Книга: Мы все - осетины



Мы все - осетины

Михайлов Максим

Мы все осетины

День первый

Горы надвинулись как-то разом, обступили со всех сторон, словно войско сказочных великанов. Суровые, поросшие редким сосновым лесом, а кое-где и просто голые, с ободранными боками обрывистых скал и каменистых осыпей. Льдистой броней, рассеченной темными провалами трещин сверкают в отдалении высокие пики — трехтысячники, вершины которых находятся выше линии таяния снега и потому, там всегда зима, даже сейчас, когда мы почти задыхаемся в накаленной августовским солнцем железной коробке машины. О существовании в мире автопромышленности такого чуда, как кондиционер наш верный механический конь похоже даже не подозревает, равно как и его хозяин, пожилой черноусый осетин, по-кавказски молчаливый и деловитый.

Дорога пролегает по дну ущелья, вдоль весело бьющейся о камни горной речки. Никаких столь стереотипных для гор и потому ожидаемых серпантинов, просто ровный неторопливый подъем. Горы повсюду, справа, слева, впереди, а теперь уже и позади, окраинные постройки Владикавказа неожиданно быстро пропадают из виду и теперь у меня уже полное ощущение того, что я неожиданно выпав во временную дыру вернулся минимум лет на двести назад. В те времена, когда в этом диком краю еще обитали гордые воинственные племена, боровшиеся с извечными попытками грузинских князей подчинить их себе, а победоносная русская армия еще только втягивалась сюда с северных равнин, для того чтобы раз и навсегда привести эти земли под тяжелую, но справедливую руку России, несшую местным народам не иго колониализма, а новую жизнь и цивилизацию. Вот так оно, наверное, все тогда и выглядело. Мало что изменилось с тех пор. Те же вечные и практически неизменные горы, та же, несущаяся вниз к плодородной равнине бурная горная речка, те же редкие домишки прилепившиеся к склонам. Вот разве что вездесущие столбы линии электропередач портят впечатление, но если очень захотеть их можно просто не замечать.

— Что ты прилип к окну? Совсем охмурел? Не слышишь, что говорю?

Чувствительный тычок локтем в бок возвращает меня в прозаическую реальность, вырывая из дикого средневековья и мгновенно перенося обратно в начало двадцать первого века.

— Ну чего тебе?

С досадой разворачиваюсь назад, туда, где вольготно раскинувшись в одиночку на сиденье развалился Фима Федорцев, заклятый друг и бывший одноклассник собственно и втравивший меня в это вот путешествие.

— Чего, чего? — недовольно бурчит Фима. — Я с тобой уже полчаса разговариваю, и только сейчас сообразил, что ты опять где-то в облаках витаешь…

— Да, ладно, так уж и полчаса, — слегка смущаюсь я. — Просто красота вокруг такая! Вот и отвлекся, ты сам что, неужели не видишь? А еще фотограф-профессионал!

На самом деле мне слегка неудобно за свою детскую восторженность, уж слишком сильно она не соответствует тому образу, который я старательно культивирую для всех окружающих, той маске, которую повседневно ношу. Фима хоть и свой в доску парень, а все-таки совсем необязательно представать перед ним в виде этакой сентиментальной размазни. Зуб даю, не оценит! Уж слишком он прагматичная натура. Вот даже сейчас, я прямо предвижу, что он ответит. Ну-ка!

— Говно, а не натура! — не задумываясь и на секунду припечатывает Фима, вызывая тем самым осуждающий взгляд водителя через плечо, но абсолютно этого не замечая. — Конечно общий план можно было бы сделать неплохой, а если с высоты откуда-нибудь снимать, так и вообще сказка. Но это только пейзажистам интересно. Нормальных денег на таких фотках не срубишь! А если здесь какую-то конкретику лепить, на этом фоне, то без всякой разницы, тут делать или где-нибудь в овраге в Подмосковье, один черт ничего видно не будет. Вот только в Подмосковье работать можно нормально с комфортом, а тут…

Фима горестно машет рукой и отворачивается к окну, укоризненным взглядом провожая летящие мимо окрестности. Вот, что и требовалось доказать! В этом он весь! Фотограф-трудоголик специализирующийся на различных жареных фотографиях аварий и природных катастроф, горячих точек и прочих мест, куда нормальный человек не полезет ни за какие деньги. Фима ненормальный, за это его и ценят во множестве информационных агентств по всему миру. Знают, что этот сумасшедший русский за совсем плевые деньги способен слабать качественный фоторепортаж хоть из жерла действующего вулкана, хоть из приемной самого Сатаны. Только плати! Иногда мне кажется что вот такая беспорядочная, полная адреналина, невероятных приключений и встрясок жизнь притягивает Фиму сама по себе. И даже перестань вдруг в одночасье издательства, редакции и агентства платить ему деньги, он все равно будет продолжать мотаться по всему миру с неразлучным кофром для фотоаппаратуры и штативом под мышкой, выискивая, куда бы еще затащить свою задницу. Причем обязательно в такое место, где ее могли бы подпалить на извержении вулкана, завалить камнями при землетрясении, а то и просто прострелить меткой снайперской пулей.

Решив малость подразнить приятеля, я с искренним возмущением начинаю выговаривать ему:

— Ну послушай, нельзя же так! Как можно всё и вся всегда оценивать лишь с точки зрения работы? Ты приглядись только, какая красота вокруг! Неужели ты не ощущаешь мощи и величия этой природы, силы и вечности, которыми просто дышат эти скалы. Неужели в твоей заскорузлой душе так-таки ничего и не шевельнется, не зазвучат аккорды симфонии Баха, не дрогнет ни одна чувственная струнка…

— Кто это, Бах? — перебивает он меня демонстративно зевая.

— Бах, это великий композитор, дубина ты стоеросовая!

Я перевешиваюсь через спинку сиденья, чтобы дать ему отеческий подзатыльник, но Фима ловко уворачивается, тыкая мне в лицо крепким кукишем и радостно улыбаясь. Натянувшийся ремень безопасности не дает мне до него добраться и позволяет фотографу безнаказанно гримасничать сколько влезет издеваясь над моей беспомощностью. Чертов ремень, и чего я пристегивался, гаишников на этой трассе, похоже не найти днем с огнем. Осетин-водитель кстати застегивать эту удавку и не думал, даже тогда, когда мы петляли от автовокзала по узким улочкам Владикавказа, выбираясь на шоссе.

— Это ты у нас мазила-художник, вот и восхищайся колоритностью видов, тебе по статусу твоей тонкой и ранимой душевной организации положено, — ехидно хихикает ощущающий себя в полной безопасности Фима. — Одного не пойму, чего же ты с собой мольбертик и палитру не захватил? Тормознули бы сейчас минут на пять, наваял бы на скорую руку шедеврик. Лопухнулся, братишка, теперь вся эта красота зря пропадет, не обращенная так сказать в приток свободно конвертируемой валюты в дырявый карман мэтра изящных искусств.

— Какой уж тут мольбертик, — невозмутимо парирую я. — Когда с твоими кофрами и штативами еле в машину влезли. А эту, как ты ее назвал? Поллитру? Так я думал ты захватишь… Кто из нас в конце концов организатор этой поездки, я, или ты? Кто должен заботиться о поднятии боевого духа и материально-техническом обеспечении?

Фима замолкает, крыть ему нечем. Действительно в эту поездку меня сманил он. Причем не просто сманил, а уламывал чуть ли не неделю, постоянно надоедая телефонными звонками и оббивая порог моей студии. Приспичило, видите ли ему ехать в Южную Осетию, делать фоторепортаж для какого-то западного издания о жизни осетинских сепаратистов. За весьма хорошие деньги между прочим. Вот только одному ехать ему было то ли неудобно, то ли страшновато, потому он и решил подписать под это дело меня, заманивая длинным заокеанским долларом, или, по желанию, более увесистым евро. Обещал даже официально оформить в качестве собственного ассистента. Повлияло на этот его выбор, в основном то, что еще со школьной скамьи, мы с ним довольно тесно дружили, и, что гораздо более редко встречается, продолжали общаться и после окончания школы и совершенного и бесповоротного разделения путей во взрослой жизни. А еще у меня присутствовало некое художественное образование, пусть неполное и незаконченное, но где-то и как-то могущее пригодиться в работе. Ну и конечно последнее, но скорее всего главное соображение, это то, что я когда-то много лет назад служил в этих краях срочную, отдавая священный долг Родине.

Поддавшись романтичному порыву бестолковой юности и вместо того, чтобы по примеру сверстников всячески стараться откосить от оной почетной обязанности, я сам пришел в военкомат, и обрадованные моей сознательностью работники этого почтенного заведения, на радостях зафигачили меня в самую на тот момент жопу. А именно, как раз в Южную Осетию, в полк внутренних войск. Вспоминать о своей службе, а тем более рассказывать о ней кому-либо, я не любил, уж больно много в то время произошло со мной такого, что любой нормальный человек постарался бы поскорее забыть, начисто выкинув из памяти. Но, как оказалось, в отличие от меня, Фима этой детали моей биографии отнюдь не упустил, отложил в дальний ящичек своей памяти, откуда и извлек торжественно, едва она понадобилась. Уговорил, короче, черт языкастый. Деньги обещались приличные, вся работа должна была занять не больше нескольких дней, а я как раз в это время был на мели. В принципе обычное мое состояние.

Впереди черным провалом пасти сказочного дракона замаячил въезд в прорубленный в горной толще тоннель. Машина с разгону ныряет в подсвеченную редкими лампочками на стенах темноту. Водитель врубает ближний свет фар, выхватывая из тьмы, серый бетон стен и метровой высоты бортик, ограничивающий пешеходную дорожку. Минута и мы снова вырываемся под яркий солнечный свет.

— Будто к негру в жопу нырнули, — недовольно бурчит с заднего сиденья Фима. — Я даже вонь почувствовал. Слышь, чего говорю, Андрюха? Или ты опять от местных красот в медитацию впал?

Кошусь краем глаза на водителя, ему явно не нравится то, как уничижительно Фима отзывается о природе его родного края, но пока он держится, пряча взрывной кавказский темперамент под маской поглощенного верчением баранки безразличного шофера. Хотя с чего бы тут особо поглощаться — дорога ровная, встречных машин почти нет, движок потрепанной с виду «шестерки», работает на удивление мягко и ровно. Никаких тебе особых проблем, можно всласть поболтать с пассажирами, коротая время пути. Но нет, молчит, сведя к переносице кустистые брови и тяжело набрякнув обиженно надутыми губами. Явно недоволен. Разворачиваюсь к балбесу Фиме и пытаюсь знаками пояснить этому внебрачному дитю природы, чтобы держал свой язык на короткой привязи. Горцы народ горячий, кому и знать, как не мне, а ну как высадит сейчас посреди дороги и придется дальше пешком топать. На мою жестикуляцию Фима реагирует с великолепным столичным презрением. «Подумаешь! — легко читается в его взгляде. — Это же просто обслуживающий персонал! Ему заплатили, значит, пусть терпит!» Действительно водитель содрал с нас довольно приличную по местным меркам сумму в пять тысяч рублей, за дорогу, которая должна была занять четыре-пять часов. В общем-то деньги конечно не большие, но все познается в сравнении, для местных это достаточно много. Однако тут надо брать поправку на знаменитый кавказский менталитет. Это в Москве за определенную сумму наличности люди стерпят какое угодно обращение. Здесь несколько другие понятия, потому делаю себе в памяти зарубку, надо будет прочитать Фиме подробную лекцию об основах местного этикета. А то так не далеко и до серьезных проблем.

Занятый этими мыслями я даже не замечаю, как мы проскочив еще несколько тоннелей подходим к таможенному посту. Издалека видна длинная очередь груженых фур замершая на обочине дороги.

— Ого! — не сдержавшись комментирует с заднего сиденья Фима. — Да, таким манером мы тут несколько дней простоим.

Я тоже не в восторге от подобной перспективы, и лишь водитель продолжает невозмутимо жать на газ и спокойно обходит замершие уткнувшись друг другу в кузова большегрузы. В ответ на мой вопросительный взгляд, он поясняет снисходительно улыбаясь в усы:

— Правила такие. Груз везешь — встань, покажи, чего везешь. На легковой машине едешь, проезжай спокойно. Незачем в очереди стоять. Все для людей сделано.

Я согласно киваю, про себя однако прикинув, что скорее всего неписанное правило введено самими таможенниками, чтобы нервничающие пассажиры легкового транспорта не мешали спокойно и вдумчиво снимать сливки с везущих контрабанду грузовиков. Тут тоже одно из проявлений особенностей Кавказа. Можно делать все, что только тебе вздумается, но за все надо заплатить. Договориться, как правило, можно с любым представителем власти, главное правильно к этому вопросу подойти. Ну и видеть разумные границы таких договоров, потому что одно дело нелегально провезти в непризнанную республику медикаменты и продовольствие без соответствующих накладных, и совсем другое, гнать например фуру груженную доверху маковой соломкой, или там героином. Хотя наркоту фурами не возят, не те объемы. Ну это я так, просто для примера.

Как и следовало ожидать на нас таможенники не обращают никакого внимания, сразу давая отмашку на следование по специальному бездосмотровому коридору к воротам пограничного КПП. Там все еще проще. Лопоухий солдатик-срочник, проверяет документы, делает какую-то запись в журнале, и ворота открываются, впуская нас на иностранную территорию. Юридически эта страна называется Грузией, на практике же здесь совсем другое государство «Хуссар Ирыстон» — Югоосетинская Республика. Страна необозначенная ни на каких картах, никем не признанная, но тем не менее существующая уже почти семнадцать лет сама по себе. Мы ныряем в длинный Рокский тоннель, именно по его середине и проходит линия границы. Вот мы уже ее и пересекли, это сразу заметно, по количеству работающих на стенах лампочек. Если российская часть тоннеля просто залита ярким светом, то югоосетинская теряется во мгле, где редкое пробивающее чернильный мрак желтое пятно, уже праздник и подобный морскому маяку ориентир.

— Добро пожаловать в Южную Осетию! — иронично раскланивается на заднем сиденье Фима.

Но все когда-нибудь заканчивается, закончился и этот гулкий погруженный в полумрак тоннель, пробитый в толще горного хребта. Мы снова вываливаемся под яркое летнее солнце, в буйство красок горной природы. Вроде бы ничего не произошло, все то же самое, вокруг те же обступившие дорогу отвесные скалы, шумит сбоку говорливая речка, сверкают недоступным искрящимся льдом острые пики на заднем фоне. Но что-то все равно неуловимо меняется, что-то в самой атмосфере ясно говорит о том, что мы приближаемся к цели своего путешествия, и шутки кончились, здесь чужая земля, чужая территория и случиться на ней может все что угодно. Это ощущается даже в пропитанном солнечным жаром горячем воздухе, рвущемся в распахнутое настежь окно, слышится в рокоте горной речки, видится во внезапно заострившихся чертах помрачневшего лица водителя. Все, мы вступили туда, где не действуют законы привычного мира, и все что будем делать здесь дальше, будет делаться лишь на наш собственный страх и риск. Даже неугомонный вечно всем недовольный Фима подавленно замолкает и с опаской оглядывается по сторонам, будто всерьез ожидает, что вот-вот откуда-то из кустов появятся грузинские солдаты и начнут по нему стрелять.

Грузины не появляются. Зато за очередным поворотом, нас встречают ободранный, облупившийся шлагбаум, защитного цвета будка, и несколько человек в разномастном камуфляже.

— Пограничный пост, — поясняет водитель. — Сидите спокойно, все нормально будет.

По виду встречающих не скажешь, что будет нормально. Настроены ребята достаточно решительно. Если у наших пограничников автоматы дисциплинированно весели за спинами, то эти демонстративно держат оружие наготове. Поди и патроны в стволах, вряд ли здесь кто-то слышал о мерах безопасности при обращении с оружием, которые в нас настойчиво вдалбливали в свое время отцы-командиры. Это притом, что оружие нам в руки старались по возможности вообще не давать, а если и давали, то пытались не дать патронов к нему. То есть делали все, чтобы мы с этими опасными железяками поменьше контактировали в принципе. Тогда мне это казалось чрезвычайно обидным. Сейчас с высоты прожитых лет я понимаю всю мудрость этих решений, оберегавших нас бестолковых мальчишек от потенциальной опасности которую несет в себе любое оружие, особенно для того, кто как мы, толком не обучен им владеть. Известный армейский принцип: «Раз в году и палка стреляет», отнюдь не потерял своей актуальности. Другой вопрос, на фиг нужна стране армия состоящая из бестолковых необученных мальчишек, которым бояться дать лишний раз в руки настоящие автоматы, чтобы они не дай Бог чего с ними не учудили. Но это уже вопрос к дядям в больших погонах, а обратиться к ним у меня, понятно, возможности ни тогда, ни сейчас не было, да, наверное, никогда уже и не будет.



Разномастно, но все чрезвычайно воинственно одетые и вооруженные пограничники непризнанной республики не торопясь вразвалочку, демонстрируя свою важность и достоинство приближаются к машине. Наметанным взглядом хоть и бывшего, но все же вэвэшника, отмечаю, что пока двое движутся к дисциплинированно остановившейся перед размытой еле видной стоп-линией «шестерке», еще один отойдя в сторону держит нас на прицеле. А караульщик у шлагбаума внимательно шарит взглядом по окрестностям, выискивая любую возможную угрозу. В общем грамотно действуют ребятки, нас в свое время тоже так учили: досмотровая двойка, страхуя друг друга проводит проверку, еще один боец постоянно держит нас на мушке, находясь вне досягаемости, и один наблюдатель, на тот случай, если наш приезд просто отвлекающий маневр. Нет, ребята, хоть республика и непризнанная, а первые ее официальные представители своим внешним видом похожи на спустившихся с гор боевиков, но толк в своем деле они понимают и действуют не хуже, чем обученные солдаты российских внутренних войск.

И ведь голову можно дать на отрез, что знают они и эту машину, и самого таксиста, как облупленных, наверняка не так уж много народу промышляет здесь частным извозом с севера на юг, должны были уже давно примелькаться местным стражам. Но никакой расслабухи по этому поводу не наблюдается, еще раз напоминая нам о том, что мы находимся на территории на которой уже много лет затаившись дремлет война, готовая в любой момент очнуться от своего чуткого тревожного сна, взрывая непрочную иллюзию мирной жизни грохотом заполошных очередей, воем мин и разрывами снарядов.

Досмотровая двойка осторожно приближается. Грамотно идут, уступом, так чтобы в случае чего передний не перекрыл товарищу директрису. Очень неуютно я вдруг почувствовал себя при их приближении, даже непрошенные мурашки юркой стайкой скользнули вдоль позвоночника под их пристальными угрюмыми взглядами. Конечно, таксиста-то они знают, значит угроза может исходить в данный момент лишь от нас двоих, потому и пасут они нас сейчас с удвоенным вниманием, ни на миг не позволяя себя оторвать взгляд от возможной мишени. Интересно, они уже разобрали цели, или нет? Скорее да, чем нет, уж больно грамотно себя ведут, профессионально. Кто из них будет стрелять в меня? Кому я предназначен в потенциальную жертву? Вот тот тонкий в кости, с быстрыми нервным движениями, что идет впереди, или с обманчивой неуклюжестью плывущий за ним здоровяк с недельной щетиной на выдающихся вперед скулах? Тот, или этот? Кто? Почему-то этот дурацкий вопрос меня сейчас занимает донельзя. Умом я, конечно, понимаю, что стрелять в нас вовсе никто не собирается, что за день тут наверняка проходит немало машин, может быть даже сегодня несмотря на ранний час мы не первые, и ничего, судя по отсутствию на дороге пятен крови и неубранных трупов, ни с кем пока худого здесь не случилось. Но одно дело понимать умом, а другое ощущать на себе липкие настороженные взгляды людей идущих к тебе с автоматами в руках, ясно читать за их внешним отстраненным безразличием, звенящие перетянутыми струнами нервы и тлеющий где-то в глубине души азартный огонек бесшабашной лихости, непоколебимой уверенности, что если что, они всегда успеют первыми. Успеют, даже если к этому моменту будут мертвы. Успеют, потому что они мужчины и воины, и оставшимся дома женщинам, немощным старикам и детям больше не на кого надеяться кроме них. Больше никто не придет и не защитит, только они стоящие на этом посту.

Наконец эта пытка все же заканчивается. Шедший первым обменивается с водителем несколькими гортанными фразами будто разрубающими плывущий жарким маревом воздух, рассекая нависшее мрачной тяжелой тучей ощущение угрозы. Похоже шофер сказал ему, что все в порядке, машина не захвачена грузинскими диверсантами, и он по доброй воле везет двух русских в Цхинвал. Однако небритый, тем не менее, неожиданно легким, почти балетным пируэтом, не опуская оружия скользит вдоль нашей «шестерки», обходя ее слева, внимательно всматривается в глубь салона. Я интуитивно понимаю, что пограничник хочет увидеть не держим ли мы водителя под прицелом. Мало ли, чем черт не шутит, пока бог спит. Облегчая ему задачу поднимаю над торпедой руки, раскрытыми ладонями в его сторону. Жест мирных намерений и доверия. Психологи рекомендуют. Тоже что-то почуявший, или сообразивший Фима делает то же самое, одновременно изо всех сил растягивая губы в долженствующей демонстрировать радостное восхищение и полнейшее миролюбие улыбке дебила. Небритый тоже невольно улыбается в ответ и успокаивающе машет руками, мол, верю, верю, нормально все. Водитель вновь говорит что-то по-осетински пограничникам, и те принимаются рассматривать нас с куда большим интересом, чем раньше. Ладно хоть интерес этот теперь гораздо дружелюбнее. Нам остается только все шире и шире улыбаться. Может еще и ладошкой им помахать, на брежневский манер?

— Правда вы журналисты из Москвы? — белозубо скалится тонкокостный, с уважением косясь на торчащий в окно штатив.

Наконец-то заговорили по-русски. Я облегченно вздыхаю, вы даже представить себе не можете насколько в такой вот подвешенной ситуации нервирует непонятная тебе иностранная речь. Особенно, когда в руках у тех, кого ты не понимаешь автоматы. А возьми вдруг водила сейчас да и ляпни, что мы грузинские диверсанты, с поясами шахидов на животах? Бравые ребятки вмиг превратили бы нас в дуршлаг, а мы два дурня даже не поняли бы за что. Доказывай потом, что ошибка вышла. Нет уж, может русский язык и один из самых сложных в мире, но я предпочитаю, чтобы вокруг меня все объяснялись именно на нем.

— Не, — машет меж тем руками Фима. — Мы не журналисты. Мы фотографы. Будем фотографировать вашу столицу.

Почему-то он говорит чрезмерно громко и при этом старается пояснять каждое свое слово жестами.

— Фотоаппарат. Понимаешь? Щелк, и вылетит птичка!

Тонкокостный смотрит на него, как на полного идиота.

— Фима, — пытаюсь я спасти положение. — Ты, я смотрю, от московского снобизма совсем уже обалдел. Они прекрасно знают, что такое фотоаппарат. Не надо им растолковывать. Вы извините его ребята, он просто нервничает, не привык к оружию…

Оба пограничника смеются, пряча за спины автоматы. Вроде бы получилось разрядить обстановку никого не обидев. Ф-фух!

— Тогда пуст скарей прывыкаэт, тут бэз аружий нэльзя. Тут аружий у всэх!

Небритый отчаянно коверкает русские слова, но улыбается при этом широко и добродушно. Хорошая у него улыбка, открытая, искренняя, вовсе не похожая на вымученные наши.

Тонкокостный, видимо старший в этой группе, он разворачивается и дает оставшимся у шлагбаума отмашку, чтобы нас пропустили. На прощание говорит на чистом русском без малейшего акцента:

— Жаль, что вы не журналисты. Но фотографы, это тоже неплохо. Будете в Цхинвале, сделайте много снимков. Пусть все увидят, как живет наш народ. Фотография иногда может сказать больше, чем самый правдивый репортаж. Удачи вам и доброго пути.

— И вам удачи, — автоматически отвечаю не вкладывая в слова никакого особого смысла, просто обычная вежливость.

Но пограничнику видимо так не кажется, он прижимает раскрытую ладонь к сердцу и склоняет голову, искренне благодаря:

— Спасибо, брат.

Черт поймет этих кавказцев, с ними всегда вот так. Самая обычная ничего не значащая на наш взгляд и ни к чему не обязывающая вежливость, может вызвать горячую благодарность. И точно так же из-за самой невинной по нашим понятиям шутки, тут можно нарваться на нож, или пулю. Я для себя на всякий случай решил, что на будущее надо вести себя здесь как можно осторожнее, стараясь лишний раз ничем не задеть и не спровоцировать окружающих.

Водитель жмет на газ, и импровизированный блок-пост быстро тает вдали. Пограничники машут нам вслед руками.

— Тоже мне, чурка не русская, — ворчит за спиной Фима. — «Бэз аружий нэльзя»! По-русски научился бы говорить сначала, обезьяна небритая…

Я замечаю, как белеют у водителя костяшки пальцев сжимающих руль и понимаю, что он на последнем пределе. Ну вот, еще одно нежданное наказание! Фима со своей непоколебимой уверенностью, что именно он является центром Вселенной, а остальные лишь вращаются вокруг него, причем именно так, как ему этого хочется, наверняка станет здесь серьезной проблемой. Вряд ли местные будут спускать ему подобные выражения. Решив немного осадить приятеля, я разворачиваюсь к нему и совершенно серьезно спрашиваю:

— Фима, золото мое, напомни-ка сколько иностранных языков ты знаешь?

Одноклассник замирает в удивлении и даже перестает на время бурчать.

— Не понял? Тебе зачем?

— Что значит зачем? Что, просто ответить слабо? Ну? Поведай миру, на скольких иностранных языках ты говоришь совершенно свободно?

— Ну, английский в школе учил… — все еще не врубается Фима.

— Да ты что?! — притворно восторгаюсь я. — Speak you on-english, my friend? Only, please, answer me without accent since otherwise I bad understand.

— Чего? — ошалело разевает рот Фима обалдело лупая глазами.

— Того! — передразниваю я его. — Раз ты сам ни фига не рубишь ни в одном иностранном языке, даже в школьном английском, так какого же хрена ты зовешь чуркой этого погранца, только за то, что тот путает в чужом языке ударения? Чего молчишь? Эх ты, полиглот!

Фима краснеет как рак, обиженно надувается и замолкает. Зато водитель косится на меня с явным одобрением и симпатией. Он ничего не говорит, но сразу видно, что ему по нраву то, как я вступился за его земляка. На Кавказе вообще очень высоко ценятся меткий острый язык и образная речь. Горцы в этом толк знают.

Дальше километр за километром пролетают мимо в полнейшем молчании. Трасса явно начинает идти вниз. Мы, не сбрасывая хода, проскакиваем через несколько бетонных мостов. Шумевшая всю дорогу по правую руку от нас беспокойная горная речка вдруг начинает петлять, то пересекая дорогу, то выныривая от нее с другой стороны. Наконец, окончательно успокоившись, прочно занимает место слева от дороги, а мы въезжаем в поселок Джава. Знакомая картина, словно привет из далекой юности. В годы армейской службы мне приходилось бывать в этих местах, и с тех пор на удивление мало изменилось. В девяносто первом году здесь прокатилось сильнейшее землетрясение и с тех пор тут и там можно увидеть остовы покалеченных домов и довольно живописные развалины. Восстанавливать разрушенное было некогда, да и некому. Все эти годы непризнанная республика то воевала за свою независимость, то влачила жалкое полуголодное существование в тисках экономической блокады. До строек ли тут?

— Вот, — тыкаю пальцем в летящие за окном дома, объясняю все еще дующемуся на заднем сиденье Фиме. — Это Джава, ихний районный центр. Большое, по местным меркам селение.

— Дзау, — не отрываясь от руля скрипит сквозь зубы водитель.

— Что? — не расслышав толком что он сказал, я оборачиваюсь к нему.

— Дзау, — уже отчетливее повторяет водитель. — По-осетински правильно говорить Дзау. Мы в Осетии, значит здесь нужно произносить названия так, как их произносят осетины.

Я растеряно замолкаю, переваривая услышанное, а подлец Фима, за спиной ехидно хихикает, радуясь моему промаху.

Вся протяженность Джавы, или Дзау, не знаю уж теперь как и сказать, вместе с примыкающими к поселку с юга селами Мсхлеби и Сакире не многим больше трех километров. Так что мы проскакиваем эти населенные пункты насквозь всего за несколько минут, и вновь оживившаяся было трасса становится пугающе пустынной, лишь шум говорливой реки, да гул нашего мотора нарушают ее покой. Машина то и дело прыгает в выбоинах, асфальт, говоря по чести давно бы уже следовало заменить, только кому этим здесь заниматься? Да и стоит ли, если ложась вечером спать ты не можешь на сто процентов поручиться за то, что завтра проснешься живым. До асфальта ли тут?

Но как оказалось я напрасно клеветал на дорогу, стоило радоваться пока ехали пусть по такому, но все же покрытию. Неожиданно наш молчаливый шофер решительно свернул с бегущего дальше вдоль реки шоссе на уходящую вправо разбитую грунтовку и почти не снижая скорости понесся по ней вздымая кучи пыли и мелких камешков.

— Э-э, шеф! Я не понял, мы чего с шоссе съехали?! Куда ты нас повез?! — возмущенно завозился сзади ударившийся на очередной колдобине головой об крышу Фима.

Водитель его вопрос проигнорировал, старательно делая вид, что полностью сосредоточен на том, как бы половчее объехать очередное вынырнувшее перед капотом препятствие. Мог бы, кстати, особо не утруждаться, дорога была разбита настолько, что уворачиваясь от одной ямы, ты все равно не минуемо попадаешь в другую.

— В самом деле, куда вы нас везете? — подключился я к стенаниям дружка.

— Это объездная дорога, — нехотя пояснил, хмуря брови шофер. — Шоссе идет через грузинские села. Там мне появляться нельзя, да и вам я бы не советовал. Мы всегда в объезд ездим, по этой дороге, она чуть длиннее, зато проходит только через осетинские селения. В них живут хорошие люди, бояться нечего. Вы не переживайте, скоро уже будем на месте.

— Да что они тут, совсем с ума посходили, что ли?! — гневно воскликнул Фима. — Да мне по хрену грузинские там села, осетинские, или негритянские! Какое мне-то до этого дело?! Я хочу ехать с комфортом, по нормальной дороге, и мне от души насрать, кто вдоль нее живет! Слышь, водила! Хватит дурку валять! Если решил за наш счет своих родственников заехать проведать, так не выйдет, можешь даже не рассчитывать! Не на тех напал! Мы тебе не лохи какие-нибудь! Давай, поворачивай назад на нормальную дорогу! Ну! Что не слышишь, что тебе говорят?!

Он решительно положил руку на плечо водителя, и кто знает, чем бы все это кончилось если бы в этот момент не ударила автоматная очередь. Грохот выстрелов разорвал тишину, многократно отразившись от каменных стен по обе стороны дороги. Три патрона, почему-то четко решил я в тот момент. Очередь ровно на три патрона, значит стреляли прицельно, не просто из баловства. Кто стрелял? В кого? Судя по сузившимся глазам водителя, по напряженности его позы и впившимся в руль пальцам, последний вопрос был явно риторическим. На разбитой грунтовке машину и так-то швыряло из стороны в сторону, а теперь, когда педаль газа была утоплена практически в пол, и двигатель ревел на максимальных оборотах, болтанка стала просто невыносимой. Я благодарил бога за то, что все-таки догадался пристегнуться, но даже несмотря на ремень, меня то и дело бросало то ударяя об напряженное плечо водителя, то впечатывая в всем телом в дверцу, будто теннисный мяч, а уж что творилось с Фимой на заднем сиденье, можно было только предполагать по матерным возгласам и мягким ударом о железо его рыхлого заплывшего ранним жирком грузного тела.

Не могу точно сказать, сколько времени продолжалась эта безумная гонка наперегонки со смертью, вряд ли дольше нескольких минут, но по моим внутренним часам прошла целая вечность. Я все-таки разок неудачно впечатался головой в стойку, и теперь череп в месте удара наливался тупой пульсирующей болью. «Надо бы приложить что-нибудь холодное, а то как пить дать, вырастет здоровенная шишка!», — настойчиво билась в голове глупая и неуместная сейчас, вынырнувшая откуда-то из глубин детской памяти мысль. Я даже оглянулся в поисках какого-нибудь подходящего предмета, естественно ничего не нашел. Что может быть достаточно холодным в несколько часов подряд летевшей по жаре машине? Ума не приложу…

Наша многострадальная «шестерка» замерла прямо посреди дороги, полностью заблокировав проезд, правда, ни попутного, ни встречного транспорта мы не видели уже давно, так что заботиться, было в принципе не о ком. В крайнем случае постоят немного, потерпят, подумаешь всего одна машина, это вам не московские многокилометровые пробки. Блин, что за дурь в голову лезет?

Водитель молча сидел, глядя остановившимся взглядом в окно, бессильно лежащие на руле руки крупно дрожали. Откуда-то с пола с трудом поднялся Фима, слегка подрастерявший свою напористость, но все еще горящий праведным гневом.

— Я не понял, шеф, это что такое было? В нас что, стреляли?! Что ты молчишь? Стреляли, да?! Кто? Зачем? Да не молчи ты, истукан, чертов!

— Здесь грузинский пост на горе, — тяжело с трудом разлепляя непослушные губы выдавил пожилой осетин. — Они часто обстреливают проезжающие машины… Не бойтесь, сейчас они уже нас не видят…

— Ну спасибо, успокоил! — всплеснул руками Фима. — Ну ничего себе заявочка! Что это еще за грузины такие? Армия? Полиция?

— Нет, — покачал отрицательно головой водитель. — Это просто грузины, те, что живут в селах рядом с Цхинвалом. У них там отряды самообороны, оружие, вот пост оборудовали на горе, так чтобы объездную дорогу видеть…



— Час от часу не легче, — демонстративно вздохнул мой приятель. — Что у вас здесь за дичь творится? Партизаны какие-то отмороженные! Они что, вот так вот по всем машинам стреляют?

Водитель лишь молча кивнул.

— По всем? — недоверчиво сощурился Фима. — И на фига же это им нужно?

— Не знаю, — устало пожал плечами осетин, и добавил так, будто это все объясняло: — Они же грузины…

Вот так вот значит, раз грузины, то все понятно. Словно не название национальности произнес, а четкое определение дал, сразу же поясняющее любую неадекватность поступков.

— Угу, — недовольно проворчал меж тем Фима. — А они точно так же говорят, мол чего там, это же осетины, или абхазы. И ручками точно так же машут…

Водитель ничего не ответив резким жестом воткнул передачу, и наша машина дальше запрыгала по проселочной дороге.

Да, судя по всему, командировка не обещает быть легкой и веселой, как вначале предполагалось. Собственно и изначально такое предполагалось только Фимой Федорцовым, фотокорреспондентом и пупом земли. Я, как маленький ассистент при этой космической величине сразу мыслил гораздо более приземлено. Да, конечно, кавказское гостеприимство, шашлык из молодого барашка, домашнее вино из собственных виноградников и лезгинка, как неотъемлемые части местного колорита, мерещились моему горе-однокласснику вовсе не зря, и при минимальном приложении усилий и наличии некоторых денежных средств, все это можно было бы отыскать даже здесь, не говоря уж о Северной Осетии. Вот только на первый план все явственнее выходила неприглядная изнанка жизни непризнанной республики, разом перечеркивая всю традиционную экзотику. Ну какая, к чертям, может быть лезгинка в то время, когда на дорогах вот так вот запросто стреляют по людям? До кавказского колорита ли тут?

Я все острее ощущал, как глубоко во мне просыпается что-то давно и прочно забытое, спавшее в потаенной глубине души с тех самых пор, когда я топтал эти горы сопливым срочником внутренних войск. Внутренних войск еще великой и могучей страны — Союза Советских Социалистических Республик. Правда уже одряхлевшего, впавшего в старческий маразм, но все еще мощного государства. Тогда еще Грузия вовсе не была заграницей, а существовала всего лишь в качестве одной из союзных республик, как неотъемлемая часть единого целого. И никому из нас в то время и в голову бы не пришло говорить, что грузины чем-то лучше или хуже осетинов и абхазов. Для нас они не отличались ничем. Но это для нас. Очень многие грузины, да и осетины тоже в то же самое время уже считали иначе. Потому и служба в здешнем полку внутренних войск была мало похожа на обычное унылое существование армейских гарнизонов. Уже тогда здесь шла самая настоящая война, с ранеными и убитыми, с сожженными и разоренными селами, с ограбленными и изнасилованными мирными жителями, со своими героями и мерзавцами… В общем самая обычная война со всей положенной атрибутикой, разве что не такая масштабная, как войны из фильмов и учебников истории. Но крошечной песчинке — человеку, обычно вполне достаточно своих личных маленьких бед и несчастий и нет дела до глобальных страданий целых народов. Так что для тех, кто смотрел на происходящее из Москвы и даже из Тбилиси все происходящее возможно и виделось небольшим внутренним конфликтом, как тогда модно было говорить «низкой интенсивности», но для тех кто был непосредственно вовлечен в круговорот событий изнутри, все смотрелось несколько иначе и вполне тянуло на личный конец света, этакий персональный Армагеддон. Ну посудите сами: если вдруг в ваш дом ворвутся вооруженные люди, которые изобьют вас до полусмерти и в чем мать родила вышвырнут на улицу с пожеланием убираться ко всем чертям и никогда не возвращаться обратно, а сам дом не долго сомневаясь подпалят со всех четырех углов, будет ли вам утешением, что подобное произошло только с вами и десятком-другим ваших соседей, а не с несколькими миллионами человек, как во Вторую Мировую войну? Вряд ли, я думаю… Наверное обрушившееся на вас горе и бедствия будут вполне сопоставимы со страданиями, что перенесли деды и прадеды, участники великой войны. И плевать вам будет тогда на то, что большие люди в Москве и Тбилиси успокаивающе назовут случившееся с вами «некоторыми перегибами национальной политики на местах».

Что бы вы сделали в этом случае? Молчите? Не знаете? Ведь у человека всегда есть выбор: умереть стоя, или позорно бежать. Что выбрали бы вы? Честно скажу, для себя я так и не решил. До сих пор не знаю ответа на этот вопрос… Зато знаю, что выбрали осетины. Они взялись за оружие. Сначала это были охотничьи ружья, да черт знает каким образом припрятанные с войны раритеты. Но для начала хватало и этого… Потом как-то очень быстро появились стволы посовременнее… Ничего удивительного, спрос всегда рождает предложение. Была бы где необходимость в оружии, а уж поставщики найдутся. И запылали в ответном огне грузинские села, запричитали над покойниками матери и вдовы… Началось. Положение осложнялось еще и тем, что здесь не было, да и не могло быть сплошной линии фронта. Национальная политика СССР, которая неуклонно проводилась здесь в жизнь железной рукой Коммунистической партии в течение многих лет привела к закономерным результатам. Не существовало в принципе осетинской или грузинской территории, все было перемешано в одном вдруг разом забурлившем котле. Осетинские села соседствовали с грузинскими, бывало даже так, что граница противостояния делила пополам одно и то же село. На одном конце грузины, на другом осетинские ополченцы. А смешанные браки? Когда-то это было модно и поощрялось. Теперь же кровавый водораздел прошел прямо по семьям, разделив их на разные части.

Справедливо говорят, что нет ничего страшнее гражданской войны, той, когда не разберешь толком: где свои, где чужие. Когда схлестываются между собой две правды, и нельзя однозначно сказать кто прав, кто виноват. Точнее можно: виноватых нет вообще, или нет правых, кому как больше нравится. Каждый бьется насмерть за себя, за своих близких, за само право существовать на этой земле, бьется с точно таким же как и он сам борцом за правое дело. Потому нет в истории человечества более жестоких войн, чем войны гражданские. Слишком похож на тебя враг, слишком легко понять его правду, стоит лишь на одно мгновенье остановиться, опустить раскаленный автоматный ствол и задуматься, ставя себя на его место. А ведь понять, значит простить… Потому нельзя себе дать ни секунды на раздумья и сомнения, на той стороне не люди, а взбесившиеся звери, те, что должны быть уничтожены безусловно и беспощадно. Все до одного, просто стерты с лица земли… Такова изнанка любой гражданской войны…

И вот, посреди этой мясорубки, когда обе стороны опьянев от пролитой крови, своей и чужой уже плюнули на все божеские и человеческие законы, бесповоротно перейдя все останавливающие рубежи, отбросив жалость, страх и сострадание сошлись грудь на грудь в решающей схватке, полк внутренних войск, состоящий из пяти сотен сопливых лопоухих мальчишек призванных в эти горы из средней полосы России, получил вдруг расплывчатый приказ «обеспечить в зоне ответственности соблюдение правопорядка и социалистической законности». Командир прочитав поступившую в часть телефонограмму материл московских политиков, министерство внутренних дел и министра лично без малого десять минут, ни разу не прервавшись и не повторившись. Но что с того было толку? Кого могла остановить бессильная ярость и злость уставшего от неразберихи последних лет офицера? Приказ нужно было выполнять, или хотя бы сымитировать его выполнение. Благодаря мудрости и честности командира, мы не полезли тогда умиротворять два в одночасье окунувшихся в туман кровавого безумия народа, ограничиваясь вывозом из опасных зон беженцев, да защитой от посягательств той и другой стороны самой территории полка. Но и этого нам тогда хватило с лихвой.

Я помню себя образца девяносто первого года — затравленного, перепуганного звереныша, не понимающего, что происходит вокруг, отчего вдруг разом рухнул привычный, казавшийся незыблемым, таким добрым и правильным мир. Почему? Чья в этом вина? Этот еще не окрепший ни духом, ни телом мальчишка был просто оглушен страхом, ужасом того, что происходило вокруг него. Он не верил ни в себя, ни в своих товарищей, не верил в способность их полка хоть что-то изменить. Своих офицеров он ненавидел и боялся. Боялся, пожалуй, даже сильнее, чем ненавидел. А еще он уже был готов убивать. Убивать из страха, чтобы не быть убитым самому. Я знаю, он с легкостью мог нажать на спусковой крючок автомата, даже не глядя, кто стоит под его стволом. Ему было все равно. Он хотел одного — вернуться домой живым. Он очень хотел вернуться. И ему это удалось.

Долгие годы прошедшие после дембеля я боролся с этим маленьким зверенышем. Загонял его в самые потаенные темные чуланы своей души, не давал ему высунуться оттуда. Заново учился верить людям и доброжелательно к ним относиться, привыкал к мысли, что вовсе не каждый из окружающих непременно желает мне зла. Учился побеждать страх перед темнотой, перед закрытой местностью, где не понятно, откуда может прилететь пуля снайпера.

Откуда снайперская пуля в слава богу пока еще мирной и спокойной Москве? Правильно, ни откуда! Я это не хуже вас понимаю. А теперь попробуйте объяснить это скорчившемуся где-то в подсознании мальчишке с привитыми армией инстинктами мелкого хищника… Ему наплевать на логику и разум, он живет только чувствами, они не обманут, не подведут, потому что не подвели там. Там, где разум очень быстро отказал, не в силах справиться с увиденным, переварить и объяснить чудовищную жестокость происходящего. Вот так то. И плевать теперь на все рассудочные доводы, если то, проверенное в деле чутье говорит, что здесь не стоит задерживаться, потому что плохо просматриваются подходы, потому что вон оттуда с крыши может работать снайпер, или артиллерийский корректировщик. Попробуйте, поспорьте с собственной подкоркой, с намертво въевшимися в нее инстинктами. Я спорил, я настойчиво, шаг за шагом вытравливал из себя перепуганного мальчишку, обладающего шальной храбростью загнанной в угол крысы. Я планомерно и настойчиво убивал его.

Много лет я искренне считал, что победил в этой борьбе. Много лет, миновавших с тех пор до сегодняшнего дня. Сегодня я снова здесь, на той же самой земле. И тут вновь гремят выстрелы. И я чувствую, как еще только выходя из долгого летаргического сна в потаенных недрах подсознания все настойчивее и настойчивее начинает шевелиться тот самый, когда-то убитый мною звереныш. Он просыпается, властно заявляя о своем существовании, и нет сил удержать его в летаргии. Нет сил…

В Цхинвал мы въезжали уже после полудня. Дорога заняла без малого пять часов. Город был все такой же, почти точная копия того, что сохранилось в моих юношеских воспоминаниях. Обилие частной застройки, четырех-пятиэтажные скворечники хрущевок вперемешку с приземистыми основательными сталинками, и лишь ближе к центру более-менее современные дома. Машин на улицах практически нет, оно и понятно с бензином в республике напряженка. Угрюмый водитель не спрашивая нашего согласия притормозил возле гостиницы. «Алан», — вслух прочел я вытесненное на вывеске название.

— А что поприличнее ничего нет? — недовольно пробурчал себе под нос Фима.

Я почему-то думал, что водитель до ответа не снизойдет, но ошибся. Впервые за все время пути пожилой осетин развернулся назад и, смерив моего одноклассника вызывающим взглядом, сообщил:

— Очень легко смеяться над попавшими в беду людьми, приехав в бедную искалеченную войной страну из благополучной Москвы. Очень легко показывать им словом и жестом, что они дикари, живущие в невыносимых условиях. Вот только стоит при этом помнить, что если бы русские не бросили нас на растерзание грузинам, если бы не отказались от нас, то сейчас здесь все было бы по-другому. Не хуже, чем во Владикавказе, а может быть даже не хуже, чем в самой Москве.

Фима не нашелся что на это возразить и лишь жалко шмыгнул носом, опуская глаза.

— В этой гостинице, — продолжал меж тем говорить водитель. — Живут все журналисты, которые съехались в Цхинвал. Здесь есть и москвичи, и вообще иностранцы, и все они довольны. Да, у нас перебои с электричеством и водой, да, нет бензина и газа. Но мы стараемся, чтобы наши гости всегда жили как можно комфортнее. Намного комфортнее, чем живут даже самые важные люди в нашей республике.

Фима пробурчав себе под нос что-то вовсе уж неразборчивое принялся неловко выбираться из машины.

— Спасибо вам и удачной дороги, — я протянул водителю остаток обещанных денег.

— И вам спасибо, — кивнул он аккуратно пряча купюры в потертый дерматиновый кошелек. — Пишите правду про нас.

Я вышел из машины раздумывая об этом напутствии. Уже не первый раз я его слышал. То же самое сказал пограничник. Это же говорили суровые ополченцы на немногочисленных постах перед городом, которые мы пролетали практически без задержек. Похоже все эти люди уже не раз и довольно плотно сталкивались с тем, что представители СМИ, отрабатывая щедрые гонорары пытались их оболгать. К стыду своему я практически не знал, что за все эти годы писали в прессе о непризнанной республике. Старательно отгораживался от редкой и разрозненной информации, стремился забыть о самом существовании этой маленькой страны, выкинуть из памяти эту землю и все на ней пережитое. Похоже это было ошибкой. Все возвращается в этом мире. Все-таки правы были марксисты-диалектики: история развивается по спирали, каждый раз повторяясь на более высшем уровне, раз за разом весь мир вращается по кругу. Вот и я снова вернулся сюда, в город, где мало что поменялось с дней мой молодости, и можно легко окунуться вновь в свою память. Интересно, если верна теория спирали, то что же меня ждет здесь на этот раз? Почему-то я вовсе не хочу знать ответ на этот вопрос… А может на самом деле я его уже знаю?

Администратор скучавший за стойкой в просторном холле встретил нас радушной улыбкой, сразу же засыпав риторическими вовсе не требовавшими ответов вопросами о том, как мы добрались, как наши впечатление от города, каково вообще самочувствие и здоровы ли наши семьи. Несколько огорошенные таким приемом мы, тем не менее, нашли в себе силы прервать потоки кавказского красноречья и пояснить, что очень хотели бы отдохнуть после дороги, и желательно было бы приступить к отдыху как можно скорее. В итоге формальности оказались чисто минимальными, посмотрев наши с Фимой паспорта, списав с них какие-то данные в специальный журнал, администратор вручил нам ключи от двухместного номера на четвертом этаже. «С прекрасным видом на красоты нашего замечательного города и всеми удобствами!» Последняя фраза меня несколько насторожила, уж очень сильно черноусый осетин подчеркнул ее голосом. Интересно, что он имел в виду под удобствами? Спросить что ли? А ладно, не до того, сюрпризом будет! Фима, шелестя купюрами, хотел было сразу же оплатить наш номер на неделю вперед, дольше мы здесь задерживаться не планировали, но администратор решительно замахал на нас руками.

— Нет, не надо! Не надо сейчас денег! Будете выезжать, тогда заплатите! Кто знает, где мы все будем завтра?!

— Традиционный восточный фатализм в действии. Яркий пример, — сморщившись сообщил мне Фима и тут же вежливо добавил, обращаясь уже к администратору: — Спасибо за доверие, можете не сомневаться, не заплатив мы не уедем.

Сверкая белозубой улыбкой осетин тут же заверил нас, что подобных сомнений у него и в мыслях не было. После чего последовал очередной обмен комплиментами и любезностями, грозивший затянуться до бесконечности. Мы уже пятились от стойки учтиво раскланиваясь будто китайские болванчики и улыбаясь так широко, как того только позволяли лицевые мышцы, когда администратор хлопнул себя с размаху по лбу.

— Простите меня, уважаемые! Забыл! Совсем забыл!

Мы невольно напряглись в ожидании каких-то неприятностей. Я с удивлением поймал себя на том, что уже давно не жду от любых неожиданностей случающихся здесь ничего хорошего. Вот и сейчас, я почему-то сразу подумал, что речь пойдет вовсе не о том, что мы миллионные посетители и выиграли приз. И, надо сказать, не ошибся.

— Я забыл показать вам, где у нас вход в подвал, — шустро выскакивая из-за стойки продолжал меж тем осетин. — Оставьте вещи пожалуйста здесь, не волнуйтесь, их никто не тронет. Идемте за мной, это важно.

— На черта мне сдался их подвал? — удивленно обернулся ко мне Фима, но все же последовал за администратором.

— Может быть там подпольное казино, или публичный дом? — нарочито весело предположил я, хотя у самого уже тревожно стукнуло сердце.

Семенивший впереди осетин услужливо распахнул оббитую железом дверь. От нее вниз уходили выщербленные каменные ступеньки освещенные тускло горящими на стенах желтыми лампами.

— Вот! — с непонятной гордостью сообщил администратор, указывая в копившуюся внизу темноту. — Даже свет есть!

— Да, гламурненько, — согласился с ним Фима, непонимающе глянув на меня. — Очень впечатляет. Еще бы неплохо этюды импрессионистов по стенам развесить. Для придания атмосферы, так сказать…

Кто такие импрессионисты администратор похоже не знал, так как на секунду замялся, переваривая незнакомое слово, а потом снова затараторил:

— Когда начнется обстрел, вам надо будет быстро спуститься сюда. Здесь очень толстые стены и надежное перекрытие сверху. Здесь вы будете в полной безопасности. Еще здесь есть запас воды и пищи, генератор для электричества и одеяла. Если что тут даже жить можно будет.

— Обстрел? — обескуражено протянул Фима во все глаза глядя на администратора, видимо ожидая, что тот сейчас скажет, что все это розыгрыш.

Но осетин невозмутимо пояснил, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся:

— Ну да, обстрел. Грузины часто стреляют по городу.

Уже в номере все еще не пришедший в себя Фима схватил меня обеими руками за плечи, встряхнул заглядывая в глаза.

— Ты понимаешь? Понимаешь, о чем он говорил? Ты слышал, он не сказал «если вдруг начнется обстрел», он так и сказал «когда начнется обстрел»! Он был абсолютно уверен, что этот обстрел обязательно начнется, вопрос только когда! Что ты молчишь? Ты понимаешь, что это значит?! Они что, обстреливают город? Такого же не может быть?!

— Не должно быть, — задумчиво поправился он, ослабляя свою хватку.

Я легко высвободился из его рук и лишь неопределенно пожал плечами в ответ. Кажется я гораздо лучше своего взбалмошного приятеля представлял себе, что значат слова администратора гостиницы. Точнее это хорошо знал и представлял, девятнадцатилетний мальчишка, чьи знания и опыт с каждой минутой все более властно занимали внутри меня место опыта и знаний незнакомого ему уличного художника.

Вымотанные дорожными впечатлениями спать в тот вечер мы завалились пораньше, едва только солнце зашло за мрачные пики окружавших столицу республики горных вершин и за окном начало быстро темнеть. Удобные кровати, чистое белье, что еще нужно усталому мужчине для полноценного отдыха? Я заснул, кажется еще до того, как моя голова коснулась подушки. Несколько мешал раздражающий запах не то пыли, не то просто казенного нежилого помещения, не могу определить точно. Но я слишком устал, чтобы обращать внимания на такие мелочи. Обычно я сплю очень чутко, нервно, просыпаясь от малейшего звука, ну исключая конечно шум постоянно снующего за окном моей московской квартиры-студии городского транспорта, иначе я давно бы уже сошел с ума от бессонницы. Но тут сказывается многолетняя привычка не обращать внимания на неизбежный раздражитель. А вот стоит допустим ко мне подойти, даже осторожно, на цыпочках, как я тут же проснусь. Ничего не поделаешь — особенность организма, доставлявшая мне не мало хлопот в те короткие периоды, когда мое извечное одиночество пыталась разделить очередная представительница прекрасного пола. Да и сам процесс отхода ко сну в домашних условиях не так-то прост. Тут и неизбежный стакан кефира, обязательно маложирного, выпиваемый перед сном, и неспешное чтение при свете одинокого бра над широкой двуспальной кроватью и ритуальный знакомый каждому с детства пересчет овец. В общем множество всяческих условностей, призванных сделать переход к просмотру сновидений легким и комфортным. Причем нарушение любой из привычных составляющих, могло обернуться нешуточной бессонницей, с раздражающим ворочаньем в смятой постели до самого утра. А уж на новом месте, если мне вдруг случалось выбраться в гости с ночевкой, или в какое-нибудь путешествие, первая ночь однозначно проходила в мучительных бдениях. Здесь же, как ни странно, уснул я просто мгновенно, и без всяких сновидений, будто разом провалился на дно глубокого черного колодца. Наверное слишком силен был эмоциональный стресс от массы пережитых за день событий, шок от встречи лицом к лицу с давно похороненным прошлым, заставивший меня так перенапрячь издерганную нервную систему, что ей было уже не до всегдашних капризов.

Разбудил меня среди ночи далекий грохот. Точнее не разбудил, а как бы вывел на верхний слой сна. Я ясно осознавал кто я такой, где нахожусь, мог вполне адекватно соображать, но при этом продолжал спать. Глаза мои оставались закрытыми, дыхание ровным и для того, чтобы заставить себя пошевелить хотя бы мизинцем нужно было приложить почти невероятное, абсолютно невозможное усилие. Такие ощущения хорошо знакомы тем, кто имеет опыт длительной караульной службы. Тебя будят для заступления на пост, мозг уже включился, разорвав связь с сонным миром Морфея, а уставшее, протестующее против подобных издевательств тело назло ему продолжает спать, отказываясь подчиняться волевым приказам. В таком состоянии можно находиться достаточно долго, словно балансируя под толщей воды, не опускаясь на дно, но и не выныривая на поверхность. До тех пор, пока мозг не победит пассивное сопротивление организма и не вырвет его из пелены сна, ну, или пока сам не погрузится вновь в сон, если импульса волевого усилия окажется недостаточно. Одним словом, я завис между сном и явью, прекрасно понимая, где нахожусь, разбуженный непонятным грохотом за окном. «Что бы это могло быть?» — лениво размышлял я, ощущая как меня постепенно вновь омывает теплыми волнами безмятежный ночной покой, начиная ласково покачивать и уносить обратно, назад к счастливому, несущему отдых забытью.

Но тут грохнуло еще раз, потом еще. На этот раз гораздо ближе. Словно сумасшедший музыкант раз за разом лупил по огромному барабану здоровенной колотушкой. А потом в поддержку ему грянули литавры, густо заворчали где-то в отдалении громовые раскаты, и ударила быстрая четкая дробь мелких но звонких тамтамов. Ну полный симфонический оркестр! «Да что там происходит, черт возьми? Гроза что ли началась?» И тут замершую на мгновение тишину звенящей нотой пронзила смутно знакомая трещотка, потом еще и еще раз… Я уже слышал такое, я знал, что это за звук, вот только не мог вспомнить точно… Не вызывало никаких сомнений только одно, к грозе и вообще к природным явлениям он не имел ни малейшего отношения. Что-то будто толкает под локоть. Какая-то навязчивая мысль, которую никак не удается ухватить неповоротливым оглушенным сном сознанием настойчиво зудит, требуя проснуться и что-то предпринять. Что и зачем не понятно, но проснуться надо обязательно.

Собравшись с духом заставляю себя резким рывком приподняться на постели и раскрыть глаза. В первую секунду кажется что вокруг темнота, хоть глаз коли, но тут же становится ясно, что это впечатление обманчиво. В комнате достаточно света, ночь безоблачна и яркие горные звезды бесстыдно заглядывают в не закрытое шторой окно. В их мертвенном свете все кажется серебристым и нереальным.

— Андрей, Андрей…

Слабый шепот с другого конца комнаты. Поворачиваюсь на звук. Фима сидит на своей кровати зябко ссутулив плечи, его лицо бледный, выхваченный из темноты звездным светом блин, обращено ко мне. В глазах стынет ужас, они широко распахнуты и выделяются темными провалами, из этих провалов сочится мутный даже на физическом уровне ощутимый страх.

— Андрей, это что… — дрожащим голосом начинает он.

И в этот момент где-то за окном раскатисто гремит та самая показавшаяся мне смутно знакомой трещотка. «Да это же пулемет, придурок!» — услужливо подсказывает кто-то до поры прячущийся внутри меня. Да, пулемет, точно, никаких сомнений. Самый обычный ручник — РПК, я не раз слышал его голос за время армейской службы, могу даже приблизительно определить по звукам расстояние до стрелка. Километр, может чуть больше. Стрельба доносится с юго-востока, с окраины города. На все это осознание в реальном времени уходит ничтожная доля секунды и я уже открываю рот, чтобы поделиться своими наблюдениями с Фимой, как вновь грохочет то, что в полусне я принял за гром. На этот раз звук сильнее и вроде бы ближе. Гулкие удары бьют в небо раз за разом. Я замечаю, как начинают мелко трястись некрасиво прыгая на перекошенном лице губы моего одноклассника.

— Это обстрел! Тот самый, про который нам говорили! — драматическим шепотом, верным предвестником близкой истерики возвещает он, не двигаясь однако с места и лишь обхватывая плотнее обеими руками голые зябкие плечи.

Еще секунда уходит на взвешивание его догадки. Не знаю, тут мое юношеское альтер эго пасует, под настоящим артиллерийским обстрелом я никогда не бывал, в то время до этого тут еще не дошло. Вообще-то похоже, грохот уж больно тяжелый, явно бьют пушки.

Фима неожиданно вскакивает и, путаясь в штанинах и не попадая рукой в рукава, начинает с лихорадочной поспешностью влезать в брошенный тут же на стуле спортивный костюм. На меня он не обращает больше ни малейшего внимания, суетливо роется в своей сумке пытаясь одновременно с натягиванием не расшнурованных по лености кроссовок дотянуться до бумажника с деньгами и документами.

— Ты чего? — осторожно спрашиваю его. — Чего подорвался?

— Сваливать надо, — не прекращая своего копошения лихорадочно сопит одноклассник. — Сваливать надо, пока сюда не ёбнуло! В подвал, на улицу, куда угодно, только быстро!

Зараженный его паникой я тоже начинаю суетиться, впопыхах одеваюсь, хватаю деньги и документы и практически одновременно с Фимой выскакиваю в длинный темный гостиничный коридор. Дверь в номер остается открытой, не до нее. Отчаянно топоча по крутым лестничным пролетам мы вываливаемся в холл первого этажа и замираем будто натолкнувшись на невидимую стену. Краска стыда сама собой ползет на горящие щеки, хочется провалиться сквозь землю тут же на месте. Ночной портье, молодой смуглокожий парень с едва пробивающейся на лице растительностью, спокойно сидит на своем месте за импровизированной стойкой, услышав наши торопливые шаги, он отложил книгу которую до этого читал и теперь рассматривал нас со сдержанным любопытством. По мелькавшим где-то на самом дне глаз веселым искрам я безошибочно понял, что он конечно же догадался о причине выгнавшей среди ночи двух журналистов в такой спешке в гостиничный холл. Но как же обстрел? Грозное громыхание никуда не делось, и даже как будто бы усилилось, но этот коренной житель города на него никак не реагирует. Выходит опасности нет? Пока я размышлял замерев у входа в холл, более толстокожий и гораздо менее щепетильный Фима решительно просунулся вперед.

— Нам это… в подвал! — выдал он, окидывая портье безумным взглядом. — Поскорее бы!

Теперь паренек уже откровенно улыбался, покровительственно и чуть насмешливо.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — произнес он мягким хорошо поставленным как у оперного певца голосом. — Пока никакой опасности нет. Это обстреливают пригородные села. По городу их артиллерия сегодня еще не била.

— Ни хрена себя не волнуйтесь! — громко сглотнул Фима. — И что значит еще не била? Что может и будет бить?

— Может, — коротко кивнул осетин. — Вы тогда сразу поймете. Слышна будет не только канонада, но и разрывы.

— Так, — решительно рубанул воздух рукой фотограф. — Отпирай подвал! На хрен мне такое счастье?! Поймете, ишь, умник! А если первый разрыв в городе придется как раз на наш номер?! Что молчишь, а? Открывай, говорю!

— Фима, — попытался я урезонить разбушевавшегося одноклассника. — Какой подвал? Тебе же сказали, здесь безопасно, уймись!

— В задницу такую безопасность! — не желал успокаиваться перепуганный до полусмерти фотограф. — Я тут ради пары снимков свою жизнь положить не собираюсь! Она мне дорога, как память!

— Вы, наверное недавно приехали? — сочувственно улыбнулся мне портье.

— Да, сегодня только. Точнее уже вчера, — поправился я взглянув на показывающие половину первого ночи часы.

— Ничего, — успокоительно произнес паренек. — Скоро привыкнете, здесь последнее время такое часто…

— Что часто? Вот такая вот пальба по ночам? — вскинулся мой приятель. — Чего ты лепишь? Почему в таком случае об этом никто не пишет, не сообщает по телевиденью? Почему нет никакой реакции миротворцев, совета безопасности ООН, наконец?

Молодой осетин уже собрался было что-то ответить, но тут по лестнице истерично процокали каблучки и в ведущих в холл дверях возникла растрепанная девица в кое-как натянутой в полнейшем беспорядке одежде. Ее блуждающий взгляд светился полнейшим безумием и истерикой. Только теперь я осознал, как мы сами выглядели минуту назад. И точно так же как мы, наткнувшись на картину мирной спокойной беседы нескольких мужчин и видимо сообразив, что конец света на какое-то время откладывается по неизвестным причинам, девица стыдливо потупилась.

— Я… Я…, - она никак не могла сообразить, как бы половчее объяснить свое ночное появление здесь в таком нелепом виде.

И деликатный портье тут же пришел ей на помощь, выскочив из-за стойки он склонился перед дамой в позе выражающей немедленную готовность к любым и всяческим услугам.

— Вас, наверное, разбудила эта безобразная стрельба? — он уже грациозно подхватил ее под локоток, преданно заглядывая в глаза.

— Д-да… в общем-то… наверное, — мямлила девица никак не могущая прийти в себя, доверчиво обвисая в его руках.

— Ужасно, ужасно, — возмущался меж тем парнишка, осторожно разворачивая ее назад к лестница. — Прошу простить нас, но эти грузины… Они просто варвары, мешают отдыхать людям. Постоянно стреляют из пушек. Вы только не волнуйтесь. Может, хотите стакан воды?

Девица слабо затрясла головой, отказываясь.

— Тогда пойдемте, я провожу вас обратно в номер. Позвольте вас поддержать, здесь ступеньки…

Он обернулся за ее спиной к нам и, голову дам на отсечение, заговорщицки подмигнул, шельмец. Вот так вот, кому война и стрельба, а кому все нипочем.

— Интересно насколько далеко распространится его поддержка, — угрюмо пробурчал глядя вслед удаляющейся паре Фима. — Девица, конечно, тот еще крокодил. Но эти ребятишки своего шанса никогда не упустят. Знаю я их…

Вернувшись в номер Фима первым делом начал увлеченно рыться в недрах своей объемистой сумки что-то разыскивая, а я присел у окна и принялся бездумно смотреть в темную даль. Город отсюда казался мертвым, ни огонька, ни отблеска, никакого движения на улицах, даже собаки и те не лаяли. Только грохот орудийной канонады нарушал ночную тишину. Где именно идет бой из нашего окна было не видно, а жаль, мне отчего-то по-детски любопытно было посмотреть на то, как происходит этот обстрел. В ночной темноте он должен был представлять из себя очень эффектное зрелище. Спохватившись я мысленно себя одернул. Ишь, нашелся, ценитель художественной красоты, там сейчас под вражескими снарядами и минами гибнут люди, огонь уничтожает их дома, а тебе развлекаловку подавай. Панораму народных бедствий! Шуршание и копошение за спиной нервировали, и я уже развернулся к Фиме, чтобы сказать какую-нибудь резкость, как он вдруг вынырнул из горы разного бестолкового шмотья и с победным видом поднял над головой квадратную бутылку, приятно плеснувшую внутри.

— Видал? Настоящий виски! Такой пьют только джентльмены! Самая настоящая «Белая лошадь»! Как раз то, что нужно для снятия стрессов!

Мысленно я с ним согласился, алкоголь был сейчас как нельзя кстати. Прошлепав босыми ногами к окну, Фима взгромоздился рядом со мной на подоконник и надолго припал к бутылочному горлышку, забулькав затяжным глотком профессионального алкоголика. Наконец оторвался, тяжело отдуваясь и занюхивая рукавом спортивной куртки.

— Ты бы хоть закуску какую сообразил, алкаш, — посоветовал я, принимая из его потной дрожащей ладони бутылку.

— Плебей! — отдуваясь припечатал меня Фима. — Кто же закусывает виски? Ну разве что солеными орешками, так где ты их сейчас возьмешь?

— Ну не знаю, — усомнился я.

В благородных импортных напитках вроде виски, текилы, или рома я совершенно не разбираюсь. Ну честное слово, глупо мне кажется выкидывать совершенно нереальные деньги на то, чтобы попробовать огненную жидкость, что почти стопроцентно окажется какой-нибудь контрафактной или фальсифицированной гадостью. А не попробовав ни разу, как будешь разбираться? Другое дело Фима, тот всегда с детских лет был рисовщиком и показушником, для него просто не мыслимо употреблять тривиальную водку, пусть даже отличного качества. Нет, и здесь нужно выпендриться, именно поэтому в сумке оказалась эта бутылка вискаря, а не привычная каждому россиянину водяра.

— Мне кажется, виски положено пить со льдом и содовой… — начал было я нерешительно, но тут же был остановлен, так и не закончив мысли.

— Нечего тут кочевряжиться! То же мне прынц нашелся! Лед ему подавай, не хочешь пить, не пей. Давай сюда пузырь, не задерживай!

— Ага, щас прям! — обрезал я потянувшегося уже за бутылкой приятеля и с опаской хлебнул из совершенно неудобной формы горлышка.

Виски воняло откровенной паленой сивухой, не знаю от того что теплое, или действительно так и полагается, но по мозгам ударило исправно, унимая сотрясающую руки противную дрожь, разливаясь где-то внутри приятным теплом. Глотку скрутило в мгновенном рвотном приступе, когда проглоченное пойло вдруг неудержимо запросилось обратно, но усилием воли я сдержался и протолкнул-таки остатки жидкости в желудок. На глазах аж слезы выступили. Но уже через несколько секунд на душе ощутимо захорошело. А окружающий мир стал гораздо менее гнусным. Фима молча выхватил волшебную бутылку из моих расслабленных пальцев и надолго припал к горлышку. Слышно было жадное бульканье, звездный свет выхватывал из темноты, расцвечивая серебром, ходящий взад-вперед в такт глоткам кадык. Почему-то это зрелище показалось мне чрезвычайно забавным и я глупо хихикнул, прикрывая рот ладонью. Потом бутылка снова вернулась ко мне, и теперь теплое вонючее виски лилось внутрь уже без сопротивления, похоже организм осознал наконец, что эта отрава в данный момент ему просто необходима и смирился, посчитав ее меньшим злом.

Комната слегка покачивалась в темноте, словно палуба океанского корабля, звезды ободряюще подмигивали с неба, гладили лицо мягким рассеянным светом. Сосредоточенно присосавшийся к бутылочному горлышку Фима, казался милым и забавным малышом. Ага, отлученный от груди младенец, уже сам из бутылочки сосет, кажется так было у кого-то из классиков. Очень точно подмечено. Соответствует моменту. Фима наконец отлип от источника живительной влаги и шумно выдохнув, откинулся назад, опираясь спиной об оконную раму. Послышался странный дробный стук, тихий и неравномерный. Я не сразу понял, что это стучат зубы моего приятеля. Он вымученно улыбнулся в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Можно подумать тебе не страшно, супермен хренов?

Страшно? Да, наверное… Впрочем не знаю, может быть я просто не успел испугаться? Не хватило воображения представить, жуткие последствия ночного обстрела для меня лично? Надо же, какая эмоциональная тупость, а еще художник. Отчего-то мне стало вдруг обидно за себя и, пытаясь взять некий реванш, я спросил с подковыркой:

— А ты что, прям вот так вот до судорог испугался? Ты же у нас отважный стрингер и на войне не в первый раз. Или врал тогда, что в Боснию ездил?

— Причем здесь это! — он досадливо отмахнулся рукой, вновь вне очереди припав к бутылке. — Тогда я молодым дураком был, теперь все другое. Да и не обстреливали нас там из орудий. Ты что, сам разницы ни фига не улавливаешь?

Я отрицательно качнул головой, тупо глядя ему прямо в глаза. Я действительно не видел никакой разницы. Да, наверное приятнее когда тебе аккуратно бамкнет прямо в лоб снайпер, и ты умрешь раньше, чем успеешь понять, что собственно произошло, чем если тебя разорвет, к примеру, пополам артиллерийским снарядом и придется корчиться в грязной пыли испытывая жуткую боль и видя рядом собственные оторванные ноги. Но ведь и смерть от пули тоже может быть разной. А если пулевое в низ живота? В мочевой пузырь? Видел я такие ранения в прошлой жизни — врагу не пожелаешь. А вообще-то скорее всего никакого принципиального различия нет, смерть, она смерть и есть, остальное уже малозначащие на практике детали.

— Бац, и все! — пьяно улыбаясь заявил я прямо в нервно вздрагивающее лицо Фимы и для пущей убедительности звонко хлопнул в ладоши. — Бац, и все! На хер я с тобой поехал, придурок?

— Идиот! Шут гороховый! — фыркнул одноклассник опять внаглую без очереди булькая бутылкой.

Оторвался, оттирая рукавом губы, сипло вдохнул и пояснил свою мысль более развернуто:

— Пуля она тоже, конечно, бывает шальной, с дуру выпущенной. Но это редко. Как правило, пуля — штука адресная, лично кому-нибудь конкретному предназначенная. А на фотографа зачем пулю тратить? Он же тебе не друг и не враг, он в этих разборках и вовсе не участвует. Бывает, конечно, но чаще случайно, если вдруг попадешься под горячую руку. А пушки? Ты хоть сам представляешь себе, что это такое? Это как в анекдоте: «Посыпь его мелом, щас палицей ёбну!». Это как огромной дубиной. Хрясть, и все! Кто не спрятался, я не виноват! По всем разом, скопом, без разбора и сортировки. Без разницы кто ты: солдат, мирный житель, врач без границ, корреспондент… Один черт, не зарылся вовремя в землю, и кишки наружу… чувствуешь теперь разницу?

Я молча кивнул, забирая у него бутылку. Говорить с ним мне больше сейчас не хотелось, даже не из-за нарисованной только что яркими мазками замешанных на смертельном страхе красок картины. Просто не хотелось, скучен стал этот разговор. Это нелепое выворачивание наружу неадекватных, постыдных для мужчины чувств. Нет, не так, это я вру! В самом страхе нет ничего постыдного. Ничего не боятся только дураки и покойники. Бояться можно и нужно, в конце концов, страх бывает и вполне позитивный, главное не потерять от него голову, не позволить ему диктовать тебе дальнейшие действия, не поддаться ему, выстоять, оставаясь человеком. Не превращаться в этакое вот хнычущее над бутылкой аморфное существо. Тоже мне, а еще мужик! Распустил сопли! Смотреть противно! Однако сидящее напротив существо не желало униматься, оно в порыве пьяной откровенности продолжало увлеченно исповедоваться мне, требуя разделить его чувства, понять его, пожалеть…

— Я ведь чего туда поехал? Понимаешь, иначе нельзя было… Какой же ты, к матери, стрингер, если ни разу не был ни в одной горячей точке? Никакой! Полное фуфло! Никто с тобой работать не захочет, потому что у тебя нет ни имени, ни имиджа, и вообще ты никто… Обязательно надо съездить, обязательно! Ну, вот, я и поехал… — он всплеснул руками и покачнулся.

С минуту мне казалось, что вот сейчас он просто грохнется с подоконника, но после нескольких судорожных взмахов ему удалось вновь обрести равновесие.

— Тут ведь как? — продолжал Фима заговорщицким тоном. — Никто ведь тебя там не будет контролировать и смотреть где ты реально был или не был. И на войне люди могут устроиться нормально. Я в само Сараево, ну где реально бои были, и выезжал-то всего два раза в периоды затишья. Только тс-с! Никому! — он значительно прижал палец к губам, подозрительно обводя взглядом пустую комнату. — Я же не дурак! Вооруженных до зубов вояк можно было нормально фотографировать и барах Пале. Они там даже колоритнее и воинственнее выглядели, чем на передовой. Те вечно грязные, ободранные, негероические совсем, а эти красавцы, кровь с молоком, косая сажень в плечах, амуниция и форма новенькие, оружие начищенное, совсем другое дело.

— А как же военные снимки? Ну там, убитые, раненые, солдаты идущие в атаку? — я против воли заинтересовался его рассказом и теперь мне хотелось разобраться во всех непонятных деталях.

Фима закашлялся, зашелся хриплым смехом.

— Ну ты и чукча! Зачем же для этого реально лезть под пули? Все очень легко можно просто сыграть в том же тылу. Инсценировать! Знаешь такое слово, Рембрандт ты наш? Вот то-то! Берешь побольше водки и едешь к любому местному командиру. Все решается без проблем, они как правило только рады засветиться в прессе. Ну для пущей достоверности, можно конечно съездить и туда, где идут настоящие бои, в период затишья. Ненадолго. Просто, чтобы быть в курсе.

За окном постепенно серело. Занимался рассвет. Громыхало теперь значительно реже и дальше. А может так просто воспринималось оглушенным алкоголем сознанием.

— Тебе хорошо, — неожиданно почти трезвым голосом заявил, оборвавший на полуфразе очередную поучающую сентенцию Фима. — Ты-то здесь как рыба в воде. А мне, старик, не поверишь, действительно страшно…

Я про себя подумал, что очень даже поверю. Чего уж тут не верить, если страх так и пер из моего одноклассника тяжелыми смрадными волнами, которые не мог заглушить даже стойкий перегар иностранного самогона. Вслух же я произнес нечто другое:

— Чего это мне хорошо? Чем я от тебя отличаюсь? Вместе же приехали, ты еще и старший к тому же. Сам же меня сюда заманил.

— Вот потому и заманил, — обстоятельно кивнул одноклассник. — Ты что думаешь, Фима Федорцов дурак? Нет, брат, Фима Федорцов далеко не дурак. А где-то даже очень умный парень. Ты же служил в этих местах, так? Так. Что думал я об этом позабыл? Не-ет, шалишь, брат! Служил здесь, значит хоть как-то знаком с местными нравами и обычаями. Плюс живешь с осетинкой. Тоже немаловажно.

— Она только наполовину осетинка, мать у нее русская, — автоматически поправил я.

— Не важно, — отрезал Фима, решительным жестом руки отметая все мои попытки возразить. — Она же тебе даже адрес своих родственников дала! Вот и выходит, что ты здесь почти что у себя дома, а я будто кур в ощип попал. Да еще сразу под артобстрел! Тоже понимать надо!

— Господи, да не было ведь никакого обстрела! — уже не выдержал я. — Уймись ты, наконец! Стреляли по селам в нескольких километрах от города. Вот там да, там люди под обстрел попали. А ты тут сидишь сопли распустил невесть из-за чего. Еще мужик, стрингер, бля! Слово-то какое для себя изобрел! Самому не стыдно, причитаешь, как баба беременная!

— Черствый ты человек, Андрюха! — Фима обвиняющее уставил в меня ходящий туда сюда в такт покачиваниям его тела указательный палец. — Черствый и злой! Даром, что художник! Не буду больше с тобой пить! Все! Сиди здесь один, а я… Я удаляюсь!

Гордое окончание фразы малость подпортила неудавшаяся попытка величественно встать с подоконника. Подломившиеся не вовремя, ноги отказались держать вертикально шатающийся организм и набульбенившийся стрингер сделав несколько неверных заплетающихся шагов тяжело рухнул на кровать. Не на свою, между прочим. После чего с минуту повозившись, мощно захрапел. Ну, слава богу, пусть дрыхнет, болезный, лишь бы не облевал мне постель. Хотя, черт с ним, если что, потом просто поменяемся местами и пусть сам спит в своей блевотине.

Спать не хотелось. Глотнув еще виски, уже плескавшегося на самом донышке опустошенной бутылки, я с ногами забрался на подоконник и закурил, поглядывая на спящий город. Канонада, гремевшая на окраинах постепенно смолкла, лишь нет-нет да хлопала звонко какая-то неугомонная пушчонка далеко на юге. Видимо, вела огонь в дежурном, беспокоящем режиме, обстреливая вражеские позиции. Ей никто не отвечал, похоже все уже привыкли, а может после ночного налета ее одинокие выстрелы, просто не воспринимались как серьезная угроза.

Мысли текли на удивление спокойно и ровно, алкогольный дурман рассеялся, как и не бывало, будто и не пил вовсе, сознание было на удивление спокойным и ясным. Легкий прохладный ветерок летящий с окрестных гор приятно остужал разгоряченное лицо, а тлеющая в пальцах сигарета дарила ощущение полного умиротворения. Словно и не в центре осажденной столицы непризнанной республики я находился, а сидел на подоконнике своей уютной квартиры-студии, практически в самом центре Москвы.

* * *

Мягкий импортный карандаш словно сам по себе ходил по бумаге, казалось можно сейчас полностью отключиться, даже закрыть глаза, и он самостоятельно, без моего участия нарисует все, что нужно. Может еще и лучше у него получится, чем у некоторых самозваных художников! «Но! Но!» — тут же одернул я себя отрекаясь от пусть шутливого, но все же самоуничижения. Так недалеко и до того, что можно взять и испортить портрет. Запросто! А если такое произойдет, то будет невыразимо, прямо до слез жалко. Жалко даже не испорченной бумаги и потраченного времени, не гонорара, который в таком случае наверняка не заплатят, бывали уже, знаете ли, прецеденты… Жаль будет того разочарования, что неизбежно мелькнет в ореховых глазах сидящей напротив девушки, в тех самых, что сейчас смотрят так мягко и мечтательно, будто видят перед собой не запруженный бестолково толкущимся у сувенирных палаток народом Арбат и пачкающего бумагу заштатного художника-неудачника, а как минимум самого великого Леонардо оживляющего загадочную улыбку Моны Лизы в своей мастерской. Да, именно, вот так волнующе, смотрят только на мастеров, на волшебников, которым доступно невозможное. Обмануть детски наивное восхищение сквозящее в этом взгляде просто нельзя. Потому каждое движение карандаша, каждый штрих точно выверен и волнителен, будто легкое прикосновение к отзывающемуся чувственным камертоном обнаженному женскому телу. Вот как завернул, даже самому понравилось! Закусив от старательности губу я принялся накладывать серию быстрых точных штрихов, что должны были передать легкую тень отбрасываемую длинными ресницами девушки.

Портрет на глазах оживал. Едва намеченные контуры лица проступали все яснее, наполнялись жизнью. Этот процесс всегда завораживал меня сам по себе. Чувствуешь себя кем-то сродни творцу, этаким демиургом, которому подвластны жизнь и смерть, могущим своей волей прорвать мертвую холодную белизну бумажного листа, заставив его расступиться, выпуская на поверхность равнодушного белого льда человеческое лицо. Живое, полное чувств и помыслов. Пусть оно лишь слепок с сидящей напротив натуры. Отпечаток, застывший в вечной статичности двухмерного бытия, но искра жизни в нем все равно есть. Я никому не рассказываю об этом, но искренне верю, что портреты, нарисованные хорошими художниками живут. Живут своей непонятной нам жизнью. Кто знает, быть может рука мастера открывает им двери в иные миры, иные вселенные, те, где время течет так медленно, что мы просто не замечаем его. Что если доли секунды в существовании портрета, это миллионы лет нашей Земли? Что если через несколько тысяч лет Мона Лиза прекратит улыбаться и склонит голову на грудь? Впрочем, даже если это так, вряд ли кто-нибудь будет в силах заметить такую перемену. Время, все проклятое время, уж больно по-разному течет оно в наших измерениях: привычном трехмерном — людей, и двухмерном — созданных ими портретов. Маленькие срезы застывшей жизни, истории одного человека… Песчинки по сравнению с силами окружающего мира. Но песчинки, способной многократно воссоздать себя вновь и вновь…

Чуть раскосые глаза опушенные темным пологом ресниц глянули на меня с белого листа, глянули с грустным всезнанием и мудрой печалью, вовсе не так как смотрела сидящая напротив девушка. Но мне почему-то показалось, что именно такой взгляд будет для нее правильным, настоящим, что ли… Соответствующим ее настоящему образу, тому внутреннему миру, что любой человек старательно прячет от окружающих, могучему и прекрасному. В ней определенно было что-то необузданное, дикое, первобытное… Так должны были выглядеть подруги былинных богатырей, женщины легендарной расы перволюдей, амазонки, наконец. Такой вид совершенно не вязался с шумящей вокруг толпой, со скучающим снобизмом москвичей, с тупой восторженностью провинциалов… Она вообще не вязалась с этой улицей, с этим городом, ее место было не здесь. Не в этой стране, не в этом времени…

Я еще раз взглянул на замершую передо мной девушку. Да, действительно, я не ошибся, в лице ощущалась ясная примесь азиатской крови, она проскальзывала и в миндалевидном разрезе глаз, и в необычной для европейца форме скул, и в чуть более темном, чем обычный загар цвете кожи. Но странным образом это ее ничуть не портило. Мне вообще то не слишком по душе азиатки, может это следствие скрытой от меня самого бессознательной ксенофобии, может каких-то предпочтений на генном уровне, не знаю, но очень редко можно встретить среди них действительно красивую на мой взгляд женщину. Поэтому, я всегда скептически относился к стонам некоторых классиков нашей литературы по волшебным луноликим красавицам Востока. Где они их только находили? Бывал я на Востоке, но и близко не испытывал их восторгов. Однако сейчас просто глаз не мог оторвать. Вот это был Восток! Не тот, что хрупкими нежными цветками выращивался в шахских гаремах, не тот, что извивался в прозрачных шелках перед арабскими султанами. Нет! От этой девушки пахло вольным степным разнотравьем, бьющим в лицо жарким ветром, почему-то очень легко было представить ее в древних скифских доспехах, на горячем, пляшущем от нетерпения под седоком жеребце, с луком и колчаном за спиной. И чтобы эти черные, цвета воронова крыла волосы, тяжелыми волнами спадающие на плечи, бурей развевались за спиной, а изящная головка в стальном шлеме была гордо вскинута вверх. Женщина-воин, чем-то напоминающая персонажи картин Бориса Валеджио. Нет, не место ей посреди замотанной, вечно куда-то спешащей, суетливой и бестолковой Москвы. Никак не место… Откуда же ты взялась здесь? Каким ветром тебя сюда занесло? Зачем?

— Послушайте, я, конечно, понимаю, что вы мастер, и сами знаете что и как надо делать. Но может быть вы уже начнете опять рисовать?

Скрипучий недовольный голос вывел меня из задумчивости. Я даже не заметил, что карандаш замер, так и не закончив очередной линии. Предатель! Тоже мне, а ведь совсем недавно порывался рисовать совершенно без моего участия! Черт, неудобно получилось. Увлекшись разглядыванием очаровательной незнакомки, я кажется всерьез оскорбил в лучших чувствах ее подругу, агрессивно выкрашенную в бело-розовый цвет особу, подчеркнуто столичного вида. Кротко глянув в сторону второй девушки я изобразил печальный вздох и как можно жалостливее попросил:

— Извините, не могли бы вы не сбивать меня с нужного настроя. Я же художник, а не робот-рисовальщик. Если делать портрет без души, без погружения во внутренний мир, он ничем не будет отличаться от плохой черно-белой фотографии.

Бело-розовая демонстративно фыркнула, с видом оскорбленной в лучших чувствах страдалицы за правду. Похоже моя реприза вот так вот даром не пройдет. Не тот тип женщины попался, привыкла что последнее слово всегда должно быть за ней. Из той серии дама которых только зацепи, потом не заткнешь. Наверняка с «достойным» ответом не задержится. За такими никогда не ржавеет…

— Вы пока пытались заглянуть в этот ваш внутренний мир, чуть дырку в Луизе не прожгли. Художник…

Последнее было сказано с таким горьким пренебрежением, что основная причина негодования бело-розовой особы стала абсолютно ясна. Ну еще бы, как смел мужчина, пусть даже из породы бестолковых неудачников и аутсайдеров по жизни, к коим несомненно причислялись уличные художники, в присутствии такой королевы, столь непозволительно уделять внимание кому-то другому. Просто возмутительный факт! Зато теперь я знал имя очаровательной незнакомки. Надо же, Луиза! Звучит как забытая нота из старинного романса. А если прибавить сюда еще и внешность… Неужели иностранка? Француженка? Испанка? С каждой минутой все интереснее…

— Во-во, опять, глазки так и липнут!

Три раза черт! Ну как можно было еще раз наступить на те же самые грабли?! Снова задумался, поплыл куда-то в мечтаниях, дав разноцветному врагу основание еще раз выступить с выражением праведного гнева.

— Вы что думаете, нам больше заняться нечем?! Или мы теперь должны полдня тут проторчать, пока вы дорисуете?

Собрав волю в кулак, останавливаю уже вертящуюся на языке колкую фразу. Нет, хамить клиенту последнее дело, а друзьям и спутникам клиента тем более… Увы это Дюрер с Веласкесом могли демонстрировать при королевских дворах некое свободолюбие, отказываясь рисовать неприятных им вельмож. Эх, было времечко! Современный портретист, по-крайней мере моего уровня такой привилегии лишен начисто. Будешь кочевряжиться останешься с пустым карманом и придется идти работать в метро машинистом. Вон во всех вагонах московской подземки объявления понаклеены. Интересно, почему у них такой дефицит машинистов? Едят они их там, что ли? Впрочем сейчас это к делу не относится, сейчас нужно унять бело-розовую фурию, так, чтобы она не мешала мне работать, но при этом не утащила в гневе прекрасную Луизу, француженку-испанку, оставив меня без гонорара. Изобразив на лице приличествующую случаю покорность злой судьбе и призвав на помощь всю кротость невинного агнца, которую только удалось наскрести по тайным сусекам души, отвечаю:

— Простите, мадемуазель. Служение музам не терпит суеты. Увы, но создание портрета требует времени. Придется чуть-чуть потерпеть…

Бело-розовая вновь презрительно фыркает. Ну прямо как морж в московском зоопарке. Я наблюдал его еще сопливым мальцом, но почему-то картина намертво врезалась в детскую память. Вот именно так он и фыркал с презрительным высокомерием оглядывая собравшуюся за решеткой толпу. А потом неожиданно шлепнулся в воду, обдав всех присутствующих целым фонтаном брызг. Я после долго не мог отделаться от мысли, что сделал это морж абсолютно сознательно, таким недвусмысленным образом выражая досужим зевакам свое к ним отношение. А еще говорят, что животные начисто лишены разума, а значит и таких присущих только человеческим существам качеств, как высокомерие, коварство и подлость, ага, как же, держите карман шире!

Почему-то тут же пришло ощущение того, что бело-розовая тоже вот-вот устроит мне незапланированный холодный душ, в фигуральном смысле, конечно. Хотя с нее станется и буквальный, знаю я таких моржих. Но неожиданно мне на помощь пришла сама Луиза.

— В самом деле, Наташ, ну чего ты мешаешь мастеру работать? Это же сложно рисовать не в студии, а посреди толпы, все и так отвлекает, а тут еще ты…

Голос незнакомки звучал просто божественной музыкой. «И верно ангельский быть должен голосок…» Только в нашем случае в отличие от классической басни голос тоже не подкачал и вполне соответствовал внешности. Глубокий и звучный, наполненный едва заметной волнующей грудной хрипотцой. Черт! Что-то вы, батенька, слишком разволновались. Может температурку померить? Холодный компрессик? Не влюбились ли часом с первого взгляда? Решительно помотав головой, чтобы вытрясти витающий в мозгу сладостный дурман, берусь за карандаш. Бело-розовая права на все сто — обычный коммерческий портрет я закончил бы уже давно, вполне возможно успел бы написать за это время даже еще один. Но сейчас я просто не в силах позволить карандашу порхать по бумаге с обычной скоростью, не в силах, потому что едва я закончу, Луиза легким грациозным движением поднимется с колченогого стула и навсегда раствориться в шумной московской толпе. Я больше никогда ее не увижу. Тут не бывает шансов на случайную встречу, это Москва.

— Ну, знаешь! — возмущенно вскидывает тем временем подбородок моржиха. — Если бы я знала, что этот тип будет целый час нас мурыжить…

— А ты пойди, пока загляни в какой-нибудь магазин, — даже недослушав спокойно и миролюбиво предлагает Луиза. — Что ты в самом деле стоишь, мучаешься? Прогуляйся чуть-чуть, чтобы время скоротать. А я тебя здесь буду ждать.

Меня будто электрическим током пробивает от макушки до пяток, хорошо карандаш вовремя оторвал от бумаги, а то бы он сейчас изобразил поверх портрета четкую синусоидальную характеристику этого разряда почище любого осциллографа. Возможно, мне, конечно, просто привиделось, но при последних словах Луиза мне заговорщицки подмигнула, потихоньку, так, чтобы не видела ее подруга.

— Ладно, — цедит сквозь зубы бело-розовая Наташа резко разворачиваясь на каблуках и выбивая ими по асфальту возмущенную дробь.

Нет ни малейшего сомнения, что в дальнейшем Луизу ожидает весьма неприятный разговор, в ходе которого ей выскажут немало претензий по поводу неадекватного поведения и прочтут лекцию о надлежащем отношении к обслуживающему персоналу: официантам, парикмахерам, швейцарам и уличным художникам в том числе. Эх, надо было все же пойти работать машинистом, там по-крайней мере клиенты отделены от тебя стенками вагонов и не могут демонстрировать свое недовольство. И ведь не поставишь наглецов на место, хоть тресни. Рыночная экономика, мать ее! Клиент всегда прав! Однако здесь и сейчас я похоже одержал убедительную победу. Поймав лукавый взгляд Луизы, начинаю с деловым видом усиленно скрипеть грифелем по бумаге. А я что, я ничего! Работаю вот! Изо всех сил тороплюсь, прошу заметить!

Луиза продолжает смотреть выжидательно, где-то в самой глубине ее ореховых глаз мелькают еле видные отсюда веселые бесенята. Ободренный их непрекращающейся игрой, осторожно подбрасываю первую зондирующую фразу:

— Какая строгая у Вас подруга… Похоже она осталась не слишком довольна… Попадет вам теперь.

— Да уж, — улыбается Луиза, склоняя голову к плечу и пытаясь заглянуть за стоящий между нами мольберт.

У меня перехватывает дыхание, настолько она в этот момент хороша. Причем красота ее будто существует сама по себе. Знаете, такая, самодостаточная, не подразумевающая под собой никакого продолжения. Не содержащая призыва к самцу, не будящая сексуального желания, страсти, мании обладания… На нее просто хочется смотреть, восхищаться созданным природой совершенством. А может это просто у некоторых на тридцать пятом году жизни начались первые сбои естественных потребностей здорового мужского организма. Кризис среднего возраста, так сказать… Мелькнувшая мысль вызывает лишь мимолетную ухмылку, нет, с организмом все пока в порядке, тьфу, тьфу, тьфу… Просто я художник, мне подвластно необъяснимо острое наслаждение созерцанием, к сожалению недоступное большинству моих современных сограждан за отсутствием под телесной оболочкой души и внутренней культуры. Вот так вот! И попробуйте мне возразить, я вас вообще размажу по полу целой кучей затейливых фраз и оборотов из мира высокого искусства, о котором вы не имеете ни малейшего понятия. Я, впрочем, тоже… Так, нахватался по верхам в художественной школе разных умностей, а теперь корчу из себя зрелую, духовно развитую личность. Но девушка определенно хороша… Чувствуется в ней на интуитивном уровне некая свежесть и неиспорченность… Поспорю на все свои краски и карандаши против пачки дешевых сигарет — она не москвичка. Не делают таких больше в столице, не делают… Москвичи теперь отдельная нация, со своим собственным, абсолютно отличным от общероссийского, национальным менталитетом и такие вот цветки прерий, здесь просто не выживают, климат не тот. Экология, опять же неважная, загазованность…

— Подруга ваша, наверное, коренная москвичка, — вопрос задаю нарочито рассеянным тоном, демонстрируя, что полностью поглощен работой.

— Да, как вы угадали?

Голос звенит серебряными колокольчиками, журчит весенним ручейком… Ой, держите меня семеро! Вот оно, седина в бороду — бес в ребро. Ишь, старый козел, потянуло на молоденьких. Честно говоря, седины пока нет, только одна маленькая прядка на виске, но это давно, с армейских времен, к тому же имеется более чем уважительная причина. Ну не козел уж точно, хотя есть что-то такое в характере, некая любовь к переменам, а может поиски несуществующего идеала из-за чего собственно до сих пор не женат.

— Очень просто, — заговорщицки понижаю голос и корчу озабоченную рожицу. — Она вся такая деловая и строгая, просто жуть. А вот вы наверное совсем не отсюда?

Луиза улыбается, кокетливо взмахивая ресницами. Вот только кокетство это совсем не привычное жеманное, а как бы естественное изначальное, ведущее свои корни из той самой любовной магии, которой сполна владели наши далекие предки. Меня прямо в жар бросило от этой улыбки.

— Выходит, я совсем не деловая и не строгая? Сомнительный комплимент для современной девушки…

— Нет, я хотел… То есть… — совсем потерявшись я замолкаю.

Действительно не слишком удачно получилось. Чувствую, как кровь помимо воли приливает к щеками, и ощущаю себя полным идиотом. Надо же дожить до тридцати пяти лет и мучительно краснеть общаясь с молоденькой кокеткой! Вот уж точно, глупее что-нибудь придумать трудно. Расскажи кому, не поверят! Она, видя мое смущение, вновь улыбается, довольно и немного покровительственно. Красота — страшная сила, особенно в тех случаях, когда сама это осознает. Луиза наверняка знает цену своей внешности, привыкла к производимому ею на представителей противоположного пола эффекту, потому и ведет себя соответственно, чуть насмешливо и снисходительно, ощущая всю полноту своей власти над очередным обалдевшим самцом.

— Да я и в самом деле не москвичка, вы угадали… — задумчиво глядя поверх моей головы вдоль улицы тянет она.

Сейчас по логике вещей следует спросить откуда и зачем она приехала в Москву, это стандартное развитие диалога. Видно, что она уже внутренне ждет этого вопроса и неосознанно подбирает ответ. Именно поэтому ничего подобного я произносить и не буду. В подобных делах нет ничего более убийственного, чем следование логически выверенному шаблону. Так никого не заинтересуешь, не привлечешь внимания. Следующий ход просто обязан быть неожиданным, пробивающим уже выстроенную натренированным подсознанием красивой девушки броневую защиту от очередного уличного приставалы. Подобно изящному уколу тонким острием шпаги, проскальзывающему сквозь сверкающую паутину парирующего выпад клинка противника. Да, на мой взгляд, разговор с красивой девушкой, если он конечно ведется не просто от скуки чтобы скоротать время, всегда подобен поединку двух фехтовальщиков. Выпад сменяется изящным кружевом защитных уверток, за которыми вновь следует тщательно подготовленная атака. Еще это похоже на теннис: атакующая подача, отбив, снова подача… Но мне больше нравится фехтовальная аналогия. Теннис занятие слишком мирное, а здесь происходит извечная игра не на жизнь, а на смерть, сопровождающая повседневную битву противоположных полов. И она носит отнюдь не щадящий миролюбивый характер теннисного сета. Нет, тут идет настоящий поединок, дуэль! И горе побежденным!

Я в силу своего возраста достаточно искушен в правилах этой игры и потому считаю, что мои шансы на победу достаточно высоки. О, я хорошо изучил за прошедшие годы своего извечного противника, знаю присущие ему слабости и наоборот сильные стороны, чувствую, когда наступает удобный момент для атаки, а когда стоит закрыться в глухой защите. Я очень многое знаю. Жаль только что нет на этой планете даже двух совершенно одинаковых существ женского пола, и приемы, финты и увертки идеально подходящие для одной дамы, увы, совершенно не действуют на другую. Можно выделить лишь какие-то расплывчатые общие тенденции, некие присущие многим закономерности, а на практике каждый поединок несет за собой новое знание, отличное от предыдущего.

А еще меня часто посещает мысль о том, что для моей очередной соперницы вся наша дуэль с метанием сверкающих стальных жал, с лязгом соударяющихся шпаг, высекающих друг из друга искры, всего лишь забавная игра в которой она знает все ходы наперед, и еще до первого выпада планирует в какой именно момент позволит мне насладиться иллюзией добытой в тяжелой борьбе победы. Ну или точным неожиданным выпадом, легко обходящим самую надежную защиту, сразить меня наповал. Тут уж как повезет… Главное в том, что как прирожденная фехтовальщица, даже молоденькая неискушенная женщина на голову превосходит самого опытного, гордящегося сотнями прошлых побед ловеласа. И на самом деле никакого поединка нет, есть только забавная игра, результат которой всегда известен заранее. Что ж может оно и так, но сражаться все равно каждый раз приходиться в полную силу. Иначе соперница может решить, что ты слишком слаб для нее. Итак, мой выпад!

— Вы знаете, на самом деле, я вовсе не художник, — я говорю спокойно и ровно, глядя ей прямо в глаза.

Есть! Вот этого она не ожидала, в темной глубине зрачков против воли мелькает удивление, чуть вздрагивают губы, а голова склоняется еще ниже к плечу. Туше! Теперь она ждет объяснений. Она в них заинтересована, и ее внимание будет приковано к тому, что я сейчас скажу. Это первый проблеск интереса лично ко мне.

— Художник, это тот, кто умеет создавать образы. Творить из ничего новые неизведанные миры, пусть даже полностью похожие на уже существующие, но все же неуловимо отличные от них. А я своего рода фотограф, я просто воспроизвожу, то, что вижу в данный момент перед собой.

Она тихонько вздыхает. Напряженность возникшая в ее позе пропадает, а на губах вновь начинает играть пока еще робкая улыбка. Все ясно, этот тип просто кокетничает, набивая себе цену. Так она сейчас думает. Ну что ж, это хорошо! Клинок ее шпаги решительно отводит мою в сторону, отбивая нацеленный в сердце укол. Она не замечает, что это инстинктивное движение раскрывает одну из уязвимейших для всех женщин сторон бытия. На это я и рассчитывал, моя рапира, ловко вывернувшаяся из соприкосновения изящных стальных жал устремляется прямиком туда.

— Однако иногда мне везет и тогда я встречаю особенных людей. Людей с лицами не похожими на другие, обычные, стандартные, резко отличающиеся от обычной серой массы. С лицами, одухотворенными, что ли, светящимися в толпе… Лицами за которыми стоит какая-то тайна. Таких людей всегда хочется рисовать, и в процессе работы, вдруг понимаешь, что рисуешь ты не просто сидящего перед тобой человека, а некую его внутреннюю суть. Что-то свойственное только ему одному. И тогда портрет оживает, он становится уже не просто отражением оригинала, а тем, что видит за оригиналом художник. Ведь мы очень наблюдательны, гораздо наблюдательнее, чем обычные люди, мы видим истинную суть, за привычно носимой человеком маской.

Туше! Нет более сильной наживки для любой представительницы прекрасного пола чем публичное признание мужчиной ее исключительности, непохожести на остальных. Даже нет особой разницы с каким знаком подана эта исключительность, с плюсом, или минусом. Женщина охотно согласиться, как на роль ангела, так и на роль демона, лишь бы не оставаться в унылом стаде середнячков, приподнявшись над ним своей яркой индивидуальностью. На самом деле в той или иной мере это свойственно им всем, каждая в глубине души считает себя неповторимой и неотразимой, истинной королевой, просто подчас непонятой и неоцененной грубым своим окружением. Иногда на этом не грех и сыграть, только играть нужно тонко и обязательно искренне, откровенная ни на чем не основанная лесть здесь будет принята за издевку и вызовет только негатив.

Надо сказать, что в данном случае даже играть особо не приходилось, настолько Луиза была хороша, действительно выделялась, нет не правильное слово, не отражающее всей глубины вкладываемого в него посыла. Нет, не выделялась, выламывалась с треском и грохотом из привычного стандарта обычной московской девушки.

— Вы оживили мой портрет?

Она говорит совершенно без улыбки, глаза широко открыты и абсолютно серьезны. Ей действительно необходимо это знать. Это пропущенный укол. Не ожидал, думал, она сейчас потребует рассказать, что же я нашел в ней такого особенного, уже приготовился красочно описать ее восхитительную внешность. Женщины так это любят. Любят слушать о себе самих. Но не в этот раз. Ее темная шпага скользнув в прореху моей защиты, по самую рукоять вонзается в грудь.

— Еще нет, но он постепенно оживает сам, — пальцы цепко сжимавшие эфес разжимаются один за другим и мое оружие с мелодичным звяком падает на арбатский асфальт. — Он не такой, как вы… Или, нет, вы похожи на него… Черт, запутался… В общем не получается рисовать вас такой, как сейчас… Вы неправильно выглядите… Все должно быть по-другому…

Три раза черт! Что за вздор я несу! Сейчас она чего доброго решит, что я критикую ее наряд и обидится! Как же сложно выражать словами такие четкие и ясные на уровне ощущений мысли. Ведь вовсе не одежду я имел в виду. Если честно, то ее я даже толком не разглядел, что-то современное в спортивном стиле, джинсово-кожаное, облегающее ладную крепкую фигурку, словно хорошо пригнанная перчатка. Но не в этом же дело, хотя и в этом тоже. Ореховые глаза все так же внимательно смотрят на меня, ждут, требуют продолжения, а я как назло никак не могу собраться с мыслями, облечь в неуклюжую словесную форму то, что так явственно чувствую внутри.

— Понимаете, вы не должны быть здесь. В этом городе, на этой улице… Ваше место не здесь…

Господи, что за бред? Как она только до сих пор еще меня слушает. Я запинаясь и заикаясь на каждом слове начинаю рассказывать ей, что вижу ее совсем не такой как сейчас. Гордой наездницей на горячем вороном коне, несущемся сквозь абсолютно дикие, заросшие волнующимся под порывами ветра буйным разнотравьем степные просторы навстречу встающему из-за горизонта солнцу. Про лук и колчан за спиной, про громовой топот копыт бешеной скачки, про разметавшуюся бурю черных волос и отражающий первый солнечный луч стальной шлем… Я сам понимаю насколько все это звучит глупо и жалко, но никак не могу остановиться, это какое-то внезапно накатившее изнутри сумасшествие. Слова вначале дававшиеся с трудом, теперь льются неостановимым потоком, бурной горной рекой. Они описывают ту картину, которую я хотел бы нарисовать сейчас вместо скучного, почти фотографического портрета. Наконец, внезапно забивший фонтан моего красноречья иссякает, и я замолкаю тупо глядя на растрескавшийся асфальт под ногами, не в силах поднять взгляд на лицо девушки, страшась того, что я там неминуемо увижу. В лучшем случае это будет отстраненное недоумение, а может быть и чего похуже… я знаю это. Я уверен почти на сто процентов и жду только резких все расставляющих по местам слов.

Но она молчит, не произносит вообще ничего. Просто молчит. Я тоже молчу тяжело дыша, чувствуя себя уставшим и полностью опустошенным, и одновременно испытывая некое иррациональное облегчение, будто выплеснул изнутри то, что так долго давило и распирало мою грудь, пробивая себе дорогу. Молчание делается уже просто невыносимым, я согласен на все, пусть будет недоуменная отстраненность, холодное презрение или даже, тот невольный испуг, что мы испытываем встретившись вдруг лицом к лицу с сумасшедшим. Я согласен, лишь бы не длить дальше эту безмолвную пытку. Собравшись с духом, как перед прыжком в холодную воду, я поднимаю склоненную на грудь голову, смотрю ей прямо в глаза. А она будто даже не замечает этого. Луиза мечтательно смотрит вдаль, куда-то поверх моей головы, вряд ли она видит сейчас запруженный туристами Арбат, сувенирные лавки и сидящего перед ней уличного художника. Она сейчас явно не здесь. Где же? Неужели в той самой, стонущей под ударами конских копыт степи, что привиделась мне при взгляде на ее лицо?

Мир вокруг внезапно перестает существовать. Остаемся только мы, я и она, вдвоем. Вязнут в плотном сером тумане людской гомон и немелодичные режущие слух аккорды бродячего музыканта, пропадают шум машин и порывы пахнущего угарным газом ветра. Нет вокруг ничего, ни людей, ни машин, ни шумной разнаряженной улицы. Ничего не осталось во всей Вселенной. Только я и девушка с полузакрытыми глазами и раскрасневшимся, обдуваемым вольным степным ветром лицом. Кажется я слышу как бьется ее сердце… Хочется дотронуться до нее, ощутить тепло ее сильного, напоенного энергией, молодого, зовущего тела. Грохочут, бьют железными подковами землю конские копыта! «Луиза… — шепчу я пересохшими губами ее имя, пробую его на вкус, сплетаю знакомые с детства звуки в чужое непривычное сочетание. — Луиза!» И серое марево отгородившее нас от мира рушится от звуков моего голоса. Проступают через редеющий туман очертания домов, пробивается вечное монотонное гудение большого города сплетенное из сотен и тысяч с детства знакомых неизбежных звуков.

Она вздрагивает, будто внезапно проснувшись, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, зрачки — черные омуты, бездонные горные ущелья, в них можно нырнуть и падать, падать до скончания времен. Она еще вся там, грудь тяжело вздымается под распахнутой легкой курткой, точеные пальчики рук крепко сжаты в кулачки, губы плывут в недоуменной стеснительной улыбке. Губы первыми отреагировали на ненормальность происшедшего, они уже спешат смущенно улыбнуться, показывая, что на только что случившееся не стоит больше обращать внимания. Они первыми пытаются вернуться обратно в надоевшую скучную, но такую уютную и безопасную обыденность. За улыбкой последуют слова, ироничные и чуть насмешливые и тогда, все что сейчас было с нами уже не воскресить, оно умрет, не успев даже толком родиться. Поэтому я спешу спросить, пока еще не перейдена обратно грань разумного и рационального, пока она еще не забыла того, что только что испытала:

— Вы увидели это? Правда, ведь? Увидели то, о чем я рассказывал?

И ползущая по губам улыбка замирает, исчезает, отбрасывая желание снова закрыться, спрятаться под привычно натянутый панцирь, который лишь на миг приоткрылся, выпуская на поверхность то, что принято называть душой.

— Да… — легко и еле слышно, словно дуновение прохладного вечернего ветра.

— Правда, увидели? И как это было? — не отстаю я, не даю вынырнуть обратно на уровень обычного повседневного общения, не отпускаю зажегшийся вдруг внутри свет.

— Это было чудесно, — шепчет девушка едва приоткрывая губы. — Это было как в детстве, когда еще веришь в сказки… Это было, как в сказаниях о нартах…

— Вы знаете о нартах?

Меня вновь пробивает электрическим разрядом. Да! Вот оно! Я все не мог понять, кем же я вижу ее, что за доспехи надеты на манящее девичье тело, что за вооружение. Откуда этот образ. Да, теперь все встало на свои места. Конечно же, нарты! Сказочный народ героев и воинов. Дети солнца, хозяева срединного мира. Легендарные предки скифов и сарматов, никогда не существовавшие в реальности, но до сих пор будоражащие своими подвигами распаленное воображение всех детишек Кавказа.

— Да, конечно, мне с детства рассказывала сказки о них мама. А иногда и отец…

Она что-то еще говорит, но смысл ее слов плохо доходит сейчас до меня. Я весь захвачен открывшейся идеей. Да! Именно такой должна быть задуманная картина. К черту скучный портрет. На нем вовсе не она. Я даже не возьму денег за этот бездарный фотографический рисунок. С таким же успехом она могла бы купить зеркало и смотреться в него. Возможно зеркало отразило бы даже больше, чем бездушная бумага. Как я мог не увидеть сразу, это же явно читалось в лице. Никакая она не Луиза, она… Она…

— Шатана, — произношу я тихо, во все глаза разглядывая девушку.

— Что?

В вопросе звучит изумление, кажется я прервал ее на полуслове.

— Шатана, — уже громче и увереннее повторяю я. — Вот кто вы на самом деле. Поверьте, я художник, я могу видеть сквозь маски…

Она улыбается, опуская голову, в замешательстве теребя застежки своей сумочки.

— Но ведь Шатана старая женщина, хозяйка большого дома…

— Нет, — не даю я сбить себя с толку. — Такой вы возможно когда-нибудь станете. А сейчас вы молодая Шатана, та, перед красотой которой не смог устоять богатырь Урызмаг.

Она прикрывает глаза и тихо нараспев декламирует, явно подражая слышанному в детстве:

— Стройная, искроглазая, как ангел, повернется — словно стрела пролетит, голос — как соловьиная песня, слово скажет в ответ — будто мать тебя обласкала, рука ее щедра и хлебосольна.

— Да, да! — горячо подтверждаю я. — Это именно вы. Я узнал вас.

Она вновь улыбается, на этот раз тихо и удовлетворенно, ей приятна моя искренняя горячность. Поддавшись мимолетному порыву я беру ее за руку и, о чудо, она не отнимает своей ладони из моих пальцев. Кожа ее на ощупь бархатиста и прохладна. Моя бедная голова пылает, перед глазами все идет кругом. Так продолжается, кажется целую вечность и я искренне счастлив в тот момент от одной только возможности находиться с ней рядом, прикасаться к ней. Но вот она неуловимо легким грациозным движением освобождается и чуть отстранившись говорит, лукаво улыбаясь:

— Шатана не только красивая, но еще и очень мудрая женщина. А я вот сижу тут как последняя дура, развесив уши, и слушаю комплименты от уличного художника, который наверняка говорит их каждой девушке, которую берется рисовать. Права, видно Наташка, нельзя меня оставлять в Москве без присмотра.

От незаслуженной обиды меня буквально разрывает на части, поднявшаяся из глубины души волна возмущения клокочет у самого горла. Как она может так?! Ведь это совсем не то, что обычно! Я же действительно видел несколько минут назад несущуюся под тяжелые копыта дикую степь. Мы вместе с ней это видели. Как же можно после такого вот так! Взбурлившая внутри гневная пена уже готова выплеснуться у меня изо рта словесным потоком, вылить на ее голову все владеющие мною эмоции, заставить почувствовать искренность моей боли от этого недоверия. Но тут холодным остужающим душем, проливается на этот бушующий внутри жар, пробудившаяся рациональность. В самом деле, кто я ей такой, почему она должна доверять моим порывам неясным пока даже для меня самого. Подумаешь, нашелся великий мастер, в поисках натурщицы. Ишь, захотелось ему изобразить летящую на коне Шатану! Остынь неудавшийся Казанова, вернись на землю. Право, ты смешон во всех движениях своей мелкой душонки безосновательно претендующей на величие.

Все эти мысли видимо отражались на моем лице, словно в зеркале. Уязвленный в лучших своих чувствах, разобиженный до самой глубины души, я даже не думал их скрывать. Просто начисто забыл об этой выработанной годами необходимости. Нет сомнений в том, что Луиза легко читала меня в тот момент, будто раскрытую книгу.

— Ну не расстраивайтесь, я вовсе не хотела Вас обидеть, — музыкой прозвучал ее тихий голос.

И дрогнула, дрогнула-таки в нем предательская жалостливая нотка. Нет, она вовсе не бесчувственная гордячка, как я уже себе вообразил. Ей действительно жаль хлестких не ко времени произнесенных слов. Радость, такая же сумасшедшая и бурная, как секунду назад обида, вспыхнула во мне. Да что же это? Что со мной делает эта девчонка? Что за странная власть ей дана над моими чувствами, что одним единственным словом она может обрушить меня в пучину горя и печали, или наоборот вознести на самый пик неземного счастья. Я ведь даже не знаю ее толком. А вдруг она груба, лжива, порочна? Да, что там далеко ходить, вдруг она просто дура? Тупая меркантильная тварь, как большинство моих знакомых москвичек… Я продолжал уговаривать себя одуматься, взять себя в руки, а в глубине души уже знал, что это невозможно. Нет, конечно же, нет! То что я не мог увидеть умом, я давно с успехом разглядел сердцем. Она была просто прекрасна, как лицом и телом, так и всей своей душой. Прекрасна и желанна…

— Не обижайтесь на меня, пожалуйста, — робко попросила она. — А то у Вас такое лицо стало, что я… ну не знаю, как сказать… Словно конфету у ребенка отняла, или щенка пнула… Вы не обижайтесь только, хорошо?

Конечно, как я мог обижаться на нее? Я готов был на все, лишь бы она оставалась рядом, пусть высмеивает меня, ругает, дразнит… Все что угодно, лишь бы не уходила, оставалась здесь, со мной…

— Я не хочу заканчивать Ваш портрет, — хрипло выдавил я.

— Не хотите и не надо. Ничего страшного, — мягким участливым голосом, каким говорят с тяжелобольными поспешила согласиться она. — Мне он не очень-то и нужен был, это все Наташка…

— Нет, вы не поняли, — заторопился я, понимая, что обязательно должен ей все объяснить, что это вопрос жизни и смерти.

— Вы не поняли. Просто это неправильный портрет. Вот он, почти готов, можете его взять, если хотите. Но лучше его порвать, иначе он может все испортить…

Я спешил, захлебываясь и заикаясь, путая фразы и сам себя не слыша, в отчаянии понимая, что никак не могу подобрать нужных слов, что кажусь ей сейчас полным идиотом. И от этого сбивался еще больше, удивляясь, как она вообще до сих пор еще меня слушает, вместо того, чтобы просто встать и уйти. Но она слушала, внимательно глядя мне в лицо, сосредоточенно хмуря брови. Слушала, и я продолжал:

— Вы только не отказывайтесь сразу, обещаете? Можете не соглашаться, но и не отказывайтесь, пожалуйста. Просто выслушайте меня и подумайте…Обещаете? Вот. Я хочу нарисовать другой Ваш портрет, настоящий. Тот, на котором вы действительно будете выглядеть такой, как вы есть. Будете молодой Шатаной. На фоне гор, рядом с боевым конем, в старинных доспехах…

— У Шатаны не было боевого коня и доспехов. Вы что-то путаете, художник, — рассмеялась она. — Но сама идея мне нравится. Считайте, что я согласна.

— Правда?! Вы на самом деле согласны мне помочь?!

Радость моя была так безмерна, что я чуть не пустился в пляс прямо посреди запруженного туристами Арбата.

— Правда, правда, что Вас так удивило? — улыбалась Луиза, глядя на мое горящее искренней радостью лицо.

— Тогда оставьте мне номер своего телефона. Я Вам обязательно позвоню. Когда Вам будет удобнее?

— Даже не знаю, — по ее лицу пробежало едва заметное облачко. — Когда вы хотите начать рисовать?

«Не рисовать, писать! Картины пишут, а рисуют на заборах!» — язвительно произнес у меня в мозгу кто-то неизвестный дежурную фразу любого художника. Но я вовремя взял это свое противно-ехидное «я» под плотный контроль и удержал обидную реплику внутри, не дав ей вырваться наружу. Шатане, то есть, тьфу, Луизе однозначно была простительна столь распространенная оговорка, в ее прекрасных устах она звучала даже мило. Нет, положительно, в этой девушке меня восхищало все, включая и то, что обычно вызывало приступы глухого раздражения. Это было настолько новое и приятное чувство, что я даже немного его побаивался, старался не давать ему захлестнуть меня целиком, чтобы не потерять над собой контроль. Уж не влюбились ли вы с первого взгляда, батенька?

— Так когда же?

Ах да, она же спросила у меня о сроках. Какие к дьяволу сроки! Я желал приступить к работе немедленно, сию же секунду, не сходя с места, каждый миг промедления был для меня невыразимой пыткой. Но нет, так нельзя, надо взять себя в руки. Таким энтузиазмом ты еще чего доброго напугаешь девушку.

— Может быть вечером, — робко предложил я.

И по тому, как сурово сдвинулись ее брови, а с губ слетела улыбка, понял, что сморозил что-то не то.

— И работать Вы хотите начать в каком-нибудь модном ресторане, или ночном клубе, — едко продолжила она мое предложение.

— Вы не так меня поняли! — отчаянно выкрикнул я, пытаясь спасти положение.

Двое или трое случайных прохожих испуганно шарахнулись в сторону и долго еще оборачивались на ходу, окидывая нас удивленными взглядами. Но мне было в тот момент на них наплевать, пусть смотрят, не жалко.

— Вы не так меня поняли, Луиза, — уже мягче и спокойнее продолжил я. — Просто Вы разбудили во мне вдохновение. Знаете, как муза! Вы вдохнули в меня новую жизнь. А в этом состоянии, любое промедление нестерпимо. В руках просто невыносимый зуд, они хотят творить, они не могут терпеть безделья. Понимаете, все мысли, все чувства, все подчинено одной только идее, выплеснуть на холст то, что скопилось внутри, выплеснуть раньше чем оно уйдет, сотрется под грузом обычных бытовых наслоений, умрет под валом повседневных забот. Потому я назвал Вам самый короткий возможный срок. Даже до вечера дожить не начав работать будет для меня пыткой.

Горячность моего порыва все же растопила возникший было между нами тонкий лед недоверия, настороженность ушла из ее глаз.

— Я верю Вам, но все же, давайте отложим все как минимум до завтра. Все-таки и у меня есть свои дела, да и не слишком-то прилично, молодой девушке появляться вечером в гостях у мужчины. Что скажет на это к примеру ваша жена?

— Кто? Жена?

Я даже сразу не понял о чем это она. Ах да, у нормальных людей моего возраста обычно бывают в наличии жены и несколько сопливых детишек. Но так то ж у нормальных! Себя я к нормальным людям отнести не мог даже с изрядной натяжкой. Да и какая москвичка пойдет замуж за уличного художника? Нет, брат, шалишь! С тобой конечно можно иногда весело потусить на богемных пирушках, можно вдосталь пофлиртовать и даже разжиться бесплатным портретом в стиле ню, но вот замуж за тебя вряд ли кто пойдет. Национальные приоритеты у москвичек очень жесткие и ты под их стандарты совсем не подходишь. Даже наличие собственной, превращенной в студию квартиры в достаточно престижном районе, ничего тут не меняет. Квартира это хорошо, но к ней в обязательном порядке должны прилагаться высокий общественный статус, солидный счет в банке, престижная высокооплачиваемая работа и конечно же автомобиль представительского класса, не говоря уж о банальном и немыслимо дорогом для тебя евроремонте на занимаемой жилплощади. Вот так-то! А ты как думал?

С лицами немосковской национальности на поприще возможного сочетания браком вопрос стоял еще хуже. Тут уже я сам постоянно не мог отделаться от ощущений которые наверное присущи преследуемому стаей гончих зайцу. И причина была опять же в той самой превращенной в студию квартире. Огромное количество пытающихся эмигрировать в Московию из ЗаМКАДии представительниц прекрасного пола, только и ждало случая заарканить доверчивого москвича у которого можно потом внаглую отхапать вожделенную жилплощадь. Примерам, как говорится, несть числа. И тут я рисковать решительно не хотел. Можно так нарваться, что потом за милую душу окажешься где-нибудь в канализационном коллекторе или на мусорке, и кого прикажете там рисовать? Таких же как сам бомжей? А оплату брать пустыми бутылками? Нет уж, увольте… Одним словом, не сложилось у меня ни с тихой гаванью, ни с семейной жизнью, ни с детишками, которым я мог бы оставить в наследство коллекцию испачканных холстов и полузасохшие краски. Возможно оно и к лучшему…

— Знаете, Луиза, так получилось, что я не женат, — виновато разводя руками ответил я девушке.

Честно сказать, ожидал, что после этих слов наш разговор свернет в более доверительную плоскость. Как-то привык за последние годы все время общаться с тем сортом женщин, что патологически хотят выйти замуж, подчиняя этой сияющей впереди благородной цели все свои повседневные мысли и желания. Такие услышав о моем неполном семейном статусе, тут же делали стойку, как хорошо выдрессированные легавые. Ну или борзые, я не очень-то в этом разбираюсь… Однако на этот раз я ошибся, причем практически на сто процентов. После моего признания, Луиза явно насторожилась, глядела на меня теперь с некоторой опаской и похоже уже жалела о том, что вообще позволила себе согласиться на общение со мной. Сексуальным маньяком меня посчитала, что ли? Милая, так все известные маньяки как раз и были примерными семьянинами. Так что делай выводы…

— Вы не пугайтесь, Луиза. Я не женат не потому, что со мной что-то там не в порядке. Просто не встретил еще ту, единственную, которую ищу, а размениваться по мелочам не хочется. Это ведь и себе потом горе и девушке не в радость будет жить с человеком который ее не любит вовсе.

Я старался говорить как можно проникновение, как можно доверительнее, полностью раскрываясь ей навстречу, показывая, что нет у меня за пазухой камня, никаких дурных намерений нет. Кажется она поверила, взгляд слегка потеплел. Надо было срочно продолжать ковать железо пока горячо.

— Я совсем один живу, в квартире, которую превратил в студию. Так что нам никто мешать не будет. Только Вы, я, краски и холст… Больше никого и ничего…

Черт! Вот это я зря сказал. Опять напугал. Ишь нашел, чем успокоить, мол будешь со мной одна в квартире, полностью в моей власти. Идиот клинический, надо же было такое выдать! Эх, и почему только я всегда сначала ляпну, а лишь потом понимаю, чего собственно ляпнул! Предупреждая ее возможную реакцию, вновь заторопился:

— Вы не подумайте чего плохого! Если хотите, можете с собой кого-нибудь взять. Ну хоть эту Вашу подругу!

— Я кузнеца с собой возьму, — пряча в углах губ веселую усмешку, решительно заявила Луиза.

— Кузнеца? Какого кузнеца? Почему кузнеца? — опешил я.

— Ну вы что? — теперь она уже смеялась открыто, не скрываясь. — «Формулу любви» не смотрели? Старое такое кино…

Ах, вот оно что, как же я сразу не сообразил. А молодец девчонка, ловко меня поддела, точно, наш человек!

— Кузнец? Нет, кузнец нам не нужен. Зачем нам кузнец, что я лошадь что ли? — процитировал я подражая голосу Фарады и был тут же вознагражден заливистым девичьим смехом.

— Ладно, коварный соблазнитель, куда Вам телефон записать?

— Телефон? Телефон… — я бестолково зашарил заплетающимися пальцами по карманам, уже вспомнив, что свой мобильник сегодня из мести оставил дома.

Эта сволочь меня сегодня не разбудила, представляете себе такой оборот? Из-за него я провалялся в постели чуть ли не до десяти часов, проспав все на свете, включая самое рыбное туристическое время. Подобное поведение требовало немедленного справедливого воздаяния. И даже не взирая на то, что мобильник не звонил по той прозаической причине, что я сам когда-то отрубил в будильнике оба выходных дня, а сегодня было как раз воскресенье, я все же решил его наказать, лишив ежедневной прогулки не Арбат. Так сказать превентивно и чтобы окончательно снять вину за испорченное утро с себя любимого. А теперь мой верный электронный секретарь, наверняка смеялся над моими никчемными усилиями, спокойно лежа на прикроватной тумбочке.

— Ладно, — смилостивилась наконец наблюдавшая за моими бесплодными потугами Луиза. — Давайте карандаш и бумагу, я Вам сама запишу.

Карандаш нашелся сразу так как был, оказывается, до сих пор зажат у меня в руке, а вот в поисках подходящего листочка я вновь заметался выворачивая карманы. С укоризненным вздохом Луиза перегнулась через мой мольберт и быстрым летящим почерком нацарапала десяток цифр телефонного номера прямо в углу незаконченного портрета. Я заворожено наблюдал за изящным изгибом ее стройного тела, за порхающим по бумаге карандашом и задумчиво сжатыми губами. Сам я на такой фокус совершенно не способен. Просто не помню номер своего мобильника и все, не запоминается, хоть ты тресни. Оправдывает меня лишь одно соображение — сам себе я никогда не звоню. Откуда же в таком случае помнить номер? А вот она помнит. Черт, я готов умиляться и восхищаться даже самым тривиальным и элементарным вещам, если они связаны с этой девушкой. Да что это за головокружение меня охватило? Может, съел чего ни то сегодня за завтраком?

— Вообще картины обычно подписывает художник, а у вас я вижу все наоборот, — ядовито произнес кто-то за спиной.

Я аж подпрыгнул от неожиданности, хотя ничего неожиданного в принципе не произошло. Просто вернулась, не к ночи будь помянута, бело-розовая моржиха, о существовании которой на этом свете я было совсем позабыл. Пока я на этом основании тормозил, не в силах придумать достойного ответа, вместо меня отозвалась сама Луиза:

— Это не подпись, это мой автограф, — с милой улыбкой сообщила она скептически поджавшей губы подруге. — Я еще не стала знаменитой журналисткой, но когда-нибудь ведь непременно стану. Вот мастер и попросил у меня автограф с дальним, так сказать, прицелом.

Бело-розовая лишь неопределенно хмыкнула, не удостоив нас ответом, но всем своим видом продемонстрировав предельное неодобрение. А я отложил для себя в памяти профессию моей новой знакомой. Надо же, с настоящими живыми журналистами мне общаться еще не приходилось. Исключая Фиму Федорцова, подпольная кличка Фу-Фу, но тот во-первых мужского пола, а во-вторых не журналист, а фотограф, а это наверняка две большие разницы.

— Так не забудьте же, не раньше завтрашнего дня, — с нажимом произнесла Луиза, значительно глянув мне в глаза.

— Что не раньше завтрашнего дня? — тут же вскинулась принимая охотничью стойку бело-розовая. — О чем это вы уже тут без меня договорились?

— Мастер не успевает закончить портрет, — с невинной улыбкой сообщила Луиза, заговорщицки мне подмигнув. — Там оказалось слишком много сложных мелких деталей. Но он поработает над ним сегодня дома, и завтра я смогу его забрать.

— Кого его? Мастера, или портрет? — неуклюже съязвила бело-розовая, меряя меня уничтожающим взглядом.

— Портрет, конечно, — делая вид, что не заметил насмешки, поспешил пояснить я. — Действительно, так будет лучше, дальше я смогу работать без натуры. Так зачем занимать ваше драгоценное время?

— Вы и так отняли его больше, чем достаточно, — отрезала бело-розовая, подхватывая Луизу под руку и разворачиваясь чтобы уйти.

— До свидания, мастер, — улыбнулась на прощание моя очаровательная натурщица.

— До свидания, Шатана, — махнул я рукой в ответ.

— Ну это уже вообще возмутительно! — взвизгнула вдруг разворачиваясь моржиха Наташа. — Кого это вы тут обзываете сатаной?! Что совсем уже крыша поехала?!

— Успокойся! — дернула ее за рукав явно смущенная этой вспышкой Луиза. — Он сказал не сатана, а Шатана. Это такой персонаж из наших народных легенд. Мастер, оказывается, знает осетинские сказки…

— Осетинские? — я почувствовал, как в горле у меня пересохло. — Так ты… То есть Вы, из Осетии?

— Ну да… — она непонимающе глянула в мою сторону, пытаясь сообразить, чем вызвано прозвучавшее в вопросе волнение.

— Из северной, или южной? — я пытался справиться с собой, но непослушные руки уже начали предательски дрожать, а внутренности в низу живота скрутило холодными жесткими пальцами.

Я говорил сейчас в ее удаляющуюся спину. Луиза уходила, растворялась в толпе увлекаемая подругой. Но я должен был получить ответ. Казалось, сейчас нет ничего важнее, только знать откуда: из северной, или южной. И откуда-то из людской толчеи долетел все же ее голос:

— Из южной… Хуссар Ирыстон… Цхинвал…

«Хуссар Ирыстон», «Цхинвал», — громом отдалось в голове, раз за разом повторяясь на все лады, отражаясь от стенок черепа и бешено колотясь в сделавшейся вдруг пустой и гулкой черепной коробке. Те слова, которые я столько лет стремился забыть, выкинуть из памяти. «Хуссар Ирыстон».

Дорога ползет вверх в сторону перевала. Движок ревет, натужно жалуясь на горькую судьбу любой военной техники. «Урал» тяжело переваливаясь с боку на бок упорно карабкается вверх, цепляясь изрядно полысевшими уже протекторами за неровности разбитой, давно не чиненой дороги. Солнце нещадно режет глаза. Конец марта, но здесь уже примерно такая же температура, как в родной Москве летом. Снега давно нет и в помине, разве что высоко в горах, на высящихся вокруг пиках он по-прежнему сверкает нетронутой первозданной белизной. «Как вечным огнем, сверкает днем, вершина изумрудным льдом…», это песня про горы. Быть может не про эти, даже скорее всего не про них, но все равно очень похоже.

Следом за нашей машиной деловито сопит еще один «Урал». В кабине рядом с водителем хорошо видно напряженное лицо Пепса, Витьки Соловьева, нашего замковзвода. Он едет старшим второй машины и на этом основании просто раздувается от осознания собственной важности и значительности. Как же, не вместе со всеми в дребезжащем неуютном кузове посадили, а как белого человека в кабину определили, чем не повод для гордости? Каску он в нарушение всех инструкций конечно снял и огненно-рыжие вихры дембельской шевелюры свободно развеваются под залетающим в открытое боковое окно ветром. Пепс старше меня на один призыв, со дня на день ему отправляться домой, все, отслужил. Мне еще корячиться полгода, но само понятие времени здесь весьма относительно. Никогда нельзя заранее загадывать, что случится раньше, или позже. Вот, например, Чиж, молодой парнишка из нового пополнения. Ему до дома было еще как до Китая раком. Служить и служить, как медному котелку. Но прилетевшая откуда-то с окрестных гор пуля решила совсем иначе, и Чиж уже давно дома, только запаянный в цинке. В точно таком же, как те, что приходили в свое время из далекого и загадочного Афгана. Я знаю, их в последнее время очень часто показывали по телевизору. Словно спохватились и вдруг кинулись добирать всю запретную ранее чернуху об этой войне. Помню как расстроился в день вывода оттуда наших войск. Насмотревшись ставших модными фильмов и передач о лихих десантниках сам втихую мечтал о славе, о подвигах, представлял себе, как напишу в военкомате рапорт с просьбой направить меня служить обязательно в Афганистан, и обязательно в десантные войска. Случившийся в восемьдесят девятом вывод, перечеркнул разом все наивные мальчишеские мечты. Эх! Всего каких-то двух лет не дотянул! Сорвалась медаль, а может даже и орден!

Пепс гримасничает за лобовым стеклом, показывая мне поросший жестким волосом крепкий кулак в пятнах веснушек. Тычет пальцем по сторонам. Правильное в общем-то предупреждение. Раз уж сам уселся старшим борта, то нечего ворон ловить, секи по сторонам, мало ли что. Собственно у задних бортов сажают обычно кого помоложе. Неписанные законы солдатского старшинства обязывают представителей более позднего призыва ездить в передней части кузова. Там вроде как комфортнее, меньше трясет и практически не долетает вездесущая дорожная пыль. Но мне почему-то больше нравится сидеть именно здесь. Отсюда лучше обзор. Видны далекие горы со сверкающими шапками льда, поросшие кривым сосняком крутые склоны, иногда переходящие в ободранные отвесные скалы. Опять же, когда пролетаем насквозь какое-нибудь из местных сел можно подсмотреть украдкой подробности быта местных горбоносых аборигенов, так не похожих на привычные славянские типажи, а то и помахать рукой какой-нибудь любопытной девчушке исподтишка рассматривающей проезжающих мимо солдат. Ну а пыль, что же, черт с ней с пылью, все равно она везде, меньше, или больше понятие весьма условное. После любого выезда форму можно с успехом выбивать палкой что старый ковер, а сам еще долго отхаркиваешься комками серой слизи набившейся за время дороги и в рот, и в нос.

Демонстративно перекладываю автомат с руки на руку и зорко оглядываюсь по сторонам, изображаю для Пепса повышенную бдительность. Хотя особого смысла в этом нет. Даже если я сейчас засеку где-нибудь на склоне изготовившихся к бою вооруженных людей, стрелять по ним все равно будет нельзя. Есть четкий приказ, огонь открывать только в случае крайней необходимости, для защиты личного состава и гражданских лиц от нападения угрожающего их жизни и здоровью. Во как завернуто! То есть не просто когда по нам палить начнут, а если при этом еще возникнет крайняя необходимость ответить, для того чтобы спасти наши задницы. Интересно, кто это потом будет определять, настала в тот момент крайняя необходимость, или еще нет? Стрелять нам здесь уже приходилось не раз. В караулах, на блок-постах, отгоняя слишком уж наглых местных от складов с оружием и имуществом. Обычно обходилось стрельбой в воздух. Один только раз отмороженный на всю голову командир нашего третьего взвода, прозванный за хамские манеры и вечно лоснящуюся жиром рожу Свином, приказал лупануть по одному магазину в сторону холма с которого по нам кто-то пальнул. Мы с несказанным удовольствием исполнили приказ, и те на холме тут же заткнулись. Не знаю, попали мы в кого, нет ли, желающих сходить посмотреть как-то не нашлось. Но факт остается фактом, стоило нам огрызнуться со всех стволов, и стрельба в нашу сторону тут же закончилась. Обосрались горные орлы моментально.

Потом комполка брызгал слюной и крыл Свина матом, не стесняясь солдат, прямо перед строем, пугал военной прокуратурой, грозил сорвать погоны и обещал наслать на него все кары небесные. На что тяжело глядевший все время разноса на него исподлобья пьяными, он частенько прикладывался к бутылке, налитыми дурной кровью глазами старлей там же перед строем рубанул командиру прямо в лоб:

— Да я лучше на весь остаток жизни в тюрьму сяду, чем позволю этим черножопым по моим пацанам стрелять!

В тот момент мы простили ему все: и хамские шутки, и глупые придирки, и издевательские наряды на работы, которыми он сыпал направо и налево. Мы почти что любили его тогда, замерев за его спиной в затаившем дыхание строю.

— Вы пьяны, товарищ старший лейтенант, уйдите с глаз моих! — истерично завизжал в ответ командир.

Что ему еще оставалось делать? Не мог же он признать, что Свин полностью прав, и если уж ты пришел наводить порядок в этих диких горах, добейся для начала хотя бы того, чтобы по тебе самому перестали стрелять местные абреки. Такая постановка вопроса сильно расходилась с полученными из Москвы приказами. Там, в министерстве, почему-то считали, что главное не поддаваться на провокации и тогда все как-нибудь само образуется.

Я внимательно обшарил взглядом сжавшие с двух сторон дорогу горные склоны. Да, хреновая диспозиция. Если захотят расстрелять из засады нашу маленькую колонну, то сделают это без труда, смотри, не смотри. Такая уж вокруг местность, любо дорого, словно специально созданная для партизанской войны. Вот они и воюют. Грузины мелкими группами, человек по десять-пятнадцать просачиваются на территорию осетинской автономии и нападают на тех, кто появляется на дорогах. Иногда могут устроить даже налет на небольшое село. Жгут дома, грабят жителей, женщин насилуют. Поговаривают, что по всей Грузии специально выпустили из тюрем уголовников и раздали им оружие с условием, что они поедут в Южную Осетию и будут убивать осетин. Мне не слишком в это верится, все-таки я в отличие от большинства моих сослуживцев юноша из интеллигентной семьи беспрекословно чтящий существующие законы и верящий в их справедливость. Ну сами подумайте, как можно взять вдруг и освободить из тюрьмы, к примеру, осужденного по приговору суда убийцу? Мало того, что освободить, так еще дать ему в руки оружие и отправить убивать людей? Как это вообще возможно? Куда при этом смотрели судьи, прокуроры, просто менты, наконец? Нет, конечно, скорее всего это лишь слухи… Очередные, специально выдуманные кем-то страшилки. Однако, пацаны верят, у них свой собственный, отличный от моего жизненный опыт и в него подобное очень даже укладывается. Они относятся к любой власти с искренним недоверием, откровенно ее побаиваются и не ждут от нее для себя ничего хорошего, только очередных пакостей. Честно говоря, побывав пару раз на местах нападений грузинских налетчиков я и сам уже начинаю сомневаться. Действуют они с леденящей душу просто фашистской жестокостью, не щадя никого. Осетины накалены до крайности, в селах начинают возникать сами собой отряды самообороны, разномастно вооруженные, бестолковые в военном отношении, но при этом настроенные весьма решительно.

По идее нам положено такие формирования разоружать и пресекать на корню их деятельность. Но офицеры обычно стараются смотреть на их существование сквозь пальцы. Оно и понятно, иди, попробуй, разоружи их! Конечно, формально мы находимся здесь для того, чтобы обеспечить безопасность мирных граждан. Но нас слишком мало, чтобы стать гарнизонами в каждом селе, а связь, как всегда, не работает, и даже когда местная милиция вызывает помощь, мы зачастую добираемся до места происшествия слишком поздно. Грузины успевают сжечь несколько домов, расстрелять их жителей и скрыться. Идти за ними мы не решаемся, они в лесу и горах чувствуют себя как дома, мы — нет. Так что очень велика вероятность нарваться где-нибудь на засаду, а тогда будет много трупов. Ни нам, ни офицерам этого, понятно, не надо. Так что мы никогда никого не преследуем. Вообще в сложившейся ситуации мы можем сделать до обидного мало. Как максимум вывезти беженцев и погорельцев в относительно спокойный и безопасный Цхинвал. Потому мешать созданию отрядов сельской обороны у нас нет никакого морального права, и хотя мы вроде бы обязаны это делать, но ведь можем мы чего-то просто не заметить? Ну подумаешь, не доглядели малость… Правда в последнее время все чаще и чаще в ответном огне начинают полыхать уже грузинские села. В них мы тоже ездим. Черт бы побрал эту дурацкую республику где все так перемешалось!

Вот и сейчас, мы возвращаемся из подвергшегося очередному нападению осетинского села. Как всегда появились мы слишком поздно, нападавшие ушли часа за два до нашего приезда. Когда хрипло завывающие «Уралы» влетели на единственную улочку, вдоль которой лепились дома, там уже собрались толпой местные жители. Все от вездесущих мальчишек, до седобородых стариков. Надрывая сердце протяжно голосили женщины. Пожар в селе беда общая, того и гляди огонь перекинется на соседние здания, а там и до лично твоего двора доберется. Потому тушат всегда всем миром, каждый вносит посильную лепту. К нашему приезду крайние дома селения уже лишь чуть-чуть дымились серыми выгоревшими скелетами балок и опорных столбов. Оплывали мутными потеками расплавившегося кирпича остовы печей. Все как на фотографиях времен Великой Отечественной. Деревня после прихода карателей. Горячий, пропитанный угарным смрадом ветер, нес вдоль по улице серый пепел. Лишь один, весьма приличного вида двухэтажный особнячок, расположенный ближе к центру, еще жарко полыхал, несмотря на все усилия суетящихся вокруг огнеборцев, и на выстроившихся цепочкой людей передававших из рук в руки наполненные водой ведра.

На центральной площади, перед одноэтажным зданием сельсовета лежали накрытые простынями трупы. Четыре штуки. Кое-где сквозь белую ткань простыней проступали темные пятна крови. Из-под крайней выглядывала посиневшая голая ступня с обломанным ногтем на большом пальце. Почему-то этот крепкий, похожий на панцирь древнего латника, пожелтевший ноготь просто приковал мое внимание. Мне, конечно, и раньше приходилось видеть на подобных выездах трупы. Убивали здесь много и часто, с какой-то удивительной для меня легкостью лишая жизни себе подобных, впрочем так же легко, не задумываясь, умирали потом и сами. Будто все не по-настоящему, будто понарошку играя в какой-то взрослый вариант казаков-разбойников, или «Зарницы». Вот и на этот раз население республики уменьшилось еще на четырех человек, это если никто не остался в сгоревших домах, не сумев из них выбраться, такое тоже бывало. И еще неизвестно, как прошло все для самих нападавших. В последнее время, чем дальше, тем чаще подобные налеты сельчане встречали ружейным огнем. Так что минус четыре жизни это лишь самый первый, приблизительный итог. Еще сюда можно прибавить сгоревшие дома. С того места, где стоит наша машина видно семь штук, да все еще объятый пламенем восьмой… Это сколько же людского труда, соленого пота и вложенных денег враз полетели вместе с черным жирным пеплом к бездонно-синему небу с которого смотрит равнодушное солнце?

Когда-то давно, люди считали солнце живым существом, поклонялись ему, надеялись, что его всевидящий глаз сбережет их от бед и несчастий. Потом появились другие боги, другие религии, и астрономы ясно как дважды два доказали, что солнце это просто скопление пылающих газов, облако водорода в котором идет неуправляемая термоядерная реакция. Всего лишь звезда, такая же, как мириады других. Желтый карлик. Все скучно и приземлено. Никакой мистики. Никаких следящих за нами недремлющим оком высших существ. С тех пор желтый карлик лишь равнодушно смотрит на то, что творится под его ярким светом, даже не жмурясь, когда к нему поднимается копоть сожженных домов, не слыша горестных воплей матерей, потерявших своих сыновей, и вдов, оплакивающих мужей. Что ж, каждому да воздастся по вере его…

Из сожженного села мы забираем беженцев. Человек двадцать. Это те из погорельцев у которых есть родственники в Цхинвале, готовые их приютить. Куда денутся семьи, у которых таких родственников нет, даже не представляю. Конечно, тут присутствует элемент традиционного кавказского гостеприимства и бескорыстной взаимовыручки. Приютят на какой-то разумный срок непострадавшие сегодня соседи. Но такая благотворительность тоже не может длиться вечно. Что они будут делать дальше? Через месяц? Через год? Трясу головой, выгоняя из нее непрошенные мысли. Это все не мои проблемы. Моя проблема сейчас то, что мне еще целых полгода до вожделенного дембеля, а тут творится такое, что становится реально страшно при мысли о том, какой это долгий срок. Хотя пуля дура, она не выбирает, кто дембель, а кто зеленый душара. Вон хоть Чижа вспомнить…

Вид у беженцев жалкий, нелепо одетые, грязные, с ворохом узлов, котомок, они забираются в наши машины. Рассаживаются прямо на полу, на досках. Как они умудряются там сидеть для меня загадка. Даже на гораздо более удобной боковой лавке отбиваешь себе за время дороги всю задницу. Но они сидят, им деваться некуда. Все вперемешку: угрюмые мужчины, причитающие молодухи, сурово молчащие старые матроны с пробивающимися над верхней губой усами, почти такими же густыми, как у мужчин, настороженно будто пойманные зверьки зыркающие во все стороны быстрыми перепуганными глазенками дети. Мне уже даже не жалко их, как-то притупилась первоначальная острота чувств. Теперь постигшие их несчастия, их страдания для меня просто работа, нудная, скучная, та, которую хочется сделать как можно быстрее. Мы научились отгораживаться от них, смотреть, как на неодушевленные предметы, не впускать в свое сердце их горе, иначе не хватит никаких душевных сил. Всех все равно не пожалеешь! Еще когда мы только грузились в машины, собираясь на выезд, я уже знал, что сегодня опять будут беженцы, сожженные дома и очередные трупы, что мы опять не успеем и вся наша помощь этому селу сведется к простой эвакуации пострадавших. И нечего тут лишний раз рефлексировать…

Теперь сидя у заднего борта «Урала» я могу окинуть их одним быстрым взглядом, не задерживаясь на лицах, стараясь не встречаться взглядами. Могу даже пересчитать по головам, если возникнет такое желание. Они сидят спокойно, стараются без крайней нужды не разговаривать и не шевелиться. Не привлекать к себе наше внимание. Какой прием ждет их в Цхинвале? Конечно, здесь к кровному родству совсем другое отношение, не такое, как в центральной России, но все равно, вряд ли кого-нибудь обрадует нежданное прибытие в дом целой толпы дальних родственников, намеренных обосноваться у тебя на неопределенно долгий срок. Моих родителей, например, точно бы не обрадовало. Я даже смутно припоминаю какой-то давний эпизод из детства с явлением отцовской родни откуда-то с периферии. Шумные, румяные тетушки и с ними донельзя вредная и противная девчонка моего возраста — двоюродная сестра. Веселая компания прибыла всего на какую-то неделю, дабы посмотреть своими глазами столичные чудеса. Гостиница оказалось для них слишком дорогим удовольствием, да и к чему она, если в городе живут родственники? Наверное всем было бы лучше, если бы они все-таки решили денег не экономить. Как-то очень ярко вспомнились чопорно поджатые губы матери, презрительное холодное недоумение во взгляде отца… Короче не слишком-то ко двору пришлась провинциальная родня в семье московских искусствоведов. Больше они у нас никогда не останавливались. Как впрочем и все другие родственники о существовании которых я лишь смутно подозревал, никогда не видя их самих в лицо. Вот такая вот история. Так это были гости приехавшие на неделю. А тут… Да, вряд ли этих людей ждет восторженный прием.

Я принялся их рассматривать исподтишка, с каким-то нездоровым болезненным любопытством гадая, как сложатся дальше их судьбы. Естественно в первую очередь мое внимание привлекла молодая осетинка, прижимавшая к груди девочку лет трех-четырех с широко распахнутыми испуганными глазами. Ребенок сидел на коленях у матери абсолютно неподвижно, словно боясь шевельнутся. А женщина что-то нашептывала девочке на ухо, ласково покачивая ее хрупкой тельце в такт движению машины. Она сама была еще совсем девчонка по нашим меркам, вряд ли ей было даже двадцать лет, а вот поди же ты, уже мать и жена. Они тут очень рано выходят замуж, двадцати пятилетняя невеста будет уже считаться перезрелой старой девой. Интересно, а ее муж платил за нее калым? Говорят в селах этот обычай до сих пор существует, и носит вовсе не формальный характер. Кто-то из парней рассказывал, что за хорошую невесту жених должен заплатить сумму равную цене нового легкового автомобиля. Деньги для нас просто фантастические. Потому обычно у них мужья намного старше жен. Вот и у этой тоже.

Я с неудовольствием оглядел сурового вида горца с недельной щетиной на лице, на плечо которого опиралась привлекшая мое внимание девушка. Тот сидел прямой, как палка и тупо смотрел прямо перед собой, ни на жену, ни на дочь он не обращал никакого внимания, просто сидел и смотрел в задний борт остановившимся взглядом. «Ему, наверное, лет сорок, не меньше», — неприязненно подумал я, представляя, как он дотрагивается до обнаженного тела своей юной жены, как властно подминает ее под себя, как входит в нее покорно разводящую ноги… Меня даже передернуло, а где-то внизу живота сладко заныло, нестерпимо захотелось прикоснуться к сидящей совсем рядом, стоит только руку протянуть, девушке. Даже рука уже сама собой потянулась было, поправить выбившуюся из под темного платка на ее голове непокорную прядку волос. Нет, нельзя! Я резко отдергиваю дрожащие от вожделения пальцы. Здесь подобных вольностей, что вполне сошли бы с рук где-нибудь в российской глубинке допускать нельзя категорически, здесь особые понятия о мужской и женской чести и за подобное прикосновение можно очень дорого заплатить и при этом вовсе не будут иметь значения ни мой автомат, ни орава вооруженных сослуживцев вокруг. Этот насупленный похожий на угрюмого пса-волкодава мужик просто перегрызет мне горло, вон как зыркнул исподлобья, а девчонка, как пить дать, примется ему в этом активно помогать, несмотря на то, что я вроде как сейчас их защитник и спаситель.

Я старательно прячу глаза, делаю вид, что страшно заинтересован чем-то замеченным на горном склоне, даже прищуриваюсь будто что-то никак не могу рассмотреть. Нет, ребята, вам все только показалось, вы мне вовсе даже не интересны… Нет, что вы, ни в коем разе… Как раз и посмотреть есть на что. Мы въезжаем в грузинское село. Эредви, так кажется оно правильно называется на их певучем мелодичном языке. Село по здешним меркам довольно большое, здесь компактно проживает больше тысячи грузин. Говорят раньше жили бок о бок с ними и осетины. Совсем недавно, еще несколько лет назад. Теперь больше не живут и вряд ли уже когда-нибудь будут жить. «Уралы» стараются лишний раз не снижать скорости, здесь нас не слишком-то жалуют, то и дело ловлю на себе неприязненные, а порой и откровенно угрожающие взгляды редких прохожих. Такое впечатление, что они знают, куда и зачем мы ездили и кого сейчас везем по их главной улице. Хотя откуда бы им знать? Беженцы предусмотрительно пригибают головы, стараются вести себя тише воды, ниже травы, лишь бы их не заметили. Наконец мимо мелькают крайние дома, бросается напоследок в глаза какая-то вывеска с непонятной грузинской лозой выписанными буквами. Вот пожалуйста, полюбуйтесь. Даже писать по-русски мы уже не желаем!

Едва миновали грузинское село беженцы оживляются, начинают шумно переговариваться, жестикулировать руками, сидящие ближе к бортам яростно плюют на дорогу, шипя проклятия. Стараясь придать голосу нужную строгость кричу им чтобы заткнулись. Вроде действует, шум постепенно стихает. Сидящая слева от меня в середине кузова сморщенная старуха лезет в свою котомку и долго там копается. «Наверное косметичку ищет, карга старая! Решила макияж подправить», — решаю я про себя, и от этой мысли меня разбирает неуместный на грани истерики смех. Нет, не косметичку… Мелко дрожащие морщинистые руки, больше похожие на высохшие лапки какой-то диковиной птицы, чем на нормальные человеческие конечности извлекают из котомки сложенный пополам пирог. Я уже видел такие, местные их довольно часто пекут, один из элементов национальной кухни. Пепс даже как-то говорил, как они правильно называются. Дайте-ка сообразить… Картофджины? Или еще как-то в этом роде… Короче язык сломаешь пока выговоришь. Причем так называются те, которые с картошкой. А бывают еще с медом и сыром, те зовутся по-другому. Однако ничего себе, бабуся, спокойная, как танк, вот перекусить решила…

Однако тут я ошибся, старая осетинка что-то прошмакав беззубым ртом протянула пирог сидевшему напротив Ваське Лебедеву. Тот пытался отказаться, отнекивался крутя бритой под ноль башкой, но старуха настойчиво впихнула ему в грязные покрытые черными разводами копоти пальцы нежную подрумяненную мякоть. Потом снова полезла в недра своей потрепанной сумки, извлекла оттуда еще одну сложенную пополам лепешку и ткнула ее прямо в жадные лапы кого-то из вечно голодных молодых на другой стороне кузова. Васька тем временем все сидел зажав в руках пирог и тупо смотрел на него, не зная что же с ним сделать. Есть отчего-то казалось неудобным, отдать назад, тем более… Окончательно разрешили его сомнения потянувшиеся со всех сторон солдатские пятерни, перепачканные дорожной пылью и копотью, с неизбежной траурной каймой под ногтями пальцы, вцеплялись в еще теплое тесто, рвали его неровными клочьями… Вскоре жадное чавканье заглушило даже вой мотора. Старуха наблюдая за тем, как жадно почти не жуя заглатывают ее стряпню наши обжоры чуть заметно улыбалась, одобрительно качая головой и что-то приговаривая по-своему, непонятное, но явно ласковое и поощрительное.

Мне, как старшему здесь тянуться за пирогом, роняя авторитет, конечно не престало, но армейская иерархия штука практически незыблемая. Мою долю — разлохмаченный оборванный по краям кусок весьма приличного размера, мне заботливо передали по цепочке, вдоль борта. Только взяв пирог в руку, ощутив кожей пальцев его восхитительную мягкость и еще не растраченное тепло, я осознал, насколько же на самом деле голоден. Вряд ли вы мне конечно поверите, но по моим личным наблюдениям, солдат хочет есть всегда, ну конечно за исключением тех случаев, когда он просто умирает от усталости и готов отрубиться там же где сейчас находится и спать до самого дембеля. Еда и сон, вот что начинаешь ценить больше всего, таков главный урок срочной службы. Те вещи, которые всегда казались тебе само собой разумеющимися, которые ты раньше даже не замечал, у тебя вдруг отнимают и только тогда ты осознаешь какое же это огромное счастье есть досыта в любой момент, когда проголодаешься, или спать целых восемь часов в сутки. Воистину не ценим то, что имеем, и только потеряв понимаем, чего на самом деле лишились. Вот такие глубокие философские мысли приходят мне за едой. Очень способствуют этому процессу ритмично двигающиеся челюсти, перемалывающие мягкую, сочащуюся картофельной начинкой массу. Здорово! Я с симпатией гляжу на старушку, и она отвечает мне ласковым, почти материнским взглядом. Хочется сказать ей что-нибудь очень хорошее, как-то отблагодарить. Простого «спасибо» тут явно недостаточно. Я уже готовлюсь произнести что-то подобающее случаю и даже раскрываю рот, но тут наша машина, резко, со скрипом тормозов останавливается, будто налетев на непреодолимое препятствие. Спереди доносятся какие-то голоса, и я с любопытством перевешиваюсь через борт, пытаясь разглядеть что же там случилось.

Первое, на что натыкается мой взгляд — тупорылое пулеметное дуло направленное мне прямо в лицо. Поверх дула белозубая от уха до уха улыбка, плывущая по давно не бритым щекам.

— Вылезай, генацвале, приехали! Конечная остановка!

Медленно, как в кошмарном сне я начинаю привставать с такой удобной, такой безопасной лавки и переваливаться через высокий деревянный борт.

— Э! Автомат смотри не потеряй, солдат! А то прапорщик потом п… даст! — веселится пулеметчик.

Ствол оружия неотрывно следует за каждым моим движением, потому я никак не могу разделять его радостного настроения. Вокруг все словно подернуто дымкой, какое-то нереальное, будто и впрямь из тяжелого предутреннего кошмара. Мне очень хочется верить, что это всего лишь сон. Сон, ну конечно, обязательно сон. Краем глаза замечаю, как вываливается из кабины Пепс, как вскидывает к плечу автомат, но почему-то не стреляет. Почему он не стреляет? Ведь меня сейчас убьют, вот только коснусь земли, и этот улыбчивый грузин выстрелит в меня, обязательно выстрелит. Почему же Пепс медлит, почему не убьет его, спасая мне жизнь? Водитель, гораздо более медленный и неловкий чем наш замковзвод, тоже выбирается из кабины и встает с другой ее стороны, нерешительно мнется, сжимая в руках автомат. Да что такое? Что с ними обоими?

Земля тяжело бьет по ногам, и я невольно приседаю, гася инерцию падения.

— Ай, молодец, генацвале! — хвалит меня пулеметчик. — Теперь скажи остальным своим, чтобы тоже вылезали. Осторожно только, по одному. И еще это… Стрелять не надо, баловать оружием не надо. Тогда все хорошо будет. А иначе, всех убьем, веришь?

Я верю, я так ему верю, что язык холодной дохлой рыбиной прилипает к небу, не в силах вытолкнуть из клацающего зубами рта требуемые слова. Я боюсь обернуться и посмотреть, что делает сейчас Пепс. Сука! Ну должен же он что-то делать. Их там десяток человек с оружием. Должны же они хоть что-то предпринять, чтобы спасти нас. Спасти меня! Пепс, сука! Делай же что-нибудь!

— К машине! По одному выходим! — все-таки справившись с перетянутым жгутом страха горлом, командую я.

В кузове начинается неловкое копошение, пацаны пробираются к выходу. Вот над бортом появляется бледное, судорожно вздрагивающее лицо под надвинутой на самые глаза каской, перед глазами все плывет и я никак не могу разобрать кто же это. Похоже, кто-то из молодых, они сидели ближе к заднему борту… Следом суется тот самый заросший щетиной осетин, что ехал с семьей. Улыбчивый пулеметчик вдруг резко развернувшись на месте ловко бьет его длинным стволом с примкнутыми сошками прямо в губы. Просто тыкает ствол вперед, как бильярдный кий. Из-под черного металла сочно брызгает неестественно алая кровь.

— А ты, говно, куда лезешь?! — зло кривя рот кричит на замершего осетина пулеметчик. — Сказали только людям выходить! Ты на месте сиди, выродок!

Кто-то из бойцов торопливо отодвигает мужчину назад, в глубину кузова и сам карабкается через борт. Пулеметчик опять улыбается.

— Ты не бойся, — говорит он мне. — Мы вас не тронем. Мы с людьми не воюем, только с осетинами.

Откуда-то сбоку появляется уже принявший на грудь, когда только успел, Свин, смотрит на меня мутными глазами, затянутыми дымкой опьянения.

— Знаменский, отводи людей от машины. Вон туда, — рука старлея неопределенно тыкается в сторону каменистого горного склона. — Соблюдать спокойствие, оружие без необходимости руками не лапать!

Заторможено киваю головой, пытаясь протиснуться мимо офицера.

— Сержант Знаменский! — зло орет он мне прямо в лицо, брызгая слюной и дыша перегаром.

— Я! — руки автоматически тянутся по швам.

— Я не понял, воин, ты слышал приказ или нет?

— Так точно, слышал, тащ старшлейтенат!

Знакомые намертво заученные уставные обороты несколько приводят меня в чувство, туман перед глазами рассеивается.

— Выполнять!

— Есть!

Мы нестройной толпой отходим туда, куда показал нетвердой рукой наш старлей и замираем. Набычившись рассматриваем остановивших нас грузин. К моему удивлению их набирается вокруг неприятно много. Они как тараканы деловито суетятся повсюду: впереди на дороге, вокруг наших замерших машин, на противоположном склоне. Наверняка они есть и где-нибудь за спиной. Я кручу головой, пытаясь обнаружить сзади затаившегося снайпера, но никого не вижу. Хотя если ты не видишь снайпера это вовсе не значит, что его там нет. Тут на склоне как раз наоборот он обязательно есть, он просто обязан быть по всей логике. Кажется, что физически ощущаю, как скользит по моему бритому затылку холодный цепкий взгляд невидимого стрелка. Через оптический прицел он наверное прекрасно видит даже самый мелкий завиток волос на наших таких беззащитных сзади головах. Ноги от этой мысли разом слабеют, становятся неприятно ватными, кажется вот-вот подломятся не в силах выдерживать веса ставшего вдруг ужасно неуклюжим, разом погрузневшего тела.

Сбоку подходят те, кто ехал во второй машине. Впереди неспешно, словно нехотя, шагает Пепс. Веснушки яркими точками проступают на его неестественно бледном лице, губы презрительно скривлены набок и плотно сжаты, глаза смотрят со злым прищуром, неотрывно следят за мельтешащими у машин грузинами. Зачем он так смотрит? Ведь они могут почувствовать этот взгляд, обернуться и увидеть как он на них смотрит, и тогда… Тогда… Сердце на миг замирает, пораженное ужасом, пропускает один удар, а может быть даже и два… я никак не могу додумать, что же будет тогда, но ясно понимаю, будет что-то ужасное, непредставимое, такое, что потом уже никак не поправить. «Пепс, миленький, не надо, ну пожалуйста… — шепчу я одними губами. Но он не слышит, не может услышать моей мольбы и продолжает оглядывать грузин нехорошим, будто примеривающимся взглядом…

Я машинально осматриваю наших пацанов сбившихся в тесную кучу за моей спиной. Да грузинам мы даже внешне явно проигрываем. Тонкокостные, неокрепшие еще мальчишеские тела в нелепо топорщащихся выгоревших гимнастерках. Хэбэшки нового образца только у офицеров, да и у тех, обычные песчанки, не камуфляж. Мы же щеголяем практически в той же форме, в какой наши деды штурмовали Берлин. У половины на головах каски, отчего они кажутся похожими на нелепые грибы, со стальными шляпками и непропорционально тонкими ножками. Старший призыв, конечно, смотрится чуть покрепче, поувереннее, но во-первых нас всего несколько человек, а во-вторых мы все равно не дотягиваем мужской статью до тех, что сейчас стоят на дороге. Грузины даже с виду настоящие боевики. Одетые в полувоенную форму, причем в основном в дефицитный камуфляж, они все поголовно были в огромных модных в то время солнечных очках, в руках вполне серьезное оружие — автоматы, пулеметы, карманы самодельных разгрузочных жилетов топорщатся от гранат, у некоторых над плечом торчат антенны малогабаритных раций. Но самое главное, даже не это, а то — что остановили нас взрослые тридцатилетние мужики, матерые, статные, нечета нам прыщавым подросткам. От них за версту веяло уверенной мужской самостью, непререкаемой силой и волей, тем самым, чего так не доставало нам. Выглядели они впрочем вполне добродушно, смеялись о чем-то певуче переговаривались, скалились в белозубых улыбках. Один проходя мимо успокаивающе помахал нам рукой:

— Не бойтесь, ребята, все нормально будет. Я сам недавно в армии служил, тоже, как вы. Не бойтесь, вам ничего плохого не сделаем.

— Шел бы ты, чурбан нерусский, — зло прошипел в ответ Пепс, нервно тиская свой автомат.

Грузин его похоже не расслышал, потому что еще раз обернулся на ходу и вновь ободряюще улыбнулся махнув нам рукой.

Вскоре все наши уже собрались на склоне, наблюдая за тем, что будет происходить дальше. Теперь из машин высаживали беженцев и тут улыбчивых добродушных грузин будто кто-то враз подменил. Ругательства и оскорбления сыпались градом, женщин грубо дергали за волосы, мужчин пинали ногами, мешкающих неловких стариков ничуть не колеблясь сдергивали с высоких бортов, бесцеремонно роняя на покрытую выщербленным асфальтом дорогу. Действовали быстро, будто куда-то отчаянно спеша. Весь нехитрый скарб беженцев заставили сложить общей кучей на обочине.

— Это барахло больше вам не понадобится, выродки! — хрипло смеялся одетый в выцветшую камуфляжную куртку грузин с острыми черными усиками-стрелочками, чем-то похожий на прощелыгу дамского угодника, как их любили изображать в старых советских кинофильмах.

Остальные вторили ему громким смехом, перебрасываясь какими-то репликами на своем языке, видимо изрядно их веселившими. Вот только смех этот был вовсе не радостным, слышались в нем отчетливые нервные, истеричные нотки, резала ухо нарочитая искусственность.

Парень с усами-стрелочками повернулся к нам боком, что-то говоря замершему рядом мрачному мужику с пулеметом, и на правой стороне его груди ярко отразив солнечный луч сверкнул орден Красной звезды. Я пораженно уставился на него, гадая, откуда у грузинского бандита могла вдруг взяться боевая награда. Может он просто снял эту армейскую куртку с кого-то, кто был настоящим героем? Или… Поймав мой пристальный взгляд, усатый широко улыбнулся мне и зачем-то дурашливо погрозил пальцем, я поспешно потупился, пряча от греха подальше глаза, мало ли чего ему взбредет в голову?

Тем временем согнанных в кучу беженцев принялись сортировать, вырывая из толпы и отводя в сторону всех мужчин. Спустя пару минут осетины оказались разделены на две неравные группы. В первой оказались шестеро напряженно молчащих угрюмых мужиков и один молодой парень, наверное наш ровесник, волком зыркающий на неспешно прохаживающихся рядом с оружием наготове грузин. Вторая группа состояла из женщин и маленьких детей, там царили стон и плач. Женщины причитали, заламывая руки, тянулись к мужьям. Дети толком не понимая что происходит, но ориентируясь на поведение взрослых тоже подняли несусветный вой. Из толпы выделялась стоящая отдельно с краю старуха, та самая, что кормила нас пирогами. Она стояла молча прямая как палка, стояла и смотрела на нас, так будто ожидала чего-то. Может она рассчитывала, что вот сейчас мы вдруг и всех спасем? Это была явно глупая несбыточная надежда, после всего того, что уже произошло давно стало ясно, что мы не вмешаемся, чтобы не творили грузины, но она все равно, стояла и смотрела, изредка молча шевеля губами. Молилась? Или проклинала нас, евших ее хлеб, а сейчас позорно струсивших, не смеющих заступиться за тех, кого взялись защищать? Почему-то мне не хотелось знать ответ на этот вопрос и было невыносимо стыдно смотреть в ее сторону. Чтобы не видеть ее, не встречаться с ней взглядом, я крепко зажмурил глаза. Не хочу смотреть на это! Не хочу! Ни за что не открою глаз, пока все не кончится!

Однако глаза открылись сами, открылись широко и испуганно, когда с дороги раздался пронзительный женский крик. Кричала та самая молоденькая осетинка, хрупкая, изящная женщина-девушка, на которую я обратил внимание еще в кузове. Давешний улыбчивый пулеметчик, тот самый, что называл меня «генацвале», облапил ее сзади медвежьей хваткой и куда-то тащил верещащую и отчаянно отбивающуюся крепко сжав жадными растопыренными пальцами ее груди, не обращая внимания на лишь распалявшее его сопротивление. Она извивалась в его крепких руках, пытаясь вырваться и кричала громко пронзительно, а пулеметчик смеялся, оглушительно хохотал, заглушая ее крики. Длинный ствол пулемета со сложенными сошками мотался туда-сюда за его спиной. Я судорожно сглотнул наполняясь предчувствием чего-то неотвратимого и ужасного, что вот-вот должно было произойти на моих глазах. Очень хотелось снова закрыть глаза, но они помимо моей воли оставались широко открытыми и будто притянутые мощным магнитом следили за слившейся в какое-то извращенное многорукое, многоногое существо парой. Пулеметчик смеялся, легко унося свою добычу все дальше и дальше, туда где пропыленный борт нашего «Урала» прикроет их от дороги. Остальные грузины что-то одобрительное выкрикивали ему вслед.

— Ну, блядь, это уж слишком, — холодно произнес над самым моим ухом Пепс.

А следом за его словами сухо и неестественно громко щелкнул автоматный предохранитель. В нарушение всех инструкций на выездах мы всегда заранее загоняли патрон в патронник, а потом просто держали автомат на предохранителе. Нехитрая истина, что лучше получить лишний раз пистон от начальства, чем в нужный момент не успеть вовремя выстрелить, быстро доходила до каждого. Сейчас у Пепса наверняка уже дослан патрон в патронник и достаточно только надавить пальцем не спуск, как по скучковавшимся на дороге грузинам хлестнет плетью длинная очередь. А потом… Потом мы все умрем, как-то ясно и отчетливо понял в тот момент я. Умрем, потому что сбились плотной группой, на открытом склоне, как стадо баранов, потому что половина из нас просто не готова стрелять в людей, а другая промедлит, не сразу въехав в обстановку. Умрем, потому что у нас только автоматы, а у тех на дороге, как минимум четыре пулемета, и они не задумываясь пустят их в ход, а еще ведь наверняка есть следящий за нами со склона снайпер. Я сжался всем телом в ожидании гибельной очереди, боясь оглянуться, посмотреть на Пепса, чтобы не дай бог этим взглядом не подтолкнуть его к самоубийственным выстрелам.

— Сержант Кондратьев! — яростно гаркнул Свин, тоже засекший несмотря на опьянение щелчок предохранителя.

Пепс ничего не ответил тяжело дыша прямо у меня над ухом. Он просто стоял и тяжело дышал, собираясь с духом перед тем, что ему предстояло совершить и не хотел отвлекаться на окрики разгневанного начальства. Ему было все равно, он как бы уже находился не здесь, готовясь окончательно переступить отделяющую его от нашего мира черту.

Свин вырос перед нами как из-под земли. Невысокий, коренастый, с задранным вверх курносым носом, на щеках цвели багровые пятна, глаза от ярости сжались в узкие щелочки. Его выпирающая вперед грудь, барабаном натянувшая линялую хэбэшку, ткнулась прямо в автоматный ствол. Старлей будто бы этого даже не замечал.

— Отставить, Кондратьев! Отставить, я сказал! Оружие на предохранитель! Ну! Быстро!

Я облегченно перевел дух, понимая, что ничего не будет. Сейчас Пепс послушается, просто не может не послушаться и все обойдется. Не будет этой заполошной очереди, и неминуемо следующего за ней расстрела. Ничего не будет. Подумаешь, изнасилуют эту осетинку, ничего страшного, может ей даже приятно будет. Зато мы будем живы и здоровы, зато нас не тронут, меня не тронут… мысли бешеным галопом скакали в моей голове, натыкаясь друг на друга, не давая додумать их до конца, какие-то стыдные, совсем не героические, и от того я не давал им задерживаться на сознательном уровне, чтобы они не успели оформиться, ясно показать мне то трусливое облегчение, что буквально распирало меня после слов Свина.

— Отойди, — хрипло выговорил Пепс, чужим незнакомым голосом. — Отойди, не мешай…

Он сунулся вправо, пытаясь обойти закрывавшего от него дорогу старлея, и тот неожиданно легко уступил, разворачиваясь:

— Ладно, хорошо… Иди… Давай, что же ты?!

Пепс подозрительно глянул на него, но Свин смотрел совершенно невозмутимо, даже слегка улыбаясь. Все еще недоверчиво косясь, сержант сделал маленький шаг вперед и в сторону. Видимо по рассеянности старлей не полностью развернулся освобождая ему дорогу, и теперь Пепсу приходилось протискиваться между ним и застывшим слева Васькой Лебедем практически вплотную.

Первого удара я не заметил, настолько он оказался неожиданным, просто услышал глухой костяной звук. Только потом, анализируя происшедшее я сообразил, что когда Пепс оказался с ним совсем рядом и можно было надежно перехватить его автомат, Свин ударил его правым локтем в затылок, коротко, практически без замаха. Левая рука офицера тем временем цепко лапнула автоматное цевье, разворачивая ствол вверх, на тот случай, если сержант все же успеет нажать на спуск. Нет, не успел. Возвращаясь назад после первого удара, четким отработанным движением локоть Свина врубился Пепсу прямо в переносицу, после чего наш «замок» тяжело хлюпнув разбитым лицом осел на траву. Автомат его остался в руке у старлея, а сам Пепс, похоже был в глубоком нокдауне и лишь мелко тряс опущенной головой, даже не пытаясь подняться. Из вспухшего багровым носа шустро рванули тонкие кровавые ручейки.

— Супермен, бляха! — сплюнул себе под ноги Свин, разворачиваясь обратно к дороге.

Там между тем события тоже развивались, стремительно приближаясь к кровавой развязке. Поглощенный подавлением бунта Пепса я не успел заметить в какой именно момент не выдержал осетин, что ожег меня в кузове предостерегающим взглядом. Я еще тогда решил, что он муж той молоденькой девушки, которую сейчас тащил за грузовик развеселившийся пулеметчик. Наверное я угадал, потому что он не смог просто стоять и смотреть на происходящее. И теперь его увлеченно пинали посреди дороги ногами трое грузин, еще один болезненно скорчившись всем телом, приседал рядом на пятках. Так обычно поступают спортсмены-единоборцы чтобы унять боль после пропущенного удара в пах. Видно осетин, не смотря на численное превосходство врага, тоже не сдался без боя. Не надо было иметь особенно развитое воображение, чтобы понять, что здесь случилось. Глупая, заранее обреченная на неудачу попытка спасти свою честь и честь своей жены. Хотя может так ему будет и лучше, быть может легче умереть в заведомо проигранной схватке, чем жить, зная, что допустил насилие над самым любимым человеком, которого клялся оберегать и защищать. Который поверил тебе…

Совсем как нам поверили эти люди. Мысль неожиданно резанула по сердцу острым скальпелем. Да, аналогия напрашивалась сама собой, мы сейчас оказались точно в такой же ситуации, только в отличие от этого осетина, никто не нашел в себе мужества до конца выдержать данное слово, принять заведомо проигрышный, обреченный бой. Никто, кроме Пепса… Да и тот сейчас бессмысленно мотал головой не в силах подняться с земли и размазывал по лицу кровавые сопли. Тоже мне, защитник!

Девушку, тем временем все же затащили за наш «Урал», и теперь я не видел ни ее, ни пулеметчика, кричать она тоже перестала. Зато возле тупорылой кабины грузовика уже сбилась кучка нетерпеливо перетаптывающихся грузин. Похоже развлечение было в самом разгаре. Минут через пять пулеметчик довольно улыбаясь и застегивая на ходу штаны, показался из-за кабины, тут же на его место нырнул самый здоровый из образовавшейся очереди, огромный красномордый бугай. Остальные одобрительно заулюлюкали, что-то ему советуя и демонстрируя неприличные жесты.

А осетина продолжали пинать ногами. Он уже не сопротивлялся и даже не закрывался скорчившись, сжавшись в комок под градом сыплющихся на него ударов. Те трое, которые начали его избивать первыми запыхавшись отошли в сторону, запалено дыша и мерно взмахивая руками, будто восстанавливая дыхание после долгой пробежки. Их место заняли другие, с удвоенной яростью принявшись молотить бессильно распластанное на дороге тело каблуками ботинок. Остальные беженцы и мужчины и женщины смотрели на это молча, мужчины угрюмо с затаенной ненавистью, женщины с ужасом. Я заметил, как одна осетинка прикрывает ладонью глаза маленькой девочки, прижавшегося к ней, вцепившись кулачками в ее длинное мешковатое платье. С содроганием я узнал в этом ребенке ту самую девчушку, что сидела на коленях у матери, в кузове нашего «Урала». Теперь практически на ее глазах убивали отца и насиловали мать.

Казалось все это длилось и длилось, время остановилось, судорожно балансируя на краю вечности, постепенно заваливаясь в ее темную манящую пропасть. Я ощущал это почти физически, чувствовал, что секунды в обычной жизни свистящие мимо со скоростью курьерского поезда становятся все длиннее растянутее, словно лини прерывистой дорожной разметки при приближении к сплошной. И сама сплошная должна была вот-вот начаться символизируя окончательный приход к бесконечности, в которой вечно будут продолжать избивать уже бесчувственного осетина и торопливо жадно насиловать его жену, совсем еще девчонку. И так будет всегда, пока Земля вращается вокруг Солнца, пока звезды вертятся вокруг центра галактики, всегда, до нового пришествия Иисуса, до Страшного Суда, до очередного Большого Взрыва… и я беззащитный, бессильный что-либо предпринять, буду все это бесконечно длинное время, все эти миллиарды и триллионы лет стоять вот так же, превратившись в соляной столб и смотреть. Стоять и смотреть…

Неожиданно мой беспокойно блуждающий от одной группе грузин к другой взгляд остановился на парне с усами-стрелочками, остановился будто споткнувшись и замер в удивлении. Парень с орденом Красной звезды на груди не примкнул ни к тем, кто по очереди насиловал девушку, ни к тем, кто сладострастно избивал на дороге осетина. Он просто сидел на чьем-то брошенном прямо на разбитый асфальт узле с барахлом и внимательно смотрел на людей. На своих людей, на грузин. Во взгляде его не было ни кровожадности, ни наоборот отвращения, он смотрел серьезно и как бы отстраненно, но вместе с тем предельно внимательно. Словно взвешивал их, определял, на что способен каждый из них, будто выставляющий оценки строгий экзаменатор. Он долго так сидел. А потом вдруг пружинисто, одним хищным движением гибкого тела поднялся с узла и направился к тем, что пинали мужа девчонки. Секунду постоял у них за спинами, и вдруг резко, решительно вклинился между ними, отталкивая разведенными в стороны руками особо ретивых назад. К моему изумлению они тут же послушно отошли от своей жертвы и замерли поодаль, словно хорошо выдрессированные охотничьи собаки, оставляющие затравленного зверя при приближении охотника. Стояли и ждали дальнейших команд, преданно сверля спину парня с орденом пристальными взглядами.

А тот, казалось, не обращал на них вообще никакого внимания, он внимательно разглядывал лежащего у его ног осетина, даже осторожно пихнул его в бок ногой. Словно пробуя, живой ли? Мужчина чуть шевельнулся едва слышно застонав и усатый удовлетворенно кивнул. Откуда-то в его правой руке появился пистолет, когда и как он его достал я не увидел. Обернувшись к толпившимся возле «Урала» грузинам, парень что-то крикнул, призывно махнув рукой. Он зачем-то собирал к себе всех, что-то хотел показать… Так и не дождавшиеся своей очереди глухо зароптали, но ослушаться не посмели, нехотя потянулись к дороге, обступили лежащего осетина и стоящего над ним с пистолетом в расслабленно опущенной вдоль тела руке вожака. А в том, что именно он руководил нападающими лично у меня уже не было ни малейших сомнений, слушались его практически беспрекословно, как командира в настоящей армии. Дождавшись, когда все успокоились, парень тихо сказал что-то по-грузински, обведя всех внимательным взглядом. Я заметил, что очень немногие рискуют встретиться с ним глазами, большинство предпочитает сразу же отвернуться.

А после этого он спокойно и как-то буднично поднял пистолет и выстрелил лежащему в ногу. Тот судорожно дернулся громко вскрикнув сквозь плотно сжатые зубы. Похоже боль на мгновение вернула ему сознание. Грузины вокруг вновь зашумели, стоявшие ближе всех невольно отшатнулись. А стрелок, криво улыбнувшись, опять сказал им что-то непонятное, и вновь нажал на курок. На этот раз пуля ударила осетина в руку и новый вскрик, и судорожное подергивание простреленной конечности.

— Учит выбирать место прицеливания на человеке. Показывает, какие раны бывают. Как на манекене… Браво! А посмертное вскрытие будет? — заплетающимся языком произнес где-то рядом Свин.

Тут солнце вновь предательски отразилось от ордена, пустив в нашу сторону шаловливый зайчик.

— О! — тут же среагировал старлей. — Орденоносец, бля! Надо же, «афганец», поди… То-то я смотрю убивать приучен….

Выстрелы меж тем звучали со спокойной размеренностью метронома. Осетин хрипло кричал, перемежая стоны с проклятиями, дергался, извиваясь после каждого попадания, под ним все быстрее расплывалась темная кровавая лужа. А «афганец» все продолжал и продолжал свой урок, невозмутимо комментируя каждый выстрел. Мне хорошо было видно, как вытянулись и посерели лица его слушателей, несколько особо впечатлительных уже отбежали к придорожным кустам и за машину, извергая там содержимое своих желудков. Кто-то из наших тоже мучительно блевал, утробно рыча у меня за спиной. Я не мог повернуться и посмотреть кто именно, я застыл не в силах оторваться от происходящего, не в силах пропустить ни малейшей детали. «Ты должен смотреть, — настойчиво шептал незнакомый мне голос где-то глубоко внутри. — Ты должен смотреть и все запомнить. Придет день и всем им воздастся по делам их. Но для этого сейчас ты должен смотреть и запоминать».

Заключительную точку поставил последний восьмой выстрел. Он был направлен осетину точно в лоб и являлся уже скорее жестом милосердия. Мне почему-то думалось, что от попадания тупой пистолетной пули голова должна просто разлететься на куски, но к моему удивлению ничего подобного не произошло. Осетин вздрогнул всем телом мучительно выгнулся в спине, быстро-быстро задвигав ногами, да так и замер прогнувшись, а во лбу его возникло аккуратное черное отверстие, видимое даже с того места, где мы стояли. «Словно третий глаз открылся, снизошло озарение», — совершенно не к месту подумал я и даже по сторонам огляделся, не произнес ли я этого вслух, не слышал ли кто. Нет, никто ничего не слышал, все застыли будто завороженные: и мы, и грузины. Только сам убийца, хладнокровно вынул из пистолета пустую обойму и заменил ее полной, в наступившей тишине слышен был даже тихий щелчок фиксатора.

— Ну, что встали? — иронически улыбнулся обводя взглядом свое потеряно глядящее на труп воинство «афганец». — Вот так вот, уважаемые! Вот так вот! А вы что думали? Без крови обойдется? Нет, без крови не бывает… Не бывает!

Говорил он сейчас отчего-то по-русски, может быть просто забылся от волнения, а может, хотел, чтобы и мы его понимали.

— Все! Хватит пялиться на эту дохлятину! Баб и ребятню гоните прочь, пусть идут куда хотят. А этих… Этих…

Он оглянулся на стоящих на обочине мужчин, несколько секунд задумчиво их разглядывал, потом взмахом руки подозвал к себе пулеметчика и долго что-то говорил ему на ухо.

— Сделаем, командир! — весело улыбнулся наконец тот, шутливо козырнув.

Грузины медленно задвигались, будто оживая, выходя постепенно из-под действия какого-то заклятия. Женщин и детей прикладами и пинками оттеснили от мужчин, не обращая внимания на причитания и горестные крики.

— А ну пошли вон, поганые крысы! — надрывался «афганец». — Радуйтесь, что мы вас отпускаем, в следующий раз так легко не отделаетесь!

Они еще оглядывались неуверенно, пытались вернуться назад, но две заполошные автоматные очереди поверх голов, заставили все-таки всех испуганно пригнуться и со всех ног броситься наутек. Вдоль по дороге. Бежали они в сторону Цхинвала, куда им еще было бежать? Позади располагалось грузинское село. Боевики улюлюкали и хохотали им вслед, кто-то даже громко затопал ногами на месте, изображая погоню. Мужчины, подчиняясь приказам нескольких наиболее воинственно выглядевших грузин, под командованием моего знакомца-пулеметчика, пошли сами. Но не по дороге, а куда-то вбок, в обход того холма, на склоне которого мы стояли. Пулеметчик и его товарищи пристроились сзади и с боков маленькой колонны, насторожено сжимая оружие. Еще минута и на дороге остались только наши машины, сваленные грудой на обочине нехитрые пожитки беженцев, да десяток увешанных оружием боевиков.

«Ну вот, теперь наша очередь наступила!» — подумал я про себя, прислушиваясь к тяжело бухающей в висках пульсации крови. И в самом деле, «афганец» неспешной прогулочной походкой направился к нам. Не доходя нескольких шагов остановился. Свин вышел ему навстречу, встал подбоченившись, дерзко глядя покрасневшими глазами в трещинах лопнувших сосудов.

— Молодец, командир, — сдержанно кивнул «афганец». — Правильно поступил. Людей своих сберег. Матерям сыновей вернул. Все правильно сделал, уважаю… Это не ваша война.

— Точно, не наша, — неприятным скрипучим голосом согласился с ним старлей. — Мужиков куда твои ребята повели? Что, в плен их взял?

— Какой плен, слушай! — «афганец» заулыбался, всплеснув руками. — Кормить еще этих дармоедов! На кой они нам нужны! Сейчас просто отведут их подальше в горы и там отпустят!

— Отпустят? — недоверчиво склонил голову к плечу Свин.

— Ага, отпустят. Обязательно, — безмятежно подтвердил боевик.

Где-то за горой гулко ударили автоматы. Басовито рокотнул вплетаясь в их скороговорку пулемет. Впрочем стрельба продолжалась недолго, всего несколько секунд. Потом сухо защелкали одиночные. Один раз, второй, третий… Ровно шесть штук.

— Вот, слышал? Уже отпустили, — ухмыльнулся «афганец», глядя в упор на набычившегося пригнув голову Свина.

Старлей смотрел на него мрачно, исподлобья, мы хорошо знали этот его взгляд. Когда он так смотрел, даже наш командир полка не решался с ним связываться. Создавалось полное впечатление того, что он сейчас просто как бык, боднет головой собеседника. Голос его однако прозвучал ровно, без напряжения.

— Нас что, так же отпустишь?

— Зачем? — искренне удивился «афганец». — С русскими мы не воюем. Вообще с людьми не воюем. Только с ублюдками. Идите, куда хотите, вас не тронем.

— Ты хотел сказать, езжайте, — с нажимом поправил его Свин. — Мы сюда на машинах приехали. Так же и отсюда уедем.

— На машинах… — задумчиво протянул боевик.

По лицу было видно что он сейчас мучительно про себя решает, стоит ли идти на дальнейшее обострение и попытаться отобрать у нас транспорт, или овчинка выделки не стоит.

— На машинах, — жестко припечатал старлей. — Или ты слова своего не держишь?

— Грузины всегда держат слово, — запальчиво оборвал его «афганец. — Ладно, уезжай на машинах, раз уж я обещал. Давай только быстро, а то передумать могу.

— А это уж как получится, — проворчал себе под нос Свин отворачиваясь.

К машинам мы бежали почти бегом, торопясь, как можно скорее уйти с этого жуткого места, оказаться как можно дальше от этих страшных людей, только что на наших глазах запросто лишивших жизней нескольких человек. Но как ни спешили, а все равно мертвого осетина, лежащего на дороге, обходили далеко стороной, с опаской поглядывая на его вытянувшееся в агонии тело, точно ожидая, что вот сейчас покойник шевельнется, или произнесет что-нибудь. Влекомый каким-то низменным извращенным любопытством в котором сам себе боялся признаться я все-таки заглянул за наш «Урал», туда, где насиловали молоденькую осетинку. Я точно помнил, что она так и не вышла из-за машины, даже когда все остальные уже побежали.

И она действительно оказалась там, прямо возле большого пыльного колеса. Лежала и смотрела в небо остановившимися, остекленевшими глазами. По левому, прямо по карей радужке ползла большая зеленая муха. Меня чуть не вывернуло от этого зрелища, желудок подкатил вплотную к горлу и во рту невыносимо запахло кислятиной. Она была мертва, похоже ее задушили. Посиневший переставший помещаться во рту язык вывалился наружу, свисая грязно-бурой безвольной тряпкой, с искусанных покрытых запекшейся кровью губ. Я все стоял и смотрел на ее мертвое лицо, на задранное к самому горлу, топорщащееся неопрятными складками платье, на обнаженную покрытую синяками и ссадинами грудь, на раскинутые бесстыдно в разные стороны ноги и что-то бесформенное, набухшее бордовым цветом, между ними. Стоял до тех пор, пока меня не рванули за плечо.

— Ты чего тормозишь, земеля?! — проорал прямо мне в ухо невесть откуда взявшийся Васька Лебедев. — Все наши уже в машине давно! Ух ни х… себе!

Он тоже увидел, увидел и закашлялся, подавился словами, судорожно сглатывая и стараясь отвернуться. Несколько секунд он боролся с собой и, кажется, победил.

— Не смотри туда, не надо, — произнес он уже совсем другим, не своим, сухим и безжизненным голосом. — Не смотри… Пойдем отсюда. Пойдем!

Он тянул меня за плечо, настойчиво тащил за собой. А я все не мог отвести глаз, от огромной зеленой мухи, ползущей по замершему навечно, глядя в небесную синь зрачку.

Когда мы отъезжали, грузины весело махали нам вслед руками, что-то выкрикивали удалое и радостное, на всех без исключения лицах цвели искренние человеческие улыбки. Мне было тошно от этого, хотелось кричать, хотелось схватить автомат и выпустить целиком рожок в эти смеющиеся рожи, стереть с них улыбки, заткнуть им в глотку этот смех, это веселье, заставить почувствовать страх и боль. А уж после заглянуть в расширившиеся от ужаса глаза и спросить: «Ну как? Понял теперь каково это? Почувствовал на себе?!» Судя по виду пацанов их обуревали аналогичные чувства. Грузины этого не замечали, они радовались победе. Еще одной маленькой победе в ведущейся здесь войне.

Всего через несколько минут, за поворотом дороги, мы догнали бредущих толпой осетинок. Они даже не обернулись на шум приближающихся автомобильных моторов. Как шли, так и шли, тупо глядя себе под ноги, не поднимая глаз. Даже дети никак не среагировали на наше появление, окинули равнодушными отрешенными взглядами и крепче сжали маленькими ладошками пальцы матерей. Осиротевшая кудрявая девчушка, крепко цеплялась теперь маленькой неловкой ручкой за высохшие пальцы кормившей нас пирогами старухи. Наша машина остановилась рядом с ними, Свин высунувшись из окна крикнул им, чтобы лезли в кузов. Они не ответили, продолжая скорбно шагать с опущенными головами, мерно переставляя ноги. Шаг за шагом… Свин еще что-то говорил им, пытался в чем-то убедить, что-то объяснял. До тех пор, пока старуха не подняла на него глаз. Она посмотрела на старлея так, будто плюнула ему в лицо и тихо, но так четко что все разобрали, произнесла:

— Уезжайте, нам от вас ничего не надо.

Потом прибавила что-то еще непонятное, по-осетински, то ли выругалась, то ли прокляла нас.

Машина, рыкнув на передаче, тронулась, легко обгоняя толпу беженок с детьми. Когда мы проезжали мимо них я отвернулся, чтобы не дай бог не встретиться с кем-нибудь из них глазами. На душе было так погано, что кажется лучше бы меня убили на этой злополучной дороге.

Так я думал тогда. Так думаю и теперь, хотя умом давно понял, что наш старлей не мог тогда поступить иначе, не мог пожертвовать жизнями двух десятков доверенных ему мальчишек. Сейчас мне уже не хочется называть его по придуманной нами кличке, а имени его я, к сожалению, не помню. Я давно уже простил его за все прошлые обиды и очень благодарен ему за то, что он дал мне, за то, чему успел научить, за сохраненную жизнь, наконец. Вот только кажется мне иногда, что в тот день на дороге, прав был все-таки Пепс. Не по расчету сделанному холодным, взвешенным разумом, а по простым мужским понятиям о долге и чести, об ответственности перед слабым, которого ты пусть даже невольно, но взял однажды под свою защиту.

«Живи без страха пока правомерно жить, и умри с честью, когда это будет необходимо». Так говорят самураи, а уж они-то в этом деле понимают. Ведь жизнь без чести для мужчины не жизнь. Я в долгу перед вами жители Южной Осетии. Я обманул доверившихся мне, не смог защитить. По малодушию, по слабости своей… Не важно, важно то, что я до сих пор, спустя семнадцать лет все еще помню об этом. Эта боль все еще живет, где-то на дне моей души, просыпаясь вдруг потревоженная не вовремя произнесенным словом, увиденной краем глаза передачей по телевизору, прочитанной случайно статьей в газете. И я знаю, что так будет всегда, если жизнь не предоставит мне шанс заплатить по старым долгам, искупить свою тогдашнюю вину перед вами.


Я открыл глаза и непонимающе посмотрел на закрепленный в мольберте лист. С него грустно улыбалась девушка с резкими орлиными чертами лица, стремительная, порывистая, почти живая. Сбоку аккуратным круглым почерком были выведены несколько цифр телефонного номера. Рывком, будто выныривая на солнечный свет из темной толщи воды, я все вспомнил. Да, это ведь она, Шатана, то есть, тьфу, Луиза. Ее незаконченный портрет. Вновь прозвенел в ушах мелодичный девичий голос: «Хуссар Ирыстон… Цхинвал…». Вот оно как в жизни бывает. Надо же, даже здесь, в далекой от места моей давнишней службы Москве, судьба умудрилась столкнуть меня с девушкой оттуда, из той, давно и прочно позабытой жизни.

С минуту я растравлял себя размышляя о том, могла ли Луиза оказаться тогда среди беженцев, и сколько ей в то время могло быть лет. В итоге придя к однозначному выводу, что уж таких-то совпадений в природе не бывает, я развернулся к мольберту.

В портрете смотрящем на меня с бумажного листа явно чего-то не хватало, какой-то важной детали, я чувствовал это абсолютно безошибочно, вот только не мог сообразить, чего же именно недостает и потому, решив положиться на подсознание прикрыл глаза и предельно расслабив пальцы, взял в них карандаш, поднес к листу. Карандаш сперва неуверенно, но все быстрее и настойчивее заскрипел по бумаге, я не мешал ему, стараясь даже не приглядываться к тому, что он там делает. Постепенно на заднем плане, за головой девушки, стала проявляться сжатая крутыми горными склонами с двух сторон дорога, мощная морда покрытого тентом армейского грузовика с темными неясными фигурами в кабине. Потом изменилось и само лицо девушки, оно как-то разом вдруг постарело, вокруг губ залегли горькие складки, по лбу поползли морщины, глаза потускнели, в одночасье утратив свой блеск. А на левом, прямо поверх зрачка начала проявляться нагло потирающая мохнатые лапки, жирная толстая муха.

Спохватившись, я отдернул карандаш назад, кажется даже вскрикнул от испуга и отвращения. Да, наверное, потому что прохожие начали недоуменно оборачиваться. Оборачивались, смотрели на меня и спешили дальше… Это Москва, здесь никому нет дела до приступов чужого сумасшествия. Вообще нет дела до других…

День второй

Как ни странно на утро Фима был бодр и весел. Возможно так успокаивающе подействовало на его нервную систему вчерашнее виски, но скорее всего дело было в другом. Уж больно чудесная, мирная и благостная погода стояла за окном. Солнце успело взобраться довольно высоко и сейчас заглядывало к нам в номер будучи уже на полпути к зениту. Безоблачное небо радовало чистой бирюзовой синевой, а легкий, дующий с гор ветер нес в распахнутое окно приятную прохладу. Весело перекрикивались на разные голоса местные птахи, с улицы доносились шаги прохожих и редкое жужжание автомобильных движков. Лепота, одним словом, мир и покой. Казалось, растаявшая на рассвете ночная тьма унесла с собою все страхи, а в этом залитом солнечном светом, улыбчивом и дружелюбном мире ничего ужасного не может произойти просто по определению. В нем нет места войне, обстрелам, смертям и ранам, здесь с людьми должно случаться только все самое хорошее, а любые неожиданности просто обязаны быть исключительно приятными. Трудно было не поддаться гипнозу этой сладкой иллюзии, даже человеку сугубо рациональному и черствому. А Фима особой рациональностью, сколько я его помню, никогда не отличался, к тому же он и сам был рад побыстрее забыть о своих ночных страхах, разом переведя их в разряд нереальных и надуманных. «Ах, обмануть меня не сложно, я сам обманываться рад…»

— Вставайте, граф, нас ждут великие дела! — бодро проорал Федорцов прямо мне в ухо, энергично встряхивая при этом за плечи.

Разлеплять глаза отчаянно не хотелось, все-таки спал в эту ночь я не больше пары-тройки часов, чего явно было недостаточно измотанному организму, в особенности учитывая проделанный вчера путь и все накопившиеся впечатления. Да еще виски! Черт! Я с подозрением прислушался к себе, ожидая, что вот сейчас похмельная тяжесть и головная боль разом вцепятся в меня, выпрыгнув из засады, где они до поры таились, терпеливо ожидая, когда я приду в сознание. Но, как ни странно, никакого дискомфорта и неприятных ощущений я не уловил. Удивительное дело, выхлестали вчера на двоих литр без закуски и ничего. Никаких последствий на утро, не смотря даже на недосып. Виски что ли у буржуев как-то там особенно очищают, или вчерашний адреналин попросту сжег весь употребленный алкоголь вместе с вредными примесями. Не знаю. Но, как бы там ни было, никакой похмельной разбитости не ощущалось. Глаза, да, слипались, требуя подремать еще хотя бы часок, а в остальном и мышцы, и пробудившийся-таки наконец окончательно мозг функционировали вполне прилично.

— Подъем, лежебока! Хватит дрыхнуть, пора работать! Или ты думаешь я тебе буду платить за то что ты репу в гостинице плющишь?! Подъем!

Черт бы побрал этого Фиму! Ну что ему, сволочи, неймется?! Ну хочешь ты работать, так иди, работай, только к другим не приставай, трудоголик хренов! От работы, между прочим кони дохнут, не то что человеки, нежные и ранимые создания! Хотя в одном он абсолютно прав, не знаю, кто конкретно будет платить за шокирующие обывателя снимки ему, а вот лично мне платит действительно он. Причем платит живыми деньгами из своего собственного кармана. Так что дружба дружбой, а босс сейчас Фима, и раз он говорит, что пора работать, значит надо вставать и идти работать. Даже если не очень хочется. Точнее совсем не хочется… Но ничего не поделаешь… С горестным стоном я поднялся и побрел в ванную.

— Так, лодырь, слушай сюда! — радостно крикнул мне уже из служащего прихожей тесного коридорчика фотограф. — Быстро приводи себя в порядок, кофе с бутербродом на столе. Видишь, как я о тебе забочусь? Лично завтрак приготовил! Цени!

Я что-то неопределенное пробурчал в ответ, к завтракам, которые готовят подобные моему однокласснику типусы, я отношусь с непреходящим подозрением, что мешает мне до конца прочувствовать всю бездну благодарности за проявленную заботу.

— Ну ладно, ты пока наслаждайся, а я вниз, поболтаю с портье, может, удастся раздобыть тачку. Не пешком же ноги бить по горам!

Я в ответ снова буркнул нечто невнятное, что при желании можно было расценить как благодарность за заботу, или наоборот бессильное проклятие угнетенного рабочего класса угнетателю.

— Ладно, ладно! Можешь не благодарить! — жизнерадостно донеслось из прихожей.

Фима явно выбрал для себя первый вариант толкования моего нечленораздельного ответа.

— И не затягивай, итак продрыхли все утро! Пять минут, и ты внизу в полной боевой! Только, смотри, опять не усни — уволю без выходного пособия не сходя с места, как не состоящего в профсоюзе!

— Вот так всегда. Нет чтобы с человеком ласково обращаться, нежно. Одни только угрозы, — с горестным вздохом сообщил я хлопнувшей за приятелем входной двери, и по-стариковски шаркая ногами продолжил путь в ванную.

Вода из крана, конечно же, не текла. Ни горячая, ни холодная, я ностальгически вздохнул, вспоминая про себя уютную московскую квартиру, где если уж отключали воду, бывало, что греха таить, то по-крайней мере не всю сразу. Либо горячая, либо холодная всегда присутствовали, привнося в повседневную жизнь изрядную долю комфорта. Здесь не было никакой. Все водоснабжение города шло через расположенные севернее грузинские села, и там естественно не преминули сделать соседям маленький, но чрезвычайно приятный сюрприз, перекрыв трубы. Это, конечно, не столь печальное событие, как артиллерийский обстрел, но на бытовом уровне тоже, та еще диверсия. Приятного, доложу я вам, очень мало. Умываться предлагалось зачерпывая теплую, комнатной температуры воду из стоящего тут же железного бака. Черпак лежал на эмалированной крышке, и тусклый свет шестидесятиваттной лампочки дробился об его начищенную блестящую поверхность, насмешливо мне подмигивая, что съел, фрукт столичный? А вот попробуй-ка простой провинциальной сермяги! Еще раз глубоко вздохнув я с отвращением зачерпнул из бака воду и подумав секунду вылил себе полный ковш прямо на голову. А что? Очень даже способствует окончательному пробуждению, переходу из мира иллюзий в повседневную, так сказать реальность.

Умывание меня изрядно взбодрило, а остывший кофе и бутерброд состоящий из ломтя черствого хлеба и сыра, окончательно примирили с окружающим миром. Кофе был отвратительный — растворимый, да еще залитый кипятком добытым с помощью дешевого китайского кипятильника который умудряется вскипятить всегда ровно полстакана воды, оставляя ее на дне абсолютно сырой. Хлеб едва кусался и отдавал плесенью, а сыр имел явственный кислый привкус. Но даже такой завтрак пришелся сейчас весьма кстати, влив в мое измученное тело изрядный заряд бодрости и оптимизма. Что ж, отведенные на сборы пять минут давно прошли, так что самое время поспешить вниз, посмотреть, как там наш великий фотограф. Подхватив прислоненный к углу громоздкий штатив, я хлопнул дверью номера и затопал своими разношенными кроссовками по лестнице.

Фима к моему появлению уже вполне дружески беседовал с давешним ночным портье до сих пор еще не сменившимся с дежурства. Когда я вывалился в холл, оба покатывались от хохота и хлопали друг друга по плечам с непосредственностью давних приятелей. Вот тут следует отдать моему однокласснику должное, что-что, а заводить повсюду друзей, когда это необходимо он умеет. Кажется нет такого человека на свете, к которому он не смог бы безошибочно подобрать индивидуальный ключик в течение всего нескольких минут. И тут не играют роли ни возраст, ни пол, ни социальное положение. Фима убийственно эффективен со всеми. Вот, пожалуйста, этот молодой осетинский парень, чем-то неуловимо похожий на итальянца, как я их себе представляю, уже держит его на сто процентов за своего. Увидев меня, Фима оборвал смех и замахал рукой, давай сюда, мол.

— Познакомься, Ацик. Это мой друг и помощник Андрей. Мировой парень. Только порой чересчур серьезный. Он, кстати, служил где-то в этих местах, когда был молодой.

По смуглому лицу осетина облачком пробежала легкая тень. Ох, не стоило Фиме упоминать о моей службе, не стоило. К военным тогда тут относились очень неоднозначно. С одной стороны мы пытались по мере сил оказать какую-то помощь местным. Причем как-то так изначально сложилось, что к осетинам солдаты относились всегда добрее, человечнее, считая главными виновниками вражды двух народов грузин. Но связанные по руками и ногам приказами из Москвы военные частенько вынуждены были обманывать доверие поверивших в нашу защиту людей. А для осетина нет хуже преступления, чем не сдержанное мужчиной слово. Разве может мужчина не отвечающий за свои слова продолжать и дальше считаться мужчиной? Ведь ведет он себя, как женщина, обещает одно, делает другое. А потому заслуживает такой человек лишь презрения. Так, по-крайней мере было здесь принято считать семнадцать лет назад, хотя, думаю, вряд ли эти понятия с тех пор поменялись. Ну и плюс к вышесказанному еще тот немаловажный факт, что находились в то время солдаты, которые уже демобилизовавшись оставались здесь же немного повоевать, заработать себе стартовый капитал для ожидающей дома гражданской жизни. Таких охотно принимали обе стороны, нуждавшиеся позарез в хоть как-то обученных бойцах, но деньги платили только грузины, у осетин их тогда просто не было. Потому и воевали наемники из наших в основном на грузинской стороне, что никак не могло способствовать развитию доверительных отношений между местным населением и военными. С тех пор прошло много лет, но у местных на такие вещи очень хорошая память. Так что зря Фима приплел в разговор мою службу, очень зря… Надо бы как-нибудь на досуге объяснить ему что к чему, а то так и будет козырять этим фактом, думая, что он расположит к нам аборигенов. Ага, расположит, как бы не так…

Однако, портье быстро взял себя в руки, а может мне просто померещилась эта секундная заминка. Ведь когда сам уверен в чем-нибудь, то все происходящее подгоняешь под свою теорию. Может молодой осетин и не подумал ни о чем таком, а я уже ощетинился, выпустил колючки как еж.

— Ацамаз, — он глянул мне в лицо спокойно и прямо с дружелюбной улыбкой, темные глаза весело блеснули.

— Андрей, — пожал я протянутую руку.

Его ладонь была сухой и крепкой, рукопожатие в меру сильным и энергичным. Мне это понравилось. Терпеть не могу вялые, потные ладошки, которые оставляют на твоей коже противное мокрое ощущение.

— Ну вот, познакомились. Молодцы! — балагурил Фима. — Хорошо бы еще того, — он хитро улыбнулся щелкнув себя по горлу пальцами. — Выпить за знакомство! Но, к сожалению дела, работа… Так что как-нибудь в другой раз. Андрюха, ты чего такой квелый? Не выспался?

— Выспишься тут с вами, как же, — недовольно проворчал я. — Одни придурки стреляют всю ночь. Другие дрейфят и со страху надираются в дрезину… Достали…

Ацамаз и Фима одновременно расхохотались, звонко, по-доброму.

— Слыхал, Ацик, это он в мой огород камень кинул, — захлебывался жизнерадостно Фима. — Типа я всю ночь пил со страху! А сам поллитра вискаря выжрал за милую душу просто из любви к искусству! Совсем не боялся ничего, герой!

Портье смеялся, слушая Фимину болтовню, и от этого смеха уже всерьез казалось, что ночное происшествие действительно было не более, чем забавной шуткой.

— Ладно, хватит, балагурить, — оборвал сам себя Фима. — Андрей, я тут договорился с Ациком. Сейчас подъедет его друг. Отвезет нас с тобой на позиции, где дежурят городские ополченцы. Ацик говорит, там и грузины совсем рядом стоят, прямо напротив. С полкилометра всего, так что может быть и их снимем, если повезет.

— С полкилометра всего, — мрачно повторил я, лихорадочно вспоминая дальность прямого выстрела из снайперской винтовки.

Четыреста с чем-то метров… Если мне память не изменяет, то четыреста шестьдесят, а может четыреста сорок… Самому снайперить никогда не приходилось, но приятельствовал я когда-то с нашим штатным снайпером. Одного призыва мы с ним были, да и по характеру схожи. Дружили, можно сказать. С тех пор и помню кое-что, да и подержать в руках эсвэдэху за время службы не раз удавалось, пару раз даже стрелял. Отдача там сильная, как лошадь копытом в плечо лягает… Вот только настоящему снайперу для верного выстрела это отнюдь не помеха. А если там полкилометра между позициями, то ему даже напрягаться внося поправки не придется, с комфортом, прямо из своего окопа может на выбор по той стороне щелкать. Вот хохма-то будет, если мы в их сторону объективом фотоаппарата светанем, а нам в ответ гостинец в свинцовой оболочке прилетит. Эх, Фимка, куда же ты лезешь, родной, куда тебя черт несет?

Мои невеселые раздумья были прерваны появлением жизнерадостного осетина с буйной шапкой черных как смоль волос на голове и модной трехдневной небритостью на скулах. Одет парень был по последней местной моде: заправленные в армейские берцы камуфляжные штаны и выгоревшая на солнце, когда-то бывшая черной футболка, поверх футболки был накинут серый жилет с множеством накладных карманов. Не стандартная армейская разгрузка, но какой-то ее гражданский вариант.

— О, привет, Рауль! Долго ты добирался! Люди уже ждать устали! — расплываясь в улыбке завопил наш портье выскакивая из-за стойки навстречу вновь прибывшему.

— Здорово, Ацик! Давненько тебя не видал! — шагнул ему навстречу гость.

Пожав протянутые руки они обнялись, хлопая друг друга по спине. Странно, обычно я несколько неприязненно отношусь к подобным проявлениям чувств между мужчинами, как-то это все смотрится нарочито, наигранно. Но сейчас в глазах обоих парней светилась такая искренняя радость от встречи, что все выглядело удивительно к месту, я даже сам невольно улыбнулся, глядя на них.

— Вот, знакомьтесь, это Рауль, — подвел к нам черноволосого Ацамаз. — Рауль лучше всех знает все дороги и посты. Он сам ополченец, через два дня ходит на пост дежурить, у него и оружие есть, — с явной гордостью за друга, прибавил портье.

Ополченец пожимал нам руки и смущенно улыбался, видно было, что хоть восторг младшего товарища и приятен ему, но все же он предпочел бы, чтобы эти чувства в присутствии незнакомых людей его друг не проявлял столь явно.

— Рауль, так звали сына Атоса из «Трех мушкетеров», — не преминул заметить при знакомстве Фима.

Ополченец настороженно глянул на него, понятно было, что бессмертное творение Дюма он не читал и теперь мучительно пытался сообразить сказали ему что-то хорошее, или наоборот смертельно обидели. И как собственно на это следует реагировать?

— Это был очень смелый молодой человек. Храбрый и умелый воин, — поспешно пришел я на помощь уже раздраженно прикусившему губу горцу, одновременно показывая за спиной Фиме кулак. — У вас одинаковые имена, только тот был француз, а ты осетин.

— Осетины, лучше французов! — сверкнул белозубой улыбкой Рауль, довольный, что затруднение разрешилось само собой. — Поехали, я покажу вам настоящих героев. Не из книг, из жизни.

— Поехали, — поспешно согласился Фима. — Мы только этого и ждем.

— Уж и сказать ничего нельзя! — шепнул он мне пока мы вслед за ушедшим вперед ополченцем пересекали гостиничный холл. — Что я виноват что ли, что у них имена такие будто они все при французском королевском дворе воспитывались.

— Ну во-первых не все, — так же шепотом ответил приятелю я. — А во-вторых, имей в виду, здесь народ горячий и непосредственный. Если чем всерьез обидишь, кишки выпустят и не посмотрят, что ты московский перец и великий фотограф. Так что имей в виду, со словами надо быть осторожнее. Они к тебе всегда со всей душой, но обидеть их тоже раз плюнуть, одного неправильного слова хватит.

— Да понял я, понял, не гунди, — обиженно дернул подбородком Фима прибавив шагу и вырвавшись вперед.

Я хмыкнул скептически в его удаляющуюся спину и потопал следом волоча на плече массивный штатив. Интересно, на хрена ему эта бандура. Он что, всерьез рассчитывает, что в окопах ему позволят ее развернуть? Наивный! А имена здесь у людей и впрямь интересные. Больше половины республики Альберты, Эдуарды, Раули, Эльзы, словно и впрямь попал не в дикие горы, а в просвещенную комфортную Европу. Причем эти явно европейские имена вполне непринужденно соседствуют с традиционно кавказскими Ацамазами, Сосланами и Казбеками. Никто из местных не видит в этом никаких противоречий. А если спросить их об этом, то не особо сомневаясь любой вам гордо заявит, что это древние аланские имена, которые просто заимствовали когда-то у великого народа жалкие и слабые англичане, немцы и французы. Вот такие здесь понятия о древней истории. Каждый осетин с малолетства знает о Великой Алании, с грозной силой воинов которой приходилось считаться когда-то не только ближним соседям, но и далекой Византии, и гордой заносчивой Персии. А свой собственный род любой осетин обязательно возводит к династии знаменитых победами и храбростью бойцов, а порой и к самим сказочным детям Солнца, легендарным кавказским богатырям — нартам. Может это и правильно, гордиться своими корнями, постоянно ощущать за спиной величие давно погребенных историей предков, каждый день, каждую минуту жить так, чтобы быть достойным их памяти. Может быть именно вот этой вот «дикости» так не хватает нам русским, давно позабывшим в большинстве своем какого мы роду и племени, кто стоит за нашей жизнью на этой земле, чья осененная веками мощь и слава, создали теперешнюю Россию.

Увлеченный своими мыслями я чуть было не налетел на остановившегося в дверях, поправляя висящий на плече кофр, Фиму. Тот недовольно зашипел, особо напирая на то, что глаза надо при ходьбе держать открытыми, даже если спишь на ходу. Я что-то беззлобное ему ответил, похлопав дружески по плечу. Не хотелось сейчас переругиваться, пусть даже и в шутку. Не то было настроение. Фима кажется тоже это почувствовал, потому что быстренько ворчать прекратил. Рауль тем временем уже открывал водительскую дверцу лихо припаркованного прямо на тротуаре защитного цвета армейского «уазика» со снятым брезентовым тентом. Машина была, судя по всему, видавшей виды, посеревшей от пыли и какой-то потрепанной, что неизбежно проявлялось в неприметных на первый взгляд мелочах: продавленных и кое-где продранных сиденьях, облупившейся краске, царапинах, стершихся металлических шильдиках под ручками и кнопками на торпеде…Однако против ожидания, завелось это чудо техники легко, с пол оборота, фыркнуло, чихнуло простужено и ровно затарахтело мотором. Рауль обернулся к нам, не сговариваясь устроившимся вдвоем на заднем сиденье, и заразительно улыбнулся.

— Ну что, путешественники, поехали?

— Куда ты нас решил отвезти? — поинтересовался Фима. — Нам надо прямо на передний край. В окопы.

— Туда и поедем, — заверил его Рауль. — Давно пора в газетах напечатать фотографии наших героев. Рассказать всему миру, что здесь творится, а то грызуны уже совсем оборзели.

— Грызуны? — Фима недоуменно глянул на нашего водителя.

— А! — хлопнул тот себя по лбу растопыренной пятерней. — Вы же не знаете! Это мы так между собой грузинов прозвали. А что, похоже выходит… Грузин — грызун… почти одно и то же…

Фимой не сдержавшись хихикнул:

— Действительно, забавно выходит, надо будет запомнить на будущее, блеснуть при случае эрудицией.

— Ну, а я что говорю?! — вновь сверкнул улыбкой водитель. — Ладно, поехали!

«Уазик» резво поскакал вперед, по залитым солнечным светом блестящим тенистой зеленью деревьев улочкам. Из центра мы выбрались довольно быстро, многоэтажные дома все чаще разбавлялись частной застройкой. Хотя надо сказать частный сектор тут выглядел довольно богато, дома в основном двухэтажные, добротные, с обязательными внутренними двориками обнесенными высокими глухими заборами. Через заборы тут и там перевешивались ветки фруктовых деревьев, плети декоративного винограда, еще какие-то незнакомые мне ползучие растения, создавая эффект благодушного покоя и умиротворенности, рождая в памяти образы тихих помещичьих усадеб на берегу неспешных рек, фантазийных беседок, праздности и достатка. По-крайней мере у меня были именно такие ощущения. Однако мирные пейзажи довольно быстро закончились.

Завернув на мигающем желтым светом нерегулируемого перекрестка светофоре, мы оказались совсем в другом районе. Обшарпанные, облезлые хрущевки будто сдавили узкую полоску асфальта с двух сторон, практически не оставив места для тротуаров, нависли закрывая своими уродливыми телами небо. Здесь уже отчетливо чувствовалось грозовое дыхание происходящих в городе событий. Оно было повсюду, в наглухо зашторенных давно не мытых окнах, в настороженных взглядах редких прохожих, в заложенных полиэтиленовыми мешками с песком входах в подвалы домов…

— Сюда часто грызуны стреляют, — подтвердил мои предположения наш водитель. — Сейчас сами увидите, справа дом будет. Я покажу.

И он действительно нам показал. Не знаю какой снаряд или ракета может произвести подобные разрушения. Но у пятиэтажки с правой стороны дороги, просто отсутствовал угол. Будто кто-то взял и срезал ножом кусок слепленного из пластилина игрушечного домика. Причем срезал не весь сверху донизу, а только в середине. На уровне второго и третьего этажа угол дома был начисто выбит, обвалившиеся расколотые кирпичи, неровной горкой лежали внизу. В черную зияющую прореху бесстыдно просвечивали стены с веселенькими голубыми обоями. На втором этаже даже был виден колченогий обеденный стол и рядом с ним опрокинутый стул. Интересно, что сталось с хозяевами этих квартир? Где они теперь? Были ли они дома в тот момент, когда грузинский снаряд ударил в стену обрушив ее? Мы с Фимой пораженно молчали, не в силах оторвать глаз от этой картины, а Рауль продолжал рассказывать:

— Такое здесь часто бывает. Два дня назад мина пробила крышу и два перекрытия насквозь и так и не взорвалась. Теперь люди живут, а у них в полу дырка, можно в любой момент вниз заглянуть, посмотреть, что там соседи внизу делают. Прикольно, правда?

— Ага, обхохочешься, — замогильным голосом отозвался Фима.

Похоже утреннее бодрое расположение духа от увиденного здесь начало его стремительно покидать.

— Если не верите, я вас отвезу. Сами посмотрите, — неверно истолковал мрачный тон фотографа Рауль.

— Нет, нет, мы верим, конечно. Поехали, не стоит задерживаться, — поспешил я отказаться от заманчивого предложения.

— Люди бояться оставаться в городе. За семьи свои бояться, за детей, — плотно сжав губы в тонкую суровую складку, говорил меж тем Рауль. — Нет, мужчины наши ничего не бояться. Надо будет, мы грызунам быстро покажем их место. Не раз уже показывали. Но вот за жен, за детей страшно. Все стараются сейчас семьи в Россию отправить, если родственники там есть, вообще хорошо. Но даже если родственников нет, тоже отправляют. Так все равно безопаснее. Здесь с каждым днем все хуже. Не кончится это добром. Но если что, грызунам тут ничего не обломится, разве что такие шикарные п… какими они уже давно не огребались.

Меж тем мы проскакиваем очередной дом, и я замечаю на месте одного из оконных проемов четвертого этажа дыру с черными оплавленными краями и неровно торчащими вокруг обломками кирпичей. Почему-то я сразу понимаю, что причина отнюдь не возникший по неосторожности хозяев пожар. Вскоре дома кончаются, обрываясь несколькими одноэтажными халупами, не то дачами, не то кошарами для скота, но явно уже не пахнущими жильем, заброшенными, запустелыми. Все, город кончился. С лихим визгом тормозов, взметнув в воздух целую тучу пыли наш железный конь, сворачивает на ухабистую проселочную дорогу.

— Так ближе добираться к постам, — поясняет наш проводник вцепившись в дергающийся руль. — Чуть-чуть потерпите, через десять минут будем уже на месте.

Ничего ответить ему ни я, ни Фима не можем чисто физически. Болтанка такая, что даже вцепившись обеими руками в стойки машины, все равно рискуешь вылететь на особенно душевной колдобине. Стоило бы, наверное, сбросить скорость, а то неровен час и впрямь гробанемся.

— Шеф, нельзя помедленнее? Аппаратуру растрясешь! — ору я перегнувшись через спинку переднего сиденья, пытаясь перекричать рев мотора и свистящий в ушах ветер.

— Нет, — машет из стороны в сторону лохматой башкой Рауль. — Тут уже грызуны нас видят. Обстрелять могут. Вон слева холм! Там у них наблюдательный пункт и минометная батарея с той стороны ската.

Вот так вот! Теперь мне уже больше не кажется, что нас трясет так уж невыносимо, положа руку на сердце, скажу, что можно было бы даже прибавить. А то плетемся, как черепаха, а на холме, возможно уже наблюдает за нами в бинокль корректировщик с минометной батареи, прикидывая, на каких установках прицела нас вернее накрыть. Суматошные мысли запрыгали в голове в такт ухабам, то взмывая вверх, то проваливаясь стремительно, как на американских горках. А ведь грузинам в самый раз грохнуть сейчас по нам минометами. Они же оттуда не видят, кто едет в машине, а по армейским понятиям «уазик», это всегда привилегия начальства, так что чем не заманчивая цель? Чертов проводник, надо было заранее предупредить, пошли бы пешком. В жопу такие удобства, ничего страшного, не постирались бы ноги и не отвалились, тут всего-то километра три. Еще несколько минут я отчаянно проклинал и собственное легкомыслие, и коварство Рауля неизвестно из каких соображений рассказавшего нам об опасности слишком поздно, и Фиму соблазнившего меня на эту поездку. Фиму особенно, пусть бы урод засунул себе эти баксы… в ухо! Да, именно туда! На черта они нужны, если из-за них можно потерять жизнь? Небось на тот свет-то их с собой не заберешь. Вот сейчас, вот именно в эту самую секунду грузинский наблюдатель там на высотке с плоской, словно ножом срезанной вершиной, удивленно отнимает бинокль от глаз и тянется к гарнитуре стоящей рядом рации, чтобы передать на батарею координаты засеченных целей. Господи, ну пусть он нас не заметит, пусть у них не окажется мин, или заклинит разом все минометы. Ну сделай так, чтобы они по нам не стреляли! Ну что тебе стоит!

Дорога с разбегу нырнула в чахлую рощицу из деревьев с обрубленными поломанными верхушками и расщепленными, измочаленными стволами. Вокруг беспорядочным ворохом валялись ветки с пожелтевшей листвой, сорванные с деревьев скрученные огненным жаром посеревшие листья, одуряюще пахло смолой и древесными соками.

— Все, приехали, машину здесь оставим. А дальше пешком, — объявил наш проводник глуша двигатель.

«Пронесло, — облегченно вздохнул я. — Подействовала отчаянная молитва, не стали стрелять».

— Странные тут у вас деревья, все какие-то растрепанные, — недовольно заявил оглядевшись по сторонам Фима. — Ураган что ли недавно прошел?

Профессиональный фотограф в душе моего одноклассника явно негодовал при виде столь бездарно испорченной натуры. Фон и в самом деле был не ахти какой, не для задуманных героических сцен.

— Нет, не ураган, — усмехнулся углом рта Рауль. — Гаубицы. Там за горой грузинское село. Вот там рядышком и стоят. Так чтобы нам их из-за горы не достать, а они сюда запросто добивают. Вот, когда неточно прицелятся, все сюда в рощу и влетает.

— Ну ни хрена себе, — округлил глаза Фима. — И ты не боишься здесь свою машину оставлять? А ну как сейчас опять стрелять начнут, да прямо тебе в тачку снаряд попадет?

Рауль лишь беспечно махнул рукой.

— Нет, не попадет, она у меня заговоренная! — и добавил, увидев, что Фима непонимающе трясет головой: — Да шучу я. Сейчас обстрела не будет, артиллеристы у них днем отсыпаются. Ночью стреляют, когда их разведка и корректировщики к нашим постам вплотную подходят. Днем разве что минометами могут ударить, и то вряд ли. Ладно, пойдем, нечего стоять. Только за мной точно по следам идите, там впереди наши мины ставили, на всякий случай, так что смотрите, шаг в сторону и подорваться можно.

— Вот спасибо хорошо, — нервно вздрогнул Фима. — А ты сам-то дорогу точно помнишь, Сусанин.

— Э-э, не бойся, все нормально будет.

— Не бойся, — передразнил его в полголоса Фима. — Легко сказать. А как не бояться, если страшно? И чего эти абреки вздумали мины у себя в тылу ставить? Совсем с ума посходили!

Перспектива наступить на что-то взрывоопасное, похоже моего приятеля отнюдь не вдохновляла, но несмотря на это он продолжал упорно топать за Раулем, стараясь ступать точно в отпечатки оставленные его армейскими ботинками и поминутно вздрагивая от любого звука. Видимо ему все мерещилось, что это мина у него под ногой встает на боевой взвод.

Я шел замыкающим нашей группы, причем шел на удивление спокойно. Мины меня не слишком-то волновали, в конце концов, в горной местности при отсутствии сплошной линии фронта и очаговой обороне по вершинам, вполне разумная предосторожность перекрыться со всех сторон минным полем, дабы у неприятеля не возникло соблазна под покровом ночной темноты, навестить потихоньку дежурную смену. Но, учитывая, что мины ставили испытывающие ощутимую нехватку в вооружении и боеприпасах ополченцы, вряд ли зона минирования была слишком протяженной и предельно насыщенной. К тому же смена на посту осуществлялась ежедневно, поэтому безопасные проходы должны быть всем хорошо известны. Скорее всего Рауль просто решил лишний раз пустить нам пыль в глаза, а Фима как обычно, принял все сказанное за чистую монету.

Правда один раз мне действительно удалось заметить место, где в саперном плане явно что-то было не чисто. Не знаю уж, мина там была, или что другое, уточнять я поленился. Но что-то было обязательно, не бывает просто так, чтобы кусок лесного дерна величиной с половину квадратного метра ни с того ни с сего вдруг пожелтел и пожух, когда вокруг него точно такая же трава нормально зеленела. Явно кто-то здесь срезал верхний слой земли вместе с травяным покровом, запихал под него какой-то сюрприз и вновь положил все на место, да так неловко, что срезанный дерн не прижился вновь, превратившись в мертвую видную издалека инородную проплешину. Я даже головой покачал осуждающе, уж больно характерен был этот демаскирующий признак. В любом учебнике начальной военной подготовки об этом сказано. Если так оборудованы все их минные заграждения, то вряд ли они смогут послужить сколько-нибудь надежной преградой для врага. Впрочем чего взять с гражданских людей из которых две трети и в армии-то никогда не служили, а за оружие взялись лишь вынужденные к этому крайней необходимостью. Нет, что ни говори, но сапоги должен тачать сапожник, а пироги печь пирожник, и никак не наоборот, иначе ничего хорошего не выйдет.

Местность постепенно начинала подниматься вверх, приобретая все более заметный уклон. По мере того, как мы взбирались все выше, окружающие нас деревья становились все реже и ниже, вскоре совсем сменившись невысокими кустами. Роща кончилась, впереди замаячила изрытая окопами и ходами сообщения вершина горы. Уже видны были торчащие над брустверами головы ополченцев, с интересом наблюдавшие за нами. Один из них сложил руки рупором, направленным в нашу сторону и прокричал, надсаживая голос:

— Эй, кто такие? Кто идет? Говори пароль, или будем стрелять!

— Это я, дядя Аршак! Я, Рауль! И со мной корреспонденты из Москвы! Они вас фотографировать хотят! — остановившись и набрав полную грудь воздуха завопил в ответ наш проводник.

— Рауль! Ты что ли, шалопай?! — донеслось с позиций.

Вот так вот, и никакой пароль не нужен. Сразу видно, что это ополченцы, в любой регулярной армии эх и вздули бы за такое разгильдяйство. А здесь ничего, все в порядке вещей. Интересно, он хоть в принципе есть, этот самый пароль, существует реально? И когда его в последний раз меняли?

— Я! Не надо стрелять, мы идем!

— Идите, только осторожнее, сегодня два раза снайпер утром стрелял. Мы сидим, не высовываемся, он там еще, выжидает!

Фима ощутимо вздрогнул всем телом. Похоже это непроизвольная дрожь уже начала входить у него в привычку, так за время поездки закрепится на уровне безусловных рефлексов, и будет наш фотограф дрожать к месту и не к месту. Я нервно хихикнул, представив себе постоянно дергающегося Фиму где-нибудь на торжественной презентации, или каком-нибудь закрытом рауте для светских львиц и их львов. То-то будет смеху в столичной тусовке. А может быть эти Фимины дрыжки примут за какой-нибудь новый эксцентричный стиль. Начнут ему подражать, тоже вздрагивать по каждому удобному поводу и без. Я еще раз прыснул, вообразив обстановку очередного гламурного пати, где всех гостей по очереди передергивает. Однако, особо веселиться сейчас не стоило, не ко времени смех. Снайпер — это штука чрезвычайно серьезная. Особенно снайпер, сидящий в засаде с самого утра, уже дважды за сегодня промазавший и от того раздраженный и злой, горящий желанием реабилитироваться, в глазах сотоварищей и только и ждущий удобного случая.

— Тут до хода сообщения всего метров пятьдесят, — успокоительно кивнул нам Рауль. — Чуть-чуть пробежимся пригнувшись и все. Вон видите там впереди куча песка навалена, вот там как раз ход сообщения и начинается. Добежите туда, а там считай уже дома.

— Что значит добежите? — возмущенно вскинул подбородок Фима. — А ты с нами не побежишь что ли?

— Я побегу, — успокаивающе махнул рукой Рауль. — Потом побегу. Ход сообщения узкий, чтобы друг другу не мешать, по одному бежать надо. Я последний побегу, сначала вы двое по очереди. А я потом. Прямо на кучу бегите, там ход сразу и начинается. Как добежал, прыгаешь вниз и отходишь в сторону, остальных ждешь. Просто все!

Он улыбался во весь рот и ободряюще тряс головой, всем своим видом стараясь показать, что никакой опасности нет, что это просто такая веселая игра. А у меня от его лучащегося наигранным весельем взгляда, вдруг тоскливо заныло сердце. Вспомнилась еще армейская присказка про то, что третий ночью не прикуривает. По первому вспыхнувшему во время прикуривания сигаретному огоньку вражеский снайпер определяет, что на позиции кто-то есть. По второму целится. По третьему стреляет. В мою солдатскую бытность, снайпера по нам никогда не стреляли, но тянущегося третьим к чужой сигарете все равно всегда осекали, с мальчишеской серьезностью напоминая ему нехитрое правило. Так и сейчас. Тот кто побежит первым рискует меньше других, вражеский снайпер его разве что успеет увидеть. Второму уже хуже. Но больше всех шансов нарваться на пулю имеет последний. Тьфу, тьфу, тьфу… и не последний, а крайний. Конечно, же крайний. Не стоит в этом месте лишний раз призывать смерть, дразня ее таким одиозным прилагательным как «последний», пусть это всего лишь глупое суеверие, но куда безопаснее даже в мыслях употреблять нейтральное и безобидное «крайний». Целее будешь, проверено, причем не единожды…

— А почему это мы должны первыми бежать?! — неожиданно заартачился Фима. — Ты здесь все знаешь, вот и беги первым, показывай дорогу!

Рауль тяжело вздохнул устало качнув головой, на его лице прямо написано было «ну и достали вы меня, тупицы!». И я его в данном случае прекрасно понимал и поддерживал, потому не вдаваясь в объяснения прикрикнул на развоевавшегося не ко времени фотографа:

— Делай, как сказали, дятел, раз ни хрена не соображаешь! Первым бежать безопаснее всего, поверь мне. Так что давай, не тормози! Ну, раз, два, взяли!

Зло покосившись в мою сторону Фима скривился, явно собираясь что-то едкое возразить, но потом как-то враз передумав махнул рукой и неожиданно сорвался с места. Вот это да! Я никогда и не думал, что фотографы умеют так бегать. Видимо перспектива снайперской пули является неплохим допингом даже для абсолютно нетренированных спортсменов, надо бы предложить нашим тренерам использовать на соревнованиях это открытие, цены нашим атлетам не будет. Фима просто летел над землей, как на крыльях. Про необходимость бежать пригнувшись он конечно же напрочь забыл, или может, считал, что втиснутая в плечи голова, это и есть требуемое от него положение тела. Пыхтел он при этом, как паровоз, так что даже на финише, за пятьдесят метров от нас его было прекрасно слышно. Чуть замешкавшись возле указанной, как ориентир, кучи песка, мой одноклассник все ж таки обнаружил ход сообщения и осторожно в него слез, стараясь не запачкать при этом свои навороченные джинсы, купленные в каком-то суперзаграничном салоне модных шмоток. Рауль у меня за спиной аж языком зацокал, видя такую неповоротливость.

— Ничего, старик, это ж наша богема, понимать надо, — ободряюще подмигнул я ему.

Проводник вряд ли знал кто такая эта самая богема, но на всякий случай понимающе мне кивнул.

— Ты быстрее в яму прыгай, — мотнул он в сторону хода сообщения подбородком. — Грязь не кровь, ее отстирать можно.

— Не учи ученого.

В тот момент я мысленно был уже на пятидесятиметровке, которую предстояло преодолеть. Уже несся по ней цепким внимательным взглядом замечая и фотографируя все вокруг. Так, значит здесь, кочка и следом за ней какая-то впадина, надо осторожно, чтобы не подвернуть ногу. Ага! А вот там, чуть в стороне небольшой пригорок, если что за него можно будет упасть, переждать минуту. Дальше неровный каменистый участок, надо будет внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Жаль, что отсюда не разглядеть сам ход сообщения. Как он сделан? Какой глубины? Можно ли в него будет нырнуть с разбегу? Не окажется ли перед ним бруствера?

А еще какой-то частью сознания я словно видел в тот момент грузинского снайпера на противоположном холме с плоской вершиной. Снайпер внимательно осматривал в бинокль линию осетинских окопов и блиндажей, подолгу останавливаясь, вглядываясь пристальнее, пытаясь засечь мелькнувшую тень, неосторожно высунувшегося из-под прикрытия ополченца, даже просто любое движение… Снайпер был раздражен своим утренним промахом и теперь горел желанием смыть чужой кровью позор своей неудачи… Он был горяч и нетерпелив, как все кавказцы, но сейчас собрал всю свою волю в кулак и ждал, ждал, когда судьба предоставит ему шанс на удачный выстрел. Любовно пристрелянная, работающая, как часы эсвэдэшка лежала рядом, дожидаясь своего часа. Можно было бы наблюдать за осетинским постом и через ее оптику, это уменьшило бы время необходимое для выстрела, но во-первых установленный на винтовке штатный прицел серьезно проигрывает биноклю по части увеличения, а во-вторых сильно сужает поле зрения стрелка. Так что для поиска цели предпочтительнее, конечно, бинокль. А схватить в нужный момент винтовку он успеет, на это не потребуется много времени, жертва никуда не уйдет.

Что-то неприятно сжалось у меня в животе от того, что я слишком ясно увидел его: спокойного, деловитого, одетого в натовский камуфляж… Он был чем-то похож на неспешного старого мастера в заводском цеху, того, что делает свою работу привычно и неторопливо, не допуская ни малейшего брака. Такой не промажет, неожиданно ясно понял я, не промажет и не оставит мне ни малейшего шанса. Он наверняка видел, как подъезжала наша машина, может даже успел рассмотреть, сколько сидело в ней человек. А еще он никак не мог пропустить бестолкового Фиму, просто решил по нему не стрелять, чтобы без лишней суеты положить двух его спутников. Ведь ясно же, что бежать будут с того же места один за другим. Я зажмурился и как наяву представил его холодную торжествующую улыбку и левую руку, ласкающую приклад лежащей рядом винтовки. Вот сейчас, сейчас… Только я поднимусь из травы, еще даже не успев сделать первого шага… Он неспешным точным движением кладет в сторону не нужный больше бинокль, ловко перехватывает эсвэдэху, вскидывает ее к плечу, указательный палец нежно ласкает курок, а угольник прицела уже ползет по моей груди, утыкается в самую середину и съезжает чуть вниз. Самое надежное бить в живот, и попасть легче и ранение в полевых условиях, где далеко до хирурга и операционной, скорее всего окажется смертельным. Я бегу, задыхаюсь, заставляю быстрее и быстрее топтать горный склон давно не тренированные ноги, а беспощадный угольник прицела легко, играючи опережает все мои потуги убежать от него, и по щеке снайпера все шире и шире расползается улыбка. Он знает, в этот раз промаха точно не будет.

Скверную шутку сыграло со мной не ко времени расшалившееся воображение. Ноги словно приросли к земле, напрочь отказываясь подчиняться, отказываясь двигаться, бросать тело вперед в самоубийственный рывок.

— Ну ты чего? Чего ждешь? — шипел мне в спину Рауль.

Сначала в его голосе слышалось только удивление, но вскоре уже прорезалась звенящими нотками и злость. А я все никак не мог справиться с взбунтовавшимися вдруг мышцами, обзывал себя последними словами, понукал, уговаривал, но все никак не мог сдвинуться с места. И чем дольше я так сидел, тем длиннее и непреодолимее казались мне эти пятьдесят метров, которые в нормальной жизни и за расстояние-то посчитать сложно. Нет, нет, встать сейчас, оторваться от такой мягкой, такой уютной земли, выпрямиться из-под прикрытия высокой травы, будет равносильно тому, чтобы самому подставить голову под топор палача и нет такой силы, которая заставила бы меня это сделать. Пусть считают трусом, пусть думают обо мне, что хотят, зато я останусь живым и невредимым. Если им так хочется, пусть сами лезут в эти окопы, сами проводят съемки. А мне и тут хорошо, я и тут вполне их могу подождать…

— Эй, русский, скажи сколько время? — подобравшийся вплотную Рауль несильно ткнул меня под ребра большим пальцем.

— Что? — захваченный своим страхом я даже не понял о чем он спросил.

— Время сейчас, говорю, сколько? Часов у меня нет, понимаешь? — невозмутимо повторил ополченец.

— Время? Ах, да, время… — я засуетился, зашарил руками по карманам в поисках мобильника, не сообразив, что можно просто глянуть на наручные часы на запястье.

Интересно, зачем ему понадобилось узнать время? Да где же этот чертов мобильник? Куда я его засунул? Стоп, у Рауля же у самого часы на руке. Вон они, нормальные часы, здоровенный циферблат, «Командирские», или еще какие-то в этом роде… Так какого рожна он тогда ко мне пристал?

— Что, русский, отпустило немного?

Рауль откровенно скалился, глядя мне в лицо.

— Да ладно, не ищи больше, не надо уже!

— Блин, что-то я в самом деле… как-то… — страх никуда не исчез, просто спугнутый отвлекшими меня от него поисками телефона, перестал быть таким оглушающим, всеобъемлющим.

Рауль расчетливо заданным вопросом вырвал меня из-под его контроля. Начни он сейчас меня тормошить, орать на меня, требуя бежать вперед, и я бы только глубже нырнул в пропасть охватившего меня ужаса. Молодой осетин поступил, как тонкий психолог, заставив меня отвлечься, забыть на миг о владевшем мною испуге. Выходит он был так заметен… Черт! Надо же было так опозориться. Я почувствовал, как щекам становится невыносимо жарко, следом запылали огнем кончики ушей. Я сидел уставясь на примявшуюся под ногами траву и сбитые носки своих кроссовок, не решаясь взглянуть на расположившегося рядом проводника.

— Ничего, со всеми бывает, — произнес он неожиданно дружелюбно, хлопая меня рукой по плечу. — Не боятся только дураки. Вот твой друг не испугался, потому что не понял ничего. А ты понял. Потому тебе и страшно. Это ничего, я раньше тоже боялся, а потом привык, ничего, и ты скоро привыкнешь…

Я благодарно кивнул, в тот момент я был весь преисполнен теплых чувств к этому молодому парню, так деликатно, стараясь лишний раз не обидеть утешавшему меня. Я хотел ему рассказать, что и в самом деле все понял, и от того испугался, хотел сказать, что он все верно угадал, и еще, что я не хочу привыкать к этому страху, не хочу, чтобы в меня постоянно целился снайпер, не хочу, чтобы ночью артиллерийские снаряды падали вокруг моего дома, не хочу чтобы кто-то хотел меня убить, не хочу… Я еще много чего хотел ему рассказать, мысли нестройными обрывками теснились в голове, пытались оформиться в слова… Но он прервал меня, тихо, но настойчиво сказав:

— А теперь надо идти. Поговорили, и хватит. Давай, соберись, и не забывай пригибаться, когда будешь бежать.

Я вздрогнул, осознавая, что преодолеть это короткое простреливаемое снайпером расстояние мне все же придется, но налетевшего порыва душевного благородства еще хватило на то, чтобы предложить:

— Может ты первым пойдешь?

Сказал и тут же пожалел об этом. А вдруг он согласится? Тогда меня точно убьют. Уже без всяких вариантов. Но Рауль лишь отрицательно мотнул головой.

— Ты гость, значит, тебе и идти первым. К тому же я моложе, гораздо быстрее тебя побегу, попасть будет труднее.

Я кивнул, собираясь с духом. Была бы честь предложена. Но и в самом деле, хватит тянуть. Чему быть, того не миновать. Несколько раз глубоко вдохнув и не давая себе больше времени на раздумья, я стремительно сорвался с места и стрелой полетел вперед Ну это, конечно, только мне казалось, что я лечу стрелой. Представляю как жалко смотрелся мой бег со стороны. А вы попробуйте после пятнадцати лет перерыва, в течение которых вы бегали максимум чтобы успеть заскочить в трогающийся с остановки автобус, показать класс в спринтерском забеге. Что слабо? Ну то-то…

Сначала я собирался бежать зигзагами, так, как бегали под вражеским огнем герои многочисленных фильмов о войне, но быстро отказался от этой идеи. Еще не хватало, чтобы меня занесло где-нибудь на очередном повороте. Шлепнешься на усеянном каменными булыжниками склоне, потом костей не соберешь. И никакой пули не надо, сам по себе переломаешься. Ветер насмешливо свистел в ушах, глаза заливал выступивший на лице пот, а вожделенная песчаная куча придвигалась отчего-то крайне медленно, словно нехотя. Скорость моего движения вовсе не соответствовала прилагаемым усилием. Внутренне я все время ждал выстрела, злого взвизга рвущей воздух пули и тупого удара в тело, означающего, что я убит. Своей пули не услышишь, гласит немудрящая солдатская присказка. Если слышал выстрел, или свист пролетевшей рядом маленькой свинцовой смерти, не бойся, по тебе уже промахнулись, и теперь ты однозначно останешься жив. До следующего выстрела. Я прекрасно знал все это, знал про скорость звука, и больше чем вдвое превышающую ее скорость пули, выпущенной из снайперской винтовки, все знал и понимал холодным рассудочным умом, и все равно мучительно ждал выстрела. Был просто уверен, что он должен обязательно прозвучать.

Вот и ориентир, неестественно желтая слежавшаяся куча песка. Где же вожделенный ход сообщения? На долю секунды я запаниковал, понимая, что никакого хода нет, а может есть, но я его не вижу. Страх пронзил сердце холодной иглой, и почти тут же я его заметил. Он начинался чуть дальше кучи и его полуобвалившиеся склоны так густо заросли травой, что практически сливались с окружающей растительностью. Сам ход сообщения представлял из себя узкую траншею, небрежно вырытую видимо уже давно, так как в некоторых местах земля осыпалась вниз, еще уменьшая и так небольшую ее глубину. Никаких перекрытий и упоров вдоль стен. До этого познания в инженерном деле тех, кто оборудовал здесь позиции, не дошли, а может быть просто лень взяла верх над стремлением к безопасности. В любом случае какое-никакое укрытие траншея из себя представляла, и, что самое приятное, до нее оставалось не больше десятка метров. Три последних, тьфу ты, крайних, отчаянных прыжка, и я буду в относительной безопасности. Тут же глубоко внутри появилась железная уверенность, что вот именно сейчас грузинский снайпер и выстрелит. Воображение тут же услужливо подсунуло мне картину валящегося по инерции в траншею уже мертвого тела с простреленной грудью. Я отмахнулся от назойливого видения и нажал еще, будто пришпоренный наездником жеребец на скачках.

Последние несколько метров я щучкой пролетел по воздуху головой вперед и бухнулся на мягкое покрытое песком дно траншеи, распластанной лягушкой, с размаху ткнувшись мордой в осыпавшуюся стенку. Выстрела так и не было. Осознав это, я поднял перепачканное лицо на удивленно глядящего на меня Фиму и счастливо рассмеялся.

— Ты чего? — подозрительно спросил меня одноклассник, на всякий пожарный отодвигаясь подальше, мало ли чего можно ждать, от хохочущего неизвестно над чем придурка.

— Так, ничего… погода хорошая, — всхлипнул я в ответ, пытаясь унять распирающий меня изнутри нервный смех.

— Ну-ну, погода… — настороженно протянул Фима. — Смотри, вон Рауль бежит. А скачет-то как, что твой горный козел!

Я приподнялся и аккуратно выглянул наружу, чуть приподняв голову над краем траншеи. Молодой осетин действительно несся к нашему укрытию внушающими уважение скачками, на ходу он бросался в разные стороны, сбивая возможным стрелкам прицел. Причем выходило это у него как-то красиво и грациозно, как заученный и тщательно отрепетированный танец. Каждое движение было экономным и точным, вовсе не рождая того ощущения расхлябанности и дряблости, какое вызывал бег того же сопевшего у меня за плечом Фимы.

Рауль уже преодолел почти половину отделявшего его от нас расстояния, когда вдруг прямо из-под его ноги брызнул во все стороны осколками булыжник. Я замер, силясь понять, что же это такое было, и тут все объясняя и ставя на свои места со стороны грузинского холма докатился хлесткий щелчок винтовочного выстрела. Даже не оборачиваясь я почувствовал, как испуганно присел пряча голову, стоявший у меня за спиной Фима. Ополченец же, казалось, не обратил на выстрел никакого внимания, только еще больше увеличил скорость бега, хотя я думал, что подобный подвиг уже не в человеческих силах. Он был совсем близко, и я ясно видел его плотно сжатые губы, застывшую на лице напряженную гримасу и горящие шальным огнем глаза. Еще пятнадцать метров, десять, пять… Вел я про себя неумолимый отсчет, почему же снайпер больше не стреляет? Ведь прошло уже достаточно времени, чтобы восстановить сбитый отдачей первого выстрела прицел. Валерка Колыванов, наш снайпер, москвич, как и я, умудрялся поражать на стрельбище три мишени за пять секунд, правда он и до армии увлекался стрельбой и вроде имел какой-то там серьезный спортивный разряд. Черт, почему же грузин не стреляет? Лучше бы он сейчас раз за разом молотил по бегущему Раулю, честное слово, мне так было бы гораздо спокойнее, чем терпеть вот это зловещее ожидание, когда ты знаешь, что совсем рядом всего за полкилометра отсюда, вражеский снайпер тщательно ловит в прицел фигуру бегущего человека. Решил не размениваться на быструю пальбу? Ставит все на последний прицельный выстрел? Может быть вообще у него винтовку заклинило? Может он потерял цель? Может выстрелов больше не будет?

Выстрел все-таки щелкнул звонким ударом бича, многократно отраженный отзывчивым горным эхом. Рауль в этот момент был уже всего в двух шагах от края спасительной траншеи. Куда попал грузин я не понял, никаких видимых следов удара пули видно не было. Видно она пошла вообще в «молоко». Рауль резко затормозил у песчаной кучи. Отчетливо слышно было его хриплое, загнанное дыхание. Не торопясь, полным достоинства жестом он вскинул вверх в сторону грузинского холма правую руку и энергично хлопнул сверху по ее локтю левой, без лишних слов выражая свое мнение о грузинском стрелке. Постоял так с полсекунды и стремительно и ловко юркнул в траншею. Мгновение спустя над нашими головами протяжно свистнула пуля, а за ней долетел с грузинского холма и звук выстрела. И я, и Фима инстинктивно пригнули головы, а Рауль по-детски счастливо рассмеялся.

— Грызуны не стрелки, а полное дерьмо! — заявил он важно поглядывая на нас. — Как вам аттракцион? Ничего побегали? Адреналин!

И снова засмеялся чисто и звонко. Вот только нам с Фимой было совсем не до смеха. Фотограф с изрядно побелевшим лицом и дергающимся в нервном тике веком, напоминал сейчас расфокусированным взглядом с выражением типа «проглотила Таня мячик» тихого клинического идиота, только непрерывно бегущей изо рта слюны не хватало. У меня самого в голове настойчиво пульсировала, крутилась то убыстряя, то замедляя бег, словно несущаяся в колесе белка одна и таже навязчивая мысль: «А нам ведь еще обратно идти… Еще ведь обратно идти… Обратно идти… Идти… Идти..» И вот так много раз по кругу. Усилием воли, заставил себя немного связно соображать. В конце концов пока ничего страшного не случилось. Все живы, здоровы, дай бог и дальше пронесет. Поразился неожиданно пришедшей в голову мысли, и тут же озвучил ее вслух, пока опять не перебила вращающая колесо белка:

— А вы что же, каждый раз вот так вот сюда под пулями бегаете? Грузины давно уже пристреляться должны были. Люди на посту, наверное, каждый день меняются?

— Меняются, — разом поскучнел проводник.

Говорил он теперь через силу, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Мы обычно днем сюда не ходим, знаем, что опасно. Смена ночью всегда приходит, осторожно, по темноте. Грызуны пока еще ни разу не засекли…

— Вот оно что… — протянул я, чувствуя, как во мне поднимается злость. — А какого же хрена ты нас сюда днем потащил? А?! Чего молчишь?!

— Вы же снимать хотели… — жалко пролепетал в ответ Рауль. — Я думал нормально проскочим.

— Думал он! — меня просто распирало от злости, сейчас я готов был разорвать стоящего передо мной осетина на куски, вцепиться в него зубами, бить его курчавой головой об стенку траншеи, вымещая свой страх, выплескивая все только что пережитое.

— Вот именно, Рауль. Как ты мог так безответственно поступить? Ладно сам под пули полез, а если бы застрелили кого-то из наших гостей, не дай бог, конечно. Тогда что было бы?

Спокойный рассудительный голос прозвучал настолько неожиданно, что я чуть было не подпрыгнул на месте. Из-за поворота траншеи показался невысокий бородатый мужчина с большим, нависающим над губами носом. На плече его болтался стволом вниз автомат Калашникова абсолютно не вязавшийся с поношенным пиджаком и расстегнутой кремовой рубашкой под ним. Вид у вновь прибывшего был отнюдь не воинственным, так должен был выглядеть сельский учитель, или агроном, тихий и незлобивый маленький человечек, который не обидит и мухи. Оружие в сочетании с этим образом казалось явной нелепицей. Тем не менее оно было, я даже отметил про себя, что в автомат вставлена скрученная синей изолентой спарка магазинов, изобретение солдатской смекалки, существенно экономящее время при перезаряжании. Надо только постоянно помнить, о нежелательности стрельбы с упором магазина в землю, иначе забитый грязью второй магазин обязательно отомстит за проявленную небрежность осечкой и перекосом патрона.

— Дядя Аршак! — радостно вскинулся было Рауль, но тут же вновь виновато опустил голову.

— Здравствуй, здравствуй, племянник, — укоризненно покачал головой бородатый. — Не ожидал от тебя такой безответственности.

— Э… простите, — неожиданно вклинился в беседу двух родственников несколько оживший Фима. — Не надо его обвинять. Это мы сами попросили, чтобы он отвел нас на позиции. Мы журналисты из Москвы. Будем делать фоторепортаж про вашу республику, и нам нужны фотографии настоящих ополченцев.

— Репортаж, это хорошо, — задумчиво кивнул бородач. — Что ж, будем знакомиться. Моего слишком горячего племянника вы уже знаете, а я начальник смены на этом посту. Зовут меня Аршак, можете обращаться просто по имени.

При более близком знакомстве Аршак оказался вполне радушным хозяином. Уже через несколько минут мы сидели в уютном блиндаже, который ополченцы отчего-то между собой называли «штабным», хотя ничего напоминающего классическую обстановку армейского штаба в нем не было. Просто выдолбленная в каменистом грунте глубокая яма перекрытая толстыми бревнами и засыпанная сверху той самой землей, что осталась после ее отрытия. Стены были обшиты листовой фанерой, а в центре имелась даже печка-буржуйка с выходящей наверх трубой. Рядом с печкой стоял грубо сколоченный из снарядных ящиков стол, вокруг которого группировались такие же самодельные табуретки. Вдоль стен протянулись сработанные на скорую руку из досок нары. Глядя на устройство этого импровизированного укрытия я глубоко засомневался, сможет ли оно защитить, тех кто будет здесь прятаться даже от самой маленькой минометной мины. И сам себе ответил тут же, что вряд ли, ну разве что спасет от осколков. Хороший огневой налет, и на посту останутся одни трупы. Даже штурмовать высоту не придется, просто обходи смело и топай себе дальше.

Взгляд невольно зацепился за резкими, но точными штрихами набросанный на одной из стен лик Спасителя. Христос смотрел с потемневшей фанеры прямо в глаза, любому входящему в блиндаж и в полутьме казался практически живым. Меня по-крайней мере аж дрожь прошибла, когда увидел, хотя не скажу, что я сколько-нибудь религиозен. Даже не крещен, не модно это было в советское время, а потом уж и сам не стал, не хотелось подражать вспыхнувшей вдруг в одночасье моде. Бог он ведь не в кресте на груди, он в душе человеческой живет. Или вот так вот, смотрит на тебя прямо с закопченного фанерного листа в отрытой на склоне горы землянке. Я толкнул локтем Фиму, показывая на столь поразивший меня рисунок, и наш фотограф тут же потянулся за фотоаппаратом. Но едва на свет появилась серебристая мыльница семимегапиксельного цифровика последней модели, как сопровождавший нас Аршак положил моему приятелю ладонь на руку.

— Не надо это фотографировать.

— Почему? — искренне удивился, разворачиваясь к нему, Фима.

— Не надо, — мягко повторил командир ополченцев. — Ребята это для себя нарисовали. Чтобы бог в тяжелую минуту был с ними. Для себя, понимаете, не для всех. Нехорошо это на весь мир показывать, не правильно…

— Ладно, — непонимающе пожал плечами Фима, но фотоаппарат послушно спрятал.

Тем временем ополченцы уже суетились, накрывая на стол. Откуда-то будто сами собой появились железные кружки с дымящимся чаем, завернутые в белую ткань пироги, какая-то зелень, сыр…

— Извините, вина у нас нет, — сокрушенно качал головой, наблюдая за этой суетой Аршак. — Спиртное на пост не берем. Приказ! У нас с этим строго!

Наконец покончив с сервировкой расселись. Наверху в окопах остались только двое ополченцев — пулеметчик и наблюдатель. Оба молодые парни не старше двадцати лет. Сейчас была их очередь дежурить и чтобы не случилось, какие гости не появились бы на посту, они должны были оставаться на своем месте и внимательно наблюдать не затевают ли чего-нибудь грузины. Вообще народу на посту оказалось на удивление мало, вместе с Аршаком я насчитал всего семь человек. В основном это были совсем молодые ребята, едва вышедшие из школьного возраста, лишь сам командир, да еще один молчаливый ополченец смотрелись мужчинами зрелыми, умудренными опытом. Вооружены все были старыми разбитыми «калашами», «семерками», как их еще называли за калибр 7,62 мм, чтобы не путать с новыми АК-74 меньшего калибра. Кстати, кому как, а лично мне АКМы нравились гораздо больше, за их надежную увесистость при стрельбе, мощный солидный голос и грозный внешний вид, но это всего лишь личные предпочтения человека знакомого с автоматом, только по опыту срочной службы, так что я их никому не навязываю. Просто приятно было увидеть у ополченцев знакомое оружие, будто привет из молодости, как встреча со старым товарищем, которого не видел уже много лет. А что? Вполне возможно и мой автомат со счастливым номером заканчивающимся на три четверки, сейчас тоже где-нибудь здесь, может быть даже в руках у кого-нибудь из сидящих рядом парней. Я внимательно присмотрелся к их оружию, не мелькнет ли знакомая щербинка на деревянном прикладе, не сверкнет ли отражая случайный блик света коптящей на столе керосинки длинная царапина на ствольной коробке. Вроде бы нет… Да и странное это слишком было бы совпадение…

Наверху у ополченцев был еще пулемет. Мощный, распяленный на сошках ПК, смотревшийся тяжело и увесисто, надежно как-то, основательно. Вот собственно и все вооружение перекрывающего дорогу на Цхинвал поста. А ведь до города тут рукой подать, пяток километров, не больше. Расстояние прямого броска, и такой несерьезный заслон. Да если начнется настоящая заваруха, этих ополченцев сомнут за десять минут, причем никто из них живым не уйдет. Смертники, всплыло в голове правильное слово. Да, точно. И самое страшное, что они и сами это понимают. Бодрятся, смеются, но в душе каждого сжавшейся до поры до времени пружиной нарастает страх. Страх того, что прорыв случится сегодня, именно в их смену, что они погибнут первыми. Ведь единственная их задача вовремя сообщить в город, чтобы там успели поднять по тревоге настоящих, готовых к отпору бойцов. Просто сообщить и задержать грызунов сколько смогут. И все… Ни помощи, ни подхода подкреплений просто не предусмотрено. Слишком близко они от первых городских кварталов, гораздо более удобных для обороны, так что нет смысла цепляться, за эту высотку. Она нужна только для того, чтобы дать время тем, кто будет держать город, занять определенные и заранее подготовленные места.

В том, что прорыв рано или поздно случится, никто из ополченцев не сомневается. С их позиций очень хорошо видно лежащее всего в километре отсюда грузинское село. Там уже чужая земля, чужая территория, вроде бы такие же невысокие горы, та же шумящая на порогах река, вот только где-то посередине между тем холмом на котором врылись в неподатливую каменистую почву ополченцы и другим с плоской, будто срезанной ножом вершиной, когда-то уверенно провели по карте красную черту, навеки разделившую два народа. Этой черты не увидеть на местности, здесь нет контрольно-следовых полос и полосатых столбов с гербами, но от этого красная нить только глубже врезается в души живущих по разные ее стороны, бороздя их непреодолимым водоразделом.

По ночам, когда утихают привычные дневные звуки, и еще безмолвствует грузинская артиллерия, ополченцы часто слышат в низине, там где раскинулось подмигивающее огоньками окон село, басовитое рычание мощных танковых моторов. С каждой ночью оно все слышнее и слышнее, значит танков становится больше. Для борьбы с ними у ополченцев есть только ящик старых кумулятивных гранат РКГ, найденных на одном из брошенных армейских складов. На маркировке хорошо виден год выпуска — 1973, год моего рождения. Ровесники, надо же… Еще есть зеленый цилиндр «мухи», РПГ-18, прямо на нем нарисована последовательность действий, которые необходимо проделать для пуска. Из ополченцев никто ни разу не стрелял из такого гранатомета, но они наизусть заучили все, что нарисовано на картинках и уверены, что если понадобится, любой из них сможет правильно произвести выстрел. Вот только поможет ли это против современных оснащенных динамической защитой и активной броней танков?

Сейчас они веселятся, говорят на перебой, стараясь перекричать друг друга, шумно прихлебывают из кружек остывший чай, давятся пирогами и все равно пытаются что-то рассказывать с набитым ртом. Они очень рады нам, внесшим своим прибытием хоть какое-то разнообразие в скучное постылое дежурство. Только в глубине их глаз все равно прячется явно видная тоскливая обреченность, стылое знание того, что скоро они все умрут. Меня аж передергивает, когда я вижу это, вдоль позвоночника пробегает стайка холодных мурашек. Я только сейчас осознаю, что говорю с живыми мертвецами. Сколько им осталось еще этой тянущейся от дежурства к дежурству псевдожизни? Неделя? Месяц? Год? Когда, в чью смену случится давно ожидаемый прорыв? Да и так ли это важно? Даже если они не погибнут здесь на безнадежном, заранее обреченном посту, долго ли еще им удастся прожить? До первого удара штурмовой авиации? До первой танковой атаки? До того момента, когда грузинская пехота пойдет зачищать в развалинах тех, кто не погиб под первым огневым валом? И это в любом случае будет, мы все понимаем это. Мы с Фимой нащелкаем здесь удачных кадров, отснимем достаточный для продажи материал и уедем обратно в далекую благополучную Москву. А они весело гомонящие сейчас с нами за одним столом останутся здесь в ожидании прорыва, который рано или поздно произойдет. Они останутся в памяти Фиминого компьютера, улыбающиеся, жизнерадостные, с детской непосредственностью бахвалящиеся перед камерой своими бесполезными автоматами. Одним щелчком мыши их можно будет извлечь из небытия, вывести на экран, распечатать, подредактировать размер фотографии и цвета. Вот только их самих к тому времени уже не будет среди живых, они будут разорваны на куски артиллерийскими снарядами, раздавлены тяжелыми траками танковых гусениц, расстреляны в упор из штурмовых винтовок… Их просто не будет уже в этом мире… А на фотографиях в чужом компьютере, в папке с бездушным названием «архив», они будут продолжать улыбаться, застывшими навечно, приклеенными к лицам улыбками…

Неожиданно мне стало плохо, я больше не мог находиться за этим столом, не мог смотреть на этих мальчишек, слушать их шутки и похвальбы. Нашарив в кармане сигаретную пачку, я кое-как протиснулся к выходу. Замер, прислонившись к стенке траншеи и непослушными пальцами зачиркал спичкой о коробок. Тонкие деревянные палочки ломались одна за другой в ходуном ходящих руках. Черт, давно надо было купить новую зажигалку вместо так не ко времени закончившейся еще во Владикавказе! Очередная спичка хрустнула, насмешливо выгнув в мою сторону покрытую коричневой серой головку. Три раза, черт!

— Прикуривайте.

Ровный огонек зажигалки появился прямо перед лицом, и я поспешно клюнул в него кончиком сигареты. Втянул в легкие первую, самую вкусную затяжку, помедлил, давая дыму проникнуть во все закоулки организма, и лишь потом выдохнул его серым облачком на свободу. Теперь можно было и поблагодарить нежданного помощника.

— Спасибо, — я покосился на благодетеля.

— Не за что, — неспешно кивнул головой Аршак, тоже закуривая.

— Вот решил с Вами за компанию подышать никотином, — затянувшись продолжал он. — Без меня ребятки раскованнее себя чувствуют, сейчас нарассказывают вашему товарищу такого, что только записывать успевай.

Он добродушно усмехнулся в бороду, выпуская сигаретный дым вверх тонкой невесомой струйкой.

— Любите вы своих подчиненных, — заметил я поудобнее пристраиваясь у стенки траншеи и бездумно следя за полетом в небесной синеве одинокого белого облачка.

— А как же, — без улыбки согласился Аршак. — Они же все мои ученики. Я их еще совсем мелкими сорванцами помню. Как же их не любить, когда считай сам их всех вырастил. Сколько труда вложил, чтобы они хорошими людьми стали, правильными. Они мне почитай как родные сыновья теперь.

— Так вы что, учитель? — я посмотрел на него с удивлением.

Не вязались в моем представлении как-то должность командира передового поста, автомат с перетянутыми изолентой сдвоенными магазинами и сугубо мирная профессия школьного учителя.

— Учитель, точнее завуч уже, в пятой школе…

— А как же… — я не нашел подходящих слов и просто обвел рукой окопы, вход в блиндаж, торчащий в стороне пулемет и напряженно вглядывающегося в грузинский холм пулеметчика.

Он меня понял, пожал неопределенно и будто бы чуть виновато плечами, пожевал губами, подыскивая правильный ответ, а потом просто сказал:

— Они же все мои ученики. Это я учил их любить и защищать свою Родину. Я рассказывал им об истории нашей страны, о великих героях и славных подвигах предков… Было бы не правильно если бы они теперь пошли защищать свой народ, а я прятался бы за их спинами.

Чуть помолчав он решительно качнул головой, повторив снова:

— Нет, совсем не правильно. К тому же сейчас все равно лето, у школьников каникулы, работы не много. Да и дежурю я здесь не каждый день.

— Но вы хоть понимаете, что если действительно начнется, вы ничего не сможете сделать? Вы не сможете остановить танки! Вас просто накроют минометами и все, понимаете?! — я почти кричал это глядя в его спокойное расслабленное лицо.

— Знаю, все знаю, не надо так громко говорить. Не нужно, чтобы они это слышали. Они тоже все понимают, но верят, что я что-нибудь придумаю, верят мне…

— Но вы-то, вы же понимаете, что этот пост обречен? — понизив голос до шепота одними губами произнес я вглядываясь в него, пытаясь найти признаки страха, или нервозности и не находя их. — Почему тогда вы не уйдете отсюда, не попроситесь в другое место, наконец?

Он улыбнулся мне растерянно и чуть виновато, беспомощно развел в стороны руками:

— Я же сказал — они мои ученики. Как я могу их здесь бросить одних?

Он стоял посреди неглубокого наспех вырытого окопа такой маленький и беззащитный, совершенно нелепый в этом своем пиджаке, с закинутым на плечо дурацким автоматом. Стоял и смотрел на меня так беспомощно и жалко, что у меня тоскливо защемило сердце. Накатила откуда-то из глубин подсознания, мощным потоком захлестывая разум мутная волна дурного предчувствия. Захотелось вдруг встряхнуть этого бестолкового учителя за грудки, рявкнуть ему прямо в оторопелое лицо, чтобы срочно забирал своих мальчишек и валил отсюда подальше. Что времени уже практически не осталось, что еще немного и они уже не успеют уйти. Вот только он не уйдет, даже если поверит мне. Даже если будет точно знать, что все произойдет именно сегодня, именно сейчас. Все равно не уйдут отсюда ни он сам, ни его повзрослевшие школьники. Бесполезно, все бесполезно…

Догоревшая до фильтра сигарета обожгла мне пальцы, и я поспешно выкинул тлеющий уголек, неловко встряхивая рукой. Он тоже докурил, аккуратно присыпав брошенный бычок песком.

— Пойдемте обратно. Нехорошо, когда гость долго отсутствует за столом.

Вслед за ним я пригнувшись, чтобы не задеть головой низкий бревенчатый потолок протиснулся в блиндаж. За время нашего отсутствия там мало что изменилось, разве что количество нехитрой снеди на столе изрядно поубавилось. Мальчишки с допотопными «калашами» все также весело гомонили, подшучивали друг над другом и взахлеб рассказывали истории из своей окопной жизни. Христос с мудрой отрешенностью смотрел на них со стены. Неровная тень керосинки причудливо легла на фанеру, и на миг мне показалось вдруг, что по лицу сына божьего катится одинокая скупая слеза.

Обратно в город мы вернулись уже к трем часам по полудни. Несмотря на все уговоры ополченцев погостить у них на позиции подольше, Фима уперся рогом и погнал нашу команду обратно, ссылаясь на общую занятость и плотный график командировки. Даже еще одно пересечение простреливаемого грузинским снайпером пространства не смогло его удержать. На увещевания предлагавшего переждать до темноты Аршака, мой одноклассник лишь скептически улыбался, браво заявляя, что грузины явно доверили снайперскую винтовку какому-то мазиле с врожденным косоглазием и близорукостью, а потому шансы, что он в кого-нибудь из нас попадет настолько малы, что ими смело можно пренебречь. Я, честно говоря, не слишком-то разделял этот его оптимизм. Пуля, она как известно, дура, и вообще, раз на раз не приходится. Однако к моему немалому удивлению снайпер по нам так ни разу и не выстрелил, может в прошлый раз настолько сильно расстроился из-за очередного промаха, что пошел и повесился, а может просто отправился вздремнуть, или пообедать. Короче, до города добрались абсолютно без приключений.

Всю дорогу Рауль изрядно приободрившийся вдали от строгого дяди поздравлял нас с удачным боевым крещением, зазывал к себе в гости и восхищался Фиминой храбростью и самообладанием. Надо же, какой героический у нас фотограф, поперся второй раз под обстрел, чтобы продолжить недоделанную работу. Я, кстати, заметил, что снимал на позициях Фима совсем немного. То есть он конечно щелкал объективом направо и налево, благо в его цифровике с дополнительной картой памяти запас места для фотошедевров практически не ограниченный. Но при этом щелкал он все равно не так, как должен бы, как-то вяло, словно бы не хотя. Когда наш проводник, высадив нас где-то в центре возле приличного по его словам кафе с хорошей кухней, попрощался и укатил по своим делам, я не преминул спросить Фиму об этой странности. В ответ одноклассник скривился как от резкого приступа зубной боли.

— Понимаешь, Андрюха, — начал он, осторожно подбирая слова. — Порожняк все это, полная лажа. Зря съездили, одним словом.

— Не понял…

Я даже остановился в дверях кафешки, удивленно глядя на его уныло вытянувшееся лицо. Фима лишь горестно махнул рукой.

— Пошли, закажем сначала чего-нибудь, потом объясню. А то я уже изрядно проголодался после всех этих пробежек на свежем воздухе. Кажется целого барана могу проглотить, или чего у них тут есть из живности?

Вместо привычной для подобных заведений в России длинноногой официантки к нам подскочил дежурно улыбаясь шустрый парнишка лет пятнадцати и быстро чиркая карандашом в дешевом блокнотике принял заказ. Состоял он из неизбежного на Кавказе шашлыка, зелени и графинчика вина с местных виноградников. Вино, надо сказать, оказалось неожиданно неплохим, обладающим приятным терпким букетом и изумительным вкусом. Не наврал Рауль, действительно, хозяин заведения заботился о том, чтобы его клиенты потребляли только самые лучшие отборные продукты. Шашлык тоже оказался отменным, сочным и в меру прожаренным. Причем стоило все это удовольствие просто смешные по московским меркам деньги. Фима ел так, что за ушами трещало, видно таким образом подействовала на его организм нервная встряска. У меня же наоборот кусок не шел в горло и все вертелись в голове слова приятеля о том, что отснятый нами на позициях ополченцев материал никуда не годится.

Улучив момент, когда расправившись с первой порцией шашлыка Фима отвалился от стола сыто отдуваясь и прихлебывая большими глотками налитое из полуторалитрового графина вино, я все же спросил:

— Так почему мы зря съездили? Я обратил внимание, что ты снимал совсем мало, но ведь хоть какой-то материал уже есть.

— Какой-то есть, — добродушный и ленивый после обильного обеда Фима, покровительственно кивнул мне, хитро щуря глаза. — Но очень мало. Может быть общий план грузинского укрепленного пункта, может быть село… Ну, пожалуй, еще пулемет, на фоне гор… вот собственно и все.

— Как все? А сами ополченцы? Аршак, его ребята? — удивлению моему просто не было предела.

— Чистый брак, — решительно отмахнул ладонью Фима. — Абсолютно никуда не годные снимки, и я с самого начала это понял. Фотографировал только чтобы их не обидеть, и не выходить из образа. Опять же для тренировки полезно…

— Но почему? Почему брак? — я все никак не мог сообразить, что же его не устраивало, и мне почему-то стало даже обидно в тот момент за так хорошо принявших нас ополченцев.

— Объясняю, — терпеливо вздохнул Фима. — Любой фотограф, если он, конечно, профессионал, а не тупой безголовый любитель, всегда снимает не просто окружающую натуру, а делает из нее некий сюжет. Если хочешь, он в этот момент подобен актеру на сцене — выполняет свою сверхзадачу, сам своими руками творит, создает, на базе имеющегося вокруг, новую реальность. Улавливаешь суть? Просто нажать на кнопку и запечатлеть раскинувшийся вокруг пейзаж может любой дебил. Если бы все было так легко, то и профессии бы такой не было — фотограф, при современном-то уровне развития техники…

— Но ополченцы-то здесь при чем?! — нетерпеливо перебил я его разглагольствования.

— Терпение, Знаменский, сейчас я к этому как раз подхожу! — строго осадил меня Фима став на мгновение вдруг неуловимо похож на классную руководительницу из нашего с ним далекого детства.

— Продолжайте, продолжайте, Элла Григорьевна, я больше не буду, — нарочито детским голоском сказал я потупив глаза.

До Фимы не сразу дошло, несколько секунд он просто удивленно таращился на меня, а потом догнав тему шутки искренне расхохотался.

— Точно подсек, зараза! Я и впрямь говорю, как наша старая клюшка! Ладно, буду проще. Короче, объясняю на пальцах. Есть некая сверхзадача нашей поездки. Мы здесь должны не просто набрать элементарный объективно существующий фотоматериал, а подобрать его с соответствующими акцентами, такими, как выгодно заказчику. Это доступно?

— Доступно, — кивнул я головой. — А что это за акценты?

— Видишь ли, — он задумчиво ковырнул вторую порцию шашлыка, как бы решая влезет она в его и так уже перевалившийся через ремень штанов живот, или нет. — Наш заказчик, одно крупное европейское информагентство. Британское, если тебя интересуют подробности. Так вот. Бритты всю эту ситуацию с непризнанными республиками, постоянными грузинскими жалобами во все международные организации и прочими телодвижениями товарища Саакашвили, видят в совершенно определенном свете. Они считают, что Грузия, эта маленькая прекрасная страна, семимильными шагами несущаяся по ведущему к процветанию пути демократических преобразований, искренне отринув все прошлое наследие недавно наконец развалившейся Империи Зла. А вся ее антироссийская истерия последних лет как раз и есть верный тому показатель. Ну а Осетия с Абхазией в этом ключе выглядят, как злобные сепаратисты, маленькие осколки той самой Империи Зла, что никак не хотят цивилизовываться и вливаться в мировое сообщество, а потому постоянно мутящие воду, пытаясь отделиться от Грузии и пристыковаться к вновь скатывающейся в тоталитаризм России. Вот такая вот генеральная линия.

— Но ведь это вранье! Ты же сам прекрасно понимаешь, что все обстоит совсем не так…

— Как знать, брат, как знать, — он все же подцепил на вилку очередной кусок прожаренного мяса и теперь сосредоточенно его пережевывал. — Мы ведь тоже не ведаем правды в последней инстанции. Грузины говорят, что здесь их земля, часть их независимого и суверенного государства. Осетины говорят, что они не голосовали за отделение от Союза и теперь не желают оставаться в составе Грузии. У каждого своя правда, а истина, как обычно где-то посередине… И кто к ней реально ближе, ты, или бритиши, покажет только время, а может и время не покажет…

— Так ты что же, приехал сюда снимать сюжеты про злобных осетинов вовсю угрожающих «маленькой прекрасной демократии»? Что-нибудь типа здоровенных, до зубов вооруженных штурмовиков под транспарантом с надписью «Смерть грузинам!»? — я попытался вложить в вопрос весь отпущенный мне природой сарказм, но толстокожего Фиму это ничуть не проняло.

— Было бы неплохо, конечно, — лениво кивнул он в ответ. — Не так прямолинейно, но в целом верно. Сепаратисты, должны выглядеть грозно. Понимаешь теперь, почему никуда не годятся эти жалкие ополченцы? Глядя на них никто не поверит, что они могут представлять какую-то серьезную угрозу, для оснащенной и тренированной американцами армии. Тут нужны совсем другие типажи, такие, знаешь, рембообразные мальчики с кавказским колоритом. Камуфляж, автомат, самого грозного вида…

— И кинжал в зубах, — добавил я. — Ну для придания пущего колорита…

— Зря смеешься, — миролюбиво улыбнулся мне Фима. — Вояки и полиция должны выглядеть внушительно, прямо-таки излучать угрозу одним своим видом, а простой народ должен смотреться как можно более забито и жалко, это аксиома для съемок из жизни любого тоталитарного диктаторского режима.

— Да где ты нашел здесь диктаторский режим? — уже закипая повысил я голос. — У них нормальный, избранный большинством президент. Нормальный парламент.

— Это ты так говоришь, — спокойно прервал меня Фима. — А бритиши считают законным того президента, который избран на альтернативных выборах грузинским населением республики. У него кстати, тоже есть свой парламент. Вот так-то!

— Ну ты пойми, это же все не правда! Неужели ты сам не видишь! Мы целый день в этом городе, пережили снайперский обстрел и ночной артналет, неужто тебе этого мало, чтобы открыть наконец глаза. Ясно же видно, кто кому на самом деле здесь угрожает. Ты же не наивный младенец, ты должен легко разглядеть правду!

— А кто тебе сказал, что фотокорреспондент может быть наивным младенцем? — тонко улыбнулся мне одноклассник. — Вряд ли это сочетаемые понятия. Все я прекрасно вижу, братишка, все понимаю. Вот только мне за это никто не заплатит. Врубаешься? Я профессионал, я этим деньги зарабатываю! Если я привезу из этой командировки фотографию твоего философски настроенного учителя, фотографии обстрела грузинами мирного города, убитых мирных жителей и так далее, мне за это никто не заплатит. Больше того, потребуют вернуть уже выплаченный аванс, который мы с тобой, кстати сказать, сейчас вдвоем проедаем. И что я буду делать тогда? Ну, ответь мне, умник?

— Не знаю… — я неловко запинался, потому что никак не мог подобрать нужных слов, все они звучали неправильно, банально, трескуче и слишком выспренне. — Но ведь должна быть какая-то справедливость, какая-то объективность наконец…

— Эх, Знаменский, ну сразу видно тонко организованную творческую натуру. Какая в наш век справедливость? Какая объективность? Откуда? Ты что, до сих пор не понял, как устроен этот мир? Так я тебя просвещу. Мир состоит из огромного количества дураков, тупых, ограниченных обывателей, наделенных тем не менее неким избирательным правом. Вот за это их право, за их простые, не отягощенные наличием лишних извилин мозги и ведут нескончаемую битву маленькие кучки стоящих у руля умных подлецов, правящих всем этим стадом. Причем одни подлецы ничуть не отличаются от других, искать между ними разницу, это все равно что копаться в разных сортах дерьма, отыскивая наименее вонючее. Абсолютно неблагодарное занятие! А наша работа, работа журналистов, фотокорреспондентов, публицистов и разных прочих аналитиков выступающих с публичным освещением фактов в том и состоит, чтобы доводить до тупого полностью оскотиненного мещанина генеральную линию тех конкретных подлецов, которые лично нам платят. Вот и все. Понимаешь, тупо и просто, без лишних соплей. Кто платит, тот заказывает музыку. Знаешь, почему журналистику называют второй древнейшей профессией? Потому что уж очень она похожа на первую!

Я смотрел, как он разошедшись не на шутку жестикулирует в ораторском пылу наколотым на вилку куском мяса и никак не мог придумать какую бы ему сказать в ответ гадость, я просто искренне не представлял, как и чем можно оскорбить человека, который без всякой брезгливости сам себя сравнивает с проституткой. Да еще этим гордится, выдавая свое моральное падение за некий образец для подражания. Ни одного подходящего эпитета мне в голову так и не пришло, и тогда я просто склонился над своей тарелкой и демонстративно зачавкал, впихивая в себя против воли еще теплое мясо, захлебываясь прыснувшим из него ароматным соком, давясь плохо пережеванными кусками. Все что угодно, лишь бы он перестал, увидел, что я не обращаю на него никакого внимания и заткнулся.

Лишившись единственного слушателя, Фима и впрямь вскоре смолк, тоже принявшись за недоеденный шашлык.

После столь сытного обеда, учитывая предшествующую ему практически бессонную ночь, я почему-то рассчитывал на хотя бы небольшой отдых. Но Фима ни о какой передышке не хотел и слышать.

— У нас всего три дня на сбор материалов, — жестко заявил он. — Причем один из них уже практически прошел. Так что рассиживаться некогда. Отоспишься во время обратной дороге. Специально возьму тебе от Владикавказа билет поездом, чтобы ты выдрыхся на всю оставшуюся жизнь, лодырь. А теперь, подъем и отправляемся в город, заглянем в гости к нашим миротворцам. Ацик говорил их северный городок совсем недалеко от нашей гостиницы, заодно посмотрим, как настроение у местных жителей.

Посмотреть нам удалось буквально через пару кварталов. Тенистая, усаженная покрытыми густой зеленой листвой деревьями улица вывела нас на широкую площадь. Здесь бурлила толпа. Причем людской гомон мы услышали еще за долго до того, как вышли на саму площадь, так что к увиденному там были готовы. Народу было просто море, яблоку упасть негде. В основном это оказались молодые женщины с держащимися за их руки и подолы длинных платьев детьми. Редко кто из мам был всего с одним ребенком, в основном рядом с каждой крутились по двое, по трое никак нежелающих стоять на месте сорванцов.

— Это еще что такое? — завидев это сборище, хищно прищурился, потянувшись за фотоаппаратом мой одноклассник. — Демонстрация против власти? Акция гражданского неповиновения?

— А ты подойди, да спроси у кого-нибудь, — подначил я его. — Вот они тебе и расскажут, ну или глаза выцарапают, если не повезет.

— А что, думаешь слабо? И подойду, — гордо надулся Фима. — Запросто!

— Давай, давай, — поощрительно кивнул я.

— Девушка, извините пожалуйста, можно вам задать вопрос?

Мой приятель благоразумно выбрал осетинку постарше, почтенную даму лет сорока, за подол черного платья которой держались аж четверо чумазых бесенят, мал мала меньше. Заподозрить в обращении к подобной матроне неосторожную попытку заигрывания с чужой женой, мог только конченый параноик, да и сама женщина отреагировала совершенно спокойно, оценивающе оглядев Фиму с ног до головы и согласно кивнув.

— Мы журналисты, из Москвы, — тут же зачастил мой приятель, стараясь перекричать стоящий над площадью гул нескольких сотен голосов. — Расскажите нам, что здесь происходит? Для чего вы все здесь собрались? Какой-то митинг?

— Да какой еще митинг? — удивленно мотнула головой осетинка. — Сейчас автобусы должны подойти. Детей вот своих отправляем в Россию. Подальше от этих жутких обстрелов. Жить страшно в городе стало, все проклятые грузины никак не уймутся, сколько людей уже погибло.

Фима молчал, пораженно моргая глазами и не находя слов, а женщина, видя его замешательство продолжала:

— Мужчины, понятное дело, никуда не уйдут. Им гордость бежать от врага не позволит. Нам женщинам тоже, куда от мужей деваться? Вот хоть детишек есть возможность от этого ужаса оградить. Спасибо президенту, позаботился о нас, транспорт выделил. Да и в России, за перевалом, такие же наши братья живут, не оставят деток без помощи и поддержки. У нас уже почти вся улица, малышей поотправляла, только вот мы задержались. Ничего, ребятишки соседские домой по телефону звонили, говорят не обижают их, разместили вместе с туристами в санатории, кормят хорошо. Вот может и моим так же повезет…

Она бы продолжала говорить и дальше, выплескивая на неожиданно подвернувшихся под руку слушателей, свои сомнения, неуверенность, боязнь за отправляемых неизвестно куда детей, пытаясь заручиться нашим одобрением, поддержкой пусть даже совсем незнакомых ей людей, которая помогла бы справиться с мерещащимися тут и там страхами, позволив лишний раз убедиться в том, что поступает она все-таки правильно. Она наверняка говорила бы еще очень долго, но тут с боковой улочки ровно и мощно зафырчали моторы. На площадь вползала небольшая колонна из разномастных автобусов. КАВЗики, ПАЗики, желтые скотовозы неизвестной мне марки, знакомые с детства львовские автобусы с вечно продранными дерматиновыми сиденьями, весь отечественный автопарк в сборе. Эскортировали эту собранную с миру по нитке колонну две милицейских машины с точно такой же как и в России расцветкой и с беззвучно пока переливающимися на крышах красно-синими маячками мигалок. Следом за замыкающей процессию милицейской «девяткой» на площадь отчаянно дребезжа вкатился зеленый армейский «Урал» без тента, на скамейках вдоль бортов чинно сидели бойцы в черных комбинезонах и таких же беретах — спецназ МВД. Ну, конечно, колонна ведь пойдет по той самой дороге, по которой приехали сюда мы сами. По той, что вьется в обход кучно расположившихся на севере от города грузинских сел. А это значит что без надежной охраны никак не обойтись. Слишком опасное рядом соседство.

Машины еще только осторожно разворачивались в центре площади, стараясь не задавить никого из собравшихся, а к ним уже приливной волной качнулась собравшаяся толпа. Наша собеседница тоже резко оборвала разговор, подхватила на руки самого маленького и чумазого из своих бесенят и принялась деловито проталкиваться ближе к автобусам, остальные ее детишки ловко лавируя в толпе продирались следом за матерью.

— Не толпитесь. Места всем хватит. Соблюдайте спокойствие, — загремел из головной милицейской машины усиленный мощными динамиками голос. — Уважайте друг друга, соблюдайте очередность. Все желающие обязательно будут эвакуированы. Волноваться не надо.

Как ни странно этот призыв к спокойствию возымел на женщин совершенно обратное действие. Справедливо решив, что их как обычно хотят обмануть, они поднажали еще, и вокруг автобусных дверей забурлили опасные водовороты. Нас оттеснили к самому краю площади, и слава богу, находиться сейчас в эпицентре событий явно было опасно для здоровья.

Правда это буйство продолжалось недолго, несколько минут не больше. Повыпрыгивавшие из кузова грузовика спецназовцы решительно взяли ситуацию под жесткий контроль. Рослые плечистые парни сходу вклинились в толпу, пробились к автобусным дверям и намертво их перекрыли собственными телами. Рядом с милицейской машиной какой-то невысокий мужик в штатском продолжал надрывно орать в микрофон, требуя прекратить беспорядок и угрожая, что посадка не будет начата до тех пор, пока женщины полностью не успокоятся. Полностью успокоить разошедшийся бабий батальон, конечно, не смогли ни он, ни действовавшие по большей части с помощью увещеваний и уговоров спецназовцы, но ослабить на какое-то время натиск на автобусные двери им совместными усилиями все же удалось. Мне думается, что большую роль в этом процессе сыграла все-таки мощь литых плеч местного спецназа. Воспользовавшись передышкой начали посадку. Сажали в каждый автобус поочередно, тщательно записывая анкетные данные каждого ребенка, успокаивая плачущих матерей, подбадривая испуганную ребятню и тут же переходя к очередным эвакуируемым, от них к следующим и так дальше и дальше, пока автобус не заполнялся целиком. Двери тут же закрывались, возле них прочно вставала фигура в черном комбинезоне, надежно пресекавшая любые попытки впихнуть внутрь автобуса еще кого-нибудь. Сборная комиссия шла к дверям следующего автобуса и посадка начиналась теперь уже там.

Гвалт висевший в воздухе над площадью еще усилился, хотя казалось это уже невозможно. Матери прилипали к оконным стеклам, пытаясь докричаться до своих чад, передать им какие-то особенно важные последние наставления. Еще не дождавшиеся своей очереди волновались, громкими криками поторапливая слишком долго по их мнению копающихся с оформлением и посадкой счастливцев. Кто-то плакал, кто-то истерично смеялся, кто-то кричал неизвестно кому, прося передать приветы бабушке с дедушкой и почему-то еще двоюродным братьям, одним словом бардак стоял страшный. Но дело, как это ни удивительно, продвигалось, автобусы один за другим заполнялись. И хотя по лицам спецназовцев и гражданских занимавшихся регистрацией отъезжающих уже градом катился пот, словно они не просто контролировали посадку, а на себе перетаскивали детей в автобусы, но они пока держались и умудрялись поддерживать на площади какой-то пусть минимальный порядок.

— Пошли отсюда, — дернул меня за рукав Фима. — Нечего здесь смотреть. К тому же еще того гляди, задавят.

— Ну вот… — я даже опешил. — А ты разве не будешь фотографировать? Или беженцы не укладываются в концепцию твоих заказчиков.

Фима, судя по дернувшейся верхней губе, хотел ответить мне какой-то резкостью, но так и замер, пораженный неожиданно пришедшей мыслью.

— Беженцы, — задумчиво протянул он. — А что, это идея…

— Ага, — не удержался я от подколки. — Сфотографируй то что здесь творится, а потом можно сделать заголовочек типа «осетинские сепаратисты отбирают у грузинских матерей их детей». А? Каково? И бритиши будут в полном восторге…

— Фу, как грубо и непрофессионально… — скривился Фима. — Тоньше надо работать. Хотя, если подобрать правильный ракурс, этак вот примерно: детская мордашка со слезами на глазах торчит из окна, мать тянет к ней заломленные в отчаянии руки, кто она по национальности один черт никто не поймет, а где-нибудь сбоку маячит амбал-спецназовец с бездушным лицом… Этакая воплощенная непреклонность при виде материнского горя…

Мой одноклассник прицеливающимся взглядом окинул толпу на площади, задумчиво шевеля губами… Я смотрел на него со все возрастающим удивлением, надо же, я-то просто пошутить хотел, а он…

— Нет, — с сожалением махнул рукой наш фотограф. — Ни хрена из этого не выйдет. Слишком много их тут собралось, обязательно мелькнет кто-нибудь на заднем фоне, у кого будет на морде светится непреодолимое желание скорее запихнуть своего отпрыска в автобус и сразу станет ясно, что передний план сплошная лажа. Нет, даже пытаться не стоит. А ты молодец, дельные предложения рожаешь, даром что художник.

В ответ на этот сомнительный комплимент я что-то неразборчивое пробурчал себе под нос, что-то такое, что при большом желании и изрядной доле воображения можно было принять за согласие. За него мое бурчание, судя по всему, принято и было.

— Ничего, черт с ними с этими беженцами! — подпрыгивал от нетерпения Фима. — У меня глядя на них созрел в уме просто гениальный кадр. Просто пальчики оближешь что за кадр. Я тут по дороге подходящий домик наблюдал. А ну-ка пошли скорее…

Недоумевая, что же еще могло прийти в голову нашему неугомонному фотожурналисту я в несколько растрепанных чувствах после увиденного послушно побрел за ним вдоль улицы. Вскоре Фима остановился как вкопанный возле изуродованной прямым попаданием пятиэтажки. Артиллерийский снаряд влетел прямо в подъезд на уровне второго этажа, напрочь высадив стекла в лестничных окнах, обрушив сразу два марша ступенек и обвалив вниз перекрытие площадки. Из жильцов скорее всего никто не пострадал, да и сам ущерб был не слишком значительным, разве что попадать в свои квартиры людям теперь предстояло по наскоро сколоченной из досок стремянке. Однако смотрелось это все достаточно впечатляюще, особенно если сильно не приглядываться и смотреть с определенного ракурса, который на раз вычислил опытным глазом Фима.

— Вот! — ликующе произнес он. — Это то что нужно! То что доктор прописал! Настоящий Сталинград!

Еще раз примерившись к видоискателю, он, от избытка чувств хлопнув меня по спине, сунул мне в руки фотоаппарат.

— Оцени диспозицию, Андрюха!

Да, в чем, в чем, а уж в профессионализме Фиме не откажешь. Действительно, отсюда, покореженный взрывом подъезд смотрелся настоящими руинами, а если чуть-чуть поиграть объективом, добиваясь такого положения, когда в кадр не будут попадать окна жилых квартир, то картина и вовсе получается вполне удручающая.

— Как тебе? Скажи гениально?

Маэстро все не мог успокоиться и ожидал восхищения и похвалы.

— Ага, — довольно кисло согласился с ним я. — Но ты же не хотел снимать разрушения в городе.

— Тут особый случай, братишка! Погоди, сейчас сам все увидишь!

Фима принялся хищно озираться по сторонам, и вдруг целеустремленно, как собака взявшая след, затрусил вокруг дома. Я двинулся следом, гадая, что собственно разыскивает мой приятель. Долго оставаться в неведении мне не пришлось, потому что искомое было обнаружено уже через несколько минут, активного прочесывания местности. Во дворе дома, на лавочке у подъезда грелась на солнышке старушка божий одуванчик, высохшая и согбенная годами, опирающаяся на самодельную деревянную клюшку. Завидев ее Фима устремился к ней, как утопающий к спасательному кругу.

— Здравствуйте, бабушка, — с приторной ласковостью поздоровался, почтительно кланяясь, мой одноклассник.

— И ты здравствуй, милок, — судя по говору бабулька оказалась своей, русской.

Что впрочем было неудивительно, в Цхинвале проживает довольно много русских. В основном вот таких же вот стариков, которые не видят смысла срываться и уезжать куда-то перед смертью с насиженных мест и плевать хотят на все размежевания когда-то единых республик.

— Бабушка, хотите заработать сто долларов? — с места в карьер перешел в атаку Фима.

Бабулька склонила морщинистое ухо, непонимающе вглядываясь в нас мутными тронутыми старческой катарактой глазами.

— Кого сто, милок?

— Долларов, бабуля, долларов… — сладко пел мой одноклассник пританцовывая на одной ноге от нетерпения.

— Это кто ж такие будут, сынок? — натурально удивилась бабушка, повергнув нашего фотографа в некое подобие шока, и вызвав у меня вполне искреннюю улыбку.

— Ну, ладно, бог с ними, с долларами, — быстро оправился Фима. — Хотите заработать пятьсот рублей? Деньги, рубли, понимаете?

Старушка закивала головой, показывая, что понимает.

— А чего делать-то надо, сынки? Может вам комната нужна?

— Нет, комната нам не нужна, — с ходу отмел предложение Фима. — А делать ничего не нужно. Делать мы будем сами. Мы журналисты, хотим вас сфотографировать для газеты.

— Для газеты! — всплеснула руками старушка. — Так это же надо платье надеть понаряднее!

— Нет, нет, ничего не надо. У вас сейчас как раз очень подходящий вид, — быстро зашелестел купюрами Фима. — Вот, смотрите, вот они деньги. Можете взять их, они уже ваши. Только надо будет пройти на ту сторону двора, к вон тому дому. Там фон лучше.

Ошеломленная его напором старушка опять закивала головой с недоверием глядя на всунутые ей прямо в руку стольники.

— Не бойся, бабуль, не фальшивые, — перехватил ее взгляд Фима. — Еще нужны будут сумки с вещами, будто ты переезжаешь. Есть у тебя дома сумки и какое-нибудь барахло?

— Зачем это? — разом насторожилась старушка.

— Я же говорю, снимать будем, как будто ты куда-то переезжаешь… — задумчиво повторил Фима, еще раз оглядывая нанятую им актрису с ног до головы.

— А, для рекламы? — догадалась старушка.

— Угу, для рекламы. А как же, — тут же согласился мой приятель. — Строительная фирма Алтай-строй, обеспечит новыми квартирами всех желающих, цены по карману даже пенсионерам. И тут на плакате ты с вещами, мать, словно уже едешь в новую квартиру.

— Хорошо бы, — мечтательно зашмакала беззубым ртом бабулька.

— Но, но, о гонораре мы уже договорились! Ну что? Найдутся дома сумки с каким-нибудь барахлом?

— Найдутся, сынки, как не найтись? Найдутся… — закивала старушка медленно в три приема поднимаясь с лавочки.

— Позвольте вам помочь!

Фима галантно подхватил ее под руку, поддержал и повлек вперед, зорко следя за тем, чтобы наша новоиспеченная рекламная модель не споткнулась. Уже через несколько минут мы покидали пахнущую затхлостью и остатками прокисшего супа старушкину квартиру, нагруженные несколькими пыльными баулами и собственноручно сооруженным Фимой из простыни и кучи грязного белья узлом. Дело оставалось за малым: доставить бабульку к разбитому снарядом подъезду, помесить на его фоне и художественно обложить набитыми под завязку сумками. Картина действительно выходила сильная, прямо-таки душераздирающая.

— Так, бабушка, теперь сделайте печальное лицо, я снимаю!

— Зачем печальное, милок? Новой квартире-то небось радоваться положено?

— Это да, это конечно… — согласился Фима, прицеливаясь в видоискатель. — Но вам сейчас не столько радостно за новое жилье, сколько не хочется покидать старое и уже обжитое, поэтому вы печальны. Ну, попробуйте.

Старушка ненатурально скуксилась, не знаю уж кем она была в молодости, но актерскими талантами явно не обладала, даже на уровне рабочей самодеятельности. Фима, похоже, тоже это сразу сообразил.

— Ладно, не стоит. Забудьте, стойте просто спокойно. На меня не смотрите, меня как будто вообще здесь нет. Смотрите вдоль улицы. Так, хорошо. Главное не моргать.

Он быстро нащелкал несколько кадров с разных ракурсов, подошел к старушке, заставил ее сильнее опереться на сучковатую палку, потом и вовсе усадил ее на узелок. В общем он мучил несчастную женщину почти час, добиваясь идеальной композиции. Наконец достигнутый результат его удовлетворил. Он весь светясь счастливой улыбкой поманил меня пальцем.

— Смотри!

У меня аж мороз пошел по коже, когда я заглянул в окошко предварительного просмотра. Нет, в моем однокласснике определенно пропал талант великого режиссера. Сцена была подобрана просто изумительно и потрясала воображение. На фоне руин обрушенного взрывом дома, стояла растерянно глядя по сторонам измученная старая женщина, вокруг в беспорядке валялись убогие пожитки, все ее имущество, все что удалось спасти. В глазах стояли мутные старческие слезы, а сами глаза смотрели на мир с какой-то наивной детской обидой, они вопрошали: «Как же это могло случиться со мной? И что же теперь делать, как жить?» Вопрос беспомощной одинокой старости был обращен к нам молодым и сильным и просто бил под дых своей обнаженной прямотой. Да, без всякого преувеличения, снимок был гениальным. Даже если брать поправку на то, что сцена была тщательно срежиссирована, а не выхвачена из реальной жизни, все равно, это было настоящее искусство, высокий класс.

— Здорово, — искренне выдохнул я, потрясенно разглядывая созданный на моих глазах шедевр. — Вот только своим бритишам ты такое не продашь. Глянув на это ни у кого не повернется больше язык защищать столь любезную им «маленькую прекрасную демократию».

— Брось, — довольно хохотнул Фима. — Все зависит от того, как это подать. Если например с подписью «Апофеоз сепаратизма», или «Плата за амбиции диктатора — слезы народа», то очень даже проскочит. С руками оторвут!

— Блин, Фима, я уже просто не могу тебя слушать! Ну как можно все выворачивать на изнанку?

— За деньги можно, братишка. За очень большие деньги! — он покровительственно улыбнулся мне. — Я же тебе говорил, правда для каждого своя. Их много в мире этих маленьких правд, а единой, универсальной для всех вовсе не существует. Вот так то!

Я опустил глаза, не в силах видеть его сияющее неподдельной радостью лицо. А он уже забыл про меня, с головой уйдя в процесс съемки, теперь на место черновой работы с современным цифровым аппаратом, пришла кропотливая рутина с заряженной обычной пленкой камерой, огромный вытянутый объектив которой очень напомнил мне ночной снайперский прицел, вызвав довольно неприятные ассоциации.

К себе в гостиницу мы вернулись только когда на город уже опустились прозрачные летние сумерки. Усталый, но явно довольный проделанной работой Фима всю дорогу весело шутил, подтрунивая над моим пасмурным настроением. Ближе к гостинице я тоже несколько повеселел предвкушая долгожданный отдых. Но мечтам опять не суждено было сбыться, этот день словно проверял меня на прочность, подбрасывая одно событие за другим, не давая мне ни на миг расслабиться и передохнуть. Едва мы ввалились, другого слова не подберешь, в гостиничный холл, навстречу нам поднялся тот самый администратор, который нас сюда заселял.

— Где вы ходите столько времени? — замахал он руками. — Все журналисты уже давно ушли!

— Стоп, стоп, отец, не гони, — добродушно улыбнулся его горячности Фима. — Что случилось? Куда все ушли? Ты толком можешь объяснить, или нет?

Администратор возмущенно заперхал горлом, но все же выдал более менее ясную информацию. Оказывается, буквально за полчаса до нашего триумфального прибытия, к гостинице подъезжал патрульный наряд миротворцев, и их старший сообщил, что командующий сводными миротворческими силами просит всех остановившихся здесь журналистов срочно прибыть в его штаб, так как собирается сделать для них какое-то важное заявление. Администратор немедленно оповестил об этом всех постояльцев, и те, быстро собравшись, рванули на встречу с генералом, и пяти минут не прошло, как из гостиницы выскочил последний. Только мы шляемся неизвестно где на ночь глядя и пропускаем такое во всех смыслах судьбоносное событие.

— Нам это неинтересно, — торопливо махнул я рукой. — Ну чего такого важного может сообщить генерал фотохудожникам? Это для писак, наверное, проводят какой-нибудь брифинг…

Я очень старался говорить небрежным, равнодушным тоном, чтобы ни все еще бурно жестикулирующий администратор, ни мой одноклассник не поняли по голосу, что мне просто смертельно лень тащиться среди ночи к городку миротворцев, я устал, и ничего больше не хочу, кроме как скорее добраться до постели.

— Брифинг, ни с того ни с сего? Да еще ночью? — задумчиво покачал головой Фима. — Вряд ли, какие брифинги в такое время?

— Ну знаешь же как у них, — неубедительно начал объяснять я. — Приняли какое-нибудь соглашение, о прекращении огня, например. Это же великое событие, нужно срочно отзвониться в редакции, раструбить об этом на весь мир. И плевать с высокой башни на то, что это самое соглашение даже изначально никто соблюдать не собирается.

— Может оно и так… — думая о чем-то своем и совершенно не обращая внимания на мою болтовню протянул Фима. — А пойдем-ка все-таки сходим, для общего развития, чтобы быть в курсе событий… На миротворцев опять же позырим…

— Да чего на них зырить? Обычные дуболомы в камуфляже! Не пошли бы они на хрен, а? — уже понимая, что бывший так близко вожделенный отдых опять откладывается на неопределенное время, сделал я последнюю отчаянную попытку.

— Знаменский, — укоризненно произнес Фима, строго глядя мне прямо в глаза. — Мне кажется, ты отлыниваешь от работы.

— Никак нет, шеф, и в мыслях такого не было, — тяжело вздохнув гаркнул я вытягиваясь на манер бравого американского сержанта.

— Ну вот, уже лучше, — милостиво согласился одноклассник. — Пошли, мой верный ассистент, помозгуем, что из этого похода можно полезного извлечь. Я бы оставил тебя отдыхать, но мне нужен непредвзятый консультант и советчик. Как говорится, ум хорошо, а полтора лучше.

— Иди уже, умник, — я несильно ткнул его кулаком под ребра.

К штабу миротворцев нас пропустили без проблем, видимо, уже привыкнув что здесь постоянно ошиваются пронырливые и надоедливые как сортирные мухи представители прессы. Закованный в бронежилет и каску с желтыми буквами «МС» на синем фоне бугай с добродушной рязанской физиономией, даже документы у нас проверять не стал. Просто махнул автоматом в сторону небольшого плаца перед штабным зданием на котором уже кучковались разношерстно одетые и экипированные наши собратья — корреспонденты. Не сильно комплексуя по поводу незнакомости всей этой братии, мы с ходу вломились в самую середину, приветливо всем кивая и даже пожимая кому-то руки и уже через пять минут были просто переполнены информацией. Оказывается, пока мы занимались съемками изможденной старушенции напротив разбитого снарядом подъезда, город посетил министр Грузии по вопросам реинтеграции собственной персоной. Я не очень понял что такое эта самая реинтеграция и с чем ее едят, но спросить как-то постеснялся. Тем более, что был почти на сто процентов уверен, что большинство присутствующих, судя по их значительным физиономиям, сами не в курсе. Тем не менее этот титул всеми произносился с почтительным придыханием, словно монарший.

Так вот, эта важная персона направилась прямиком сюда в штаб, а следом за ней, чуть позже, здесь же появился наш российский посол по особым поручениям. Неизвестно о чем договаривались высокие встречающиеся стороны, но уже вечером журналистам было официально объявлено, что огонь по городу и окрестным осетинским селам будет полностью прекращен, а завтра, ближе к полудню, при российском посредничестве состоится встреча грузинского министра с представителем контрольной комиссии от Южной Осетии, на предмет обсуждения возможных путей урегулирования возникшего кризиса. Понятное дело, эта новость всеми была воспринята с восторгом. Теперь даже самым закоренелым пессимистам становилось ясно, как дважды два, что война, которой так всех пугали, в этот раз все же не состоится. Из опыта современной дипломатии абсолютно ясно, что раз уж начались хоть какие-то переговоры, то горячая стадия закончена. Если начался диалог, то до чего-нибудь обязательно договорятся.

Весь город синхронно вздохнул с облегчением, дурные предчувствия и грозные пророчества не оправдались. Страх и обреченность, поселившиеся в сердцах, сменялись робкой надеждой, что все и на этот раз обойдется. Рассказывали, что сам Саакашвили, выступая по телевиденью во всеуслышание заявил, будто Грузия не намерена воевать с собственным народом. И это было расценено, как безусловная гарантия того, что все самое страшное уже позади. И вот полуночный вызов к командующему для какого-то важного сообщения. Немудрено, что все сбежались сюда в ожидании безусловной сенсации и теперь нетерпеливо гомонили на плацу перед штабом, ожидая, когда же к ним выйдет моложавый российский генерал с гладко выбритой, похожей на бильярдный шар головой.

Мы с Фимой тоже заняли позицию с которой хорошо просматривался выход из штаба и невысокая лесенка крыльца всего из нескольких ступеней. Одноклассник лихорадочно возился в своем кофре, готовя к бою фотооборудование и шепотом чертыхаясь. Ему не нравилось скудное освещение и он лихорадочно подбирал правильное сочетание чувствительности объектива и яркости вспышки. В этом я помочь не мог никоим образом и потому постарался сделать вид, что меня здесь и вовсе нет, чтобы ненароком не попасть под горячую руку. За всеми этими приготовлениями время ожидания текло незаметно.

Но вот по собравшейся возле здания толпе прокатился смутный ропот, все разом защелкали затворами фотоаппаратов, кнопками диктофонов, зашевелились, пытаясь протолкаться поближе к крыльцу. Массивные двери открылись, и на пороге в сопровождении нескольких офицеров возник командующий. Даже при таком освещении было заметно насколько усталым, осунувшимся выглядит его лицо. Куда там наша с Фимой единственная бессонная ночь, здесь таких ночей отпечаталось как минимум две, если не три, причем проведены они были явно не в компании с бутылкой виски. Одет генерал был в самую обыкновенную полевую форму, точно такую же, как на его офицерах. Бросалось в глаза, что его камуфляж идеально выглажен и свежепостиран, а воротничок сверкал прямо-таки снежной белизной. Головного убора бритый наголо генерал похоже не признавал в принципе. Решительно шагнув на верхнюю ступеньку крыльца, командующий властно вскинул вверх руку, призывая всех соблюдать тишину.

— Господа… и дамы, — он чуть иронично улыбнулся самым уголком рта. — К сожалению, у меня для вас плохие известия…

Все затаили дыхание вслушиваясь в звучание его глухого резко отсекающего слова голоса. Все ждали, что же скажет этот без сомнения сильный и волевой человек, как повернутся дальнейшие события. И тут генерала прервал резкий надрывный свист стремительно переходящий в вой. Он несся нарастая откуда-то с вышины ночного неба. Никто ничего не успел сообразить, я лишь инстинктивно сжался, втягивая голову в плечи, и тут ударило. Было полное ощущение того, что земля качнулась под ногами, возмущенно пытаясь скинуть со своего тела обнаглевших двуногих букашек. Где-то на территории городка миротворцев, за штабным зданием вспухло черное облако разрыва. Отчаянно взревела сирена, истошно завизжали, перекрывая ее вой, женщины-журналистки, что-то непонятное закричали мужчины. Командующего, еще пытавшегося продолжать говорить, настойчиво впихивали обратно в штабную дверь. Огромный закованный в бронежилет десантник, загородив его от журналистов бронированной грудь и пятясь спиной вперед, судорожно дергал во все стороны вскинутым к плечу автоматом.

А с неба уже несся новый ужасающий рев, на этот раз сразу с нескольких сторон одновременно. Я сидел на корточках зажав ладонями уши и тупо смотрел на мечущихся во все стороны по плацу журналистов. А под ногами тряслась, вздрагивала под ударами кувалды сумасшедшего великана укатанная в асфальтовый панцирь земля. Выла и визжала на разные голоса летящая с неба смерть. В какой-то момент прямо перед глазами мелькнуло бледное, ни кровинки лицо Фимы, огромные, распяленные во всю радужку глаза. Почему-то это виденье разом сняло с меня оглушающий морок. Я как-то рывком осознал, что необходимо действовать, что-то предпринимать, искать путь к спасению. Грузины нанесли массированный удар по городку миротворцев, а это значило, что игра пошла по-крупному, всерьез. Раз они решились на такое вопиющее нарушение международного права, значит пойдут до конца, теперь обратной дороги нет. Либо пан, либо пропал. Причина для такого налета была на поверхности — попытка выключить миротворцев из игры, помешать им выполнять свои функции. Понадобиться это могло лишь в одном случае. В случае полномасштабного штурма столицы мятежной республики. А это означало со всей непреложной ясностью, что обстрел не закончится, до тех пор, пока миротворческая часть не будет надежно подавлена, и нам теперь нечего рассчитывать на спасительный русский авось, а самое время озаботиться поисками хоть какого-нибудь укрытия.

Схватив без лишней сейчас деликатности за шиворот совершенно очумевшего Фиму, отбросив далеко в сторону изрядно надоевший уже мне штатив, я рванулся было к штабу, но тут же замер, сообразив, что уж по этой то цели будут долбить, пока не сравняют ее с землей. Наверняка у грузинских артиллеристов есть четкие координаты объектов, да и корректировщиков огня никто не отменял. Так что не будем пытаться отсиживаться там, куда ударят в первую очередь. Я лихорадочно заметался взглядом по окрестностям, заполненным в панике разбегающимися в разные стороны людьми. Неожиданно глаза мои буквально уперлись в аккуратный домик из беленого кирпича — здание КПП при входе в часть. Вот, то что доктор прописал. И какая-никакая но защита от веером летящих по сторонам осколков и на отшибе, далеко от центра площадной цели по которой до последнего будут долбить грузины. Перехватив поудобнее бестолково барахтающегося Фиму, я поволок его к спасительному зданию. Небо над головой оглушительно ревело летящими минами и снарядами. Очередная поражающая очередь разрывов, тряхнув плац под ногами, легла где-то сразу за штабом. Пронзительно по-заячьи заверещал, перекрывая гул и грохот кто-то задетый шальным осколком. Чесанул визжащей стальной теркой по плацу смертоносный металл шрапнели. Но я даже не пригнулся, я просто не обратил на это внимания. Сейчас главным было как можно быстрее добраться до здания КПП, затаиться под прикрытием его стен. И плевать на стальные шарики мячиком прыгающие вокруг. Все равно не угадать, не увернуться, если уж попадет, значит, извини, не судьба. Так было тебе суждено. В абсолютно оглохших ушах, плыл гулкий колокольный звон, расцвеченная пламенем разрывов тьма перед глазами, мерцала огненными вспышками, качалась из стороны в стороны, злорадно хохоча над бешеными усилиями двух мелких человекообразных букашек спрятаться от падающей с неба смерти.

Где-то на полпути Фима вроде бы пришел в себя, задергался в моих руках пытаясь вырваться. Еще несколько метров, на всякий случай я проволок его силой, потом отпустил. Он встряхнулся что-то возмущенное выкрикнув мне прямо в лицо. Что конкретно я не расслышал. Главное, что он продолжал бежать рядом, пьяно шатаясь из стороны в сторону, шарахаясь после каждого взрыва за спиной, но все же бежал. Двигались мы теперь значительно быстрее, и я уже четко видел гостеприимно распахнутый вход кирпичного домика с начисто снесенной дверью. До него оставалось всего пара десятков метров, когда я неожиданно четко осознал про себя, все, не успели! Не знаю откуда вдруг взялась эта фатальная уверенность, но я будто увидел, как несущийся высоко над землей остроносый снаряд, заваливается вниз, входя в нисходящую ветвь параболы своей траектории, и кончается эта ветвь аккурат перед двумя отчаянно несущимися к спасению фигурками. В тот момент я словно бы был тем снарядом, смотрел его хищно прищуренными несуществующими на самом деле глазами, переполнялся радостью предстоящего убийства.

— Падай, блядь! Падай! — отчаянно заорал я Фиме, понимая, что еще мгновение и будет поздно, может быть даже уже поздно.

Мой крик беспомощно бился внутри черепной коробки, многократно отражаясь от ее стенок, не вылетая наружу. Оглохшие в окружающем грохоте уши его совершенно не слышали. Фима не слышал тоже, он продолжал нестись вперед неуклюжими прыжками, смешно переваливаясь на бегу с боку на бок. Неожиданно остро осознав, что кричать бесполезно, я просто настиг его тремя гигантскими отчаянными скачками и сбил с ног, навалившись ему на спину. Он судорожно забился, завозился подо мной всем телом, но я не обращая внимания на сопротивление только сильнее вжимал его в пружинисто мягкий, хранящий накопленное за день тепло асфальт. Где-то сверху ударило по ушам грохотом разрываемого со сверхзвуковой скоростью воздуха, а потом земля подскочила под нами прыжком норовистой лошади, взвыли разлетаясь в разные стороны осколки, пронеслась вздыбив волосы на затылке пышущей жаром ладонью ударная волна, вышибив из меня на секунду дух, заодно с сознанием.

В голове стоял хрустальный звон бьющегося стекла. Я не чувствовал своего тела, не мог понять жив я еще, или уже умер. Чтобы убедиться, что все цело, пришлось ощупать себя непослушными, вялыми, будто ватными, руками. Вроде все на месте, вот только сердца не слышно — не стучит. Значит я все же умер. Может уже нахожусь по ту сторону бытия. В раю? В аду? Подо мной, возвращая мои суматошные мысли к реальности слабо шевельнулся Фима. Выходит жив, курилка! А значит и со мной все в порядке. Тяжело откатившись в сторону, я позволил однокласснику приподняться на четвереньки. Так он и стоял надо мной ошалело крутя головой, рыская вокруг совершенно безумным взглядом. Глядя на него, я все же заставил себя подняться на неловко подогнувшиеся ноги. Сделал неверный шаг вперед, потом еще один, еще… Оглянулся. Фима ковылял следом. В здание КПП мы вошли с ним одновременно.

Тут уже были люди. На полу вповалку, прижавшись плечами к внутренней капитальной стене, лежали двое миротворцев в присыпанной облетевшей штукатуркой камуфляжной форме, в углу, вздрагивая при каждом разрыве и беспрестанно тряся головой сидела не обращая внимания на задравшуюся почти до пояса юбку молоденькая девчонка. Судя по тому что в руке она все еще по инерции сжимала хороший профессиональный диктофон, это была какая-то корреспондентка. Почти коллега по профессии и уж точно товарищ по несчастью. На наше появление присутствующие не отреагировали никак, только девчонка окинула нас диким совершенно безумным взглядом, да один из миротворцев быстро косанул в нашу сторону одним глазом. Я толкнул Фиму во второй, никем не занятый угол.

— Садись сюда, эта стенка должна устоять, так что ничего не бойся. Главное сиди спокойно, не дергайся.

Не знаю, расслышал он то, что я ему говорил или нет, но глянул во всяком случае в ответ вполне осмысленно и команду выполнил четко — дисциплинированно опустился в углу на задницу и затих. Теперь какое-то время о нем можно было больше не беспокоиться. А значит, пришел подходящий момент для того, чтобы собрать информацию по целому комплексу беспокоящих меня насущных вопросов, от которых напрямую зависело планирование всех наших дальнейших действий. Я вообще вдруг начал мыслить на удивление здраво и четко. Первый шок от внезапного обстрела полностью выветрился, голова была ясной и холодной. Теперь я совершенно точно знал, что в данной ситуации делать, как выпутываться из сложившегося положения, и был на сто процентов уверен, что ни в коем случае не позволю каким-то грузинским ублюдкам меня убить. Я сам внутренне поражался этой невесть откуда появившейся вдруг уверенности, пока не сообразил, что уличный художник, несколько лоховатый симпатяга и добряк Андрюха Знаменский полностью исчез, спрятавшись где-то в неведомых дебрях подсознания. Он попросту сбежал, напуганный с ревом рушащимся прямо на голову небом, впал в ступор, зарывшись мордой в песок, что твой страус. А вот вместо него, на поверхность сознания всплыл некто лишь смутно знакомый мне, спавший до поры где-то внутри меня много лет, а теперь вдруг разбуженный первым же снарядным разрывом и властно заявивший о себе. Этот новый «я» мне определенно нравился куда больше, чем насмерть перепуганный прежний. Он был трезв и спокоен, с ним появлялась надежда выжить, вырвавшись из этой смертельной ловушки, потому я решил на первых порах ему не препятствовать. Пусть делает пока то, что считает нужным, а там видно будет. Хороший каламбур получился, правда? Я, решил не препятствовать мне. Вот такие вот фокусы с раздвоением личности и спящим до поры внутри нее альтер эго. Теперь я будто бы наблюдал свои действия со стороны, одновременно являясь и непосредственным участником происходящего, и бесстрастным зрителем. Однако хватит углубляться в дебри писхоанализа, пора действовать.

Я перекатился через комнату поближе к лежащим под стеной миротворцам. Выбрал того, у которого на погонах поблескивали металлом сержантские лычки и потянул за рукав, привлекая к себе внимания. Он повернул ко мне грязное, заляпанное штукатуркой, посеченное цементной крошкой лицо. Вопросительно округлил глаза.

— Почему ваши молчат? Почему не заткнут этих уродов? — проорал напрягая голос я ему прямо в подставленное ухо.

Сержант скривился, как от зубной боли, смерив меня полным презрительного сожаления взглядом, приблизительно так смотрят здоровые люди на бзенадежно умалишенных.

— Чем затыкать?! — рявкнул он мне на ухо в ответ. — Мы же, бляха, миротворцы! У нас только легкое стрелковое, да бэхи! Ничего тяжелого ни хрена нет!

Так, вот и получили ответ на первый и самый важный вопрос. Ничего реального начавшейся агрессии миротворцы противопоставить не смогут. Если грузины будут штурмовать город по все правилам военного искусства, то им остается только одно — поднять лапки, уповая на свою гарантированную международным правом неприкосновенность. Нет, можно, конечно, здесь упереться, и с легким стрелковым, говно вопрос. Вот только задержка для грузинских штурмовых групп выйдет совсем небольшая и вовсе даже несерьезная. Блокируют очаги сопротивления пехотой, наведут артиллерию и штурмовую авиацию, потом для верности проутюжат из танковых пушек и спокойно зачистят тех кто останется. На все про все несколько часов. Другое дело если можно рассчитывать на помощь и поддержку российских войск. Тогда возможно и имеет смысл героически держать оборону. Вот только я бы не сильно на такое развитие событий надеялся, помню еще со времен своей собственной срочной службы, как наше верховное командование боится лишний раз на себя ответственность взять, как гнется правительство под международное общественное мнение, читай, под позицию америкосов, как неохотно и стремно принимает резкие решения. Да и вообще за последнее время навидался этой помощи по событиям в разных горячих точках. Как Абхазии помогли, как сербов «отстояли», чего в Чечне творилось в первую войну, да и во вторую если уж копнуть поглубже… Так что, если спросят меня, то отвечу, на девяносто процентов уверен, что военной помощи непризнанной республике не будет, максимум попытка мягкого политического давления на Грузию. Вот только плевать хотел с высокой башни лижущий задницу янкесам Саакашвили на наше мягкое давление. Но это я что-то слишком отвлекся. Надо бы у бравого сержанта спросить, когда предусматривается подход подкреплений на выручку в случае подобных обстоятельств.

— Эй, бамбук! — я от души врезал миротворцу локтем под ребра. — Не спи, замерзнешь!

— Чего тебе еще? — в голосе явное неудовольствие, словно я его оторвал от важного дела.

Может он тут не просто так от обстрела ныкается, а лежит и под аккомпанемент разрывов стихи сочиняет, а я ему постоянно мешаю, сбиваю вдохновение? Тогда не мудрено, что он такой раздраженный. Я даже хихикнул про себя, представив абсолютно незамысловатого, крестьянского вида сержанта в роли романтично слюнявящего карандаш поэта.

— Помощь скоро придет?

— Мужик, ты чего, совсем ох…л в атаке? — он даже приподнялся чуть-чуть, чтобы недвусмысленным жестом покрутить пальцем у виска. — Какая, бляха, помощь? Откуда? Нашим в южном городке, наверняка уже полный звиздец, а про посты и говорить нечего, да там и народу всего ничего… Чем они помогут?

— Да я не о том, из России войска когда подойдут?

— Ну ты спросил, мужик! Я чего тебе, бляха, генерал? Да и генерал поди ни хрена этого не знает!

Ясно. Выходит никакой военной помощи не планируется. Вряд ли вообще кто-то всерьез рассчитывал на такое вот развитие событий. Вряд ли кто-нибудь думал, что у Саакашвили хватит на подобное наглости. А вот поди же ты, хватило! Сюрприз! Но теперь хотя бы ясно что делать дальше. Можно не сомневаться, вслед за массированным налетом последует штурм города. Осетины наверняка будут драться до последнего. Плевать, что силы не равны, плевать, что не хватает оружия. Драться они будут все равно. Такой уж это народ. А значит, главное сейчас не попасть между молотом и наковальней, не оказаться на пути грузинских штурмовых групп. В горячке боя никто не будет разбираться вооружен ли мелькнувший в развалинах человек, представляет ли угрозу, комбатант он вообще, или нет. Как всегда и бывает при штурме любого города, любой армией мира, палить будут во все что движется, в каждую подозрительную тень, истово соблюдая простой и жестокий, но действенный армейский закон — всегда стреляй первым, разбираться будем потом. Выходит нужно оставаться здесь, на базе миротворцев. Вряд ли они, в ситуации полнейшей неопределенности в отношении помощи и подхода подкреплений, решатся оказывать наступающим вооруженное сопротивление. Да и сами грузины должны понимать, что трогать имеющих международный мандат на поддержание мира в этом регионе десантников весьма чревато. Скорее всего миротворцев постараются просто блокировать в их разбитых казармах, чтобы не путались под ногами. Следовательно здесь надежнее чем где-либо в городе можно отсидеться, не подвергая свою жизнь опасности. Ага! Не подвергая!

Словно прочтя мои мысли сверху завыло мощным, но совершенно не слаженным хором разом на несколько голосов.

— От блядь! — в полный голос взревел рядом сержант, стараясь как можно плотнее притиснуться всем телом к стене.

Я посмотрел на него недоуменно, и тут снаружи грохнуло так, что все предшествующее показалось детскими игрушками и милыми шалостями с китайскими фейерверками. Сотрясающие землю удары следовали один за другим с периодичностью в долю секунды. Казалось этому не будет конца. Стены дрожали, осыпая нас белыми хлопьями штукатурки, истошно визжали рикошетя от кирпичей потерявшие уже свою убойную силу на излете осколки. Я влип в пыльный пол, до боли сплющив лицо, закрыв инстинктивно обеими руками голову. Глупый, бессмысленный и совершенно бесполезный жест, но от него просто невозможно было удержаться. Почему-то мне, благодаря этому, даже стало не так страшно, словно мягкая человеческая плоть могла представлять из себя хоть какую-то защиту. Территорию продолжали гвоздить в том же стремительном ритме не меньше минуты, я пытался считать разрывы, но после шестнадцатого сбился. Грохочущая смерть рушилась на землю совершенно беспорядочно, взрывы слышались то дальше, то ближе, без всякой системы. Я сжался всем телом ожидая, что вот-вот, вот сейчас ударит прямо сюда. Хлипкий потолок, конечно же не удержит, несущийся со сверхзвуковой скоростью снаряд, и он раскаленным металлическим корпусом врежется прямо сюда, в пол рядом со мной. А потом маленький домик вспухнет, распертый чудовищной энергией высвободившейся внутри него. Вспухнет и опадет, складываясь, как построенная из игральных карт шаткая конструкция, погребая под битым кирпичом и бетоном то, что останется от наших истерзанных ударной волной и осколками тел.

— Реактивка, бляха! — сипел прямо под ухом сержант. — РСЗОшки в ход пошли, п…, ну все, теперь полный п…!

В мозгу что-то щелкнуло, выталкивая из глубин памяти казалось напрочь забытое, а на самом деле скрупулезно сохраненное мозгом знание.

— «Градами» что ли мочат?

«Градами» назывались современные потомки легендарных «катюш». Сорокоствольная установка реактивной артиллерии одним своим залпом гарантированно выкашивала цели на пространстве величиной в сорок гектаров. Однажды, когда я только проходил курс молодого бойца, еще в учебке, на соседнем с нами участке стрельбища тренировались артиллеристы. Командиры специально водили нас посмотреть на ночные стрельбы. Помню, как поразили тогда меня, зеленого несмышленыша, яркие султаны разрывов, отлетающими в разные стороны красными искрами походившие на гигантские бенгальские огни. Они под вой стартующих ракет возникали в ночи то здесь, то там, беспощадно долбя выбранный артиллеристами в качестве цели степной квадрат. Тогда это было фантастически, неправдоподобно красиво. Я еще подумал, каково было во время войны фашистам попадать под такой вот обрушивающийся с неба им на головы огненный град. Да уж, тогда представил и ужаснулся, а теперь испытываю это натурально, в полный рост и страха-то почти нет, только тупое недоумение, как такое вообще могло произойти, и жуткое, просто невыносимое желание, чтобы все это прекратилось. До боли в сведенном судорогой горле, до звона в ушах, хочется взять и распрямиться, расправить плечи и заорать во всю силу раздувающихся от гнева легких: «Да что же вы, суки, такое делаете?! А ну прекратить немедленно, уроды!» Вот так и подмывает подняться и крикнуть.

Сержант глянул на меня с прежним презрительным выражением в глазах, ироничная улыбка проступила даже сквозь исковерканное страхом лицо:

— «Градами»? Молись, мужик, чтобы это действительно оказались «грады», а не «ураганы», или еще чего-нибудь импортное, покрепче!

И тут наш многострадальный домик так от души тряхнуло, что я на мгновение оторвался от пола и всем своим распластанным телом поднялся в воздух, тупо глядя на стремительно удаляющиеся от моего лица доски. Мама! Мамочка! И пол тут же понесся обратно, мне навстречу. Удар! Едва успел подставить руки, иначе точно расплющил бы себе морду. Острой болью пронзило неудачно пришедшееся на какую-то выпуклую дрянь правое колено. А потом что-то угрожающе хрустнуло наверху, треснуло, разламываясь. Затылком я почувствовал воздушную волну, вызванную полетом вниз, прямо ко мне чего-то большого, мощного. «Потолок обвалился!» — пронеслась в голове паническая мысль. И следом за ней последовал тяжелый удар. Мама! Мамочка! Луиза! Кто-нибудь… Темнота надвинулась как-то разом, закружилась тяжелым мутным водоворотом, затягивая меня все дальше в черную воронку небытия. Крутнулись мимо тут же пропав из виду печальные материнские глаза с застывшими в углах прозрачными слезинками, бессильно мазнули по лицу, пытаясь вернуть, удержать, прохладные пальцы Луизы, и все пропало, слившись в единую непрозрачную круговерть. Луиза…

* * *

Перед тем как она впервые пришла ко мне в студию, ну это я так несколько претенциозно обзываю свою холостяцкую берлогу, я произвел там настоящий переворот. Перепуганные насмерть пауки, мирно обитавшие до того по углам и за мебелью, не иначе как решили, что настал конец света. Впрочем, для них, наверное, это так и выглядело. Представляете: живешь себе живешь в уютной паутине где-нибудь между дальним углом книжного шкафа и стеной, думаешь себе о вечном, лопаешь изредка залетающих сюда с дуру мух, и вдруг в один далеко не прекрасный день шкаф с утробным кряхтением отодвигают от стены, и вслед за хлынувшими потоками яркого дневного света в твой устоявшийся мирок врывается огромный веник, которым тычет в тебя тип с запаренным ошалелым лицом пожизненного лузера и неудачника, одним неловким движением снося и сметая в небытие плоды твоего многомесячного, а может и многолетнего труда. Чем вам не локальный Армагеддон?

Но лучше расскажу обо всем по порядку.

Ночь, после встречи с Луизой я практически не спал. Распаленное воображение бросало меня то в жар, то в холод. Много раз я проговаривал про себя предстоящий телефонный разговор, разыгрывая множество возможных его вариантов, сочиняя длинные прочувственные монологи, которые, я отлично знал это, никогда не будут произнесены, мучительно подбирал слова, способные выразить звучащую в душе неповторимую музыку чувств. Пытался даже записывать их на бумагу, чтобы потом не забыть, бестолково исчеркал несколько листов карандашными каракулями и уже через минуту комкал то, что раньше казалось тонким и в меру ироничным, пылким и нежным, а теперь было пошлым, мелким и глупым. Хорошо, что мне не пришло в голову жечь эти в негодовании смятые бумажки, а то в своем неадекватном возбужденном состоянии, я обязательно устроил бы в квартире пожар. Луна любопытно заглядывала в распахнутое окно, внизу вяло шуршали шинами припозднившиеся автомобили, в соседних домах гасли одно за другим окна завзятых полуночников. Словно умирающие светлячки… Умирают и перестают светить, погружая город во тьму. Господи, что за бред? Нет, это никуда не годится, надо спать, надо заставить себя уснуть, иначе я буду завтра, вялым, словно выжатый лимон.

Несколько раз я решительно ложился в постель. Закрывал глаза, стараясь выбросить из головы ее образ, мысли о ней, сосредоточиться на чем-нибудь далеком и отвлеченном. Начинал считать овец, но чертовы овцы так и норовили разбежаться в разные стороны, ловко карабкаясь по зажавшим с двух сторон узкую дорогу склонам осетинских гор. Я бежал их ловить и опять натыкался на радостно скалящегося грузинского пулеметчика. «Привет, генацвале! — кричал он мне, взмахивая рукой. — Ты снова вернулся?» Я с усилием раздергивал веки, пялясь в темноту комнаты. Манящий образ девушки с удивительной непоследовательностью переплетался в сознании с событиями семнадцатилетней давности, казался неотделимым от них. И если Луизу я готов был видеть в своих снах с превеликим удовольствием, то с присутствием в них белозубого грузина с ручным пулеметом мириться ни в коей мере не собирался. Вставал, шел на кухню, заваривал себе черный, дегтярного цвета кофе, обжигаясь хлебал его огромными жадными глотками и снова изводил бумажные листы, пачкая их один за одним корявыми каракулями пылких любовных признаний.

Окончательно смирился с бессонницей я под утро. Сел у окна в расшатанное кресло-качалку. Деревянная рама, оплетенная провалившейся кое-где соломой, бесспорный антикварный раритет оставшийся мне в наследство от кого-то из родственников, кого точно я не помнил, а может быть и не знал никогда. Я сидел и просто смотрел на подернутый легкой дымкой прозрачных предрассветных сумерек город. Смотрел на то, как первый робкий солнечный луч отражается от плывущих в вышине облаков, окрашивая их бока в нежно-розовые тона. Разглядывал высокие шпили выхваченных рассветом из ночной темноты зданий, пролетающие по пустынным улицам машины еще не ложившихся, или проснувшихся ни свет, ни заря москвичей. Смотрел на этот город и думал, что где-то там, в его еще прячущихся в полутьме дебрях сейчас есть она… Луиза… Шатана… Пытался представить себе, как она сейчас спит, свернувшись калачиком под одеялом, как ритмично поднимается и опускается в такт дыханию ее грудь, видел ее расслабленное лицо с упавшей на щеку прядкой волос цвета воронова крыла, просто сходил с ума от желания коснуться ее, прижаться к теплой, бархатистой на ощупь коже, нежно дотронуться губами до непокорного завитка волос… А где-то в самом дальнем углу сознания, почти за гранью реальности, на пределе яви, все улыбался, нахально скаля крупные лошадиные зубы грузинский пулеметчик…

Когда над городом наконец поднялось солнце, я уже допивал пятую чашку кофе. Сна не было ни в одном глазу, не было и неизбежной после бессонной ночи разбитой усталости. Мысли оставались хрустально ясными, мышцы сладко ныли, требуя немедленно каких-либо действий. Хотелось чего-то значительного, невозможного. Ухватиться за Архимедов рычаг, найти вожделенную точку опоры и все же перевернуть землю. Это как минимум. К дисциплинированно лежащему на прикроватной тумбочке телефону я подходил уже несколько раз. Бережно брал его в руки, вертел, разглядывая дисплей, тыкал наугад в кнопки. Пожалуй, столько внимания своему старенькому «Siemens» я не уделял даже в день покупки. Начертанный летящим почерком на незаконченном портрете номер, естественно уже давно был вбит в электронную память аппарата и для надежности дважды сохранен под разными именами. Просто так, на всякий случай. Пока еще благоразумие хоть чуть-чуть сдерживало мои порывы я дал себе нерушимую клятву, что не позвоню ей раньше девяти часов. Это время казалось мне тогда оптимальным. Мало ли до скольки она привыкла спать? Мало ли какие у нее могут быть с утра дела и заботы? Еще не хватало начинать столь важный для меня разговор с того, что вытащил девушку к примеру из душа, так и не дав ей выпить утренней чашки кофе. Вроде бы мелочь, но мелочь лишь в том случае если вы давно знакомы, и она в принципе в курсе, какой вы на самом деле замечательный парень, и может списать вашу утреннюю надоедливую бестактность на внезапное помрачение рассудка. В моем случае такого снисхождения ждать было трудно. По-доброму, конечно, звонить надо было вообще ближе к обеду, чтобы наверняка ее лишний раз не напрячь. Но я реально смотрел на вещи и точно знал, что такой длительный срок просто не выдержу, не переживу в принципе, разорвусь от переполняющих душу эмоций. А до девяти вполне можно потерпеть, по-крайней мере так казалось тогда.

Вот именно, что тогда, и только казалось… На самом деле ожидание уже к семи утра превратилось в невыносимую муку, я не знал куда себя деть, меряя из конца в конец комнату. Четыре шага от дивана до окна и столько же обратно. Восемь шагов — полный круг. Я намотал таких кругов не меньше тысячи, устало отбиваясь по пути от лезущих в голову предательских мыслей о том, что есть в этом мире люди которые встают очень рано, некоторые даже вместе с солнцем и вполне возможно, что моя новая знакомая как раз из таких, а значит я напрасно длю эту изощренную пытку слишком медленно ползущим временем. «Ага, а еще есть те, кто вообще спит днем и бодрствует ночью. Вампиры, например. Отчего бы не предположить, что она вампир, и сейчас самое время с ней поговорить, потому что потом она впадет в летаргию где-нибудь в недоступных недрах полуразвалившегося склепа. А? Каково? Чем не версия?» — горько иронизировал я над своим изобретательным нетерпением и все же держался, умоляюще глядя на замершую вдруг на месте минутную стрелку часов.

Справедливости ради признаюсь, что позвонил я все-таки без пяти минут девять, нарушив-таки данное самому себе обещание. Ну не осталось у меня сил больше терпеть! К тому же я был в тот момент абсолютно уверен, что мои часы поломались и минутная стрелка, в отличие от исправно бегущей вперед секундной, тупо застыла, отказавшись отсчитывать свой временной круг. Трубку взяли на третьем гудке.

— Алло, — выворачивая мне всю душу мелодично произнес знакомый голос.

Никакой заспанности, или раздражения по поводу отрыва от важных дел в нем не слышалось, и я, разом воспряв духом, уже хотел что-то разудалое ляпнуть, но неожиданно обнаружил, что горло у меня пересохло, а язык намертво прилепился к гортани.

— Слушаю вас. Алло! — донеслось из трубки уже с некоторым оттенком нетерпения.

Я судорожно сглотнул пытаясь подчинить себе не вовремя взбунтовавшийся организм и после короткой борьбы мне это все-таки удалось.

— Алло! Алло! Луиза! Алло! — выпалил я в трубку, опасаясь, что вот сейчас ей надоест загадочное молчание на том конце, и она нажмет кнопку отбоя.

К счастью этого не случилось.

— Алло, слушаю вас. Кто это? — ответила трубка ее голосом с волнующе мягкой хрипотцой.

— Луиза, здравствуйте. Это Андрей.

— Здравствуйте, — недоуменно отозвалась девушка. — Какой Андрей?

На мгновение у меня все внутри оборвалось. Неужели она ошиблась, когда писала свой номер. Неужели я куда-то не туда попал? Не может быть! Я же узнал ее голос, это точно она. Но она все забыла, она не помнит меня! Сердце уже готово было выскочить из груди, выломав непрочную клетку ребер. На лбу у меня выступил крупными каплями холодный пот, а колени подогнулись, предательски роняя меня на диван. Спасибо, не на пол! И только тут, видимо, от встряски мозгов я сообразил. Сообразил и заорал в трубку, как резанный:

— Художник, Луиза! Вчерашний художник, который рисовал ваш портрет! Меня Андреем зовут!

Ну конечно же, вчера я так и не назвал ей своего имени, как-то не было случая. Да она и сама не спрашивала. Ее-то имя я знал, потому что к ней при мне обращалась подруга. А вот как зовут меня ей узнать было неоткуда. Отсюда и это недоразумение.

— А, знаток кавказского эпоса! Как же, как же… — в ее голосе теперь явно звенели хрустальные смешливые нотки.

— Так вы помните меня?! Не забыли?! — я никак не мог успокоиться, охватившее меня радостное облегчение настойчиво требовало выхода, заставляло кричать в трубку, глупо улыбаться и восторженно дрыгать задранными вверх ногами.

— Вас забудешь… — насмешливо протянула она. — Растревожили бедную девушку, смутили… Я может быть полночи после этого не спала…

— Это ерунда! Я всю ночь не спал! Я всю ночь думал о вас! Помните, что вы мне вчера обещали?

— Помню, конечно… вот только…

— Нет, умоляю! Только не отказывайтесь, ну пожалуйста! — испуганно заорал я в трубку.

— Право, какой вы, — недовольно перебила она. — Я и не собираюсь. Мне самой любопытно познакомиться с настоящим художником. Я только хотела сказать, что никак не смогу приехать к Вам прямо сейчас. Разве что во второй половине дня…

— Хорошо, пусть во второй, — тут же поспешил согласиться я. — Давайте в час дня, а еще лучше полпервого…

— А еще лучше в двенадцать ноль одну, — передразнила она меня. — Нет уж, это слишком рано, я могу не успеть. Вы где живете?

— Метро «Парк культуры», я вас встречу на выходе.

— Ух ты, — она завистливо цокнула языком. — Почти самый центр города, хорошо устроились…

— Не жалуюсь, — хмыкнул я. — Так когда же?

— Ну, пусть будет в три часа, хорошо? В три часа на выходе из метро, устроит?

— Конечно, устроит! Еще как! А можно в два?

— Нет, в два нельзя, — построжавшим голосом отрезала Луиза. — И вообще, пообещайте мне одну вещь…

— Все что угодно, — горячо перебил я.

— Хорошо, — со вздохом предельного долготерпения продолжала она. — Пообещайте мне, что будете вести себя прилично. И не забудете, зачем собственно меня пригласили. Ведь я иду к Вам не в гости, а помочь в работе, правда?

— Конечно, правда, — упавшим голосом согласился я.

— Ну вот и славно, тогда до встречи…

— До встречи, — сказал я уже мертво молчащей трубке со стереотипной надписью «соединение завершено» на дисплее.

— Вот значит как, только работа, ничего личного, — горько произнес я вслух, обращаясь к молчаливой пустой квартире, с обычной непоследовательностью всех влюбленных начисто позабыв в тот момент, что еще несколько минут назад был счастлив лишь от одной возможности слышать ее голос. К тому же она и так решилась на довольно-таки смелый, особенно для восточной женщины шаг, приняв мое приглашение.

Ну, как бы там ни было, а до прихода гостьи оставалось еще целых шесть часов и это время следовало максимально насытить делами и заботами, чтобы оно пролетело как можно быстрее. Например, неплохо было бы в кои-то веки навести порядок в квартире. Обведя комнату внимательным взглядом я ужаснулся. Да, батенька, тут требуется не уборка, а как минимум, косметический ремонт. Но делать нечего, за неимением гербовой, будем писать на простой…

Двухкомнатная квартира в блочной пятиэтажке на Комсомольском проспекте досталась мне по наследству, и до сих пор хранила дух своих прежних владельцев. Точнее не то чтобы такую эфемерную субстанцию, как какой-то там дух, а оставшиеся от них вполне материальные черты — потемневшие обои, отвратительно побеленные, вспухшие буграми потолки, облупившуюся краску окон и вытертый, до последней стадии обшарпанный линолеум на полу. До ремонта руки все как-то не доходили. Как представлю, сколько это мороки, воображу неизбежную меловую грязь по всей квартире, бардак в вещах, полностью разрушенный привычный уклад жизни и все желание как рукой снимает. Да, приятно конечно, жить с новыми чистыми обоями, но если вдуматься, это требует слишком больших жертв, так что и так сойдет. Благо, что на моей жилплощади в принципе отсутствует мегера в домашнем халате, накрученных на голове бигудях и со скалкой в руке, типичный двигатель прогресса для большинства моих женатых друзей. Так что вполне могу позволить себе с чистой совестью существовать и в этой берлоге. Никаких проблем!

Однако, сейчас тупо рассматривая лохмами свисающую по углам паутину и отвратительные серые пятна облупившихся межплиточных швов на потолке, я клял свою лень на чем свет стоит. Тоже мне, мужик, еще художник, блин! Живешь, как в берлоге! Но если с ремонтом за ближайшие шесть часов я не мог управиться чисто физически, даже несмотря на горячее желание, то хотя бы навести идеальную чистоту стоило.

Вообще убираться я предпочитаю раз в неделю, по вторникам. Такой выбор лишь на первый поверхностный взгляд кажется странным. На самом деле тут все строго логично и проверено временем. Смотрите сами: в субботу и воскресенье, когда все нормальные граждане отдыхают, у меня как раз самый разгар работы, милое дело рисовать на заказ, лениво фланирующих по Арбату горожан, они на отдыхе, спокойны и расслаблены, никуда не торопятся и с радостью готовы приобщиться к культуре. После такого напряженного труда, вечером в воскресенье, естественно, требуется снять стресс в компании лучших друзей. После чего в понедельник весь мир кажется тебе полным дерьмом, не стоящим того, чтобы в нем существовал, такой не оцененный по достоинству самородок как ты. К тому же зверски болит голова, узлом заворачиваются желудок с кишечником, а все мышцы стонут в голос, будто ты вчера не отдыхал, а разгружал вагоны с углем. До уборки ли тут? Понедельник такой день, который нужно просто пережить, по возможности не совершая в нем лишних телодвижений. И вот наконец наступает утро вторника, которое ты встречаешь как долгожданного избавителя. К этому моменту окончательно и бесповоротно из организма пропадают следы алкогольной интоксикации. Зато в мозгу наличествует некий комплекс вины за свое непотребное поведение воскресным вечером и, если повезло, понедельничным утром. А этот комплекс вины как раз и истребляется клятвенными заверениями начать с сегодняшнего дня новую жизнь, без вредных привычек, с обязательной ежеутренней зарядкой, закаливанием холодной водой и прочими благоглупостями. И расставаясь со старым своим мерзким житьем так и хочется привести в полный порядок загаженную квартиру, дабы новую жизнь начинать в чистоте. Ну и дальше по кругу. Начатая во вторник новая жизнь к воскресному вечеру плавно превращается в старую, и процесс закольцовывается. Змея кусает собственный хвост, как мудро говорили в таких случаях древние китайцы, хитро поблескивая раскосыми глазами.

Вчера в отлаженной системе произошел некоторый сбой. Под впечатлением знакомства с Луизой, я провел вечер в одиночестве, обойдясь без уже ставшей привычной компании и ударной дозы алкоголя, потому сегодня утром чувствовал себя невинным младенцем. Правда уборки от этого намного меньше не стало, что заставило меня серьезно задуматься, о реальной ценности трезвого образа жизни. В квартире царил привычный бардак и было неясно даже с чего собственно следует начать процесс его искоренения.

В конце концов я принял мудрое решение рассудив, что раз уж судьба подарила мне две комнаты, а для первого свидания спальня нам наверняка не понадобится, то можно просто весь бардак перетащить на время туда. Очень верно кем-то подмечено: чтобы очистить одно место, непременно нужно загадить другое. Иногда, правда, можно в результате загадить все вокруг, так ничего и не очистив. Но без таких крайностей на этот раз мы, я думаю, обойдемся. Ничего, поваляется пока все лишнее барахло в спальне, ничего с ним не сделается. Ну а потом, нужно будет собраться с духом и все-таки вымыть пол в студии, коридоре и на кухне. Ну и не забыть вынести мусор. По-моему ничего не забыл. Засучив рукава, я принялся за дело.

Квартира моя не слишком просторна, всего две комнаты и небольшой коридор между ними. Правда я человек скромный, да к тому же еще и одинокий, так что мне вполне хватает имеющихся метров. Особенно это ощущается после того, как побываешь у теснящихся в подобных же условиях друзей, живущих с женами, детишками, тещами, тестями и еще невесть какими, непонятно откуда взявшимися на их головы родственниками. Вот это, доложу я вам кошмары! Куда там добродушным импортным ужастикам! И после этого мне будут рассказывать про страх одиночества и связанные с ним неврозы? Нет, дорогие мои, не знаю как насчет одиночества, а вот страх подобного гиперобщения у меня уже есть. Стойкий и непреодолимый! Но хватит о грустном, раз уж взялся рассказывать, продолжаю. Изначально квартира состояла из двух комнат: большой — существовавшей в качестве гостиной и вообще лица дома, и маленькой — служившей спальней, одновременно кладовой, личным будуаром и кабинетом. Принципиально менять я ничего не стал. Поэтому спальня с огромной, два с лишним метра в ширину кроватью и старинным трюмо до сих пор исправно выполняет свое предназначение. Зато в гостиной я оборудовал нечто вроде мастерской, несколько претенциозно обозвав ее студией. Почему бы и нет, в конце концов? Теперь там чего только нет: два стоящих друг против друга мольберта, специальные лампы на манер тех, что используют в ателье фотографы, сваленные кучей холсты, какие-то афиши, недоделанные плакаты, деревянные ящички с красками, засунутые в стеклянные банки с растворителем кисти… А запах! С непривычки многие падают в обморок. Зато сразу всем понятно, да, здесь живет и творит настоящий всамомделишный художник!

Собственно вся моя жизнь проходит именно здесь, да еще на кухне, там тоже есть свой центр притяжения — холодильник. Иногда в нем можно обнаружить холодное пиво, иногда бутылку вина и ароматную полоску сыра, порой бутылку водки и малосольную селедочку. Короче, там всегда есть что-нибудь остро необходимое и притягательное по жизни. Ну еще, конечно, там много чего может найтись интересного и полезного и кроме холодильника. Например, абсолютно незаменимая для настоящего ценителя медная джезва для кофе, или высокий фантазийно изукрашенный под настоящую старину кальян, привезенный мне в подарок из Египта. Говорят, они там стоят сущие копейки…

Так вот, живу я в основном в студии, там очень удобно и приятно работать. Наглухо занавешенные тяжелыми портьерами окна отрезают меня от этого суетного мира. Хороший музыкальный центр с очень дорогими, почти не искажающими звуки колонками, ласкает мой слух подходящей к случаю музыкой. Эта тщательно подобранная обстановка позволяет полностью отрешиться от всего земного. Когда на меня находят очередные приступы вдохновения, я могу работать не отрываясь помногу часов подряд, совершенно забывая о необходимости есть и спать, не помня кто я в этом мире, где собственно нахожусь, полностью захваченный овладевшим мною порывом. Благо свободный образ жизни который я веду это мне позволяет. Да, да, пусть я зарабатываю копейки, пусть по вашим меркам едва свожу концы с концами, пусть в меня летят презрительные взгляды из проносящихся мимо сверкающих новеньким лаком «мерседесов», но зато я свободен. Мне не нужно вскакивать чуть свет по будильнику и нестись бегом на постылую работу, нет необходимости раболепствовать и унижаться перед тупым и заносчивым начальником, лебезить перед его высокомерной секретаршей, не нужно терпеть стирающие личность повседневной рутиной оковы офисного рабства. Я свободен. И эту свою свободу никогда не променяю на ваши цепи, пусть даже они будут сделаны из чистого золота.

Но это я что-то отвлекся. В общем с уборкой у меня получилось довольно-таки быстро. Раз, два — и все лишнее, за что цеплялся взгляд засунуто в спальню, распихано под кровать и по углам на длительное хранение. Подозреваю, что если мне вдруг понадобится потом, какая-нибудь из этих вещей, то я ни за что ее не найду, больше того, даже не вспомню, что у меня такая в принципе где-то есть. Вот она истинная цена материальных благ за которыми мы так любим гоняться. Как это ни странно, половину всех наших вещей обычно составляют те, которые в принципе нам не нужны, а другую те, без которых мы вполне можем обойтись.

Короче, без четверти три, я уже переминался с ноги на ногу прислонившись к фонарному столбу напротив выхода из метро, начищенный и наглаженный, благоухающий одеколоном и с красной розой в зубах. Ну, это я так просто ляпнул, для красоты, роза-то, конечно, была у меня в руке. Не танго же мы танцевать собрались. Хотя с Луизой я с удовольствием станцевал бы, хотя и не пробовал никогда, но вдруг бы, вот так вот, само собой получилось, а? Здорово вышло бы! Только представьте себе эту картину, я в строгом черном смокинге и ослепительно белой рубашке из тончайшего шелка, она в алом платье с умопомрачительным декольте и разрезом вдоль бедра почти до самого пояса. Пластичные отточенные движения, горящие страстью взгляды, терпкий стебель переходящего из губ в губы цветка, метущиеся пламенем пожара складки алого платья вокруг отстранено холодной, но в любой момент готовой взорваться изнутри пылким жаром фигуры в смокинге… Ах как это красиво, как романтично и как несбыточно!

— Здравствуйте, Андрей, — голос прозвучал над самым ухом, заставив меня вздрогнуть и открыть глаза. — Я вам не помешала?

Три раза черт! Ну что я за неувязанный обалдуй, надо же было так замечтаться, чтобы пропустить момент ее появления. Луиза смотрела на меня в упор, в глазах прыгали веселые чертики, уголки губ подрагивали, еле сдерживаясь, готовые растянуться в улыбку.

— Нет, нет, что вы… — жалко забормотал я, совершенно растерявшись и не зная, куда деть руки. — Нет, конечно нет! Ой, простите, я забыл поздороваться. Здравствуйте, Луиза!

Теперь она уже откровенно улыбалась глядя на мою неловкость.

— Давайте я подержу это, а то вам мешает…

Она протянула раскрытую ладонь, и только тут я вспомнил, про зажатую в руке розу. Блин, ну нет слов, батенька! Ну вы и лузер!

— Это, собственно, вам, — невольно краснея и опуская под ее внимательным взглядом глаза, еле выдавил я. — Женщинам принято дарить цветы, вот я и подумал…

Я еще что-то жалкое лепетал, то ли оправдываясь, то ли что-то объясняя. Но она меня в этот момент уже не слушала. С истинно королевским достоинством приняв от меня цветок Луиза, поднесла его к лицу, рассматривала задумчиво складки полураспустившегося бутона, вдыхала его запах.

— Спасибо, — просто произнесла она. — Мне очень давно не дарили цветов…

В голосе слышалась неприкрытая тоска, и я тут же не сходя с места пообещал себе, что в следующий раз обязательно куплю ей самый роскошный букет, какой только смогу найти, чего бы мне это не стоило.

— Ну что, пойдемте? — мимолетное облачко печали слетело с ее лица будто согнанное дуновением легкого летнего ветерка, и в глазах снова мелькнули знакомые веселые искры. — Или так и будем здесь стоять посреди улицы?

Только сейчас я заметил, что мы остановились прямо перед выходом из метро, и людской поток обтекает нас со всех сторон. Она уверенным и привычным жестом взяла меня под руку, на мгновение обдав пронзительным ароматом каких-то незнакомых мне горных трав, чистого воздуха и настоящей природной свежести, какой не сыщешь в загазованном большом городе. Ее точеные пальчики легонько сжали мой локоть и от этой близости ее тела, от брошенной мне в лицо озорным сквозняком шаловливой прядки волос, мне вдруг нестерпимо захотелось петь, кричать во все горло, чтобы нас видели все. Чтобы смотрели и завидовали мне, рядом с которым идет такая прекрасная, такая чудесная девушка. Я был восторжен, как прыщавый юнец на первом свидании, близость женщины просто пьянила меня, кружила мне голову. Мы шли вдоль запруженного спешащими по своим делам людьми Комсомольского проспекта, и я глупо и счастливо улыбался всем встречным, искренне желая подарить им хоть маленький кусочек владевшего сейчас мною счастья.

Всю дорогу я прямо-таки летел, как на крыльях, подхваченный легким прохладным ветерком, окутанный волной ее запаха, завороженный мелодичным звучанием ее голоса, плененный и очарованный ее вниманием ко мне. Я искренне желал в тот момент, чтобы мой дом располагался где-нибудь на другом конце земли, и эта дорога никогда не кончалось. Мне хотелось вот так вот идти с ней вдвоем целую вечность, позабыв обо всем, отринув от себя весь этот суетный мир. Это ли не счастье? Она смеялась, кажется, снова подшучивала надо мной, а я отвечал невпопад на ее бесконечные подначки и глупо улыбался во весь рот искренней мальчишеской улыбкой. Так, как не улыбался никогда и никому с самого детства.

Увы, но от станции метро до моего дома всего несколько кварталов, пятнадцать минут неспешным прогулочным шагом. Для меня они пролетели, как один миг.

Поднявшись в квартиру Луиза как-то вдруг отстранилась, стала собранной и деловитой, во взгляде ее сквозила легкая настороженность. Все-таки она до конца мне не доверяла и внутренне ожидала сейчас любой пакости. Может у нее и баллончик с перцовой вытяжкой где-нибудь под рукой припрятан? Эта мысль меня рассмешила, и я не сдержавшись хихикнул, прикрывая ладонью рот. Она посмотрела на меня недоуменно, чем вызвала новый приступ смеха. Потом девушка и сама улыбнулась, сначала робко, непонимающе, а потом все более тепло и солнечно. Вот дурацкая сцена! Мы стояли друг против друга посреди большой комнаты и смеялись, причем спроси любого из нас в тот момент над чем он так хохочет, ни один не смог бы ответить ничего вразумительного. Просто нам было хорошо. От того, что за окнами впервые, после долгого перерыва, снова по-настоящему летний, солнечный день. От того, что мы молоды и беззаботны. От того, что вся жизнь еще впереди, и в ней столько радостного и неизведанного, приятных сюрпризов и подарков судьбы. А главное, оттого, что сейчас мы рядом, и это просто здорово. Отсмеявшись, она глянула на меня хитро склонив голову к плечу.

— Ну, маэстро, вы так и будете хохотать, или все-таки приступим к работе.

— Приступим, — решительно кивнул я. — Вот только, пожалуйста, перестаньте ко мне обращаться на «вы», ненавижу, когда обо мне говорят во множественном числе.

Она на секунду задумалась, не смогла сразу сообразить, потом легко кивнула:

— Хорошо, если Вы не заставите меня для этого пить на брудершафт.

— Ты не заставишь, — поправил я ее с нажимом. — А в чем проблема? Что Вы имеете против брудершафта.

— Совсем не пью спиртного, — скорчила она уморительную гримаску, а потом, насладившись моим удивлением, добавила совершенно серьезно: — В это время дня…

— Ну да, и еще из мелкой посуды, — понимающе кивнул я головой.

— Фу, что может быть ужаснее мелкой посуды, — она снова демонстративно скривила губки. — Так когда же мы начнем работать над картиной? Куда мне встать, или сесть?

— Ах да, картина! Конечно, же!

Я засуетился, устанавливая прямо перед мольбертом специально перетащенное сюда из спальни мягкое кресло.

— Вот, садитесь сюда, пожалуй. А там посмотрим…

Она с царственным величием опустилась на предложенное место, значительно посмотрев мне в лицо.

— Так хорошо?

— Изумительно, просто изумительно, — пропел я устраиваясь за мольбертом. — Вот только Ваше лицо…

— Лицо, а что с ним?

— Прошу Вас, верните на него обычное выражение, прекратите изображать снежную королеву…

— Но я думала…

Кажется она немного обиделась, это отчетливо прозвучало в ее голосе, и я тут же поспешил перебить ее, рассыпавшись в объяснениях и комплиментах:

— Поверьте мне, Вы прекрасны. Причем прекрасны особой, естественной красотой, не надо портить ее никакой нарочитостью, не надо ничего изображать, не надо актерской игры… Этим Вы сделаете только хуже. Вам не надо пытаться выглядеть лучше, чем есть, Вы и так само совершенство…

— Ну вот, Вы опять смущаете бедную провинциалку, коварный, — притворно потупилась она, очаровательно закусив нижнюю губку. — Кстати, раз уж мы перешли на «ты», почему Вы продолжаете мне все время «выкать»?

— Хорошо, не буду, — легко согласился я.

По тону сказанного я уже сообразил, что прощен и полностью реабилитирован в ее глазах.

— Вот. Замрите вот так, с этого ракурса Вы просто божественны!

— Ты!

— Что?

— Ты просто божественна.

— Ты просто божественна, — послушно повторил я, лихорадочными штрихами набрасывая контуры ее лица, стараясь не упустить этот гордый поворот головы, точно передать устремленный вдаль взгляд, одухотворенно горящее лицо…

Несколько минут я молча работал, следовало спешить, этот момент снизошедшего откуда-то свыше, как дар небес откровения легко было упустить, потерять, и тогда он пропал бы навечно, никакой отточенной техникой живописи, никаким трудом его будет уж не воскресить. Упустишь, потом не поймаешь. Но сегодня, мне это похоже не грозило, несмотря на бессонную ночь работа ладилось, руки словно сами знали, что делать и порой даже опережали мою мысль, проводя линии и штрихи, накладывая тени раньше, чем я успевал об этом подумать. Вскоре я понял, что главное схвачено, теперь можно слегка расслабиться, работать не торопясь, вдумчиво, чтобы ни в коем случае не испортить, не смазать уже набросанную в общих чертах картину. Теперь место дерзкого бушующего гения, занимала унылая равнодушная техника изобразительного искусства, набросанное смелыми яркими штрихами следовало аккуратно, технически грамотно прописать. Это была уже не столько творческая, сколько просто рутинная работа, оставлявшая голову практически свободной, лишь ничтожный уголок мозга продолжал контролировать, что же там делают руки.

— Вы очень смелая женщина, — произнес я не отрываясь от работы и даже не глядя на Луизу.

— Почему Вы так решили? — в голосе ее вновь послышалось напряжение.

— Ну как же, — пояснил я, зачерняя край ее правого глаза на холсте. — Вот так запросто, пришли в дом к совершенно незнакомому мужчине…

— Я стараюсь верить людям, к тому же Вы вызываете доверие, — легонько повела она плечиками, и тут же быстро поправилась приняв прежнее положение.

— Мы кажется теперь на «ты», — поправил я ее.

— Извините, все время забываю, — она тихонько рассмеялась, все еще стараясь сохранять неподвижность.

— Можешь пошевелиться, если хочешь, основное я уже набросал, — разрешил я, старательно накладывая серые тени вокруг ее глаз. — Я имел в виду, что вообще такое поведение не характерно для молодой осетинской девушки. Я бывал в тех краях, правда давно… Но вряд ли с тех пор там что-то серьезно изменилось…

Она едва заметно вздрогнула, но встретила мой вопрошающий взгляд спокойно и прямо.

— Дело в том, что я не так уж и молода, — задумчиво проговорила она. — И уж точно не девушка.

— Не понял?

Я даже рисовать на миг перестал, остановился с замершей на полпути к холсту кистью, того и гляди краска капнет.

— Я вдова, — как-то жалко и вместе с тем с вызовом улыбнулась она уголком рта, и гордо вскинула голову, глядя мне прямо в лицо.

Вот оно что. Институт вдовства у осетин штука весьма своеобразная. Нет, конечно, вдову в прямую никто никогда не обвинит в смерти мужа, не уберегла, мол. Но где-то подсознательно это как бы все равно подразумевается, не явно, но очень ощутимо. Овдовевших женщин сторонятся, относятся к ним с недоверием и подозрительностью. Очень редкий случай, когда вдове удается выйти замуж повторно. Говорят в старину бытовал обычай брать в жены овдовевших супруг близких родственников, чтобы женщина, потерявшая мужа, не уходила из семьи, не лишала родню ценного работника к которому уже все привыкли. Но сегодня этот обычай практически повсеместно канул в Лету, может и есть где-нибудь в неприступной горной крепи дальние уединенные аулы, где его до сих пор придерживаются, но я о таком не слышал. Вот чем объясняется ее показная раскованность, не свойственная осетинским женщинам смелость. Она просто давно поставила на себе и своей дальнейшей жизни жирный крест. Все, больше терять нечего. Я сочувственно глянул на сидящую передо мной девушку, она ответила мне гордым вызывающим взглядом, будто говорившим: «Да, я такая, и ничего тут теперь не поделаешь. Либо принимай такой, либо давай разойдемся пока не поздно, я не навязываюсь!»

— Извини, — я действительно сожалел о том, что неуклюже затронул наверняка болезненную для нее тему.

— Ничего. Это случилось четыре года назад. Уже отболело, — тем не менее она опустила голову, пряча от меня лицо и кажется украдкой смахнула набежавшую на глаза непрошенную слезинку, делая вид, что просто поправляет непокорный сбившийся локон.

— Четыре года назад? Сколько же тебе было лет, когда ты вышла замуж? — вопрос был откровенно бестактным, но я просто не мог удержаться, уж слишком молодо она выглядела сейчас.

Честно говоря, я даже не ожидал что она мне ответит, реально сморозил глупость и теперь уже горько раскаивался за свою невыдержанность.

— Шестнадцать, — тем не мене тихо сказала она, так и не подняв на меня глаз. — У нас очень рано взрослеют.

Да, это тоже мне было известно, шестнадцать-семнадцать лет вполне нормальный возраст для осетинской невесты. Уж не знаю почему, виноват ли в том чистый горный воздух, льющаяся с вековых ледников вода горных рек, или еще какие-то неизвестные современной науке природные факторы, но горянки очень рано созревают, набирают округлые женские формы, из угловатых неуклюжих подростков превращаются в стройных, прекрасных, как распустившиеся полевые цветы девушек. Правда, и отцветают они, как правило, так же быстро: грузнеют бедра, тяжелеет походка, грубеют от постоянной работы по дому руки, пробиваются над верхней губой жесткие черные волоски почти мужских усов. Потому и приходится местным женихам ловить момент, брать девушку в жены пораньше, пока бутон еще не распустился, не раскрылся во всей свой прелести. К тому же и веками сложившемуся горскому менталитету это весьма соответствует. Муж должен быть в полном смысле этого слова главой семьи. На нем и заработок денег, и защита, и решение всех внешних вопросов… Он спокоен, мудр и всегда во всем прав… А жена, она почти что вещь, нужная для заботы о нем, любимом, и украшения дома. Молоденькая, резвая веселушка с ветром в голове, но хорошая работящая хозяйка, бесспорно признающая главенство более умного и опытного в житейских делах мужа. Да, шестнадцать лет, это вполне нормально, ничего удивительного. Вот только если сейчас ей на вид не больше двадцати, а овдовела она четыре года назад, то скажите мне, сколько же она прожила в браке?

— Он погиб через неделю после нашей свадьбы, — тихо говорит она пристально глядя в пол, словно там, среди вытертого, растрескавшегося вдоль стыков линолеума можно прочесть ответ на вопрос почему так произошло, почему так тяжела оказалась ее и без того не легкая бабья доля.

Я молчу, мне нечего ей сказать, так и не донесенная до холста кисть с застывающей каплей краски, неподвижно висит в воздухе. Я смотрю на Луизу, а она продолжает говорить, тихо, медленно, будто сама с собой. Словно она здесь одна, словно меня и нет в комнате…

— Я почти не знала его. О свадьбе договаривались родители, у нас так принято… Он был старше на целых четыре года. Тогда я думала, что это очень-очень много, он казался мне таким взрослым… А сейчас я старше его… Мне уже двадцать один, а ему так и останется двадцать… Навсегда…

Она вскидывает на меня свои ореховые глаза, смотрит в упор, но на дне их нет больше привычных веселых искорок, там пустота. Ее глаза спокойные, сухие, мертвые…

— Он служил в роте горного спецназа. Ему только неделю дали на свадьбу. Видишь, у всех медовый месяц, а у меня была лишь неделя. А потом он ушел на дежурство, на пост в горах. Рядом с селом Тлиакан… Там очень важные горы, с них виден весь город и объездная дорога, можно прицельно стрелять куда хочешь. Поэтому там постоянно дежурили ребята из горного спецназа. В тот день наступила его очередь. Я готовила ему еду и собирала в дорогу вещи. Он шутил и смеялся, говорил чтобы я вела себя хорошо и ждала его… Через три дня он должен был вернуться. Всего-то три дня… Это так мало… Его привезли уже на следующий день, к вечеру…

— Не рассказывай, не надо. Тебе плохо от этого, я же вижу, — попытался я остановить ее, не дать полностью уйти в те события четырехлетней давности.

Она оборвала меня коротким взмахом руки, и снова заговорила, все так же спокойно и ровно, безжизненно:

— В то утро грузины атаковали их позиции. Они не объявляли нам войну, не предупреждали, что хотят напасть. Просто рано утром по горам вдруг ударила их артиллерии и пошел в атаку спецназ МВД. Высоту где был мой муж защищали всего лишь пять человек, а наступало на них несколько сотен, поэтому расстреляв все патроны ребята начали отходить. Они рассказали мне потом, что мой муж был ранен в бедро и не мог сам идти. В дыму, посреди разрывов ребята потеряли его. Они возвращались несколько раз, искали его, звали… Но все было бесполезно. Грузины нашли его раньше. Раненый, без патронов, он не мог ничего сделать…

Она замолчала, снова пристально глядя в пол, целиком погрузившись в воспоминания. Потом быстрой скороговоркой, словно желая скорее вытолкнуть жегшие язык слова произнесла:

— Наши отбили эту высоту всего через два часа. И отыскали тело моего мужа. У него были переломаны руки и ноги, проломлен ударом приклада затылок и выколот один глаз. Прошло только два часа, но грузинам не понадобилось много времени…

Долгое время висевшая над холстом в полной неподвижности моя рука все-таки дрогнула. Сорвавшаяся с кисти капля краски с тихим шлепком ударилась о портрет, ляпнув цветную кляксу прямо на проступавшее сквозь холст лицо. Жирная зеленая капля упала точно на уже прорисованный глаз, будущей Шатаны, ехидно подмигнув расплылась спешно делящейся амебой, распуская во все стороны щупальца-псевдоподии, превращаясь во что-то до боли знакомое… Я на миг зажмурился, отчаянно тряся головой, а когда открыл глаза понял, что случайная клякса, превратилась в жирную зеленую муху, нагло ползущую по еще не нарисованному лицу. В приступе внезапного помешательства я резко махнул кистью, крест на крест перечеркивая нахальную тварь, окончательно уничтожая плоды труда нескольких напряженных часов, полностью портя только начатый портрет. В тот момент мне было все равно, лишь бы закрасить, залить краской полностью чертову муху, навсегда вычеркнуть ее из жизни, из памяти… На холсте, на месте глаза Шатаны образовалась беспорядочная темная лужа, размытая во все стороны судорожными движениями кисти. Толстый слой краски наглухо закрыл собой наглое насекомое. Как жаль, что так же просто нельзя взять и зарисовать кусок человеческой памяти. Замуровать, залить слоем краски, а лучше хорошего крепкого цемента. Закрасить, полностью и навсегда… Навечно…

День третий

Очнулся я как-то рывком, вдруг разом осознав себя, вспомнив все что предшествовало этому черному провалу небытия. И сердце тут же пронзила холодная игла страха. Я жив, в этом нет ни малейших сомнений. Но что со мной? Последнее что я запомнил, это валящаяся с небес на землю, завывающая смерть и рушащийся мне на голову потолок. Я ранен? Искалечен? Осторожно прислушиваясь к себе, к собственным ощущениям, я пытался найти затаившийся где-то внутри источник боли, что только и ждет момента, чтобы выскочив из засады начать терзать мое тело. Нет, ничего. Тупая тяжесть в затылке не в счет. Это полная ерунда, бывало и хуже.

— О, очухался! — удивленно протянул надо мной кто-то незнакомым, грубым басом. — Крепкий же у тебя калган, дядя! Голым черепом словить такой кирпич, это, я тебе доложу, прямо цирковой номер. Наши ребята такое на показательных выступлениях мочат, только там кирпичики заранее подпиливают…

В поле зрения появляется смутно знакомое, слегка двоящееся лицо. Оно улыбается, спокойно и чуть насмешливо. Где же я его видел? Ах да, это же тот самый сержант, которого я расспрашивал под обстрелом. Только тогда он смотрел на меня сбоку и морда его была перекошена страхом, потому я и не сразу узнал… Кстати, что-то не слышно больше разрывов, и пол подо мной больше не дрожит… Неужели все кончилось?

— Ты, служивый, чем херню тут молоть, дал бы ему таблетки какие-нибудь, или укол сделал что ли? — резко и явно недовольно вступает еще один знакомый голос.

Ба, это же Фимка Федорцов, чертово Фу-Фу, тоже выжило в этой мясорубке, да еще проявляет заботу о «раненом герое». Просто чудеса какие-то…

— Ты чего, мужик, ох…л совсем? — не на шутку обижается тем временем миротворец. — Я те чё? Врач что ли? Нашел, бляха, доктора? Откуда я тебе таблетки возьму?

— Откуда? — очень похоже передразнивает ничуть не пасующий перед возмущенным воякой Фима. — От верблюда, бля! У тебя же аптечка должна быть, воин? Вот там и пошарь!

— Пошарь! Эх ты, шляпа! Чё строем не ходишь, раз такой умный?! Ты думаешь в аптечке что, на все случаи жизни таблетки напиханы? Как же, держи карман! Там от ранений все… От пулевых и осколочных, врубаешься, чукча? От кирпичей ничего как-то не предусмотрели!

Я слышу как Фима шумно втягивает в грудь воздух, готовясь к достойному ответу и спешу несколько разрядить обстановку:

— Да ладно, мужики, нормально все, ничего мне не надо… Встать лучше помогите…

Язык еле ворочается во рту с трудом выпихивая наружу тяжелые, совершенно неподъемные слова. Спорщики тот час замолкают, разглядывая меня с удивленным недоверием. Похоже мой внешний вид сейчас оставляет желать много лучшего и не слишком располагает к тому, чтобы помогать мне принять вертикальное положение.

— Ты это, дядя… Того… — первым озвучивает эту мысль военный. — Лежал бы лучше от греха подальше… Мало ли чего у тебя там в башке от удара повредилось. Сейчас наши санитары подтянуться, посмотрят…

— Что, у твоих санитаров есть специальное средство от кирпичей? То, которое в аптечке не предусмотрено? — пытаюсь пошутить я и даже разражаюсь хриплым, взлаивающим смешком. — Чего уставились, блин, помогите!

Опираясь на их подставленные плечи с трудом сажусь. Изнутри тут же накатывает практически непреодолимый приступ тошноты. Опачки! Никак сотрясение мозга у тебя, родной. Допрыгались! А нечего под обстрелы попадать, батенька, дома надо сидеть в ваши годы, в Москве, туристам портретики малевать на Арбате. А то ишь, понесло в заморские дали, романтики захотелось… вот получай теперь, хавай полной ложкой. Нешуточным усилием удается все же проглотить вставший в горле тошнотный ком, загнать его обратно в желудок и хотя внутри все равно муторно, но теперь по-крайней мере удается нормально дышать. Ага, было бы еще чем! Воздух в разбитой КППшной конуре стал чуть ли не физически осязаемым, настолько он насыщен взвесью цементной пыли, мелкой кирпичной крошкой и жирной летящей хлопьями в выбитые окна гарью. Кажется его не вдыхаешь, а заглатываешь, отплевываясь всеми этими примесями, выхаркивая их изнутри судорожным кашлем. Но все равно это воздух, столь необходимая мне сейчас живительная субстанция. Дышу полной грудью, стараюсь набрать в легкие побольше кислорода, которого в этом новом воздухе почти нет. Выгорел что ли весь? Голова начинает кружиться, все двоится перед глазами, распадаясь на несколько частей и вновь сливаясь в единое целое, пол мерно качается, выгибается подо мной, будто палуба океанского корабля. Все плывет и кружится в медленном вальсе. Резко воняет какой-то химической гадостью, заползающей прямо в легкие и жгущей их изнутри.

— Ну что, братишка, ты как? — заботливо склонившись надо мной Фима пристально вглядывается в глаза. — Тебе плохо?

Молча показываю ему оттопыренный большой палец. «Мне плохо? — нервно стучит в мозгу дурацкая фраза. — Это мне-то плохо?! Да мне пи…ц!» Очень близко к истине, вот только показывать этого никак нельзя. Не тот, понимаешь, момент, чтобы изображать из себя беспомощную контузию в ожидании сочувствия окружающих. Сейчас у каждого и без контуженого друга на руках забот будет полон рот. Это они еще просто не осознали того, что здесь происходит, потому до сих пор со мною и возятся, так бы уже плюнули давно. Это не мои мысли, это снова тот самый незнакомый и холодно-равнодушный Андрей-два, тот, что всплыл вдруг в моем сознании разбуженный первыми же взрывами. Он смотрит на меня изнутри с жестким беспощадным прищуром. Говорит: «Соберись! Не будь тряпкой! Ничего еще не закончилось, все только лишь начинается!» Мне не хочется ему верить, хочется, чтобы весь этот ужас навсегда остался позади, но каким-то чудом сохранившим способность рационально мыслить уголком мозга я понимаю что он прав. Не устраивают массированных налетов на город с мирными жителями и штабы миротворцев с международным мандатом только для того, чтобы потом тупо извиниться и больше ничего не сделать. Значит нам предстоит штурм, он просто обязан быть, и насколько я успел оценить готовность к бою осетинских рубежей обороны на подступах к городу, они врага не удержат. Разве что грузины завязнут в уличных боях где-нибудь ближе к центру… Но в город они сумеют войти, это точно… Словно подтверждая мои слова ветер доносит вспыхнувшую где-то в отдалении автоматную перебранку. Выстрелы грохочут часто, автоматы захлебываются длинными очередями, полосуют не целясь. Так стреляют только в одном случае, когда уже сцепились с врагом вплотную, почти врукопашную и нет уже времени тщательно выбирать себе цели, выцепляя на мушку отдельных бойцов противника. Что и требовалось доказать. Дождались…

Почему-то в этот момент мне очень остро вспомнился рассудительный ополченец Аршак и его молодые бойцы. Я словно наяву вновь увидел, как мальчишки весело балагурят за накрытым в нашу честь обеденным столом, рассказывают с серьезным видом друг о друге явные небылицы, героические и по-детски наивные, тут же на ходу их сочиняя. Увидел скорбный лик Спасителя с застывшей в углу глаза слезой. Мелькнула беспомощная улыбка Аршака. «Они мои ученики. Как я могу их бросить одних?» Сейчас все эти люди мертвы. Еще несколько часов назад они радовались жизни, строили планы на будущее, ждали скорой смены с рутинного дежурства… А сейчас их уже нет. Их убили. Всех до одного… Почему? За что?

Я тряхнул головой, отгоняя ненужные сейчас, мешающие сосредоточиться на насущных проблемах мысли, и аж зашипел от взорвавшейся в черепе боли. Да, крепенько вас приложило, батенька, от души. Ходить-то хоть сможете теперь? Не знаю, не знаю… Это, кстати, следовало проверить в первую очередь. Оперевшись на правую руку, я неловко поднялся на ноги, распрямился чуть пошатываясь, сделал пару пробных шагов. Ничего, бывало и хуже. Но реже. В голове будто перекатывалось стукаясь об стенки черепа с каждым шагом чугунное ядро, земля покачивалась под ногами в такт, и периодически накатывала мутота из глубин желудка. Но в целом все было вполне удовлетворительно, справимся. Ноги ходят, а это сейчас главное. Голова кружится, но это переживем, зато мысли летят в мозгу небывало четкие и ясные, будто даже не сам я думаю, а кто-то со стороны мне подсказывает. Поворачиваюсь к недоверчиво глядящему на меня Фиме, видимо не слишком-то я его убедил в своем нормальном самочувствии, уж больно взгляд у него скептический.

— Фима, пока затишье, надо добраться до гостиницы. Там наши вещи, документы, деньги. Все это может понадобиться, бросать без присмотра нельзя, — стараюсь говорить как можно убедительнее.

Одноклассник вымученно улыбается углом рта, толкает в бок сержанта миротворца:

— Видал? Ему только что чуть башку не проломило, а он все о деньгах беспокоится. Куркуль!

Сержант неопределенно хмыкает в ответ, не понять одобряет, или осуждает. Превозмогая ноющую боль в затылке пытаюсь объяснить, достучаться до них:

— Ребята, это штурм, как вы не понимаете? Слышите какое гвоздилово идет на подступах к городу. Это грузины сцепились с теми кто успел занять оборону. Все, шутки кончились, это война, ребята. Все по-взрослому, без дураков! Нам обязательно надо добраться до своих вещей, без документов нас того и гляди шлепнут как шпионов, грузинских ли, осетинских, без разницы. Да и вещи еще пригодятся, кто знает как будем отсюда выбираться, может придется уходить через горы, может еще что… А больше вернуться в гостиницу шансов не будет. Грузины хорошо подготовились, местную оборону они вскроют, как консервную банку. А когда начнутся бои на улицах лучше не высовывая наружу носа сидеть в надежном подвале. Там разбираться не будут.

Фима лишь качает головой, слушая меня, нервно улыбается и облизывая губу оглядывается на сержанта. В военных делах он полный профан, но и меня, понятно, экспертом не считает, хочет слышать компетентное мнение. Сержант пока молчит, слушает, и с каждым моим словом лицо его все больше мрачнеет, резче обозначаются складки носогубного треугольника, острее выступают вперед скулы, перекатываются по щекам желваки.

— Блин, ну не тормозите же вы. Время дорого. Они же не просто так прекратили долбежку! Значит штурмовые отряды уже вошли в город, ну слышно же перестрелку. Чего вам еще надо?

— Да, паря, — веско и основательно качает головой сержант. — Похоже, прав ты. Войсковая операция по всем правилам — сначала огневой налет, а потом в наступление двинут пехоту при поддержке танков. Звиздец нам выходит корячится по полной программе.

— Вам-то что? — пожимаю плечами. — У вас почитай дипломатическая неприкосновенность…

— Ага, бляха, неприкосновенность, — передразнивает он. — Вон она наша неприкосновенность, на плацу лежит.

Проследив за его взглядом утыкаюсь в выбитый пролом выходящего на штаб окна, прямо на ступеньках лежат тела в пятнистой униформе десантников, вокруг них деловито суетятся несколько человек, у одного на боку висит брезентовая сумка с красным крестом на фоне белого круга. Понятно, медики прибыли… Но сержант, конечно, прав, неприкосновенность понятие теперь довольно относительное.

— Ладно, — решается наконец Фима. — В гостиницу, так в гостиницу. Вот только дойдешь ли ты? Может я один сбегаю?

— За меня не волнуйся, — стараюсь придать себе бодрый вид. — Все будет отлично, как у дедушки.

Настороженно озираясь по сторонам, пригибаясь и стараясь держаться поближе к стенам домов выходим на улицу. Вид ночного города страшен. Артиллерийский огонь погулял здесь на славу. Весь тротуар устлан обломанными ветками деревьев, сбитой листвой, каким-то каменным крошевом и обломками битого кирпича. Вскоре натыкаемся на горящий жилой дом. Это очень странное зрелище, на фоне выбитых окон, пляшут нереально яркие, мощно гудящие языки пламени. Огонь выплескивается разом из всех квартир. Что же такое сюда влетело, что теперь так горит? Пламя басовито воет нам вслед, улица освещена зловещими багровыми отблесками далеко вперед. Под ногами мерзко хрустит битое стекло. Вскоре замечаем, что мы здесь не одни, то тут, то там возникают мелкие группки таких же как мы представителей прессы, тоже пробирающихся в том же направлении. Если бы не общая трагичность ситуации наблюдать за ними было бы весьма забавно. Стараясь двигаться так, как они видели в импортных боевиках, журналисты то крадутся на цыпочках, то бешеным галопом перебегают от угла к углу идущие параллельно нашей улицы, то замирают на перекрестках прислушиваясь. Я лишь цокаю невольно языком, следя за их потугами в которых больше желания выглядеть бывалыми опытными людьми, чем реальной необходимости. Здесь пока еще достаточно безопасно. Выстрелы гремят довольно далеко, на окраинах, и хотя стрельба с каждой минутой раздается все ближе, сюда грузины доберутся еще не скоро. Я мысленно представляю, как сейчас всего в паре километров отсюда осетинские ополченцы, харкая кровью, отступают под градом пуль отчаянно цепляясь за каждый дом, каждый переулок и мне становится дурно. Но превозмогая себя я упорно продолжаю переставлять непослушные, налитые свинцовой тяжестью ноги, шаг за шагом продвигаюсь вперед.

На первого убитого ополченца мы наткнулись всего за один квартал от нашей гостиницы. Невысокий худой, словно высохший человечек болезненно скорчившись лежал прямо на дороге. Там, где застала его смерть. Руки его были плотно прижаты к животу и в первый момент мне показалось, что там, на его животе словно кто-то разбил трехлитровую банку со смородиновым вареньем. Загустевшая черная масса застыла продавившись между его сведенных судорогой пальцев, широкими жирными пятнами изляпала рукава пятнистой куртки, лениво стекла на брюки, и щедро расплескалась по асфальту. Лицо убитого было жутко исковеркано гримасой страданья, рот широко распялен в каком-то нечеловеческом зверином оскале, будто он в последние секунды своей жизни пытался укусить асфальт. Возможно так оно и было, потому что верхние передние зубы убитого оказались неровно изломаны, а рот наполнен запекшейся кровью.

Фима шедший впереди по-бабьи тонко вскрикнул, чуть не споткнувшись о труп, и шарахнулся в сторону, на ходу отмахиваясь руками, словно пытаясь отогнать внезапно нахлынувший морок. Я к таким вещам более привычен, но и меня открывшаяся картина весьма впечатлила. Давненько подобного не видал, пропала уже закалка. Хорошо бы просто пройти мимо, не дыша носом и для верности еще и отвернувшись, но сейчас позволить себе подобную роскошь я не мог. Цыкнув на одноклассника, чтобы прекратил верещать и не вздумал упасть в обморок, я склонился над убитым с усилием перевернув его на спину. То что я искал, попалось на глаза почти сразу. На правом бедре ополченца висела тяжело топорщащаяся кобура, обычная армейская, под ПМ, даже кожаный ремешок которым пристегивают пистолет к ремню, дисциплинированно тянулся к поясу мертвеца. Я одобрительно кивнул, правильный был мужик, основательный, без дешевых понтов, сразу видно. Застежка кобуры поддалась легко, и через секунду «макар» оказался уже у меня в руках. Не обращая внимания, на укоризненные Фимины взгляды, я сноровисто осмотрел оружие. Вроде все было в порядке, теперь отцепить карабин ремешка от антабки, окончательно освобождая оружие, и проверить магазин. Выщелкнув обойму я быстро провел по ней большим пальцем пересчитывая количество патронов. Все правильно — восемь штук.

«Еще один может быть в стволе. Так частенько делают, увеличивая боезапас, загоняют патрон в ствол, а в магазин потом дозаряжают еще один. На всякий случай проверь», — спокойно и деловито посоветовал тот, что жил теперь у меня внутри.

Я послушно щелкнул предохранителем и оттянул назад затвор. Звонко цокнув латунным боком гильзы по асфальту, из патронника выпал еще один, девятый патрон. Да, этот новый Андрей плохих советов не давал, в этом я уже успел убедиться. Обратно в ствол выпавший патрон я запихивать не стал, просто подобрал его и бережно пристроил в кармане. Потом, подумав, вытянул из кобуры ополченца запасную обойму, тоже отправив ее в карман. Вот теперь вроде бы все. Я огляделся в надежде обнаружить еще и автомат убитого, не собирался же он воевать с одним пистолетом? При всем уважении к товарищу Макарову, сконструировавшему этот образец отечественного стрелкового оружия, должен сказать, что для серьезной перестрелки оно весьма мало пригодно. Разве что застрелиться, чтобы не попасть в плен… Хотя знающие люди говорят и это не всегда получается. Помню, слышал историю про одного прапора, который решив покончить счеты с жизнью, уж не помню сейчас по каким мотивам, взял и выстрелил себе в башку из табельного ПМа. Но то ли угол подобрал неудачный, то ли черепная кость у него оказалась слишком крепкая, только пуля лишь мазнув его голову по касательной безобидно ушла в небо, а сам прапорщик приобрел вместо вожделенной дырки в черепе лишь тяжелую контузию, сделавшую его инвалидом. Но это все так, шутка юмора! Сейчас же меня волновал гораздо более насущный вопрос посильного вооружения на случай различных превратностей судьбы, которых в атакуемом неприятелем городе может даже на долю нейтралов выпасть столько, что хватит черпать неприятности полной ложкой до скончания жизни, которая, кстати сказать, может тоже вдруг стать весьма и весьма короткой. ПМ — это, конечно, серьезно лучше, чем ничего, но в перестрелку с вооруженным автоматическим оружием противником с этой пукалкой вступать однозначно не рекомендуется. Имеются гораздо более простые способы самоубийства. Так что в дополнение к найденному пистолету хорошо бы поиметь что-нибудь еще.

К моему немалому огорчению автомата рядом с убитым не обнаружилось. Скорее всего оружие сразу прихватили его же товарищи, не один же он добирался до позиций. Лишний ствол им, понятно, не в тягость. А пистолет в горячке они, скорее всего, просто не заметили. Ну да ладно, не все сразу. Я улыбнулся про себя, вспомнив разные компьютерные стрелялки, в которых герой начинает игру практически голым попутно находя и добывая в бою все более продвинутое оружие и мощную броню. Похоже, сейчас мы были как раз в таком положении. Вот только в отличие от виртуальных героев у которых в запасе неограниченное количество аптечек, промежуточных сохраненок и на худой конец перезагрузок, жизней у нас с Фимой имелось всего по одной на брата, так что очень желательно пройти предложенный судьбой квест с первой попытки.

Я сунул пистолет сзади за пояс джинсов, так носили оружие герои американских боевиков, поэтому я даже не задумался ни на секунду, проделав этот жест чуть ли не машинально. Против ожидания неумолимая правда жизни и тут внесла свои коррективы. Засунутый таким образом за пояс пистолет держаться там не желал, все время норовил сползти глубже в штаны и немилосердно тер поясницу. О том, чтобы с ним в таком положении еще и бегать вообще речь не шла. Да, проблемка… Вот из таких незаметных на первый взгляд мелочей, на самом деле и складывается то, что называют жизненным опытом… Можно было, конечно, содрать с убитого ополченца ремень с кобурой. Так получилось бы гораздо удобнее, но пряжка ремня находилась где-то в центре черно-бурого месива все еще лениво вываливающегося у него из живота. Я и так-то едва сдерживал рвотные позывы, когда лез за стволом в кобуру, а уж запустить пальцы в эту кашу было наверняка выше моих сил. Держа пистолет в руках, я напряженно задумался. Ну не было у меня опыта общения с этим видом оружия, не дают такого срочникам в армии.

«Ты его на бедре пристрой за пояс, — тут же вклинился мой новый советчик. — Так чтобы он рукояткой в подвздошную кость упирался, и ремень затяни посильнее, тогда не выскользнет и мешаться не будет».

Попробовал, вроде действительно получилось, нагнулся несколько раз вперед, назад, подпрыгнул. Ничего, держится и двигаться не мешает. Интересно, откуда мое новое я все это знает? В каком-то давно забытом мною фильме увидело? Или может в книге прочло?

Фима глядел на меня настороженно.

— Знаменский, зачем тебе сдался этот пистолет? В кого ты стрелять собрался?

— Эх, Фимка, был бы пистолет, а в кого из него стрелять всегда найдется, ты уж мне поверь, — грустно улыбнулся ему я.

— Вот в это я как раз очень даже верю, — сухо отозвался мой одноклассник. — Чувствую, втянешь ты меня в историю, боевик хренов.

— Ладно, не бзди, пошли лучше быстрее, итак сколько времени здесь потеряли.

Мы осторожно зашагали дальше. Перестрелка с окраин еще сместилась ближе к центру, и теперь отдельные выстрелы звучали уже совсем близко, слышны стали сухие хлопки ручных гранат и гулкое уханье гранатометов. Драка впереди, похоже завязывалась нешуточная. Пистолет и впрямь ничуть мне не мешал, уже через несколько шагов я полностью приноровился к его увесистой основательной тяжести, рождавшей внутри какое-то мрачное спокойствие, ощущение уверенности в собственных силах. Пусть оно и было насквозь обманчивым в данных условиях, но все равно я был оружию за него благодарен. Это оказалось как раз тем, чего мне сейчас отчаянно не хватало. Ведь говоря по чести это я только перед Фимой старался выглядеть смелым и решительным, точно знающим, что дальше делать, внутри же продолжал корчиться страх. И это вовсе не удивительно. Нормальная человеческая реакция на резкое изменение привычной, устоявшейся обстановки, причем изменение отнюдь не в лучшую сторону. Что презрительно щуритесь? Ну не супермен я вовсе, не супермен… просто обычный человек, которому, так же как и вам до судорог хочется жить. Понимаете, жить, а не совершать головокружительные подвиги по голливудским стандартам, невозмутимо пожевывая кончик торчащей изо рта спички.

Когда добрались до гостиницы, выяснилось, что мы далеко не первые такие умники. В холле народу было полно. Ближе к открытым дверям в подвал испуганно жалась пестро одетая кучка журналистов. Причем вели они себя как-то неправильно, не характерно для наглой и нахрапистой пишущей братии, и это сразу же бросалось в глаза, ну просто резало взгляд. Что-то тут явно было не так… Оглядевшись по сторонам я быстро обнаружил причину небывалой сдержанности коллег, можно сказать прямо уперся в эту причину взглядом. По углам просторного гостиничного холла недобро поглядывая на писак сидели угрюмые люди с оружием в руках. Они сидели не вместе, а двумя разными группами в противоположных концах холла. Почти не разговаривали, лишь переглядывались изредка между собой. Глаза усталые и какие-то больные, будто у бездомных собак. Я даже замер на миг, такая из них шарахнула вдруг прямо под сердце боль и тревожная тоска. Невольно я всмотрелся в этих людей внимательнее, понимая уже без слов и лишних пояснений, кто передо мной.

Одеты они были совсем не однообразно: разномастный камуфляж соседствовал с гражданской синей джинсой, а то и вовсе со спортивными костюмами. Одинаковыми были лишь белые повязки на рукавах, сделанные из махрящихся торчащими в разные стороны нитками кусков простыней, а у некоторых и просто из намотанных на руки выше локтя бинтов. Видимо, это опознавательные знаки, по которым в беспорядочной мешанине уличных боев ополченцы узнают своих. Кое у кого, между прочим, белыми бинтовыми повязками светились не только руки, но и ноги и головы, и на повязках этих проступали бурые разводы засохшей крови. Судя по всему, ополченцы только недавно вырвались из боя. Об этом ясно говорили грязные закопченные лица, нещадно посеченные каменной крошкой и замызганная, присыпанная цементной пылью одежда. По-крайней мере так выглядела ближняя к нам группа. Те что сидели дальше были ощутимо почище, да и набухших кровью бинтов на них не наблюдалось. «Наверное, еще не бывший в бою резерв готовится держать здесь оборону», — мелькнула мысль.

Чуть в стороне, у выходившего во двор высокого окна с осыпавшимися наружу стеклами на узкой банкетке лежал осетин с болезненно заострившимися чертами лица и темными кругами под глазами. Он был обнажен до пояса, и весь его живот туго перетягивали бинты, намотанные множеством слоев, как кокон у гусеницы, что вот-вот собирается превратиться в бабочку. Да, этот похоже уже отвоевался. Раненый не стонал, хотя, по моим понятиям, должен был испытывать жуткую боль, просто остановившимся взглядом смотрел в потолок, на лбу его крупными градинами выступил пот, а губы как-то неестественно ездили сбоку на бок, вслед за беспорядочно двигающейся нижней челюстью. Лишь прислушавшись я уловил, как мерзко скрежещут друг об друга его зубы. Я подумал вдруг четко и отстраненно, что он обязательно умрет. Если вовремя не оказать врачебную помощь, не доставить пострадавшего туда, где есть по последнему слову медицины оборудованная операционная и бригада полевых хирургов, то шансов на выживание с раной в живот никаких. Даже если не задеты жизненноважные органы, все равно, в развороченной брюшине сейчас вовсю идут необратимые процессы, неизбежно закончащиеся перитонитом и заражением крови. Помощи ждать осетину неоткуда, так что лучше бы товарищи просто добили его на месте, не продлевая напрасных мучений. Но это так легко рассуждать, призывая на помощь холодный рассудок. В реальности своих раненых не добивают почти никогда, до последнего волокут на себе даже полностью безнадежных, рвут жилы и нервы и им, и себе, до конца надеясь на невозможное чудо.

Рядом с банкеткой сиротливо притулился поблескивая ободранным лаком цевья автомат. Самый обычный АКМ с деревянным прикладом. Рука раненного периодически беспокойно ощупывала его ствол, гладила газоотводную трубку и в эти моменты он на миг забывался, прекращая жутко скрежетать уже должно быть полностью потерявшими всю эмаль зубами.

Фима замер, таращась во все глаза на ополченцев, да так и стоял, разинув рот, пока сидящий ближе всех ко входу молодой парень с черной банданой на голове не ожег его прищуренным ненавидящим взглядом. Я от греха подальше спешно подхватил своего приятеля под локоть и быстрым шагом поволок его за собой через холл. Еще не хватало нарваться здесь на вполне могущие закончиться летальным исходом неприятности. Только вырвавшиеся из огненного ада уличных боев на окраинах города ополченцы наверняка взвинчены до предела, и привычную невоздержанность нашего фотографа на язык вполне могут и не оценить. Однако все обошлось благополучно, кажется кто-то бросил нам вслед что-то обидное по-осетински, но никаких попыток остановить нас ополченцы не предпринимали.

Добравшись до своего номера я быстро произвел ревизию нашего барахла. Картина получалась довольно неутешительная, большую часть вещей однозначно необходимо было бросить. С тяжелыми сумками перемещаться по разбитому артиллерийским огнем, насквозь простреливаемому городу не представлялось возможным. В идеале хотелось бы обойтись вовсе без поклажи, но необходимый минимум взять надо было, иначе никак. Для начала одежда. Несмотря на все Фимины протесты я заставил-таки его натянуть джинсовую куртку. Плевать что в ней жарковато, зато она плотная и практичная, послужит какой-никакой защитой, когда придется карабкаться по скалящимся обломками бетонных зубов завалам, по-крайней мере почти наверняка обойдется без лишних ссадин и царапин. Плюс темно-серая расцветка хоть как-то скроет от чужих глаз в темноте. Ну и конечно карманы. Многочисленные вместительные карманы это один из главных показателей удобности одежды. В Фиминой куртке они слава богу были достаточной глубины и имелось их довольно много. Не обращая внимания на недовольное ворчание приятеля я напихал ему туда все что только возможно, от зажигалки до зубной щетки. Теперь бумажник, там деньги и документы, без них никуда. Продолжая что-то нудно бухтеть под нос Фима потянулся за своим кофром, я лишь пожал плечами. Пожалуйста, но таскать свою ненаглядную аппаратуру будешь отныне сам. По мне, так мог бы спокойно бросить ее здесь, обходясь если уж так приспичит компактным, помещающимся в карман цифровиком. Но, как говорится, хозяин — барин. К тому же я был на сто процентов уверен, что никакие уговоры здесь не помогут. Аппаратура для фотографа это святое. Он еще жалобно покосился на меня, ожидая, что я привычно взвалю на плечо огромную дуру штатива в брезентовом чехле. Ага, щас прям, разбежался!

— Нет, Фима, даже не гляди на меня своими телячьими глазами. Эту хрень я тащить с собой не собираюсь. Нам теперь надо быть очень мобильными и ничем не связанными, а с твоим треножником я точно застряну где-нибудь в развалинах. Так что и не мечтай!

Он горестно вздохнул в ответ, но настаивать не стал, похоже смирился с неизбежным. Сам я экипировался гораздо быстрее, тоже облачившись в выгоревшую на солнце почти до бела джинсовку и до упора набив карманы полезными мелочами. Хлопнув себя по лбу, как можно было про такое забыть подхватил с пола пустую пластиковую бутылку и шагнув в темную ванную, на ощупь набрал в нее из бака чистой питьевой воды. Хрен его знает, что нас ждет впереди, без жратвы-то мы точно не умрем несколько суток, а вот без водички будет совсем хреново. Не велик, конечно, запасец, но хоть столько пусть будет. Ничего, своя ноша не тянет. Теперь, кажется, все. Можно покидать наше временное пристанище, за остальным имуществом, даст бог, вернемся, когда кончится вся эта заваруха.

В холле за время нашего отсутствия ничего не изменилось. Все так же жались ко входу в укрытие журналисты, и угрюмо сидели по углам две группы молчаливых ополченцев. Я понимал, что нам сейчас просто жизненно необходимо поговорить с этими людьми, разобраться в происходящем, узнать где грузины, где осетинские отряды, каково состояние обороны. Что вообще вокруг происходит? Все это нужно было знать, чтобы планировать собственные дальнейшие действия. Согласитесь, глупо было бы начать выбираться из полыхающего беспорядочными уличными боями города как раз в том направлении откуда движутся грузинские штурмовые отряды. В горячке городских боев встреча с ними явно не сулила ничего хорошего несмотря на то, что мы вроде как числились нонкомбатантами.

Положение вдобавок серьезно осложнялось тем, что наступление на город могло вестись практически со всех сторон. Судьба распорядилась так, что столица непризнанной республики расположена исключительно нелепо, будучи практически замкнутой в кольце грузинских сел, могущих служить тыловой базой и опорой для наступающих войск. По доносившейся с улицы стрельбе тоже ничего понять было невозможно, она носила нервный спорадический характер и слышалась то с одного конца города, то с другого, возникая внезапно и там, и тут. В общем надо было начинать налаживать контакты с угрюмыми сурового вида мужиками в камуфляже, как бы это ни было чревато неприятностями. Другого выхода просто нет.

Для первой зондирующей беседы я решил выбрать тех, которые выглядели менее потрепанно, здраво рассудив, что если эти люди еще не были в бою, то наверное и нервы у них меньше измотаны и не так близки к срыву. Может быть благодаря этому они отнесутся ко мне добродушнее? Толкнув Фиму к стойке администратора и настрого наказав однокласснику стоять возле нее как приклеенному и по возможности лишний раз не открывать рот, я решительно направился к группе сидящих на крытых дерматином банкетках и креслах осетин, уже прикидывая про себя с кем из них было бы проще и безопаснее завести разговор.

Однако выбрать будущего собеседника я так и не успел. События вдруг закрутились с космической скоростью и вовсе не в том направлении, которого я ожидал. Стоявшая между мной и осетинами растрепанная журналистка, похоже та самая, что вслед за нами ворвалась в гостиничный холл совершенно перепуганная прошлой ночью, вдруг полезла в карман накинутого на плечи изящного плащика перемазанного сейчас цементной пылью и привычным жестом извлекла из него мобильный телефон-раскладушку. Звонко тренькнула откидываясь крышка, и пальцы девушки быстро затыкали по кнопкам, набирая какой-то номер. Каждая нажатая кнопка отзывалась тихим мелодичным звоном. Что-то мне не нравилось в этой картине, что-то было в ней неправильное, опасное, я только никак не мог сообразить что именно. Просто точно знал, что того, что сейчас делает журналистка делать ни в коем случае нельзя, что это смертельно опасно, вот только не мог вспомнить почему. Я уже хотел было просто попросить ее не звонить и плевать, что она посчитает меня идиотом, но меня опередил один из ополченцев.

Молодой чернявый и горбоносый парень, как раз из той группы к которой я шел, уставился в упор на журналистку полным животного страха безумным взглядом. Его видимо привлекли издаваемые телефоном электронные звуки. Всего какие-то доли секунды я видел его сочащиеся запредельным ужасом глаза, а потом он вскочил и одним прыжком оказался рядом с шарахнувшейся от неожиданности девушкой. Жилистая мужская рука без труда вырвала из ее слабых пальцев мобильник. Затем ополченец с размаху бросил телефон на пол и принялся остервенело топтать его подкованным каблуком армейского ботинка.

— Что вы делаете?! — в голос заверещала журналистка, как только к ней вернулся дар речи. — Вы с ума сошли!

Подняв на нее горящие бешенством глаза парень заорал девушке прямо в лицо, в неконтролируемой злобе брызгая слюной:

— Сука! Дура траханная! Тебе чего, зараза, жить надоело?! Ракеты на нас навести решила?! Овца долбанная!

Тут же у меня в голове что-то щелкнуло и стало на место. Да, действительно, есть такие ракеты и управляемые снаряды, которые могут наводиться по сигналу работающего сотового телефона и точно прилетать туда, где находится тот, кто по нему говорит. Подобной штукой в свое время убили Дудаева, наверняка такие имеются и у грузин.

— Вы что делаете?! Дурак! Кретин! Животное! — верещала так ничего и не понявшая девушка, пытаясь вцепиться парню в лицо длинными накрашенными ярко-красным лаком ногтями.

Ополченец грубо отшвырнул ее в сторону, так что она, не устояв на ногах проехалась по полу. Это явно было уже чересчур и я невольно шагнул вперед, оказываясь перед ним.

— Не стоит поднимать руку на женщину, это не красит настоящего воина.

— А, русский!

Он как будто бы даже обрадовался тому, что у девчонки вдруг появился защитник и теперь есть на ком выместить собственный страх и вызванную им ярость. Глаза его зажглись нехорошими огоньками, а правая рука сама собой легла на пистолетную рукоять болтавшегося на плече автомата.

«Черт, ну куда я опять влез?! Оно надо мне было?» — тоскливо подумал я, отступая на шаг и вроде бы случайно кладя руку на продетый в петли джинсов ремень, туда, где надежно скрытый от нескромных взоров полой куртки чутко дремал реквизированный у убитого ополченца пистолет.

Пальцы коснулись прохладной ребристой рукояти, придавая мне уверенности. Хотя если дело дойдет до стрельбы у меня не будет ни единого шанса, не будут же дружки этого горячего осетина просто сидеть и смотреть. И ведь эта овца-журналистка была по все понятиям действительно виновата, вполне могла навести своим дурацким звонком на нас удар грузинской артиллерии, а вот поди же ты, сработали в душе древние комплексы, захотелось поиграть в благородство. Вот сейчас похоже ты, батенька и доиграешься…

— Русский журналист, храбрый и образованный! Умный, не нам чета! — явно издеваясь пел, глядя мне прямо в глаза осетин. — Так скажи нам, где твоя Россия? Где ее танки, ее самолеты, где ваши десантники? Что бросили опять, трусливые бабы?! Опять обосрались, сволочи?! Вы обещали нам защиту, так где же она? Где? Что ты молчишь?!

Мне действительно нечего было ответить молодому ополченцу, его обвинения пусть бестолковые, пусть горячечные, тем не менее били точно в цель. Я только что сам был в миротворческой части и успел четко понять, что миротворцы не смогут вмешаться в разворачивающийся кошмар, что они не могут защитить даже себя, не то что методично стираемый с лица земли тяжелой техникой город. Так что осетин сейчас был полностью прав. Похоже, мы вновь предали их, как не раз уже делали это, вот только те предательства не приводили к фатальным последствиям, в этот же раз происшедшее, скорее всего, будет непоправимо. Судя по всему, грузины полны решимости идти до конца. А каким будет этот конец, если Россия всей своей мощью не вмешается и не остановит вспыхнувшую здесь драку, можно даже не гадать, и так все предельно ясно.

— Что же ты молчишь, русский? — издевательски склонил голову на бок ополченец. — Это ведь вы, русские, говорили нам, что не надо держать здесь тяжелого вооружения. Это ведь вы говорили, что наша армия должна располагаться не ближе Джавы. Вы говорили: мы полностью контролируем ситуацию, можете на нас положиться… Вы говорили: это не ваше дело, соблюдайте договор по свободным от вооружений зонам, держитесь подальше от грузинской территории, а вашу безопасность мы обеспечим. Так говорили нам русские… так что же ты молчишь теперь, когда грузины вбивают нас снарядами в землю? Скажи нам, где же ваша помощь? Где великая страна, которая обещала нам свою защиту?

Слово «великая» он выделил голосом с таким презрением, что словно плюнул им мне в лицо. Правы все-таки диалектики, все возвращается… Сплошное дежа вю… Ополченец будто раздваивался, расплывался у меня перед глазами и сквозь его черты проступали совершенно другие, тоже смотрящие на меня с презрительным разочарованием. Лицо старой высохшей осетинки, ведущей по горной дороге доверчиво цепляющуюся пухлыми неловкими пальчиками за ее руку кудрявую девчушку. Все поплыло перед глазами, я кажется, покачнулся, не в силах устоять на ногах. Как сквозь вату донесся до меня из другого угла холла спокойный и рассудительный голос:

— Отстань от русского, парень. Разве он виноват, что его страной правят трусливые ублюдки, не держащие слова? Что ты сейчас от него хочешь?

Говорил седой как лунь ополченец, на изборожденном морщинами лице резко выделялись ясные, по-молодому быстрые и подвижные глаза, совсем не соответствующие типичной внешности пожилого уже человека.

— Все они виноваты, отец, — принужденно улыбаясь, постарался как можно почтительнее ответить ему еле сдерживающий бушевавший в груди гнев юноша. — Все они просто трусливые скоты, способные воевать только с женщинами и стариками в Чечне. Лживые трусы, выбирают себе таких же правителей.

— Ты молод и потому еще слишком горяч, — покачал головой седой ополченец. — Трусливым и лживым может быть один человек, но никогда весь народ. В каждом народе есть свои трусы и свои герои…

— Тогда почему же мы здесь гибнем под грузинскими пулями, а эти сволочи отсиживаются в своих казармах и не идут нам на помощь? Ответь, почему?

— Что-то я не видел тебя под пулями, герой, — усмехнулся одним углом рта седой. — Ты гордишься тем, что приехал сюда из Северной Осетии, чтобы помочь нам. Мы благодарны тебе за это, мы благодарны за любую помощь. Но что-то я не вижу, чтобы ты спешил ее нам оказать. Почему-то ваш отряд пока так и не вышел из этой гостиницы. Может мне это только кажется, но по-моему стволы ваших автоматов пахнут не порохом, а хорошей смазкой, я даже отсюда прекрасно чувствую ее запах.

— Осторожнее со славами, Аслан, — напряженным голосом предупредил седого коренастый мужчина из той группы к которой принадлежал молодой ополченец. — Ты знаешь, что мы сидим здесь потому что таков отданный нам приказ. Не стоит попрекать нас бездействием.

— Я не хотел обидеть, вас, братья, — примирительно поднял руки вверх пожилой ополченец. — Просто ваша молодежь не слишком достойно себя ведет. Чего этот мальчик привязался к русскому? Разве он может отвечать за свою страну? Разве он сделал вам что-то плохое? Наоборот, как настоящий мужчина вступился за женщину, это правильный поступок, достойный похвалы…

— Вы, кударцы, вообще, слишком любите русских, — презрительно скривился коренастый. — Они предают вас, раз за разом обманывают, пользуясь вашим доверием, а вы все равно продолжаете их защищать, ничего не видя вокруг, словно тупые бараны.

Сидевшие вокруг Аслана потрепанные ополченцы после этих слов разом загомонили, пока еще довольно сдержанно, но слышался уже в их интонациях предгрозовой ропот людей непривыкших прощать обиды и легко спускать нанесенные им оскорбления.

— Зато вы, иронцы, всю жизнь живете под защитой русских, плевать хотели и на грузин, и на кого угодно. Только своих защитников ценить что-то быстро разучились, — запальчиво выкрикнул кто-то из ополченцев.

Вот значит как, выходит те, что, судя по внешнему виду, только что вышли из боя — местные ребята, успевшие похватать в руки оружие, когда грузины двинули на штурм. А вторая группа это прибывшие из Северной Осетии добровольцы. Причем принадлежат они соответственно к разным этническим группам единого осетинского народа: северяне — иронцы, южане — кударцы. На севере еще обитают дигорцы, но тех я вживую никогда не видел и сам с ними не общался, говорят, они вообще мусульмане.

Однако на моих глазах похоже начинал разворачиваться очередной международный конфликт. Надо сказать что особой любви между иронцами и кударцами и раньше-то не было. Нет, конечно, все признавали друг друга единокровными братьями, единым народом, то, да се… Но при этом очень часто можно было услышать брошенное в сердцах пренебрежительно: «А, что с тех кударцев взять, известно, все они люди недалекие…», или наоборот: «Это же иронцы, они всегда носы задирают, а сами дурни каких поискать…» Ну точно, как у нас в России посмеиваются над вечно окающими вологодцами, или отчего-то считают рязанцев слегка простоватыми. Этакий мелкий бытовой национализм. Но мелкий-то он мелкий, а если задеть всерьез, да еще в тот момент, когда и тех и других окажется почти поровну, да учитывая горячую южную кровь, да заряженные автоматы в руках. Может такая некислая потасовка выйти, что потом только держись. И это в тот момент, когда город штурмует многократно превосходящий их и численно, и технически враг, а одни вроде как прибыли на помощь другим. Да, дела…

Неприятнее всего в сложившейся ситуации было то, что я, пусть не вольно, но послужил причиной возникшего раздора. А в том, что семена взаимных обид упали на благодатную почву сомневаться уже не приходилось. Ополченцы и добровольцы теперь глядели друг на друга волками, что-то тихо шипя сквозь зубы и тиская в руках готовые к бою автоматы. Атмосфера сгущалась, требовалось срочно ее каким-то образом разрядить. Если в гостиничном холле вспыхнет перестрелка, живым, скорее всего, не уйдет никто. Слишком мало расстояние для двух десятков автоматов, чтобы промазать. А жмущихся к стенам журналистов посечет неизбежными рикошетами. Нет, так не годится, надо что-то предпринимать. Я набрал полную грудь воздуха, собираясь с духом.

— Стыдитесь, мужчины! — гаркнул так, что показалось сейчас выплюну из горла вместе с воздухом легкие.

Зато они аж подпрыгнули от неожиданности. Разом все головы повернулись ко мне, впились мне в лицо горящие обидой и злобой взгляды. Это было хорошо, мне нужна была всего минута, но минута абсолютной тишины, чтобы они все, до самого последнего бойца в этот момент меня слушали.

— О чем вы спорите?! Вашу землю топчет враг, а вы вместо того, чтобы дать ему отпор готовы вцепиться друг другу в глотку! И вы еще русских называете трусливыми женщинами, вы, которые ведете себя хуже базарных баб. Даже они своими куриными мозгами сообразили бы на вашем месте, что сейчас не время для ссор!

— Не учи нас, русак! — тяжело глядя на меня исподлобья просипел коренастый иронец. — Твои соплеменники вообще не пришли на помощь, так что не тебе говорить…

— А почему не мне?! — не дожидаясь пока он закончит фразу, вновь рявкнул во всю силу своих легких я. — Разве ты отвечаешь за всех своих соплеменников? Разве ты президент Алании?! Нет? Тогда почему же ты требуешь ответа у меня? Откуда я знаю, где русская армия? Я-то сам здесь, рядом с тобой! Дай мне автомат и я встану наравне с вами в обороне, или в атаке! И вот тогда, если я тебя брошу и убегу ты сможешь лично меня обвинять в трусости, но не раньше! Понял? Не раньше!

Моя горячность кажется полностью обезоружила коренастого, смотрел он все так же недобро, но уже не находил слов для упреков. Зато седой Аслан с другого конца холла одобрительно кивнул и несколько раз хлопнул в ладоши, словно бы аплодируя мне.

— Мудрые слова, достойные настоящего мужчины, — сказал он оглядываясь на примолкших в своем углу иронцев. — Если ты в самом деле этого хочешь, я дам тебе автомат. Его автомат.

Он кивнул на перемотанного бинтами осетина лежащего на банкетке.

— Алан все равно больше не сможет взять его в руки. Но ему будет приятно знать, что его оружие получил достойный человек.

Иронцы вновь загомонили, что-то бурно обсуждая между собой. Не обращая на них никакого внимания Аслан пристально глянул мне в глаза и поощрительно кивнул.

— Подойди, возьми автомат, если он тебе действительно нужен.

Подчиняясь гипнотическому взгляду его глаз я сделал маленький шаг вперед к той банкетке на которой лежал раненый осетин, потом еще и еще один… Я изначально не предполагал такого поворота событий, но теперь отступать уже было некуда. К тому же я вдруг ощутил, что этот неожиданный ход судьбы правильный. То есть именно такой, какой и должен был произойти в этих обстоятельствах. Да, плевать на правителей и министров, пусть делают что хотят. Ведь Россия это не Ельцин, не Путин и не Медведев. Россия, это каждый из нас на своем месте, и если мы хотим жить в великой стране, именно мы с вами, каждый маленький винтик должны быть великими, настоящими, достойными уважения. Только так, и никак по-другому… Каждый должен чем-то пожертвовать, внести какой-то вклад… Каждый, кто считает себя русским… Не знаю, не могу подобрать слова, они звучат не так, как мысли, кажутся глупыми и выспренними. И пусть по определению любое сказанное слово — ложь, но здесь и сейчас, для этих смотрящих на меня людей, Россия — это я, все русские — это я, и от того, как я поступлю будет зависеть, останется ли Россия в их сознании великой страной, или нет… Плевать на то, что будет потом, плевать, как решат и что будут делать в этот раз те, кто правит моей страной, но в холле этой гостиницы, перед двумя десятками осетин с автоматами, Россия будет великой державой. Потому что так решил я. Я так хочу, и так будет! Я уже один раз предал и их, и себя, и свою страну, не ублюдочную Эрэфию, а Российскую империю, мировую державу в которой так хотел жить… Предал, прикрываясь какими-то высшими соображениями, опираясь на холодную логику, маскируя ею свой страх. Но теперь все, хватит! Больше этого не случится! Лучше умереть стоя…

Мои пальцы цепко сомкнулись на теплом цевье автомата раненого осетина, ощутили его приятную уверенную тяжесть, и автомат принял меня, качнулся сам собой приноравливаясь к моей ладони, будто шепнул тихо: «Не дрейфь, хозяин, все будет хорошо. Прорвемся!»

— Знаменский, ты псих! Что ты делаешь?! Зачем тебе это оружие? — зашипел трагическим шепотом у меня за спиной Фима.

Я даже не обернулся, мне было не до него. Я был полностью поглощен автоматом, поднял его к лицу, разглядывая и сам себе не веря. Нет, таких совпадений не бывает. Просто не может быть. Но в этот раз чудо все-таки произошло. И это однозначно было добрым предзнаменованием. Я держал в руках свой собственный автомат. Тот самый, с которым семнадцать лет назад расстался на этой земле. Вот как бог привел снова встретиться. Ну здравствуй, старый друг, как ты жил без меня все эти годы? Соскучился, наверное, по хозяину… А уж я-то по тебе как… Да, точно, вот и памятные до сих пор полустершиеся от времени три четверки счастливого номера, а вон и знакомая царапина на крышке ствольной коробки. Я нежно провел по ней пальцем, будто лаская домашнюю кошку. Вот оно как встретиться довелось… Ой неспроста, чую я, эта встреча… Не бывают такие совпадения случайными, не иначе, как тот, что следит за нами с небес хочет дать мне еще один шанс переделать уже раз здесь сделанное, вот и намекает эдак ненавязчиво, подсунув вновь прямо в руки то самое оружие, что так и не выстрелило семнадцать лет назад, не сделало того, что должно было быть сделано.

— Знаменский, ты слышишь меня, или нет? Совсем охмурел, контузия малохольная?

Черт, кто это там еще шипит под руку? Разворачиваюсь и взглядом натыкаюсь на разгневанно пыхтящего Фиму. Ах, да, еще же и этот ушибленный долларами фотограф тут крутится! Значит говоришь, концептуальная фотография, с разоблачениями звериного лика южноосетинского сепаратизма? Заказ от бритишей, да? И платят, наверное, неплохо, на Иудину долю редко кто из покупателей скупился…

— Я кому сказал не отходить от стойки! — гаркаю в лучших традициях нашего ротного старшины. — Что, бляха, за бандитское поведение в боевых условиях?! На кукан не терпится?! Ща мигом организуем!

Вряд ли кто-нибудь в этой жизни хоть раз говорил с маэстро Федорцовым в подобном тоне, по-крайней мере реакцию фотограф выдал что надо: вжав голову в плечи и словно разом уменьшившись в росте, он от неожиданности зажмуривается и инстинктивно прикрывает руками лицо, словно боится, что его сейчас будут бить. Может и правда боится, кто знает, чего ждать от явно сошедшего с ума художника. Да еще эта фирменная армейская «бляха» невольно подцепленная от сержанта миротворца, вообще офонареть можно!

— Фима, — зову его тихонько. — Фима, ты чего? Я же пошутил… Ну! Открой личико, Гюльчатай!

Одноклассник осторожно приоткрывает глаза и недоверчиво на меня косится. Осознав, что все вроде бы в порядке, что перед ним снова нормальный и привычный я, а не глянувший только что откуда-то изнутри лоховатого уличного художника монстр, зараженный армейским маразмом в худшей его форме, Фима несколько приободряется и произносит значительно:

— Придурок ты, Знаменский, придурок и полный удолбыш! И не спорь! Ты на хрена эту железяку ухватил? А если сейчас, не дай бог, тут грузины появятся? Они же тебя шлепнут без всякого разбирательства, только за то, что она вообще у тебя в руках. Чего лыбишься, идиот? Ничего смешного я не сказал!

— Это точно, — соглашаюсь я. — Какой уж тут смех… Не появятся здесь грузины, Фимка, не появятся…

— Чего это ты так уверен?

— Потому, Фима, уверен, что сейчас возьму эту, как ты выражаешься железяку и сам пойду к ним навстречу. Пойду и не дам им сюда дойти…

— Чего? — лицо одноклассника расплывается в какой-то совсем обалделой гримасе. — Куда ты пойдешь? Ты что, совсем вольтанулся? Нет, похоже, тот кирпич тебе все же мозги сильно отшиб…

— Все, Фима, не верещи! — несколько сильнее чем следовало бы хлопаю его по плечу, чтобы он наконец заткнулся. — Я объяснил бы тебе, зачем иду, но ты не поймешь. Не стоит и стараться напрасно. Так что думай что я сошел с ума, что меня контузило, думай все что хочешь, но не мешай. Просто не мешай мне, ладно?

С минуту он испытующе заглядывает мне в лицо, видимо еще надеясь, что все сказанное просто шутка, что вот сейчас я рассмеюсь и отброшу в сторону эту страшную неизвестно зачем взятую «железяку» и вместе с ним полезу в подвал, прятаться от обстрела. Наконец до него все же что-то доходит, и он с каким-то растеряно плаксивым выражением на лице хлопая глазами произносит тихо:

— А я? А как же я? Обо мне ты подумал?

Это звучит так беспомощно, так по-детски, что с трудом верится, что произносит эту фразу здоровый тридцатипятилетний мужик, скорее такие интонации подошли бы женщине, моей несуществующей жене, например, это она могла бы что-нибудь подобное простонать мне вслед, укоряя за то, что я ее бросаю совершенно одну. Я даже останавливаюсь на секунду, удивленно оборачиваясь на своего одноклассника.

— Что ты, Фима? Что? Ты большой уже мальчик, сам сможешь о себе позаботиться, главное не подбирай с полу страшных железок, а то придет дядя-грузин и поругает!

Несмотря на весь трагизм звучащий в Фимином голосе, а может быть именно из-за него никак не могу удержаться от едко звучащего в моих словах язвительного сарказма. И одноклассник тут же реагирует на него, зло кривит рот и выплевывает уже мне в спину:

— Ах так?! Ну тогда считай, что я тебя увольняю! Все, достал ты меня своими выкрутасами! Хрен тебе по всей морде, а не деньги за командировку! Что, съел, да?!

Я еле сдерживаю нестерпимо клокочущий в груди смех. Я добровольно ухожу сейчас навстречу утюжащим где-то на окраине осетинскую оборону грузинским танкам, навстречу пулям, снарядным осколкам и залпам реактивной артиллерии, о каких деньгах ты мне при этом толкуешь? Что значат они здесь и сейчас, эти пустые разноцветные бумажки? Что тут можно на них купить? Огонь прикрывающего тебя товарища? Последний патрон? Лишнюю минуту жизни? Скажи мне, что? Я ничего не отвечаю ему, даже не замедляю шаг, лишь вскидываю не оборачиваясь над плечом правую кисть с оттопыренным вверх средним пальцем.

Слышавший наш диалог от начала до конца седой осетин одобрительно улыбается. Подхожу к нему и протягиваю руку.

— Андрей.

— Аслан.

Пожатие его руки цепкое и твердое, без лишних понтов, без попыток сдавить чужую руку болевыми тисками, демонстрируя свое превосходство, просто крепкое, мужское. Мне нравятся те люди, которые вот так умеют здороваться, нравится, когда человек знакомясь смотрит тебе прямо в глаза, смотрит спокойно, не отводя в сторону взгляд.

— На Кубе таких как, твой… — он явно хотел сказать «друг», но чуть замешкавшись и пожевав губами, подбирая нужное слово, поправился. — Таких, как твой знакомый, называют гусанос — червяки.

Я удивленно уставился на него. Какая Куба? Какие червяки?

— Однажды, еще в детстве, я прочитал книгу про кубинскую революцию и про Фиделя Кастро, — как-то застенчиво, улыбаясь мне, говорит Аслан. — И вот, запомнил…

Улыбаюсь ему в ответ широкой, дружелюбной улыбкой. Гусанос Фима что-то ядовито шипит за моей спиной. Я стараюсь не слушать, да мне сейчас и не до него. Меня обступают остальные ополченцы, жмут руку, хлопают по плечам, добродушно скалят зубы.

— Салман… Артур… Алик, зови просто… Сослан…

— Андрей… Андрей…, - раз за разом повторяю как заведенный, пожимая протянутые ладони.

Из гостиницы мы уходим где-то через час, в тот момент, когда ночное небо над городом уже начинает постепенно блекло сереть. Близится рассвет. Грузинская артиллерия вновь начинает засыпать город снарядами, но они ложатся далеко в стороне, потому мы практически не обращаем на них внимания, лишь идущие рядом со мной ополченцы периодически оглядываются в ту сторону с которой доносятся глухие удары разрывов и еще крепче сжимают и так сдавленные в тонкую нитку губы. Я их понимаю, даже мне, человеку чужому здесь, та жестокость и планомерная расчетливость с которой грузины методично стирают с лица земли этот город кажется запредельной, невозможной для людей. Что уж говорить об ополченцах в большинстве своем родившихся здесь и выросших. Для них каждое дерево, каждый метр мостовой, каждый камень в фундаменте дома с детства знакомые и родные. И вот сейчас все это разрушает враг, далекий и недосягаемый для возмездия. Как же тут удержаться от гнева? Как не желать отомстить?

Мы осторожно пробираемся вдоль ведущей на юг улицы, жмемся к стенам разбитых, сочащихся дымом, а кое-где и пламенем домов. Обвалившиеся внешние стены многоэтажек бесстыдно выставляют напоказ картины чужой жизни. Легко можно заглянуть в комнаты, увидеть как жили здесь люди. Дома с кишками наружу. Зрелище жалкое и отвратительное одновременно, чем-то сродни дешевому стриптизу. Впереди периодически вспыхивает перестрелка, уже начинаю на слух отличать звонкие голоса родных «калашей» от чужих более глухих шипящих выстрелов. Аслан говорит, что так бьют штурмовые винтовки, которыми вооружены грузины. Их поставляют в Грузию из США и Израиля, специально, чтобы грузинам было удобнее убивать осетин. Так говорит Аслан. Его слова политически некорректны, слишком просты и могут показаться кому-то глупыми, но в них звучит правда, простая и безыскусная. Что, те кто продавал грузинам это оружие не знали в кого оно будет стрелять? Думали, что его приобретают для самообороны «маленькой прекрасной демократии»? О, не будьте же так наивны, господа! Дураков среди тех, кто ведет оружейный бизнес испокон веков не водилось. Знали, все знали, потому Аслан прав на все сто процентов. Это оружие привезли сюда, чтобы убить его и его друзей, в идеале убить всех осетин и абхазов, высвобождая жизненное пространство для «прекрасных демократов» и заодно показывая, кто хозяин на этой планете, с кем надо дружить, а на чью дружбу и покровительство можно плевать с высокой башни.

Пока я раздумываю над этим, наш маленький отряд неожиданно останавливается. К Аслану подлетает тяжело дыша запыхавшийся от быстрого бега разведчик. Один из нашего головного дозора. Пара ополченцев на всякий случай все время шла впереди основных сил, на расстоянии видимости. Связи между осетинскими отрядами никакой, единой линии обороны тоже нет, так что головной дозор мера совсем не лишняя, кто знает на кого можно напороться даже в этих вроде бы пока относительно спокойных кварталах города. Вот похоже и напоролись.

— Грызуны впереди, — запалено дыша хрипит разведчик. — Идут вдоль улицы, палят во все что движется. Много. Впереди танк и за ним человек двадцать пехоты.

Аслан задумчиво качает головой. Я его понимаю, танк это очень серьезно. Тут следует все хорошо взвесить прежде чем ввязываться в бой, да еще и пехоты два десятка. Ровно в два раза больше чем нас. Зато на нашей стороне преимущество внезапности. Они не знают о нас, а мы-то будем их ждать. Хотя какая уже тут внезапность, если они с боем прорываются через стреляющий город. Наверняка готовы ко всему и предельно осторожны.

— Далеко они?

— Два квартала, — сипит разведчик. — Но идут медленно, зачищают все дома вдоль улицы.

— Хорошо, — принимает решение Аслан. — Идут, значит, будем встречать. Нехорошо, когда гость без хозяина бродит по дому. Обязательно надо встретить.

Он улыбается, и по лицам остальных тоже расползаются кривые принужденные ухмылки. А седой осетин уже начинает распоряжаться. Размахивая руками показывает бойцам кому и где расположиться. Мне выпадает двухэтажная сталинка с левой стороны улицы. В компании еще с двумя ополченцами бежим к выбитой ударной волной перекошенной двери подъезда. Первым взбежавший на крыльцо молодой парень по имени Артур одним пинком ботинка отбрасывает в сторону еще держащуюся каким-то чудом на вырванных с мясом из косяка, торчащих в верхней петле шурупах, дверь, освобождая мне и Руслану, второму ополченцу проход. Они очень разные эти два осетина плечом к плечу с которыми мне уже через несколько минут предстоит принять свой первый в этой жизни бой. Артур молод и горяч, порывистый и нервный мальчишка едва переступивший черту совершеннолетия. Он всюду хочет быть первым, пытается показать себя бесстрашным и опытным бойцом, но удается ему это плохо. Любой внимательный наблюдатель легко увидит в глубине его темных глаз затаившуюся неуверенность, а может и страх. Сделав что-нибудь, он всегда с тревогой оборачивается, смотрит на окружающих, ища их одобрения, как бы старается удостовериться, что все делает правильно.

Не таков Руслан, приземистый и крепко сбитый, чуть кривоногий осетин едва ли намного старше своего товарища, лет пять разницы, как максимум, зато от него так и веет спокойной и деловитой уверенностью. Мне даже кажется что все это ему отнюдь не в новинку, так он точен и безошибочен во всех своих действиях, настолько нет в нем ни на грамм в той или иной мере присущего всем остальным волнения. Есть такое выражение «чувствовать себя, как в танке», оно здесь очень подходит, вот именно так и ощущаешь себя, находясь рядом с Русланом, словно бы тебя прикрывает от всех возможных невзгод надежная броня. Я рад, что мне досталось встретить свой первый бой рядом с ним.

Поднимаемся по лестнице на второй этаж. На площадке целых четыре квартиры. Но нас сейчас интересует только одна, та окна которой должны выходить в нужном нам направлении. Дверь к нашему удивлению оказывается открытой. Руслан знаком показывает мне и нетерпеливо сунувшемуся вперед Артуру, чтобы мы подождали, прижавшись к стене за косяком, а сам аккуратно высунутым из-за угла кончиком автоматного ствола пихает дверь, распахивая ее. Ну да, все правильно, береженного бог бережет. Мало ли что, вдруг хозяева, покидая жилье оставили непрошенным гостям какой-нибудь взрывоопасный сюрприз. Граната без чеки уложенная в стакан и установленная на притолоку — самый простой вариант из возможных и то уже достаточно неприятно. Она ведь дура, граната, ей плевать, кто здесь захватчик, а кто наоборот борец за свободу, рванет все равно исправно, так, что мало никому не покажется. Но на этот раз, похоже, все чисто. Выждав несколько секунд, Руслан легким скользящим шагом втекает в дверной проем, автомат уже вскинут к плечу в готовности стрелять. Да, очень основательный парниша, сразу видно, прошел в свое время хорошую школу, вот только где, интересно было бы знать. Очень любопытно, но для расспросов время явно не подходящее. Вслед за Русланом, только уже совсем не так ловко и грациозно как он, вваливаемся в покинутое хозяевами жилье.

Квартира оказалась просторной и практически не поврежденной, если не считать, конечно, покореженных оконных рам и начисто выбитых стекол. Хотя отсутствие стекол это даже хорошо, не придется самим выбивать. Так и так от них нужно было бы избавляться, а сейчас вон они, просто мирно хрустят под подошвами моих кроссовок. Не самая удобная обувь, кстати, чтобы скакать по развалинам, изобилующим торчащими арматурными прутами, какой-то ржавой проволокой и кинжальной остроты остатками витрин и окон. Вон ополченцы почти поголовно в тяжелых армейских ботинках с массивными литыми подошвами, прут как танки, все им ни почем. Черт, опять танки, что-то слишком уж часто приходят они на ум за последние несколько часов, неужели так сильно подействовало на меня упоминание о том бронированном монстре, что сейчас неторопливо движется вдоль улицы нам навстречу? Похоже на то, все-таки не слишком приятно знать, что уже через несколько минут в тебя будут целить из стодвадцатимиллиметровой пушки в компании со спаренным пулеметом, а находиться будут эти затейники под надежным прикрытием мощной брони, которую мой верный автомат не сможет даже толком поцарапать. Из глубины памяти тут же услужливо всплыло еще что-то о динамической защите и прочих чудесах отечественной бронетехники. Я в этом деле разбираюсь не очень, и слава богу, хоть не так страшно, знаю только что на танке обвешанном этакими маленькими коробочками установлена специальная защита не позволяющая поразить его из обычного гранатомета. Так что будем надеяться, что грузинский танк окажется попроще, без этого модного наворота.

Пока я таким образом размышлял, ополченцы даром времени не теряли, точнее будет сказать, что не терял его даром Руслан. Он сноровисто осмотрел все три комнаты просторной сталинки, заглянул в туалет с ванной и в какую-то темную дыру, не то чулан, не то кладовку. Затем подошел к окнам оценил открывавшийся из них вид и удовлетворенно прищелкнул языком. Потом он ненавязчиво оттянул за ворот куртки уже пристроившегося у подоконника Артура в глубь комнаты.

— Не надо у окна маячить, брат. Заметят раньше времени.

— Да я знаю, — порывисто дернулся молодой ополченец. — Просто примерялся, как стрелять буду, позицию выбирал.

Руслан ухмыльнулся отвернувшись в сторону и даже качнул головой, словно приглашал меня тоже повеселиться над смороженной молодым глупостью, но вслух сказал Артуру без малейшей насмешки:

— Это ты хорошо придумал, брат. Только позиция не самая удачная.

— Почему? — сразу вскинулся горячий мальчишка. — Оттуда все хорошо видно и стрелять удобно, упор есть!

— Так-то, оно так… — покивал в ответ Руслан. — Вот только и ты там виден снизу как на ладони. Два раза выстрелил и все — считай, умер.

— И что же теперь, прятаться? Даже если одного грузина убью, уже не жалко погибнуть! — он говорил сейчас вполне искренне, вот только лицо побледнело, и губы предательски задрожали.

— Э, брат… — словно и не заметил этого проявления слабости Руслан. — Так дело не пойдет. Грузинов несколько миллионов, а нас всего сотня тысяч. Нам такой размен, как ты предлагаешь не по карману.

Артур пристыжено опустил голову, что тут скажешь, Руслан абсолютно прав и возразить ему нечего. Ничуть не показывая, что вообще заметил эту свою маленькую победу старший ополченец, потянув товарища за рукав отвел его к ведущей из комнаты в общей коридор двери.

— Вот здесь тебе будет гораздо безопаснее, брат, — мягко произнес он, глядя Артуру прямо в глаза. — Отсюда ты сможешь убивать грызунов, и сам будешь оставаться живым.

— Но отсюда почти ничего не видно, — запротестовал было юноша, но сразу же смолк, наткнувшись на ставший вдруг жестким и не располагающим к спорам взгляд товарища.

— Ничего, — отрезал Руслан. — Все что нужно будет, увидишь. Помни главное, не при каких обстоятельствах, чтобы не произошло, не входи в саму комнату. Бей отсюда, из коридора, старайся все время быть за стеной, тогда будешь цел, когда они начнут стрелять сюда из подствольников. А может и танковая пушка тебя не достанет…

— А они что, обязательно будут стрелять из подствольников? — нервно переспросил я.

Для себя я уже безоговорочно признал в Руслане настоящего лидера, несмотря на молодость, этот ополченец знал о войне в городе удивительно много. Больше того, сразу видно было, что его знания не мертвая заученная по учебникам теория, а самая что ни на есть реальная практика. Где он так навострился в свои-то годы? Впрочем этот вопрос волновал меня сейчас куда меньше, чем к примеру те же подствольники. Во время своей армейской службы с этим оружием я не сталкивался, даже вообще понятия не имел тогда, что оно существует. Уже много позже из фильмов и рассказов о двух чеченских войнах я узнал, что это за штука. Потому сейчас реально мандражировал, как-то не хотелось думать, что в ответ на первый же выстрел, грузины запулят мне в окно несколько этих похожих на картофелины гранат.

— Обязательно, — значительно припечатал Руслан. — Подствольник в городском бою — первое дело. Лучшее средство, чтобы противника из укрытий выковыривать. Жаль, что у нас их нет.

— Может и у тех не будет? — робко предположил я.

В ответ оба ополченца грустно рассмеялись.

— У тех будет, можешь за них не переживать, — успокаивающе хлопнул меня по плечу Руслан. — У них все есть. Хорошо подготовились, гады! Ладно, хватит болтать, пойдем, покажу тебе твое место.

Я согласно кивнул и молча побрел за ним к выходу, гадая, где же он поставит меня, и будет ли моя позиция так же надежно укрыта, как у Артура. Пройдя через длинный коридор, мы свернули налево в узкое его ответвление. Мое место оказалось у входа на просторную кухню.

— Смотри, — наставлял меня Руслан. — Ты от грызунов будешь дальше нас, поэтому стреляй только после того, как мы с Артуром начнем. Старайся бить одиночными, патроны надо беречь. Да так и точнее выходит. Целься в центр туловища, не старайся попасть в голову — промажешь, только центр туловища, не убьешь, так все равно надежно выведешь из строя. А это может быть еще и лучше, с раненым возни побольше, чем с убитым. В кухню не выходи, бей отсюда, из-за косяка. Если увидишь, что летит граната, прячься за стену и лучше падай на пол, тогда не заденет…

Я кивал напряженно стараясь запомнить его торопливую лекцию, понимая уже, что в нужный момент все эти поучения разом вылетят из головы, потому что не закрепленные, не вбитые на уровне инстинктов в подкорку они очень не дорого стоят. Однако все равно, я продолжал внимательно слушать его, зная, что вот сейчас он закончит и уйдет туда, где выбрал огневую точку для себя, и пусть мы все трое будем в пределах одной и той же квартиры, но все равно я останусь один. Совсем один против танка и двух десятков обученных американскими инструкторами, опьяненных первыми успехами и пролитой уже чужой кровью головорезов. Сказать что мне было в тот момент страшно, значит, ничего не сказать, меня просто пронзало диким ужасом, пробивало нервной дрожью, выкручивало внутренности и суставы. Даже надежно притулившийся к моему боку автомат и тот не мог сейчас помочь вернуть утраченную уверенность в собственных силах. Потому я очень хотел, чтобы Руслан продолжал говорить дальше и дальше, не закончил бы свои поучения никогда, словно, пока он говорит грузинский танк замирает, прерывая свое размеренное неуклонное продвижение ко мне, словно время останавливается, давая нам последнюю передышку, последнюю возможность одуматься и просто убежать, бросив оружие, и тем самым спасая свою жизнь.

Но вот вроде бы все необходимые слова сказаны, все инструкции озвучены, и Руслан уже повернулся ко мне боком, протискиваясь мимо меня в коридор. Не зная, как бы еще потянуть эти последние оставшиеся секунды киваю на притороченные у него за спиной два зеленых цилиндра переносных гранатометов.

— А ты «мухами» по танку будешь стрелять?

Он останавливается, очень длинное, растянутой мгновение непонимающе смотрит на меня, а потом улыбаясь хлопает по плечу.

— Дай бог, чтобы до этого не дошло, Андрей. Там внизу, в люке у дороги, засел Сослан. Он опытный гранатометчик и у него нормальное оружие. РПГ-7, не чета этим пукалкам. Надеюсь, он сможет подбить танк.

— А защита, там же динамическая защита, я слышал…

— У него есть «карандаши», — ободряюще скалится Руслан. — Специальные гранаты с двойным зарядом. Ты не волнуйся, Сослан справится, он много вашей техники сжег в Чечне!

Меня будто кувалдой ударяют по голове. «В Чечне… — тупо отдаются слова Руслана в мозгу. — В Чечне… Много вашей техники сжег… Техники вашей… Вашей…» И снова набатом одно и то же слово, раз за разом: «В Чечне… В Чечне…».

— А ты? — разом осипшим, каким-то чужим голосом спрашиваю я.

Слова не даются, падают изо рта тяжелыми каменными глыбами, все встает на свои места, и спокойная уверенность Руслана перед боем, и сноровка при выборе позиций, и сразу бросившаяся мне в глаза серьезная подготовка…

— Что я? — удивленно оборачивается ко мне он.

— Ты… — стараюсь говорить четко и как можно членораздельно, тщательно выговаривая каждый звук. — Ты… тоже… там… воевать… научился?… В Чечне?

— Вон ты о чем? — он на секунду замирает, пристально в меня вглядывается, потом смущенно и даже вроде бы виновато опускает глаза. — Прости, я не подумал…

Я молча смотрю на него, и он вновь вскидывает голову, на этот раз уже с вызовом.

— Чеченцы пришли к нам на помощь во время первой войны, когда вы, русские отказались от нас. От нас все отвернулись, все бросили… А они помогли… Как я должен был поступить потом, когда им самим нужна была помощь? Как, скажи?

Теперь опускать глаза приходится мне. Да, я очень хорошо его сейчас понимаю, слишком хорошо… Я помню ту, первую войну, помню, как это было…

Тяжелая рука ложится мне на плечо.

— Эта война в Чечне, она была неправильная, понимаешь. Не такая, как сейчас. Она была никому не нужна. Ее затеяли ублюдки, чтобы нахапать денег. А у обычных людей просто не было выбора… Ведь ни ты, ни я, ни чеченцы, никогда не хотели стрелять друг в друга, нас всех тогда просто подставили… А сейчас все по-другому… Совсем по-другому… И теперь мы с тобой в одном окопе, русский, ведь правда?

— Правда, — еле выталкиваю я из пересохшего горла.

— Я рад этому, — серьезно глянув мне в глаза говорит он, еще раз хлопает по плечу и исчезает в конце темного пыльного коридора.

Я остаюсь один, наедине с роящимися внутри, разрывающими мозг и сердце на части противоречивыми чувствами и мыслями. Я уже ничего не знаю, ни в чем не уверен, и ничего не могу понять… Надо же, оказывается этот смертный бой мне придется принимать плечом к плечу с теми, кто совсем недавно стрелял по русским солдатам в Чечне… С теми, кто если разобраться, были моими врагами… Или не были? Но они воевали против моей страны… или не против страны? А против кого? Против федералов? Кто это такие, федералы? Что за бездушное расплывчатое понятие? Какой они нации? За что сражаются? Тьфу, я полностью запутался. Одно лишь я осознавал точно, был уверен в этом на сто процентов. Кем бы ни были в прошлом эти люди, что бы ни делали, сегодня я буду с ними до конца. Упрусь здесь насмерть и буду драться. Рядом с Сосланом, что жег наши танки в Грозном, рядом с Русланом, уже понятно где изучавшим тактику уличного боя, рядом с заносчивым мальчишкой Артуром и седым мудрым Асланом… Мы все будем драться, а значит, они не пройдут. Плевать на все остальное, но здесь и сейчас они не пройдут!

Я оглянулся в надежде увидеть своих новых товарищей, но, увы, короткий закуток кухонного коридора выгибался дальше вполне приличным углом, за которым ни Руслана, ни Артура видно не было. Зато в кухонное окно я вдруг увидел того самого Сослана, записного гранатометчика с солидным боевым опытом. Он выбрал себе позицию, как раз в моем секторе, только не в доме, а прямо на улице в заваленном горой щебня канализационном колодце. Сейчас ополченец сидел на его краю, свесив ноги вниз в черную темноту и неспешно заряжал в гранатомет какой-то необычной формы выстрел. С армейских времен я привык к конусовидной форме гранаты для РПГ и теперь с удивлением рассматривал двугорбый набалдашник нового для меня чуда техники. Наверное, это и был тот самый пресловутый «карандаш» о котором толковал мне Руслан. Смотрелся выстрел, надо сказать, как-то совсем несерьезно. Раньше граната была внешне куда объемнее, увесистее, значительнее, что ли… Не то что этот обрубок… Зато сам гранатометчик выглядел хоть куда, вот прямо бери и снимай с него сейчас учебный фильм для новобранцев. Движения скупые и точные, выверенные до миллиметра, сразу чувствуется, что подобную работу он уже проделывал тысячи раз. Лицо спокойное, отрешенное… Ну ни дать, ни взять, мастер-токарь подходящий в очередной раз к станку, чтобы выточить невероятно сложную деталь. Эх, мне бы хоть половину его спокойствия…

Чего не хватало, того не хватало… Оно и неудивительно первый бой все-таки, и не начавшийся сдурма в горячке с неожиданного обстрела, или вражеского налета, а вот такой, с предварительным ожиданием, когда есть время детально продумать все предстоящее, успеть сто раз пожалеть, что вообще во все это ввязался, да оплакать заранее себя грешного. Ведь убьют, дурака, как пить дать убьют… От этой мысли внутри раскатилась противная обморочная слабость… Действительно, ну куда я влез? Что может сделать десяток человек со старыми «калашами» против танка при поддержке обученной, до зубов вооруженной пехоты? Может плюнуть на все и сбежать? А? Ведь даже не узнает никто. Некому рассказывать будет… Эти осетины считай все уже трупы… Просто еще ходят, разговаривают, надеются на что-то, а на самом деле всё, все давно уже мертвые, с тех самых пор, как Аслан отдал самоубийственный приказ закрепляться.

Донесшиеся издалека частые хлопки, чередующиеся долгими периодами затишья, заставили меня выкинуть из головы все лишнее и изготовиться. Так, еще раз проверить, есть ли патрон в патроннике, предохранитель на одиночный огонь, прицельную планку на «П», дистанции тут считай нет, все практически в упор… Вроде бы все в порядке, готов… Краем глаза успеваю засечь, как юркой ящерицей нырнул в свой люк Сослан, удивляюсь его поспешности, и тут до меня долетает лязг танковых гусениц. Мощно завывает движок, может быть, мне это только кажется, но подо мной ощутимо вздрагивает пол, трясется мелкой дрожью, будто от страха перед надвигающимся на нас механическим чудовищем. Я тоже дрожу ему в такт, изо всех сил вжимаясь в узкий простенок, единственное мое укрытие, вглядываюсь в кусок улицы который могу видеть в кухонное окно. Вглядываюсь так пристально, что перед глазами начинают плясать яркие разноцветные мушки, а предметы теряют свои очертания, плывут, двоятся… Вой и лязг уже практически нестерпимы они давят, заглушают все остальные звуки, но танка пока не видно. Я уже не могу терпеть, мне просто необходимо, чтобы он появился, чтобы я увидел его, иначе просто сойду с ума от этого накатывающегося с улицы бездушного грохота. Ну где же ты? Ну?

Однако раньше чем танк в поле моего зрения появляются грузинские солдаты. Чем-то они неуловимо напоминают мне фашистов, как их показывали в фильмах про сорок первый. Чистый с иголочки камуфляж, удобные импортные каски с пластиковой нашлепкой на подбородке, расслабленно висящее на груди оружие, на лицах уверенные улыбки. Да почему бы им и не улыбаться, кто может оказать им достойное сопротивление, кому здесь с ними тягаться? Ободранным разномастно вооруженным ополченцам? Полноте, не смешите! Грузины движутся по обеим сторонам улицы небольшими группками, почему-то уже по самой их походке видно, что никакого сопротивления они не ждут. Те что идут по краям тротуара, вдоль самих домов, небрежно кидают время от времени в подвальные окна гранаты. Они даже не ждут результатов разрывов, сразу топают дальше. Гранаты рвутся потом, уже у них за спиной, вынося из окон наружу облака удушливой белесой пыли.

Почему-то мной вдруг овладевает слепая, нерациональная злость. Они что, думают здесь нет никого? Они что, уже посчитали себя здесь хозяевами? А вот я вам сейчас покажу, как в полный рост шарахаться по улицам чужого города! Рывком вскинув к плечу автомат, я ловлю на мушку высокого, на голову выше остальных, грузина, топающего по противоположной стороне улицы. Я вижу его совершенно отчетливо, легко могу различить черты лица, и легкую синеватую небритость щек. Все, мушка замерла идеально ровно в прорези прицельной планки, никакие поправки на таком расстоянии не нужны, теперь плавно надавить на спуск, и вырвавшаяся из канала ствола пуля понесется к цели, опережая звук выстрела. Выстрел грузины услышат уже после того, как пуля войдет высокому точно в грудь, разрывая мышцы и дырявя легкие, останавливая биение сердца…

Тут только замечаю, что на грузине бронежилет, на секунду замираю в накатившей вдруг панике. Пробьет, или не пробьет? Пуля из АКМа прошивает навылет железнодорожную рельсу, по идее, должна пробить, дистанция-то плевая… Но хрен ее знает… Лихорадочно вспоминаю все, что когда-либо слышал, или читал о бронежилетах. В голову лезут какие-то неясные классы защиты, рассказы бывалых о том, как бросали броники, едва офицеры отворачивались, потому что толку от них все равно нет, потом мелькает смутное воспоминание о ком-то стрелявшемся на дуэли и спасшемся благодаря портсигару в нагрудном кармане… Чушь, конечно, полная… А вот интересно, бронежилеты у них наши, или тоже американские? Ответа на этот вопрос, понятно, нет, но отчего-то очень хочется, чтобы были наши. Может это поможет, может быть русская броня, поддастся русской же пуле… «Может быть, — лихорадочно стучит кровь в висках. — Может быть… Может быть…»

Уже совсем было решаю, что буду целиться в голову и перевожу столь тщательно выверенный прицел. На этот раз мушка тыкается ровно под обрез каски, туда, где находится височная кость. «Ему даже больно не будет», — раз за разом повторяю, как заклинание. Но тут вспоминаются наставления Руслана, не стрелять в голову в любом случае, и мушка снова нерешительно прыгает вдоль фигуры ничего не подозревающего и вроде даже что-то насвистывающего грузина. Окончательно отвлекает меня вывалившийся наконец прямо под мое окно танк. Мощный рев турбин, перекрывает все звуки, гусеницы нещадно кромсают траками остатки асфальта. Танк просто огромен и мощен, словно оживший сказочный дракон, только пока еще не пыхающий огнем, а просто ползущий куда-то по своим делам. Ага, не пыхающий, если он пыхнет, тебе мало точно не покажется. Черт, с чего мы взяли, что вот эту громаду можно остановить какой-то жалкой гранатой. С тоской замечаю, что весь корпус танка сплошняком покрыт коробочками динамической защиты. Только этого еще не хватало, мало нам обычной брони. Хобот танковой пушки угрожающе пялится прямо мне в лицо. Танкисты задрали ее как раз под нужным углом, чтобы смотреть на уровень моего этажа. Когда танк начинает переваливаться, трамбуя гусеницами очередную преграду на своем пути, ствол пушки слегка покачивается, словно танк предостерегающе грозит мне невероятно длинным пальцем.

Тут меня обжигает еще одна молнией промелькнувшая мысль. Грузинская пехота движется ПЕРЕД танком! Перед, не за ним! А как же тогда Сослан? Ведь они наткнуться на него раньше, чем у гранатометчика появится возможность прицельно стрелять! С тревогой гляжу в сторону канализационного люка. Ополченец скорчился внутри, надежно укрытый горой обвалившегося щебня. Он по-прежнему спокоен, гранатомет с вставленным в раструб «карандашом» лежит на его правой руке, уверенно поблескивая маслянистой краской, покрывающей его металлическое тело.

Заглядевшись на него, я пропускаю момент, когда с нашей стороны бьет первый выстрел. А потом два дома стоящие напротив друг друга, между которыми уже втянулись грузины просто взрываются огнем. Ополченцы, не жалея патронов, лупцуют длинными очередями. Большая часть пуль бестолково взрывает асфальт под ногами грузин, впивается в стены домов, визжит, рикошетя от танковой брони. Я тоже стреляю, практически не целясь, на это просто нет времени. Захваченный общим порывом я посылаю пулю за пулей, туда где мелькают фигуры в натовском камуфляже. Ага, суки! Не ждали! Вот вам, уроды! Вот вам еще! На, получай! На, еще! На! Рядом грохочут автоматы ополченцев. Кажется внезапно обрушившаяся лавина свинца должна просто снести, разом истребить всех грузин, вынести их с улицы железной метлой. Я бью и бью, не переставая, пока у меня не кончается магазин. Причем я не сразу понимаю, что произошло, почему мой автомат больше не стреляет, еще долго продолжаю по инерции раз за разом давить на спуск. Наконец, багровой пеленой окутавшее меня безумие несколько отпускает. Я с удивлением смотрю на намертво сжатый в сведенных судорогой пальцах автомат и с трудом разжимая непокорные руки все же меняю магазин. Пустой, подумав, запихиваю во внутренний карман своей джинсовой куртки, пригодится еще. Кстати, о патронах. Если так дело дальше пойдет, то мой запас очень скоро истощится. Кроме того магазина, что я только что пристегнул, у меня есть еще только один. Но ничего, там на улице, походу стрелять уже не в кого.

Чтобы убедиться в верности своей догадки осторожно выглядываю из прикрывающего меня простенка в кухонное окно. И почти теряю дар речи. Вся наша канонада оказалась практически бесполезной. По-крайней мере, я ожидал от нее вовсе не таких результатов. В поле моего зрения только два неподвижно лежащих тела в натовском камуфляже. Понимаете? Всего два! Остальные уже сноровисто откатились под прикрытие танковой брони, забились за обломки бетонных конструкций, кучи мусора, стволы поваленных деревьев… То и дело с улицы глухо тарахтят трещотки американских винтовок. Ответный огонь постепенно нарастает. Вот это мы лоханулись! Скриплю зубами от злости. Ударили внезапно, из засады, и смогли завалить только двоих, больше того, раскрыли свое местоположение и теперь эти ребятки нас отсюда уже не выпустят. Вон как слаженно щелкают по окнам из своих М-16, любо дорого посмотреть! Да и танк, главный их козырь, пока еще не вступил в бой, только тупо ворочает башней из стороны в сторону, ищет, затаившихся стрелков. Причем стоит он так неудобно, что нашему гранатометчику стоит только высунуться, и он сразу же будет замечен. И тогда короткое соревнование, кто быстрее, выстрел гранатомета, или пулеметная очередь из танка. Судя по всему, Сослан зря рисковать не желает, чуть приподнявшись выглядывает из-за щебня. Ждет… Хочет ударить наверняка.

Из дома напротив хлещет особенно длинная и бестолковая очередь. Все пули совершенно безобидно проходят над головами залегших грузин. Хотя самому стрелку сейчас кажется, что он поливает противника сплошной стеной огня. По себе знаю, тоже высадил магазин в белый свет, как в копеечку, даром, что на армейском стрельбище умудрялся когда-то всего двенадцатью патронами завалить и атакующего пехотинца, и выглядывающего из окопа снайпера, и пулеметный расчет. Однако стрелок с противоположного дома бесспорно достиг одной цели — обозначился в полный рост для экипажа танка. Пушка хищно дернулась, задирая ствол на необходимый угол и вдруг плюнула огнем. Я моментально оглох, в ушах поплыл колокольный звон, а с улицы горячо пахнуло пороховой кислятиной. Снаряд выпущенный с каких-нибудь полсотни метров влетел точно в окно из темной глубины которого била яркая звезда дульного пламени автомата. Взрыв, и остатки рам брызнули на землю, скатился с подоконника и задребезжал по камням автомат с неестественно выгнутым стволом. Вот и все… понеслась душа в рай… просто до одури, беспощадно и бестолково… У меня даже колени ослабли вдруг, когда я до самых печенок осознал, как просто оказывается меня убить. Всего-то и надо, чуть-чуть довернуть танковую пушку, совсем немного…

Тут мой беспорядочно блуждающий в пространстве, совершенно ошалевший взгляд зацепился вдруг за Сослана. Да, одно немаловажное дело неизвестный стрелок все-таки сделал. Своей заполошной очередью, вызвавшей пушечный выстрел, он заставил танкистов развернуть башню, выиграв для гранатометчика столь необходимые, недостававшие ему раньше секунды. Теперь ополченец легко распрямившись, вылетел на кучу щебенки словно чертик из коробочки, гранатомет уже лежал у него на плече. Танковая башня только начала неспешно поворачиваться в его сторону, и теперь подставляла ему свой левый бок, а Сослан уже готов был стрелять. «Давай, давай, родимый! Убей эту суку! Давай!» — кажется вслух орал я, а может мне это только казалось. Забитые звоном уши все равно не слышали голоса, хотя где-то внутри черепной коробки он продолжал исправно отдаваться неестественно гулким эхом.

Гранатомет взревел, пробивая даже эту шумовую завесу, пыхнул назад струей отработанных газов, и хвостатая комета выстрела понеслась навстречу танку. Полет был не долгим, ополченец бил практически в упор. С такого расстояния и я бы, наверное, не промахнулся. Огненный мячик гранаты ударил точно в основание танковой башни вспыхнув на мгновение ярким снопом искр и полыхнувшего острым языком пламени.

— Есть! Есть! Ур-ра-а! — уже не скрываясь завопил я, охваченный дикой, невозможной для нормального человека радостью.

Так, наверное, вопили первобытные охотники, когда им удавалось загнать в ловушку мамонта. И этот крик распирал им грудь, так же как мне сейчас, рвался наружу, раздувая кузнечными мехами готовые лопнуть легкие.

— А-ар! Рр-а! — вторил мне кто-то из коридора.

Из соседнего дома тоже неслись победные вопли.

Сам гранатометчик, мгновенно скользнул обратно в укрытие, лихорадочными рывками дергая притороченную за спиной вторую гранату. Чего он торопится, танку явно конец, а второго, слава богу, в пределах видимости нет? Я даже улыбнулся невольно глядя на эту поспешность нашего бывалого вояки.

Победный рев еще не растаял в воздухе, еще летел к небу на последней самой пронзительной ноте, когда получивший прямо в башню нокаутирующий удар гранатой танк, вдруг легко крутнулся, разворачиваясь к укрытию Сослана низко нависшим бронированным лбом и так чесанул из пулемета, что щебенка вихрем взлетела чуть ли не до моего окна. Ну ни хрена себе, поверженный монстр! С того места, где я стоял сейчас как раз отчетливо видно было черное пятно копоти на башне, и лохмами повисшие коробочки динамической защиты. Но это и весь эффект! Больше ничего, танк продолжал исправно функционировать.

Теперь положение нашего гранатометчика было даже хуже, чем перед началом этого смертельного поединка. Теперь танкисты точно знали о его существовании и даже могли предполагать, где он в данный момент находится. Хорошо, что хоть выковырять его из этого укрытия было явно им не под силу. Пулемет продолжал то и дело взрыкивать, злобно отплевываясь огнем, молотил по горе щебенки, но засевшего в канализационном люке Сослана его пули достать не могли. Осколочный снаряд, конечно, легко решил бы сейчас все вопросы, но для этого танку нужно было солидно откатиться назад, придавая за счет дистанции стволу пушки необходимый угол, а пока ополченец для нее был в мертвой зоне.

Гранатометчик тем временем уже перезарядил свое оружие и теперь усиленно вертел головой, высматривая безопасный обходной путь, что позволил бы ему снова подобраться к танку со стороны более уязвимого борта. «Хорошо бы влепить ему опять туда же, наверняка броня не выдержит!» — пронеслась в голове лихорадочная мысль. Сослан, похоже, считал точно так же, потому что осторожно начал выбираться из своего укрытия, забирая вправо, обходя танк с уже поврежденного бока. Вдруг послышались частые глухие хлопки, и в воздух медленно, так что я даже смог засечь их движение глазом взмыли несколько маленьких черных мячиков, по крутой навесной траектории пикируя прямо на ползущего ополченца. Летели они со стороны затаившейся грузинской пехоты, так что в любом случае не могли предвещать ничего хорошего. Затаив дыхание на показавшуюся мне неимоверно длинной секунду, я наблюдал за их полетом. А потом за кучей щебня ударили взрывы, не слишком мощные, вроде ручных гранат, только еще глуше, просто резкий хлопок и взвихряющееся над местом падения облачко дыма и пыли, вроде даже совсем не страшное. Вот только гранатометчик вовсе так не считал, он замер сжавшись всем телом, прикрыв голову руками, а черные мячики с другой стороны улицы все летели и летели, с каждым разрывом ложась все ближе к его напряженной спине. Вот хлопнуло совсем рядом, и ополченец конвульсивно дернулся, а под его лопаткой вдруг образовалась темная точка быстро начавшая наливаться, набухать, пропитывая выгоревшую форменную ткань темным пятном. А затем вокруг него легли сразу три очень близких разрыва, причем почти одновременно и его тело изломанной тряпичной куклой подбросило в воздух, с размаху шмякнув о камни. Но он даже не вскрикнул, не застонал и больше не пошевелился. Готовый к бою гранатомет выскользнул из безвольно разжавшихся пальцев… Всё…

Танкисты меж тем, видя, что основного, представляющего сейчас наибольшую опасность, врага достанут и без их участия, перенесли огонь на два наших дома. Танковая пушка рявкала в сумасшедшем темпе, посылая снаряд за снарядом в окна, методично уничтожая всё и вся, что только могло найти там укрытия. Пулемет гвоздил с нею в такт, поливая окна свинцовым шквалом. Боеприпасы тут никто экономить не собирался. Приободрившаяся пехота, постепенно тоже подтягивалась к месту действия. Короткими перебежками от укрытия к укрытию грузины подходили все ближе, тоже лениво постреливая по окнам, обозначая прикрытие перебегающих в этот момент товарищей. Такими темпами они скоро ворвутся сюда, добивая тех, кто еще остался в живых. При их численном перевесе, сделать это будет вовсе не сложно. Их надо любой ценой останавливать именно сейчас, на дальних подступах, не дать огневому бою перерасти в бестолковую свалку в смертельном лабиринте покореженных выстрелами квартир и лестничных маршей. Иначе не удержимся, больше того, и уйти, оторваться от них, тоже не сможем, все тут и ляжем.

Наверное, остальные ополченцы понимали это не хуже меня, но по подтягивающейся пехоте тем не менее практически не стреляли. Еще бы, постреляешь тут, когда на каждый автоматный чих с нашей стороны, чертов танк тут же посылал в засветившееся окно осколочный снаряд, до кучи обрабатывая потом проем пулеметом. Ясное дело, при таком качественном прикрытии грузины наступать могли практически безопасно.

— Русский, поди сюда!

Чьи-то пальцы дергают меня за воротник, тащат назад из кухонного коридорчика, в глухую прихожую. Разворачиваюсь и упираюсь взглядом в раскрасневшееся, возбужденное лицо Руслана.

— Русский, ты из «мухи» бить сможешь?

— Ни из мухи, ни из слона… Может и могу, только никогда не пробовал, — от волнения я неудачно острю, меня вдруг охватывает какой-то неудержимый словесный понос, хочется говорить и говорить без конца. Еле справляюсь с собой, запихивая готовый вырваться изо рта поток слов обратно.

Руслан смотрит на меня удивленно, про мух и слонов он явно не понял, но решает не заморачиваться, к тому же суть моего высказывания все же уловил верно.

— Смотри сюда, здесь все нарисовано на картинках, как делать. Хотя, ладно, еще перепутаешь, чего-нибудь. Я сам тебе все сделаю…

— А чего надо-то? — пораженный внезапной догадкой разом вызвавшей сосущую пустоту в животе напряженно переспрашиваю я. — Раз умеешь, сам бы и делал…

— Я буду делать, ты не волнуйся, буду… — торопливо шепчет обнимая меня за плечо Руслан. — Там одному нельзя, понимаешь? Это же просто «муха», против танка — хлопушка, говно… Надо две разом в точное место, понял, да? Только вдвоем можно…

Он частит, и его голос все время срывается от волнения…

— А что Артур? — спрашиваю, и сам стыжусь своего вопроса. — Чего ты его не берешь?

— Боишься? Трусишь? — он испытующе заглядывает мне в глаза.

Хочется выпятить сейчас грудь и заорать с возмущением: «Ты что?! Конечно же, нет!», хочется, только это будет звучать очень глупо, наверняка все предельно ясно по моему виду, по дергающемуся непроизвольно веку, по гуляющим мелкой дрожью пальцам, и потому я тихо выдыхаю:

— Да…

Руслан понимающе кивает.

— Я тоже боюсь, русский. Но кроме нас сделать некому. Граник Сослана не достать, а «мухи» только у меня были. Если танк сейчас не завалить, все тут ляжем, так что выбора особого нет. Бойся, не бойся, а идти надо… А Артур, — он тяжело сглатывает и отворачивается. — Нет больше Артура…

— Как нет? — забывшись я хватаю его за грудки, притягиваю к себе. — Как нет?! Как?!

Кричу ему прямо в лицо, не обращая внимания на то, как он морщится, пытается отвернуться.

— Как нет?! Как?

И вдруг ясно понимаю, как именно человека может не быть. Так ясно, что вцепившиеся в Русланову куртку пальцы сами собой разжимаются, теряют злую энергию, позволявшую держать захват. Он мягко отстраняется и бормочет быстрой скороговоркой, словно желая побыстрее выплюнуть эти слова:

— Не послушал меня, еще в самом начале полез в комнату, к окну. Оттуда виднее. Всего одна пуля, точно в лоб… может быть снайпер, может просто случайно так вышло. Сразу насмерть, — он трясет головой, как пловец, пытающийся избавиться от попавшей в ухо воды, он вытрясает из головы память о том, что увидел войдя в комнату, где лежал раскинув руки Артур, только начинавший жить мальчишка. — Пойдем, я тебе покажу.

Он пихает меня обратно в кухонный коридор. Переход от слов к действиям так резок и внезапен, что я сначала решаю, что Руслан хочет мне показать мертвого Артура и еще удивляюсь, почему тогда он тащит меня обратно на кухню. Оказывается дело вовсе не в этом. С кухни хорошо виден оставшийся стоять посреди улицы танк.

— Смотри, — горячечно шепчет мне в ухо ополченец. — Видишь у него сзади и чуть сбоку на башне ящик прилажен?

— Ну?

Действительно на приплюснутой башне танка торчит какой-то хитро изогнутый короб, даже чуть-чуть другого цвета, чем весь остальной корпус.

— Ты должен будешь его сбить? Понял? Под ящиком нет защиты, и броня там тонкая. Если ты его собьешь, я ударю туда второй «мухой». Тогда все должно получиться, понял? Только надо все делать быстро и очень точно попасть.

— Да его же почти не видно отсюда? Как я попаду?

— Почему отсюда? — криво улыбается мне Руслан. — Отсюда нельзя стрелять, себя же пожжешь обратным пламенем. Держи «муху» и пошли со мной!

Бегу следом за ним вниз по лестнице, за спиной периодически грохает танковая пушка, почти непрестанно ревет пулемет. Даже не могу выразить словами, как мне в этот момент страшно. Но я упрямо бегу вслед за напарником, не глядя по сторонам, уперевшись взглядом в его полинявшую камуфляжную куртку, щедро присыпанную обвалившейся известкой. У выхода из подъезда Руслан приостанавливается, опускается на колени и осторожно всего в треть лица высовывается наружу. Тут же прячется обратно и ждет. Я тоже жду неизвестно чего: выстрелов, криков, воя гранаты из подствольника… Но ничего не происходит, и тогда ополченец рискует выглянуть снова, на этот раз осматриваясь внимательно, намечая пути дальнейшего движения. Наконец поворачивает ко мне неестественно бледное лицо.

— Сейчас быстро бежим через двор. Ты сразу за мной, не отставай. Попробуем выскочить на параллельную улицу и обойти его по ней.

Я согласно киваю, стараясь сосредоточиться только на ближайшей задаче. «Быстро перебежать через двор, — упорно твержу про себя. — Просто перебежать через двор». Нарочно отгоняю от себя, не пускаю в мозг вторую часть сказанного, про обход танка по параллельной улице. Это еще не скоро, это потом, поэтому не зачем думать об этом, нечего пугаться заранее… Пока просто перебежать через двор, что может быть проще?

Руслан так и срывается с места, прямо с низкого старта. Пригибаясь к земле, петляя между деревьями и какими-то погнутыми не то качелями, не то каруселями, несется вперед. Я, отчаянно пыхтя, бегу за ним следом. Толстый цилиндр «мухи» в руках отчаянно мешается, он тяжелый и неудобный, все время норовит выскользнуть из вспотевших пальцев. Инстинктивно пригибаюсь, каждую минуту ожидая выстрела вслед, свиста пролетающей над самой головой пули. Но ничего этого нет, видно грузины лоханулись и пытаются атаковать в лоб, по самой улице, не додумавшись послать хотя бы дозоры перекрывать прилегающие дворы.

С разбегу влетаем в подъезд дома напротив, теперь можно слегка отдышаться. Руслан настороженно выглядывает наружу, оценивает обстановку. Вроде все спокойно, и он на секунду откидывается спиной на стену, переводит дух, расслабленно улыбаясь. Но это длится всего лишь мгновение, я не успеваю даже моргнуть, как передо мной опять тот же деловитый, собранный, как взведенная пружина Руслан.

— Проскочили, повезло… — тихо говорит он. — Сейчас аккуратно выходим на улицу, ты следом за мной, дистанция пять метров. Пошли!

Мы крадемся вдоль стены дома, Руслан впереди, я за ним, все еще держа в руках свою «муху». У Руслана зеленый тубус закреплен прямо на спине, и он сжимает в руках готовый к стрельбе автомат. Движется он ловко, пластично, и я бы даже сказал грациозно, словно большая хищная кошка. Выглянув за угол ополченец осматривает улицу и лишь убедившись, что она пуста в обе стороны призывно машет мне рукой.

— Все! Теперь надо двигаться быстро!

Мы несемся бешеным галопом, прижимаясь к стенам домов. Серый предрассветный сумрак, полон гротескных невозможных теней, мне то и дело мерещатся по сторонам затаившиеся враги, но Руслан летит вперед не снижая темпа. Проскакиваем один квартал, следом второй, третий… Я начинаю не на шутку задыхаться, в боку неимоверно колет, глотку забила вязкая тугая слюна, которую никак не выхаркнуть. Шумно отплевываюсь, но она не лезет из пересохшего рта, мерзко повисает где-то на подбородке, и я на бегу отчаянно дергаю головой, руки заняты, поэтому пытаюсь оттереть эту слизь об воротник куртки, но только размазываю ее по щеке. Впрочем к тому моменту мне уже абсолютно все равно. Сил держать заданный ополченцем темп уже нет, все же не мальчик, чертов возраст дает о себе знать. Чтобы хоть как-то отвлечься, пытаюсь считать, сколько нам надо еще пробежать. Так, грузины были где-то за квартал от нас, еще столько же заняла, растянувшись и откатившись назад их пехота, еще нужно зайти хоть чуть-чуть издалека, чтобы сразу не заметили… по всем моим подсчетам получается, что мы уже однозначно пробежали вполне достаточно и давно уже пора заворачивать. Но Руслан продолжает бежать вперед, его подкованные ботинки звонко цокают по мостовой, и я стараюсь, чтобы мои шаги тоже попадали им в такт, несмотря на то, что мне давно нечем дышать, и губы жадно хватают прохладный утренний воздух обжигая перенапряженное горло, а в боку уже не просто колет, режет ножом прямо по живому.

Останавливается ополченец внезапно, как раз в тот самый момент, когда я решил уже что все, сейчас просто возьму и упаду. Растянусь на заваленном ветками и облетевшей листвой асфальте и буду лежать, тупо глядя в сереющее над головой небо. А двужильный осетин пусть себе и дальше бежит вперед, воюет с грузинским танком, вообще делает все, что ему вздумается, только уже без меня… Но Руслан остановился, и я едва не ткнулся ему прямо в спину, успев затормозить только в самый последний момент. Стоял и запалено дышал, выпучив глаза, даже ставший уже привычным страх куда-то вдруг улетучился, видно у измученного этой гонкой организма не осталось сил на какие-либо эмоции. О, какое это блаженство просто стоять на месте, вы даже представить себе такого не можете! Как это чудесно просто стоять и вдыхать полной грудью живительный воздух, прислушиваясь к тому, как кислород растекается вместе с потоками крови по организму, наполняя его живительной силой.

— Значит так, смотри сюда, — строго и спокойно, будто и не было только что этого сумасшедшего, на пределе сил бега, говорит мне Руслан.

Я послушно опускаю взгляд на зеленый цилиндр мухи. Он забирает его у меня из рук и ловкими движениями скручивает проволоку с прицельной планки, задирая ее вверх.

— Все очень просто. Вот прицел, вот спуск… Здесь перед, здесь зад, вот стрелка, нарисована она по ходу полета ракеты. Смотри не перепутай. Просто кладешь трубу на плечо, целишься и стреляешь. Помни, ты должен обязательно сбить с него этот ящик, иначе нам крышка. С «мухой» больше ничего не делаешь, она готова к стрельбе, так что неси теперь осторожно, не нажми случайно на спуск. Никакие поправки на такой дальности не нужны, тупо целишься в ящик, в самую его середину. Усвоил?

Я киваю, вроде все предельно просто. Чего уж тут непонятного. Подумаешь, подобраться незамеченным к танку и сбить с его башни какой-то там ящик. Чего уж легче, фигня, одним словом. Вот только колени снова начинают предательски дрожать, и к непроизвольному подергиванию правого века присоединяется еще и щека. Да вы неврастеник, батенька, вам бы врачу показаться… Принужденно хихикаю, ловя осуждающий взгляд Руслана. Да, его понять можно, каково это, ходить на танки с таким вот ненадежным напарником! Стараюсь ободряюще ему улыбнуться, но выходит, видимо, плохо, потому что он лишь скорбно качает головой и отворачивается.

Согнувшись в три погибели неслышными призрачными в рассветном сумраке тенями скользим вдоль домов. Снова выходим на ту улицу, по которой наступала грузинская штурмовая группа, только теперь мы гораздо дальше, у них в тылу. Но это вовсе не повод расслабляться, натолкнувшиеся на нас грузины вполне могут оказаться лишь авангардом наступающей вдоль улицы части, тогда вместо удачного обхода мы с Русланом вполне можем оказаться сейчас зажатыми меж двух огней. Но даже если такое случится, нам все равно придется идти вперед. Что бы там ни было, но танк должен быть уничтожен. До нас доносятся сейчас резкие тявкающие звуки выстрелов его пушки и неумолчный стрекот пулемета, изредка в какофонию вплетаются голоса американских штурмовых винтовок, а вот звонкие одиночные выстрелы «калашей» слышатся в ответ все реже и реже. Поэтому мы спешим, как можем. Там, дальше по узкой улочке, убивают сейчас наших братьев, и только мы им можем еще как-то помочь.

Наконец казавшаяся бесконечной глухая стена заканчивается. Идущий впереди Руслан делает мне знак остановиться и не дышать и осторожно выглядывает из-за угла. Мы уже выходим на нужную улицу, потому следует соблюдать предельную осторожность. Показавшуюся мне очень длинной, тянущейся, как резина, минуту ополченец остается неподвижным, потом жестом подзывает меня к себе. Делаю несколько шагов вперед и замираю рядом с ним.

— Смотри, вон он! — шепчет мне прямо в ухо Руслан, будто боится, что танк может его услышать.

Действительно, не больше чем в пятидесяти метрах от нас, дальше по улице стоит бронированная махина. Грохает пушка, и по закованной в металл громаде пробегает нервная дрожь, натужно поскрипывают когтями траков вцепившиеся в асфальт гусеницы. Грузинской пехоты не видно, похоже, уже ушла вперед, значит плохо дело. Зато нам немалое облегчение.

— Будешь бить отсюда, прямо от угла! — шипит Руслан. — Не забудь, твоя задача сбить ящик. Видишь его?

Согласно киваю, ящик на башне отсюда и вправду хорошо виден, он довольно большой и попасть в него кажется делом не слишком сложным, примерно, как сбить фигурку в пневматическом тире. Надо будет, конечно, повнимательнее прицелиться, но так в общем, ничего невозможного я не вижу.

— Я буду стрелять вон с той стороны, от поваленного дерева. Подождешь, пока я туда перебегу и изготовлюсь, потом сразу стреляй без команды. Понял?

— Понял, понял, — уже нервно шепчу в ответ.

Сколько можно мусолить одно и то же? Пора наконец переходить к делу… Уловив мое настроение Руслан, хотевший еще что-то поучительное сказать напоследок, обрывает уже начатую речь на полуслове и лишь ободряюще хлопает меня по плечу.

— Удачи, русский. Не забудь открыть рот, когда будешь стрелять!

Широко ему улыбаюсь, не сразу поняв, что он сказал. Чуть позже доходит… Почему открыть рот, зачем? Это что шутка? Хочу переспросить на всякий случай, но Руслана уже нет рядом, он резво скачет на четвереньках через улицу, прикрываясь кроной поваленного дерева. Добравшись до торчащего на противоположном от меня тротуаре пенька, ополченец одним рывком сдергивает из-за спины свою «муху» и сноровисто переводит ее в боевое положение. Машет мне рукой, давай мол!

Даю, высунувшись из-за угла с трубой на плече тщательно ловлю в прицельную планку выделяющийся светло-зеленым пятном, на фоне более темной брони ящик. Ага, есть! Ну, с богом! Перед тем, как надавить спуск вспоминаю совет Руслана и воровато покосившись в сторону ополченца все же решаю ему последовать. Мало ли… Эх и глупо я наверное выгляжу сейчас с раззявленным хлебалом, ладно еще не сказал язык высунуть. Набираю полную грудь воздуха, и старательно удерживая ящик на мушке на долгом протяжном выдохе плавно жму спуск. «Не ждать выстрела, иначе непроизвольно дрогнешь в последний момент, — вспоминаются наставления моего армейского командира взвода. — Выстрел закономерный результат твоих действий, не надо его бояться. Просто будь спокоен, жми спуск аккуратно». Правда говорил это старлей про стрельбу из автомата, но вряд ли здесь есть какая-то принципиальная разница. Указательный палец с усилием идет назад и вдруг как бы проваливается в пустоту.

От неожиданности я чуть не бросил трубу на землю. В уши мне ударил настолько оглушительный рев, что я мгновенно потерял способность слышать окружающие меня звуки. Причем это не был уже привычный звон, забивающий слух от автоматных выстрелов, на этот раз наступившая тишина оказалась полностью всеобъемлющей, будто до отказа прикрутили регулятор громкости в телевизоре. Абсолютно немая картинка перед глазами. Только нарастающий гул крови в висках, похожий на тревожное гудение проводов под высоковольтным током. Никакой отдачи я не почувствовал, только в лицо вдруг дохнуло жаркой волной, скрутивших горло узлом химической гадости, отработанных газов. А потом слепяще-яркое пятно понеслось вперед, навстречу танковой башне и, падающей звездой пронзив предутренний полумрак, врезалась точно в приплюснутый танковый затылок, словно отвесив бронированному монстру мощную оплеуху. В полном обалдении я смотрел, как огненный мяч гранаты врезавшись в железную стену башни расплющивается, растекается по ней раскаленной кляксой, как неторопливо покачиваясь, точно в замедленной съемке, отлетает кувыркаясь в сторону заветный ящик. Время для меня в тот момент практически остановилось, а зрение в компенсацию за покинувший меня слух обострилось невероятно, став подобным рентгену. Я как будто наяву видел сейчас влипшего от удара в прицельную панораму наводчика и капли крови на его рассеченной брови, видел командира зло кривящего рот в беззвучном для меня вопле и отдельно крупным планом заскорузлые, покрытые мозолистой коркой руки наводчика механически, без участия нокаутированного ударом гранаты по танковому корпусу оглушенного мозга, продолжающие делать затверженную на уровне инстинктов работу. Усиленные мощными механизмами эти слабые человеческие руки разворачивали сейчас многотонную танковую башню, разворачивали в мою сторону, чтобы стрелять в меня, чтобы всей мощью бронированного чудовища раскатать в тонкий блин, стереть с лица земли ничтожную букашку по имени Андрей Знаменский. И я ничего, совершенно ничего не мог сделать. Я даже пальцем не мог пошевелить. Так бывает в липких предрассветных кошмарах, когда собственное тело отказывается вдруг тебе подчиняться, предает тебя вовсе перестав реагировать на истошные вопли исправно работающего мозга.

Сверкнув ярким болидом вторая граната врезалась точно в оставленную моим выстрелом на броне темную проплешину, и размеренное неотвратимое движение разворачивающейся ко мне танковой башни мгновенно застопорилось. Она еще пыталась пару раз неуверенно дернуться, но я видел, я чувствовал, что это уже агония. Мы сделали это! Мы совершили-таки невозможное! Мы убили бронированного зверя! Почему-то я не чувствовал никакой радостной эйфории, только глубочайшее опустошение, апатию и усталость. Ствол танковой пушки бессильно обвис на полпути, башня неловко перекосилась, а из-под того места, где она соединялась с корпусом показался жирный черный дым, пока вившийся легкой тонкой струйкой, но с каждой секундой усиливающийся. Разом, почти синхронно откинулись крышки башенных люков и неловкие, шатающиеся словно пьяные танкисты полезли из них наружу. Я был искренне удивлен тому, что оба они живы и судя по всему даже не ранены, только оглушены. Значит мы убили лишь безвинный в сущности танк? Те кто были его мозгом, направляющей злой силой, остались целы и невредимы? Это было неправильно, несправедливо. Но в моих силах было исправить сейчас эту ошибку судьбы. Медленно разжав, все еще судорожно стиснутые вокруг пустого контейнера пальцы, я уронил использованную «муху» на асфальт и потянул из-за спины автомат.

Пальцы дрожали, мушка и прорезь прицела никак не хотели надежно совмещаться с шатающейся фигуркой в комбинезоне. Но я очень старался и в конце концов все получилось. Мне хотелось обязательно убить командира танка и я долго не мог сообразить, кто же из вылезших на башню танкистов командир, тот что справа, или тот что слева. Компоновку внутреннего пространства в танке я представлял себе слабо, но в конце концов решил вопрос в пользу того, что был справа, прикинув, что наводчику гораздо удобнее управляться с орудием сидя от него слева. Мушка уперлась в живот темной фигуре. Указательный палец уверенно выбрав свободный ход, выжал спуск. Автомат ласково ткнулся мне прикладом в плечо, задергался в руках, заплясал. Все в полнейшей тишине, что еще добавляло ко всему ощущение нереальности происходящего. Черная фигурка на танке сломалась в поясе, постояла секунду согнувшись, раскачиваясь из стороны в сторону и медленно завалилась вниз, скрывшись из вида. Не переставая то и дело нажимать спуск я повел стволом чуть в бок, и второй танкист, закрутившись волчком, скатился с брони. Хищно оскалившись я высматривал себе новую жертву, убивать оказалось вовсе не страшно, все как в качественной компьютерной игре, только звук какой-то шутник зачем-то вырубил. А так все очень похоже… Но где же остальные грызуны? Пехота? Третий танкист? Почему никого не видно? Попрятались, гады… Что, страшно? Правильно, бойтесь… Нашли с кем связываться! Вот я вам…

Что я им сделаю додумать мне так и не удалось, потому что в этот момент в плечо меня ударило чье-то напряженное закаменевшими мышцами тело. Сильные пальцы цепко ухватились за рукав и за ворот куртки, а потом нападающий без усилий перевалил меня через себя, зашвыривая за угол дома, и сам перекатился следом. Я было совсем наладился боднуть его головой в лицо, но вовремя удержался, увидев, что это мой напарник, ополченец Руслан. На языке уже вертелись какие-то возмущенные проклятия и ругательства, которые я собирался обрушить на его голову за подобную бесцеремонность. Но тут асфальт вдоль угла дома сам собой беззвучно вздыбился, разлетаясь под ударами пуль мелкой крошкой. Треснув раскололся надвое кирпич у меня прямо над головой, а в росшем неподалеку дереве сами собой вдруг возникли несколько белеющих сочной молодой древесиной дыр. Похоже, на то место, где я только что находился, обрушился настоящий огненный шквал, а Руслану я теперь обязан своей весьма бестолковой жизнью. Если бы не его бросок, лежать мне сейчас на вспоротом пулями асфальте, перерубленному пополам автоматно-пулеметным огнем.

Руслан ухватив меня за ворот, приблизил ко мне бешеное, дышащее гневом лицо. Меня буквально поразила его сама собой двигающаяся щека, растягивающая то и дело рот в жуткой гримасе, сам он похоже этого вовсе не замечал. Губы его быстро-быстро задвигались, выталкивая наружу беззвучные для меня слова. Может быть даже хорошо, что я вдруг оглох и не могу их слышать, вряд ли ополченец сейчас восхищался моей меткой стрельбой. Он говорил и говорил, а я глядел ему прямо в лицо и глупо улыбался во весь рот, до ушей, и мотал из стороны в сторону головой, показывая, что ничего, ну ничегошеньки не слышу. Наконец до него вроде бы дошло, что он совершенно зря трясет сейчас воздух. Он показал пальцем на свое ухо и вопросительно глянул на меня. Я кивнул, соглашаясь, да, батенька, глух, как тетерев. Он, уже основательно поостыв, успокаивающе похлопал меня по плечу, мол, фигня, пройдет. Да я и сам знаю, что пройдет, самая обычная контузия, глушануло с непривычки, причем контузия должна быть легкой, как-то ведь другие стреляют из гранатометов и ничего. Если бы после каждого выстрела боец необратимо терял слух, наша армия давно объяснялась бы знаками. Мысль показалась мне забавной, и я невольно хихикнул. Звук неожиданно неприятно отдался в черепе, само собой не слышный с наружи, но все равно это был уже хороший симптом, хоть внутри собственного организма что-то начинаю слышать, раньше то вообще была полностью глухая тишина.

Порывшись в карманах, Руслан извлек откуда-то из-за пазухи маленькую плоскую фляжку и настойчиво сунул мне ее в руки. Из горлышка мощно пахнуло коньячным ароматом, и я не задумываясь припал к нему долгим затяжным глотком, разом ополовинившим запасы эликсира храбрости бравого горца. В голове слегка прояснилось, показалось даже что ослабело монотонное гудение электрических проводов в мозгу. Жаль, что жадный ополченец тут же поспешил отобрать у меня емкость с живительной влагой, еще один глоток мне точно бы не помешал. Бережно вернув фляжку на место, Руслан знаками показал, что не стоит нам здесь задерживаться и надо идти. Я с готовностью поднялся и улыбнулся в ответ на его недоверчивый, полный сомнения взгляд, показывая, что со мной все в порядке. Наконец он неспешно затрусил впереди, то и дело оглядываясь назад, словно проверяя, на месте ли я, иду ли следом. Теперь поспевать за ним было легко, он больше не рвался вперед, как было, когда мы бежали сюда, иногда останавливался, прислушиваясь, настороженно осматривался по сторонам. Судя по его лицу, результаты этих наблюдений ополченца не слишком-то радовали, чем ближе мы подходили к тому двору из которого начинался наш путь, тем мрачнее он становился.

Вот и знакомый дом, теперь только перебежать через двор, и мы снова на своих позициях. Но мой напарник отчего-то медлил. Присев у самого угла, он пристально вглядывался в перепаханный воронками двор, настороженно поводя автоматным стволом, изредка скептически покачивая головой. Что-то ему явно не нравилось, что-то пугало… Вот только он, похоже, и сам никак не мог разобраться что именно, и от этого злился. Долго он мялся, короче, но потом все-таки решился, знаком показав мне, чтобы прикрывал, двинулся согнувшись в три погибели вперед, к дому. Настороженно шел, с автоматом вскинутым к плечу, готовый в любой момент к неприятным сюрпризам, скользил призрачной тенью от укрытия к укрытию. Заразившись его явно демонстрируемым пессимизмом я тоже сидел на углу глядя на серую молчаливую громаду нашего дома во все глаза и прижав приклад верного автомата к щеке, только ствол чуть-чуть опустил к низу, чтобы не сужал поля зрения. Эх, как плохо, живется глухим на этом свете! Ведь и не замечаешь обычно, какое это все-таки счастье, какое огромное подспорье для человека — слух! Сейчас я ощутил это на собственной шкуре в полный рост. Никакого тебе предупреждения о невидимой глазу опасности, вот куда глаза в данный момент смотрят, о том только и знаешь. В тебя в это время может быть уже стреляют вовсю откуда-нибудь сбоку, а ты пока не зацепишь взглядом случайный рикошет очередного промаха и подозревать ничего не будешь. В итоге накаркал, так примерно, как думалось, и вышло.

Совсем в другую сторону глядел, когда зацепил где-то на самой периферии своих поврежденных органов чувств, далекие, как сквозь вату доносящиеся хлопки. Слава богу вообще не упустил, среагировал, стремительно развернувшись. Руслан несся через двор обратно ко мне огромными, нереальными для человека прыжками. А у крайнего подъезда вскидывали автоматы грузинские пехотинцы, сразу трое, или четверо. Сливающийся в утренних сумерках камуфляж и скученность группы не позволили мне точно разобрать сколько их там. К тому же я уже выжал в тот момент чисто рефлекторно спуск, плюнув нерациональной длинной очередью им прямо поверх голов. Тем не менее этот бестолковый огонь сделал-таки свое дело, заставив грызунов на мгновенье испуганно пригнуться, присесть, шаря взглядами по противоположному концу двора в поисках обстрелявшего их невидимого врага. Всего на мгновенье я сбил им уже взятый прицел, отвлек на себя, но в такой ситуации счет и идет на секунды, так что выигранного времени вполне хватило на то, чтобы Руслан, отчаянно в последний момент кувыркнувшись закатился под прикрытие бетонного крыльца крайнего подъезда. И тут же оттуда хлестнуло автоматное пламя. И, о чудо, я снова разобрал глухие отдаленные звуки выстрелов, экономно отсеченной короткой очереди. Да, что там говорить, Руслан свое дело знал туго, сразу виден был солидный боевой опыт. Один из грызунов будто в крайнем удивлении всплеснул вдруг руками и опрокинулся, запнувшись о вкопанную у крыльца скамейку. Остальные тут же попятились, приседая пониже, а то и распластываясь на земле, стараясь укрыться от гибельных пуль. Очень отрезвляющее действие оказывает на охваченный эйфорией преследования врага мозг вид мертвого тела еще секунду назад бывшего твоим однополчанином. Но Руслан-то, Руслан! Просто красавец! После неслабой пробежки, в невольном шоке от внезапной встречи с противником считай лицом к лицу, вот так удачно отстреляться! Вновь высунувшись из-за угла я пластанул по грузинам длинной очередью, стараясь еще плотнее прижать их к земле. Попасть в кого-нибудь я в тот момент даже не рассчитывал, просто прикрывал напарника, давая ему возможность перебежать от крыльца, за которым он затаился, к углу. Ополченец не заставил себя упрашивать, и едва мой автомат забился, захлебываясь яростью, как его гибкая стремительная фигура рванула пригнувшись вдоль стены и уже через секунду перекатом влетела ко мне, за угол. Я тут же прекратив стрелять, нырнул за ним следом.

Все было ясно. Грузины, на которых мы напоролись, зачищали захваченный дом, добивали раненых, собирали трофейное оружие. Значит мы все-таки опоздали и живых тут уже не осталось. Не знаю, успели ли ополченцы, прикрывая друг друга, отступить все же с занятых позиций, или все до одного были перебиты пушечно-пулеметным огнем штурмовой группы, но в любом случае сейчас их здесь не было. А воевать вдвоем против целого взвода грузинской пехоты было бы верхом безрассудства, несмотря на столь удачное начало. Конечно, дуракам обычно везет, даже на войне. Вот только на войне дуракам, как правило, везет всего один раз, так что лимит своего везения мы уже вычерпали сполна, когда умудрились невредимыми уйти от захваченного врагами дома. Не стоит больше испытывать судьбу. Не сговариваясь мы рванули через улицу, будто черти за нами гнались и с разгону углубились в лабиринт просторных дворов, заборов и частных домов. Куда двигаться пока было абсолютно все равно, лишь бы подальше отсюда. Похоже, нас никто и не думал преследовать. Наверное грызунам не с руки было связываться с двумя столь мощно огрызнувшимися уже ополченцами, видно у них имелись на тот момент другие, гораздо более важные задачи.

Отбежав на несколько кварталов от места боя, мы неожиданно угодили в мешанину огороженных высокими заборами дворов частного сектора. Спасало только то, что в большинстве заборов обнаружились вполне достаточные для того чтобы протиснуться дыры, оставленные вволю погулявшим здесь артогнем. Многие ограды и вовсе были повалены на землю целыми пролетами. Дома тоже изрядно покорежило, многие горели, удушливо воняя копотью и распространяя вокруг опаляющий жар. Чем-то окружающая картина напомнила мне ад, такой, каким я его себе представлял. Багровые отсветы огня, пляшущие в зыбком полумраке, свирепое гудение всепожирающего вырвавшегося на свободу пламени, разруха и запустение. И никого, ни одной живой души, даже вездесущие бродячие собаки и кошки и те куда-то попрятались. Я шел, как в кошмарном сне, озираясь по сторонам и ощущая полнейшую нереальность происходящего, если бы за оплавленными кирпичами стены очередного дома вдруг открылись бы огромные котлы полные грешников и деловито суетящиеся вокруг них черти, я ничуть бы не удивился. Скорее удивительно было то, что мы их до сих пор не встретили. Полный сюрреализм, мрачная антиутопия, персонажами которой мы оба вдруг стали.

Слух постепенно возвращался ко мне, и я слышал жадный вой выхлестывающего из почерневших обугленных окон пламени, жалобное потрескивание лопающихся от жара досок и далекие выстрелы летевшие с разных сторон. Руслан шел вперед молча, изредка останавливался, недоуменно шарил глазами по сторонам, видно не узнавал с детства знакомых мест. Я его понимал, в этом нарисованном щедрыми мазками круге современного ада, куда более жуткого, чем тот, что мерещился в свое время безобидному фантазеру Данте, не так-то легко было распознать место, где когда-то счастливо и спокойно жили люди. Я сам порой вздрагивал и замирал, зацепив случайно взглядом очередной яркий штрих прокатившихся здесь боли и ужаса. Чего стоила, например, голая пластиковая Барби впечатанная чьим то тяжелым ботинком в грязь. Широко распахнутыми голубыми глазами удивленно глядящая на собственные переломанные ноги, торчащие вверх под невозможным углом кукла. Просто сломанная игрушка, ничего страшного… Но в бессмысленных на первый взгляд глазах заморской красавицы вдруг мелькнули такая боль и обида, такое беспомощное непонимание происходящего, что меня передернуло. Вот что значит, слишком развитое воображение. Нет, батенька, не место художникам на войне. не место…

Это случилось, когда мы продирались через опаленные плети какого-то садового кустарника, скрученные жаром пышущим от горящего двухэтажного дома рядом. Закрывая рукавами лица, мы упорно ломились вперед, стараясь обойти пожар по наиболее отдаленной дуге, и вдруг в воздухе разлился чистый мелодичный звон. «Бом-м!» — поплыла в поднебесье неуверенная еще, звонкая нота. «Бом-м!» — тут же поддержала ее вторая, тревожно сплелись в смутно знакомой мелодии колокольчики. Я застыл пораженный, я просто не мог идти дальше, пока не пойму что же это такое, откуда несется этот кажущийся таким знакомым звон. Руслан тоже остановился, озадаченно глядя на меня.

— Это церковь, — неуверенно произнес он. — Это в церкви звонят колокола…

Да, точно, теперь я тоже был полностью уверен в этом. Били церковные колокола, чистоту и пронзительную тревогу этого звука нельзя было спутать ни с чем. Я сам по себе не религиозен, не крещен даже и в церквях практически не бываю, разве что с кем-нибудь за компанию, потому сразу и не узнал это звон. А он все плыл и плыл над растерзанным городом, становился уверенней и громче, набирал силу и мощь. Вот это уж точно было символично, над превращенным в пылающее преддверие ада, а может и в сам ад, еще вчера цветущим и мирным южным городом плыл мелодичный колокольный перезвон. Очень захотелось вдруг опуститься на колени и вознести богу молитву, или хотя бы перекреститься, словом, сделать хоть что-нибудь приличествующее случаю. Вот только молитв я не знал, как правильно крестятся верующие представлял себе слабо, поэтому просто стоял, вслушиваясь в льющиеся с небес звуки.

— Пойдем, — дернул меня за рукав Руслан. — Пойдем, здесь не далеко… посмотрим…

Не знаю, что хотел он увидеть, но я понял вдруг в тот момент, что это правильно. Да, мы должны были быть сейчас там, рядом с церковью откуда несся тревожный перезвон, точно так же, как в старь, когда таким вот набатом с колоколен оповещали людей о нашествии врага, пожарах и прочих бедах, призывая сплотиться у церкви, напитаться силой от главного источника веры. И победить, выстоять, не поддаться врагу…

Руслан почти бежал, ловко перепрыгивая через завалы и горы какого-то мусора, не сбавляя темпа нырял в дыры заборов, огибал полыхающие развалины. Я еле поспевал за ним, но старался изо всех сил, точно сейчас не было в жизни ничего важнее, чем добраться до исходившей призывным звоном церкви.

— Вот она!

Ополченец остановился так резко, что я чуть не ткнулся с налета в его вдруг сгорбившуюся, напряженную спину. Отшагнув чуть в сторону я выглянул из-за его плеча. Мы стояли, прячась за углом двухэтажного дома, выходившего окнами на небольшую площадь, в центре которой возвышалась маленькая церквушка с белеными стенами и отсверкивающими в первых солнечных лучах сусальным золотом куполами. Колокольня была совсем не высокой, метров десять — пятнадцать, не больше, да и большой колокол на ней был всего лишь один. Несколько мелких, подыгрывавших большому звонкими дребезжащими нотами висели так, что с нашей стороны были не видны. Зато я хорошо разглядел звонаря, крепкого мужика в серой выцветшей рясе и с рыжей окладистой бородой, спускавшейся на широкую грудь. Он словно плетущий паутину паук, держал в руках сразу несколько нитей и попеременно дергал за них, вызывая тот самый летящий по округе звон. Еще из церкви шел какой-то другой, более слабый, похожий на шум отдаленного морского прибоя звук. «Да это же поет хор! — сообразил я. — В церкви идет самая настоящая служба, с хоровым пением, распевным чтением молитв и колокольным звоном. Идет служба в тот момент, когда на город сыплются ракеты и снаряды, когда по улицам ползут плюющие во все стороны огнем вражеские танки!» Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я просто застыл на месте в полном изумлении и невесть сколько бы так еще простоял, если бы Руслан не толкнул меня в бок.

— Туда смотри!

Неохотно оторвав глаза от золоченных куполов с венчающими их крестами, я проследил за его тычущим вовсе в другую сторону пальцем. На противоположном конце площади стояли несколько крашенных камуфлированными разводами грузинских БТРов. На головном плескаясь в потоках утреннего ветра развевалось белое полотнище с пятью красными крестами — грузинский государственный флаг. БТРы были странные, незнакомой мне формы, приземистые, с торчащими над похожими на приплюснутые сверху утюги телами хищно вытянутыми стволами крупнокалиберных пулеметов. Впрочем сейчас грызуны явно чувствовали себя в полнейшей безопасности. Пехота толпилась у БТРов, что-то обсуждая, многие расслабленно курили. Оружие наготове не держал никто. Они уже считали себя хозяевами этого города, и никого здесь не опасались. Судя по всему их внимание тоже привлекла церковь. Сквозь открытые двери прихода были хорошо видны сбившиеся внутри плотной группой женщины, прижимавшие к себе испуганно озиравшихся детей. Грузины показывали на них пальцами, переговаривались громкими возбужденными голосами. Даже с того расстояния на котором от них находились мы видно было, что глаза их блестят ненормальным матовым блеском, а по шарнирной гибкости движений, я безошибочно определил, что большинство из них под наркотиками. Навидался в свое время такого в богемных тусовках, так что человека под кайфом могу срубить сразу, даже на солидном расстоянии, даже в толпе. Среди грызунов, таких было чуть ли не две трети. Для храбрости что ли наширялись перед атакой?

Вот только наркота, она наркота и есть, человек под ней сто процентов неадекватен, да еще мощный стресс от реального боя, неизбежно наложившийся на и так оглушенный мозг. Ой, боюсь не случилось бы здесь чего… Сердце тревожно сжалось, и я вдруг ясно увидел его, того человека в телесной оболочке которого сегодня решил воплотиться сам дьявол. Он шел от дальнего БТРа, шел развинченной вихляющейся походкой, сгибаясь под тяжестью спарки «шмелей». Я ткнул локтем Руслана, показывая ему на привлекшего мое внимание грузина.

— Вижу, — прошипел сквозь зубы напарник, следя за болтающейся из стороны в сторону фигурой пристальным взглядом.

Грузин тем временем, бесцеремонно распихав стоявших у него на дороге солдат вышел вперед и пьяно хохоча принялся целить из «шмеля» в колокольню.

— Эй, мужик! — по-русски окликнул он занятого своим делом звонаря. — Можно я тоже разок звякну! Только я буду звенеть отсюда, боюсь высоты!

Не знаю, слышал ли его бородатый, но только он и ухом не повел, продолжая поочередно дергать за сходящиеся к нему веревки. Тревожный набат плыл над городом, звенел, растворяясь в пропитанном гарью воздухе.

— Вот как? — деланно обиделся грузин. — Не хочешь со мной говорить? Или не слышишь? Ничего, сейчас я тебе уши прочищу!

Сзади одобрительно засмеялись его товарищи.

— Давай, Вахтанг! Покажи им как умеют бить в колокола грузины! Только подальше отойди, а то еще нас заденешь!

Пошатываясь грузин обернулся к толпящимся у БТРов солдатам, уставив прямо на них раструб готового к бою «шмеля». Заходясь пьяным смехом, бойцы принялись приседать в притворном испуге, делая руками карикатурные отстраняющие жесты. Им было весело.

— Не учите отца делать детей, тупые ослы! — подбоченясь и удерживая спарку одной рукой заявил им с апломбом огнеметчик.

— Спорим на пять баксов, с одного раза не попадешь! — тонко пискнул кто-то из толпы.

— Кто это сказал?! — уже не наигранно взбесился солдат. — Кто? Ты, Реваз?

— А хоть бы и я! — пропищал тот же голос. — Все равно не попадешь! Ты — мазила!

— Ах так! — судя по голосу огнеметчик был просто вне себя от ярости. — А ну смотри сюда!

Он стремительно развернулся. И в тот же миг я не услышал, а скорее просто почувствовал, кожей ощутил движение сбоку. Руслан вскинул к плечу автомат, припав щекой к прикладу.

— Руслан, нет! — дернул я его за рукав. — Не вздумай! Не надо! Они нас не выпустят! Даже не думай об этом!

— Но эта сука…

— Брось, он промажет! Ты же видишь, он обдолбан по самые брови! В нем наркоты больше, чем во всей Чуйской долине. Ему ни за что не попасть!

Что-то ворча себе под нос, ополченец неохотно опустил автоматный ствол, продолжая пристально всматриваться в стоящего посреди площади грузина. Жесткий прищур его глаз ничего хорошего тому не обещал.

— Премия в сотню баксов от меня лично, если попадешь в колокольню с первого выстрела, — разнесся над площадью громкий уверенный голос.

Я невольно вздрогнул, крепче сжимая в руках автомат, слишком знакомые интонации вдруг послышались мне в произнесенных словах. Я уже слышал их, правда давно, но с тех пор они слишком часто преследовали меня в кошмарных снах, я просыпался от этого голоса среди ночи и скованный ужасом лежал тупо вглядываясь в белеющий сквозь тьму потолок, произнесенные им слова пойманными рыбами бились в стенки моего черепа. «Выходи, генацвале, — раз за разом повторял этот голос. — Приехали! Конечная остановка!», а потом мне в лицо сверкала широкая белозубая улыбка. Улыбка поверх смотрящего прямо в глаза пулеметного ствола. Так, наверное, улыбается сама смерть, без гнева и жалости, с азартным веселым куражом…

Столпившиеся у БТРов грузины почтительно расступились пропуская вперед мужчину с властно вскинутой головой и горделивой осанкой человека, привыкшего командовать. Я почувствовал, как сердце мое глухо ухнув куда-то вниз, вдруг остановилось, и лишь через несколько томительно долгих секунд вновь забилось в двойном, а то и в тройном темпе гоня по жилам до предела насыщенную адреналином кровь. Да, это несомненно был он. За прошедшие годы он несколько погрузнел, волосы почти полностью поседели, а лицо покрыла сеть суровых глубоко прорезавших кожу морщин. Но все же это был он, и та же самая азартная улыбка сейчас расплывалась по его лицу даже с такого расстояния сверкая идеально белоснежным оскалом. Грузинский пулеметчик, семнадцать лет назад державший меня под прицелом на горной дороге, да так с тех пор и поселившийся в моей больной израненной памяти, был снова здесь. Извечный страх, пугающая ночная галлюцинация вдруг обретшая плоть и кровь, воплотившаяся в реального человека. Как завороженный я медленно поднял автомат, ловя в прицельную планку выбеленную сединой голову. Он что-то еще говорил, но я уже не мог слышать слов, бившийся в висках мелкий злой пульс напоенной адреналином крови заглушал все. Только лился с небес набирающий силу колокольный звон, будто даруя мне благословение свыше, предвещая скорое избавление от пожизненного кошмара, долгожданную расплату… Мне уже было наплевать обнаружат ли нас грузинские солдаты, сможем ли мы после этого выстрела оторваться и уйти, повезет ли нам, вопреки всем законам, еще раз… Все это было просто неважно. Важным было только одно: убить эту суку, стереть навсегда с его лица азартную ухмылку победителя, вычеркнуть его жирной чертой из этой жизни…

Мы выстрелили одновременно. Звонко раскатившаяся, рикошетя эхом от стен мрачных нависших над нами темными громадами домов, короткая автоматная очередь, потонула в мощном реве сработавшего «шмеля». Яркая звезда огнеметного выстрела, оставляя за собой в воздухе жирный след черного дыма, пролетела всего лишь в нескольких метрах от колокольни и безобидно ухнула взрывом где-то во дворах за домами. Моя же стрельба, оказалась более удачной. Пулеметчик схватился руками за грудь, закачался, но все же устоял на ногах, медленно поднимая на меня глаза, пытаясь увидеть откуда пришла к нему смерть, и я, облегчая ему задачу, поднялся во весь рост, распрямившись с автоматом в руках. В тот момент я не думал о том, что меня могут увидеть грузины, не думал о том, что они наверняка откроют ответный огонь, не думал вообще ни о чем… Просто он обязательно должен был в последние секунды своей жизни узнать и понять чья именно рука оборвала ее, откуда и за что пришло запоздалое возмездие. И мне показалось на миг, что в его стекленеющих глазах, упершихся в меня гаснущим взглядом, мелькнуло вдруг понимание… Он узнал меня, узнал и вспомнил… По-крайней мере мне очень хотелось так думать.

Все это произошло очень быстро, секунда, может быть две, но никак не больше. Удолбыши в натовском камуфляже, столпившиеся возле брони еще ничего не поняли, а невнятно матерящийся огнеметчик разворачивал спарку «шмелей» решив повторить неудачную попытку. Седой пулеметчик все никак не падал, он держался на ногах, раскачиваясь, будто цепляющийся в шторм за скользкую палубу моряк. Я поразился тогда сколько воли к жизни все-таки было в этом ненавистном мне человеке, даже сейчас с пулей в сердце он не желал умирать, не поддавался положившей ему руку на плечо костлявой. И это в какой-то мере спасало меня. Солдаты просто тупо удивлялись странному поведению своего командира, звуки моих выстрелов потонули в реве «шмеля», оставшись для них незамеченными. Но еще секунда и тело бывшего пулеметчика все же упадет, и тогда все станет ясно даже самым тупым, надо было срочно исчезать, прятаться, нырять под прикрытие густой тени скопившейся под стеной дома, туда, куда не доставали еще лучи поднимавшегося над горизонтом солнца. Но я все стоял, не в силах оторвать глаз от невыносимо медленно клонящейся к земле грузной фигуры. Что-то злое и матерное шипел сквозь зубы Руслан, вроде бы даже он пытался тянуть меня за рукав. Я не замечал его усилий, я был полностью поглощен агонией пулеметчика. Там, на площади, меньше чем в сотне метров отсюда умирал сейчас главный ужас моей прежней жизни. И это я! Я! Собственными руками убил его.

А потом еще раз оглушительно рявкнул «шмель». Я невольно глянул в сторону огнеметчика, как раз вовремя, чтобы увидеть как он покачнулся на нетвердых ногах в момент выстрела, и тяжелая спарка почти клюнула землю. Темная, начиненная жидким огнем капсула вместо того, чтобы ударить по колокольне, вильнув в воздухе дымным хвостом влетела точно в раскрытую дверь церкви, прямо в толпу пытавшихся укрыться там от ужасов штурма детей и женщин. Казалось на секунду время остановило свой бег, я чувствовал, что на моих глазах случилось что-то жуткое, что-то непоправимое, но еще не мог в полной мере осознать умом что. Огнеметчик застыв в неустойчивой позе недоуменно смотрел пьяно выпученными из орбит глазами на дело своих рук. Грузины собравшиеся у техники на миг замолчали, видимо тоже еще не поняв, а только почувствовав, что произошло что-то из ряда вон выходящее, что-то неожиданное, неправильное. Мир замер, застыл вклеенной в янтарную смолу мухой. Лишь в воздухе продолжал рассыпаться последний хрустальный аккорд колоколов.

А потом внутри церкви ударил взрыв, и сразу за ним хлестнуло жадным языком пламя. Отчаянный вопль заживо горящих людей рванулся к чистому безоблачному небу, заставив меня невольно сдавить руками уши. Это не помогало, он был слышен и так. Откуда-то сбоку и снизу ударила автоматная очередь. Ах да, там же Руслан… Огнеметчик, так и не выпустив из рук опустошенной только что спарки ничком завалился на асфальт, конвульсивно подергиваясь. Что-то заорали, засуетились остальные грузины, нестройно в разнобой ударили штурмовые винтовки, дробя градом пуль кирпич окрестных домов. Из объятой пламенем церкви вывалились несколько надрывно визжащих на немыслимых высоких нотах горящих клубков, сквозь охватившее их пламя смутно можно было разглядеть очертания человеческих фигур. Женских, детских… Они тут же попали под град пуль, и их расшвыряло, разбросало в разные стороны, разрывая на части обожженные тела. Солдаты не видели врага, но продолжали бестолково лупить во все стороны из винтовок длинными очередями. Харкнули по церкви пробивая насквозь ее стены тяжелые пулеметы бронетранспортеров, внося свою лепту в царившую на площади ужасающую какофонию.

А Руслан все стрелял и стрелял, короткими убийственно точными очередями, сшибая одну пятнистую фигуру за другой. И вторя его выстрелам глухими ударами басил большой колокол. Звонарь продолжал отчаянно дергать за свои веревки и колокола не умолкали ни на секунду, заходясь в тревожно набате, до тех пор, пока один из БТРов не задрал вверх ствол своего пулемета и не обрушил на маковку колокольни гибельную, разносящую в пыль кирпичи очередь. Колокола взвыли под ударами пуль, словно живые, могущие чувствовать боль существа и затихли разодранные и перекошенные. На начищенном, ярко сверкающем на солнце боку большого багровой кляксой расплывалось кровавое пятно. Казалось, что колокол ранен вражеской пулей и рана эта еще кровоточит.

Я тоже вскинул было автомат и практически не целясь пустил несколько длинных очередей по бронетранспортерам, по мечущимся вокруг них людям. Но миг растерянности у противника уже полностью прошел, не зря все же их натаскивали до седьмого пота израильские и американские инструктора. Свинцовый вихрь пулеметных пуль обрушился на угол дома за которым мы затаились, замолотил по кирпичной кладке, вспорол и без того покореженный асфальт тротуара. Пулеметчик не видел нас, но верно засек направление откуда по его товарищам ударили пули и теперь пытался вслепую нащупать затаившиеся там цели. Надо было срочно отходить, преимущество в огневой мощи у противника было просто подавляющим и никаких шансов отбиться у нас с Русланом на этот раз не было. В который раз за сегодняшний день спасти нас могли только ноги.

Рванув за шиворот впавшего в боевое безумие и ни в какую не желавшего уходить ополченца, я буквально силой поволок его за собой, и тащил почти целый квартал, пока он не просипел натужно мне в ухо:

— Хватит, отпусти, сам пойду.

И как раз вовремя потому что от только что оставленного нами угла вслед уже зачастили выстрелы, а в переулок осторожно заглянула тупорылая морда грузинского бронетранспортера. Мы рванули с места, как два олимпийских спринтера. Не знаю, есть ли такой вид спорта, как бег по развалинам с оружием на время, но если есть, то за последние несколько часов мы наверняка поставили в нем не один мировой рекорд. Мы неслись не чуя под собой ног и не разбирая дороги. Спотыкались, падали, перекатывались по камням нещадно разбивая колени и локти, снова вскакивали и опять бежали. На этот раз грузины гнали нас, как охотники зайцев. БТРы, рыча движками и плюясь пулеметным огнем неслись вдоль по улице, пытаясь отрезать нас от спасительного частного сектора, где можно было затеряться в лабиринте заборов, двориков, садов и разрушенных домов. Пехота наседала сзади. Но мы все же успели первыми. Выхаркивая на бегу легкие, пришпоренные страхом, мы влетели в распахнутые настежь ворота первой частной двухэтажки и проскочив насквозь мощенный булыжником двор почти без задержек перепрыгнули двухметровый бетонный забор, утыканный поверху битым стеклом. Как это произошло, до сих пор не понимаю, просто в какой-то момент верхний край забора оказался у меня под ногами, а сам я оттолкнувшись от него полетел вниз и приземлился уже на другой стороне. Потом был еще один забор и еще… Какие-то завалы обгорелого оплавленного кирпича, поваленное дерево… Картины сменяли одна другую, как в вертящемся калейдоскопе, одно препятствие чередовалось с другим, другое со следующим. Уже давно стихли за спиной выстрелы и крики заблудившихся в этом лабиринте преследователей, не слышно было рычания моторов их брони, а мы все бежали вперед и вперед, запалено дыша, жадно хватая ртом воздух…

Бежали до тех пор, пока окончательно не кончились силы… И тогда я упал ничком на сухую жесткую землю, зацепившись носком кроссовки за торчащий из нее корень и так и не смог подняться… Просто лежал втягивая распяленным ртом воздух пополам с пылью и тут же отхаркивался, захлебываясь вязкой липкой слюной. Руслан опустился рядом, краем глаза я видел, как тяжело вздымается и опадает на выдохе его грудь, слышал вырывающийся из нее сиплый свист. Ему тоже досталось не слабо, не смотря на гораздо лучшую физическую форму, он сейчас был практически на пределе. Вообще ополченец за время нашей пробежки заметно осунулся и будто бы постарел, почернев лицом, под глазами легли глубокие тени, а зрачки превратились в черные точки, острые, как жала рапир. Он смотрел куда-то мимо меня, мимо перекосившегося от разрыва мины, с огромной дырой в крыше, дома, мимо всего, что нас окружало. Это был взгляд в никуда, пустой и страшный.

— Суки, суки, суки… — быстро-быстро шевелились в хриплом шепоте его губы.

А потом он как-то резко, рывком отвернулся от меня и согнувшись, спрятал лицо в ладонях. Плечи его мелко затряслись. Я к тому времени уже продышавшись смог перевернуться набок и, оперевшись на руку, принять сидячее положение. Легкие еще разрывались от боли, но это было уже терпимо. С минуту я тупо смотрел на то, как вздрагивает раскачиваясь из стороны в сторону широкая спина ополченца. Я не знал, чем могу ему помочь. Не знал, что делать дальше, как жить после всего, что мы только что видели. Даже убитый собственноручно давний кошмар, поблек перед лицом трагедии заживо сожженных людей. Заживо сожженных в церкви, там, где они, отчаявшись получить помощь и защиту от людей, искали ее у бога. Бог не смог им помочь, или не захотел, а может просто был занят какими-нибудь другими делами. Точно так же как тогда, семнадцать лет назад, на горной дороге. «Но ведь все-таки он сегодня покарал того убийцу? — пришла в голову вялая мысль. — Значит есть все же на свете какая-то высшая справедливость?» Ага, с отсрочкой приговора на семнадцать лет…

Оглянувшись на все еще давящегося рыданиями Руслана, я нерешительно положил ему на плечо руку. Я не знал, что сказать, чем его утешить, как вернуть в нормальное состояние прошедшего войну тертого и битого жизнью мужика, рыдающего сейчас, как ребенок. Почувствовав прикосновение моей руки, Руслан дернул плечом, сбрасывая ее и с усилием отнял ладони от лица, обернувшись ко мне. Слез видно не было, глаза были сухие и лихорадочно блестели, температурным, горячечным блеском.

— Они ответят, — едва слышно шепнули спекшиеся, потрескавшиеся губы. — Они ответят за все!

Он вскочил на ноги и бросив мне через плечо:

— Пойдем! — быстрой, нервно подергивающейся походкой целеустремленно зашагал вперед.

— Постой! Куда ты? — мне стоило изрядных усилий его догнать.

В ответ на мой вопрос ополченец лишь мотнул вперед головой, продолжая шагать, как заведенный.

— Но так же нельзя, — пытался я его образумить. — Куда ты идешь? А вдруг там грузины? У нас патронов почти не осталось… Хоть об этом подумай!

Но он все шел и шел вперед, молча отмахиваясь от меня, как от зудящей у самого уха надоедливой мухи. Пришлось ухватить его за рукав и рывком развернуть к себе.

— Послушай меня, Руслан! Послушай! — уже почти умолял его я. — Надо остановиться и спокойно все обдумать. Решить, куда, в какую сторону идти. Где могут еще оставаться наши. Мы уже, кажется, весь город насквозь пробежали и нигде нет и следа ваших войск. Значит мы не там ищем, не могли же всех уничтожить. Надо просто подумать, где они сейчас. Где могли закрепиться? Понимаешь?

— Нечего думать, — отрезал он тусклым безжизненным голосом. — Нет никаких планов, нет единого командования, ничего больше нет… Есть грузины, и есть автомат… Это все! А больше ничего и не надо. Пойдем туда, где услышим стрельбу. Если стреляют, значит, там еще кто-то бьется и пара лишних стволов не помешает. Вот такой план!

— Но это безумие! — я попытался еще раз до него достучаться, вернуть из-под неподвижной маски отчаявшегося, готового умереть человека, прежнего, живого и деятельного Руслана, однако не преуспел.

— Если ты боишься, можешь со мной не ходить, — безразлично пожал он плечами, разворачиваясь ко мне спиной.

Больше я от него ничего не добился, он просто отстранял меня и снова шагал вперед, целеустремленно и тупо, словно заводная игрушка. Он так и будет идти, до тех пор, пока его не остановит грузинская пуля. А больше никто и ничто в этом мире не смогут сейчас его ни остановить, ни хотя бы отвлечь.

Перестрелку мы и впрямь скоро услышали, причем где-то совсем рядом, судя по звукам, чуть дальше от нас, на параллельной улице. Злобно тараторил, частил тяжелый пулемет, слышался вой танковой турбины и зубовный скрежет гусениц по асфальту. В ответ хлопали ставшие уже привычными звонкие одиночные выстрелы «калашей», да изредка рвали воздух гулкие разрывы ручных гранат. Штурмовых винтовок грузинской пехоты что-то не было слышно. Интересно, что бы это такое могло значить? Одиночный грузинский танк, оторвавшийся от пехотного прикрытия, или где-то его растерявший, напоролся на группу ополченцев? Так получается? Хотя, чего там гадать, сейчас все сами увидим.

Услышав близкую стрельбу, Руслан вскинулся всем телом и поудобнее перехватив автомат рванул в ту сторону. Несмотря на все пережитое, на задавленный стрессом рассудок, боевые навыки привитые войной похоже прочно сидели в нем на уровне подкорки. Ополченец не просто побежал на встречу доносившейся с параллельной улице стрельбе, он заскользил пригнувшись и изготовив к бою автомат, ловко перемещаясь вдоль стен уцелевших домов, словно бы перетекая от укрытия к укрытию. Я смотрел на него с легкой завистью, мне так двигаться, увы, не дано. Тоже, конечно, не пальцем деланный и за сегодняшний, только еще начинающий день уже успел многое пережить и многому научиться, а вот не дано. Тут даже пытаться бессмысленно, все равно, что беспородной дворовой шавке соревноваться в беге с элитной борзой, срам один и больше ничего. Однако, делать нечего, пристроившись в нескольких метрах сзади, я, как приклеенный следовал за ведущим в готовности, если будет необходимо прикрыть его огнем.

Уж не знаю, какое бы прикрытие я смог обеспечить случись чего, с одним-то единственным магазином, но слава богу пострелять в этот раз нам уже не пришлось. Все закончилось раньше, чем мы добрались к месту действия. Успели аккурат к последнему акту разыгравшейся на параллельной улице драмы.

Как уж угораздило этих танкистов потерять в горячке боя свое пехотное прикрытие, но танк, действительно, оказался один одинешенек. Сбитая удачным попаданием из гранатомета правая гусеница, размотавшаяся пыльными траками далеко вперед, и покореженная ведущая звездочка, напрочь лишили его подвижности, и теперь охромев, он лишь бестолково крутился на одной гусенице посреди улицы, огрызаясь из пулемета по мелькавшим тут и там в окнах домов, проемах подъездов и арках проходных дворов фигурам ополченцев. Те, понимая видимо, что добыча от них уже не уйдет, не спешили, обкладывая бронированного монстра со всех сторон, поддразнивая автоматным огнем и этим своим беспорядочным мельтешением, заставляя экипаж нервничать и бестолково расходовать боеприпасы.

В тот момент, когда мы осторожно высунули носы из-за прикрывающих нас развалин на улицу, как раз наступил закономерный финал. Зашедшие танку в тыл гранатометчики ополченцев синхронно ударили с нескольких точек, располагавшихся на вторых и третьих этажах окрестных домов, прямо по решеткам моторного отсека бронированного колосса. Почти в упор, сверху вниз, мечта, а не позиция. С душераздирающим воем несколько огненных мячей одновременно шарахнули в корму танка, заставив его вздыбиться, как норовистую лошадь, и тут же тяжело рухнуть проминая мощными катками асфальт. Корпус танка моментально окутался жирным с хлопьями черной копоти дымом, шибанул в нос едкий химический запах горелой изоляции. Торжествующе взревели засевшие вокруг ополченцы.

А потом железные крышки танковых люков с грохотом откинулись и наружу полезли фигуры в черных комбинезонах с шлемофонами на головах. Впрочем сбежать никто из танкистов так и не успел, так что зря они торопились, может даже было бы им лучше и вовсе не вылезать. Хлынувшие сплошным потоком буквально со всех сторон разномастно одетые ополченцы, захлестнули замерший танк мощной приливной волной. С руганью и воплями ярости трех танкистов цепляя за руки и за ноги стащили с брони. Там, куда они упали, толпа разом взбурлила возбужденными водоворотами, не было слышно ни одного выстрела, только деловитое натужное сипенье, звуки ударов, да жалобные вопли. Вопли впрочем, почти тут же прекратились, минута и людской поток отхлынул от танка, оставив на земле три изувеченных, в буквальном смысле растерзанных тела.

Полумрак подвала лишь слегка разгоняют горящие кое-где вдоль его стен керосиновые лампы. Черные струйки копоти рисуют на серых бетонных плитах причудливые вензеля. Прислоняюсь к холодной, чуть влажной стене спиной, откидываюсь на нее и с наслаждением закрываю глаза, только сейчас до меня доходит, что за последние двое суток я спал, дай бог часа три, никак не больше. Голова тяжелеет, проваливаясь в свинцовую дремоту. Пытаюсь с ней бороться, широко распяливаю глаза, трясу башкой, словно отгоняющий слепней мерин, пытаюсь прислушиваться к ведущимся вокруг разговорам. Мне надо дождаться возвращения Руслана, ополченец ушел разговаривать с командованием держащего здесь оборону отряда, там можно сказать сейчас решается дальнейшая наша судьба, а я тут того и гляди отключусь и буду спать, спать, спать… Нет, спать нельзя! Я и не буду, вот сейчас только на секунду закрою глаза, чтобы прекратилось это назойливой жжение в воспаленных, опухших веках… Всего на секунду, и все… Я не усну, я буду внимательно слушать, что происходит вокруг… Просто посижу с закрытыми глазами… Совсем чуть-чуть…

— Эй, русский!

Кто-то настойчиво трясет меня за плечо. С трудом разлепляю непослушные веки, пытаюсь сфокусировать мутный, плывущий взгляд. Черт, все-таки вырубился, не дождался.

— Эй, русский! Подъем!

Наконец из плавающей перед лицом туманной мглы материализуется улыбающееся лицо Руслана.

— Ну и здоров же ты дрыхнуть, герой. Еле тебя добудился. Вот держи, обедать пора!

Рефлекторно сжимаю пальцами сунутую мне прямо в руки консервную банку, в нос бьет неповторимый аромат разогретой армейской тушенки. Не нынешних соевых подделок, а той, из настоящего мяса, памятной по давнишней военной службе. Похоже, осетины распотрошили какой-нибудь еще советский склад НЗ, сейчас таких консервов уже не выпускают, навострились разбавлять мясо туалетной бумагой, сволочи. С наслаждением втягиваю раздувающимися ноздрями запах мяса. Постепенно прихожу в себя, возвращается способность мыслить, а вместе с ней и память. Благодарно улыбаюсь Руслану, но все же уточняю:

— Ты хотел сказать завтракать, наверное? До обеда еще дожить надо!

— Завтрак, ты уже продрых, соня, — смеется он, хитро подмигивая.

Удивленно кошусь на тикающие на его запястье часы. Стрелки подползают к трем часам пополудни. Вот это ни хрена себе, прикрыл на секунду глаза. Пять часов, как с куста, даже и сам не заметил. То-то организм себя гораздо бодрее чувствовать стал, даже тяжесть в голове потихоньку ушла. Ну, ладно, проспал, так проспал, чего уж теперь. Хватаю заботливо вставленную в банку алюминиевую ложку и зачерпываю плавающее в растопленном жире мясо. С наслаждением пережевываю, давясь и стараясь побыстрее проглотить попавший в рот кусок. Только сейчас я ощутил насколько голоден. Несколько ближайших минут мне не до расспросов об окружающем мире, я полностью поглощен процессом поедания тушенки, и лишь когда банка показывает блестящее жестяное дно, я начинаю есть более размеренно, сыто отдуваясь и посматривая по сторонам.

Тянущийся под зданием разрушенной школы подвал буквально набит самыми разными людьми: тут и местные жители, сбежавшиеся сюда в поисках защиты, и ополченцы, вымотанные до предела ночными боями, и черные комбинезоны спецназа осетинского МВД… Короче каждой твари по паре… Сбродный отряд из нескольких групп местных ополченцев, добровольцев из Северной Осетии и бойцов местного спецназа, общим числом человек около сотни, закрепился здесь в самом начале штурма. Школа была расположена довольно удачно с точки зрения обороны. Подходы хорошо просматривались, а толстые стены выстроенного еще на заре коммунизма здания представляли собой достаточно надежную защиту от осколков и пуль. Минимально дооборудовав в фортификационном отношении первый этаж и подвал осетины смогли укрепиться здесь достаточно прочно и выдержали несколько грузинских атак. Финал последней с использованием танковой поддержки, мы с Русланом наблюдали лично. Грузины предпочли не связываться с отчаянно дерущимся гарнизоном и просто обтекли здание школы по периметру, закрепившись в соседних домах. Теперь оттуда изредка постреливали по позициям на первом этаже пулеметчики и снайпера. Им отвечали редким автоматным огнем дежурившие у импровизированных бойниц ополченцы. С разнесенного в пыль второго этажа, пытались работать двое спецназовцев, вооруженных снайперскими винтовками, но без особого успеха.

Основная же часть защитников школы сейчас отсиживалась в относительно безопасных подвальных помещениях. Тут же развернуто было что-то вроде пункта выдачи продовольствия и маленького лазарета для раненых. Лазарет представлял из себя несколько раскладушек и матов из школьного спортзала набросанных в дальнем углу. На них вповалку лежали тяжелораненые бойцы, резко выделяясь в подвальном полумраке кипельно-белыми бинтовыми повязками. Оттуда слышалось неразборчивое бредовое бормотание, тихие сдавленные стоны, тянуло тяжелым густым духом крови и смерти. И ополченцы, и прячущиеся в подвале женщины с детьми старались лишний раз в ту сторону не смотреть, а если надо было пройти мимо по какой-нибудь надобности, то прижимались аж к противоположной стенке, только бы быть оттуда подальше. Усталый фельдшер в грязном, перепачканном бурыми пятнами белом халате сидел между матами и раскладушками на деревянном ящике и тяжело раскачивался всем телом из стороны в сторону. Он тоже смертельно хотел спать, но за ранеными требовалось постоянно присматривать, а заменить его было некем. Поэтому фельдшер периодически взбадривал себя какими-то мелкими разноцветными таблетками, которые глотал целыми упаковками и от этого на некоторое время становился энергичным и возбужденным, правда, чем дальше, тем быстрее проходило действие этого чудо-средства.

Ополченцы сидели сбившись в тесные кружки, лица их были мрачны и угрюмы, вообще по всему подвалу незримо витал давящий дух безысходности, обреченности и поражения. Спецназовцы, более выдержанные, устроившись тут же на полу, нарочито громко обсуждали, когда нужно ждать в городе русские танки. Подсчитывали часы и минуты необходимые на подъем по тревоге и распределение боевых задач, вычисляли среднюю скорость колонн бронетехники во время движения по горным дорогам… Цифры у них получались каждый раз разные, но все более и более утешительные… По их прогнозам танки должны были оказаться здесь с минуты на минуту… Ополченцы, для которых, как я понял, это все собственно и говорилось, смотрели на спецназовцев хмуро, исподлобья… Они уже не верили в помощь, они не верили в русские танки и практически смирились с тем, что совсем скоро умрут. Все понимали, что следующего штурма им не пережить. Слишком мало оставалось патронов, слишком ненадежны были оборудованные укрытия, вряд ли могущие защитить от огня прямой наводкой из танковых пушек… Все, более менее разбиравшиеся в военном деле, отдавали себе отчет, что до сих пор удержаться им удалось только потому, что грузины еще не брались выковыривать их отсюда всерьез, решив оставить напоследок и просто заблокировав со всех сторон своими постами. Вообще стрельба в городе потихоньку стихала. Артиллерия давно уже не била по кварталам, опасаясь нанести удар по своим, а редкие очаги обороны, грузины тщательно обкладывали со всех сторон, так же, как и эту школу. Практически город был взят. Осталось только додавить сопротивление в отдельных местах. Но это уже локальные тактические задачи, мало влияющие на общее положение дел.

Руслан ткнул меня локтем в бок, оскалился невесело:

— Ну что, русский, вместе умирать будем. Что-то не торопятся твои земляки нам на выручку. Видно, не судьба…

Я в ответ безразлично пожал плечами. Что я мог ему сказать? Что я не отвечаю за невыполненные обещания своего президента? Что верю в то, что российская армия все же придет? Что она на подходе и просто задерживается? Повторить тот расчет времени, что в угоду летящим минутам все больше и больше увеличивали пытающиеся таким образом успокоить гражданских, предотвратить неизбежную панику, спецназовцы? Если честно, то я не верил, что Россия все же вмешается, что рискнет пойти против столь важного для нее в последние годы мнения мирового сообщества, что покажет наконец свою военную мощь, огрызнувшись в ответ на задуманную новыми хозяевами планеты масштабную провокацию. Не верил, и не хотел ни в чем убеждать тех кто был вокруг… Вообще не хотел обсуждать эту тему. Я просто готовился умереть вместе с ними. Биться до последнего патрона и погибнуть в бою. На этот раз я перешел невидимую границу, поступил так, как велело мне сердце, и теперь намеревался до конца исполнить взятые на себя обязательства. Назвался груздем, полезай в кузов. И никак иначе. К сожалению, а может быть к счастью, нет сегодня рядом со мной мудрого, ответственного за мою непутевую жизнь старшего лейтенанта, который так же, как семнадцать лет назад, заставил бы меня отойти в сторону, просто смотреть, не вмешиваясь в чужой, не нужный конфликт. Увы, теперь уже так не прокатит, я сделал свой выбор, когда взял в руки оружие раненного ополченца. И очень символично, что это оказался тот самый автомат, что уже не выстрелил однажды там на горной дороге. Сегодня он полностью вернул свое, взяв жизнь того человека, который тогда остался в живых лишь по слабости моего мальчишеского характера. Теперь кончено, долги розданы, совесть чиста, а мысли ясны и холодны, как хрусталь. Больше ничего не связывает меня с этим миром, пуповина лопнула, я свободен и умру без протестов и сожалений. Умру, как и положено мужчине и воину, с оружием в руках, защищая правое дело… И думаю, такой перспективе можно лишь позавидовать. Мертвые срама не имут… Сегодня я сделал все, что только мог, и стыдиться мне нечего…

Увлеченный этими мыслями я не сразу обратил внимание на доносившийся с улицы грохот и лязг и очнулся лишь когда ударили длинные заполошные очереди тут же потонувшие в частой и деловой пулеметной скороговорке. Знакомым с ночи звонким басом отплюнулась наверху танковая пушка. Раз, затем еще раз… Вновь гулко взвыл пулемет…

Ну вот и все… Похоже, за нас взялись всерьез… Вряд ли у ополченцев осталось достаточно гранатометных выстрелов, чтобы остановить еще одну танковую атаку. А уж если она будет нормально поддержана пехотой, а судя по захлебывающимся злобой голосам штурмовых винтовок сверху, так оно в этот раз и есть, то результат схватки можно очень легко предсказать. Руслан криво ухмыльнувшись мне одними губами медленно поднялся на ноги, потянул за ремень лежащий на полу автомат. В глазах ополченца стыла глубокая, смертельная тоска…

— Ну что, русский? Пойдем, погуляем на последок…

— Пойдем, — согласно выдохнул я, поднимаясь и разминая затекшие плечи.

Вот и все… Счет пошел на секунды… Нам их уже не сдержать. Осталось только пойти и умереть достойно, так, как и подобает мужчинам. Других вариантов просто-напросто нет. Опять очень захотелось прочесть какую-нибудь молитву, перекреститься хотя бы… Слаб человек, так и хочет примазаться к им самим изобретенным высшим силам, заручиться их поддержкой и защитой… «Стыдно мне, что я в бога не верил, горько мне, что не верю теперь…» Ну, да ладно, видно не судьба, предстану перед небесным судом какой есть. Всплыло на мгновение перед мысленным взором серьезное, внимательно глядящее мне прямо в глаза лицо Луизы, но я тут же постарался отогнать от себя непрошенное виденье. Нет, только не это, не думать о ней, не вспоминать, иначе не хватит сил сделать то, что я сделать должен… Девочка поймет и простит, забудет, найдет себе нормального парня и будет счастлива… Еще и поэтому, я сейчас должен пойти туда, где надрывно ревут моторами и лязгают гусеницами грузинские танки, для того, чтобы у нее все было хорошо… Ну, давай же, пошли! Ну!

Первый шаг дается с трудом. Я плыву в зыбком мороке нереальности, словно в призрачном мираже. Аккуратно обхожу стороной сжавшихся в ужасе женщин, прячущих в ладонях головы своих детей, тискающих их в судорожных объятиях в тщетной попытке укрыть, защитить…. Шаг, еще шаг… Впереди медленно поднимается с пола, затянутый в черное спецназовец, деловито проверяет свой автомат, передергивает затвор, улыбается мне как-то жалко и неловко и тоже делает шаг… Туда, где от ведущей наверх лестницы расползается яркое пятно солнечного света. Медленно, двигаясь как в толще воды, мы один за другим поднимаемся и уходим в этот свет, навстречу лязгающим наверху, плюющим огнем и смертью танкам. Слабая человеческая плоть против бездушной брони. Шаг, еще шаг… Ополченец со спутанной седой бородой приникает губами к маленькому нательному кресту, что-то шепчет над ним и бережно прячет обратно за пазуху, кладет ладонь на ложе лежащего рядом охотничьего ружья, поднимается… Я прохожу мимо… Шаг, еще шаг… Пятно солнечного света все ближе… Я ухожу в свет… Голова пустая и легкая, меня как будто уже и не существует, просто бесплотный дух движется молчаливой тенью через пронзаемое тусклым огнем керосинок темное пространство подвала… Шаг, еще шаг… Малыш, едва держащийся на неуверенных по-детски кривоватых ножках широко распахнутыми глазами смотрит на меня, тянет пухлую ручку, что-то по-своему гукает. Улыбаюсь ему, привычно растягиваю мышцы лица, прохожу мимо. За спиной юная черноволосая девушка испуганно охнув хватает ребенка, утыкает его розовое личико куда-то между своих маленьких остро торчащих под темной блузкой грудей, что-то тихо шепчет ему на ухо. Над головой ревут, надсаживаются моторами танки. Шаг, еще шаг…

Пятно свет все ближе, я уже заношу ногу, чтобы ступить на него, и вдруг сверху кто-то пронзительно кричит:

— Русские! Русские идут!

Я так и замираю, неуклюже балансируя на одной ноге и даже не замечая этого. Рядом со мной в неестественных неловких позах, как в детской игре «Замри», застывают спецназовцы и ополченцы. На лицах нерешительные недоверчивые полуулыбки. Люди полностью обратились в слух, глаза воровато косятся по сторонам, слышали ли остальные? Может быть долетевший сверху голос это просто галлюцинация порожденная воспаленным измученным ожиданием мозгом. Но тут вновь долетает уже громче и увереннее:

— Русские пришли! Ура! Русские! Победа! Победа!

Хриплые голоса нестройно ревут, перекликаются наверху. Теперь уже ошибки быть не может, и я вдруг опускаюсь прямо посреди подвала на холодный и пыльный бетонный пол, вытягиваю враз ослабевшие, дрожащие противной мелкой дрожью ноги. Наверху грохочут, воют турбинами танки. «Только это не грузинские танки…» — неожиданно ясно осознаю я, и меня всего начинает колотить, пронзать изнутри дрожью. Наверное, это выходит страх, я не знаю… А потом накатывает дикая эйфория, хочется орать во весь голос, куда-то бежать, хлопать себя ладонями по ляжкам. Я вдруг необычно ярко осознаю, какая прекрасная штука жизнь. Даже в полутемном подвале, воняющем свежей кровью и пороховой гарью, даже под стоны раненых и грохот танков… Как хорошо жить, господи, какое же это на самом деле счастье!

А наверху продолжает греметь на все лады:

— Русские пришли! Русские! Победа!

Еле-еле протиснувшись к лестнице, подхваченный водоворотом рвущейся наверх толпы, выбираюсь из подвала. Короткий коридор первого этажа, заложенные кирпичом и мешками с песком окна, просторный холл и вот, наконец, яркий бьющий в лицо солнечный свет. Я останавливаюсь на высоком школьном крыльце и смотрю на происходящее вокруг сверху вниз. На углу площади жирно чадит свесив набок разбитую башню грузинский танк. Два похожих на него как братья бронированных монстра застыли рядом угрожающе поводя по сторонам пушками. Вот только на одном из них болтается под легкими порывами ветра прицепленный к антенне трехцветный флажок. Бело-сине-красные полосы непривычно бьют по глазам, надо же, всего три дня прошло, как из дома, а успел отвыкнуть. Перед школой творится нечто невообразимое. Рядом с крыльцом остановился крашеный в камуфляжные разводы БТР. Вокруг него жиденькая цепочка солдат в пятнистой форме и бронежилетах. Из-под расстегнутых воротников ярко высверкивают бело-голубые тельняшки. Солдат уже со всех сторон облепили что-то орущие, в конец обезумевшие от радости ополченцы, спецназовцы, добровольцы. Их обнимают, хлопают по плечам, тискают им руки, что-то кричат, порываются качать. Те вяло отбиваются, переглядываются со смущенными улыбками. С непередаваемым наслаждением вглядываюсь в такие родные курносые лица, выдающиеся вперед азиатские скулы, орлиные кавказские профили, веснушчатые рязанские морды… Русские пришли!

Я стоял и глупо улыбался во весь рот до ушей, просто стоял и смотрел на них, кажется в тот момент я был счастлив, впервые ощутив, что вокруг теплый летний день, что с безоблачного неба светит ласковое южное солнце, что с гор тянет легкий прохладный ветер… Что можно не умирать… Можно продолжать жить. Луиза! Мысли, вильнув прихотливым узором, снова вернулись к ней, теперь уже было можно, теперь все самое страшное было уже позади. Луиза… Мягкий свет ореховых глаз, бархатистая нежная кожа, вспухшие от поцелуев губы и тихий счастливый стон… Все это была она, единственная и неповторимая… Любимая… Сердце заныло сладкой, тоскливой болью… Я на мгновение прикрыл глаза с головой ныряя, проваливаясь в прошлое…

* * *

Мягкий свет ночника терялся в углах моей спальни, оставляя там темные, непрозрачные тени, музыкальный центр заговорщицки подмигивал красным глазом изливаясь специально подобранной романтической музыкой. Она была рядом, моя очаровательная натурщица прижималась ко мне, изредка вздрагивая всем телом. Полуприкрытые глаза, мучительно искривленные губы, раскрасневшиеся щеки, она еще полностью была там, в той волшебной, расположенной на седьмом небе, стране, где мы только что побывали вместе. Жаль, но мужчины не в силах задержаться там надолго, яркая вспышка, миг запредельного счастья и тут же стремительное падение. Женщинам от природы дано гораздо больше, видимо в некое возмещение за родовые муки, за тяжкую материнскую долю, за неизбежную необходимость долгие месяцы вынашивать в своем чреве плоды вот таких вот полетов к небу… Слабая, конечно, компенсация, но хоть что-то…

Вот почему после секса даже с любимым человеком, даже впервые, когда жажда обладания должна, казалось бы перевесить все остальное, в голову лезут разные дурацкие мысли? Вот чтобы не думать о лежащей рядом с тобой девушке, которая только что дарила тебе это неземное блаженство, так нет же, понесло его философствовать на тему устройства мира. Тоже мне, мыслитель нашелся… Чувствуя себя несколько виновато, пытаюсь тут же загладить существующую лишь в моем воображении вину. Нежно тянусь пальцами к ее щеке, легко, словно дуновение ветерка касаюсь непокорной прядки волос упавшей на ее лицо, поправляю их пропуская сквозь пальцы волнистый шелк цвета воронова крыла. Легонько глажу горячую, залитую румянцем щеку. Луиза, не открывая глаз, тянется за моей рукой, будто запрыгнувшая к хозяину на колени домашняя кошка. Тянется пытаясь продлить эту мимолетную ласку, потягивается, выгибаясь спиной и тихонько приоткрыв глаза, заглядывает мне в лицо. В глазах ее пляшут сумасшедшие звезды, летят сквозь черный космос галактики, вся вселенная сейчас там, в ее пристальном взгляде.

— Любимый, — медленно, словно пробуя слово на вкус, шепчут припухшие ярко-алые губы.

— Любимая, — отзываюсь я тихим эхом, и она счастливо улыбается мне.

Одеяло давно сброшено на пол и валяется где-то там неопрятной укутанной в скользкий шелк грудой. Наши обнаженные тела ничто не скрывает, а свет ночника еще и золотит яркими пятнами все соблазнительные выпуклости, выхватывает из тьмы самые потаенные места. Она просто чудесна, я никак не могу наглядеться на нее, не отводя взгляда впитываю зрелище настоящей, живой красоты. Дотрагиваюсь дрожащими от возбуждения и страсти пальцами до ее кожи, медленно веду их от точеного плечика вниз, в ложбинку между грудей и дальше через плоский подтянутый живот к поросшему курчавым волосом треугольнику между сомкнутых бедер. Она улыбается смущенно, делает робкую попытку отстраниться, но потом вдруг сама приникает ко мне, и ее полураскрытые губы оказываются совсем рядом. От нее терпко пахнет незнакомыми мне духами и чуть-чуть кружащим голову естественным запахом пота. Ее запахом… Наши губы сливаются и охватившее нас горячечное безумие продолжается вновь.

Простыни скользят, сбиваются влажными комками под нами. Пляска безумных губ, сопрягающихся с ненасытной страстью тел, светящихся звездами глаз продолжается, кажется вечно. Она кричит, уже полностью утратив контроль над своим телом, кричит во весь голос от терзающего ее дикого, животного наслаждения. Я отвечаю низким рычанием хищника, победителя, обладателя. Я беру это бьющееся подо мною тело, я властвую над ним, подчиняя себе, заставляя извиваться от страсти. Страсти и наслаждения. Мы растворяемся друг в друге, мы больше не существуем в отдельности, только лишь как единое многорукое, многоногое существо, сплетшееся в невозможный непередаваемый узел. Взрыв происходит одновременно, летит вокруг первозданный, перевернутый с ног на голову нашим счастьем космос, рвутся сверхновые, опаляя своим жаром… В целом мире не осталось больше никого и ничего, только мы, только наши скользкие от пота тела проникающие друг в друга. Еще сильнее! Да, вот так! Еще! Еще!

Огромная приливная волна, достающая вздыбившейся пенной шапкой до неба обрушивается на берег, рассыпаясь мириадами радужных брызг, и, задрав голову к потолку я кричу, я вою по-волчьи, пою дикую и прекрасную древнюю песнь, оповещающую весь замерший вокруг мир о победе. Она летит вверх к небу, легко пробивая нависший над головой потолок, пронзая насквозь панельную пятиэтажку, взлетая в высь к начинающему алеть на востоке ночному небу, несет меня за собой, и вдруг обрывается на самой высокой ноте, безжалостно швыряя меня обратно в разворошенную, смятую постель. Туда, где в моих объятиях все еще бьется, закусив до крови губу, продолжающая лететь по небу Луиза.

Все, вот теперь точно все… Я полностью опустошен, и не в силах уже пошевелить ни рукой, ни ногой. Лежим друг против друга на смятой постели, с искренним удивлением рассматриваем один другого, так, будто в первый раз увидели. Наверное, так оно и есть. Такого с нами еще не бывало, по-крайней мере со мной. Еще ни разу не рвалась у меня под ногами вселенная, не бушевал вокруг взбунтовавшийся космос… Я смотрю в ее усталые, потемневшие глаза, растворяюсь в их глубине, падаю в них, тону в бездонных омутах черных зрачков, и тихо одними губами шепчу: «Спасибо, спасибо тебе, родная…». Она в ответ благодарно вздыхает и замирает прижавшись ко мне всем телом, спрятавшись под моей рукой от всего мира, доверчиво прильнув ко мне теплой щекой…

В окно любопытным желтым глазом заглядывает луна, серебря по полу узкую дорожку призрачного света. Осторожно, чтобы не потревожить Луизу тянусь рукой к прикроватной тумбочке, пытаясь нашарить пульт. Ага, есть! Смолкнув на половине тягучего аккорда музыка замирает. Потом с мягким укоризненным щелчком потухает под моею рукою ночник, комната погружается в темноту, и лишь лунная дорожка продолжает манить куда-то, звать за собой, переливаясь на полу серебром… Куда ты зовешь меня? Зачем? Ведь мне здесь так хорошо… Луна молчит, только улыбается мудрой всезнающей улыбкой, посмеиваясь втихомолку надо мной…

Утром меня разбудил пробившийся сквозь так и неприкрытую ночью штору острый солнечный луч, кольнул жгучей огненной пикой глаза, отразившись под закрытыми веками мельтешением ярких разноцветных сполохов. Это означало, что день давно начался. В мою спальню солнце заглядывает лишь незадолго до полудня, так уж расположен дом. Вставать не хотелось, мышцы ныли в сладкой истоме, а сознание опутанное сонной паутиной все никак не желало проясняться, растворяясь в утренней неге. Рядом, щекоча тихим дыханием кожу на груди, спала положив голову мне на плечо Луиза. Разметавшиеся во сне волосы полностью скрыли ее лицо, тяжелыми прямыми прядями упав мне на живот и на плечи. Произошедшее между нами этой ночью вновь до мельчайших подробностей всплыло в памяти, наполняя душу неизъяснимой нежностью. Невыносимо захотелось прикоснуться к ней, убедиться, что это не сонное виденье, а действительно живой человек из плоти и крови, она, моя Луиза… Чуть подвинувшись, чтобы было удобнее дотянуться, я дотронулся рукой до ее волос, погладил их, едва касаясь тяжелых спутанных прядей. Она тут же открыла глаза, словно и не спала вовсе, взглянула на меня ясными лучащимися внутренним светом глазами.

— Доброе утро, любимый…

После сна ее голос отдавал чуть заметной волнующей хрипотцой.

— Доброе утро, родная…

Уже не опасаясь ее потревожить я вновь провел ладонью по ее волосам, откинул их назад, открывая лицо.

— Не смотри на меня, я, наверное, сейчас ужасно некрасивая, — улыбнулась она пряча голову у меня на груди.

— Для меня ты всегда самая лучшая, — совершенно искренне уверил я.

Действительно сейчас мне не нужна была ни одна из красавиц мира. Ни одна из холодных звезд модных обложек глянцевых журналов и подиумов и близко не могла соперничать с моей девочкой. И плевать на поплывшую за ночь косметику и растрепанный вид.

— Лежи, я сейчас сварю тебе кофе. Настоящий черный кофе, по старинному арабскому рецепту…

— Как можно? — шутливо возмутилась она. — Мой мужчина, хозяин моей головы, будет мучиться на кухне, занимаясь женской работой, в то время, как я, недостойная, стану нежиться в постели? Нет уж, давай я тебе хотя бы помогу…

— Лежи, — я несильно прижал ее ладонью к кровати. — Лежи и наслаждайся. Ты все-таки современная Шатана, а значит должна быть немного эмансипированной дамой. Да и я не кавказец, чтобы истово соблюдать древние обычаи, так что могу и поухаживать за любимой женщиной. Мне действительно хочется о тебе позаботиться. Так что не мешай… Вот, посмотри пока телевизор, а я быстро управлюсь.

Перекинув к ней под руку пульт от маленького телевизора, стоявшего у меня в спальне, я как был голышом нырнул на кухню, разжег газ, поставил кипятиться воду и бодро насвистывая гвардейский марш, направился в ванную. Как раз к окончанию водных процедур все было готово к священнодействию. А как еще прикажете называть процесс приготовления настоящего кофе? Не плебейского быстрорастворимого порошка, а того, что готовится из настоящих обжаренных на живом огне кофейных зерен. Уж не знаю, как в этом отношении обстоит дело у Луизы, а лично я всегда предпочитал арабский кофе, всем остальным видам этого благородного напитка, так что готовил сейчас я именно его. Процесс весьма тонкий и трудоемкий, если кто понимает. Начинается он еще в магазине, с выбора зерен и тут, разумеется, надо идти только в специализированный кофейный магазин, та бурда, которую продают в ярких пакетах в супермаркетах для нашей цели просто элементарно не пригодна. Она вполне может удовлетворить вкусы решившего малость поэстетствовать пролетария, но истинного ценителя справедливо повергает в ужас. Поэтому только специализированные магазины, те, где продукцию можно оценить на вид и запах, прежде, чем заплатишь за нее деньги. Для арабского кофе подбираются зерна сильной обжарки, они придадут напитку приятную терпкую горечь. А вот молоть их потом следует как можно мельче, чтобы получить плотную ароматную пену.

Медная турка на плите уже во всю бурлила загодя налитой в нее водой, можно было засыпать кофе. Специальной серебряной ложечкой я забросил положенную порцию золотисто-коричневого порошка, наслаждаясь поплывшим в воздухе ароматом, и пристроился рядом с плитой мерными круговыми движениями перемешивая потемневшую жидкость в турке. Теперь надо было быть крайне внимательным, кофе нужно было лишь довести до кипенья, но ни в коем случае не кипятить, иначе он начисто утратит присущий ему благородный вкус. Тут нужна особая сноровка и немалый опыт. Даже несмотря на то, что я готовлю такой кофе каждое утро уже на протяжении нескольких лет и то случаются казусы, когда он все-таки умудряется меня обмануть. Но сегодня подобного допустить я просто не имел права. Как совершенно справедливо заметил кто-то из великих: «Никогда не выпадает шанс еще один раз произвести первое впечатление». А свой фирменный напиток для Луизы я сегодня готовил впервые и очень не хотел облажаться. Вообще, кофе в постель для любимой девушки это почти такое же сильное эротическое переживание, как и сам половой акт, по-крайней мере лично для меня. Я почему-то придаю невероятно большое значение подобным мелочам. Поэтому сейчас я священнодействовал с удвоенным старанием.

Из спальни между тем приглушенно бормотал телевизор, создавая необычное ощущение уюта и обжитости моей холостяцкой берлоги. Я мысленно улыбнулся, как мало оказывается нужно одинокому мужчине, хорошо за тридцать, для счастья. Просто, чтобы кто-нибудь был рядом, ждал тебя расслабленно потягиваясь в соседней комнате. Ну, естественно, не просто кто-нибудь, к примеру, от наглого урода твоего же пола развалившегося невесть с чего на твоей собственной постели, в данной ситуации никакого толку бы не было. А вот нежное и милое существо, смотрящее на тебя с обожанием и любовью, это как раз то, чего мне не хватало все эти годы. Я даже начал насвистывать под нос что-то сентиментальное. В голову лезла разная чушь, про маленьких сопливых детишек, домашний уют, устроенную спокойную жизнь и наконец найденную тихую гавань. Так замечтался, что едва-едва не пропустил тот момент, когда по краям джезвы начали образовываться мелкие пузырьки, непреложно свидетельствующие о том, что критический момент в приготовлении божественного напитка уже на подходе.

Спохватился я, надо сказать, очень вовремя и все получилось так, как и хотелось. Уже через несколько минут, я, изо всех сил подражая одному знакомому официанту, вальсировал по коридору с подносом на котором исходили ароматным паром две маленькие кофейные чашечки из настоящего китайского фарфора. Проходя через комнату я невольно зацепился взглядом за незакрытую против обыкновения серой тканью картину на мольберте. Черноволосая стройная девушка в легких скифских доспехах и открытом стальном шлеме низко пригнувшись к вытянувшемуся струной в стремительном галопе коню летела по заросшей степным разнотравьем равнине. Неслась под ноги горячему скакуну, дрожащая от ударов копыт степь. Где-то позади темными точками виднелись постепенно отстающие всадники. Впереди неприступной стеной высились горы, задранные к небу острые пики с шапками сверкающего льда на вершинах. И девушка, и конь казались настоящими, выпуклыми и живыми, они будто застыли, вплавленные непонятным волшебством в рамки картины. Я остановился глядя на них, внутренне ожидая, что вот сейчас девушка на картине распрямится, нещадно вонзая в бока скакуна сверкающие металлом шпоры, а конь запляшет под ней, забьется, заржет от боли и незаслуженности обиды, а потом понесется выпущенной из лука стрелой туда, к встающим из-за горизонта горам. У меня так часто бывает… Пока работаешь, уставшей рукой подправляешь неловкий штришок то там, то здесь, кажется, что картина просто не получается, все мелкие огрехи так и лезут в глаза, лишний раз напоминая тебе, что это не застывший срез жизни, а просто измазанная разноцветными красками материя, натянутая на деревянный каркас. Как все просто, кусок выбеленного материала, разноцветные краски, намешанные на нем в определенном порядке и все, никакого волшебства, никакого чуда… Ты никогда не увидишь того, что на самом деле создал, пока не пройдет какое-то время, пока ты не абстрагируешься окончательно от работы и не сможешь воспринимать изображение на холсте, как единое целое, лишь тогда оно оживет, и ты поймешь, что же создал: вечный шедевр, или поделку однодневку, годную только на то, чтобы под видом русской экзотики спихнуть ее за доллары доверчивым иностранцам.

На этот раз, скажу без ложной скромности, получился шедевр. Да и могло ли быть иначе, если кистью художника водила сама любовь? Знаете, я далек от мысли, что художники, писатели, музыканты, действительно создают свои великие творения. Нет, конечно, какой-нибудь Вася Пупкин, рисующий афиши и плакаты в поселковом доме культуры, вполне возможно верстает их вполне самостоятельно. Но все истинно великие произведения искусства, якобы принадлежащие признанным мэтрам и мастерам, на самом деле уже давно были созданы, а некие высшие силы только позволили гению принести их в наш мир. Водили его кистью, или пером, поправляли незаметно его пальцы, заставляя брать нужные ноты… Через отмеченного искрой таланта человека просто проводят в мир некие идеи: красоту и добро, любовь и искренность, честь и отвагу… Иначе и быть не может. Вот и сейчас, я стоял перед законченной вчера вечером картиной и точно знал, мне такое написать не под силу, но тем не менее она была здесь, стояла и смотрела на меня закрепленная в мольберте. А я оглушенный и счастливый смотрел на нее…

Не помню, сколько я так простоял, мне показалось, что целую вечность, хотя в окружающем мире пролетело, должно быть не больше нескольких секунд. Душу мою наполнял истинный восторг, очень редкий случай, когда твое творение нравится тебе самому. Ведь если подходить объективно, то автор всегда самый предвзятый, самый жестокий критик, кому, как не ему известны доподлинно все мелкие неувязки, огрехи и неловкие штрихи. Зритель, может и не заметить, не понять, не оценить должным образом, но вот себя уже не обманешь. И если есть внутри хотя бы тень неуверенности в удачности произведения, радости оно уже не приносит. Сейчас внутри у меня бушевал ураган, грудь буквально распирало от гордости творца, демиурга, сумевшего создать действительно нечто достойное. Наполнявшие меня чувства требовали немедленного выхода, ведь разделенные эмоции умножаются вдвое. И сейчас, о чудо! совсем рядом была та, с которой особенно хотелось поделиться ими. Дрожа от нетерпения я широко распахнул дверь ведущую в спальню.

И наткнулся на полный затаенной боли и горя взгляд ореховых глаз. Мне будто под дых внезапно двинули, так он не соответствовал тому, что я ожидал увидеть, так диссонировал с моим собственным, наполненным радостной эйфорией настроением. Она сидела на краешке кровати, зябко кутаясь в одеяло, держа в руке пульт дистанционки. А на экране телевизора ухоженная, чем-то неуловимо напоминающая куклу Барби, девица нарочито возмущенно округляя глаза и хлопая невероятно длинными ресницами читала бегущий где-то за направленной на нее камерой текст:

— Вчера заместитель главы оборонного ведомства Южной Осетии Ибрагим Гассеев сообщил ИТАР-ТАСС, что утром прошлого дня сотрудники силовых структур Грузии заняли высоту западнее села Нули, оборудовали там огневые точки и обстреливали объездную дорогу, ведущую в осетинские села. Около 16:30 осетинская сторона, открыв ответный огонь, подавила огневые точки, подорвала два БМП и выбила грузинских силовиков с высоты.

Моя рука державшая поднос с кофе предательски задрожала. Опять! Нет, только не сейчас. Замолчи, не говори больше ничего, почему именно сейчас, когда я так счастлив ты вновь окунаешь меня во все это? Дикторша не вняла моей горячей мольбе, смерив меня взглядом своих вымазанных тушью глаз, она ехидно улыбнулась и продолжала, демонстративно артикулируя звуки:

— Южная Осетия обвинила Украину и США в поставках оружия в Грузию и в предоставлении своих баз для тренировок грузинских снайперов.

Поставив поднос на журнальный столик, я быстрыми шагами пересек комнату и ударом кулака по кнопке вырубил телевизор. Чертова кукла запнулась на полуслове и растворилась в потемневшем экране. Однако, было уже поздно. Луиза даже не пошевелилась, так и осталась сидеть сутуля зябкие плечи, глядя в пустоту остановившимся взглядом. Не зная, что делать, чем помочь, как отвлечь ее от горестных мыслей, я примостился рядом, обнял ее, прижал к себе. Ее маленькое тело вздрагивало будто от холода, глаза потемнели и словно бы провалились внутрь лица, губы шептали что-то неслышное. Лишь склонившись к ней, прижавшись щекою к щеке, я с трудом разобрал:

— Почему? Господи, почему опять… Почему они не могут оставить нас в покое? Почему опять льется кровь, гибнут люди? Разве мало им того горя, которое они уже принесли в наши дома?

Я крепче сжал ее в объятиях, пытался нашептывать что-то ласковое, утешительное, гладил по склоненной голове, так, как гладят плачущих маленьких девочек не чающие в них души мамаши. Но она вдруг с неожиданной силой вырвалась из моих рук, развернулась ко мне лицом, обожгла горящим взглядом:

— Почему вы не поможете нам? Почему твоя страна не заступится за мой гибнущий народ? Не защитит нас? Ведь вы же обещали! Обещали!

«Обещали!» — гулко завибрировала где-то в голове лопнувшая, перетянутая струна. Обещали и не помогли, могли заступиться и спасти, но не сделали этого. Почему? Почему?! «Обещали… Обещали…», — тяжелые капли из кровоточащего сердца звонко падают вниз. Что же ты делаешь со мной? За что?! Теплый ветер далеких гор обдувает лицо, несет с собой мельчайшую взвесь закручивающейся в смешные подобия смерчей серой дорожной пыли. Солнце режет глаза. Почему вдруг такое яркое солнце? Пытаюсь прикрыть веки и из-под них белозубо скалится грузинский пулеметчик, шутливо грозит мне пальцем: «Не балуй, генацвале!». Пахнет солярным выхлопом и свежей кровью, автоматной смазкой и сгоревшим порохом… Теперь я точно знаю, что так пахнет смерть. Жирная зеленая муха, нагло по-хозяйски ползет по раскрытому человеческому зрачку неподвижно уставившемуся в бездонное синее небо, останавливается, неторопливо трет одну об другую отвратительные мохнатые лапки…

Кто-то отчаянно тормошит меня, трясет за плечо, и я медленно выныриваю обратно, сквозь очертания диких гор и вьющейся среди них пыльной грунтовки постепенно проступают знакомые стены моей московской квартиры. Из багрового тумана, бушующего перед глазами проявляется встревоженное женское лицо, смотрит на меня виновато и испуганно, бледные, без следов помады вспухшие губы быстро-быстро шевелятся выталкивая неслышные мне звуки. Трясу головой, как пловец, вытряхивающий попавшую в ухо воду и слух возвращается. Громко щелкнув, в голове встает на свое место невидимый рубильник. Я снова дома…

— Прости, прости меня, глупую, пожалуйста! Я не хотела, правда, не хотела! — захлебываясь шепчет девушка напротив.

Внимательно смотрю ей в глаза, не покажется ли и тут, знакомая муха. Нет, это не та девушка, похожа немного, но не та… Та уже никогда ничего мне не скажет…

Легко, чтобы не причинить боли, отстраняю в сторону ее руки. Поднимаюсь и как был, совершенно голый, с намотанным вокруг бедер полотенцем шлепаю босыми ногами к прикроватной тумбочке. На ней лежит мой мобильник. Непослушные пальцы долго не могут вызвать из памяти нужный мне номер, все то время пока они слепо блуждают по кнопкам я чувствую спиной ее взгляд. Она молчит, мне тоже нечего сказать, пока нечего… Трубку снимают на третьем гудке.

— Здорово, братишка! Как жизнь половая?! — жизнерадостно орет в мембране Фима Федорцов.

— Нормально, — слова даются тяжело, перекатываются во рту каменными глыбами, цепляются друг за друга, сталкиваются со стуком, мешают…

— По голосу не скажешь! Что похмелиться с утра еще не успел? Или кто-то сожрал твой завтрак?

— Нормально, — тупо произношу еще раз не в силах реагировать на его подначки. — Я еду с тобой.

— Ого! Уважаю, мужик! А то разнылся, как кисейная барышня: не могу, не хочу…

Фима еще что-то стрекочет, как из пулемета, говорит о каких-то баксах, оплате, командировочных и забронированных заранее билетах, что-то про документы и какие-то оформления… Прерываю его почти с ненавистью:

— Я тебя не пойму: тебе помощник и охранник нужен, или уже нет?

— Нужен, старичок, конечно, нужен, — быстро соглашается Фима.

— Тогда не грузи меня всеми этими проблемами, понял? Скажи когда выезжаем и что с собой брать. Остальное, твоя забота.

— Ну ты и деловой, — обиженно хрюкает в трубку Федорцов. — Аванс и командировочные значит тебе не интересны…

— В жопу их себе запихай, — от нетерпения меня охватывает злость и я срываюсь в явную грубость.

— Хорошо, вижу ты не в настроении, позже обсудим… А выезжать, дорогой, нужно сегодня, иначе никак… После обеда у нас самолет, так что хочешь не хочешь, а номер своего паспорта тебе придется продиктовать мне прямо сейчас, билет надо успеть заказать. Ну и на сборы тебе пара часов, не больше…

— Однако, — слегка остываю и задумчиво качаю головой.

— А вот не хрена было столько дней ломаться, как девка, — ехидно выдает мой приятель. — Тогда и времени на сборы больше получилось бы…

— Ладно, уговорил, красноречивый, — согласно мотаю головой, уже роясь в этот момент на полках платяного шкафа, где по идее должны храниться мои документы.

Как обычно и бывает в таких случаях под руку попадается все что угодно, включая сюда даже школьный аттестат, а вот заветной книжечки удостоверяющей, что я наделенный всеми правами гражданин и так далее, найти никак не возможно. Наконец нащупываю ее плотную обложку из кожи молодого дерматина в самом дальнем углу и облегченно задиктовываю злорадно хихикающему Фиме длинный ряд цифр номера и дату выдачи.

— Ну вот, — удовлетворенно хмыкает мой приятель. — Теперь можно и кредит в банке на твое имя взять. Так что ты того, как проснешься окончательно, начинай думать, где деньги возьмешь по процентам платить…

Недослушав его жизнерадостное бульканье, я обрубаю связь и облегченно вздохнув, оборачиваюсь к неподвижно сидящей на краю кровати Луизе. Она ничего не говорит, только смотрит на меня темным, затравленным взглядом, опущенные к низу уголки ее губ предательски вздрагивают, а в углу глаз затаились прозрачные капли готовых вот-вот пролиться слезинок. Стараясь опередить этот неминуемый плач, должный окончательно разорвать мое и так бешено колотящееся в груди сердце с наигранной бодростью говорю ей, натягивая на лицо как можно более веселую и непринужденную улыбку:

— Извини, родная, срочная командировка. Времени совсем нет, через пару часов уже самолет. Так что надо собираться…

Интонация моих слов подразумевает, что ничего страшного, или необычного разумеется не случилось, просто обычный форс-мажор, рабочий, так сказать момент. Но и ей не грех бы одеться и дать мне спокойно сложить в сумку вещи… Однако Луиза остается сидеть, неподвижная, прямая, не желающая понимать никаких тонких намеков, испытующе заглядывающая мне в глаза.

— Ты едешь туда… — она даже не спрашивает, а скорее утверждает, просто констатирует факт.

— Да, подвернулась денежная работенка на твоей родине. Так что могу передать привет твоему родному городу, — небрежный тон дается мне все сложнее, в голосе помимо воли то и дело проскальзывают неловкие дрожащие нотки.

— Ты едешь туда, и это все из-за меня… — глухо произносит она бессильно роняя на грудь голову.

— При чем тут ты? — фальшиво удивляюсь, натягивая джинсы и стараясь на нее не смотреть. — Просто работа, и ничего личного… Должен же я как-то зарабатывать себе на жизнь?

— Не пущу, — она поднимается с кровати, решительно закусив губу.

Одеяло соскальзывает, обнажая ее стройное, ладное тело. Она, кажется, даже не замечает этого. Приникает ко мне, прижимается грудью, просительно заглядывает в глаза.

— Нет, не надо, не езди туда… Не надо… Там убивают… Я не переживу если это случится еще раз… если еще и ты…, - ее речь все более сумбурна, слова перемежаются тихими всхлипами, и вот уже первая слеза чертит сверкающую соленой влагой дорожку, ползет по ее щеке.

Тихонько прижимаю ее к себе всего на одно мгновенье, слышу как часто, будто пойманный в клетку зверек, бьется ее сердце. Хочется длить этот миг вечно, но пересилив себя, я все-таки отстраняюсь. Нежно целую ее в пылающий лоб и отворачиваюсь, натягивая через голову водолазку.

— Это не из-за тебя, любимая… Просто я должен… Самому себе должен… Мне нужно поехать туда, иначе нельзя…

Она смотрит мне в глаза, огромные черные зрачки заполняют всю радужку, она молчит, лишь ее длинные тонкие пальцы сжимаются и разжимаются будто сами по себе, сминая тонкую ткань водолазки у меня на плечах. За ее спиной на журнальном столике одиноко остывает забытый нами обоими кофе.

День четвертый

Город наш. Кое-где еще то и дело вспыхивает стрельба, это ополченцы совместно с эмвэдэшным спецназом вылавливают и добивают не успевшие вовремя отойти, заблудившиеся в незнакомом городе отдельные группы грызунов. Но нас это уже не касается, наш сводный отряд движется к южной окраине, там сейчас будут разворачиваться основные события. Принято решение штурмовать грузинское село Никози со стороны которого по городу до сих пор работает вражеская артиллерия. Где-то там должны быть и унесшие столько жизней «Грады». Теперь, правда, уже нет тех массированных обстрелов, с которых начиналась эта война. Грузины делают едва несколько выстрелов и тут же спешно снимаются с позиций, пока не накрыли ответным огнем российские САУшки, или штурмовики. Что делает эта техника с врагом мы уже успели увидеть собственными глазами, так что, если спросить меня, то я грузин вполне понимаю, и не могу обвинять в трусости. Я вообще, наверное, на их месте не решился стрелять в таких условиях, рискуя обозначить свое местоположение.

Проходим через дубовую рощу, на полпути от того осетинского поста на котором мы с Фимой гостили еще до войны. Всего несколько дней прошло с тех пор, а кажется, что уже несколько лет. Это как минимум. Столько всего изменилось с тех пор в моей жизни, так поменялся я сам, что в пору делить все прожитое этим водоразделом, отсчитывать все от него. Это было еще до войны, а это уже после… Наверное так и буду теперь считать, если, конечно, останусь в живых… Суеверно сплевываю трижды через левое плечо.

В роще от души погулял огонь, кто-то из идущих рядом говорит, что ее проутюжили российские штурмовики. Судя по всему здесь сосредотачивались, готовясь войти в город грузинские танки. Здесь их всех и накрыли с воздуха. Обгорелые остовы бронированных машин, торчат нелепыми монументами там и тут. В воздухе душно пахнет гарью и ядовитой химической кислятиной, оставляющей в горле едкий жгучий вкус. Кругом трупы. Очень много трупов в пятнистой натовской форме. Против воли начинаю присматриваться к тем, что лежат ближе ко мне. Совсем молодые парни, жить бы еще и жить… Чья злая воля погнала их на смерть, кто отдал им самоубийственный приказ? На что он рассчитывал? Чего хотел добиться? Нет ответа…

Осторожно ступая прохожу между лежащими тут и там телами. Вот совсем еще мальчик, наверное даже не брился еще ни разу… Лежит на спине широко разметав руки и ноги. Ни крови, ни ран не видно, только заплывшие черными синяками мертвые веки, да вспухшее разорванными сосудами покрасневшее лицо. Видимо убило просто взрывной волной, тяжелым молотом обрушившейся прямо на пытающегося убежать, укрыться от бушующей вокруг смерти мальчишку. Рядом еще один, этот постарше, потяжелее в плечах, с развитой мускулистой фигурой… Вот только многим ли ему помогли любовно накачанные мышцы. Залитая загустевшей кровью грудь и в этой бурой, начинающей чернеть каше вдруг мелькает фальшивой позолотой простенький медальон, с которого смотрит мне прямо в лицо юная большеглазая девушка. Смотрит наивно и доверчиво… Не выдерживаю, останавливаюсь рядом и опускаюсь на корточки, брезгливо тянусь двумя пальцами к кровавому месиву, выковыриваю из него медальон. На обратной стороне что-то написано, хотелось бы прочитать что, но разве разберешь эти каракули выписанные грузинской виноградной лозой? Аккуратно поправляю медальон, так чтобы он не касался запекшейся на груди крови, потом подумав разворачиваю его тыльной стороной вверх. Не надо, чтобы влюбленная девчонка видела его таким, и пусть это всего лишь фотография и с нее смотрят неживые бумажные глаза, все равно не надо… Не правильно это…

Ополченцы, удивленно поглядывая на меня, идут мимо. К грузинским трупам они равнодушны. Подумаешь, мало ли падали под ногами валяется. Запросто могут походя пнуть неудобно лежащую преграждая дорогу руку, или ногу убитого. Это не от душевной черствости, не от присущей кавказцам холодной жестокости, нет. Просто эти фигуры в пятнистом для них больше не люди. Они потеряли в их глазах право причислять себя к человекам, когда накрыли артиллерией жилой город, когда давили танковыми гусеницами женщин и детей, когда бросали гранаты в подвалы, где прятались мирные жители… Так что теперь, на лицах осетинских бойцов лишь холодное равнодушие, будто не мимо человеческих останков они идут, а шагают через самую обычную скотобойню. Да неприятно, но ничего ужасного в этом в принципе нет.

Поднявшись на ноги, бегом догоняю ушедших вперед бойцов и тут же вновь останавливаюсь пораженный открывшейся дальше картиной. Прямо посреди рощи, застрял перекошенный набок санитарный амбуланс. Ярко выделяются на фоне камуфляжной окраски красные кресты. Вот так вот, сука война… Во время налета штурмовиков нет нейтралов, летчику сверху не разобрать за считанные секунды, пока цель мелькает в прицеле кто перед ним. Да и область рассеивания НУРСов такова, что при всем желании нельзя уничтожить ими заполнившие рощу танки, не задев затерявшийся между бронированными громадами санитарный автомобиль. Из распахнутой двери вывалился одетый в пятнистую форму водитель, лица у него нет, начисто срезано осколком, буро-серая каша мозга выползает прямо из-под курчавящихся на голове, слипшихся от крови волос. К дверце прислонен труп медсестры. Крупная женщина лет сорока лежит с бесстыдно задранными вверх ногами. Проходившие здесь раньше нас ополченцы сдернули с нее камуфляжные штаны, они так и валяются рядом скомканной неопрятной кучкой, сверху грязно-белым комком брошены, неожиданно фривольные кружевные трусики. Теперь женщина полностью обнажена ниже пояса. Посиневшие заросшие жиром волосатые ляжки широко разведены в сторону, а в багровую превратившуюся в один сплошной синяк промежность по самый стабилизатор забита минометная мина. Я стою превратившись в соляной столб, я не вижу ни лица женщины, ни ран на ее теле, только эти широко раскинутые и закоченевшие в таком бесстыдном виде бедра и торчащий между ними темно-зеленый хвостовик глубоко вошедшей в промежность мины. В голове пусто и холодно, спину передергивает дрожью, пытаюсь вспомнить калибр батальонного миномета, восемьдесят два миллиметра, если не ошибаюсь…

Воровато оглянувшись по сторонам начинаю шаг за шагом отступать назад, почему-то не решаясь отвести взгляд, от страшной картины. В голове крутится заезженной пластинкой: «Восемьдесят два миллиметра… Восемьдесят два миллиметра… Восемьдесят два…» К горлу подкатывает неудержимая тошнота, усиленно сглатываю, пытаясь загнать обратно на место, взбунтовавшийся желудок. Оглядываюсь назад. Мои ополченцы отошли уже метров на пятьдесят, идущие сзади недоуменно на меня оборачиваются, призывно машут руками. Тоже задираю вверх ослабевшую руку и на подгибающихся ватных ногах догоняю-таки разбредающийся поломанный строй.

Роща заканчивается, и мы выныриваем на грунтовую дорогу. Далеко впереди на самой линии горизонта виднеется село. Наша сегодняшняя цель. До него еще несколько километров. Ополченцы весело галдят и тычут вперед заскорузлыми мозолистыми пальцами, они рады предстоящему бою. Тем более, что параллельным нам курсом ползут несколько российских танков и облепленные пехотой бронетранспортеры, при такой поддержке осетины готовы штурмовать хоть Тбилиси. Грозно бряцает оружие и амуниция, топчут грунтовку сотни ног в армейских ботинках, кроссовках и даже в обычных тапочках. «И только пыль, пыль, пыль из-под шагающих сапог, и отпуска нет на войне…»

На подступах к селу, примерно километрах в полутора от его околицы все принимающие участие в планирующемся штурме войска останавливаются. Броня выдвигается чуть вперед, прикрывая железной грудью пехоту от возможного огня. Чутко поводят длинными хоботами пушек танки, нервно подергивают стволами пулеметов БТРы. Три танка, четыре БТРа и десятков пять российских десантников, вот собственно и вся регулярная армия. Остальные разношерстно одетые и вооруженные ополченцы, да подчеркнуто зловещего вида добровольцы из Северной Осетии, Чечни, Кабардино-Балкарии, Адыгеи, еще чёрти откуда, короче полностью весь кавказский интернационал. Отдельно десятка полтора бородатых казаков. Всего наверное наберется человек двести. Для штурма должно хватить за глаза, к тому же разведчики докладывают, что село к обороне не готово. Они покрутились у окраин и не обнаружили ни грузинских войск, ни каких-либо фортификационных укреплений. Откуда пошел гулять этот слух никто не знает, вряд ли разведка десантников стала бы отчитываться перед ополченцами, да и при докладе своему командованию никого из них и близко бы не потерпели. Но тем не менее все с удовольствием повторяют друг другу эту новость, лишний раз стараясь убедить прежде всего самих себя в том, что в этот раз настоящего боя не будет, что грузины село попросту сдадут. Нам всем очень этого хочется. Еще бы, при одной мысли, что сейчас придется идти вперед навстречу автоматно-пулеметному огню, устилая своими телами высохшую растрескавшуюся от жары землю, становится очень неуютно. Даже вроде бы специально для этого приехавшие сюда добровольцы поглядывают на молчаливое, будто съежившееся при нашем появлении, село с затаенным страхом.

Все пропитано тягостным ожиданием. Иногда мне до одури хочется, чтобы село уже не молчало, чтобы нас обстрелял какой-нибудь слишком нервный пулеметчик, или снайпер. Вряд ли на таком расстоянии враг смог бы кого-нибудь убить, зато обнаружил бы свое присутствие, показал готовность драться. И тогда российский офицер, командующий солдатами, приказал бы разнести там все в щепу из танковых орудий, а мы вошли бы уже лениво покуривая и изредка давая очередь другую по темным углам дымящихся развалин. Мне очень этого хочется, но я точно знаю, что у наших четкие указания по возможности щадить мирное население, поэтому пока по нам не начнут стрелять, хмурый сухощавый капитан — командир десантников не даст приказа на открытие огня.

Вот он собрал вокруг себя командиров отрядов ополчения и добровольцев. Тычет пальцем в разложенную на полевой сумке карту, объясняет стоящую перед нами задачу, распределяет роли. Я хочу подойти ближе, чтобы тоже услышать, что он там говорит, но неожиданно ловлю себя на мысли, что мне страшно. Это страх из той же серии что и тот, который заставляет человека до последнего оттягивать визит к врачу. Мало ли что он там скажет, вдруг что-нибудь такое, после чего и жить-то вообще не захочется. Так и здесь. Вот подвинусь сейчас и услышу, как капитан с чеканным медальным выражением лица говорит: «Вперед пустим ополчение, оно набрано из местных, вот пусть и погибают за свою страну. Пусть идут в рост на пулеметы, их все равно не жалко. А мои ребята тем временем сумеют за их спинами сблизиться с противником и сделают всю работу». И ведь не поспоришь, во всем прав! Тем не менее я, конечно, точно знаю, что ничего подобного капитан на самом деле не говорит, просто ставит задачи, усталым донельзя вымотанным голосом несколько дней не спавшего человека. Но не подхожу все равно… Любопытство убило кошку. Суеверно сплевываю через плечо. Чего будет нужно мне доведут.

Присаживаюсь рядом с ребристым колесом БТРа и начинаю исподтишка наблюдать за толпящимися вокруг людьми. Меня вскоре увлекает это нехитрое занятие, уж очень по-разному выглядят сейчас готовящиеся к атаке бойцы. Осетины из ополчения мрачны и угрюмы. Они уже повидали кровь и смерть, осознали, что и сами могут погибнуть в любой момент и сейчас сделали свой выбор вполне сознательно. Они деловито оправляют ремни снаряжения, набивают патронами магазины, проверяют оружие… Спокойны, сосредоточены, молчаливы…

Совсем на них не похожи весело галдящие добровольцы, этим настоящей войны еще не досталось, они прибыли в город вслед за русскими войсками и максимум успели пару раз пальнуть вслед спешно удирающим грузинам. Теперь же им предстоит участвовать в самой настоящей атаке, эта мысль заставляет их непроизвольно вздрагивать, бледнеть лицами и напоказ нести всякую разудалую чушь, изображая из себя бывалых бойцов, которым все нипочем. Но в глазах видная с одного взгляда стоит растерянная обреченность.

Очень отличаются от обеих перечисленных категорий солдаты. Насколько я могу судить срочников среди них нет. Довольно молодые, но уже заматеревшие, по-мужски широкоплечие, мускулистые парни. Спокойны, уверены в себе, сразу чувствуется — профессионалы. Наверняка у многих за плечами опыт не одного подобного штурма, множество отработанных до автоматизма учебных и боевых ситуаций. Потому сейчас и нет в них лишнего адреналина, натянутой звенящей борзости добровольцев и злой решительности ополченцев, просто такая работа. Тяжелая, опасная, но без лишних эмоций. Просто нужно все сделать качественно и на совесть. Больше ничего…

Рядом на землю с размаху плюхается Руслан.

— Скоро пойдем, русский. Ты как, готов?

— Готов, осетин, нам собраться только подпоясаться.

Он несколько секунд смотрит на меня непонимающе, потом р