до полуночи в справочном зале, Беннет увидел выходящего из кабинета Дэвиса. У профессора были покрасневшие глаза и лицо такое мрачное, что Беннет еле его узнал. Дэвис несколько сконфуженно поздоровался и поспешил удалиться. Через неделю третьекурсник Таркер принес изящное решение той задачи, над которой работал Дэвис. Профессор сердечно поздравил Таркера. Но потом до утра не выходил из кабинета. Он начал ставить свое имя последним в списке авторов совместных работ со студентами или вообще вычеркивал себя из списка.

В конце концов Дэвис перестал публиковаться, но еще много лет оставался в Блейне. Пари в рамочках продолжали висеть на стенах, и одно-два в год снимались, когда Дэвис узнавал о подтверждении интуитивных предположений, сделанных им в молодости.


Когда Беннет защитил докторскую, Дэвис, конечно, устроил в его честь вечеринку. Пришло много народа — Беннет об этом позаботился, рассылая приглашения знакомым своих знакомых, которых он даже сам не знал.

Был очень теплый июньский вечер. Окна были открыты. То и дело приходил кто-нибудь из соседей и требовал выключить музыку. Дэвис приглашал соседа в дом и предлагал выпить пива. У нас тут новый доктор философии, говорил он и звал Беннета. Что, квантовая механика нужна? орал кто-нибудь сверху. Что, опять пиво кончилось? возмущался Дэвис, и посылал студента в магазин за пивом и пиццей.

Гости разувались и танцевали. Какой-то преподаватель принес пластинки «Стили Дан» и «Флитвуд Мэк». Кто-то сидел в креслах и говорил о физике или просто ждал, когда в очередной раз привезут еще пива. Две пары, которых никто, оказывается, не знал, сразу как пришли, направились в ванную, где стояло джакузи, разделись до белья и сели в горячую воду пить шампанское.

Беннета короновали ковбойской шляпой, с которой свисал диплом. Виновник торжества парил в облаках.

Он ходил из комнаты в комнату, улыбаясь и принимая поздравления. И накачивался пивом. Зайдя в туалет, он вдруг пожалел, что здесь нет Джона, и, сев на сиденье, стал сочинять ему письмо. Я только что защитился, так начиналось письмо. Тут отличная пьянка. И у меня на этой пьянке нет друзей. Отчего ты хотя бы не пишешь, зараза? Беннет встал и вышел к гостям.

Танцы становились горячее, шум нарастал. В открытое окно с жужжанием залетали мухи, привлеченные запахом пиццы и разлитого пива. В гостиной какая-то девица исполняла танец живота под пластинку «Роллинг Стоунз». Как, опять пива нет? орал откуда-то из глубины дома Дэвис. Теперь в магазин послали постдокторанта.

Прибыл фотограф, знакомый Дэвиса, с несколькими висящими на шее камерами. Кто-то стал объяснять, что фотограф — интеллектуал, человек, много читающий, а также считающий своим долгом фотографировать членов научного сообщества. Даже издавался альбом его работ. Фотограф установил штатив. Тут же на его аппаратуру налетели мухи с каким-то странным запахом. Что тут происходит? завопил фотограф, пытаясь отогнать мух, не повалив при этом штатив. Одна из тех женщин, что нежились в джакузи, подошла на цыпочках и завесила камеру мокрым полотенцем. Что тут происходит? снова заорал он. И потом, ни к кому в отдельности не обращаясь, сказал: Будь у меня деньги, я бы уже был великим. А вот и пиво, Стивен, счастливым голосом сказал Дэвис. И почему ты ни с кем не танцуешь?

Вскоре после полуночи физик Анджей Балески совершил ошибку, вызвав Дэвиса на перепой. На чистой водке. Балески в этом семестре читал курс квантовой физики для старшекурсников и должен был скоро возвращаться в Варшаву. Пить он умел. Но Дэвис бывал у Строблича в Москве и научился пить по-настоящему. После первой бутылки стало ясно, что он победил, но Дэвис не дал Балески уйти с почетом. Он был безжалостен. Взывая к гордости, он заставил Балески пить вторую. В конце концов Балески блеванул на оранжевый испанский ковер и ушел, шатаясь, так и не признав поражения.

А Дэвис даже с квартой водки в организме был в отличной форме. Он чувствовал себя молодым и способным на все. Еще пива надо, заорал он из кухни и послал в магазин очередного студента. Хлопнув Беннета по спине, Дэвис еще раз предложил тост за его диссертацию и вместе с ним вышел в другую комнату, где шла космологическая дискуссия. Старшекурсник по фамилии Прайс, решив воспользоваться неофициальностью обстановки, задавал преподавателям бестактные вопросы. Когда вошел Дэвис, Прайс тут же загнал его в угол. Как бы вы спроектировали вселенную, если бы могли сделать ее такой, какой хотите? Была у Прайса этакая поэтическая жилка. Ну и вопросик, заорал Дэвис. Но был заинтригован. Он сел в красное кожаное кресло и задумался. Вокруг него собрались с десяток студентов и преподавателей, рыгая от пива и ожидая ответа.

Наконец Дэвис сказал: Я бы сделал вселенную куда больше. Она слишком маленькая.

Маленькая? переспросил Прайс. Мы отлично знаем космос на два миллиона световых лет, сказал Дэвис. На этом расстоянии от нас туманность Андромеды. Это самая близкая большая галактика, у нас есть ее отличные снимки, мы знаем, из чего она состоит. Так вот, границы наблюдаемой вселенной всего в пять тысяч раз дальше, чем эта самая Андромеда. Не очень большое число. Можно было бы сделать пять триллионов. Или пять черт-его-знает-сколько-ллионов. Мне эта вселенная тесна. Я бы сделал ее побольше.

При последних словах Дэвиса Беннет учуял слабый запах водки, и вдруг перенесся в другое место и время. Он был ребенком, лежал в кровати, и Флорида ласково промокала ему голову смоченным в спирте полотенцем, промокала и пела печальную красивую песню.

~ ~ ~

Беннет поставил сигарную коробку рядом с кроватью. История со Скалапино год как ушла в прошлое, и недавно Беннет переехал на новую квартиру в юго-западной части Балтимора. Он бережно держал коробку и смотрел на старые, знакомые фотографии. Вот отец на крыльце. Отец и мать гуляют по берегу. Отец в морской форме. Он помнил историю, которую рассказал ему Сидни много лет назад, когда Беннету было лет двенадцать или тринадцать. Они сидели вдвоем на кухне за ленчем, и вдруг Сидни начал рассказывать Беннету страшный эпизод Второй мировой войны. Сидни ни до того, ни после ни разу не сказал Беннету больше нескольких слов подряд, но в этот день он рассказал все так красочно, что Беннет до сих пор все это помнит дословно.

Дело было 9 сентября 1943 года, высадка в Салерно. Сидни был лейтенантом ВМФ, служил на корабле «Орион» и командовал несколькими десантными судами. Они были футов пятьдесят в длину, серо-синие, и перевозили людей и грузы с транспортов на берег под заградительным огнем. В процессе высадки транспорты подходили к вражескому берегу на расстояние в десять миль, куда еще не добивала артиллерия противника, вставали на якорь и направляли на берег силы вторжения на десантных судах. Десантные суда были хорошей мишенью. Артиллерия их лущила, как семечки. Самолеты противника вспарывали их на бреющем. Куда проще и эффективнее уничтожать людей, сгрудившихся в маленькой лодочке, чем рассыпавшихся по берегу после высадки. На каждом десантном судне были для защиты два пятидесятикалиберных пулемета за бронированным щитком, но атакующий самолет можно было заметить лишь в последнюю секунду, а снаряды вообще прилетали ниоткуда. И еще невидимая смерть могла ударить из спрятанной под водой мины.

Каждая волна десантных судов действовала совместно, и координировать их движение было работой Сидни. Он плыл на одной из лодок и давал приказы на движение другим, сигналя руками. Когда его лодки прибывали к берегу и выгружались, он возвращался на «Орион» или ближайший транспорт и снова брал на борт людей и грузы.

9 сентября 1943 года Пятая армия Соединенных Штатов, размещенная на борту «Ориона» и еще пятисот военных кораблей США, атаковала прибрежный город Салерно с целью погнать немцев на север, прочь из Италии. У Сидни был приказ погрузить солдат с транспорта «Эдгар Аллан По», высадить их в определенном месте побережья под названием «Зеленый Пляж — Два» и вернуться на «Орион». На «Зеленом Пляже — Два» должно было быть жарко, но жизненно необходимо было высадить войска именно там, чтобы они построили ключевой участок дороги для наступающей американской армии.

Сидни принял на борт своих десантников. Когда он огибал транспорт, ложась на курс, капитан «Эдгара Аллана По» вышел на связь и приказал всем ближайшим лодкам после высадки первых групп вернуться к его кораблю.

И вторжение началось. Сидни собрал свои суда и дал инструкции, как петлять при подходе к берегу. Вдали слышался гул морской авиации. Бухта Салерно лежала впереди, неимоверно красивая, обрывистые изгибы резко уходили в море, и мертвенно-белым сияли пески. Примерно за две мили от берега промчался американский торпедный катер, поставив дымовую завесу.

Вынырнув по ту сторону дыма примерно в полумиле от берега, люди увидели ад. Прямо перед ними артиллерийские снаряды вспарывали большой десантный бот, наполовину вылетевший на берег. Лодка горела, в воде плавали трупы. На обрыве стояла цепь немецких танков с 88-миллиметровыми пушками — Сидни их видел в бинокль. Каждые несколько секунд один из них полыхал пламенем из дула. Потом в воздухе свистел снаряд, и раздавался взрыв. Вдруг один снаряд упал ярдах в десяти перед лодкой Сидни. В лодку полетели брызги. Она резко качнулась, в воздухе запахло кордитом. Еще через десять секунд снаряд упал позади. Еще брызги. Лодку взяли в вилку. Немецкие танкисты свое дело знали.

В течение пяти секунд Сидни принял решение отдать приказ лодкам отходить из-под огня восьмидесятивосьмимиллиметровых. В горле у него так пересохло, что он еле мог говорить. Он прохрипел команду сигнальщику, и лодки развернулись. Пассажиры Сидни настолько оцепенели от страха, что смотрели стеклянными глазами, но рулевой посмотрел на него долгим непроницаемым взглядом. Вопросительным? Или презрительным? Лодки отошли назад, согласно приказу. В конце концов они высадились на несколько менее враждебном берегу за две мили от намеченной точки и вернулись на «Эдгар Аллан По» за второй загрузкой.

Через два дня Сидни вызвали в каюту капитана «Ориона». Когда он вошел, капитан сидел за полукруглым столом. Это был мужчина лет пятидесяти, крепко сбитый, мужественно красивый, с седыми волосами. У него был уверенный вид, как у отца Сидни, который часто хвастался сыном — офицером ВМФ.

Капитан «Ориона» сидел за столом, сцепив руки, и глядел прямо на вошедшего лейтенанта. Закройте-ка дверь, мистер, сказал капитан. Он наклонился завязать шнурок и снова посмотрел на Сидни. Мистер, ваши позавчерашние действия могли обойтись нам в лишние потери. Сидни задрожал. А капитан сказал так: Почему вы не вернулись на «Орион» согласно приказу?

Я получил приказ от капитана «Эдгара Аллана По» вернуться за вторым грузом, ответил отец Беннета. Старший по званию ударил кулаком по столу. Капитан «Эдгара Аллана По» не имел права на такой приказ! гаркнул он. Этот человек просто кретин! Вы сюда должны были вернуться. Вам ясно? Так точно, капитан, ответил Сидни. Это все, мистер, сказал капитан.

Выйдя из каюты, Сидни прислонился к переборке и чуть не упал. Он уже не спал двое суток. Каким-то чудом капитан ничего не сказал о его отходе. Ничего не сказал. Но и не надо было.

Весь остаток службы Сидни на флоте то один, то другой из тех, кем он командовал при Салерно, подходил и говорил: Я бы сделал точно как ты, я бы не стал высаживаться на этом берегу. Сидни на эту тему не говорил ничего. И никогда не говорил, до этого самого дня, когда рассказал сыну.

Рассказывая, он на Беннета не смотрел. Он смотрел в тарелку. А потом они оба сидели и молчали. Вдруг Сидни сказал, что так и не оправдал ожиданий отца. И еще сказал, что жалеет, что его тогда не убили при высадке в Салерно.

У Беннета в желудке сгустился ком, тяжелый, как наковальня. Ему хотелось соскоблить с себя часть своего тела. Хотелось что-то сказать. Хотелось обхватить отца руками. Но он только сидел и молчал.

~ ~ ~

Беннет слышал громкое жужжание. Отвлекающие моменты, когда он пытается думать, его раздражали. И вот сейчас, в одиннадцать часов вечера, когда опущены шторы и закрыта дверь, уши не оставляют мозг в покое. Он закрыл одно ухо рукой, а другой стал писать уравнения. Но одно ухо все равно оставалось открытым и подверженным действию громкого жужжания.

Решив пойти на звук, Беннет встал из-за стола и направился в дальний конец коридора к залу магнитных лент. Там Гарфунд возился с лентой. Ленты проверяю, заорал Гарфунд, не дожидаясь вопроса Беннета. А теперь будьте добры оставить меня в покое. Или помогите.

Гарфунд сильно вспотел, рубашка у него была расстегнута. Компьютерные ленты, обычно лежащие на серых металлических полках, были навалены стопками на столах. Сотни лент. Гарфунд мотал ленту за лентой через магнитофоны с вакуумными карманами, и насосы жужжали и завывали.

Данные за три года, сказал он мрачно. Думать даже страшно о том, чтобы их потерять. Он вынул платок и вытер испарину с рук, потом с лысины.

Что случилось? спросил Беннет. Держите! рявкнул Гарфунд. Мотайте по моей команде. Что случилось? снова спросил Беннет. Ленты сдыхают, сказал Гарфунд. Вчера вечером я стал составлять сводку по одной из этих лент. Полез мусор. Данные исчезли полностью. Не знаю, сколько еще лент погибло. Их надо проверить. Нельзя так оставлять.

Я думал, ленты хранят в металлических коробках, сказал Беннет. Разве это не достаточная защита? Оксидная пленка отслоилась, сказал Гарфунд. Стало слишком жарко почему-то. Или слишком влажно. Конденсат или пыль. Или вышел из строя контроль влажности. Черт, думать страшно все это потерять. Данные за три года от «Астро-Х».

«Астро-Х» был спутник, запущенный семь лет назад для наблюдения за рентгеновским излучением квазаров. Неимоверные объемы полученных от него данных хранились на магнитных лентах, распределенных между Годдардом, Калтехом, Чикагским университетом и Леоминстером. Маленькому сонному колледжу вроде Леоминстера и посредственному астрофизику вроде Роланда Гарфунда никогда бы не доверили исходные данные такой важности, но Гарфунд когда-то работал в Годдарде и сохранил кое-какие связи. Ему было передано двести лент исходных данных. К настоящему моменту спутник был уже четыре года как мертв и попусту вертелся на орбите, но полученные от него драгоценные данные хранились на целлулоидных лентах и подлежали изучению еще ближайший десяток лет. По всему миру ученые напряженно ждали результатов анализов. Чуть ли не каждую неделю Гарфунд получал запросы от теоретиков из Принстона и Кембриджа.

Беннет в последние три года работы часто заходил в зал лент. Половина помещения была уставлена высокими стеллажами, где хранились ленты. Он медленно проходил между рядами, разглядывая бобины, пытаясь постичь объем информации, записанный на этих лентах, — триллионы и триллионы битов информации. Некоторые квазары — две трети из существующих в видимой вселенной — никогда бы не были идентифицированы, если бы не «Астро-Х». Их гигантские газовые шлейфы, чудовищные энергии, само их существование было записано только в виде крошечных магнитных бликов на этих лентах. И поскольку квазары — самые дальние известные объекты вселенной, вполне можно было сказать, что большая часть вселенной лежала и тихо ждала своей очереди на серых металлических полках зала лент.

Беннет медленно прохаживался вдоль пролета, долго разглядывая ленты, трогая металлические коробки и пытаясь представить себе хранящуюся в них истину, достоверность, переведенную в числа. Когда же это представление ошеломляло его, он выходил. Здесь студенты, изучающие у Гарфунда астрономию, сидели у терминалов компьютера и работали с изображениями на экранах, оцифровывая картинки квазаров, извлеченные из малой доли данных, проанализированных к этому моменту. Студенты приглушали голоса, будто в храме, но возбужденно дергали ногами под столом. Если у кого-нибудь на экране появлялась новая картинка, все подскакивали посмотреть. Класс, ты посмотри на это горячее пятно, тут же не меньше ста миллионов градусов. Студенты были младшекурсниками, все не старше двадцати лет, а перед ними, пойманные на экране компьютера, были квазары, многие из которых никогда раньше не видел человеческий глаз, находящиеся за миллиарды световых лет от Земли. Студенты приходили в середине дня, прихватив с собой фляжки с прохладительными напитками и пиццу на обед, и спорили, кому повезет первому увидеть новый квазар. Ух ты, посмотри-ка на этот рентгеновский луч. А ну-ка, давай запишем координаты.

Сейчас в зале не было никого, кроме Гарфунда и Беннета. Воздух был окрашен туманным сине-зеленым светом экранов. Только что через пылесос для снятия пыли была пропущена очередная лента. На ней стояла маркировка 5С 678 — имя квазара. Ну-ка, посмотрим, что у нас здесь, нервно произнес Гарфунд. Обтерев руки от пота, он поставил ленту на магнитофон. Беннет и Гарфунд ждали. Так, сказал Гарфунд тихо, здесь все в порядке. Хорошо. Хорошо. Лента вертелась, ее содержание на машинном языке высвечивалось на цифровом дисплее. Вдруг мигнул огонек, сообщая об ошибке четности. О черт! выдохнул Гарфунд. Черт, черт, черт! Все равно мусор. Ох, в какой же я глубокой заднице. Гарфунд обмяк на стуле, снял очки и тупо уставился на стену.

Беннет взял часть полученной с ленты распечатки. На каждой странице были цифры. Кое-где среди этих цифр, теперь утраченных навсегда, было точное положение квазара 5С 678, интенсивность его рентгеновского излучения в разных положениях и в разных частотных каналах.

Гарфунд молчал. Беннет не слишком хорошо был с ним знаком, но подошел и потрепал по плечу. Гарфунд смотрел в стену. Беннет не хотел оставлять его в таком состоянии. Он стал ходить по комнате. Гарфунд закурил сигарету. Раньше он никогда не курил в этом помещении. И никто не курил.

А что такое «симдат»? спросил Беннет, приподняв ленту с другого конца длинного стола. Моделируемые данные, безжизненно ответил Гарфунд. Помолчал и добавил: Для проверки системы. А на что они похожи? спросил Беннет. Гарфунд не ответил. Он сидел, курил и смотрел в стену. На что они похожи? повторил Беннет. Гарфунд вздохнул. На настоящие, ответил он. Компьютер создает фиктивный квазар, моделирует его обнаружение спутником «Астро-Х», оцифровывает данные и записывает на ленту. Мы анализируем данные и проверяем, можем ли мы по ним восстановить квазар. Это тест такой.

А вы можете смоделировать квазар 5С 678? спросил Беннет. Знаете, мне сейчас не до разговоров, сказал Гарфунд. Он глубоко затянулся и выпустил клуб дыма. Могли бы вы смоделировать квазар и назвать его 5С 678? спросил Беннет. Мог бы, конечно, сказал Гарфунд, поворачиваясь к Беннету с сердитыми видом. Только это уже не будет 5С 678. Вам что, непонятно?

Беннет сел за терминал; его лицо озарилось сине-зеленым дрожащим светом. Работа с квазарами в Леоминстере будет прекращена немедленно. Ему неожиданно представились пораженные лица студентов. Некоторых он знал — они ходили к нему на занятия.

Мы же можем смоделировать весь набор квазаров, спокойно сказал Беннет. Поместить их на ленты. И не помечать эти ленты как «симдат». Пометить их из каталога 5С. Гарфунд повернулся и уставился на Беннета, не веря своим ушам. Вы с ума сошли? спросил он. Студенты ничего не узнают, сказал Беннет. Студенты, завопил Гарфунд. Студенты. А что скажет НАСА? А Пински в Годдарде? А Торнтон в Принстоне? Вы что себе думаете, мы тут в игрушки играем? Убирайтесь отсюда. И если будете очень хорошо себя вести, я никому не скажу, что вы тут несли.

Я просто подумал о студентах, сказал Беннет. Убирайтесь, заорал Гарфунд.

~ ~ ~

Беннет выглянул из кухонного окна, глядя на подъезжающее такси. Оттуда вышел дядя Мори. У него на голове была бейсболка «Доджерсов», и выглядел он гораздо массивнее, чем когда Беннет его видел в последний раз. Мори прищурился на номер дома, покопался в кармане, выудил сначала несколько клочков бумаги и лишь тогда смог разыскать мятые купюры для водителя. Потом он направился к дому, медленно волоча по бетонной дорожке чемодан. Чемодан выпирал странными неровностями — наверняка инструментами.

Беннет не видел дядю уже три года. На прошлой неделе пришло письмо с адресом, написанным знакомым почерком с обратным наклоном. В письме спрашивалось, может ли дядя приехать в гости. Беннет гостей не любил. У него был маленький аккуратный дом. Устоявшийся распорядок. Чистота собственной работы. Но отказать Мори он не мог. Сейчас он глядел из окна, как дядя с трудом перебирается через бордюр, идет по тротуару, по лестнице. Он подумал, что надо было бы выйти и помочь. Мори тяжело дышал. Он остановился, вытер со лба пот и снова потащил чемодан, мучаясь одышкой. Беннет в конце концов распахнул дверь, вышел, поднял чемодан и ввел дядю в дом.

Мори редко уезжал из дома, а уж тем паче из Мемфиса. Он со счастливым видом обнял Беннета, бросил тяжелое пальто из альпаки на пол и плюхнулся в кресло.

Черт, как хорошо, что я наконец до тебя добрался. Кока-колой не угостишь? Он снял шляпу. Лысина за прошедшие годы заняла уже всю голову, и прикрывать ее рукой не было смысла, так что Мори нечем было занять руки.

Никогда раньше не ездил через Виргинию и Мэриленд, сказал Мори, все еще пытаясь перевести дыхание. Красивые места. Возле Бристоля забился туалет. Нам пришлось каждые пятьдесят миль останавливаться, пока не пересели в Вашингтоне на другой автобус. Мори осторожно почесался в паху, будто вспоминая напряжение в пузыре. Вытянул ноги. Выпив кока-колы, он медленно оживал.

Зазвонил телефон — спрашивали Мори. Он со смущенным видом снял трубку в другой комнате, закрыв за собой дверь.

Прошу прощения, робко сказал он, когда вернулся. Я твой телефон дал только одному человеку. Может быть, двоим. Он снова сел в гобеленовое кресло, не глядя на Беннета, и стал допивать кока-колу.

Было пять часов вечера, но уже темнело. Беннет все еще не привык к долгим зимам севера. Он встал, зажег две лампы и тщательно задвинул шторы в гостиной. Поднял со стола книгу, поставил ее на место на полку в углу и сел на диван напротив дяди.

Уже сто лет по дорогам не ездил, сказал Мори. Я тебе не рассказывал, как мы ездили в Майами на «форде» тридцать пятого года? Нет, ответил Беннет. Мори засмеялся и пнул ногой чемодан. Там что-то лязгнуло. Я тогда был на втором курсе в Вэнди. Еще до всех событий. Были весенние каникулы. Был у меня друг-приятель по имени Дж. Л. Гаррисон. Дж. Л. круглый год ходил в одном и том же енотовом пальто. В одном кармане у него всегда была бутылка теннесийского виски, а в другом — пара пачек сигарет. В те дни как-то ему в руки попал «форд» 1935 года — красавица машина. Как-то мы катались по Нэшвиллу в весенние каникулы, и Дж. Л. вдруг говорит, что скучно тут становится. Он обычно говорил в таких случаях, что тут ловить нечего. И мы решили ехать на юго-восток. Мы припустили все прямо и прямо, и оказалось, что мы едем точно в Майами. Там мы прошатались пять дней. Спали в машине. В первый день мы наткнулись на каких-то хмырей из Атланты и проиграли им машину в карты. На следующий день выиграли ее у того же самого типа. Мори улыбнулся. В этот день мы точно гуляли по буфету, сказал он. Приняли малость лишнего и решили, что теперь только смотрим виды. Ну, потом возвращаемся в Нэшвилл, а там нас уже ждет подружка Дж. Л. со своим папашей и спрашивает насчет своей машины. Не стоило волноваться, отвечает ей Дж. Л. и отдает ключи.

Мори сделал большой глоток. Как тебе преподается? Нормально, ответил Беннет. Мори довольно кивнул. Ты же в этом, как его, забываю все время. Леоминстер, сказал Беннет. Ага, точно, сказал Мори. Леоминстер. Ты в нем уже не то четыре, не то пять лет, да? Именно, ответил Беннет. И пока еще ни одной женщине всерьез на крючок не попался, а? спросил Мори. Пока нет, ответил Беннет. Попадешься, сказал Мори. Обязательно. Эти бабы просто не знают, чего упускают. Тебе сейчас сколько — двадцать восемь, двадцать девять? Тридцать, ответил Беннет. Да, бежит время, сказал Мори. Бежит. Я думаю, Марти сейчас двадцать семь, а Филиппу двадцать пять. Чем занимается Марти? Он бухгалтер в центральной электрической компании Трастона — это возле Портленда, ответил Беннет. Уже четыре года. Ты там был? спросил Мори. Нет, ответил Беннет, Марти меня приглашал, но я пока там не был. Я слышал, там красиво, сказал дядя. Я тобой горжусь, Беннет. Профессор ведь, ну и вообще… Ты же учился просто чертовски. И ты это заслужил. Ты хороший мальчик.

На улице уже совсем стемнело. Мори взглянул на часы и выпрямился. Не возражаешь, если я включу телевизор? Там сейчас «Марина». «Один день жизни» уже должен был кончиться.

Ради бога, сказал Беннет. Я твой чемодан отнесу к тебе в комнату. Он ухнул, подняв чемодан, и сообразил, что Мори не сказал, сколько собирается погостить. Пройдя по коридору в гостевую спальню, он поставил чемодан в шкаф. Комнату наполнял запах свежести от чистых простыней, и Беннет потянулся и поглядел на стоящую на бюро фотографию — он и двое его братьев на какой-то церемонии вручения дипломов. Он был рад приезду Мори.

А как у тебя жизнь, Мори? спросил он, возвращаясь в комнату. Нормально, сказал Мори, все нормально. Он замялся. На самом деле, сказал он, не так уж нормально. Мать тебе ничего не говорила? Нет, ответил Беннет. Мори приглушил телевизор и тяжело опустился на диван рядом с Беннетом. Вздохнул. Твои родители перестали вносить плату за квартиру в Уэст-Галлоуэе, сказал он, глядя себе на руки. Чудо, что они вообще делали это так долго. Голос дяди задрожал. Наверное, они не могли это делать вечно.

А почему они перестали? спросил Беннет. Дядя снова вздохнул, на глазах показались слезы. Наверное, я их раздражал. Они хотели, чтобы меня не было в Мемфисе. Их трудно за это осудить.

Черт, сказал Беннет, мне очень жаль. А когда это было? Полгода назад, сказал Мори. Марлен хранит мои вещи у себя в подвале. Милая Марлен.

Полгода, сказал Беннет. И где же ты был все эти полгода? Есть у меня приятель в Джермантауне, сказал Мори. Я у него прожил два месяца. Но у него на самом деле нет места. Потом я три месяца ночевал в иммигрантской общаге Бнай Брита. Они пускают бесплатно, пока человек не найдет себе другого места. Мори запрокинул голову и стал глядеть в потолок. Беннет, сказал он, мне почти шестьдесят.

Беннет глядел в кухонную дверь на той стороне комнаты. Вспомнилось, как он ездил на велике домой к Мори на Галлоуэй, мимо домов на Гвинне с жимолостью на изгородях. Как они сидели с дядей на старом диване и вели разговоры. Как он рассказал о Лейле. И одежда, валявшаяся повсюду на коробках.

Ты мог бы поехать в это заведение во Фрейзере, сказал Беннет. Как оно называется? Из головы выскочило. Там можно жить сколько захочешь. Мори кивнул. Я знаю это заведение, сказал он. Может, этим и кончится.

Может, там не так и плохо, сказал Беннет. Может, ответил Мори. Я думаю, я там ужился бы. Тесно будет. Придется бросить мебель и все барахло. Только не инструменты. Я, естественно, предпочел бы жить в другом месте, но мог бы и там. Может, этим и кончится.

А ты можешь какую-нибудь квартплату платить? Хоть маленькую? спросил Беннет. Мори пожал плечами и не ответил. Для него деньги не были твердым телом — всегда только жидкостью или газом.

Можно еще баночку колы? спросил Мори. Конечно, ответил Беннет. А помнишь, как я стерео починил у вас в доме? спросил Мори. Беннет улыбнулся, вспомнив. У твоей мамы была очередная вечеринка, сказал Мори. Она специально меня позвала, чтобы я к этой вечеринке починил проигрыватель. И мы тогда это с тобой сделали, правда? Мори тихо засмеялся.

Помню, сказал Беннет. Ты нашел в усилителе замыкание. За десять минут нашел и послал меня в кладовую за изолентой. А мама уже готова была упасть в обморок от нервов. Она весь день торчала в доме, пока не починили проигрыватель и еда не была готова. А ты прямо так сразу нашел замыкание.

Мори просиял. Тогда твоя мама позвала меня специально, напомнил он еще раз. И мы справились, правда? Молодцы мы. Мори снова надел бейсболку и сел в кресло, продолжая улыбаться. Беннет тоже улыбался, уйдя в воспоминания.

Может, туда, во Фрейзер, сказал Мори, разговаривая сам с собой. Потом встал, снова включил звук у телевизора и вернулся на диван с банкой колы. Они сидели и смотрели телевизор.

Загудела труба отопления. Мори тут же скрылся у себя в комнате и появился снова, зажав в горсти несколько ключей. Сейчас я ее починю, сказал он, перекрывая женский голос из телевизора. Мне это будет только приятно. Она не сломана, сказал Беннет. Судя по звуку, это тепло дали. А мне кажется, сломана, сказал Мори и начал осторожно продвигаться к плинтусу. Пожалуйста, дядя Мори, не надо, сказал Беннет. Мори остановился. Потом кивнул и сел. Ты мне только скажи, если что-то надо будет починить, сказал он и снова перенес внимание на экран.


Этой ночью Беннету приснился сон. Он читал студентам лекцию, стоя у доски. Поглядев случайно вниз, он с ужасом заметил, что на нем нет штанов. Студенты заметили это одновременно с ним и глумливо заулыбались. Потом он оказался у себя в гостиной. Она начала вертеться, наполнившись зеленым и оранжевым светом и жужжанием. Не можем остановить! крикнул кто-то. Книги с полок начали падать на пол. Не перпендикулярно! заорал кто-то другой. Дверца холодильника была широко открыта, продукты гнили. Не можем остановить, не можем остановить. Миз Ланг упала в обморок, сказала Флорида, я принесу нюхательные соли. Зеленые и оранжевые вспышки полыхали по мебели, вибрирующей от жужжания. Повсюду — в гостиной, в кабинете Беннета, в его спальне — были навалены коробки. На столах валялась грязная одежда. Из своей комнаты вышел дядя Мори — он жил у Беннета. Дядя сел на пол с удовлетворенным и отключенным видом. Зеленые и оранжевые огни сверкали на его лысине. Посмотри, что ты натворил, закричал на него Беннет. Мори поглядел недоуменно и беззащитно. В комнату полил дождь через дыры в крыше. Посмотри, что ты натворил, снова закричал Беннет. Комната вертелась все быстрее. Жужжание взорвалось в ушах желтым пламенем. В комнату вошла Флорида, увидела лежащего на полу Беннета и поднесла ему нюхательные соли.


Беннет с дядей стоят на станции, ожидая отправления автобуса. Воняет выхлопными газами, холодно, и люди толпятся группками. Так и не пришлось пустить в ход инструменты, грустно улыбается дядя. В следующий раз, когда приеду, придется мне что-нибудь у тебя сломать, чтобы было что чинить. Дыхание Мори уносится клубами пара. Он в пальто из альпаки, в своей бейсболке и с пакетом еды под мышкой. Очень к добру мне было навестить тебя, Беннет, говорит он. Очень к добру. Он обнимает племянника. Солнце холодно и жестко блестит на алюминиевой стенке станции. Беннет старается сдержать слезы. Он не может заставить себя сделать то, что должен сделать, и знает, что должен, может быть, даже хочет сделать. И вот четыре дня прошли, и он стоит с дядей под холодным солнцем. Он не может говорить — у него нет слов. Водитель объявляет, что автобус отправляется. Мори снова обнимает Беннета, снова благодарит. Беннет обнимает дядю в ответ, стискивает ему руку, плечо, помогает взойти на ступеньку.

~ ~ ~

В тридцать два года Беннет становится в Леоминстере профессором с докторской степенью. Он на пике своих возможностей. На его работы ссылаются на крупных международных конференциях, он получил приглашения на работу из Чикаго и Принстона, его еженедельно приглашает старый однокашник по аспирантуре Ральф Дженкинс, возглавляющий теперь физический факультет в Стенфорде. У Беннета бессонница. Но эта бессонница не связана ни с перевозбуждением, ни с успехом. Он просыпается среди ночи с таким ощущением, будто ему хочется вылезти из собственной кожи; он встает, пытается читать, что-то делать при свете металлического фонаря за окном. Кожа бурлит пузырьками. Жизнь Беннета — 500-ваттная лампа в тесном черном ящике. Он высыхает изнутри, и кожа просто отзывается на это первой. Он не думает о любви. Ему просто нужен кто-то, кто успокоит кожу и даст заснуть.

Он ухаживал за женщинами, но без результата. Он сидел с ними в ресторанах, вел разговоры, но не мог себе представить прикосновения к ним.

Три месяца он встречался с женщиной по имени Дженнет, учительницей. Она была умна, и Беннету приятно было с ней беседовать. Беннет, я тебя люблю, сказала она на третий месяц их встреч, но не могу видеться с тобой и в субботу, и в воскресенье. По субботам я вожу на занятия мистера Пипса. Мистером Пипсом звали ее скотчтерьера. Беннет посмотрел на Дженни с таким недоумением, что она засмеялась. Милый, ты, я вижу, подумал, будто я тебя не люблю. Нет, я люблю тебя. Я люблю тебя, мистера Пипса, маму и свой дом — в этом порядке.

Дженнет научила Беннета завязывать шнурки двойным узлом, чтобы они не развязывались сами.

~ ~ ~

Беннет сидел на мысу над Чезапиком, глядя на воду. Он сюда приезжал уже несколько месяцев, с тех пор, как ездил навестить Флориду. Услышав, что она умирает, он немедленно бросился в Мемфис и там два дня просидел в гостиной у родителей, погрузив лицо в ладони и не находя в себе сил поехать в больницу, где она лежала.

Он сидел над бухтой, ни о чем не думая, ощущая кожей прохладную темноту ночи. Ночь выдалась исключительно темной, а вода была тише затаенного дыхания, и когда глаза постепенно привыкли к темноте, Беннет увидел фантастическое зрелище: бриллианты в воде. Отражения звезд в бухте. Иногда легкая рябь тревожила черный ковер, может быть, от проплывшей рыбы, и звезды слипались и расходились снова.

Он сидел так, зачарованный, где-то час, а потом показался рыщущий луч фонарика и послышались голоса двух женщин. Они заблудились и не могли найти песчаную тропу, у начала которой оставили машину. Беннет знал дорогу. Они втроем пошли по тропе гуськом, шаги глухо отдавались в песке. Всех троих завораживали светлые точечки в воде, и это создавало молчаливое единение.

Одной из двух женщин была Пенни. Дойдя до машин, они с Беннетом обменялись телефонами. Это не было ухаживание или заманивание. Они просто чувствовали, что никто из них, быть может, второй раз не увидит такого вечера, и эта ночь их как-то соединила или объединила. Она быстро записала номер в слабом свете фонаря. Беннет не видел ее лица.

Через две недели она позвонила. Она работала вторую половину дня в одном кредитном бюро в Вашингтоне. Он не хочет с ней встретиться и выпить после работы? Да.


Он с самого начала был ей нужен, и эта ее тяга притянула его к ней. Ей было двадцать пять. Родители ее были в разводе. Она была художницей. Она каждый день работала у себя в мастерской до полудня, когда начинал меняться свет, а тогда уходила на работу в свое кредитное бюро. Жила на очень малые деньги.

Второй раз они встретились в открытом кафе под названием «Тиволи» возле Дюпон-серкл. В кафе стояли пять пластмассовых столиков с белыми железными стульями и петуньи в ящиках. Была еще ведущая внутрь зеленая дверь с массой бронзы и надписью «Добро пожаловать в Лукарно».

Был влажный июльский вечер. Оба они были покрыты испариной. Пенни была блондинкой с легким светлым пушком на теле, и испарина сверкала у нее на лице и на шее. Они сели за пустой столик, вспомнили вечер в Чезапике.

Она была светлокожая и хрупкая, волосы у нее светились. На ней была безрукавка, открывавшая веснушки на белизне кожи. И глаза ее смотрели далеким и грустным взглядом, даже когда она улыбалась.

Они заказали лимонад — Пенни ничего алкогольного не пила. У нее мать была алкоголичкой. Поэтому они пили лимонад. Беннет сказал, что хотел бы запомнить все подробности той ночи в бухте — тишину, ощущение воздуха, изгибы берега. Она рассмеялась и рассказала ему историю про Дега, который был поборником рисования по памяти. В идеальной школе живописи Дега мольберты учеников-первогодков должны были располагаться на первом этаже, где находилась модель. Ученики второго года обучения располагались бы на втором этаже, третьего года — на третьем. Им надо было бы сбегать по лестнице, рассматривать натуру, потом бежать обратно вверх и писать, что запомнили. Чем дольше учился бы художник, тем дольше от него требовалось помнить последнее впечатление от модели. Она снова рассмеялась. У нее был музыкальный смех. Она стала рассказывать истории из жизни других художников, Тарбелла, Сарджента и Кэссэта, будто работала у них в мастерских. Время летело незаметно. Про обед они забыли.

Он заметил, что она редко на него смотрит. Она глядела на свой бокал лимонада, в блокнот на столе, на улицу. Даже говоря с Беннетом, она не встречалась с ним взглядом. Зато он на нее смотрел и думал, что такой прекрасной женщины в жизни не видел.

Она случайно обмолвилась, что приехала на метро. У нее машина была в ремонте — нужна новая коробка, а это дорого. Он смутил их обоих, неожиданно предложив одолжить деньги у него. Просто вырвалось. После неловкой паузы она поблагодарила и сказала, что сама справится.

Около одиннадцати она сказала, что ей пора домой. И разрешила ему проводить ее до станции подземки.

Они стали перезваниваться по вечерам. Пенни не любила свою работу в кредитном бюро. У нее там был низкий статус, потому что она работала всего полдня. Ей платили минимальную зарплату и обращались с ней пренебрежительно. Но это была единственная работа на полдня, которую Пенни удалось найти. Утро ей было нужно для живописи.

Она писала картины с детства. В семнадцать лет, в последнем классе, она убежала из дому из Питтсбурга, осела в Вашингтоне и встретила Джереми Гонта. Гонт был мастером живописи, придерживающимся классической традиции. Она писала в его мастерской уже семь лет. Гонт учил примерно с дюжину учеников. Многие из них уже смогли выставить свои полотна и продать за хорошую цену.

Беннет освободил себе утренние часы, чтобы смотреть, как работает Пенни, а в полдень возвращался проводить занятия. Мастерская располагалась на забитой улице в Сильвер-спрингз — большая просторная комната с потолком на высоте двадцати футов и огромными окнами, выходящими на север. Дом был старый, половицы в нем потрескивали. В воздухе висела угольная пыль и запах скипидара. Повсюду попадались вазы, сухие цветы, фарфоровые фигурки, складки ткани — антураж для натюрмортов. Беннет садился на стул у задней стены и смотрел на работу Пенни и ее коллег. Он наблюдал, как она изучает свою модель, как выбирает цвета и как хмурится, как склоняет голову, разглядывая работу. Посреди работы она делала перерыв, подходила к Беннету и улыбалась, ничего не говоря. Они выходили из мастерской и медленно шли скрипучим коридором мимо старого лифта с открывающейся вручную дверью. По вторникам и пятницам приходил Гонт критиковать работы. Приземистый, бородатый, лет пятидесяти, Гонт подходил к каждому мольберту, бросал несколько слов и шел к следующему. Ученики ловили эти слова, затаив дыхание.

Через месяц Беннет увидел один портрет работы Пенни. Это была тонкая пастель, изображающая девочку с куклой. Глаза у девочки были влажны, будто от плача, но в то же время казалось, что она прячет улыбку. Она была живой. Портрет был заброшен. Он загибался по краям, и пастель по углам осыпалась. Можно мне его вставить в рамку? спросил Беннет. Зачем? ответила Пенни и бросила портрет за радиатор вместе с другими. Она никогда свои работы не обрамляла и не выставляла.

Иногда они встречались по вечерам в ресторане. У них было любимое место — под землей, в Джорджтауне. Там было три маленьких зала, обвешанных по стенам книжными полками, как частная библиотека. Стены были кирпичные, прохладные, и придавали красноватый оттенок озаренному свечами воздуху. Пенни и Беннет садились возле деревянного стола, пили фруктовый сок и заказывали обед, а потом говорили о живописи. Однажды он попросил ее что-нибудь для него нарисовать. Она возразила, что свет неровный, но он настаивал, и наконец она сказала, что нарисует его портрет. Он пересел на ту сторону стола и застыл неподвижно, а она стала зарисовывать его голову и плечи. Впервые она смотрела прямо на него. Она держала карандаш для набросков и работала очень медленно, прерываясь, когда тени прыгали в дрожащем свете, но она терпеливо ждала, пока свет выровняется и продолжала работать. Вокруг шептались люди и подходили к их столику. Простите, вежливо говорила Пенни, я не люблю, когда на меня смотрят. Он улыбался ей и брал ее за руку, и она была очень красива при свете свечей. Расскажи мне о своей работе, попросила она. Нет, в самом деле, расскажи. Он начал объяснять детали. Она несколько минут послушала и сказала: У тебя серьезная работа, Беннет. Он знал, что она не поняла, о чем он говорит, но поверил ей.

Он пригласил ее в Балтимор. Нет-нет, я не могу, сказала она, мотая головой и глядя в стол. Но она стала разрешать ему отвозить ее домой, в квартиру на Ламонт-стрит возле военной верфи. Он никогда не входил туда. Они сидели в машине и смотрели на качающиеся уличные фонари, выглядывающие из листвы, и ее голова лежала у него на сгибе руки. Иногда они включали радио, очень тихо, и слушали джаз. И так часов до десяти-одиннадцати вечера.

Однажды поздно ночью, когда Беннет не мог заснуть, он ей позвонил. Он сказал, что должен ее видеть. Она что-то ответила сонным голосом, он прыгнул в машину и приехал к ней домой. Не останавливаясь на светофорах. Когда он вошел, она была одета в белый хлопчатобумажный халат. Она шепнула, что надо тихо, потому что ее соседка спит. Они сели на диван, и Пенни заплакала. Ты просто держи меня, сказала она. Я больше не могу это выносить, сказал Беннет. Я знаю, ответила она. Они посидели молча, просто держа друг друга в объятиях. Потом она взяла его за руку и повела к себе в комнату. На следующее утро она разрешила ему дать ей те двести долларов, которые были нужны, чтобы выкупить из ремонта ее машину.

Они поехали испытать вызволенный автомобиль. Куда ехать — им было все равно. Они просто ехали, останавливаясь, где им вздумается. Был теплый сентябрьский день, и они ехали с опущенными стеклами. В середине дня они оказались на небольшой дороге к западу от Вашингтона. Солнце косо светило над соседним лугом, задувал легкий ветерок, взвихривая дорожную пыль. Они поставили машину у обочины и побрели по лугу. Пройдя с четверть мили, они с вершины холма заметили брошенный вагон, стоящий сам по себе среди травы. Как ни странно, никаких рельсов не было видно, будто вагон сбросили с неба. Они сбежали с холма и влезли в вагон через открытую дверь. Это был товарный вагон. В углах стояли мешки с мукой. Пенни и Беннет были одни, в вагоне было прохладно, лучи солнца проникали в двери и расплескивались световыми пятнами на мягком деревянном полу. Они стояли в этой прохладе вдвоем, потом, не говоря ни слова, она сбросила одежду, посыпала себя мукой и растерла ее по телу. Потом сделала то же самое с ним. Струйки муки приятно холодили кожу. Мучная пыль плавала в воздухе, вспыхивая в косых лучах солнца, окрашивая воздух белым. Они занялись любовью, прислонившись к стене. Потом они стояли, голые и белые, все еще не размыкая объятий, и она стерла у него с носа муку и шепнула: Я тебя не заслуживаю. Как ты можешь такое говорить? возмутился он. Не бросай меня никогда, сказала она, глядя ему прямо в глаза. Я тебя никогда не оставлю, ответил он. Он хотел, чтобы она тоже его никогда не оставила, но не сказал этого ей.


Она знала самые пышные сады в Мэриленде и возила его туда, обучая его видеть красоту в обыкновенных цветах — белых завитках маттиол, красных серединках китайской гвоздики, пухлых складках портулака. Она знала песни и цвета оперения птиц и показала ему овсянку, сойку, чибиса, поползня. Она знала все изгибы Чезапика.

Она рассказала ему, что на улице у теней холодные цвета, а у света — теплые, а в помещении тени кажутся теплыми, а свет — холодным. Он ей рассказал, что пузыри имеют форму шара, потому что у сферы минимальная поверхность при заданном объеме. Она ему рассказала, что морские анемоны и крабы-отшельники живут в симбиозе — крабы переносят морские анемоны с места на место. Он ей рассказал, что у гравитации есть изящное свойство одинаково ускорять все предметы, и потому космонавты обращаются по той же самой орбите, что их корабль, и парят внутри.

Когда она будила его на рассвете, чуть проводя кончиками сосков по шее, он иногда забывал, как его зовут.

~ ~ ~

Через два года после их свадьбы Бранскомб, самая престижная в Вашингтоне картинная галерея, проводила выставку современного классического реализма и пригласила Пенни выставить ее работы вместе с другими ведущими художниками этого направления. Работы Пенни рекомендовал Гонт. Директор галереи посетил мастерскую Гонта, когда Пенни там не было, и частным образом посмотрел засунутые за батарею полотна.

Беннет сидел на софе в гостиной, когда прочел восхищенное письмо директора. Он отшвырнул все прочие письма и заорал. Пенни несколько лет отмахивалась от его похвал, но вот похвала, от которой она отмахнуться не сможет. Впервые ее работы признаны публично. Люди приедут из самого Нью-Йорка, чтобы посмотреть выставку в Бранскомбе.

Я этого не буду делать, спокойно сказала Пенни. Как ты сказала? вскрикнул Беннет, не веря своим ушам. Я этого не буду делать, повторила она. У них выставляются Крески и Ингбретсон. Ну и что? спросил он. Я им неровня, ответила она. А что ты на это скажешь? спросил Беннет, размахивая письмом. Липпманн видел твои работы и говорит, что ты вполне на их уровне. Она вернулась к журналу, который читала. Черт побери, Пенни, заорал Беннет — впервые в жизни на нее заорал. Это же твой шанс. Что ты делала все эти пятнадцать лет? Училась писать, ответила она.


Они пришли на открытие. Пенни даже не представилась Липпманну, который кружил в толпе, пожимая руки. Беннет был так зол, что не мог смотреть на работы Крески и Ингбретсона. Он весь вечер просидел в кресле с бокалом красного вина.

Может быть, если бы он не настаивал, вышло бы по-другому. Какое у него право быть за нее честолюбивым? Не надо было на нее давить.

Нет, решил он, обдумывая задним числом, дело было не в его напоре. Дело было в Пенни. Она не верила в будущее. Она часто говорила, что не может поверить, что она замужем, будто отдала себя прошлому, одиночеству длиной в жизнь. Она не бросала свою мерзкую работу в кредитном союзе, хотя он умолял ее это сделать, посвятить себя целиком живописи. Он вполне достаточно зарабатывал для двоих. Но она не стала этого делать. Она не верила в свое будущее.

Она боялась превратиться в собственную мать, которая дважды в год приезжала на автобусе без предупреждения и оставалась на несколько дней. У нее были небрежно окрашенные волосы и дикий взгляд покрасневших глаз, но было видно, что когда-то она была красива. Беннет приходил домой и видел ее сидящей на крыльце дома. Он сообщал ей, когда должна прийти Пенни, и провожал в гостевую спальню. Она всегда приезжала усталой до предела, бросалась, не раздеваясь, на кровать и спала ночь напролет. Наутро Пенни начинала плакать — наполовину от радости при виде единственного человека, которого она любила кроме Беннета, наполовину от жалости к состоянию матери. Она ругала мать за неряшливую одежду и за то, что та не получает по чекам, которые Пенни ей посылает. Потом они обнимались и целовались, и Пенни готовила матери обильный завтрак и везла ее по врачам. Вечером они с матерью устраивали страшную стычку по поводу пьянства. Кончалось тем, что Пенни в слезах шла спать. Где-то через полчаса они слышали из своей спальни, как тихо открывается бар. Пенни умоляла мать переехать к ним, но мать всегда отказывалась.

Пенни повсюду носила с собой синий парчовый кошелек, где было пятьдесят долларов. Беннет никогда ее без него не видел. На ночь она клала его на столик возле кровати. Зачем это тебе? спросил он однажды. Просто на всякий случай, ответила она, и ничего больше не сказала. Будто ночью могло нахлынуть наводнение и унести ее от Беннета, от всех, кто мог бы ей помочь. Будто она каждый день ожидала, что ее уволят с работы, она вернется домой и увидит, что Беннет сбежал, ничего не оставив ей.

Даже на природе, которую она обожала, у нее на лице сохранялась та же безнадежность. Она могла улыбнуться, захваченная открывшимся видом, и тут же снова погрустнеть, и глаза у нее становились такими же далекими, как были. Этот взгляд стал личным врагом Беннета. О чем она думала? О загубленном детстве? О бедной матери? О воображаемой жизни из журналов?

Когда Беннет закончил мыть посуду, они сидели в гостиной при неярком свете. Она читала журналы по искусству при льющемся из кухни свете. Я все никак не могу научиться создавать настоящие картины, вздохнула она. А я уже одиннадцать лет занимаюсь у Гонта. Беннет промолчал. После нескольких лет возражений, когда она ныла о том, что никак не растет, он замолчал.

Давай потанцуем, сказала она. Она подошла к ящику, вытащила старую пластинку и опустила иглу на «Кто-то на меня смотрит». Они очень медленно пошли по комнате. Пенни отвернулась в сторону и закрыла глаза. Я не могу избавиться от резкости, сказала она. У меня картины как открытки. Беннет промолчал. Они медленно кружились, мимо дивана, мимо стола с резными ящиками, мимо гобеленового кресла. Кто-то на меня смотрит, кого я хочу видеть, я надеюсь, что это он, тот, кто на меня смотрит, подпевала Пенни пластинке. Они шли томными кругами. Комната на секунду осветилась фарами проехавшей машины, потом снова настала полутьма кобальтовых теней. У Беннета было такое чувство, будто он смотрит на себя из угла, смотрит на них обоих. Он ничего не говорил, он только смотрел, как проходит его жизнь, показанная через стекло комнаты и через призму этого момента. Песня кончилась, но они танцевали дальше. Они танцевали, будто музыка все еще играла, мимо дивана, мимо стола с резными ящиками, мимо гобеленового кресла. И он это видел все из своего угла. Они продолжали танцевать, медленно, без слов.

Этой ночью, когда она разделась, чтобы лечь в постель, он ей не сказал, как она красива. Она всегда отрицала, когда он это говорил. Сегодня он ничего не сказал.


Он начал помогать ей терзать себя. Он сообщал, что такой-то и такой-то из ее мастерской выставился в такой-то галерее. Она молча кивала. Он стал ссылаться на книги, которые, как он знал, она не читала. Однажды в воскресенье, когда она была в ванной, он спрятал ее парчовый кошелек под матрац в спальне для гостей. Она заметила, что кошелька нет, и заметалась по дому, разыскивая его. Боже мой, повторяла она, переворачивая подушки, выдвигая ящики, снова задвигая. Боже мой. Что случилось, Пен? спросил Беннет. Я его потеряла, ответила она в ужасе и продолжала поиски. Через полчаса он вернул кошелек на кухонный стол, где она его оставила.

Он был злобен и жесток. Он растаптывал то небольшое чувство собственного достоинства, которое у нее было. Он презирал себя за то, как обращается с нею, но ничего не мог с собой поделать. И не мог понять, как это он не может овладеть собой. Сказав что-нибудь злое, он спустя минуту выходил на улицу и бился головой о кирпичную стену, надеясь, что боль поможет взять себя в руки. Но на следующий день все повторялось.


В последний год их семейной жизни он часто работал в колледже до поздней ночи. Он вел длинные и кропотливые выкладки, и эти выкладки спасали его от самого себя. Когда он приходил домой, она обычно еще не спала, ожидая его. Она собирала ему ужин и сидела рядом, пока он ел. Потом они шли из комнаты в комнату, выключая свет, пока в доме не становилось темно, как в ту первую ночь на Чезапике. И они шли спать, не говоря ни слова.

Однажды вечером, когда Беннет сидел у себя на работе, что-то у него в мозгу щелкнуло. Он вдруг почувствовал, что снова взял контроль в свои руки. Он все время действовал нелогично. Перед ним стоит задача, такая же, как любая другая. Просто она не была хорошо поставлена. А задача такая: должен он расстаться с Пенни или нет? Он начал рассматривать их отношения, взвешивая все «за» и «против», и в мозгу складывалась зигзагообразная кривая, ведущая к некоему определенному решению. Беннета окатила волна облегчения.

Этой ночью, когда он приехал домой, там было темно. Пенни его не ждала. Он сел на стул в гостиной и снова стал анализировать кривую. Включил лампочку, и воздух засветился тусклым желтым светом. Наверное, он долго сидел и размышлял в этой полутьме, когда почувствовал у себя на плече руку. Который сейчас час? спросила она. Он поглядел на часы. Полночь. Она поглядела на него странным взглядом. Беннет, в чем дело? спросила она. Ни в чем, ответил он. Но ты плачешь, сказала она. Он приложил ладонь к лицу и обнаружил, что оно мокрое. Ничего, все в порядке, сказал он. Пойдем спать.

На следующий день он сказал ей, что хочет разойтись. Она не спросила почему. Не стала спорить. Он настоял, чтобы она осталась в доме. Себе он снял небольшую квартирку за несколько миль от дома и переехал среди ночи, чтобы соседи не заметили.

Он посылал ей чеки раз в неделю, больше, чем ей было нужно. Она стала звонить ему в колледж. Как ты? спрашивала она. Все хорошо, отвечал он. Когда мы увидимся? спрашивала она. Не знаю, отвечал он. Ты забыл свою джинсовую куртку, сказала она однажды. Мне она не нужна, ответил он.

Беннет никому в Леоминстере не сказал, что они разошлись. Он слишком смущался и никого настолько хорошо не знал. Он позвонил матери. Она ответила не сразу. Помолчав, она сказала: Мы знали, что что-нибудь такое случится. Еще помолчав, будто думая, она добавила: Мы с папой были бы тебе признательны, если бы ты еще несколько дней никому в Мемфисе об этом не говорил. Я тебе сочувствую, Беннет.

Он послал письмо Джону. Они не виделись уже больше двадцати лет, и он знал, что Джон не ответит, но хотел, чтобы Джон знал.


Однажды ночью, через месяц после разъезда, он шел к себе на новую квартиру, приближаясь уже к двери, когда она внезапно появилась из-за изгороди. Она его ждала. Она стала плакать. Беннет, сказала она, вернись. Я сделаю все, что ты хочешь. Прошу тебя, умоляю, вернись. Не могу, ответил он. Она охватила его руками за талию и вцепилась, пока он пытался открыть дверь. Беннет, прошу тебя. Умоляю, вернись ко мне. Не могу, повторил он. Она все еще его держала. Он вырвался, расцепив кольцо ее рук, высвободился, пропихнулся в дверь и быстро ее закрыл. Потом заметил, что всхлипывает. В висках стучало. Беннета вырвало. Он пополз в ванную.

Через неделю его разбудил среди ночи телефонный звонок. Это была она. Как ты, Беннет? спросила она. Пенни, сейчас два часа ночи, ответил он. Я приняла двадцать таблеток снотворного, сказала она.

Когда он через десять минут влетел в дом, она лежала в ночной рубашке поперек кровати. Спальня, в которой они вместе жили, была чужой, как отсек космического корабля пришельцев. Коврик, столы, кресло — все было неузнаваемым. Пенни приподняла голову, когда он вошел. Привет, Беннет, сказала она, и ее голова тяжело упала на кровать. Он схватил пустой флакон, набросил на нее халат и вынес к своей машине.

До местной больницы было пятнадцать минут езды. Когда Беннет доехал, Пенни уже была без сознания. С лица сбежали краски. Беннет влетел в приемное отделение, держа на руках Пенни. Она была невесомой. Сестра, сидевшая за приемным столом, бросилась ему навстречу, когда он ворвался через двустворчатую дверь. Что случилось? спросила она. Он протянул ей пустой флакон. Сестра быстро прочла этикетку, нагнулась проверить, дышит ли Пенни. Приложила пальцы к ее запястью. Пульс слабый, сказала она. Сколько она приняла? Она мне сказала двадцать, ответил Беннет. О Господи, сказала сестра. Когда? Не знаю, ответил он, может быть, час назад. Будем надеяться, сказала сестра, переложила Пенни в кресло на колесах. Пенни обмякла, голова безвольно свесилась набок, изо рта бежала слюнка. Сестра из приемного покоя покатила ее прочь, громко вызывая сестру Берсон.

Дальше все шло очень-очень медленно, будто приемное отделение было глубоко под водой, на дне бассейна. Когда сестра катила Пенни по коридору, призывая другую сестру, Беннет заметил еще двоих ожидающих пациентов. Это были женщина с рукой, замотанной клетчатым посудным полотенцем, и молодой блондин в длинном кожаном пальто. Они казались застывшими, словно статуи. Беннет заметил включенный телевизор, висящий на стене приемного отделения. Шел какой-то ночной фильм; персонажи разговаривали так медленно, что слышны были паузы после каждого слова. Он поглядел туда, куда ушла сестра. Она бежала, как в замедленной съемке, будто ноги ее вязли в густой жидкости подводной комнаты. Беннет поглядел вниз и увидел линолеум с узором в виде плиток. Они уходили от Беннета в сторону сестры и Пенни. Тогда он понял, что тоже бежит, как в замедленной съемке, за своей женой, обвисшей в кресле на колесах и окруженной белизной сестер. Взгляд его дюйм за дюймом поднялся по собственным ногам, по рукам, и тут только он заметил, что держит в руках носки Пенни.

Сестры миновали общие палаты с рядами коек и раздвижными ширмами и закатили Пенни в отдельную палату. Когда Беннет целую вечность спустя вбежал туда, Пенни лежала на кровати с высоким подголовником. Сестра вводила трубку ей в горло, очень-очень медленно. Она то и дело нажимала на грушу, запуская в трубу воздух, прикладывая ухо к груди Пенни и внимательно слушая, потом проталкивая трубку дальше. В желудке, сказана она наконец очень медленно и стала накачивать в трубку воду. В конце концов из трубки показалась булькающая коричневая жидкость отвратительного вида, с какими-то комками. Ее отводили в лоток. Тем временем другая сестра ввела в руку Пенни иглу. Она подошла к Беннету, сидевшему на стуле возле кровати, и сказала: Хорошо, что вы ее вовремя доставили. Эти слова прозвучали далеким шорохом листьев. Беннет отсутствующим взглядом рассматривал узор тонких вен под кожей Пенни. Уголь давайте, скомандовала сестра. Потом обернулась к Беннету и сказала: Уголь абсорбирует то, что осталось в желудке. Хорошо, что вы ее вовремя доставили. И хорошо, что вы сохранили спокойствие.

Когда она через несколько часов очнулась, он сидел на том же стуле и смотрел на секундную стрелку настенных часов, ползущую по циферблату. В окно начинал сочиться рассвет. Пенни открыла глаза, посмотрела на Беннета и чуть улыбнулась. Привет, Беннет, сказала она слабым голосом. Она протянула руку, и он взял ее. Он держал ее руку в своей. Как хорошо, что теперь все это кончилось и ты вернулся. Он промолчал. Она посмотрела на него долгим взглядом, отвернулась и заснула снова.

~ ~ ~

Кэти визжит, увидев в пятидесяти ярдах тюленя. Смотри, дядя Беннет, кричит она, показывая рукой с носа лодки. Смотри, я видела у него усы. Она начинает отчаянно грести, ударяя веслом по борту каноэ и безбожно заплескивая его водой. Я хочу его потрогать, говорит она. Тюлень высовывает голову из воды, оглядывается, делает ленивое сальто и скрывается под темным стеклом моря. Он уплыл, говорит Беннет. Надо было позвать его на обед. Тюлени в гости не заходят, отвечает девочка.

Они плывут вокруг маленького островка. Неподалеку вспахивает воду баклан, яростно хлопает крыльями, пытаясь взлететь. Наконец ему это удается, и он бесшумно присоединяется к парящей наверху стае. С громкими криками пролетают чайки. Отлив. Обычно скрытые водой скалы высовываются над поверхностью ради своей короткой — в час — воздушной ванны, крошечные островки с прическами из морских водорослей, украшениями из ракушек, прилетевшими чайками. Причалы материка приближаются ко дну. Некоторые оказались на берегу, стоящие около них лодки лежат на песке, накренившись.

Беннет откладывает весло. Сейчас приливное течение остановилось, каноэ дрейфует в стоячей воде. Беннет направляет бинокль на остров. Он видит единственный дом, кедровые планки кровли, кирпичную трубу, белые столбы террасы, стрельчатые окна. Густо растут хвойные деревья, спускаясь к берегу, к продолговатым косо стоящим скалам. На одном дереве он замечает большое гнездо. Там сидит скопа, сверля глазами каноэ. Смотри, Кэти, говорит Беннет, трогая племянницу за плечо и передавая ей бинокль. Вон там, говорит он, показывая на гнездо скопы. Не вижу, канючит Кэти, не вижу. Вон там, говорит Беннет. Туда смотри. Вижу, говорит она. И сколько там птиц? Не знаю, говорит Беннет, но гнездо большое. Он протягивает руку с большим пальцем, определяя размер гнезда, потом делает то же самое с домом, сравнивая угловые размеры. Больше, чем гнездо на острове Орр, говорит он. Помнишь, то, которое мы вчера видели на острове Орр? Ага-а, говорит она, растягивая последнюю гласную.

В воде блестят сотни буев ловушек для омаров. Красные, зеленые, синие, голубые. Они танцуют на каждой волне. Вот сейчас к буям идет под мотором лодка, проходя мимо каноэ. Ловец омаров в ярком оранжевом рокане выбирает в лодку веревку, вытаскивая ловушку. Он вынимает двух омаров, проверяет их меркой, одного оставляет, другого выбрасывает за борт, снова наживляет ловушку и бросает в океан. Радио у него в лодке надрывается, транслируя передачу из большого города, из Портленда. Беннет машет рукой, Ловец омаров кивает в ответ, красиво разворачивает лодку с маленьким треугольным парусом на корме и идет к следующей ловушке.

А ты в Японии живешь? спрашивает Кэти. Нет, говорит Беннет, я живу в Мэриленде. А я в Мэне, говорит девочка. Правильно, улыбается Беннет. А почему ты никогда к нам не приезжаешь? спрашивает девочка. Беннет смотрит на далекий берег, потом снова на Кэти. Я буду приезжать, обещаю. А я умею плавать, говорит она. Хочешь, сейчас полезу в воду и покажу? Давай подождем, пока вернемся туда, где мелко, отвечает он. А я рыбу хочу половить, кричит Кэти. Поздно уже ловить рыбу, говорит Беннет. Уже больше шести вечера. Ты обещал, ноет девочка. Папа сказал, что ты возьмешь меня ловить рыбу, и ты обещал. Да, обещал, говорит Беннет и улыбается. Вот и хорошо, довольно говорит Кэти. Она оглядывается на дядю и улыбается, показывая щель между верхними передними зубами. У нее такие синие глаза, каких ни у одного ребенка в мире нет. Глубокая синева, как в небе. Небесная синева.

Рукоятку не верти, говорит Беннет. Просто держи двумя руками, и пусть леска тянется в воду. Я погребу. А рыба знает, куда идти? спрашивает Кэти. Знает, отвечает Беннет. А можно нам всю ночь ловить рыбу? Можно было бы спать в каноэ. Твоя мама готовит ужин, говорит Беннет, и нам надо к нему вернуться.

Воздух густеет, становится молочным, прозрачным. Медленно, не торопясь, наползает туман. Далекий материк становится туманным, размытым. Цвета сначала бледнеют, остаются серые и синие тона, размытые контуры. Потом они тоже сливаются в белизну. То, что ближе, постепенно поглощается туманом — южная оконечность острова, медный колокол на вешке канала, архипелаг скал, обнажившихся при отливе. Китобоец из Бостона, зачаленный у восточной оконечности, белеет, расплывается, порты пушек окутываются ватой, двигатель превращается в какой-то странный снежный сугроб, он тает и скрывается из виду. Один за другим растворяются в тумане буи омаровых ловушек, сначала дальние, потом ближе, ближе, сужающимися кругами. Воздух становится гуще, опалесцирует. Резкие линии веточек скопиного гнезда расплываются, сливаются с деревом, и вместе с ним скрываются в тумане. И наконец весь остров, последняя на земле суша, уходит в меловое небытие.

Что случилось? Где мы, дядя Беннет? с восторгом спрашивает Кэти. Не знаю, отвечает Беннет, я думаю, мне тоже стоит рыбку половить. Он достает удочку. А рыба все равно будет знать, где мы? спрашивает ребенок с небесными глазами. Это точно, говорит Беннет, рыба туман любит. Мир вокруг каноэ сжался до полупрозрачной сферы диаметром в несколько длин лодки. Этот новый мир — круглый пузырь воды и воздуха.

А туман — это снег? спрашивает Кэти. Нет, говорит Беннет. Летом снега не бывает. Туман — он как пар. Это облако, спустившееся на землю. Беннет откладывает удочку и смотрит на странный сжавшийся мир, прозрачный шарик.

Его взгляд доходит до края этого мира — непрозрачной меловой стены. И он представляет себе невидимую вселенную за этой гранью. Представляет себе невидимый остров с единственным домом, плети дикой малины, обвивающие упавшие деревья, губчатые мхи, растущие в темных провалах. Он слышит шелест тополей, хлопающих листами на ветру, слышит цокот рыжих белок. Он представляет себе солнце, отражающееся от воды в ясном воздухе, переливающуюся игру света на ряби, сверкание, искорки, блеск. Он видит мысленным взором большие суда, уходящие на рыбный промысел, видит расходящиеся от них волны. Бакланы, распростершие крылья просушиться на скалах у пещеры. Садок для омаров возле восточной оконечности, булькающий пруд, полный омаров, деревянные ловушки в контейнерах из-под кока-колы, мол, крутые сходни, зачаленные на стоянку лодки ловцов омаров. От садка отходит узкая дорога, петляющая вверх по холму среди вымытых приливами бухт, мимо изогнутого ряда коттеджей, почтовых ящиков, бакалейных лавочек, выходящая наверху на хайвей, идущий на север, к Терстону. С птичьего полета он глядит на этот город, видит зеленый прямоугольник рядом с главной улицей, и там эстраду для летних концертов, россыпь крыш домов, коричневато-зеленую ленту реки, железнодорожные стрелки. Он плывет по воздуху на север, вдоль резной белой береговой линии, глядит на приливные лужицы, где плещутся и играют дети. Он видит. Он достает последнее письмо от Джона, уже больше двадцати лет назад полученное, и делает из него пару крыльев. Глядя вверх, он видит синеву неба, уходящую все выше и выше, становящуюся тоньше и тоньше при снижении плотности воздуха, бледнеющую и превращающуюся в черноту.

Ты хоть одну рыбку поймал, дядя Беннет? спрашивает Кэти. Пока нет, а ты? Наверное, рыба не знает, что мы здесь. Может быть, ты права, говорит он и подмигивает. Ой, дядя Беннет, смеется она, и ее смех скользит сквозь туман, отражается от невидимого берега и возвращается высокими нотами, звонкой и певучей флейтой.

Примечания

1

Дьявол тебя побери (ит.).

2

В реформистском иудаизме в США синагоги принято называть храмами. — Примеч. ред.

3

Это верно (фр.).

4

Точно (фр.).


home | my bookshelf | | Друг Бенито |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу