Book: Крестовый поход на Россию



Крестовый поход на Россию

Крестовый поход на Россию

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нас ненавидели. Причем ненавидели настолько, что из уютных домиков, разбросанных по всей Европе, решались идти в снега и болота рисковать жизнью и здоровьем. Во имя этой ненависти целые страны шли на сотрудничество с одним из самых жестоких режимов в истории человечества. Истоки ненависти, заставляющей идти, порой за тысячи километров от родного дома, были самыми разными. Кто-то руководствовался идеологическими соображениями, кто-то вспоминал старые и новые обиды. Кем-то двигало шакалье желание поживиться остатками добычи крупного хищника. Представляемый сборник описывает мотивы и масштабы участия в войне против СССР на стороне Германии солдат и офицеров целого ряда европейских государств.

Если побудительные причины «восточных походов» союзников Третьего рейха существенно различались, то мотивы немецкого руководства были вполне однозначными. Германия была промышленно развитой страной, но большое количество занятых в промышленном производстве мужчин ограничивало ее возможности в комплектовании миллионной армии нового времени. Особенно сложной проблемой было восполнение потерь. Получался замкнутый круг: пополнение армии требовало изъятия рабочих из промышленного производства, а уменьшение числа рабочих неизбежно вызывало снижение объемов и качество продукции, в том числе военного назначения. Усугублял ситуацию популизм руководства Третьего рейха, с осторожностью вводившего такие меры, как замена мужчин у станков на промышленных предприятиях женщинами. Такая мера широко применялась как в СССР, так и в кайзеровской Германии в период Первой мировой войны. Все это вынуждало идти на сотрудничество с соседними странами, вовлекая их в орбиту своей внешней политики и войны как ее продолжения. При этом немцы были вынуждены одновременно использовать венгров и румын, ненавидевших друг друга. В 1940 году Венгрия попыталась начать войну с Румынией из-за Трансильвании. Начинающийся пожар удалось погасить, но по условиям Венского договора Венгрия получила ряд спорных территорий. Впоследствии Верховное командование вермахта строжайше приказывало своим командующим не ставить рядом румынские и венгерские войска во избежание вооруженных столкновений между ними. В конце 1944-го и начале 1945 года румынские войска уже на стороне Красной Армии участвовали в боях за столицу Венгрии – Будапешт.

Участие европейских союзников Германии в войне 1941—1945 годов можно условно разделить на три этапа. В начальный период войны участие армий и отдельных частей и соединений имело ограниченные масштабы и значимость. Войска союзников Германии и иностранные добровольцы задействовались на второстепенных направлениях. Исключение составлял, пожалуй, только французский «легион триколор», прибывший в ноябре 1941 года под Москву. Французские добровольцы были объединены в полк, вошедший в состав 7-й пехотной дивизии 4-й полевой армии. Лето 1942 года и зима 1942—1943 годов стали периодом наиболее широкого использования войск союзников Германией на Восточном фронте. Операция «Блау» потребовала задействовать на прикрытии фланга разворачивающихся на Кавказ немецких армий значительные силы, и немцы запросили у своих союзников крупные соединения. Венгрия выставила 200-тысячную армию в составе трех армейских корпусов и даже одну танковую дивизию. Румыния выставила десять пехотных, четыре кавалерийских, три горных и одну танковую дивизию. Итальянская 8-я армия насчитывала 227 тыс. человек. Зимой 1942—1943 годов все эти войска оказались вовлечены в тяжелые бои на Дону, на Северном Кавказе и большей частью были уничтожены. После этого Гитлер сказал: «Я больше не хочу видеть союзных солдат на Восточном фронте». Даже «романтики-добровольцы» в лице испанской 250-й пехотной дивизии и бельгийского 373-го валлонского полка были осенью 1943 года выведены с фронта и оправлены на родину. Наконец, на третьем прагматичная часть союзников капитулировала или даже перешла в стан противников Германии, а часть продолжала воевать на стороне Гитлера до самого конца опрометчиво названного «тысячелетним» рейха. Причем со стороны Германии однажды понадобилась некоторая гальванизация готового капитулировать союзника. В Венгрии 15 октября 1944 года Хорти попытался объявить перемирие. В ответ на это немцы его арестовали и привели к власти ультранационалистический режим Салаши. Частично формирование соединений из иностранных добровольцев и союзников перешло в ведение ведомства Гиммлера и осуществлялось уже в форме дивизий войск СС, а не национальных соединений в той или иной форме.

Боеспособность войск союзников была различной. Во многом это определялось экономическими и социальными условиями тех стран, которые волею судеб оказывались на стороне Третьего рейха. Выставившие наиболее многочисленные объединения Венгрия и Румыния не были промышленно развитыми странами с высоким уровнем образования населения. В силу этих причин союзники не могли вооружить свои армии современным оружием и обеспечить высокий уровень подготовки офицеров. Например, несмотря на все усилия румынского короля Кароля в 1930-х годах по реорганизации и перевооружению армии, радикально изменить характерные черты армии аграрного государства он не мог. Закупавшегося за границей современного вооружения и боевой техники не хватало, и по меркам Второй мировой войны румынские дивизии были многочисленными (по 17,5 тыс. человек в каждой), но сравнительно слабо вооруженными. Их противотанковая артиллерия первоначально состояла всего из шести 47-мм пушек Шнейдера. Возросший в результате реформ 1930-х годов боевой дух армии Румынии не мог скомпенсировать отсутствие боевого опыта и невысокий образовательный уровень офицерского корпуса.

Начальник оперативного отдела воевавшего бок о бок с румынами осенью 1941 года XXXXIX горно-егерского корпуса Ганс Штеетс впоследствии так охарактеризовал румынскую армию: «Румынский солдат был смел, но, тем не менее, его образование и вооружение были недостаточны. Приложенная ему противотанковая оборона была недостаточна и устарела. При появлении русских танков уже нельзя было считаться с одной выдержкой румынского подразделения. (…) Унтер-офицерский корпус и среднее руководство не соответствовали требованиям современной борьбы. Это было следствием отсутствия основательной боевой подготовки, необходимого опыта и обучения в сражении. Выводов из этого сделано не было. Румынские подразделения назначались далее согласно немецким принципам[1]. Катастрофа Донского фронта Дона в 1942—1943 году была неизбежным следствием этого» (H.Steets. Gebirgsjager in der Nogaischen Steppe. Vom Dniepr zum Azowischen Meer August – October 1941. Kurt Vovinkel Verlag. Heidelberhg 1956, S.70).

Зимой 1942—1943 годов армиям союзников пришлось пройти суровые испытания. Они были выстроены на Дону на прикрытии фланга группы армий «Б». К югу от Воронежа находились позиции 2-й венгерской армии, к северу от Сталинграда – 3-й румынской армии. Между ними, как это предписывалось Верховным командованием, был буфер из 8-й итальянской армии. Эти три армии попали под главные удары операций «Уран» и «Малый Сатурн» в ноябре – декабре 1942 года, а затем Острогожско-Россошанской и Воронежско-Касторненской операций в январе – феврале 1943 года. Технический и тактический уровень противотанковой обороны румынской, венгерской и итальянской армий позволял советским войскам довольно легко взламывать их оборону и развивать успех в глубину. Устаревшие и немногочисленные 37-мм и 47-мм противотанковые пушки не могли справляться с «KB» и «Т-34». Так, например, в румынских пехотных полках было по восемнадцать 37-мм пушек Бофорс и по шесть 47-мм пушек фирм Шнейдер или Бёлер. Последняя также состояла на вооружении итальянской армии. Эта пушка австрийской разработки поступила в производство в 1935 году и часто именовалась Model 35 (в итальянской армии Canone da 47/32 М35). Против танков 1930-х годов она была грозным оружием, но бронепробиваемость в 47 мм на дистанции 500 м была уже явно недостаточной по меркам 1942 года. Только в октябре 1942 года противотанковые дивизионы румынских дивизий получили по шесть 75-мм противотанковых орудий ПАК-97/38 немецкого производства, представлявших собой тело французского 75-мм орудия образца 1897 года на лафете 50-мм противотанковой пушки «ПАК-38». Основным противотанковым боеприпасом этого орудия был кумулятивный снаряд, которым рекомендовалось поражать танки «Т-34» и «KB» выстрелами в борт. «ПАК-97/38» была паллиативом 1942 года, вскоре снятым с производства самими немцами. При этом невысокий уровень подготовки набранной весной 1942 года из крестьян армии не позволял союзникам реализовывать немецкие приемы борьбы с танками в «ближнем бою», гранатами и зажигательными средствами. Вследствие этого соединения союзников довольно быстро оказывались в окружении или под его угрозой. Коллапс фронта на Дону вызвал поистине катастрофические последствия для 6-й армии Паулюса и всей группы армий «Б». Ценой больших усилий и за счет крупных резервов немцам удалось стабилизировать положение в южном секторе фронта только в марте 1943 года. Достаточно хорошую оценку боеспособности войск союзников Германии дает соотношение потерь убитыми и пленными. Так финны за всю войну потеряли около 80 тыс. (по другим данным 55 тыс.) человек убитыми и всего 2377 человек попали в плен. На другом полюсе словаки, которые потеряли всего 1565 человек убитыми и 5200 человек пленными. Качественно близко к ним подходят итальянцы, которые потеряли 43910 человек убитыми и 48957 – пленными. Румыны потеряли 245388 человек убитыми и 229682 человека пленными. Довольно высоко в шкале боеспособности стояли испанцы. Сама Испания не была промышленно развитой страной с высоким уровнем образования. Однако в «Голубую дивизию» отбирали только добровольцев, причем на одну должность в дивизии претендовали три-четыре человека. Многие офицеры и унтер-офицеры дивизии уже получили боевой опыт в ходе Гражданской войны в Испании, и их стремление воевать с СССР имело вполне определенную идеологическую подоплеку. Еще одним важным фактором было вооружение «голубой дивизии» практически полностью немецким оружием. Все это обусловило достаточно устойчивое поведение испанцев в тяжелых боях под Ленинградом. Но оборотной стороной этого были тяжелые потери, когда в феврале 1943 года соединение потеряло до 75% численности. Всего «Голубая дивизия» потеряла 12726 человек, в том числе 3934 убитыми, 8466 ранеными и 326 пропавшими без вести. Одновременно нельзя не отметить, что Испания выставила на фронт всего около 20 тыс. отборных солдат и офицеров. В том случае, если бы Франко предоставил Гитлеру армию, по численности сравнимую с 3-й румынской или 2-й венгерской армиями, средний уровень подготовки неизбежно снизился бы, и возможности испанцев оказались бы сопоставимыми с румынами или венграми. Одновременно возросла бы доля людей, нелояльных к режиму Франко. И так в «Голубой дивизии» находились добровольцы, записывавшиеся в нее, чтобы в СССР перебежать в Красную Армию. Такие эпизоды хотя и носили единичный характер, но имели место на Волховском фронте. Вообще говоря, добровольцы-«романтики» составляли отдельную, наиболее опасную группу иностранных солдат и офицеров на службе германской армии. Дошли до Майкопа и Кавказа добровольцы из скандинавских стран в составе моторизованной дивизии СС «Викинг». Соединение с 1941 года до самого конца войны почти непрерывно находилось на Восточном фронте и составляло своего рода элиту немецкой армии, так как было полностью моторизованным. Одним словом, наиболее боеспособными были малочисленные добровольческие формирования и финская армия, а наименьшую боевую ценность имели насчитывавшие сотни тысяч человек принудительно набранные армии Венгрии, Италии и Румынии.

Однако, несмотря на все свои недостатки, добровольческие формирования и армии союзников Германии имели отличную от нуля боевую ценность. Особенно это было важно в переломном 1942 году, потребовавшем от СССР наивысшего напряжения всех сил. Один только перечень войск государств, участвовавших в войне с Советским Союзом в 1941—1945 году, вызывает уважение к нашим предкам. Они сражались и победили не только Германию, но и ее многочисленную «свиту», в той или иной степени ненавидевшую нашу страну.

Алексей Исаев



Г.С. Филатов

ВОСТОЧНЫЙ ПОХОД МУССОЛИНИ

22 июня 1941 года в Риме и Берлине

Вечером 21 июня 1941 года министр иностранных дел Италии Чиано поздно не ложился спать: германский посол фон Бисмарк предупредил его, что ожидает из Берлина сообщение чрезвычайной важности. В полночь появился фон Бисмарк с папкой, на которой были вытиснены орел и имя фюрера: внутри лежало личное послание Гитлера. Фюрер сообщал, что он принял, «может быть, самое важное решение в своей жизни» – решение атаковать Россию.

«Мы сели на диван, – пишет начальник кабинета Чиано Анфузо в своих воспоминаниях, – и я перевел на итальянский язык гитлеровское послание. Когда Бисмарк, который следил за моим чтением по тексту, находил, что я перевожу недостаточно точно, он похлопывал меня по плечу и повторял перевод на английском языке»1.

По окончании затянувшегося чтения Чиано поспешил к телефону, чтобы доложить о потрясающей новости Муссолини. Тем временем потомок «великого канцлера» скороговоркой добавил, что Гитлер рассчитывает окончить кампанию за восемь недель. «Он высоко поднял брови, – рассказывает Анфузо, – показывая, что это кажется ему слишком оптимистичным, и поднял их еще выше, назвав имя Розенберга. «Это он будет заниматься администрацией оккупированных областей, – прошептал мне посол. – Планы уже готовы, и это будет повторением Польши. Я задаю себе вопрос, к чему это приведет». Он не сказал, что кампания будет проиграна, но выразил свой затаенный пессимизм несколькими тяжкими вздохами, смысл которых он предоставил мне толковать по собственному разумению»2.

Было уже четыре часа утра, когда возвратившийся Чиано сообщил, что едва Муссолини услышал сообщение своего министра, как предложил использовать итальянские войска против России. «Ему не терпится заработать в России чесотку», – комментировал слова своего тестя Чиано.

Во дворце Киджи, итальянском министерстве иностранных дел, с раннего утра началось необычное оживление: созванные в неурочный час чиновники срочно составляли дипломатические документы. Служащие протокольного отдела пребывали в большом волнении: было воскресенье – и им никак не удавалось связаться с советским послом. Лишь в 12.30 министр иностранных дел Италии встретился с представителем СССР. Заявление Чиано о том, что Италия присоединяется к агрессии гитлеровской Германии, не произвело ожидаемого впечатления, и молодой зять Муссолини был этим явно уязвлен.

Чувство разочарования испытал и итальянский посол в Берлине Альфьери. 22 июня он был разбужен телефонным звонком в четыре часа утра. Через двадцать пять минут – Альфьери пишет об этом с гордостью – его машина уже подъезжала к министерству иностранных дел Германии. В кабинете его ожидал Риббентроп, окруженный многочисленными адъютантами и секретарями: «Я имею честь сообщить вам. что сегодня в три часа утра немецкие войска перешли русскую границу…» Вернувшись в посольство и послав сообщение в Рим, Альфьери собрал своих ближайших сотрудников. «Мы обменялись впечатлениями, – пишет он, – и еще раз констатировали, что Германия поставила Италию перед свершившимся фактом, не предупредив заранее, что было ее долгом»3.

Немного погодя из Рима позвонил Чиано. Он просил расстроенного посла сообщить Гитлеру, что Италия в соответствии со «стальным пактом» считает себя в состоянии войны с Россией с трех часов утра 22 июня. Осторожный Альфьери попросил Чиано подтвердить это сообщение телеграммой. «Опыт сделал меня недоверчивым, – объясняет он, – уже были случаи, когда директивы так круто и неожиданно менялись, что я оказывался в тяжелом положении». Дождавшись телеграммы, Альфьери отправился к Риббентропу. Ему пришлось долго ожидать аудиенции: как объяснил секретарь, Риббентроп после бессонной ночи лег вздремнуть. Наконец, перед затянутым в блестящую дипломатическую форму итальянским послом появился немецкий министр иностранных дел. Он был в халате и домашних туфлях. «У него был заспанный вид и он выслушал мое сообщение, не придав ему значения», – сообщает Альфьери.

В то время как экстренные выпуски итальянских газет сообщили о «стальной решимости» союзников по оси «в соответствии с заранее согласованными планами» начать «крестовый поход против большевизма», Муссолини изливал своим близким негодование по поводу образа действий Гитлера. «Я не решаюсь ночью беспокоить прислугу, а он заставляет меня вскакивать с постели без всякого зазрения совести», – говорил он Чиано. «Я спрашиваю себя, – говорит он другому приближенному, журналисту д'Арома, – что такое Гитлер? В октябре прошлого года во Флоренции мы договорились о том, что сразу же после того, как будет сломлена Греция, он обрушит всю мощь своей авиации на Северную Африку. Теперь он неожиданно объявляет крестовый поход против России, хотя знает, что Япония не даст ни одного солдата и не истратит ни одного патрона против России… Это настоящее безумие, это идиотизм, сплошная импровизация!»4.

Чиано возвратился к событиям, сопутствовавшим вступлению Италии в войну против Советского Союза, через три года в весьма трагической для него обстановке. В январе 1944 года бывший министр иностранных дел Италии находился в сырой камере Веронской тюрьмы, ожидая расстрела за участие в свержении Муссолини 25 июля 1943 года. Надежды на спасение не было – на расправе со своим личным врагом настаивали Гитлер и Риббентроп, и Чиано решил излить свою ненависть к немцам и Муссолини на бумаге.

Его предсмертная записка стала предисловием к изданным после войны дневникам: «Во время итальянского нейтралитета и когда Италия вступила в войну, политика Берлина по отношению к нам была сплошной цепью вранья, интриг и обманов. С нами всегда обращались не как с партнерами, а как со слугами. Все действия предпринимались за нашей спиной, обо всех решениях, даже самых важных, нам сообщали, когда дело было уже сделано. Только подлая трусость Муссолини позволяла без возражения переносить это и делать вид, что все остается незамеченным. О нападении на Россию нам сообщили через полчаса после того, как войска рейха перешли восточную границу. А речь шла вовсе не о второстепенном событии… За неделю до этого, 16 июня, я был с Риббентропом в Венеции. Мир полнился слухами о предстоящей агрессии против Страны Советов, хотя чернила, которыми был подписан договор о дружбе, еще не совсем высохли. Я спросил об этом моего коллегу по оси, когда мы ехали в гондоле из отеля Даниели. «Дорогой Чиано, – ответил с хорошо продуманной медлительностью Риббентроп, – я еще ничего не могу вам сообщить. Любые решения скрыты в непроницаемой груди фюрера. Во всяком случае, одно можно сказать с уверенностью: если мы атакуем, то Россия через восемь недель будет стерта с географической карты». Из этих слов можно было заключить, что к большой доле вероломства по отношению к Италии следовало добавить столь же значительную дозу непонимания реального положения вещей, достаточную, во всяком случае, чтобы проиграть войну»5.

Для того чтобы разобраться в том, насколько обоснованным было негодование руководителей внешней политики Италии, следует вернуться немного назад. Если Гитлер и его приспешники тщательно скрывали от Муссолини дату нападения на Советский Союз, то это не значит, что война против Страны Советов была для Муссолини неожиданностью.

«Крестовый поход» против коммунизма был давнишней мечтой дуче. Об этом счел нужным напомнить официозный журнал «Вита итальяна» в связи с вступлением Италии в войну против Советского Союза: «В войне против СССР – войне, которую ведет ось, – Италия стоит на первой линии плечом к плечу с рейхом. Отправка итальянского экспедиционного корпуса на русский фронт символизирует присутствие Италии на передовой линии с военной точки зрения; она в то же время демонстрирует братство по оружию и итальянскую военную мощь. Но если такое различие возможно, мы хотели бы сказать, что Италия была первой в борьбе против большевизма с политической точки зрения; это – линия 1919 года, и она, как сказал в свое время Муссолини, является «нашим старым знаменем»6.

Муссолини даже напоминал Гитлеру о необходимости не забывать про «главную задачу фашистских государств». В письме к Гитлеру от 3 января 1940 года он писал в наставительном тоне: «Фюрер, вы не можете оставить антисемитское и антибольшевистское знамя, которое вы держали на протяжении двадцати лет… Разрешение вопроса о жизненном пространстве Германии лежит в России, и нигде более»7.

Убеждение в том, что Гитлер нападет на Советский Союз, Муссолини сохранял всегда и не скрывал этого. Выступая на заседании Совета министров в сентябре 1940 года, он советовал своим приближенным хорошо помнить о том, что столкновение стран оси с Советской Россией неизбежно. Правда, он выражал надежду, что это произойдет между 1945 и 1950 годами, когда, по его мнению, Италия будет готова к «большой войне».

Высокопарные слова и уверения в дружбе, которыми обменивались оба диктатора, не исключали взаимной подозрительности и попыток любыми средствами узнать тайные намерения своего партнера. В январе 1941 года через одну неаполитанскую даму, в которую был влюблен полковник немецкого Генерального штаба, Муссолини стало известно содержание совершенно секретного документа. Документ этот, помеченный 18 декабря 1940 года, содержал общие замечания Гитлера по разработке плана «Барбаросса». В нем, в частности, говорилось, что Германия рассчитывает на активное участие в войне против Советского Союза Финляндии и Румынии, и указывалось, в каких формах это участие должно осуществляться. Говорилось также о возможном участии Венгрии. Об итальянских войсках в документе даже не упоминалось. Муссолини был поражен таким пренебрежением.

Весной 1941 года сведения о подготовке германской агрессии против Советского Союза, поступавшие в Рим, становились все более настойчивыми. 14 мая Чиано записал в свой дневник, что, по сообщению начальника военной разведки, атака против России решена и начнется 15 июня. «Это может быть. Но это опасная игра. И, на мой взгляд, без точной цели. История Наполеона повторяется», – так комментировались им эти сведения.

30 мая Муссолини вызвал начальника Генерального штаба Каваллеро и сообщил, что предвидит возможность конфликта между Германией и Россией. «Италия не может остаться в стороне», – сказал он и приказал подготовить три дивизии8.

2 июня 1941 года Гитлер и Муссолини встретились в Бреннере. Точное содержание бесед между ними осталось неизвестным. Известно только, что во время встречи Муссолини всячески пытался выяснить намерения Гитлера. Однако Гитлер ограничился самыми общими декларациями, и Чиано со злорадством отмечал, что Муссолини «остался с носом».

В 1940 году Муссолини, не предупредив фюрера, начал «свою собственную войну» против Греции. Теперь Гитлер расплачивался той же монетой. Это объяснение соответствует общему духу отношений между главами фашистских государств. Кроме того, фюрер не считал Италию достаточно сильным союзником в войне против Советского Союза. Несомненно и другое – скрытность (по словам итальянцев, «вероломство») гитлеровцев была вызвана также сомнением в способности окружения Муссолини сохранить тайну.

Гитлер имел широкую сеть осведомителей во всех слоях римского общества. Он прекрасно знал об антинемецких настроениях министра иностранных дел Италии. Не менее хорошо была известна несдержанность зятя Муссолини на язык. Все это заставляло немцев особенно опасаться Чиано. Гитлер специально советовал дуче не сообщать ничего о своих планах в итальянское посольство в Москве, маскируя свое недоверие к итальянскому министру иностранных дел фразой: «Возможно, наши секретные сообщения дешифруются».

Тем временем сообщения о грядущих событиях становились все более настойчивыми. 15 июня в Рим со специальным докладом прибыл военный атташе в Берлине генерал Маррас. На приеме у Муссолини он заявил, что, по его сведениям, нападение Германии на Россию – дело ближайших недель. Он даже назвал главные стратегические направления – Ленинград, Москва, Одесса. Это, правда, не было большим откровением, так как достаточно было бегло взглянуть на географическую карту. Однако в устах Марраса это сообщение приобретало силу достоверности.

21 июня в Риме не было сомнений насчет того, что нападение на Советский Союз следует ожидать со дня на день. В этот день Муссолини позвонил Каваллеро и предупредил, что движение на Восток вот-вот начнется. «Говорят, уже готов специальный поезд для фюрера», – сообщил дуче в подтверждение своих сведений. В этот день Каваллеро отметил в своем дневнике: «Ускоряю подготовку экспедиционного корпуса».

Вечером того же дня Чиано сделал запись, которая свидетельствует о том, что привычка критически подходить к действиям Гитлера позволяла ему более реалистично, чем многим другим представителям фашистской верхушки, оценивать положение: «Многочисленные признаки говорят о том, что начало операций против русских теперь близко, – писал он. – Идея войны с Россией сама по себе полезна, ибо дата краха большевизма будет одной из выдающихся дат в истории цивилизации. Но мне не нравится это как симптом. Поскольку не хватает ясной и убедительной мотивировки, обычное объяснение сводится к тому, что речь идет о попытке найти выход из ситуации, которая развивается не так, как это предполагали… Каков будет ход войны? Немцы думают, что в течение восьми недель все закончится, и это возможно, так как военные расчеты Берлина всегда были более точными, чем политические. Но если этого не случится? Если Красная Армия окажет сопротивление более стойкое, чем армии буржуазных государств? Какова будет реакция в широких пролетарских массах всего мира?»9

Ночное сообщение немецкого посла в Риме вывело итальянских руководителей из состояния напряженного ожидания. В послании Гитлера, которое передал немецкий посол, не содержалось никаких обвинений против Советского Союза. Не содержалось там и соображений идеологического порядка. Гитлер рассуждал как откровенный завоеватель, для которого на первом месте стоят захватнические соображения. Англия побеждена, писал он, но не желает признать себя таковой до тех пор, пока имеется надежда на получение помощи союзников. После падения Франции такими союзниками могут быть только США и Россия. Поэтому следует ликвидировать Россию, бросив против нее все силы. Тогда судьба войны будет решена. Не скрывал Гитлер и грабительских целей, которых он надеялся достичь: «Война на Востоке будет, безусловно, тяжелой, но я ни на минуту не сомневаюсь в ее полном успехе. Я особенно надеюсь, что нам таким образом удастся на долгое время превратить Украину в общую базу военного снабжения, которое, возможно, нам понадобится…»

Наиболее неожиданной и неприятной для Муссолини была та часть послания, которая касалась итальянского участия в войне. «Генерал Маррас сообщил, – писал Гитлер, – что вы, дуче, предоставите в распоряжение по крайней мере экспедиционный корпус. Если таково ваше желание, я его, безусловно, принимаю с сердечной благодарностью, – то у вас будет достаточно времени для его осуществления, учитывая, что на столь обширном театре военных действий продвижение не может происходить одновременно. Однако решающую помощь вы, дуче, сможете оказать, увеличивая ваши силы в Северной Африке»10.

Из слов Гитлера было совершенно ясно, что он охотно обошелся бы без итальянских войск. Было также очевидно, что он хотел бы закончить войну до того, как итальянцы прибудут на фронт. «Этого не было сказано в документе, но было настолько очевидно, будто это было написано», – записал по этому поводу начальник кабинета итальянского министра иностранных дел Анфузо. Точно так же интерпретировал послание Гитлера сам Чиано.

Рассуждения Гитлера опирались на здравый смысл. Действительно, у Италии был свой театр военных действий в Северной Африке, и она там терпела такие неудачи, что была вынуждена просить помощи у немцев. Военное производство Италии испытывало трудности, командные кадры ее армии были слабыми, а солдаты плохо обучены. Логически она должна была сосредоточить все силы на Средиземном море, которое Муссолини считал главным объектом своих походов.

Дуче делал вид, что он не понимает советов Гитлера. Сообщая о решении Муссолини послать войска в Россию, Чиано напоминал итальянскому послу в Берлине: «Постарайся добиться согласия. Здесь этого ждут с большим нетерпением». Чиано подчеркнул слово «здесь», и было ясно, что под ним следовало понимать Муссолини.

Что же заставляло главу итальянского фашизма при первых слухах о подготовке Гитлером нападения на Советский Союз позаботиться о готовности экспедиционного корпуса? В официальных выступлениях Муссолини делал упор на идеологическом характере войны, подчеркивая, что фашистская Италия считает своим долгом участвовать в походе против коммунизма. Этот же мотив он широко использовал во время переговоров с Гитлером. «Ваше решение взять Советскую Россию за горло вызывает у нас энтузиазм», – писал он в ответ на сообщение Гитлера о начале войны.



Официальная пропаганда получила указание срочно извлечь на свет лозунг верности фашистской Италии «старому знамени антикоммунизма», сданному в архив в годы действия германо-советского пакта. Не имея возможности дать вразумительные объяснения агрессии против Советского Союза, фашистские писаки прибегли к невероятной смеси риторики, мистицизма и вульгарных домыслов. Так, Паскуале Пеннизи писал в журнале «Вита итальяна»: «Никакая другая война не может принести того ощущения спокойствия, как эта, и никакой другой взрыв насилия неспособен найти столь полного отзвука в сознании, как этот высший акт справедливости… Теперь, когда наше старое знамя антибольшевизма опять развевается во главе батальонов, духовная, идеологическая, политическая и военная перспективы стали ясными и очевидными. Для Духа объявление войны Советскому Союзу явилось актом освобождения. А для Революции это радостное освобождение Духа, эта абсолютная ясность позиций явилась лучшей перспективой для марша вперед во время войны и после нее».

Далее автор статьи серьезно заявлял, что в военном плане СССР является «придатком Британской империи», а в политическом – «большевизм представляет собой окончательную логическую трансформацию демолиберализма, официальное название которого – иудаизм».

Смешно было бы искать в пропагандистских тезисах обоснование истинных мотивов действия фашизма. Мотивы идеологического «крестового похода» имели определенное влияние на внешнюю политику Италии – это вытекало из самой сущности фашистского режима. Однако они объясняли в первую очередь юридический акт присоединения Италии к агрессивной войне против Советского государства, а не поспешность, с которой Муссолини стремился послать своих солдат на Восток. Причины, заставлявшие Муссолини так торопиться, были обусловлены соперничеством между Италией и Германией.

Как известно, Италия не вступила в войну, когда Гитлер напал на Польшу. И произошло это не из-за недостатка воинственного пыла у руководителей, но от сознания несвоевременности вступления Италии в «большую войну». Во время заключения «стального пакта», в мае 1939 года, Муссолини вручил Гитлеру специальный меморандум с просьбой о трехлетней отсрочке, после которой страна сможет участвовать в войне против «плутократических» государств.

Вынужденное состояние «невоюющей» стороны, в котором находилась Италия с сентября 1939 года, чрезвычайно раздражало Муссолини. Он с нескрываемой завистью наблюдал за действиями Гитлера; нетерпение Муссолини перешло в лихорадочное возбуждение, когда гитлеровские дивизии вторглись на территорию Франции. 11 июня итальянские войска получили приказ напасть на агонизирующую Францию. «Мне нужно несколько тысяч убитых для того, чтобы обеспечить себе место за столом мирной конференции», – так объяснил Муссолини свое решение.

В сентябре Муссолини отдал приказ о наступлении на Египет: эта война должна была «принести Италии славу, о которой она тщетно мечтала на протяжении многих веков». В октябре того же года, стремясь уравновесить успехи Гитлера в Европе, Муссолини напал на Грецию. «Мы сломаем Греции ребра», – громогласно заявил дуче. Однако ни «сломать Греции ребра», ни въехать на белом коне в Каир Муссолини не удалось. Более того, в обоих случаях пришлось прибегать к помощи немецких войск, для того чтобы избежать тяжелого поражения. Муссолини быстро нашел причину неудач итальянской армии: «Дело в том, что человеческий материал, с которым я работаю, ничего не стоит, – говорил он Чиано. – Надо признать, что итальянцы 1914 года были лучше нынешних. Это неутешительный результат для фашистского режима, но это так».

Тем не менее Муссолини не оставлял надежды на успех в соревновании с Гитлером. Для усиления позиции фашистской Италии после победы – а в этой победе в тот момент Муссолини не сомневался – необходимо было участие в войне на Восточном фронте. Об этом дуче говорил на первом после нападения на СССР заседании Совета министров (5 июля 1941 года). «В ночь на 22 июня, – сказал Муссолини, – Гитлер передал мне послание с сообщением о том, что он принял решение атаковать Россию. Это – историческое решение, и я сразу осознал его серьезность и значение, которое оно имеет для будущего Германии и Европы: последствия этого решения будут ощущаться на протяжении веков».

Тут Муссолини сделал театральную паузу, во время которой министры (ни один из них не был не только проконсультирован, но даже предупрежден о решениях дуче) не смели пошевельнуться. Затем он продолжал: «Перед лицом этих грандиозных событий, способных изменить судьбу Европы и всего мира, Италия не может отсутствовать на новом фронте и должна активно участвовать в новой войне. Поэтому я отдал приказ немедленно послать в Россию три дивизии – они будут на фронте в конце июля. За ними последуют еще три дивизии, которые сейчас готовятся. Я задал себе вопрос: успеют ли наши войска прибыть на поле боя до того, как судьба войны будет решена и Россия будет уничтожена? Обуреваемый сомнениями, я вызвал германского военного атташе генерала Ринтелена и задал ему этот вопрос. Я получил от него заверения, что итальянские дивизии прибудут вовремя, чтобы принять активное участие в боевых действиях»11.

Речь шла о борьбе за передел мира, о дележе военной добычи. Муссолини было достаточно ясно, что обещания

Гитлера превратить Украину в «общую базу продовольственного и военного снабжения» останутся пустым звуком, если соотношение сил внутри фашистского блока не позволит Италии настаивать на своей доле. Присутствие итальянских дивизий должно было обеспечить это.

Наиболее откровенно о планах, связываемых с участием Италии в войне на Востоке, высказался министр военного производства генерал Фавагросса, который в силу своего служебного положения был тесно связан с промышленными магнатами. 21 июня 1941 года, то есть когда война против Советского Союза еще не была объявлена, он был на приеме у Каваллеро. Речь шла о недостатке металла для нужд военной промышленности. «В скором времени дело должно улучшиться, – заявил Фавагросса, – ведь до зимы русский вопрос будет решен и мы получим доступ к богатейшим ресурсам». Каваллеро не возражал поправить состояние военной промышленности за счет будущих захватов, но, имея большой опыт сотрудничества с гитлеровской верхушкой, был настроен скептически. Он посоветовал министру не очень рассчитывать на ресурсы России, «так как большая часть добычи попадет к немцам».

Алчные вожделения итальянских правящих кругов находили отражение даже в официальных документах. Воодушевляя солдат на «ратные подвиги», командующий итальянским экспедиционным корпусом обратился к ним со следующей речью: «Я вижу, как вы смело и решительно пересекаете румынскую границу, движетесь по неустроенным дорогам Бессарабии, ценой огромных усилий продвигаетесь в глубь необъятных просторов плодородной Украины, которая завтра станет житницей победителей…»12

Относительно исхода «восточного похода» у подавляющего большинства представителей итальянской верхушки в то время не возникало особых сомнений. Фраза о восьми неделях, которые фюрер считал достаточными для достижения победы, без конца повторялась гитлеровскими чиновниками своим итальянским коллегам и действовала на них гипнотически.

23 июля 1941 года Чиано записал в свой дневник: «Каваллеро, который беседовал с дуче в Риччоне, считает,

что немцы легко могут одержать решающую победу. Он считает, что вооруженные силы большевиков рассеются, вызвав всеобщий крах». Заместитель Каваллеро – генерал Дзанусси пишет в своей книге13, что вначале он сомневался в реальности немецких планов относительно России. Однако первые успехи немцев рассеяли его сомнения.

Что касается собственных источников информации итальянской верхушки, то они были весьма скудными и позволяли строить самые оптимистические прогнозы. А. Валори, который был весьма близок к руководству итальянской фашистской армии, пишет, что мнение о слабости СССР, основанное на донесениях итальянских дипломатов, распространилось весьма широко.

Безотчетная уверенность Муссолини и его окружения в силе немецкого оружия была столь велика, что даже доставляла им беспокойство. Муссолини боялся, как бы не повторилась история с Францией, когда Италия вмешалась слишком поздно. «Не опоздают ли мои войска в Россию?» – с тревогой спрашивал он немецкого военного атташе и торопил начальника Генерального штаба с подготовкой экспедиционного корпуса. Лихорадочная суетливость итальянских руководителей была бы даже комичной, если могут быть комичными действия, связанные с жизнью десятков тысяч людей. В частности, итальянский посол в Германии Альфьери во время проводов экспедиционного корпуса обратился к стоящему с ним рядом немецкому генералу: «Эти солдаты успеют прибыть вовремя, чтобы принять участие в каком-либо крупном сражении?» Гитлеровский генерал в изумлении скосил глаза и ответил вопросом на вопрос: «Это ваша единственная забота, господин посол?»


Итальянский экспедиционный корпус: путь на Восток

Ко времени вступления Италии во Вторую мировую войну в боевом расписании ее армии числилось 67 дивизий. Из них 43 – пехотные и 24 – «специальные»: бронетанковые, моторизованные и «подвижные». Но только

16 дивизий были полностью вооружены и экипированы, хотя и не укомплектованы личным составом. Оружие солдата ограничивалось винтовкой образца 1891 года, штыком-кинжалом и гранатами, боевая эффективность которых была почти равна нулю. В отличие от армий большинства стран итальянские дивизии были двухполковыми и скорее напоминали пехотные бригады, усиленные артиллерией и другими видами дивизионного вооружения. Все это затрудняло маневр в глубину и ограничивало способность итальянских дивизий к созданию эшелонированной обороны. Как острили в среде итальянских военных, единственное преимущество двухполковых дивизий заключалось в создании большого количества генеральских должностей.

Артиллерия итальянской армии калибром 75 и 100 мм состояла из орудий устаревшего образца – образца времен Первой мировой войны, часть которых досталась в наследство от австрийской армии. Бронетанковые силы насчитывали 1500 танков – большей частью это были трехтонные танкетки, уязвимые даже для стрелкового оружия и прозванные солдатами «спичечными коробками». Так называемых средних, 11-тонных танков было всего 70, а единственный образец тяжелого танка увидел свет весной 1943 года, то есть в канун капитуляции Италии.

Авиация, которую Муссолини называл «оружием фашистского режима», насчитывала 2586 самолетов различных типов, но только 1190 из них находились в состоянии боевой готовности. По своей скорости, вооружению и радиусу действий итальянские самолеты уступали иностранным образцам. Месячное производство самолетов колебалось между 150 и 180 единицами, и лишь в 1943 году оно достигло 250 самолетов в месяц.

Наиболее уязвимым местом итальянской армии было отсутствие запасов сырья для военной промышленности: по основным видам материалов они составляли не более месячной потребности. Так, по расчетам итальянских военных специалистов, необходимый минимум снарядов для артиллерии мог быть создан только к 1944 году, запас мин для пехотных минометов – к 1947 году, а боеприпасов для стрелкового оружия – к 1949 году.

За год, прошедший с момента нападения на Францию до присоединения к агрессии против Советского Союза, положение в итальянской армии не изменилось, поэтому посылка даже одного корпуса на новый фронт была довольно затруднительна для Италии. Тем более что этому корпусу предстояло действовать совместно с лучшими дивизиями гитлеровской армии, хорошо моторизованными и натренированными в молниеносных походах.

Но Муссолини по-своему заботился о национальном престиже: 15 июня, когда впервые зашел разговор о подготовке экспедиционного корпуса, он сам наметил его состав – бронетанковая дивизия, механизированная дивизия и дивизия гренадеров. Гренадеры входили в корпус, которым командовал король, и на этом основании не пользовались расположением дуче. Однако в этом случае Муссолини решил поступиться личными симпатиями. «Гренадеры высокого роста, – сказал он. – Они хорошо представят нашу расу».

Однако жизнь заставляла вносить коррективы в предначертания дуче. На совещании, созванном вскоре в Генеральном штабе, выяснилось, что подготовить бронетанковую дивизию, достойную подобного названия, не представляется возможным. Итальянские генералы справедливо рассудили, что трехтонные танкетки с бензиновым мотором не идут ни в какое сравнение с сорокатонными немецкими и пятидесятитонными русскими танками. Кроме того, было очевидно, что гренадерская дивизия, столь хорошо выглядевшая на военных парадах, по уровню механизации и вооружения совершенно не подходит для современной войны: высокий рост солдат этой дивизии не мог компенсировать отсутствие автомашин. В итоге было принято решение включить в состав экспедиционного корпуса две механизированные дивизии – «Пасубио» и «Торино» и дивизию «Челере», носившую имя принца Амедео, герцога Аосты. Кроме того, корпусу придали авиационную группу, состоявшую из транспортных самолетов и эскадрильи истребителей.

Все эти дивизии были приданы армии «По», созданной в 1938 году в качестве «ударной армии немедленного использования». Армия оснащалась наиболее современным вооружением, а ее штаты были укомплектованы в соответствии с требованиями военного времени. Фашистская пропаганда не колеблясь называла эту армию «самым потрясающим современным соединением», которое сочетает в себе «максимум огневой мощи и подвижности». Газеты называли ее «жемчужиной итальянской армии», рожденной «концепцией молниеносной войны Муссолини». Однако А. Валори, присутствовавший на предвоенных маневрах, вспоминает, как во время наступления танки шли в атаку в колоннах: было ясно, что экипажи не были обучены действовать в развернутом строю. Это зрелище вызвало немалое веселье среди иностранных военных атташе.

Разумеется, итальянский Генеральный штаб делал все возможное, чтобы послать в Россию лучшее, чем располагала итальянская армия: таковы были указания Муссолини, и дуче сам следил за ходом подготовки корпуса. 30 июня Муссолини получил долгожданный ответ от Гитлера. В этом послании фюрер делился первыми впечатлениями о ходе операций на Востоке. Гитлер не скрывал, что сопротивление русских оказалось сильнее, чем предполагалось. «Русские солдаты сражаются фанатически», – отмечал он и сообщал, что наличие у русских 54-тонных танков явилось для немецкого генерального штаба полной неожиданностью. «Я с благодарностью принимаю ваше благородное предложение послать экспедиционный корпус и истребительную авиацию на восточный театр военных действий», – сообщал Гитлер Муссолини. В этом же письме указывался маршрут, по которому предстояло продвигаться итальянским эшелонам: Бреннер – Инсбрук – Зальцбург – Вена – Братислава – Будапешт и далее через Венгрию и Молдавию. Насчет предполагаемого использования корпуса были даны самые общие сведения. Зато в конце письма Гитлер делал Муссолини весьма заманчивое предложение встретиться на Восточном фронте, что крайне польстило самолюбию дуче.

1 июля на рабочем столе Муссолини лежал полный отчет о ходе подготовки дивизий. Каваллеро докладывал, что он «приложил максимум усилий», для того чтобы «подобрать части и командный состав, следуя строгим критериям профессиональной пригодности и соответствия поставленным задачам». В докладе подробно перечислялись сведения о вооружении и снабжении корпуса. Прочитав доклад, Муссолини сделал на нем замечание красным карандашом: «Четыре тысячи шестьсот мулов? Это слишком много для трех современных дивизий. Если 5500 автомашин способны перебрасывать только 1 дивизию, а не 2, как это предусматривалось, то этого слишком мало. На этот раз я не потерплю никаких «приблизительно». Нужно отдать все! Мы победим! Муссолини».

Ценность указаний «первого маршала империи» не превышала ценности автографа, ибо его железная воля, столь решительно проявлявшаяся на бумаге, не могла преодолеть слабости военной промышленности. Значительное количество транспорта итальянская армия уже потеряла в Греции и Африке. Для снаряжения дивизий на Восточный фронт военным властям пришлось широко прибегнуть к реквизициям, но и они не давали возможности полностью моторизировать экспедиционный корпус.

Едва первая дивизия экспедиционного корпуса была готова к отправке, Муссолини, прервав свой летний отдых, прилетел в Верону, чтобы осмотреть ее. По мнению дуче, дивизия была подготовлена превосходно. Немецкий военный атташе Рентилен позволил себе не согласиться, но его возражения Муссолини оставил без внимания.

Большое значение Муссолини придавал выбору названия экспедиционных сил, которые должны были прославить фашистскую армию на Восточном фронте. Одно время предполагалось утвердить название «итальянский антисоветский корпус» (сокращенно – КАИ). Однако в последний момент кто-то заметил, что КАИ уже имеется – «итальянский альпийский клуб». Пришлось отказаться от политического наименования и согласиться на вариант, предлагаемый военными, – «итальянский экспедиционный корпус в России» (сокращенно – КСИР).

Командование корпусом принял генерал Дзингалес. Ознакомившись с состоянием дивизий, он направился в Генеральный штаб, требуя их усиления: замена легких танков средними, резкое увеличение числа противотанковых орудий, минометов и автоматического оружия. Однако Муссолини, к которому Каваллеро специально прилетал на пляж в Риччоне, на этот раз оказался глух. «Передайте Дзингалесу, что с этого момента он может просить у меня для своих людей только ордена и медали», – сказал он заранее приготовленную фразу. Об оружии не было сказано ни слова.

20 июля Муссолини получил очередное послание Гитлера, в котором говорилось: «Ваши контингенты, дуче, как только позволят обстоятельства, сразу же вступят в борьбу, и я уверен, что они смогут с пользой и победно участвовать во втором этапе наступления на юге. Я особенно доволен, что речь идет о многочисленном и полностью укомплектованном корпусе, так как это облегчает задачу по дальнейшему продвижению вперед. Я более чем убежден, что война выиграна… После победы над Россией не будет в мире никакой силы, способной угрожать нашим позициям в Европе и вашим в Северной Африке. Кроме всего прочего, для нас станет возможным обеспечить на огромном восточном континенте те основные экономические условия, которые даже в случае продления войны обеспечат для остальной части Европы все необходимое»14.

Муссолини всей душой рвался к участию в колониальном грабеже на Востоке, который Гитлер называл «созданием экономических условий». Дуче уже забыл о «марше к океанам». Он мечтал о России. Однако для посылки новых дивизий требовались снаряжение и автотранспорт, которого в тот момент не было. Попытка обратиться за помощью к союзнику ничего не дала. Начальник немецкого Генерального штаба Кейтель сообщил своему итальянскому коллеге Каваллеро 25 августа: «Что касается посылки второго итальянского корпуса в Россию, то немецкая сторона с большим чувством благодарит вас. Но мы вас предупреждаем, что немецкое командование не может предоставить вам никакой помощи автотранспортом. С другой стороны, было бы неразумным использовать для этого корпуса автотранспорт, предназначенный для Ливии»15.

План посылки второго корпуса пришлось отложить до лучших времен. Тем временем 10 июля три дивизии первого корпуса начали свое движение: 225 эшелонов через всю Европу везли на Восток 62 тыс. итальянцев – 2900 офицеров и 59 тыс. рядовых. Но подвижной состав, срочно собранный по всей Италии, не был подготовлен для столь дальнего путешествия: один из эшелонов на горном перевале Бреннера разорвался пополам, и 15 солдат дивизии «Пасубио» выбыли из строя. Экспедиционный корпус понес потери, еще не покинув пределов Италии.

Подготовка командного состава для КСИР не сопровождалась никаким специальным инструктажем о предстоящем театре военных действий. Генеральный штаб распространил обширное исследование о Советском Союзе – плод многолетних трудов разведывательного управления. Однако в нем содержались главным образом этнографические сведения и некоторые данные о политическом строе. Это, конечно, могло способствовать культурному развитию офицеров, но мало помогало штабам в разработке планов оперативного использования дивизий. К тому же не было дано никаких разъяснений о взаимоотношениях итальянского корпуса и его частей с немецким командованием: итальянский Генеральный штаб предпочел обойти щекотливый вопрос, предоставив решать его на месте.

Зато при отправлении эшелонов было произнесено много речей, в которых превозносилось братство по оружию, выражалась уверенность в скорой победе. Солдат провожали фашистские главари, представители королевского двора, городские власти. Активистки из женских фашистских организаций дарили воинам цветы и памятные подарки. В Италии стояла солнечная погода, и казалось, солнце будет сопровождать итальянцев на всем протяжении этой кампании. А в том, что к зиме все будет кончено и можно будет возвратиться домой с орденами и наградами, никто не сомневался. Солдаты с трудом представляли, что их ждет впереди. Только в батальонах чернорубашечников имелись добровольцы. Остальные рассматривали поездку как продолжение службы, которая ни у кого не вызывала энтузиазма.

Наиболее выдающимся событием в пути была смена командующего экспедиционным корпусом. Генерал Дзингалес заболел, и на его место был назначен генерал Мессе – представитель той части итальянской военной верхушки, которая безоговорочно поддержала фашистский режим. Прослужив после Первой мировой войны некоторое время адъютантом короля, он участвовал затем во всех захватнических походах Муссолини. Во время войны в Абиссинии Мессе был уже бригадным генералом, а за участие в войне против Греции получил чин корпусного генерала. Июнь 1941 года застал его в должности командующего «специальным корпусом» на Балканах. В своих мемуарах Мессе позднее писал: «Немецкая атака в июне 1941 года, по тому, как она была задумана и осуществлена, обладала всеми характерными чертами агрессии». Тем не менее назначение, которое делало его непосредственным соучастником, Мессе принял в 1941 году с явным удовлетворением.

Мессе догнал свои войска в Ботошанах. Ознакомление с дивизиями корпуса привело его к убеждению, что «войска и материальная часть находятся в отличном состоянии». Единственно, что вызывало беспокойство командующего, это убежденность солдат и особенно офицеров в легкой и короткой военной прогулке, ожидающей их. По мнению Мессе, это было отражением настроений, царивших в Риме: «Ко мне в штаб прибыли из Рима шесть журналистов… Я спросил их, что думают в Риме об этой войне и какие указания они получили для описания событий. Все они единодушно заявили, что в Италии весьма распространено мнение, что война близится к победному концу. В связи в этим им рекомендовали не драматизировать событий, чтобы не производить тяжелого впечатления своими корреспонденциями. Таковы были указания министерства культуры»16.

Мессе был недоволен легкомысленными настроениями молодых офицеров. Выступив перед ними с речью, он пытался рассеять их иллюзии, однако его слова не всегда достигали цели. Это видно из дневника одного молодого лейтенанта, который в отличие от мемуаров Мессе был опубликован до падения фашистского режима в Италии и его автор не имел возможности внести коррективы, вытекающие из дальнейшего хода событий: «Его превосходительство сказал в своей речи нечто, что можно свести к одной фразе: „Господа, имейте в виду, что эта война – вещь серьезная“. Такое неожиданное заявление нас не взволновало и было встречено скептически. Мы прекрасно знаем, что всякая война – не вечер танцев. Но ведь все знают, что немцы здорово наступают, а русские хоть и сопротивляются, но бегут. Сам генерал об этом сказал. Зачем же так напирать на опасности и трудности? Зимой в России холодно, и мы это знаем. Ну и что из этого?.. За обедом комментариям нет конца… Я даже пытаюсь процитировать слова Толстого про писателя Андреева: „Этот господин пытается меня напугать, но мне не страшно“17.

Да и у главнокомандующего в те дни появились более серьезные заботы, чем охлаждение избытка боевого пыла офицеров. Он отправился из Италии, не имея представления о том, как его корпус будут использовать немцы. Подразумевалось, что он будет действовать как самостоятельная боевая единица, находящаяся в оперативном подчинении немецкой армии. Первые дни пребывания в России говорили об обратном. Командование 11-й немецкой армии, в которую был включен итальянский корпус, дало понять, что намеревается распоряжаться прибывающими дивизиями и частями по своему усмотрению.

Это задевало престиж итальянского командующего, и Мессе тут же начал жаловаться в Рим. Темпераментного генерала заставило смириться письмо Кейтеля. «Мы постараемся использовать итальянский корпус как единое целое, – писал Кейтель. – Однако не исключена возможность, что создастся обстановка, при которой отказ от использования одной или двух дивизий, уже имеющихся в наличии, противоречил бы чувству ответственности»18.

Недостаточная подвижность итальянских дивизий путала все планы немецкого командования. Командующие немецкими армиями отдавали итальянскому корпусу приказы, но эти приказы в срок не выполнялись. 11-я армия в момент прибытия КСИР была расположена на Днестре, готовясь осуществить охватывающий маневр между Днестром и Бугом, действуя главным образом своим правым крылом.

Итальянский корпус должен был сконцентрироваться на Днестре у Ямполя в качестве армейского резерва. Движение началось 30 июля. Поскольку автотранспорта хватало для одновременной переброски только одной дивизии, вперед выдвинулась «Пасубио». Дивизия «Торино» последовала за ней пешим порядком. Пошли дожди, дороги размокли, и дивизия «Пасубио» завязла в грязи. Колонны итальянского корпуса, растянувшись на сотни километров, вышли из-под контроля своего командующего.

В это время немецкое командование вывело итальянский корпус из состава 11-й армии и передало его бронетанковому корпусу фон Клейста, двигавшемуся к переправам через Днепр между Запорожьем и Днепропетровском. Итальянцы, боровшиеся с дорожными невзгодами, не смогли участвовать и в этой операции. Тогда Клейст приказал корпусу прибыть 29 августа на Днепр и сменить немецкие части гарнизонной службы, освободив их для выполнения активных задач.

Только 3 августа основные силы трех итальянских дивизий наконец вышли к Днепру и заняли оборонительный сектор в 150 км. Они еще не участвовали в боях, но уже выглядели потрепанными. Пехотинцы «Торино» прошли пешком 750 км и выглядели хуже всех. Такой же путь проделали нагруженные до предела мулы. Автомобильный парк после езды по размытым дорогам понес значительный ущерб.

Настроение подогревалось надеждой, что основные трудности позади. 13 августа в штаб корпуса прибыл следующий оптимистический прогноз: «1) после поражения под Рославлем и Уманью предвидится в скором времени эвакуация Харькова, Москвы и Ленинграда, что поведет за собой потерю важнейших жизненных центров; 2) эффективные силы противника для продолжения борьбы на всем фронте насчитывают 60—65 пехотных плюс максимум 10 бронетанковых дивизий. Следует считать, что этих сил недостаточно ни для крупных атак, ни для создания нового фронта обороны…»19

В это время Гитлер пригласил Муссолини на Восточный фронт. Муссолини прибыл в сопровождении начальника Генерального штаба Каваллеро, начальника кабинета министерства иностранных дел Анфузо и посла в Берлине Альфьери. По словам Анфузо, оставившего подробное описание визита, встречи в ставке были заполнены длинными монологами Гитлера. Наиболее интересным для итальянцев были признания Гитлером просчетов в оценке потенциала Советского Союза. «Русские оказались не теми «степными полуварварами», попавшими под ярмо марксизма, которые рисовались Гитлеру до начала военных действий, – пишет он, – у них было, быть может, грубое, но, что гораздо важнее, хорошее оружие, и они яростно сражались. Хотя Гитлер продолжал утверждать, что он уничтожил Красную Армию, было ясно, что он натолкнулся на крепкий орешек». Муссолини с некоторым удовлетворением отмечал поток прилагательных, которыми Гитлер пытался оправдать «издержки» плана «молниеносной войны». Свои впечатления он суммировал следующим образом: «Тяжелая война для Германии отвлечет большую часть ее сил и восстановит при заключении мира то равновесие между Италией и Германией, которое сейчас нарушено»20.

На заключительном обеде в ставке Гитлер вернулся к теме «крестового похода». «Я защищаю Европу от азиатского марксизма», – говорил он, пристально глядя в окно, за которым расстилался лес: за ним при большом воображении можно было представить себе поля России, которые следовало завоевать. Все согласно поддакивали: Риббентроп слушал с блестящими от возбуждения глазами, Кейтель, знавший эти речи наизусть, подчеркивал жестами наиболее значительные места.

Из ставки, находившейся в районе Растенбурга, Муссолини направился в Брест, где расположился штаб Геринга. Дуче был поражен видом Брестской крепости, носившей следы недавно окончившихся боев: победные реляции немцев не вязались с наглядным свидетельством героизма советских воинов. Специальные поезда повезли двух диктаторов через Польшу на Южный фронт. Конечной целью была Умань, где находился штаб Рундштедта. Здесь их встретила целая дивизия немецких солдат. Гитлер принял львиную долю восторгов, оставив Муссолини сиротливо стоять в стороне. Самолюбие дуче было сильно задето, о чем он не преминул сообщить своей свите. Затем Гитлер подвел всех к огромной карте военных действий и склонился над ней вместе с Муссолини. Так все стояли до тех пор, пока не прибыла группа официальных фотографов и не запечатлела двух диктаторов, делавших вид, что они совместно обсуждают планы военных операций.

Затем Гитлер и Муссолини направились на перекресток дорог в 18 км от Умани, где был назначен смотр итальянским частям, двигавшимся на фронт. Муссолини стоял в открытой машине рядом с Гитлером, принимая парад проходящих частей. Муссолини считал, что настал его черед, и надеялся показать Гитлеру блестящую дивизию, полную боевого духа. Однако с трудом подготовленный спектакль не удался. На бортах проезжавших грузовиков были ясно видны плохо закрашенные надписи фамилий бывших владельцев: «Пиво Перрони», «Братья Гондрад» и г. д. Мотоциклисты-берсальеры, с петушиными хвостами на стальных шлемах, ехали по скользкой дороге, широко расставив ноги, что придавало им комичный вид. Немцы взирали на эту картину с мрачными и насупленными лицами. Они никак не реагировали на восхищенные возгласы итальянских коллег, будучи убеждены, что эти чернявые солдатики разбегутся при первом же выстреле.

Наконец, самолет с двумя диктаторами на борту поднялся с аэродрома в Умани. Неожиданно Муссолини, который среди прочих титулов носил звание «первого пилота итальянской империи», заявил, что хочет сесть за штурвал. Все побледнели. Эсэсовские охранники, для которых это было равнозначно покушению на фюрера, вперили свои взоры в Гиммлера… В течение получаса в самолете царила напряженная тишина: как казалось Анфузо, все думали о возможных заголовках газет, в случае если бы руководители держав оси рухнули на землю…

Когда Муссолини, уже пересев на поезд, направлялся к итальянской границе, ему стало известно, что Риббентроп готовится опубликовать коммюнике о визите, не согласовав его с итальянской стороной. Этого Муссолини никак не мог перенести. «Передайте немцам, – сказал он, – что я прикажу остановить поезд на ближайшей остановке и не тронусь с места, пока мне не представят текста». Документ принесли, и Муссолини был очень горд одержанной победой. Он приказал выделить те места, где говорилось, что он пилотировал самолет, на котором летел фюрер.

Расставание диктаторов сопровождалось комическим эпизодом. Гитлер захотел проводить своего гостя до самой границы. В Бреннере он сел на поезд, который должен был увезти его обратно. Военный оркестр заиграл гимны. На последних тактах, как было предусмотрено, поезд тронулся. Однако, проехав несколько десятков метров в гору, он остановился и дал задний ход: окошко Гитлера оказалось напротив Муссолини. Оркестр опять заиграл гимны, а диктаторы вновь обменялись приветствиями. Поезд сделал еще и еще попытку. Звуки гимнов отдавались похоронным звоном в ушах начальников протокольных отделов. После семи попыток Муссолини приказал прекратить музыку, и наступившая тишина, видимо, разрушила колдовство: на этот раз Гитлер действительно уехал. Его никто не приветствовал, думая, что он опять вернется.

Расследование с итальянской стороны показало, что виноваты в инциденте были немецкие железнодорожники, и это вызвало ликование Муссолини. Однако, когда через несколько дней Анфузо встретил своего немецкого коллегу и поспешил спросить, сильно ли ему досталось от фюрера, тот ответил: «Что вы, ведь виноваты-то были итальянцы».

В своих мемуарах Анфузо утверждает, что во время поездки он присутствовал на всех встречах Гитлера и Муссолини. Он пишет, что никаких серьезных совещаний, на которых рассматривался бы план войны, не было и никаких секретных решений не принималось. Гитлер заставлял итальянских гостей выслушивать свои речи, совершенно не интересуясь мнением партнеров. За внешними проявлениями солидарности и позированием перед фотографами скрывалось явное нежелание Гитлера хотя бы в какой-то мере считаться со своими маломощными союзниками.

В довершение всего Муссолини стало известно, что во время поездки некий немецкий генерал сказал про него: «Вот наш гауляйтер в Италии». Вне себя Муссолини потребовал от итальянского посольства в Берлине произвести расследование и доложить результаты. Инциденты подобного рода не были новостью для Альфьери. Незадолго до этого немецкий министр Руст, выпив больше чем следует, хлопнул итальянского министра Боттаи по плечу и заявил: «Покончив с Россией, фюрер скажет: покончим с Италией». Сотрудники Руста пытались замять слова министра, но тот с пьяной настойчивостью повторял: «Я знаю, что я говорю. Фюрер пошлет дуче письмо и скажет: «Настал твой черед»»21.

Не все эпизоды подобного рода достигали ушей Муссолини, но то, что ему было известно, он переносил со все большей покорностью. «Гитлер наговаривает грампластинки, а другие их повторяют, – говорил он в октябре 1941 года Чиано. – Первая пластинка была об Италии – верном и равном союзнике, властительнице Средиземного моря. После побед появилась другая пластинка: Европа будет под господством Германии. Побежденные страны станут колониями, а присоединившиеся – федеральными провинциями. Италия будет главной из них. Приходится соглашаться с этим, ибо всякая попытка реакции приведет к тому, что из положения федеральной провинции мы попадаем в разряд колоний…»22

Визит Муссолини не оказал заметного влияния на судьбу солдат экспедиционного корпуса, продолжавших месить грязь на осенних дорогах Украины. К середине сентября итальянские дивизии сосредоточились у Днепропетровского плацдарма, где силы 7-й немецкой армии, натолкнувшись на сопротивление, были остановлены. Командующий Южной группой фон Клейст приказал бронетанковым дивизиям форсировать Днепр у Кременчуга и, двинувшись на север, окружить советские войска, которые прикрывали путь на Полтаву. Итальянцы были введены в действие, когда советские дивизии уже начали отход. Части корпуса провели несколько операций местного значения: за период активных боевых действий с 22 сентября по 1 октября итальянский корпус потерял 87 человек убитыми и 190 ранеными.

Бой у Петриковки, в котором участвовали преимущественно итальянские части, вошел в историю корпуса как его первая самостоятельная операция. Муссолини направил своим войскам поздравление. В свою очередь Гитлер поздравил Муссолини. При этом его послание содержало намек на подсобную роль итальянцев: «Удар

Клейста для создания плацдарма у Днепропетровска дал возможность также и вашим дивизиям с успехом провести собственную боевую операцию». Приказ командующего корпусом Мессе отличался пышностью и риторическими оборотами, характерными для фашистского стиля: «С гордостью командующего, – писал он, – я выражаю восхищение в связи с тем, что экспедиционный корпус показал несокрушимое единство, энергию и волю, полное сознание, что он представляет за рубежом страну, идущую к великому будущему». Однако официальные восторги явно не соответствовали масштабам проведенной операции и положению корпуса.

В тот период перед ним нависла реальная угроза окончательно превратиться в тыловую часть. 2 октября Гитлер обратился к войскам действующей армии с приказом о начале наступления по всему фронту для нанесения Красной Армии сокрушительного удара. 8 октября бронетанковая армия фон Клейста получила приказ двигаться на Сталино, Таганрог и Ростов. Итальянский корпус должен был прикрывать левый фланг армии, двигаясь по Донбассу в направлении Павлоград – Сталино Однако темпы продвижения, которые намечались для КСИР, были для него явно непосильными. «С самого начала, – пишет генерал Мессе, – немцы показали, что они не желают понять реальные возможности нашего корпуса. Название «моторизованные» означало лишь, что пехота этих дивизий обучена передвижению на автомашинах, но она не имела автотранспорта. «Специальные соединения», как их называли до войны, на деле не обладали достаточным количеством автомашин и обозначались как «автоперевозимые», это была одна из гениальных находок преувеличения нашей пропаганды. Я всячески убеждал немцев зачеркнуть на их картах колесики на условных знаках наших дивизий»23.

Хотя Мессе и стремится показать, что в возникших недоразумениях повинны непонятливые немцы, даже из его слов ясно, что большую часть ответственности несет итальянский Генеральный штаб, механизировавший свои дивизии на бумаге. Как бы там ни было, но задача, поставленная перед корпусом, оказалась ему не по плечу. Мессе направил фон Клейсту протестующее письмо, где указал свой собственный план движения дивизий, наметив рубежом реку Донец. Немецкое командование заметило, что итальянский корпус является частью германской армии и поэтому «обязан подчиняться приказам вышестоящих штабов, так же как любой другой корпус рейхсвера».

На это Мессе возразил, что он не только командир корпуса, но и «представитель итальянской армии и отвечает за своих солдат только перед собственной страной». Результатом этой перепалки было ограничение задач итальянского корпуса. Двигаясь в заданном направлении, он далеко отстал от немецких дивизий. До самого Сталино корпус двигался, растянувшись в длинную колонну, почти без боев. Достаточно сказать, что свои первые потери, исчисляемые несколькими солдатами, дивизия «Челере» понесла только в боях под Сталино.

После того как 1-я германская танковая армия заняла Сталино, итальянский корпус получил указание двигаться по направлению Горловка – Никитовка – Трудовая. В Никитовке и Горловке итальянские дивизии столкнулись с сопротивлением арьергардов Красной Армии и партизанских отрядов. В Никитовке один итальянский полк даже попал в окружение, потеряв на несколько дней связь с основными силами. Итальянский корпус понес относительно большие потери – около 150 человек убитыми и 700 ранеными. Можно было думать, что период беспрепятственного продвижения вперед подходит к концу. Очередной приказ командования немецкой 1-й армии – продвинуться вперед до Городища для восстановления контакта с выдвинувшимся 17-м немецким корпусом – итальянцами выполнен не был. Мессе в своих мемуарах пишет, что он сделал это сознательно, учитывая плохое состояние своих войск. Военный историк Валори сообщает другую версию: он пишет, что Мессе отдал приказ о наступлении, но попытка выполнить его успеха не имела.

Так или иначе, но итальянский корпус окончательно остановился 14 ноября, ограничившись занятием населенного пункта Хацепетовка. Мессе отдал приказ корпусу приступить к фортификационным работам и готовиться к зимовке. Новые усилия генерала фон Клейста заставить Мессе двинуться вперед, до станции Дебальцево, чтобы выпрямить линию фронта и укрепить связь с 17-м корпусом, ни к чему не привели. Как пишет Мессе, «перед лицом решительного сопротивления немцы наконец уяснили мою точку зрения». На самом деле приказ Гитлера, отданный в середине декабря о прекращении наступательных действий, был вызван событиями на решающих участках фронта, и в первую очередь провалом наступления на Москву. Что касается участка Южной группировки, на котором действовали итальянские дивизии, то линия поведения немецкого командования определялась здесь начавшимся в конце ноября контрнаступлением советских войск, закончившимся взятием Ростова.

В известной мере упрямство Мессе было вызвано объективными трудностями, о которых он так много пишет. К этому времени дивизии КСИР прошли в среднем по 1300 км: из них 1000 км – догоняя немецкие войска от румынской границы до Днепра и 300 км – по Донбассу. Длительное продвижение по Украине и первые бои подтвердили, что материальная часть итальянского корпуса уступает немецкой. Пулеметы и винтовки засорялись и требовали непрерывной чистки. Гранаты, помимо небольшой боевой мощи, попадая на мягкую почву, в грязь и снег, как правило, не взрывались. Артиллерия была слишком малого калибра. Во время пробных стрельб по подбитому советскому танку снаряды 47-миллиметровых итальянских пушек лишь оставляли на броне небольшие вмятины или рикошетили и с громким воем уходили в небо.

Особенно плачевно обстояли дела с автопарком. Подвеска грузовиков совершенно не выдерживала тряски по грунтовым дорогам. Покрышки не имели достаточного сцепления, и даже после небольшого дождя автоколонны начинали буксовать. Открытые кабины заставляли итальянских водителей задыхаться от пыли летом и мерзнуть зимой. Пестрота марок реквизированных машин крайне затрудняла их ремонт. Мотоциклы берсальерских батальонов значительную часть пути проделали на телегах и в кузовах грузовиков, так как распутица сделала их непригодными.

В то же время солдаты дивизии «Торино», значившейся в немецких документах механизированной, прошли от румынской границы почти 1300 км пешком. Это вызвало у участников похода ассоциации с картинами средневековых войн, когда, отправляясь на войну, конные рыцари окружали себя пехотой, набранной среди своих вассалов.

«На пыльных дорогах России, – пишет один из итальянских штабных офицеров, – итальянцы, румыны, венгры, австрийцы и баварцы с трудом поспевали за быстро двигавшимися вперед пруссаками, которые в башнях их танков и бронетранспортеров казались синьорами нынешней войны. Когда эти рыцари уставали и останавливались на привал, они располагали вокруг себя пехоту, которая должна была охранять их отдых и награбленные трофеи»24.

Одной из причин трений между итальянским и немецким командованием явилось тыловое снабжение. Организация и функционирование тыловых служб итальянского корпуса были определены специальным немецко-итальянским соглашением. Этим протоколом было предусмотрено, что основная часть снабжения поставлялась немецким командованием. Кроме того, от немецкого командования зависело предоставление транспорта для поставок из Италии.

Особенно много конфликтов вызывали железнодорожные перевозки. Итальянское командование считало, что для нормального снабжения корпуса требовалось 15 эшелонов в месяц. Однако в силу различных причин это условие немцами не выполнялось: в сентябре была предоставлена только треть этого количества, что было одним из мотивов неоднократных угроз Мессе приостановить движение корпуса.

Итальянцев не устраивал и немецкий паек. Командование КСИР считало, что он должен соответствовать итальянскому уставу, Однако на протесты итальянской стороны немецкое командование ответило письмом, в котором говорилось: «Немецкий солдат не имеет права на твердый паек; он получает то, что родина и интендантство могут ему предоставить. Раздача производится в зависимости от наличия продуктов. Войска берут все, что имеется, из ресурсов страны, где они находятся. В соответствии с этим принципом немецкое интендантство не может гарантировать постоянное наличие всех продуктов, составляющих итальянский паек»25.

Немецкий ответ означал: мы вам будем давать как можно меньше. Устраивайтесь, как можете. Несомненно, и без советов и примера немцев командование итальянским корпусом «принимало меры к использованию местных ресурсов», иначе говоря, проводило реквизиции. Однако итальянцам мало что доставалось после гитлеровцев. «Мы постоянно сталкивались, – горестно отмечает по этому поводу Мессе, – с органами немецкой экономической оккупации, которые с невероятной оперативностью учреждались в захваченных населенных пунктах и накладывали руку на все имеющиеся ресурсы».

В октябре 1941 года положение со всеми видами тылового снабжения настолько обострилось, что Мессе счел необходимым представить немецкому командованию настоящий ультиматум. Об этом он сообщил в Рим 26 октября длинной шифрованной телеграммой: «Вследствие тяжелого положения, которое сложилось в результате плохой погоды и отвратительного состояния дорог, но больше всего из-за нарушения немцами договоренности, выразившейся в отсутствии даже минимального числа эшелонов и полном пренебрежении в снабжении продуктами питания, я запросил штаб армии о его намерениях относительно КСИР, после достижения промышленных районов Сталино и Горловки. Я получил следующий ответ: «Участие КСИР очень желательно для достижения конечных целей, которыми могут быть Сталинград или Майкоп».

Поэтому я изложил командованию армии условия, которые необходимы для того, чтобы мы смогли выполнить задачи, следующей телеграммой: «Моя определенная воля, так же как и воля моих войск, заключается в том, чтобы продолжать всеми способами сотрудничать с армией. Однако для дальнейшего участия КСИР в операциях на восток от Сталино и Горловки абсолютно необходимо следующее.

Первое: реальное и немедленное разрешение вопроса о прибытии эшелонов из Днепропетровска, в том числе и застрявших в пути. Второе: гарантия того, что будут даны эшелоны из Сталино, как только восстановят железнодорожную линию. Третье: временное снабжение итальянского корпуса продуктами питания с немецкого склада в Сталино, до тех пор пока там не будет создана наша передовая база. Четвертое: наличие в Днепропетровске горючего для обеспечения колонн снабжения. Пятое: наличие бензина в Запорожье и Сталино для создания передовой базы. Шестое: дать передышку войскам, с тем чтобы подтянуть артиллерию, тыловые службы и боеприпасы, которые частично находятся в пути»26.

Итальянский корпус, не участвуя в серьезных боях, столкнулся с трудностями, которые превосходили все предполагавшиеся при его отправке. Причины этого заключались как в общих недостатках итальянской армии, так и в том, что немецкое командование, без всякого энтузиазма согласившееся на сотрудничество войск своего союзника, выделяло ему снабжение в последнюю очередь. Жалобы итальянского командования на злую волю германского командования были обоснованы лишь частично: гитлеровская армия в эти месяцы сама испытывала острый недостаток в некоторых видах снабжения, в частности горючего.

С другой стороны, Мессе явно сгущал краски как в своих обращениях к немецкому командованию, так и в донесениях в Рим. Именно поэтому большая часть его апелляций оставалась без ответа. Мессе достаточно хорошо усвоил идею Муссолини о «демонстративной войне». За всеми его действиями угадывалось стремление сохранить войска до финальных сражений, которые, по уверениям немецкого командования, недалеки и участие итальянских сил в которых подняло бы престиж итальянской армии. Он предпочитал сохранять КСИР, «хрупкий организм», как он неоднократно называет его в своей книге, в тылу у наступающих бронетанковых колонн немцев, не подвергая его угрозе серьезного поражения. К концу летней кампании итальянский экспедиционный корпус, хотя и не добыл военных лавров на полях сражений, но и понес относительно небольшие потери, которые не идут в сравнение с потерями передовых немецких соединений.


Первые морозы

Уже первые месяцы войны стали вызывать у итальянских солдат и офицеров серьезные сомнения в том, что речь идет об увеселительной прогулке, которую обещала им фашистская пропаганда. Бесконечные марши по тылам гитлеровской армии, нераспорядительность штабов, высокомерие союзников – все это вызывало чувство пока еще едва осознанного беспокойства.

Наступление зимы осложнило положение итальянского экспедиционного корпуса. Правда, итальянские дивизии расположились в местности, где имелось достаточно помещений для расквартирования. Итальянское интендантство разместило заказы в Румынии на изготовление меховых полушубков и теплого белья. Однако русские морозы доставили много неприятностей итальянским солдатам в эту первую зиму.

Заказанное в Румынии теплое обмундирование начало поступать на фронт только после 15 декабря, причем оно выдавалось лишь офицерам и часовым для несения караульной службы. Большая часть солдат продолжала ходить в широких и коротких шинелях, совершенно неприспособленных к морозной погоде. Наиболее уязвимым местом обмундирования была обувь. Армейские ботинки, подбитые согласно требованиям итальянского устава 72 гвоздями, на морозе моментально обледеневали и сжимали ноги ледяными тисками. Между гвоздями набивался снег, что заставляло солдат поминутно заниматься эквилибристикой. Это вызывало насмешки деревенских жителей и недовольство итальянских офицеров.

Итальянские ботинки не выдерживали конкуренции с немецкими сапогами и тем более с русскими валенками. Упоминание о русских валенках является обязательным элементом всех воспоминаний участников войны. Историк Валори подробно описывает, что такое валенки, и под конец меланхолически замечает: «Это непревзойденная обувь, теплая и удобная… Если бы эта обувь была распространена среди наших войск, скольких обморожений можно было бы избежать».

Достоинства валенок оценил и итальянский главнокомандующий. Он велел отобрать несколько образцов и послал их в военное министерство с просьбой срочно наладить производство валенок в Италии. Образцы прибыли в Рим, когда в столице Италии была уже весна и стояла теплая погода. Одна за другой интендантские комиссии рассматривали столь непривычные их взору предметы. Возможно, что авторитетные инстанции пришли к заключению, что изготовление валенок является причудой Мессе. Более вероятно, что нашлись люди, которые были заинтересованы в том, чтобы валенки не перекрыли путь уставным ботинкам. Как бы то ни было, но производство валенок не было налажено, и итальянские солдаты продолжали воевать в ботинках. По официальным данным, зимой 1941/42 года 3614 человек из 60 тысяч получили обморожения и почти две тысячи из них (3,3% от общей численности корпуса) были отправлены на излечение в Италию27.

Недовольство итальянских солдат вызывала и плохая работа военной почты: письма из Италии приходили крайне редко. Пока дивизии двигались вперед, солдаты мирились с этим положением, но после приостановки операций недовольство приняло более широкие размеры. Солдаты не могли понять задержек, тем более что газеты из Италии поступали на фронт регулярно, причем помещенные в них корреспонденции с советского фронта служили предметом постоянных шуток и насмешек.

«Население России зимой и летом ходит в ватных телогрейках, – писал один журналист в римской газете. – Основное занятие русских – это сидение на завалинке и беспрерывное лузганье семечек». Единственное, что, по словам итальянского журналиста, способно вывести русских из состояния безразличия, – это вид итальянских автомашин, поскольку население никогда ранее не встречало автомобиля.

Русские не любят мыла и воды и никогда не моются, сообщал далее журналист. Зачем мыться, когда опять испачкаешься? Зато повсюду видны «прекрасные бронзовые торсы» итальянских солдат, которые в одних трусах оживленно разыскивают воду. «Воинственный вид и решительное поведение наших солдат и офицеров, уверенность, с которой они движутся по улицам, в том числе и по окраинам, где ходить особенно опасно, демонстрируют туземцам наше превосходство»28.

Особое раздражение фронтовиков вызывал бравурный тон газет, продолжавших изображать войну как увеселительную прогулку. На неуместность такой пропаганды сетовал даже итальянский главнокомандующий Мессе.

Посылки с родины, так же как и письма, прибывали с большим запозданием. Кроме того, они доходили до фронтовиков сильно облегченными: во время следования по инстанциям часть посылаемых вещей бесследно исчезала. Деятельность многочисленных комиссий, назначаемых для расследования этих фактов, не давала результатов, и изъятия из посылок продолжались.

Непривычный климат, тяготы фронтовой жизни и непригодное обмундирование вызывали в итальянских дивизиях большое количество заболеваний. В марте 1942 года Мессе послал в Генеральный штаб отчет об итогах зимней кампании, в котором он, в частности, писал: «Много больных, поразительно трудно поправляющихся даже после самых легких инфекций. Нервное истощение, сердечные заболевания и туберкулез обнаруживаются у людей, которые ранее этим никогда не страдали»29.

Маршал Мессе писал в своих мемуарах о том, что осень 1941 года была периодом «победы духа над материей», о том, что, несмотря на все трудности, ему удалось сохранить в корпусе высокий боевой дух и дисциплину. Приказы командиров итальянских частей и материалы допросов итальянских солдат и офицеров, попавших в этот период в плен, говорят об обратном. Командир 82-го пехотного полка дивизии «Торино» издал 25 октября приказ, в котором говорилось: «Дисциплина на сегодняшний день оставляет желать лучшего. Многие солдаты ходят неопрятными и имеют страдальческий вид. Слишком много солдат под различными предлогами покидают строй: напоминаю, что для отправления личных нужд существуют привалы. Некоторые солдаты заходят в частные дома, выдумывая самые нелепые предлоги. Я предал суду пять солдат. Дисциплина в полку должна быть восстановлена. Я ожидаю, что завтра к 9 утра командиры подразделений доложат мне о наложенных взысканиях за нарушения дисциплины. Не может быть, чтобы таких нарушений не было, учитывая то, что я лично видел в деревнях Константиновка и Роя».

Показания итальянских военнопленных говорят о том, что перелом в состоянии боевого духа экспедиционного корпуса произошел весьма быстро. Лишь в первые месяцы его пребывания на фронте некоторые повторяли тезисы фашистской пропаганды. Так, один младший лейтенант-артиллерист из дивизии «Челере», попавший в плен в сентябре 1941 года, заявлял, что итальянские войска «прибыли на фронт для того, чтобы уничтожить коммунизм… Для этой цели в Россию прибыли отборные войска, укомплектованные членами фашистской партии и фашистских молодежных организаций». Всем своим поведением он показывал, что для него нет сомнений в скорой победе союзных армий. Он не скрывал, что солдаты его дивизии на марше заходили в дома и забирали у населения различные предметы в качестве «сувениров».

Менее уверенно оправдывал участие Италии в войне против Советского Союза лейтенант из дивизии «Торино», попавший в плен на месяц позже. По его словам, итальянцы не хотят войны против России и не питают к ней никакой ненависти. Однако Италия является союзником Германии и решила ей помочь, потому что Германии нужны хлеб, нефть и другое сырье для продолжения войны против Англии. По словам лейтенанта, его солдаты верят в победу Германии. Нетрудно догадаться, что и сам лейтенант придерживался того же мнения. Лейтенант не называл предметы, которые его солдаты забирали у населения, «сувенирами», а говорил, что речь шла о хлебе, молоке, масле, курах и овощах. Он добавил, что итальянское командование реквизирует оставшийся колхозный скот, выдавая расписки с обязательством оплатить его стоимость после окончания войны.

Начиная с ноября тон показаний пленных заметно изменился: в протоколах допросов невозможно найти оптимистических высказываний о судьбе войны, совершенно исчезли нотки превосходства, которые поначалу проскальзывали в ответах офицеров. Пропали заявления о высоких боевых качествах корпуса. Зато участились похвалы в адрес Красной Армии, ее вооружения и снаряжения ее солдат. Основным объяснением упадка боевого духа было нежелание солдат воевать за чуждые и непонятные им цели. «Когда итальянский солдат знает, за что он воюет, – говорил берсальер третьего полка дивизии «Челере», – он воюет неплохо, как это было во времена

Гарибальди. В этой же войне солдаты не только не знают, за что они воюют, но они не желали и не желают этой войны. Поэтому они только и думают о том, как бы вернуться домой». Все без исключения пленные говорили об упадке дисциплины в своих частях, причем большинство выражало недовольство своими офицерами, которые слабо подготовлены и мало занимаются с солдатами. Многие жаловались на питание и особенно на недостаток зимнего обмундирования.

«Несмотря на хорошее обеспечение корпуса врачами, санитарным оборудованием, – говорил батальонный врач дивизии «Торино», попавший в плен в декабре 1941 года, – материальное положение войск плохое. Большинство солдат не мылись со времени отъезда из Италии. В дивизии имеются душевые установки, но они с наступлением осени оказались непригодными. Кроме того, из-за движения форсированным маршем их не удавалось использовать даже летом, тем более что были большие перебои в снабжении мылом. В связи с этим все солдаты и большинство офицеров завшивели. Большое распространение получили всевозможные кожные заболевания. Есть опасность эпидемии сыпного тифа, случаи которого наблюдались в соседнем румынском корпусе. Что касается обморожений, то итальянские части несут от них не меньше потерь, чем от огня русских. Солдаты остро чувствуют отрыв от родины. Они называют свой корпус итальянским корпусом, затерявшимся в России».

Пленные все более враждебно рассказывали о своих союзниках-немцах и жаловались на плохое отношение с их стороны. «Наши газеты пишут о дружбе между немецкими и итальянскими солдатами, – говорил капрал из дивизии «Челере» в марте 1942 года. – Между нами нет согласия, а тем более дружбы. Немцы резки и грубы. Кроме того, очень велика разница в нашем положении. Немцы нас оскорбляют на каждом шагу. Я видел драку в Днепропетровске, возникшую из-за того, что немцы не хотели пускать итальянских солдат в кино. В ней участвовало более пятидесяти человек с каждой стороны».

Первые неудачи немецкой армии осенью 1941 года, слухи о которых просачивались к солдатам, играли важную роль в упадке настроения. «Официальных сообщений о том, что немцы оставили Ростов, не было, – говорил в декабре младший лейтенант из дивизии «Челе-ре». – Однако среди офицеров и солдат ходят слухи, что немцы под Ростовом потерпели поражение и отошли. Ходят также слухи о поражении немцев под Москвой. Эти слухи оказывают огромное воздействие. Мы все более начинаем понимать, что эта война для нас бесперспективна».

Упадок боевого духа коснулся не только армейских частей, но распространился также и на чернорубашечников, которых Муссолини считал наиболее крепким ядром итальянской армии. «Солдаты открыто выражают недовольство войной, плохим питанием и недостатком военного обмундирования, – говорил лейтенант легиона «Тальяменто», взятый в плен в декабре 1941 года. – До этого наш батальон в боях не участвовал и не имел больших потерь. Однако солдаты панически боятся партизан. Ходит слух, что в районе Сталино действует отряд в 2000 человек».

Другой офицер из того же легиона «Тальяменто» жаловался на плохое настроение солдат, которые мерзнут и голодают. Основная причина столкновений с немцами, по его словам, – это соперничество при захвате продовольствия. Немецкие коменданты стремятся все прибрать к рукам, ничего не оставляя союзникам. Офицер сообщил также, что ему известно пять случаев перехода итальянских солдат на сторону русских за последний месяц.

Появление дезертиров и перебежчиков служило одним из важных показателей ухудшения морального состояния итальянских войск. В своих мемуарах маршал Мессе категорически утверждает: «За все время существования экспедиционного корпуса в нем не наблюдалось ни одного случая дезертирства»30. Однако материалы штабов советских соединений, действовавших против итальянского корпуса, опровергают заявление итальянского командующего и подтверждают слова офицера из легиона «Тальяменто».

Уже в осенние месяцы 1941 года в расположение советских войск стали попадать дезертиры и перебежчики. Один из таких солдат говорил во время допроса: «Я знаю, что из моей дивизии дезертировало несколько человек, – они скрываются у русских женщин в городе Орджоникидзе. Я знаю также случаи, когда за дезертирство расстреливали. В моей батарее были ребята, готовые каждую минуту бросить оружие».

Случаи дезертирства и добровольной сдачи в плен были еще исключением. Да и трудно было дезертировать, находясь за тысячи километров от родины, в чужой стране. Кроме того, фашистская пропаганда убеждала итальянцев, что все попадающие в руки Красной Армии солдаты противника подвергаются пыткам и расстреливаются. Солдаты видели, как обращаются гитлеровцы с советскими военнопленными, и думали, что Красная Армия будет платить той же монетой. И если все же находились в таких условиях люди, предпочитавшие окончить войну дезертирством, то это говорило о серьезных явлениях в дивизиях, посланных Муссолини на Восточный фронт.

Существует мнение, что показаниям военнопленных нельзя доверять, поскольку положение заставляет их говорить то, что может благоприятно повлиять на их судьбу. В данном случае имеется возможность сравнить показания итальянских военнопленных с показаниями немецких солдат, захваченных в тот же период. Это солдаты 97, 98 и 111-й немецких дивизий, которые были расположены рядом с итальянским корпусом.

Показания немецких солдат и офицеров подтверждали сведения об ухудшении отношений между немецкой армией и войсками союзников. Один солдат 97-й немецкой дивизии говорил: «Старая немецкая пословица гласит: сохрани нас бог от друзей наших, а с врагами мы как-нибудь сами справимся. Первая половина поговорки относится к нашим союзникам. Мы смеемся при виде итальянцев. Как солдаты они никуда не годятся, скорее это пушечное мясо. Нам запрещено вступать с ними в близкие отношения. В начале войны мы еще держались вместе, но теперь этого уже нет, С помощью этих союзников мы войны не выиграем, а проиграть ее мы и сами сумеем». Другой солдат из 111 – й дивизии пояснял: «С этими союзниками одни мучения. Только напакостят, а мы должны поправлять их дела. И в самом деле, зачем им драться, – у них нет для этого никаких причин».

В середине ноября генерал Мессе решил выпрямить линию расположения своих дивизий, для чего необходимо было занять станцию Хацепетовку на линии Дебальцево – Малая Орловка. Операция была поручена дивизии «Торино», и во главе передовой колонны шел полковник Кьяромонти. Подойдя к станции Трудовая 7 декабря, Кьяромонти обнаружил, что силы русских превосходят его колонну, и решил отойти обратно, к Никитовке. Здесь он и попал в. окружение. Шесть дней части, которыми командовал Кьяромонти, провели в осаде. С первых же дней он стал просить помощи у немцев, а не у собственного командования. Однако отчаянные призывы остались без ответа: немцы не двинулись со своих позиций.

Лишь 13 декабря, когда к Никитовке подошли итальянские части, в том числе берсальерский полк Каретто, сильно поредевшей колонне Кьяромонти удалось уйти из Никитовки. Дивизия «Торино» понесла в этом бою серьезные потери – из ее состава выбыло почти полторы тысячи человек. Был убит заместитель командира дивизии генерал де Каролис, неосмотрительно выскочивший из убежища во время артиллерийской перестрелки.

Неудачный поход на Хацепетовку, проведенный Мессе без санкции немецкого командования, вызвал недовольство фон Клейста. Видимо, для этого были основания. Во всяком случае, приказы итальянского командования о проведении операции, попавшие в руки советских войск, говорят о том, что она была весьма плохо подготовлена. Анализируя эти документы, офицеры штаба 18-й армии отмечали в оперативной разработке серьезные упущения. Главными из них они считали отсутствие сведений о противнике и недостаточно четко поставленную задачу, что придавало действиям итальянского авангарда характер импровизации и послужило источником серьезных неприятностей для частей, выполнявших операцию.

«Рождественский бой» начался двумя неделями позже. Едва забрезжил рассвет после рождественской ночи, как на передовые позиции итальянцев обрушилась атака советской пехоты. Удар пришелся по частям дивизии

«Челере» и чернорубашечникам легиона «Тальяменто». Это был первый серьезный оборонительный бой экспедиционного корпуса. Нельзя сказать, что удар был полной неожиданностью для итальянского командования. Один из офицеров легиона «Тальяменто» во время допроса говорил о том, что 18 декабря командир батальона предупреждал командиров рот о готовящемся наступлении. В числе трофейных документов, попавших в руки советского командования, оказалась запись телефонограммы, переданной из штаба дивизии «Челере» 23 декабря, то есть накануне атаки: «Штаб дивизии «Челере» предупреждает о готовящемся в ближайшее время наступлении противника на нашем направлении. Усильте наблюдение и ускорьте строительство оборонительных сооружений».

Однако никаких серьезных мер предосторожности принято не было. Передовые части в первый же день в панике бежали или, оказавшись в окружении, сдавались в плен. Чернорубашечники из легиона «Тальяменто», впервые попавшие на передовую, оказались наименее стойкими. Передовая рота, находившаяся в деревне Новая Орловка, не успев отступить, сдалась в плен, а остальные поспешно откатились назад. За несколько часов советские части заняли три населенных пункта.

К новому году итальянский корпус вернулся на прежние позиции, и официально его престиж был восстановлен. Муссолини, которого первые известия об отступлении привели в бешенство, сменил гнев на милость и даже послал Мессе поздравительную телеграмму.

Однако итоги «рождественского сражения» оказались весьма тревожными для экспедиционного корпуса. Общие потери, большая часть которых приходилась на дивизию «Челере», составили 1400 человек. Мессе обратился к фон Клейсту с настойчивой просьбой отвести дивизию «Челере», а возможно, и весь корпус во вторую линию. Его обращение было полно драматических нот: «Рапорты, которые я получаю в эти дни, говорят о том, что дивизия «Челере» крайне ослаблена, и части, сохраняя высокое моральное состояние, находятся на грани физических сил. Поэтому считаю своим долгом еще раз обратить внимание на срочную необходимость заменить немецкими частями все части дивизии «Челере». Дивизии «Пасубио» и «Торино» также устали и понесли тяжелые потери… Считаю своим прямым долгом обратить ваше личное внимание на это положение, которое, по моему мнению, весьма серьезно и которое может стать невыносимым»31.

Телеграмму аналогичного содержания Мессе послал в Рим. В обоих случаях его демарши не имели никакого успеха: итальянский Генеральный штаб остался так же глух к призывам о помощи, как и немецкий генерал.

Тревожное настроение, охватившее итальянского командующего, все более нарастало. Вслед за операцией местного значения на итальянском секторе Красная Армия нанесла сильный удар по немецким войскам на Изюм-Барвенковском направлении. Это наступление, проходившее в непосредственной близости от итальянского корпуса, заставило Мессе строить самые пессимистические предположения. По его приказу штаб занялся вопросом о том, как следует поступать в случае продолжения наступления советских войск. Учитывая трудности, связанные с отступлением в зимних условиях, Мессе решил, что если операция затронет итальянский сектор, то следует создать круговую оборону и ожидать помощи извне. Прекращение наступления советских войск не дало возможности Мессе испытать реальность его плана.

На итальянском секторе после декабрьского боя наступило затишье. Однако общий ход событий заставлял итальянского командующего делать весьма неутешительные прогнозы. Говоря о «поразительном зимнем возрождении русских», он следующим образом обобщал свои впечатления в докладной записке: «Зимнее наступление русских привело к значительным, хотя и не решающим, результатам. Оно показало в первую очередь неугасимую материальную и духовную жизненность армии, которую немцы считали окончательно разбитой в ходе летне-осенней кампании. Секрет этой чудесной способности к возрождению следует искать в несомненных организационных способностях командования, которое осуществляло руководство войной энергично, последовательно и строго реалистично во всех ситуациях, всегда оценивая ее ход с большой широтой взглядов; в решительности, с которой руководство оказалось способным вести сражения, пресекать все признаки слабости и контролировать самые трагические события; в огромных материальных и людских ресурсах страны; в превосходной способности людей переносить самые тяжелые испытания, не теряя веры и дисциплины. Последняя – характерная черта, кроме особого физического и духовного склада русского народа, явилась плодом постоянной заботы и пропаганды в рядах русской армии»32.

Длительное затишье позволило потрепанному корпусу несколько привести себя в порядок. Из Италии прибыло новое пополнение. Лыжный батальон «Червино», специально подготовленный для действий зимой, был поистине лучшим, что могла дать итальянская армия. Он состоял из альпийских стрелков, прошедших специальную тренировку. Обмундирование, и особенно утепленные лыжные ботинки, которым его снабдили, служили предметом зависти не только итальянских солдат, но и немцев. «Альпийцы быстро приспособились к условиям России, – пишет А. Валори. – Они сумели максимально использовать местные ресурсы, для того чтобы улучшить паек, выдаваемый интендантством. Даже советские кошки не избегли этой участи: этих домашних хищников ловили при помощи всяких хитростей, и они приятно разнообразили обычный стол. Один из альпийских стрелков по фамилии Каччьалупи (что значит охотник на волков. – Г.Ф.) был даже переименован в Каччьагатти (кошачий охотник) за свое умение охотиться на этих животных».

Конец зимних холодов и приближение обещанного летнего наступления немцев несколько приободрили итальянского главнокомандующего. 4 мая Мессе послал в Рим отчет, в котором отказывался от попыток добиться замены итальянских дивизий немецкими: «Я вскоре убедился, что наличие сил и сложность фронтовой обстановки не позволят заменить мои войска на первой линии и что престиж и чувство самосохранения требуют стоять насмерть». Слово «вскоре» свидетельствовало об относительности понятия времени у генерала: оно соответствовало отрезку времени, который потребовался для того, чтобы убедиться в тщетности попыток добиться у фон Клейста замены. Что касается соображений престижа, то они играли определяющую роль. Во всяком случае, идеи, которые Мессе развивает в том же документе, свидетельствуют о том, что, не слишком веря в способность своих войск, он думал о продолжении итальянского участия в войне против Советского Союза. Мессе выдвинул предложение, суть которого сводилась к тому, чтобы две свежие дивизии, присланные из Италии, прошли вперед КСИР, давая ему возможность передохнуть.

Итальянское Верховное командование по-прежнему хранило загадочное молчание, никак не реагируя на предложения беспокойного генерала. Оно не посвящало командующего в свои планы, которые определялись волей Муссолини. В конце мая Мессе был вызван для доклада в Рим. Он повез с собой обширную докладную записку, в которой говорилось: «После окончания летне-осенней кампании, по моему мнению, три дивизии итальянского экспедиционного корпуса должны быть отозваны на родину. Считаю, что они или, во всяком случае, масса ветеранов, которые их составляют, не в силах перенести вторую зимнюю кампанию»33. Лишь попав на прием к начальнику Генерального штаба, Мессе узнал о новых «исторических решениях» дуче. Эти решения вызвали у него чувство глубокой обиды: Муссолини намеревался отправить на Восточный фронт целую армию, но не Мессе должен был стать ее командующим. Разумеется, немцы знали об этом, и только сам Мессе пребывал в неведении до последнего момента.


От экспедиционного корпуса к экспедиционной армии

Выступая на заседании Совета министров 5 июля 1941 года, Муссолини говорил: «Есть одна мысль, которая часто приходит мне в голову: после немецкой победы над Россией не будет ли слишком велика диспропорция между немецким и итальянским вкладом в дело оси? В этом вопросе заключается основная причина, побудившая меня послать итальянские силы на русский фронт»34. На том же заседании Совета министров он сообщил о трех новых дивизиях, которые он приказал послать на советский фронт. А через некоторое время дуче мечтал уже о двадцати дивизиях.

22 сентября Чиано записал в своем дневнике: «Видел дуче. Как всегда главная тема его разговоров – ход военных действий. Он говорил, что недовольство народа вызвано тем, что мы недостаточно энергично участвуем в войне с Россией. Я не согласен с ним. Война непопулярна, и недовольство населения вызвано недостатком хлеба, жиров, яиц и т. д. Но эта сторона дела мало трогает дуче…» 10 октября: «Конек» Муссолини – это посылка итальянских вооруженных сил в Россию. Он хочет послать туда весной еще двадцать дивизий, говоря, что таким образом мы приблизим наше военное усилие к немецкому и избежим того, что после победы (он уверен, что она будет) Германия станет нам диктовать свои условия точно так же, как побежденным странам»35.

Начальник Генерального штаба Каваллеро хорошо понимал несоответствие замыслов Муссолини возможностям итальянских вооруженных сил. Однако честолюбие заставляло его угождать желаниям дуче, даже если он в душе и не был с ними согласен. 2 октября Каваллеро записал в свой дневник: «Я обещал дуче, что мы сделаем все, чтобы оправдать его доверие. Теперь я уверен, что мы это выполним». Но Каваллеро приходилось сокращать фантастические цифры, называемые Муссолини. Это видно из памятной записки Генерального штаба итальянской армии от 23 октября 1941 года: «Поскольку дуче выразил намерение послать новые силы на русский фронт весной 1942 года, начальник Генерального штаба изучил вопрос и представил дуче следующие соображения и предложения:

1. Посылка частей зависит от: а) выполнения программы усиления армии, предусмотренной к весне 1942 года; б) спокойного положения как на Балканах, так и на Западном фронте.

2. Допустив эту последнюю гипотезу, мы сможем дать максимум шесть дивизий, взяв их с западной границы и из резерва в Центральной Италии. Эти дивизии могут быть полностью укомплектованы личным составом и боевой техникой. Однако они: а) не смогут получить противотанковой и зенитной артиллерии, помимо той, что имеется в частях, уже находящихся в России; б) не будут обеспечены автотранспортом – об автотранспорте должны позаботиться немцы»36.

Переговоры о посылке новых войск на советско-германский фронт Муссолини поручил вести Чиано. Министр иностранных дел Италии в октябре 1941 года отправился в Германию, где был принят Гитлером и Риббентропом. Результаты бесед Чиано изложил Муссолини в подробном отчете37. Гитлер сразу же заявил Чиано, что теперь Россия «вне игры» и «операции близки к победному завершению». Правда, русские пытаются осуществить эвакуацию массы промышленных рабочих в Сибирь, чтобы наладить там производство, но «Гитлер категорически отвергает возможность какого-либо успеха. Он отвергает возможность, что общество, в котором даже распределение зубных щеток (если допустить, что русские чистят зубы) регулируется государством, может создать новый опорный центр сопротивления. Думать, что Россия может продолжать войну, равно предположению, что это могла бы сделать Германия, потеряв Рур и Верхнюю Силезию, 95% своих военных заводов и 65% своих транспортных путей». В таком же духе Гитлер довольно долго развивал свои взгляды. Трудно сказать, насколько он сам был уверен в своих словах. Одно несомненно: целью монолога было доказать посланцу Муссолини, что планы полностью осуществлены и Германия уже выиграла войну на главном театре военных действий. Министр иностранных дел Италии сумел уловить это тайное стремление. Изложив содержание речей Гитлера, Чиано комментировал их следующим образом: «Можно отметить противоречия в том, что говорит Гитлер. С одной стороны, он настойчиво утверждает, что кампания в России может считаться завершенной, а с другой, подчеркивает многочисленные сюрпризы, которые ему принесла эта война. Это сюрпризы военного характера, ибо вооружение и боевая подготовка войск, компетенция штабов оказались бесконечно выше любых предположений и информации, которой он располагал. Это сюрпризы промышленного характера, ибо о некоторых предприятиях, на которых работало до 65 тыс. человек, буквально несколько дней тому назад ничего не было известно. Это, наконец, сюрпризы политического характера, так как поведение солдат в бою и отношение населения показали их приверженность к советскому режиму, которой никак не ожидали. Теперь Гитлер – он этого не говорит, но это можно понять из того, с какой настойчивостью он хочет убедить других и самого себя в том, что кампания в России действительно окончена, – как будто задает себе вопрос, кончилась ли эта серия сюрпризов или же обширные пространства, которые еще остались под контролем Сталина, заключают в себе новые возможности для сопротивления и борьбы».

Что касается вопроса о посылке новых итальянских войск на Восток, то Чиано докладывал о полном успехе своей миссии. «Я встретил со стороны фюрера полное понимание наших пожеланий». Правда, это понимание носило несколько своеобразный характер. Гитлер сказал Чиано, что «широкое участие итальянских сил будет особенно полезным после преодоления Кавказа, так как на этой территории итальянский солдат будет более пригоден, чем немецкий, из-за характера местности и климата». Это можно было понять как предложение не слишком спешить. Однако Чиано было важно показать, что он сумел выполнить поручение Муссолини. Поэтому он с оттенком гордости писал в конце: «Если наш Генеральный штаб войдет в контакт с соответствующими немецкими органами, я не думаю, что он теперь встретится с возражениями и трудностями».

Кроме того, Чиано уличал Гитлера в противоречиях и доказывал, что положение на Восточном фронте не так радужно, как уверял фюрер, и не только потому, что ему нужно было доказать дуче свою дипломатическую ловкость и умение видеть вещи в их истинном свете. Он хорошо знал, что Муссолини неприятно было бы получить сведения о слишком быстрой и легкой победе союзника. В своих дневниках Чиано неоднократно писал о том, что приостановка немецкого наступления осенью 1941 года обрадовала Муссолини.

«Сейчас Муссолини хочет: или чтобы война кончилась компромиссом, который спасет европейское равновесие, или чтобы она длилась так долго, чтобы мы могли с оружием в руках возродить потерянный престиж. Это его вечная иллюзия…»58

Можно было бы не поверить Чиано, если бы его сведения не подтверждались другими свидетельствами. Макиавеллизм дуче, желавшего затруднений своему союзнику, лишний раз иллюстрировал характер отношений между державами оси. При этом Муссолини как бы забывал, что военные поражения трудно дозировать и что вместе с гитлеровскими войсками в России находились итальянские дивизии, которые попали туда по его собственной воле. Впрочем, судьба итальянских солдат мало трогала Муссолини, уверенного в том, что великие исторические свершения требуют крови.

Между тем из Берлина, в донесениях итальянского посольства, настойчиво подчеркивалась мысль, что немецкие поражения уже перешли те границы, которые могли бы быть полезны Италии, не ставя под угрозу конечный результат войны. Итальянские дипломаты в Берлине были ближе к источникам информации, говорившей о серьезности положения. Кроме того, они хорошо видели отношение гитлеровцев к Италии и не строили никаких иллюзий насчет ее положения в оси. Так, советник посольства в Берлине полковник М. Ланца в своем дневнике следующим образом описывал встречу Риббентропа с Чиано, которую последний характеризовал в официальном отчете «теплой и дружественной»: «Церемония была очень пышной. Риббентроп произнес длинную речь, которая должна была быть гимном европейскому сотрудничеству, но которая скорее напоминала приказ деспота своим вассалам. Чиано был в ярости. «Я хотел ответить ему в том же тоне!» – кричал он. Неясно, почему он этого не сделал»39.

Контрнаступление советских войск зимой 1941 года заставило Гитлера резко изменить отношение к предложениям Муссолини. В январе 1942 года итальянский посол Альфьери получил сообщение о том, что Гитлер не только согласен на увеличение итальянского контингента на Восточном фронте, но и просит ускорить посылку войск, причем посол имел бурное объяснение с военным атташе Маррасом, который попытался узнать, каким образом немцы намереваются использовать итальянские дивизии. Альфьери считал это излишним, будучи уверен, что Муссолини все равно согласится на все условия Гитлера. Однако к вечеру посол одумался и ночью вызвал к себе Ланца. Было видно, что предложение Марраса казалось ему крайне заманчивым: он сообразил, что в Риме его старания могут быть должным образом оценены. Он сообщил Ланца, что сотрудники Гитлера отказываются давать какие-либо разъяснения относительно будущего итальянских дивизий, и сказал, что было бы желательно это узнать. «Но, чтобы добиться этого, придется прибегнуть к средствам, которые вы до сих пор отказывались использовать», – возразил Ланца. «В том положении, в котором мы находимся, нужно использовать все в интересах самой оси», – патетически воскликнул посол.

Ланца принялся за дело. Быстрота, с которой к нему стали поступать первые сведения, ставят под сомнение его слова о том, что ему «впервые» пришлось использовать каналы, не совсем обычные для сношений между союзниками. Уже 14 февраля он записывал в дневник, что «попытка узнать планы будущей кампании немцев дает свои плоды», а 8 марта представил Альфьери развернутый план действий немецкой армии на летний период40. Правда, о том, как немецкое командование намерено использовать итальянские войска, так ничего узнать и не удалось, но, видимо, это в то время было неясно и самому германскому командованию.

Зато выявилось одно важное обстоятельство: Гитлер теперь был крайне заинтересован в итальянских войсках. О причинах этого он позднее сам рассказывал Муссолини во время их свидания в Зальцбурге, состоявшегося в апреле 1942 года. «Во время встречи в Зальцбурге, – говорил Муссолини, выступая на заседании Совета министров, – Гитлер признался мне, что прошедшая зима была ужасной для Германии и она чудом избежала катастрофы… Германское верховное командование пало жертвой нервного кризиса. Большая часть генералов под воздействием русского климата сначала потеряла здоровье, а потом голову и впала в полную моральную и физическую прострацию. Официально немцы сообщают о 260 тыс. убитых. Гитлер мне говорил, что в действительности их вдвое больше, кроме того, более миллиона раненых и обмороженных. Нет ни одной немецкой семьи, в которой не было бы убитых или раненых. Холод превосходил все предсказания и достигал 52 градусов ниже нуля… Столь низкая температура вызывала ужасные явления, такие как потеря пальцев, носов, ушей и век, которые падали на землю, как сухие листья, вызывая у солдат панику. У танков лопались радиаторы, и целые бронедивизии исчезали за одну ночь или сокращались до нескольких машин».

Главную новость Муссолини приберег на конец своей речи: «Я могу сообщить вам, – сказал он, – что итальянский корпус в России будет усилен еще шестью дивизиями и достигнет численности в 300 тыс. человек. На Восток будут посланы три пехотные и три альпийские дивизии плюс 18 батальонов чернорубашечников. Для того чтобы попасть на фронт, нашим солдатам придется проделать 3200 км по железной дороге. Я договорился с Гитлером, что переброска будет произведена через Германию, с целью показать немецкому народу, насколько значительно итальянское участие в общей войне. Гитлер обещал мне, что, когда итальянские силы увеличатся до масштабов армии, им будут предложены такие цели, которые привлекут внимание всего мира»41.

Гитлер был заинтересован в получении возможно большего числа войск сателлитов для советско-германского фронта. Однако уверенность Чиано, что переговоры между Генеральными штабами пойдут гладко, не подтвердилась. Итальянский Генеральный штаб пытался выторговать максимум немецкого снаряжения для новых дивизий. Особенно настойчиво он просил снабдить их противотанковыми средствами и автотранспортом.

Итальянское командование теперь знало боевую мощь русских танков. Для изучения их качеств в Германию ездила специальная комиссия. После ее возвращения Каваллеро сделал в своем дневнике невеселую запись: «Наши специалисты, посланные в Германию, сообщают о превосходных качествах русского танка «Т-34». Мы готовим к выпуску «Р-40», скорость которого едва достигает 40 км в час, в то время как у русского она равна 56»42. Танк «Р-40», о котором упоминал Каваллеро, так и не был запущен в серию. Для усиления армии, посылаемой на Восток, Генеральный штаб смог собрать всего несколько десятков трехтонных танкеток, которые давно уже стали объектом солдатских шуток.

По сравнению с 1941 годом положение с противотанковым оружием не улучшилось. Когда Муссолини вызвал к себе Каваллеро на доклад о состоянии вооружения армии, то в представленной сводке указывалось, что итальянская промышленность способна производить в месяц 280 орудий. Однако в ходе беседы Каваллеро пришлось признать, что эта мощность – теоретическая, и тут же, в присутствии Муссолини, он исправил карандашом цифру 280 на 160. «Такие скидки делают только спекулянты на черном рынке», – заметил по этому поводу Чиано. Муссолини был возмущен столь явной мистификацией, но успокоил себя следующей сентенцией: «Я убедился, что все они вруны. Только Скуэро (один из заместителей Каваллеро. – Г.Ф.) — честный. Глупый, но честный».

Немецкое командование не оправдало надежд итальянцев. В ответ на просьбу предоставить противотанковую и зенитную артиллерию Кейтель ответил 6 февраля письмом, в котором сообщал: единственно, что может обещать немецкая сторона, – это железнодорожный транспорт. В утешение он напоминал, что германская армия сама испытывает трудности и «снаряжение немецких войск не может быть таким хорошим, как этого хотелось бы». Кейтель торопил итальянцев с подготовкой армии и настаивал, чтобы первый корпус был готов к 1 мая, а второй – к 1 июня. 18-го числа того же месяца Каваллеро ответил согласием, но продолжал торговаться, выпрашивая у немцев хотя бы автомашины.

Окончательные детали подготовки корпуса были согласованы во время поездки Каваллеро в Германию в начале мая. Он был принят Гитлером, от которого узнал, что итальянская армия займет на фронте сектор между венгерской и румынской армиями. Гитлер обещал также, что итальянская армия будет всегда использоваться как единое целое. Первое обещание Гитлера было в дальнейшем выполнено, второе оказалось пустым звуком: немецкие генералы по-прежнему продолжали распоряжаться итальянскими дивизиями по своему усмотрению.

А. Валори, осуждающий Муссолини за участие в войне против СССР из соображений военно-стратегического порядка, пишет о том, что превращение итальянского корпуса в армию было крупной ошибкой. Он считает, что это не усилило, а лишь раздуло итальянское участие, что проблема заключалась не в количестве дивизий, а в их качестве, и поэтому вместо посылки новых контингентов, следовало улучшить оснащение уже находившихся на фронте. А в 1942 году единственным, кто протестовал против планов увеличения итальянских контингентов, был Мессе. В середине мая, когда подготовка армии шла полным ходом, он еще ничего не знал о том, что не ему придется командовать ею. Поэтому, прибыв в Рим в конце месяца, он сразу начал оспаривать целесообразность посылки новых дивизий. Опыт пребывания на фронте достаточно хорошо убедил его в этом.

Впечатление Мессе от пребывания на Восточном фронте Чиано синтезировал следующим образом: «Как и все, кто имел дело с немцами, он их ненавидит и считает, что единственный способ разговаривать с ними – это пинок в живот. Он говорит, что русская армия сильна и хорошо вооружена и что абсолютной утопией является надежда на крах Советов сверху. Немцы одержат летом успехи, и, может быть, серьезные, но решить ничего не смогут. Мессе не делает выводов, но и не скрывает вопросительных знаков, которых много и которые серьезны»43. Однако к голосу Мессе никто не хотел прислушиваться.

В конце двухчасовой беседы у Каваллеро начальник Генерального штаба резко прервал Мессе: «Решение принято дуче по политическим соображениям, и бесполезно его обсуждать». Через два дня Мессе попал на прием к самому Муссолини. По словам Мессе, он «горячо доказывал дуче неразумность посылки новых дивизий». «Это истинное чудо, что КСИР до сих пор не разбит и не стерт в порошок в этой войне гигантов. В течение этой зимы мы несколько раз были на краю гибели»44. Муссолини рассеянно слушал доводы Мессе. Он закончил беседу словами, которые больно задели честолюбивого генерала: «За столом мирной конференции 200 тыс. солдат экспедиционной армии будут много весить. Намного больше, чем 60 тыс человек экспедиционного корпуса». Потом он неожиданно добавил: «Скажите, что вы сами теперь собираетесь делать?»

Мессе пришлось смириться с тем, что его командиром теперь стал генерал Гарибольди, при упоминании о котором, по словам Чиано, у Мессе глаза наливались кровью. Не последнюю роль в смещении Мессе сыграл Каваллеро, считавший, что Мессе начинает расти слишком быстро. Новый командующий итальянскими силами на советско-германском фронте Гарибольди был одним из самых старых генералов итальянской армии. Он не отличался большими военными талантами, а Чиано называл его просто «глупым и старым». Флегматичный старик, носивший под массивным носом подкрашенные усики, очень почитал французский Генеральный штаб, считал, что немецкий Генеральный штаб неплох, но чересчур увлекается, а в отношении русских он вообще сомневался, что они могут быть военными. «Мы о нем мало что можем сказать, – пишет один из офицеров штаба Гарибольди, – так как его деятельность, так же как у конституционного монарха, ограничивалась риторическими приказами, речами, награждениями и представительскими обедами. Он очень заботился о том, чтобы его подчиненные носили все награды. Кампания в Северной Африке приучила его к почитанию представителей политической власти: перед отправкой в Россию он нанес визит молодому министру иностранных дел Чиано». Назначением Гарибольди был очень доволен Гитлер: по его сведениям, Гарибольди не отличался сильным характером и не был столь строптив, как Мессе. Это вполне устраивало немецкое командование.

Новые итальянские дивизии не смогли прибыть на Восточный фронт к началу летнего немецкого наступления, как просил Гитлер. Лишь в июне 1942 года была окончена подготовка дивизий, снятых с французской границы. Это повлекло за собой серьезное ослабление военных позиций Италии на средиземноморском театре военных действий: Италия лишалась последних резервов в случае высадки англо-американских войск в Северной Африке или попытки открыть второй фронт в Южной Франции45.

Ядром новых контингентов служили три альпийские дивизии «Тридентина», «Юлия» и «Кунеэнзе». Альпийские части всегда считались в Италии наиболее надежными войсками. Их личный состав набирался из жителей Северной Италии, преимущественно горцев, которые переносили невзгоды военной жизни легче южан. Набор в альпийские батальоны производился по территориальному признаку, и в ротах, и взводах служили не только соседи по деревне, но часто даже родственники. Это придавало подразделениям альпийцев внутреннюю спайку и служило преимуществом при действиях небольшими группами, как это бывало обычно в горной местности. Дивизии, как правило, принимали наименование областей, в которых они формировались.

Вооружение альпийских дивизий было приспособлено для действий в горах. В них отсутствовала артиллерия крупных калибров, горные пушки перебрасывались во вьюках. Основной тягловой силой альпийских частей были мулы. Перед отправкой на фронт подразделения проходили усиленную тренировку в передвижении по равнине. Однако все были уверены, что конечная цель альпийского корпуса – Кавказские горы, поэтому горные стрелки взяли с собой веревки, клинья, альпенштоки и другое имущество. Как впоследствии писал один итальянский офицер, альпенштоки им очень пригодились… сшибать головы курам и уткам в украинских деревнях.

Вместе с альпийскими дивизиями на Восточный фронт отправился второй армейский корпус в составе дивизий «Равенна», «Коссерия» и «Сфорцеска». Перед отправкой они были полностью укомплектованы личным составом, а для их вооружения было собрано все, что еще оставалось на армейских складах. К этим дивизиям для несения тыловой службы была добавлена дивизия «Винченца» неполного состава, не имевшая тяжелого вооружения. Ее солдаты и офицеры были недавно призванные резервисты, многие из них – люди пожилого возраста, давно не служившие в армии. За маловоинственный вид эта дивизия была немедленно окрещена солдатами «дивизией оловянных солдатиков».

В составе экспедиционных сил увеличивалось число батальонов чернорубашечников. Вместе с новыми дивизиями на фронт отправились четыре бригады: «Имени 3 января», «Имени 23 марта», «Балле Скривиа» и «Леонесса». Эти бригады, как и легион «Тальяменто», действовавший в составе КСИР, принадлежали к так называемой Добровольческой милиции национальной безопасности. «Добровольческая милиция» была создана в начальный период фашистского движения. Позднее Муссолини сохранил ее в качестве своей личной гвардии и на предложение о ее ликвидации как-то энергично ответил: «Кто тронет милицию, получит свинец в живот!»

Милиция представляла собой плохую копию итальянской армии, и последняя относилась к ней с презрением и ненавистью. Части милиции носили пышные названия, заимствованные из терминологии древнего Рима, – «легионы», «крылья», «манипулы» и т. д., а офицеры —звания римских военачальников: «консул», «проконсул», «командир манипулы». Вооружение милиции было «облегченным» по сравнению с соответствующими частями пехоты. Зато батальоны чернорубашечников, которые назывались «штурмовыми», были хорошо снабжены автотранспортом.

«Преданность идее» и «высокий боевой дух» должны были восполнить слабость вооружения. «К сожалению, этого боевого духа никому не дано было увидеть, – пишет в своих мемуарах заместитель начальника итальянского Генерального штаба генерал Дзанусси. – Он исчезал при первых же стычках с противником. Самые «преданные» Муссолини фашисты быстро убедились, что на войне недостаточно кричать «дуче, дуче, дуче» и маршировать гусиным шагом. Особо стоит сказать о «консулах» и других офицерах этого войска. Это были отбросы армии, – те, кого обошли при присвоении звания, или карьеристы самого низкого пошиба. Кроме того, среди них имелись люди, сделавшие карьеру по самым невероятным причинам – благодаря личным связям, успехам в спорте или на поприще изящных искусств. Когда я с ними сталкивался, я каждый раз поражался смеси невежества и нахальства. Достойным их представителем был командующий милицией Гальбиати: в одном из своих выступлений он заявил, что задача чернорубашечников – «бороться с врагами, которые угрожают Италии со всех трехсот шестидесяти пяти градусов горизонта». Видимо он решил, что для фашистов обычный горизонт слишком узок, и расширил его на пять градусов»46.

К 1942 году батальоны чернорубашечников успели несколько утерять свое звание «избранной гвардии» фашистского режима. Если офицерские должности в них продолжали занимать ветераны партии и руководители местных фашистских организаций, жаждавшие получить медали за боевые заслуги, то для восполнения недостатка солдат-добровольцев пришлось прибегать к обычной мобилизации военнообязанных. Таким образом, среди фашистского воинства появились люди, приверженность режиму которых выражалась главным образом в ношении черной рубашки.

Новая армия, в состав которой должен был влиться экспедиционный корпус, получила наименование «итальянской армии в России» (сокращенно – АРМИР). В июле – августе началась переброска новых дивизий на фронт. За год, прошедший со времени отправки на фронт экспедиционного корпуса, обстановка в Италии значительно изменилась. Неудачи в Северной Африке, продовольственные затруднения, которые становились все ощутимее, начало англо-американских бомбардировок – все это сказывалось на моральном состоянии населения, вызывая рост антивоенных настроений.

В середине июля в готовившиеся к отправлению части прибыл циркуляр, обобщавший опыт боевых действий экспедиционного корпуса. В нем ничего не говорилось о русских танках, автоматах и «катюшах», но зато он уверял, что русские не хотят сражаться и армия агонизирует. Правда, в нем содержался ряд советов о том, как себя вести, вроде следующего: «Зимой бывает очень холодно, настолько холодно, что русские спят не на кроватях, а предпочитают проводить ночь на печах. Вода плохого качества, и ее следует подвергать химической очистке». Особенно загадочным для офицеров был пункт о печах, поскольку они представляли их в виде небольшой плиты итальянского типа, абсолютно непригодной для спанья.

Итальянская армия в то время уже испытывала недостаток в офицерских кадрах, а число добровольцев резко сократилось. Возможности тщательного отбора, как это было во времена подготовки экспедиционного корпуса, ограничились. Дело дошло до того, что на советско-германский фронт стали отправлять офицеров, антифашистские настроения которых были хорошо известны полиции. Среди них был начальник организационного отдела штаба армии капитан Д. Толлои. Он принадлежал к группе либералов-антифашистов и был связан с деятелями, положившими начало движению «Справедливость и свобода». Толлои был отправлен на фронт по прямому доносу тайной полиции, занимавшейся делами антифашистов, – ОВРА. Однако основу итальянской армии в России составляли кадровые офицеры и резервисты, преданные фашизму.

Летом 1942 года гитлеровские армии быстро продвигались к Кавказу, и победные сводки заставляли многих забывать про тревоги прошедшей зимы. «Известия с русского фронта хорошие, – писал в эти дни лейтенант Францини, готовясь отправиться на Восточный фронт с дивизией «Кунеэнзе». – Наша печать громко превозносит молниеносное продвижение немецких танковых дивизий. Под Сталинградом русские миллионами сдаются в плен. Со дня на день ожидается падение Москвы. Наша поездка на фронт будет простой прогулкой. Есть, правда, пессимисты, но их немного»47. Таково было настроение большинства офицеров, собиравшихся в эти жаркие июльские дни в далекую Россию.

Солдатская масса состояла из молодых рекрутов, недавно попавших под ружье. Фашистские руководители обещали им легкую победу, а католические священники благословили их перед отъездом. Но голос здравого смысла порождал в их душах смутную тревогу. Одна из книг, которые издал после войны Н. Ревелли, состоит из записей рассказов сорока альпийцев, находившихся на Восточном фронте48. Это были рядовые солдаты, в основном крестьяне. «Весной 1942 года, – рассказывал солдат Серале, участвовавший уже в походе на Балканы, – начинают говорить о России… На этот раз все немного подавлены. Мы чувствуем, что нас ожидает совсем не такая война, какая была на Западе и в Албании. Но мы молоды, и песня заставляет нас забывать даже грустные вещи». «Мы знали, что едем навстречу беде, – пишет другой солдат того же полка. – Мы помнили, как кончил Наполеон, и знали, что нас ждет такая же судьба. Офицеры говорили, что у нас будет особое оружие, но мы сомневались. Это было грустное расставание. Все провожающие плакали».

Поездка через Германию и Польшу имела совсем не тот эффект, на который рассчитывал Муссолини. «Единственная вещь, которая произвела на меня впечатление во время путешествия, – пишет солдат Беллини, участвовавший до этого в войне против Франции и Албании, – это жестокое, зверское отношение немцев к русскому населению. Два или три раза мы были готовы броситься на немцев, настолько их поведение было позорным. Мы не привыкли к подобной жестокости. Немцы безжалостно избивали женщин, девушек, детей. Детский плач не производил на них никакого впечатления, они загоняли детей в вагоны, как загоняют скот… Наши союзники – настоящие варвары…»

Когда эшелоны с итальянскими солдатами начали углубляться в белорусские леса, итальянские солдаты стали замечать, что террор гитлеровцев не смог сломить сопротивления русских. По вагонам был отдан приказ держать оружие наготове, офицеры объясняли солдатам, что можно ожидать налетов партизан. Поезда замедляли ход, и на перегонах приходилось выстаивать долгие часы, ожидая, пока будет отремонтировано железнодорожное полотно. Высунувшись из окон, солдаты показывали друг другу лежащие вверх колесами локомотивы, пущенные под откос поезда. Несколько вагонов с альпийцами подверглись обстрелу, один эшелон с солдатами дивизии «Кунеэнзе» взлетел на воздух. «Мы ехали с сердцами, сжавшимися от страха из-за партизан», – вспоминает один из солдат этой дивизии. «Это было нам предупреждением со стороны русских», – пишет другой солдат той же дивизии. Навстречу эшелонам двигались госпитальные поезда, подтверждая невеселые догадки альпийцев.

Таковы были первые впечатления солдат, еще не успевших покинуть свои эшелоны. Во многом похожи на них рассказы офицеров. «Во время проезда через Германию, – записал в своем дневнике лейтенант Францини, – меня поразила одна вещь: товарищество по оружию, о котором пишет так много наша печать, как будто совсем не существует. Вернее, оно проявляется только в обмене пайками между итальянскими и немецкими солдатами. Немцы ценят у итальянцев только макароны и рагу. В остальном они смотрят на нас свысока и всячески нас унижают. Альпийским стрелкам это не нравится. Время от времени вспыхивают кулачные бои. Мы видим, что с нами обращаются, как со слугами»49. «За двенадцать дней пути в эшелоне, – вспоминает Н. Ревелли, – я уже увидел войну, хотя фронт был еще далеко. В Австрии и Германии босые и изнуренные военнопленные вдоль полотна. В Польше толпы евреев с желтой звездой на спине, собирающие отбросы на станциях. На Украине дети с глазами, казавшимися огромными на истощенных лицах, просящие кусок хлеба»50.

К середине августа 1942 года большая часть итальянской армии прибыла в Донбасс. Повторилась история 1941 года: итальянским частям пришлось в пешем строю догонять быстро удалявшийся фронт. Опять, как летом 1941 года, мимо беспорядочно двигавшихся колонн итальянцев проезжали моторизованные союзники, вызывая зависть и раздражение альпийцев, непривычных к переходам по равнине. «Мы не видели пеших немцев, – пишет в своем дневнике лейтенант Францини. – Они проезжают мимо на автомашинах, взирая на нас с презрением и заставляя глотать тонны пыли. Иногда хочется продырявить им из винтовки покрышки, а то и головы. Когда кому-то из нас становится плохо и мы просим его подсадить, они почти всегда делают вид, что не замечают»51.

Высадка из эшелонов произошла на значительном удалении от итальянской базы в Миллерово, и части оказались без продовольствия. Консервы, выданные сухим пайком, скоро кончились, а немецкие коменданты отказывались снабжать проходившие части. Итальянские батальоны двигались по деревням, как саранча, отыскивая у населения продукты, которые не успели захватить немцы.

Достигнув района Миллерово, вновь прибывшие итальянские части попадали в расположение итальянского экспедиционного корпуса. Многие думали, что теперь речь может идти только о гарнизонной службе, поскольку немецкие сводки писали, что конец сопротивления советских армий – дело ближайших недель «Ветераны видели на их губах улыбку, – пишет Ф. Гамбетти, – ту самую улыбку, которая была у них год назад. Улыбку туристов, которые готовы спросить у первого встречного, как пройти к местным достопримечательностям, а может быть, к дому терпимости. Ветераны не хотели их разочаровывать сразу. Они даже надеялись их несколько раз разыграть, пока те сами не поймут, как в действительности обстоят дела»52.


Итальянская армия на Дону

В то время как итальянские дивизии прибывали в район боевых действий, немецкое летнее наступление 1942 года было в полном разгаре. «Яростная битва на Восточном фронте, – писал Гитлер Муссолини в начале августа 1942 года, – на этот раз проходит в полном соответствии с планами. Сейчас положение таково, что в восточной излучине Дона наши дивизии, после того как они получат пополнение горючим и боеприпасами, проведут решительную битву против русских частей, которые туда срочно переброшены. Я ни на минуту не сомневаюсь, что в результате этого Сталинград попадет в наши руки. Тем временем дивизии правого крыла движутся к Кавказу, ведя непрерывные бои…»53

Относительно использования итальянской армии Гитлер писал следующее: «Ваша армия, дуче, моторизованная дивизия которой «Челере» уже вступила в бой на Дону, будет расположена нами для отражения возможных атак противника на флангах. Я бы хотел просить, дуче, вашего согласия на то, чтобы альпийские дивизии были использованы вместе с нашими горными и легкими дивизиями на Кавказе. Тем более что форсирование Кавказа приведет нас на территорию, которая не входит в сферу немецких интересов, и поэтому также по психологическим мотивам было бы важно, чтобы вместе с нами там были итальянские части, если возможно, альпийский корпус, который более пригоден для этой цели. Вместо этого на Донском фронте я бы придал вашей армии и поставил под ее командование одну или две свежие дивизии, а затем бронетанковую дивизию в качестве резерва вашей армии. Считаю это уместным, поскольку можно ожидать вступления в бой русских бронетанковых сил, в борьбе с которыми наши дивизии постепенно стали настоящими специалистами. В общем, дуче, я с полной уверенностью считаю, что Россия уже через несколько недель потеряет свои наиболее важные источники снабжения нефтью, в то время как мы в ближайшее время окончательно ликвидируем наш постоянный голод в горючем»54.

Итальянская армия в России, получившая порядковый номер «восемь», насчитывала в своем составе 7 тыс. офицеров и 220 тыс. солдат: 10 дивизий и 4 бригады чернорубашечников. Она имела на вооружении 2850 ручных и 1400 станковых пулеметов, 860 минометов, 380 47-миллиметровых пушек, 19 самоходных 47-миллиметровых орудий, 225 20-миллиметровых пушек, 52 76-миллиметровых орудия и 960 орудий разного калибра и типов. Танковые силы армии сводились к 55 легким танкам. Транспортные средства армии состояли из 25 тыс. лошадей и мулов, 16 700 автомашин, 1130 тракторов55.

Бывший экспедиционный корпус в составе дивизий «Пасубио», «Торино» и «Челере» принял название 35-го армейского корпуса. Второй армейский корпус составляли пехотные дивизии «Равенна», «Коссерия» и «Сфорцеска». Альпийский корпус насчитывал также три дивизии: «Тридентина», «Юлия» и «Кунеэнзе». Дивизия «Винченца» и бригады чернорубашечников действовали самостоятельно или придавались тому или иному корпусу.

К началу продвижения немецких армий к Дону на линии фронта находились лишь три дивизии, входившие ранее в экспедиционный корпус. Альпийский корпус в соответствии с пожеланиями Гитлера был нацелен на Кавказ, и уже началась переброска на юг дивизии «Кунеэнзе». Остальные соединения двигались к Донцу. Дивизия «Челере», вопреки обещаниям Гитлера, была изъята из-под итальянского контроля и включена в состав 6-й немецкой армии. Бывший командующий Мессе предпринимал различные маневры, чтобы не попасть под командование Гарибольди. Гарибольди, со своей стороны, начал реорганизацию армии, целью которой, по мнению сторонников Мессе, было раздробить испытанный в боях КСИР. Гарибольди был также озабочен вопросами субординации. «Не из личных соображений, а из интересов престижа итальянской армии, – писал он в Рим, – сообщаю, что меня ставят под командование немецкого генерала ниже меня по званию». Одновременно он сообщал, что итальянские дивизии вооружены и снаряжены гораздо хуже немецких.

Итальянский Генеральный штаб принимал это к сведению, но не торопился отвечать. Офицер связи итальянской армии подполковник Каваллеро, хорошо знавший настроения римских кругов, поскольку он являлся сыном начальника Генерального штаба, объяснял своим коллегам по штабу: «Чего вы еще хотите? Мы прибыли, чтобы приобрести акции для мирной конференции, и через месяц все будет кончено».

Впечатление, что «через месяц все будет кончено», заставило Гарибольди торопиться. Хотя только одна из новых дивизий прибыла на место, он поспешил принять командование армией, смирившись с тем, что при этом он оказался в подчинении немецкого генерала ниже его по чину. Одновременно Гарибольди взывал к Риму, настаивая на том, чтобы альпийский корпус не посылали на Кавказ и не изымали из-под его командования. Из Рима отвечали, что это невозможно, поскольку такое решение «соответствует политическим взглядам дуче». Но не успел этот категорический ответ прибыть в штаб армии, как немецкое командование из-за транспортных затруднений переменило свое решение и раздумало посылать альпийские дивизии на Кавказ. «Политические взгляды дуче» были тут же забыты, и альпийцы резко изменили свой маршрут, повернув к Дону. В июльско-августовском наступлении смогли принять участие дивизии 35-го корпуса и дивизия «Сфорцеска». Приказ о наступлении последовал после того, как немецкие войска, находившиеся на флангах итальянского сектора, уже продвинулись далеко вперед. По замыслу немецкого командования, они должны были, продвигаясь между Донцом и Доном, взять в клещи находившиеся там советские войска. Однако советское командование вывело войска из-под удара, и когда итальянские дивизии двинулись вперед, выяснилось, что перед ними образовалась пустота.

«Единственный бой, который нашим войскам пришлось выдержать, – писал Д. Толлои, – произошел в Ивановке, где немецкие пикирующие бомбардировщики по ошибке разбомбили колонну наших берсальеров: повсюду немцы были первыми. Русские войска, находившиеся в излучине Дона, отошли, и в мешок, который немцы считали закрытым, попала только 8-я итальянская армия»56.

Левое крыло немецких войск, входивших в группу армий «Б», было остановлено на Дону под Воронежем. Зато 6-я армия фон Паулюса, входившая, так же как и итальянская армия, в группу армий «А», заняла Серафимович и устремилась к Волге. Продолжавшая отставать от немецких бронетанковых дивизий итальянская армия была передана из группы армий «А» в группу армий «Б». Она должна была занять позиции вдоль Дона и прикрывать фланг немецкой армии, двигавшейся к Сталинграду. Исключением служила дивизия «Челере», которая до середины августа продолжала входить в состав 6-й немецкой армии. Вместе с ней она участвовала в боях за Серафимович, где первой из итальянских дивизий 30 июля испытала удар советских танковых частей. Дивизия была атакована 30 советскими танками и потеряла за день почти всю свою артиллерию. В боях у Серафимовича выбыли из строя 1700 человек – около трети личного состава дивизии. 14 августа ее вывели на отдых, а затем возвратили в состав 8-й армии.

Едва итальянские дивизии заняли отведенный им сектор, как 20 августа на расположение дивизии «Сфорцеска» с другой стороны Дона обрушился удар советских войск. Дивизия не выдержала, и ее части начали беспорядочно откатываться назад; 21 августа дивизия разделилась на две части и, по словам Валори, «практически выбыла из боя». 24 августа советские войска заняли станицу Чеботаревскую, открыв проход между итальянским 35-м и 18-м немецким корпусами. По словам Валори, это «поставило под угрозу судьбу всей итальянской армии».

На место разбежавшейся дивизии командование армии спешно перебросило части дивизий «Челере» и «Равенны». Одновременно Мессе, командовавший 35-м корпусом, запросил помощи у соседнего 17-го немецкого корпуса. Немецкое командование выслало лишь небольшие заслоны, которые перехватывали итальянских солдат, покидавших поле боя. Одновременно оно направило на место происшествия фотографов, которые усердно снимали группы бегущих итальянцев. «Поскольку все мои обращения не дали результатов, – пишет Мессе, – я отдал приказ отступить и оставить долину реки Шушкан».

Реакция немцев была быстрой и неожиданной. Офицер связи при 35-м корпусе потребовал пересмотреть приказ Мессе. Мессе ответил, что приказ уже одобрен итальянским командованием. Тогда, через командование итальянской армией, в штаб Мессе прибыло распоряжение группы армий «Б», в котором говорилось: «Никто не имеет права отходить назад с занимаемых позиций; всякий, кто отдаст подобный приказ, подлежит самому суровому наказанию». Второй пункт гласил: все итальянские части, находившиеся в секторе дивизии «Сфорцеска», передаются под командование 17-го немецкого корпуса, «для того чтобы любой ценой прекратить отход этой дивизии»57.

Для осуществления этого приказа в расположение «Сфорцески» прибыл генерал Блюментритт. Генерал Мараццани, командовавший дивизией, узнав, что Блюментритт ниже его по званию, отказался подчиниться. «В итальянской армии такого положения не может быть», – заявил он.

Одновременно Мессе направил в штаб 8-й армии протест, который напоминает дипломатическую ноту великой державы, понесшей тяжкое оскорбление. «От имени живых и мертвых, – писал он, – как их командир, как прямой свидетель и как итальянец, я должен поднять гордый протест против инсинуаций о том, что отход частей был добровольным и что достаточно немецкого генерала, чтобы восстановить положение».

Мессе требовал срочного свидания с Гарибольди для объяснения. Ответ Гарибольди был сух и саркастичен: «Учитывая обстановку, не следует вашему превосходительству оставлять командный пункт для свиданий. Сейчас важно победить». Мессе не удовлетворился этим и написал новое письмо, в котором требовал вычеркнуть из приказа группы армий, «который войдет в историю», слова «любой ценой прекратить отход дивизии «Сфорцеска». Штаб группы армий «Б» ответил, что решение передать под контроль 17-го корпуса «то, что еще оставалось от дивизии «Сфорцеска»», было принято «на основании абсолютно объективных данных», а фраза, оскорбившая итальянского генерала, «соответствует немецкой военной терминологии»58.

Со своей стороны, немецкое командование пожаловалось на поведение Мессе и подчиненной ему дивизии в Берлин, а оттуда жалоба была переправлена в Рим, где вызвала большой шум. 3 сентября Каваллеро прислал в штаб армии указание «срочно потребовать у его превосходительства Мессе рапорт о действиях «Сфорцески» и передать его полностью». 28 сентября последовала новая телеграмма, которая категорически требовала «срочно сообщить о поведении во время боя всех офицеров дивизии, вплоть до командира батальона».

Мессе был страшно обижен на Гарибольди, подозревая, что тот не поддержал его из личной неприязни и проявил излишнюю угодливость перед немцами. «Он считал, что с немцами достаточно протестовать, – писал Мессе. – Но этого было недостаточно. С этими толстокожими и бессовестными товарищами по оружию нужно было другое! Следовало в случае нужды отказываться выполнять их приказы, если они шли вразрез с нашим престижем»59.

Случай с дивизией «Сфорцеска» окончательно испортил отношения между итальянскими генералами. Мессе стал писать рапорты с просьбой отозвать его с Восточного фронта, мотивируя это «духовным несогласием с командованием 8-й армии». В начале ноября его просьба была удовлетворена. Это произошло в период, когда наступление зимы грозило осложнениями для итальянских войск. Можно предположить, что желание избежать зимних трудностей сыграло не последнюю роль в настойчивом стремлении Мессе покинуть русский фронт.

Защищая действия дивизии «Сфорцеска», Мессе стремился реабилитировать себя как командира и не очень считался с объективными фактами. За дни боев дивизия потеряла, по данным Мессе, 232 человека убитыми, 1005 ранеными и 924 пропавшими без вести. Высокий процент солдат, пропавших без вести, сам по себе свидетельствует о беспорядочном хаотичном отступлении.

Поспешность отступления дивизии подтверждает большое количество трофеев, взятых советскими частями за два первых дня наступления: 79 тяжелых и 39 легких пулеметов, 13 орудий, 45 минометов, 4 вещевых и продовольственных склада, большое количество штабных документов и т. д. Для сравнения можно указать, что дивизия «Равенна», которая пришла на выручку «Сфорцеске», потеряла за это же время, по данным Мессе, 370 человек убитыми и ранеными и не имела ни одного пропавшего без вести.

Что касается мнения немецкого командования, то после войны генерал Блюментритт, давая интервью английскому историку Лиделл-Гарту, сказал по поводу этого боя, что «один батальон русских обратил в бегство целую итальянскую дивизию». Выразительным был приговор солдат итальянской экспедиционной армии. Они окрестили «Сфорцеску» именем «дивизии «Тикай». Украинское слово «тикай» в то время было достаточно хорошо известно итальянским солдатам и в переводе не нуждалось. Офицеры других дивизий решили не отдавать чести и не отвечать на приветствия офицеров «Сфорцески». По свидетельству Ревелли, попавшего в армейский госпиталь вместе с целой группой офицеров этой дивизии, «они чувствовали себя на положении париев».

Батальон, с которым прибыл на фронт Ревелли, прямо с марша был направлен на смену потерявшим боеспособность частям дивизии «Сфорцеска»: «Поблуждав, – рассказывает он, – мы попали на высоту 228. Майор запаса командовал батальоном, в котором осталось 220 человек. Это тяжелая, и в то же время комичная сцена. Бедный старичок сидел на ящике из-под продовольствия со страдальческим выражением на лице. Он был явно не в себе. Время от времени ему сообщали о новых потерях. Он вздыхал, но не знал, как ему поступать. Жалкая картина: пехотинцы, почти все южане, сидят в неглубоких ямках, боясь пошевелиться из-за русских минометов. Я хожу по позиции, и в то время, как слышен разрыв мины, какой-то пехотинец в ужасе восклицает: «Да здесь убивают!» И он прав: ждать, когда тебя подстрелят, не так уж весело… А главное, постоянный ужас перед тенью русских танков: в этом случае им остается надеяться только на собственные ноги»60.

Альпийские батальоны были выдвинуты в контратаку с целью восстановить положение. Это был их первый бой, и они должны были пойти вперед при поддержке немецких танков. Однако немцы сообщили, что танки еще не готовы. «Справимся сами», – сказал командир батальона. Вместо немецких в атаку пошли итальянские танки. Их тут же перебили из противотанковых ружей. Альпийцы откатились назад, потеряв сотни убитыми. В Рим была послана телеграмма, в которой говорилось, что высокие потери были вызваны «избытком боевого задора альпийцев, еще не освоившихся с ведением боевых действий на равнине».

Окончился бой, который итальянские историки называют «первым оборонительным сражением на Дону». Это был бой ограниченного масштаба как по территории, на которой происходили операции, так и по количеству участвовавших в нем сил. Однако уже здесь проявились некоторые моменты, которые в дальнейшем сыграли важную роль: отсутствие солидарности со стороны немецкого командования и общий недостаток гитлеровской стратегии, заключавшийся в линейном построении обороны.

Немецкое командование категорически приказало держать на первой линии все имевшиеся силы, пресекая попытки форсирования реки, и в первый же момент немедленно контратаковать группы противника, которым удалось высадиться на берег. «Непонятно, – с возмущением пишет Валори, – почему немецкое командование придерживалось столь упрощенной концепции. Может быть, загипнотизированное тем, что происходит в Сталинграде, оно считало, что на других участках достаточно жесткой обороны. Может быть, оно боялось, что, получив разрешение маневрировать, командиры соединений смогут уклоняться от выполнения распоряжений»61.

Рассуждения итальянского военного историка об отсутствии товарищества между войсками союзников не лишены оснований. В отчете штаба 63-й советской армии, подводившей итоги боя, отмечалось, что между войсками союзников «нет не только единства, а, наоборот, господствующая рознь и ненависть к немцам постоянно усиливаются, принимая подчас характер серьезных эксцессов». В доказательство приводился приказ командира 29-го немецкого корпуса генерала Обстфельдера «О поведении при встрече с итальянскими частями», в котором говорилось: «Климат и природные условия сделали итальянцев не такими солдатами, каким является немец. Их темперамент более подвержен различным воздействиям, чем у закаленного немца. Следствием этого является восторженность, с одной стороны, и быстрая утомляемость – с другой. Несдержанность и зазнайство по отношению к нашим итальянским друзьям недопустимы. Надо сделать всем офицерам, унтер-офицерам и солдатам указания о необходимости поддерживать дружеский тон. Необоснованные требования и претензии следует отклонять без всякой резкости. Применение кличек, а также дерзкое и вызывающее поведение строго воспрещаются».

Что касается ошибочности концепции жесткой обороны, то в значительной степени она носила вынужденный характер, поскольку немецкое командование не имело достаточно резервов для построения эшелонированных заслонов. Кроме того, не исключается, что оно действительно питало сомнения в способности итальянских дивизий вести маневренную оборону.

Важно отметить и другое: советские войска имели в этом бою совершенно незначительный перевес в силах, тем не менее они сумели опрокинуть итальянские части в первые же дни; итальянские части показали недостаточную стойкость, о чем со всей определенностью говорится в отчете 63-й советской армии, составленном на основании многочисленных документов и опросов военнопленных.

После августовских боев на итальянском секторе наступило длительное затишье, подействовавшее самым ободряющим образом на командование армии, которое из Макеевки перебралось в Миллерово.

Персонал штаба армии отличался многочисленностью. В оперативном отделе имелось вдвое больше офицеров, чем полагалось по штату. Еще более раздутым был разведывательный отдел. Возглавлявший его полковник, бывший до войны военным атташе в Москве, создал гигантский аппарат. В нем числилось 105 офицеров, вместо 17. Он создал даже специальную секцию по захвату неприятельских документов, снабженную орудиями взлома. Полковник надеялся когда-нибудь захватить один из тех сейфов советского командующего, которые немцы, по их словам, время от времени находили в лесах. Деятельность разведотдела имела странный уклон: русские белоэмигранты, выписанные из Италии и посылаемые в поисках информации, добывали главным образом телятину, свинину и яйца для столовой.

Кроме того, имелся отдел пропаганды из 42 офицеров, отдел военной экономики из 12 офицеров, который вел постоянную войну с немецкими комиссарами из-за распределения местных ресурсов, и отдел гражданских дел, находившийся в том же положении. Существовал генерал карабинеров, носивший титул «инспектора службы полиции в России», генерал-комиссар чернорубашечников, член «большого фашистского совета» в отставке, и масса различных фашистских чинов, стремившихся выслужиться или получить теплое место. Типичной фигурой для фашистской армии был офицер связи – молодой подполковник Каваллеро. Сын начальника Генерального штаба, пустой и заносчивый, он отличался восторженно-подобострастным отношением к немецким генералам. Недолгое пребывание его на фронте было необходимо для дальнейшего продвижения по службе: вскоре он был направлен на учебу в берлинскую военную академию.

Многие тыловые офицеры увлекались спекулятивными операциями. В этом они следовали примеру своих союзников. Как пишет Толлои, итальянцы с изумлением убедились, что гитлеровские вояки соединяли жестокость палача с жадностью ростовщика. «Итальянцы, которым казалось совершенно невероятным, что они обнаружили у своего союзника качества, которые считали своим собственным, национальным пороком, ограничивались, по крайней мере, воровством на складах. Зато это они делали с полным бесстыдством, оправдываясь тем, что золото и серебро можно было достать только в обмен на муку и сахар. Те, кто не имел доступа к складам, ограничивались личными «торговыми точками», основанными на импорте часов и сигарет из Италии, – в этих «фирмах» денщики играли роль управляющих. Карабинеры, которые по роду своей деятельности имели дело с отбросами общества, поскольку именно здесь они искали своих политических осведомителей, имели в этой коммерции ряд безусловных преимуществ»62.

С наблюдениями Толлои перекликаются записи в дневнике Н. Ревелли. «Окопавшиеся офицеры торгуют чем попало, – писал он. – Те, что покрупнее, продают товары, уворованные на складах целыми партиями, сержанты ведут мелочную торговлю. В общем, на рынке можно купить не только любой сорт сигарет, в то время как на передовой нечего курить, но и все виды вещевого снабжения, принятого в королевской армии. Лозунг тыловиков – каждый после войны должен открыть собственное дело»63.

Благодушие и беззаботность, царившие в штабе дивизии и окружавших его службах, начали исчезать с наступлением холодной погоды. «Жара и пыль сменились холодом и снегом, – записывает Д. Толлои. – Русские крестьянки не выбегают из домов в сарафанах, которые оставляют открытыми их пышные плечи, – они закутались в платки и надели валенки. Немцы не сидят в машинах, голые по пояс, с яркими спортивными козырьками на глазах, всегда готовые броситься в реку, встретившуюся на их пути, как это положено на «войне-прогулке», а, скрючившись от холода, бегают в смешных наушниках. Гарибольди уже не думает о Сирии и не занимает свое время распределением наград, а растерянно призывает офицеров «сохранять веру». Все старшие офицеры за несколько месяцев постарели на десять лет… Еще три месяца назад на Макеевке, полные здоровья и радужных надежд, они думали только о спокойной жизни и с любопытством и благодушием взирали на образ жизни русских и на немецкие жестокости»64.

Особенно сильное впечатление на офицеров штаба произвел налет советской авиации на Миллерово 12 ноября. Больше всех перепугались те, кто громче других кричал о «победе» и «вере». Представитель фашистской партии – консул Гуаттьери заявил, что его отделу не хватает в Миллерове помещений, и перебрался в соседний населенный пункт. Фашистские журналисты и разного рода дельцы, крутившиеся вокруг штаба, немедленно испарились. Начальник оперативного отдела совершенно прекратил работу и лишь просил установить под потолком балки покрепче. «Налет на Миллерово потряс умы и распространил уныние, – отметил Толлои, – гораздо больше, чем бегство «Сфорцески», неудачи под Сталинградом и высадка англо-американцев в Северной Африке… Вечерние партии в карты были отменены, и часто можно было слышать тяжкие вздохи. Однако дни проходили, и все начинали убеждаться, что выдержать подобную бомбежку было настоящим героизмом. Военный бюллетень штаба армии говорил о «семнадцати воздушных эшелонах», умалчивая о том, что эти эшелоны состояли из одного или двух самолетов, и тот, кто больше всего напугался, чувствовал себя главным героем. «Семнадцать эшелонов, два часа бомбежки!» – повторяли они, раздуваясь от гордости. И если поблизости оказывался кто-нибудь с передовой, то для него добавляли: «Да… в современной войне стирается грань между высшими штабами и линейными частями»65.

Рассказы итальянских солдат, собранные Ревелли, примерно одинаково описывают жизнь на передовой: подготовка к зиме, забота о пропитании, страх перед ночными вылазками советских патрулей, война с крысами. «На Дону у меня не было времени размышлять, – рассказывал солдат Виетто из 1 – го альпийского полка. – Днем я нес охрану, по ночам рыл окопы и устраивал бункер. Потом нас перевели на другую позицию, где местность была голая, как стол, и мы опять начали рыть землю, сооружая окопы. Пищевой рацион все время скуден. Сухарь и булка с кофе утром, в полдень суп и мясо. Мы все двадцатилетние ребята, и нам хочется есть: мы устраиваемся, разыскивая картофель и горох на полях. Рожь также идет в ход. Мы ее обмолачивали на плащ-палатках, а ночью мололи и жарили оладьи. Мы жили сегодняшним днем, не зная ничего о том, что творилось вокруг».

«Наш бункер, – пишет сержант Ригони, – находился в рыбацкой деревне на берегу Дона. За отлогой частью берега, направо – бункер батальона «Морбеньо», с другой стороны – бункер лейтенанта Ченчи. Между мною и Ченчи, в разрушенном доме, – отделение сержанта Гарроне с тяжелым пулеметом. Перед нами, на расстоянии менее 500 метров, на другой стороне реки, бункер русских. Там, где мы стояли, должно быть, была красивая деревня. Сейчас от домов остались лишь кирпичные трубы. Церковь наполовину разрушена; в уцелевшей ее части – штаб роты, наблюдательный пункт и тяжелый пулемет. Когда мы рыли ходы сообщений в огородах, в земле и снегу находили картофель, капусту, морковь и тыквы. Иногда они еще были годны в пищу и тогда попадали в суп. Единственными живыми существами, оставшимися в деревне, были кошки. Они бродили по улицам, охотясь на крыс, которые были повсюду. Когда мы ложились спать, крысы забирались к нам под одеяла. На рождество я хотел зажарить кошку и сделать из ее шкурки шапку. Но кошки хитрые и не попадались в ловушки»66.

В ноябре 1942 года сектор, занимаемый итальянской армией, несколько сократился: она передала румынскому корпусу участок южнее станицы Вешенской. Наиболее пострадавшие дивизии («Челере» и «Сфорцеска») были отведены во второй эшелон. Вместе с 294-й немецкой дивизией они составили армейский резерв. Затем обе эти дивизии перешли под командование 29-го немецкого корпуса, а в состав 35-го итальянского корпуса вошла 298-я немецкая дивизия. Одновременно командование группы армий вклинило между итальянскими дивизиями немецкие полки и тактические группы, надеясь тем самым укрепить итальянскую армию. Восьмая армия оказалась расчлененной, что создавало трудности для ее командования. Однако, несмотря на все протесты Гарибольди, из Рима ограничивались указанием выполнять требования немецкого командования, поскольку «все было уже обсуждено и решено между двумя верховными командованиями». В действительности эти соглашения сводились к простой регистрации немецких предложений.

Итальянские дивизии деятельно готовились к длительной обороне. Холмистый берег Днепра покрывался долговременными огневыми точками, окопами, ходами сообщений, бункерами. Солдаты рыли противотанковые рвы, расставляя проволочные заграждения. Распоряжения начальства свидетельствовали о том, что следует готовиться к зимовке. Хозяйственный командир 54-го полка дивизии «Сфорцеска» писал в приказе: «Учитывая наши многочисленные и разнообразные нужды на зиму, следует обратить особое внимание на рациональное использование местных ресурсов… Нужно собирать все: даже гвозди и пустые банки, доски, железо, дерево, солому, словом, все. Предложить, вернее, приказать населению заготовить по крайней мере вчетверо больше кирпичиков из кизяка для отопления, дав им понять, что 3/4 они должны будут уступить нам. Дело это не терпит отлагательства».

В памяти фронтовиков сохранились эпизоды, которые несколько оживляли монотонную окопную жизнь. Лейтенант Миссироли описывал случай, приключившийся с неким капитаном, спавшим в одной землянке с двумя телефонистами. «Ему приснилось ночью, что русские ворвались в землянку, и он вскочил с кровати с криком: «Тревога!» Один из телефонистов, разбуженный этим криком, увидел рядом с собой человеческую тень и подмял капитана под себя. Этот последний, почувствовав, что на него напали, окончательно убедился, что он в руках русских. Некоторое время прошло в молчаливой борьбе, потом капитан, которому приходилось плохо, опять закричал. Только тут телефонист разобрался, что он сидит верхом на своем начальнике».

Ре Марчеллино, из батальона «Борго сан Дальмаццо», рассказывал: «Однажды утром в голову что-то ударило. Я решил убить русского. Было холодно, и я был один на наблюдательном посту. Я отказался от смены. Я знал, что на той стороне есть открытый участок и внимательно следил за ним, приготовив винтовку. За четыре часа никто не показывался. Наконец из убежища вылезли двое. Для того чтобы лучше прицелиться, я наполовину высунулся из окопа. Двое русских спокойны: они ничего не подозревают, и мне их хорошо видно на снегу. Бац, и один из них падает замертво. Второй хочет помочь товарищу, я стреляю, но промахиваюсь… В штабе батальона меня представили к награде. Она прибыла через три или четыре дня. Это был тюбик крема для бритья! Ничего себе награда! Лейтенант, который мне его принес, сказал: «Это тебе за русского, которого ты убил»67.

В ноябре 1942 года началась замена ветеранов экспедиционного корпуса новым пополнением, прибывшим из Италии. Как отмечает Толлои, «этого очень добивался Мессе и его штаб, которые во что бы то ни стало хотели удалиться до того, как их лавры потускнеют в результате эпизодов типа «Сфорцески». Командование армии всячески поддерживало это мероприятие, видя в нем способ избавиться от Мессе»68. Смена личного состава происходила весьма медленно.

К середине декабря в Италию была отправлена лишь половина солдат и офицеров 35-го корпуса. Среди вновь прибывших офицеров встречались оптимистически настроенные молодые люди. «Однажды я попробовал обратиться к молодому кавалерийскому офицеру, только что окончившему училище, – вспоминает Толлои. – Я объяснял ему немецкие стратегические ошибки, которые исключали возможность их победы в России. Молодой человек слушал меня с видом иронического превосходства…» Однако подавляющее большинство новичков, особенно солдаты, были уже совсем иными. За прошедшее время изменилась обстановка в Италии, изменилось и положение гитлеровских армий. «Это была совсем зеленая молодежь, – пишет Ф. Гамбетти. – Но на их лицах уже не было улыбки, которая сопровождает интересную авантюру, той знаменитой улыбки, которая была у всех прибывавших ранее и от которой у нас осталось лишь одно воспоминание… Боевые тревоги, круглосуточное бодрствование по пути следования давно уже были введены для всех воинских эшелонов, и на них это произвело особое впечатление… Если среди ветеранов через 30 месяцев находились такие, кто считал, что еще не все потеряно, то большинство молодых, которые пробыли в военной форме всего три месяца и даже не получили боевого крещения, уже полностью потеряли эти надежды»69. Хотя в ноябре и начале декабря в секторе итальянской армии было относительно спокойно, тревожное чувство все более охватывало тех, кто был способен объективно оценивать положение. Э Кастеллани, покидавший фронт вместе с другими офицерами КСИР, писал: «Осенью 1942 года мы ясно видели, что разгром – дело ближайшего будущего. Достаточно было взглянуть на карту. Мы понимали, что это должно было означать крах всего: крах 8-й армии и, вероятно, крах Италии. 17 декабря я отбыл вместе с другими 700 ветеранами из Кантемировки: через 36 часов она была занята русскими»70.

Бывший главнокомандующий экспедиционным корпусом Мессе, также возвращавшийся в Италию, был далек от мысли о возможности краха режима Муссолини. Однако опыт, накопленный им за время пребывания на Восточном фронте, заставлял Мессе довольно решительно выражать опасения по поводу перспектив и судьбы итальянской армии. В пространном отчете, представленном Генеральному штабу в ноябре 1942 года, он, в частности, писал: «Деятельность пропаганды нашего немецкого союзника, которая сопровождала военные действия на Восточном фронте, привела к тому, что в итальянском и немецком общественном мнении создалось фальсифицированное представление о Советском Союзе, его военном потенциале и боевой силе его армии. Это, безусловно, привело к разочарованию в наших странах и недовольству в наших боевых частях, которые прекрасно знают, что дело обстоит совсем иначе… То же самое следует сказать относительно способности русской армии к сопротивлению, о моральном состоянии войск противника, о русской зиме, описаниями которой бездумно увлеклись некоторые комментаторы итальянского радио. Жизнь показала превосходные боевые качества русского солдата, его отличное вооружение, выносливость и способность приспосабливаться к любым условиям… Какие-либо предсказания насчет способности русских к сопротивлению и их военного потенциала в настоящее время могут быть только поверхностными, и поэтому их следует избегать в пропаганде. Наоборот, было бы хорошо, если бы она попыталась изменить общественное мнение по этому поводу, с тем чтобы избежать новых, и более серьезных разочарований…»71


Оккупационная политика

Неисчислимые бедствия и лишения принесла русским людям гитлеровская оккупация. Не составляли исключения и районы, где находилась итальянская армия. «Население оккупированных районов находится в очень тяжелом положении, – отмечается в одном из документов штаба Юго-Западного фронта, – все продукты питания и теплую одежду немцы отобрали. В городе Орджоникидзе – голод. Вследствие употребления населением в пищу мяса павших лошадей в городе эпидемия сапа. Торговли почти никакой нет, а если есть, то частная торговля по непомерно высоким ценам. Так, например, литр молока стоит 40 руб., десяток яиц – 200 руб., коробок спичек – 18 руб. В городах и населенных пунктах промышленность не работает, за исключением небольших частных мастерских и мелких шахт. На базаре в Макеевке сильно развита спекуляция. Буханка хлеба стоит 150—200 руб., стакан пшеницы – 15 руб. Оккупированные районы как будто вымерли. Настроение населения угнетенное. В грабежах и издевательствах участвует «украинская полиция», созданная из числа изменников родины. Из городов население бежит в деревни и села. Из Сталино, Макеевки и других рабочих поселков Донбасса идет непрерывный поток населения…»

Хозяевами положения в районах расположения итальянских частей была немецкая военная администрация. «Итальянские власти, – пишет Толлои, – избегали непосредственных экзекуций и лицемерно передавали свои жертвы немцам. Наши солдаты, так же как и румыны, рассказывали вполголоса и с отвращением об этих фактах. Офицеры старались говорить об этом как можно меньше. Впрочем, официальная немецкая терминология, которая называла партизан «бандитами», устраивала многих. Что касается евреев, то идея о том, что они не являются людьми, вошла гораздо прочнее в неустойчивые итальянские мозги, чем это думают»72.

Командование итальянской экспедиционной армии не одобряло «излишне жестокой» оккупационной политики гитлеровцев. Помимо всего прочего, оно опасалось, что расправы с мирным населением и различного рода грабежи способны усилить ненависть к захватчикам и эта реакция распространится также и на итальянские войска. С самого начала пребывания итальянских войск на фронте Мессе учредил специальный орган, который должен был, не вызывая подозрений немцев, следить за их отношением к гражданскому населению. «По-существу, – пишет Мессе, – речь шла о том, чтобы сообщать сведения о политике Германии на Восточном фронте вообще и на Украине в частности…»

На основании донесений Мессе составлял сводки, которые направлялись в Рим. В одном из таких отчетов в мае 1942 года говорилось, что в области политической «реквизиции у гражданского населения, бесчеловечное обращение с пленными, которых население справедливо считает своими братьями, зверские методы допросов и экзекуций, жестокость репрессий, грабежи, убийства… вызывают повсюду чувство ненависти к захватчикам». Относительно экономической политики гитлеровских властей Мессе писал в том же отчете, что она, проводимая через военные и экономические органы, а также путем личной инициативы, заключается в «тотальном присвоении всех ценностей, методическом ограблении, которые ведут к истощению источников производительной деятельности»73. Однако и командование итальянской армии также несет ответственность за бедствия, которые переживало население оккупированных районов.

Оккупационный режим стал особенно суровым в осенние месяцы 1942 года. «На это были причины, – пишет в своих воспоминаниях командир роты чернорубашечников капитан Дотти. – С ноября месяца деятельность партизан так усилилась, что вызывала серьезное беспокойство. Партизаны уничтожали склады продуктов и боеприпасов, жилые помещения и мосты…»

Особо итальянское командование предупреждало об опасностях, которые грозили итальянской армии со стороны женской части гражданского населения. «Для получения сведений, – говорилось в приказе по дивизии «Равенна», – партизаны пользуются исключительно лицами женского пола. Эти лица живут некоторое время на нашей территории и возвращаются в партизанские районы, добыв нужные сведения. Необходимо принимать все меры предосторожности против лиц, прибывающих из партизанских местностей, даже если они безобидны с виду».

Осторожности, к которой призывало итальянское начальство по отношению к «лицам женского пола», не всегда удавалось добиться в желаемой мере, даже среди чернорубашечников. Так, капитан Дотти рассказывает о том, как его приятель подвез на машине двух молодых девушек, направлявшихся в колхоз, где стоял батальон. «Никто из нас не подозревал, что это были самые настоящие партизанки. Мы узнали об этом через неделю, когда на воздух взлетел склад боеприпасов. Девушки исчезли, а на нас посыпались проклятья командира бригады. Он называл нас дегенератами и подонками штурмовых батальонов чернорубашечников».

Итальянское командование соревновалось с немецкой администрацией в ограблении оккупированной территории. «Использование местных ресурсов, главным образом зерновых, скота и жиров, было организовано через колхозы, – пишет А. Валори. – Мы давали заявки германским властям, которые ведали участками, предназначавшимися для эксплуатации каждому соединению. Так, каждая дивизия имела свой сектор эксплуатации, эти участки составляли сектор корпуса, все вместе регулировалось интендантством армии, при котором имелась немецкая группа связи»74.

Речь шла о тотальном ограблении оккупированных районов. Существовали самые широкие проекты экономического использования территории Советского Союза. «Итальянцы, – пишет Валори, – много раз предлагали свое сотрудничество немецким штабам для использования оккупированной территории… Однако немцы не имели никакого желания делиться с союзником своими трофеями и всеми способами противились тому, чтобы Италия получала хотя бы скромную часть сельскохозяйственных продуктов и сырья… В Италию почти ничего не посылалось. Только преодолевая огромные трудности, удалось послать некоторое количество железного лома и различных металлов. С немцами было заключено соглашение на 10 тыс. тонн, но в действительности удалось отправить значительно больше»75.

Министерство военной промышленности Италии при полной поддержке Генерального штаба давно уже мечтало об участии в дележе захваченных территорий. Осенью 1941 года был поднят вопрос о присылке в Италию на тяжелые работы советских военнопленных. «Мы захватили в России 10 тыс. человек. Для работы на шахтах нам нужно 6 тыс. человек»76, – деловито подсчитывал начальник Генерального штаба Каваллеро в своем дневнике. Соответствующий проект был предложен Муссолини, но он отказался от его осуществления, опасаясь «политической инфекции».

Для осуществления плана экономической эксплуатации при штабе армии до осени 1942 года существовал специальный отдел во главе с бывшим губернатором итальянской колонии Сомали полковником Дзоли. В ноябре этот отдел расширился и получил наименование инспекции оперативной зоны. Его возглавил заместитель командующего фашистской милицией генерал Гуаттьери. Инспекция состояла из многочисленного штата офицеров, являвшихся специалистами в различных отраслях хозяйства. «Все они должны были руководить использованием русских ресурсов – текстиля, угля, кожи и т. д. в зоне действия итальянской армии»77, – пишет Н. Ревелли.

Наряду с «инспекцией» осенью 1942 года в Миллерове появилась группа работников министерства иностранных дел во главе с бывшим посланником в США. Эта группа выполняла миссию, которую держали в строгом секрете от немцев. В ее задачу входило изучение возможностей эксплуатации экономики Украины в послевоенные годы.

Политику военного грабежа, планируемую из Рима и осуществлявшуюся итальянским командованием 8-й армии, продолжали в порядке личной инициативы и солдаты. Артиллерист Джузеппе Фачченда из дивизии «Сфорцеска» в письме, которое он не успел отправить домой, писал 18 декабря 1942 года: «Здесь мы живем вместе с гражданским населением, и если нам не хватает пайка, то всегда можно устроиться. Мы уходим подальше и добываем продуктов на месяц. Мы лечимся куриным мясом и всегда держим его про запас. К Рождеству мы «организовали» две овцы, козу и десять куриц. Нас десять человек, и, с божьей помощью, мы устроим хороший пир… Мы отдаем стирать белье, и если нам отказывают, то мы заставляем это делать силой. Они должны делать все, что мы хотим, или мы их всех перебьем»78.

Капрал Фалькони из 52-го артиллерийского полка выражается иначе, но по сути дела рассказывает то же самое. «Больше, чем фронтовые опасности, – писал он домой, – нас занимает проблема питания. Мы все время думаем о том, где бы добыть поесть. Мы забираем и воруем продукты в деревнях, которые мы проходим, так как, если бы мы жили на то, что нам дают, мы давно бы умерли с голоду… Все мы стали мастерами по части «организовать» курицу, поросенка, овцу и т. д. Но и в этом деле по сравнению с немцами мы выглядим бедными родственниками»79.

Отношения итальянских военнослужащих с населением занятых районов не ограничивались осуществлением оккупационной политики и охотой на домашнюю живность. Несмотря на все старания командования держать войска в изоляции, контакты с населением, особенно после стабилизации фронта, становились все более широкими. Этот факт вызывал беспокойство итальянского командования, которое опасалось, что это приведет к падению «фашистского духа» в армии и проникновению в ее ряды «коммунистических идей». По этому поводу по возвращении в Италию Мессе писал в своем отчете следующее: «Что касается пропаганды среди итальянских войск, то не следует исключать, что затяжка войны и результаты длительного пребывания в России, где они находятся в контакте с населением, управляемым коммунизмом, и учреждениями, которые являются его прямым порождением, могут в дальнейшем сделать необходимым разъяснительную и воспитательную работу по проблемам войны и коммунизма»80.


Операция «Малый Сатурн»

В ноябре 1942 года южнее итальянского сектора на Дону происходили серьезные события. Советские войска неожиданными и мощными ударами прорвали оборону противника северо-западнее и южнее Сталинграда и окружили немецкую армию, прорвавшуюся к берегам Волги. В кольце оказалась крупнейшая группировка немцев и их союзников общей численностью более 300 тыс. человек. Операция была проведена силами Донского и Сталинградского фронтов; в ней участвовал также левый фланг Юго-Западного фронта. Правый фланг Юго-Западного фронта, против которого были расположены основные силы итальянской армии, в ноябрьском наступлении участия не принимал.

Немецкое командование вначале не придало значения окружению сталинградской группировки, считая, что у Красной Армии не хватит сил не только уничтожить, но даже удержать в кольце немецкие бронетанковые и механизированные дивизии. Поэтому в конце ноября и начале декабря оно предпринимало попытки прийти на помощь армии фон Паулюса ограниченными силами, но двинувшиеся было вперед немецкие и румынские дивизии вскоре остановились и перешли к обороне.

Тогда немецкое командование начало срочно перебрасывать резервы к левому флангу Юго-Западного фронта. Одновременно была создана крупная группировка перед Сталинградским фронтом, в районе Котельниковского. К 10 декабря эти группировки представляли собой уже внушительную силу, перед которыми ставилась задача прорвать оборону советских войск в северовосточном направлении и соединиться с окруженной сталинградской группировкой. Восьмая итальянская и остатки румынской армии, расположенные против правого крыла и центра Юго-Западного фронта и левого крыла Воронежского фронта, должны были упорной обороной на реке Дон сковать советские войска и прикрыть левый фланг и тыл ударных группировок.

Появление ударных группировок не прошло незамеченным. Поэтому советское командование несколько видоизменило общий план наступательных операций Юго-Западного и Воронежского фронтов, который носил кодовое название «Сатурн» и был утвержден Ставкой 3 декабря 1942 года. Его первоначальной целью было развить наступление на Ростов, отрезав кавказскую группировку немцев. Теперь главный удар направлялся не на юг, как это было задумано вначале, а на юго-восток. Уточненный план операции получил кодовое название «Малый Сатурн». Сроки подготовки наступления были сокращены, и начало операции было перенесено на 16 декабря.

Главную задачу операции должны были выполнить войска Юго-Западного фронта, которым командовал генерал Ватутин. Перед ними была поставлена задача прорвать оборону итальянской армии, разгромить ее, выйти в район Тацинской, Морозовска и Тормосина и нанести удар по флангу и в тыл немецких группировок, готовившихся к освобождению армии фон Паулюса. С войсками Юго-Западного фронта взаимодействовала 6-я армия, расположенная на левом фланге Воронежского фронта. Нанеся удар на своем участке, она должна была обеспечить войска Юго-Западного фронта от возможных контратак с фланга.

Учитывая конфигурацию линии фронта и имевшиеся в наличии плацдармы, командующий Юго-Западным фронтом решил нанести концентрированный удар двумя группами с разных участков по сходящимся направлениям. С этой целью были созданы две ударные группировки: одна в районе Осетровского плацдарма, другая – восточнее станицы Боковской. Первая группировка, которой командовал генерал Кузнецов, наносила главный удар с рубежа Дерезовка – Журавка. Она должна была развить наступление в направлении на Тацинскую, Морозовск. Вторая группировка под командованием генерала Лелюшенко готовилась нанести удар в направлении Боковская, Нижний Астахов, Морозовой. Войска Воронежского фронта, начав наступление с рубежа Новая Калитва – Дерезовка, должны были двигаться в общем направлении: Кантемировка, Марковка81.

В документах штабов Юго-Западного и Воронежского фронтов указывались причины, заставлявшие считать итальянскую армию «слабым звеном». В них отмечалось, что итальянские солдаты не желают воевать за интересы Германии, они не проявляют вражды к русским и неприязненно относятся к гитлеровскому союзнику, их боевой дух невысок, и они легко сдаются в плен. В сводках советских штабов отмечалась также слабая профессиональная подготовка офицерского состава итальянской армии, большая часть которого не имела достаточно боевого опыта, что приводило к дезорганизации частей и большим потерям.

Вот как, например, выглядела заключительная часть характеристики дивизии «Коссерия» накануне наступления. «В ходе активных боевых действий дивизия показала слабое упорство в обороне. Многие солдаты бросали оружие и спасались бегством. Политико-моральное состояние дивизии низкое. Пленные объясняют это трудностями войны и нежеланием воевать за Гитлера. В целом подготовка дивизии слабая. Она боеспособна, но упорства в боях не проявляет. Для действий в условиях сурового климата не тренирована».

Ведущая роль в выполнении общей задачи наступления отводилась танковым и механизированным соединениям, которые должны были стремительным броском проникнуть в глубокий тыл врага. Движение танковых колонн в тылу противника планировалось параллельно линии фронта, с тем чтобы в первые же дни нарушить всю систему управления связи и материального обеспечения. Глубина удара достигала 150—350 км, среднесуточный темп движения планировался 45—75 км. Это был невиданный до тех пор темп наступления.

Переброска войск проходила в большой тайне, и принимаемые меры вводили в заблуждение противника. «Советское командование, – говорилось в официальном отчете исторического отдела итальянского Генерального штаба, – в отличие от того, что имело место раньше, совершало концентрацию своих войск быстро и скрытно, перебрасывая танковые части ночью и маскируя их движение шумом тракторов и автомашин. Таким образом, ему удалось скрыть до последнего момента часть вновь прибывших войск»82.

В первой декаде декабря 1942 года итальянская армия занимала позиции между 2-й венгерской и 3-й румынской армиями, разместив свои дивизии в одну линию вдоль Дона. Левый фланг, примыкавший к венгерской армии, составлял альпийский корпус (дивизии «Тридентина», «Юлия», «Кунеэнзе»), который оставался вне зоны декабрьского наступления Красной Армии.

Далее, вниз по течению Дона, стояли две дивизии 2-го армейского корпуса «Коссерия» и «Равенна», между которыми занимал позиции 318-й немецкий пехотный полк. Затем следовал 35-й армейский корпус (его позиции начинались у устья реки Богучар), который составляли 298-я немецкая дивизия и итальянская дивизия «Пасубио». На правом фланге итальянской армии был 29-й корпус, имевший немецкий штаб, но включавший в себя три итальянские дивизии: «Торино», «Челере» и «Сфорцеску», сектор которой кончался у станицы Вешенской.

230 тыс. итальянцев занимали сектор в 270 км. По расчетам итальянского Генерального штаба (учитывая тыловые службы и штабы), на одного человека приходилось семь метров линии фронта83: это не так уж много, но значительно больше того, чем имели немцы на этом секторе до прихода итальянской армии, и вдвое больше того, чем располагали советские армии под Москвой осенью 1941 года во время наступления немцев на столицу.

Итальянская армия практически не имела оперативных резервов: три немецкие дивизии, находившиеся у нее в тылу, в конце ноября были переброшены к Сталинграду, а шедшие им на смену три другие бронетанковые дивизии были срочно переданы румынской армии. Дивизия «Челере», стоящая во втором эшелоне, сменила на передовой немецкую дивизию, также направленную под Сталинград. Таким образом, в тылу у итальянской армии позади альпийского корпуса оказалась только дивизия «Винченца», не имевшая тяжелого вооружения.

Немецкое командование, будучи не в состоянии обеспечить резервами итальянскую армию, требовало не отступать от берега Дона при любых обстоятельствах. «Концепция, на которой основывалась оборона, была изложена в ряде немецких инструкций, – говорится в одной из публикаций итальянского Генерального штаба. – Она заключалась в следующем: оборона линии Дона должна быть жесткой, а не гибкой. Запрещалось использовать тактический отход как с целью маневра, так и для сокращения линии фронта. Подобные передвижения могли быть произведены только по приказу немецкого командования. В случае прорыва фланги не должны были отходить».

Недостаток сил в известной мере компенсировался удобными для обороны рубежами и их хорошим оборудованием. Более двух месяцев итальянские солдаты трудились, создавая линию обороны на Дону. Рубеж реки был хорошо подготовлен в инженерном отношении, а сильно развитая система огня прикрывала все подступы к переднему краю. Костяк обороны составляли опорные пункты и система узлов сопротивления, расположенные на господствующих высотах. Подступы к ним и промежутки между ними были насыщены противопехотными и противотанковыми заграждениями. Особенно много было минных полей и проволочных заграждений.

Учитывая недостаток противотанкового оружия, итальянское командование позаботилось о том, чтобы все удобные проходы были перерезаны противотанковым рвом. Слабость оборонительной линии составляла ее незначительная глубина, однако в то время итальянских генералов это мало беспокоило. Командир альпийского корпуса генерал Наши даже после разгрома итальянской армии продолжал утверждать, что «альпийцы на Дону построили непреодолимую линию».

Генерал Наши имел возможность писать о неуязвимости своего сектора, поскольку альпийский корпус не подвергался фронтальным ударам советских войск. Однако дивизии других корпусов готовились к обороне не менее активно, и их командиры до утра 16 декабря думали примерно так же, как генерал Наши. Офицер дивизии «Равенна», разгромленной в первые же дни наступления, писал впоследствии: «Именно то, что части нашей дивизии не имели указаний о порядке отхода на запасные позиции, заставляло считать, что командование рассматривает наши позиции как абсолютно неприступные».

Итальянские историки описывают период с 11 по 16 декабря как «дни жестоких боев на изнурение», во время которых итальянские войска, нанося противнику огромные потери, сдерживали массированные атаки. В действительности до 16 декабря командование фронтом вело разведку боем, используя ограниченные силы.

Наступление советских войск началось утром 16 декабря. В этот день густой туман застилал оба берега Дона. В 8 часов утра на всем протяжении реки – от Осетровской излучины до устья реки Чир и станицы Вешенской – загремели орудия. Массированный артналет (5 тыс. орудий и минометов) по переднему краю длился полтора часа, после чего артиллерия перешла к методическому огню на подавление и разрушение укреплений противника. Артиллерийская подготовка закончилась повторным концентрированным ударом всех огневых средств по переднему краю обороны противника. Вслед за этим стрелковые части пошли в атаку. Начались бои за прорыв основной полосы обороны.

Как и было запланировано, главные удары против итальянских, немецких и румынских войск наносились по трем направлениям. Больших успехов в первые дни достигли войска левого фланга Воронежского фронта. Соединения 6-й армии, которой командовал генерал Харитонов, разгромили дивизию «Коссерия» и прорвали полосу обороны на участке Новая Калитва – Дерезовка. Соединения Воронежского фронта вскоре оказались на фланге и в тылу основных сил итальянской армии.

В районе Осетровской излучины Дона, где наступали войска 1-й гвардейской армии Юго-Западного фронта, они обладали плацдармом на правом берегу реки. Этот плацдарм был потерян дивизией «Равенна» в ходе августовских боев, и, несмотря на очевидную угрозу, которую он представлял, командование итальянской армии не предприняло серьезных попыток вовремя его ликвидировать. Теперь паром у Верхнего Мамона беспрепятственно переправлял советскую пехоту и танки, снабжая войсками направление главного удара. Острие этого удара было нацелено против итальянской дивизии «Равенна».

Советская пехота двигалась вперед, с боями занимая оборонительные рубежи. Итальянское командование всеми силами пыталось организовать на этом направлении сопротивление. Оно бросило в бой дивизионные резервы, бригаду чернорубашечников «23 марта». Одновременно по просьбе штаба 2-го корпуса немецкое командование передало в его распоряжение противотанковые и тяжелые орудия. На помощь «Равенне» были двинуты части 298-й немецкой дивизии, стоявшей справа от нее. Дивизия «Коссерия» получила приказ образовать линию обороны позади «Равенны»: ее место должна была занять 385-я немецкая дивизия. Правда, «Коссерия» уже не могла выполнить этот приказ, так как части этой дивизии были смяты войсками генерала Харитонова.

Особенно ожесточенные бои развернулись в центре ударной группировки, у высоты 197. Здесь итальянские позиции были хорошо укреплены и прикрыты минными полями. Это задержало продвижение танковых частей, которые вступили в бой уже в полдень 16 декабря.

Сопротивление противника было сломлено 17 декабря. В этот день дивизия «Равенна» стала стремительно откатываться назад, открывая фланги и тылы соседней с ней 298-й немецкой дивизии. Стрелковые части 1-й гвардейской армии двигались вперед, окружая и обходя отступавшие итальянские и немецкие части. Серьезное сопротивление они встретили со стороны 298-й немецкой дивизии в городе Богучар. Однако в ночь на 19 декабря и эта дивизия начала отход. В итоге трехдневных боев оборона противника была прорвана на всем Богучарском направлении. Стрелковые части за первые три дня наступления продвинулись вперед до 35 км.

Активное участие 2-го корпуса итальянской армии в операциях на советско-германском фронте кончилось.

По приказу немецкого командования сектор передавался 24-му немецкому бронетанковому корпусу, в подчинение которого переходили все немецкие части, находившиеся на месте и сохранившие боеспособность. Итальянские дивизии «Коссерия» и «Равенна», потерявшие до 70% своего состава, снимались с фронта.

35-й корпус 8-й армии, в который входили дивизия «Пасубио», бригада чернорубашечников и 298-я немецкая дивизия, также фактически распался. Он испытывал меньшее давление с фронта, но прорвавшиеся со стороны дивизии «Равенна» советские подвижные части уже 18-го заняли его тылы, заставив штаб корпуса поспешно эвакуироваться. Перемешавшись с немецкими частями, дивизия «Пасубио» двинулась на юго-запад. 19 декабря начали запоздалый отход дивизии «Торино», «Челере» и «Сфорцеска», входившие в 29-й армейский корпус: советские войска находились у них в тылу, и штабы бежали до того, как началось отступление передовых частей.

Части генералов Харитонова и Кузнецова, двигаясь в одном направлении, образовали правый – основной клин, который врезался в расположение 8-й итальянской армии, отрезав от нее альпийский корпус. Левый клин – юго-восточнее расположения итальянской армии – создавал угрозу ее полного окружения. Третья гвардейская армия генерала Лелюшенко должна была выполнить эту задачу, начав атаку также 16 декабря с рубежа Астахов – Краснокутская в направлении Боковской. Перед ней стояли немецкие дивизии и остатки румынской армии.

На главном направлении, где оборонялись 62-я и 294-я немецкие дивизии, бои приняли ожесточенный характер. За два дня стрелковым соединениям не удалось вклиниться в оборону противника, однако напряженные бои значительно ослабили сопротивление. Не дожидаясь прорыва обороны стрелковыми соединениями, генерал Лелюшенко 18 декабря ввел в бой танковые и механизированные части. Противник не выдержал удара и стал отходить. Южнее расположения итальянской армии образовался выступ, который угрожал ее флангу.

В итоге первых дней наступления советских войск была прорвана укрепленная полоса итальянской оборонительной линии по Дону и рассечен на части фронт 8-й армии. Все ее дивизии стремительно откатывались назад. Служебная сводка Юго-Западного фронта, подводившего итоги боев, гласила: «На правом фланге фронта от Новой Калитвы до Боковской (т. е. на фронте итальянской армии. – Г.Ф.) противник начал повсеместный отход, прикрываясь арьергардными боями и частными контратаками вновь подошедших частей из резерва. На отдельных участках отход противника перешел в беспорядочное отступление».

В ходе боев за прорыв фронта советские войска нанесли противнику большие потери. Только войска Юго-Западного фронта за три первых дня уничтожили 17 тыс. солдат и офицеров противника и 4 тыс. взяли в плен.

После прорыва фронта и первых ударов нужно было не дать противнику опомниться и закрыть прорыв прибывавшими из тыла дивизиями. Советское командование знало о том, что противник уже приступил к срочной переброске оперативных резервов. Перед войсками армии правого фланга были обнаружены части альпийской дивизии «Юлия», 385-й и 387-й немецких пехотных и 27-й танковой дивизий. В район Боковской подошла 306-я немецкая дивизия. Учитывая все эти обстоятельства, командующий фронтом генерал Ватутин особой директивой обратил внимание войск на необходимость решительных действий для того, чтобы не упустить благоприятного момента. Командирам соединений первого эшелона он приказал не ввязываться в длительные бои с сопротивляющимися группами противника, а обходить их, блокируя ограниченными силами. Особое внимание войск обращалось на то, чтобы их действия были непрерывными и не прекращались в ночное время. В своей директиве генерал Ватутин требовал создания подвижных групп, которые, передвигаясь на автомашинах, были бы способны перерезать пути отхода отступающих войск. Директива подчеркивала, что наступило время броска танковых соединений. В соответствии с общим планом операции им предписывалось выйти на оперативный простор, развернуться и начать безостановочное движение параллельно линии фронта.

Наиболее быстро в дни прорыва фронта двигались вперед танкисты корпуса генерала Полубоярова. Начав марш на секторе дивизии «Коссерия», они сразу же оторвались от стрелковых частей и уже 19 декабря зашли в тыл железнодорожной станции Кантемировка. Успешными были действия корпусов генералов Баданова и Павлова, наступавших в составе армии Кузнецова. Танкисты Павлова за 18 декабря прошли с боями 70 км и к исходу дня дрались уже в районе станции Сетраки. Двигаясь затем по направлению к Морозовску, танкисты взяли в плен более 10 тыс. солдат и офицеров противника. Всего танковый корпус генерала Полубоярова прошел во время рейда 200 км.

Еще более впечатляющим был бросок 24-го корпуса генерала Баданова. Он двигался к Тацинской, преодолев за пять дней 240 км. 24 декабря части корпуса заняли станцию Тацинская, перерезав тем самым главную артерию, питавшую Тормосинскую группировку противника. Корпус нанес противнику огромные потери: более 300 самолетов было уничтожено и захвачено только на аэродромах. Танковые части и соединения, принимавшие участие в операции, блестяще выполнили поставленную перед ними задачу: в первые же дни наступления дивизии противника потеряли связь с командованием и между собой, а неожиданное появление советских танков вносило в ряды отступающих невероятную панику.

Важную роль в разгроме итальянской армии сыграли также подвижные группы, созданные командованием фронта. Уже 19 декабря большая часть передовых соединений выдвинула впереди стрелковых частей моторизованные отряды, усиленные артиллерией и танками. Двигаясь вдоль дорог, эти группы внезапными налетами громили отступавшие части противника. Применяя широкий маневр, они не ввязывались в бой с отдельными частями, а стремились выйти на узлы коммуникаций, для того чтобы закрепиться в пунктах, по которым уже прокатилась танковая волна.

Стрелковые части, двигавшиеся следом, завершали окружение и разгром сопротивлявшихся групп противника. Таким образом, бои шли на всем пространстве – в тылу противника и в тылу у наступавших советских войск. Никакой определенной линии фронта не существовало; в некоторых случаях населенные пункты, через которые уже прошли советские танки или подвижные группы, вновь занимались колоннами отступавших. Нередко вторым эшелонам приходилось вновь вести бои за деревни, которые уже считались занятыми. Разрозненные и перемешанные части итальянских и немецких дивизий стихийно объединялись в группы, которые двигались наобум, стремясь прорваться на запад.

Для дальнейшего разгрома соединений противника генералом Кузнецовым было принято решение несколько изменить направление движения левого фланга 1-й гвардейской армии. Ее правый фланг должен был продолжать преследование противника в общем направлении на Миллерово. Левый, часть сил которого прошла вперед и нависла над отставшими итальянскими и немецкими дивизиями, должен был захватить их с запада и востока в клещи. В образовавшееся в результате этого маневра кольцо попали части итальянских дивизий «Равенна», «Пасубио», «Торино» и 298-я немецкая дивизия. С 21 декабря отступавшие по степи солдаты этих дивизий начали повсюду наталкиваться на заслоны из советских частей.

В некоторых случаях советские солдаты одерживали быстрые победы над намного превосходившим их по численности противником. Так, в Калмыкове 400 советских бойцов атаковали группу итальянцев, в шесть раз превосходившую их по численности. В результате быстротечного боя только пленными советские воины захватили более 2 тыс. итальянских солдат и офицеров. В редких случаях окруженные оказывали ожесточенное сопротивление. Так, зажатые в кольцо у Арбузовки части 298-й немецкой дивизии и колонна, состоявшая из солдат нескольких итальянских дивизий, 23 декабря несколько раз переходили в контратаки. Советское командование направило в этот район гвардейские минометы. Залпы «катюш», обрушившиеся на гарнизон Арбузовки, быстро решили исход сражения. Это была последняя группировка противника, которая пыталась оказать сопротивление частям армии генерала Кузнецова.

Танковые и моторизованные части 18-го корпуса, участвовавшие в окружении итало-немецкой группировки в Арбузовке, после подхода стрелковых частей получили новое задание. В то время как вокруг Арбузовки стягивалось плотное кольцо, они в ночь на 22 декабря, проделав стремительный бросок по направлению к станице Верхне-Чирской, должны были перехватить итальянские дивизии, отступавшие от станицы Вешенской. Восемь часов понадобилось танкистам Бахарова для того, чтобы разметать колонны отступавших. Только пленными было захвачено более 2,5 тыс. человек.

Пока левый фланг и центр 1-й гвардейской армии проводили операции с целью окружения и уничтожения войск противника, отступавшего на Богучарском и Мигулинском направлениях, ее правый фланг продолжал преследование, углубляя прорыв фронта. Правый фланг армии Кузнецова смог успешно и быстро выйти на намеченные рубежи благодаря тому, что его марш надежно прикрывался армией генерала Харитонова, образовавшей после 19 декабря правый фланг Юго-Западного фронта. Против этой армии направлялись главные силы резервов немецкого командования. Ей пришлось выдержать контратаки трех немецких дивизий, поддержанных частями итальянского альпийского корпуса, пытавшихся зайти ей во фланг и тыл. Однако армия продолжала двигаться вперед. Пройдя Кантемировку, она повернула на юго-восток и к 25 декабря подошла к Миллерову. Сюда же на день раньше вышел левый фланг 1-й гвардейской армии.

Выйдя на рубеж Кризское – Миллерово, войска армий Кузнецова и Харитонова закончили второй этап операции. В течение шести суток, с 18 по 24 декабря, используя все силы стрелковых и подвижных частей, они вели неотступное преследование отходивших итальянских и немецких войск. Несмотря на зимние условия и растягивавшиеся с каждым днем коммуникации, стрелковые части прошли за это время с боями по 100—120 км.

Всего с 16 по 30 декабря советские войска продвинулись вперед на 150—200 км, освободив 1246 населенных пунктов. За это время они разгромили шесть итальянских и пять немецких дивизий, бригаду чернорубашечников и ряд отдельных частей. Противник потерял только убитыми более 50 тыс. человек, много солдат и офицеров было взято в плен. Точный подсчет потерь противника был крайне затруднен: сражение вылилось в множество мелких стычек и велось на огромных покрытых снегом пространствах. Сдавшиеся в плен солдаты часто оставались без достаточной охраны, разбегались и гибли в степи. Иногда пленных освобождали вновь подошедшие колонны отступавших, которые в свою очередь рассыпались в новых столкновениях или опять сдавались советским войскам.

Трофеи наступавших войск были огромны. В эти дни они захватили 368 самолетов, 178 танков, 1927 орудий, 7414 автомашин, много минометов, пулеметов, автоматов и самого различного военного имущества. 27 декабря генерал Кузнецов приказал прекратить наступление и перейти к обороне.

В результате разгрома на Дону румынской, а затем итальянской армий южный фланг ударной группировки немецких войск, готовящейся к прорыву сталинградской блокады, оказался открытым. Железнодорожная магистраль, по которой шло основное снабжение Тормосинской группировки, была перерезана. Немецкое командование окончательно отказалось от идеи деблокирования своих войск, зажатых в сталинградском кольце. Боясь нового окружения, оно стало выводить дивизии из района Нижне-Чирская – Тормосин.

Анализируя обстоятельства, обеспечившие успех операции, следует отметить, что «успеху операции способствовали правильный выбор направлений главного удара (наличие итальянских войск на правом фланге и спешно созданный рубеж обороны на левом фланге) и времени для наступления (все внимание противника в этот период было обращено на помощь окруженным немецким войскам под Сталинградом). Решающее влияние на ход и результаты операции оказал метод ее проведения: охват основной группировки противника железными клещами бронетанковых корпусов с последующими дробящими ударами по его боевым порядкам. Удары подвижных соединений привели к окружению и изоляции его соединений, что дало возможность уничтожать их по частям. В ходе операции стрелковые части показали образцы упорства, стойкости и стремительности. Противнику, несмотря на то что он был снабжен автотранспортом гораздо лучше, не удалось вывести свои главные силы из-под удара наших войск. Большая часть их была окружена и уничтожена или пленена».

Что касается слабостей противника, то советские историки подчеркивают значительную протяженность участка фронта и недостаток сил для обороны. Глубина обороны противника была явно недостаточной, а оперативные резервы к началу наступления у него отсутствовали. Вместе с тем они отмечают хорошую подготовку оборонительной полосы по реке Дон, умело построенную и сильно развитую систему огня и мощную систему инженерного оборудования84.

Интересно сравнить выводы советских военных специалистов с отчетом командующего итальянской армии Гарибольди, представленным им в Генеральный штаб в феврале 1943 года. Отмечая, что «неблагоприятное развитие событий следует искать в ряде причин, которые не затрагивают доблести нашего солдата, а касаются главным образом оперативной стороны и состояния тылов», итальянский главнокомандующий делит их на две категории: причины, существовавшие до начала сражения, и причины, возникшие в ходе его. К первой группе он относит несоответствие протяженности фронта наличию сил, малочисленность второго эшелона и отсутствие резервов, линейное построение обороны, недостаток транспорта, горючего и рабочей силы, требование жесткой обороны со стороны германского командования, значительное превосходство сил противника, особенно в бронетанковых средствах. Ко второй группе причин он относит упорство германского командования в защите линии Дона, в то время как, по его мнению, обстановка диктовала широкий отход с целью контрманевра, недооценку возможностей противника, который не дал времени германскому командованию для концентрации массы резервов и перемалывал по частям прибывавшие подкрепления.

К этим причинам, которые итальянский командующий называет основными, он добавляет еще ряд факторов, называя их «менее значительными»: причины, касающиеся боевой подготовки, и причины технического характера. В первую группу он включил недостаточное вооружение пехоты, особенно противотанковыми средствами, нехватку зимнего обмундирования и его несоответствие местным климатическим условиям, профессиональную и моральную неподготовленность некоторых офицеров запаса. Вторая группа касается недостатков в техническом оснащении войск. Важнейшими Гарибольди считал плохое качество радиостанций и оборудования итальянских самолетов, не позволявшее проведение ночных полетов85.

Итальянский главнокомандующий в своем отчете воздерживается от критики подчиненных. Единственное осторожное указание о «некоторых офицерах» касается резервистов, призванных из запаса: по мнению генерала, это не задевало чести кадровой армии. Основную вину итальянский командующий возлагал на немецкое командование и объективные причины, относя при этом, как ни странно, недостатки вооружения и боевой подготовки к разряду «менее важных».

Между тем немецкие штабы, не слишком высоко оценивая боевые качества итальянской армии, в первую очередь отмечали эту сторону вопроса. Генерал Типпельскирх, бывший представитель немецкого командования при итальянской армии, выступая после войны в качестве историка, писал о союзных армиях: «Командование группы армий «Б», которому подчинялись эти армии, уже давно не сомневалось в том, что если войска союзников Германии могут еще как-то удерживать 400 км фронта, пока русские ограничиваются отдельными атаками, то перед крупным наступлением русских им не устоять. Оно неоднократно и. настойчиво высказывало это опасение. Дивизии союзников были оснащены слабее немецких, особенно им недоставало противотанкового оружия. Их артиллерия не имела современных тяжелых систем, как немецкая или русская, а недостаточное количество средств связи и плохая подготовка не позволяли им осуществлять внезапное массирование огня… Румыны, итальянцы и венгры вели бой главным образом живой силой, и в борьбе против русских их людские ресурсы быстро таяли. Они нередко воевали самоотверженно, но ввиду недостатка в технике, небольшого боевого опыта и невысокой боевой выучки уступали в тактике русским, которые умели щадить собственные силы»86.

Генерал Гарибольди в своем отчете очень скупо говорил о тех качествах советских войск, которые сыграли решающую роль в исходе операции. Более объективными в этом отношении оказались авторы официального издания итальянского генерального штаба, вышедшего после войны. Они отмечают, что операция была проведена советскими войсками на основе прогрессивных оперативных принципов: широкие охватывающие маневры и стремительность продвижения срывали все попытки организовать оборону на промежуточных рубежах. Они отмечают также массированное применение танков, короткую, но очень интенсивную артиллерийскую подготовку, участие в боях реактивных минометов, поддержку авиации. «Русское командование, – пишут авторы отчета, – умело применило новую доктрину, проявляя инициативу, гибкость и готовность использовать выгодную ситуацию. Численность русских сил, введенных в действие, быстрота сосредоточения и новые оперативные принципы несомненно явились неожиданностью для немецких штабов, которые, кроме всего прочего, были уверены, что после потерь, понесенных летом, русские неспособны к широким действиям зимой»87.

Немецкое верховное командование допустило явные просчеты в оценке возможностей Красной Армии, что сыграло немаловажную роль в судьбе итальянских войск. Однако, оценивая обстановку накануне наступления, и сами итальянцы допускали явные просчеты. Об этом свидетельствует обзор положения на фронте, сделанный итальянским Верховным командованием 19 декабря, то есть в то время, когда дивизии АРМИР, за исключением альпийского корпуса, уже начали беспорядочное отступление: «Сейчас противник проявляет активность на опасном направлении (линия Дона). Для того чтобы предотвратить прорыв фронта, у 8-й армии не имеется достаточного количества резервов. Первые резервы (бронетанковая дивизия) прибывают на место, но смогут эффективно вступить в бой только через три-четыре дня. Значительные подкрепления (семь дивизий) перебрасываются по железной дороге из Франции; они будут в зоне военных действий только через неделю. Тем не менее имеется уверенность в том, что кризис будет преодолен, так как противник, по-видимому, не располагает большими силами и не оказывает сильного давления»88.

В своем отчете Гарибольди патетически пишет о «52 днях беспрерывной битвы против превосходящих сил противника», которые пришлось выдержать итальянским дивизиям. В действительности основные силы 8-й армии – шести дивизий – вышли из боя и передали свой сектор немецкому корпусу 30 декабря, то есть через 15 дней после начала наступления советских войск. Остальные итальянские дивизии, составлявшие альпийский корпус, и дивизия «Винченца», наоборот, до середины января спокойно оставались на Дону, южнее Воронежа, оказавшись вне волны советского наступления. Исключением была дивизия «Юлия», участвовавшая в неудачных попытках немецких войск провести контратаку против правого фланга армии генерала Харитонова. Ее место на правом фланге альпийского корпуса заняла дивизия «Винченца».

57 тыс. итальянцев, входивших в альпийский корпус, занимали позиции на Верхнем Дону. Слева от них располагалась 2-я венгерская армия, справа – 24-й немецкий корпус, прикрывавший участок фронта, оставленный итальянскими дивизиями в ходе декабрьского отступления. В январе 1943 года против них и были направлены удары Воронежского фронта. Это наступление осуществлялось как первая после Сталинграда операция на окружение. Оно протекало еще более стремительно, чем предшествующее наступление Юго-Западного фронта на Среднем Дону. Командование Воронежского фронта не обладало превосходством в силах над противником. Исходя из этого, оно пошло на смелый маневр, оставив минимальные силы в центре: на 1 км фронта здесь приходилось 50 бойцов и 2 пулемета, на каждые 2 км – 1 орудие и 1 миномет. За этот счет оно создало на флангах мощные группировки прорыва.

По плану операции наступление было намечено на 14 января. Уже 12 января командование фронта предприняло разведку боем. Последовавший удар главными силами принес немедленный успех: венгерские дивизии стремительно покатились назад; не смогли сдержать атаки советских частей и немецкие дивизии 24-го корпуса. Уже 18 января войска двух фланговых группировок соединились в районе Алексеевки, позади итальянского альпийского корпуса. В образовавшемся кольце, помимо четырех итальянских, оказались четыре немецкие дивизии и части разбитой венгерской армии.

Попав в кольцо, эти группы не оказали сильного сопротивления. Объединившись в сборные колонны, разрозненные части направились на запад. Стояли сильные морозы, метели и заносы затрудняли движение. Тем не менее как механизированные соединения советских войск, так и стрелковые части сумели организовать преследование, перехватывая пути отхода и разрезая на части колонны отступавших. Огромную помощь в эти дни наступавшие советские войска получили от местного населения. Кроме того, ощутимые удары по блуждавшим вражеским частям наносили партизанские отряды.

Командование итальянской армии довольно быстро реагировало на опасность, нависшую над альпийским корпусом. Уже 15 января, при первых известиях об отступлении венгерских дивизий, оно запросило у штаба группы армий разрешение отвести корпус для того, чтобы выровнять линию фронта. Об этом было доложено Гитлеру, который не только не разрешил отход, но и отказался санкционировать уже согласованную ранее передислокацию 24-го немецкого корпуса с целью усилить фланговый заслон. Это решение имело чисто формальное значение: 24-й корпус уже стремительно откатывался назад под ударами советских войск. Его штаб даже не успел или не посчитал нужным сообщить командующему итальянскими войсками о том, что правый фланг альпийцев остался открытым. Об этом «сообщили» советские танкисты, которые на рассвете 15 января внезапно появились в Россоши, где был расположен штаб альпийского корпуса. Лишь 17 января, когда основные пути отхода были уже перехвачены советскими механизированными частями, альпийский корпус получил указание об отходе. В тот же день связь альпийцев с армией прервалась навсегда.

Командир дивизии «Кунеэнзе», попавший в плен, рассказывал позднее: «С 17 января никаких приказов… я не получал. Связи как с корпусом, так и с другими дивизиями не было. Дивизия все время вела бои с превосходящими силами русских танков и мотопехоты, против которых не имела противотанковых средств, так как при отходе с Дона большая часть артиллерии была оставлена на месте»89.

Отступление итальянского альпийского корпуса длилось 15 дней. Огромные толпы людей разных национальностей, страдая от холода и голода, двигались на запад. Они шли через степь, покрытую снегом, по дорогам, забитым брошенными автомашинами и повозками. Куда бы ни направлялись альпийцы, они неизменно натыкались на советские войска или партизан, под ударами которых колонны отступавших редели. Этот марш окончился в Шебекино, более чем за 300 км от Дона. Из 57 тыс. человек, попавших в окружение, удалось вырваться едва 27 тысячам. Во время отступления альпийский корпус потерял 90% лошадей и мулов, 99% автосредств, 100% артиллерии, автоматического оружия и материальной части90.

После разгрома альпийского корпуса на советско-германском фронте не осталось боеспособных итальянских дивизий. По приказу немецкого командования 1 февраля итальянская армия покинула свой сектор, а остатки разбитых дивизий направились пешим порядком в зону реорганизации, к северо-востоку от Киева. По официальным данным итальянского Генерального штаба, с 11 декабря 1942 года по 31 января 1943 года итальянская армия на советском фронте потеряла убитыми, пропавшими без вести и пленными 84 830 человек, 29 690 ранеными и обмороженными. Это равнялось 60% офицерского и 49% рядового состава армии до начала наступления91.


Возвращение

В Италии мало кто знал о том, что происходит под Сталинградом и на Дону. Гитлеровцы, как всегда, старались скрыть от итальянцев свои неудачи. «Гитлер хочет закончить битву за Сталинград, – говорил Геринг Муссолини в конце октября 1942 года. – Это, видимо, произойдет в ближайшие восемь дней, поскольку уже сейчас 8/10 города находится в руках немцев… Тогда в этом районе прекратятся бои на Волге»92.

Газеты продолжали писать об успехах «непобедимой немецкой армии» и «героизме итальянских легионеров». Недельная сводка разведывательного отдела Генерального штаба с 16 по 23 декабря 1942 года гласила: «В положении на фронте, удерживаемом итальянской армией, не произошло существенных изменений. Вследствие этого графическое изображение линии фронта опускается»93.

Письма с фронта продолжали приходить еще в течение нескольких месяцев после того, как их авторов уже давно не было в живых. Лишь небольшая группа лиц из окружения Муссолини знала более или менее точно о том, как на самом деле обстояли дела. «Ужасное Рождество 1942 года. – записал в своем дневнике итальянский посол в Берлине Д. Альфьери. – Драма в России не оставила никаких сомнений в неизбежности поражения и того, что это будет означать для Италии». Через несколько дней он отмечал: «Начало разгрома рейха носит название «Сталинград».

Чиано, который с самого начала войны против Советского Союза проявлял скептицизм, осенью 1942 года начал заносить в дневник отрывки из донесений турецкого посла в Советском Союзе Зорлу, которые перехватывала итальянская военная разведка. Он отмечал, что, по словам турецкого дипломата, несмотря на тяжесть войны, не наблюдается никаких признаков ослабления «внутреннего фронта» и Россия продолжает оставаться сильной. По мнению дипломатического корпуса, писал Зорлу, акции оси падают. Единственно, на что жаловались иностранные дипломаты, находившиеся в то время в Куйбышеве, это на недостаток развлечений, которые они компенсировали усиленным пьянством94.

Несмотря на то что Муссолини все еще продолжал верить в мощь немецкой армии, он раньше своего партнера по оси отметил поворот в ходе событий на Востоке и пришел к определенным заключениям, тем более что Сталинградская битва совпала по времени с поражениями войск оси в Северной Африке.

Поскольку Муссолини считал, что непосредственная опасность Италии угрожает с юга, он попытался склонить Гитлера к сепаратному миру с Советским Союзом, что дало бы возможность сконцентрировать усилия фашистского блока на Средиземном море и на Западе. Впервые он заговорил об этом в ноябре 1942 года, во время беседы с немецким военным атташе Рентиленом. Когда в начале декабря в Рим приехал Геринг, Муссолини возвратился к этой теме. В записи, сделанной самим Муссолини, говорилось: «Дуче выражает мнение, что тяжелая война против России должна быть теперь так или иначе окончена. Если бы сейчас было возможным добиться второго Брест-Литовска, а это можно было бы сделать, предоставив территориальные компенсации России в Центральной Азии, то нужно было бы создать оборонительную линию, которая парализовала бы всякую инициативу противника, отвлекая минимальные силы оси»95.

Для того чтобы убедить Гитлера в необходимости подобной попытки, Муссолини стал настаивать на личной встрече с ним. Однако Гитлер не спешил. Он понимал, что поражение под Сталинградом ставит его в невыгодное положение, и ждал улучшения обстановки. Все же 6 декабря 1942 года немецкий посол в Риме передал Муссолини приглашение с указанием, что встреча произойдет в Клесхейме. 15 декабря, в разгар приготовлений, из Берлина прибыла новая телеграмма: Гитлер сообщал, что положение на фронтах не позволяет ему отлучаться из ставки, и предлагал вместо запланированной встречи прислать к нему в Восточную Пруссию Чиано и Каваллеро. Гитлер не сообщал о повестке дня, а указывал только, что «переговоры будут очень важными и закончатся в несколько дней».

Это означало, что Гитлер стремился избежать обсуждения общеполитических вопросов. В предыдущие дни он несколько раз высказывал в адрес итальянцев самые нелестные оценки. «С итальянцами мы никогда не добьемся успеха», – говорил он. Теперь он хотел изучить способность Италии к сопротивлению. Для этого ему вполне достаточно было видеть министра иностранных дел и начальника Генерального штаба. Не имея выбора, Муссолини согласился.

Через день после получения телеграммы поезд с Чиано, Каваллеро и немецким послом в Риме Макензеном уже катил на север. О настроении, царившем во время путешествия, пишет барон Ланца, присоединившийся к свите Чиано в Берлине: «Шикарный состав: Чиано, Макензен и Каваллеро имеют по отдельному вагону… Во время остановок в одно мгновение устанавливается связь с Римом. Но Риму нечего нам сказать, …не думаю, чтобы и у министра были какие-либо важные соображения для передачи в Рим. Его блестящие и развлекательные эскапады поразительно пусты и однообразны. Любимая тема – немцы. Он забавляется тем, что говорит про них всякие гадости. Макензен, видимо, привык к этому и с молчаливым достоинством игнорирует более чем прозрачные намеки. Каваллеро не показывается. Чиано, когда упоминает о нем, говорит: «Этот коротконогий дурак». Дурак один, дурак другой. Немцы – идиоты, немцы – кретины и так далее… Под звуки подобных фраз наш поезд медленно двигался к пункту назначения»96.

Чиано не знал повестки дня предстоящих переговоров. Со своей стороны, он имел лишь одну ясную директиву: изложить Гитлеру предложения Муссолини о сепаратном мире с Советским Союзом. В краткой записи инструкции Муссолини выглядели следующим образом: «Если мы не хотим войны на два фронта, то необходим, если возможно, Брест-Литовск. Если это невозможно, то по крайней мере – стабилизация Восточного фронта. Отвод наиболее боеспособных соединений оси. Война с Россией бесцельна. Посмотреть, нет ли возможности добиться вступления Японии»97.

В то время как комфортабельный поезд Чиано пересекал Германию, две трети итальянской армии на Дону уже было разбито, и солдаты начали свой марш по заснеженной равнине. Ни Чиано, ни начальник Генерального штаба ничего об этом не знали. Но ставка Гитлера была хорошо информирована и посланцам Муссолини оказали такой прием, который заставил Чиано не только оставить свой легкомысленный тон, но и забыть о важности миссии, с которой он прибыл. Вот как рассказывает об этом маркиз Ланца: «Чиано сразу же направился к Гитлеру, а мы стали налаживать связь с Римом. Когда мы присоединились к свите Чиано в небольшом деревянном домике фюрера, то все они выглядели страшно возбужденными и растерянными. Их буквально атаковали немцы, которые были в ярости от положения на Восточном фронте. Они обвиняют наши дивизии в том, что те бежали сегодня ночью, поставив под угрозу войска под Сталинградом. Мы сразу поняли, почему Риббентроп и его окружение встретили нас так мрачно. Чиано вернулся к нам только через несколько часов. «Положение очень серьезно», – сказал он. Сам фюрер просил его позвонить Муссолини, с тем чтобы тот обратился к итальянским войскам с торжественным призывом прекратить отступление». Атмосфера была такая, что казалось, нас с минуты на минуту отправят в военный трибунал, заключает Ланца98.

Хотя прием в ставке и озадачил Чиано, но он не сразу уяснил себе серьезность положения. Вечером он записал в свой дневник: «Атмосфера тяжелая. Может быть, к плохим новостям добавляется тоска от этого мокрого леса и скука от жизни в бараках. Запах кухни, военной униформы, сапог. Когда я прибыл, то ни от меня, ни от моих спутников не скрывали беспокойства в связи с сообщениями с русского фронта. При этом вину за случившееся открыто приписывали нам… Хевел, который очень близок к Гитлеру, имел с моим сотрудником Панса следующий разговор:

Панса: У нашей армии большие потери?

Хевел: Совсем наоборот. Она просто бежит.

Панса: Как вы в прошлом году бежали под Москвой?

Хевел: Вот именно»99.

В подобной атмосфере Чиано трудно было надеяться на то, что предложения Муссолини встретят понимание. Действительно, когда ему наконец предоставилась возможность изложить план «политического урегулирования вопроса с Россией», Гитлер ясно дал понять, что он считает его совершенно нереальным и беспочвенным. Он лишь хотел, чтобы итальянцы прекратили отступление. На следующий день Гитлер послал к Чиано Риббентропа, который заявил об этом достаточно ясно.

В своем отчете в Рим Чиано сообщал об этих беседах: «Касаясь нашего сектора на русском фронте, Риббентроп попросил меня добиться личного вмешательства Муссолини, с тем чтобы убедить итальянские войска сражаться и умереть на месте. В интересах истины должен сказать, что он это делал в весьма умеренных тонах и, насколько это возможно, тактично. Но я не могу скрывать, что Риббентроп несколько раз подчеркивал серьезность положения на итальянском секторе: некоторые соединения, говорил он, сражались весьма доблестно, в то время как другие «отступали слишком быстро»100.

Переговоры в ставке Гитлера окончились 20 декабря. На прощание Гитлер подчеркнул, что «вопрос о заключении мира с Россией еще не созрел для обсуждения». Обе стороны расстались, крайне недовольные друг другом. Гитлер нашел в поведении Чиано подтверждение своих подозрений о недостаточной воле итальянцев к продолжению войны. Со своей стороны, Чиано был обижен невниманием к предложениям Муссолини и обвинениями в адрес итальянской армии.

Если Чиано воспринимал неудачи итальянской армии с несколько отвлеченным чувством, то начальника Генерального штаба Каваллеро они касались лично. Узнав от немцев о кризисе, он немедленно позвонил генералу Гарибольди. «Гарибольди говорит, что дела идут плохо. Подразделения отошли на 40 км. Резервов нет. Войска вели себя хорошо. Вечером узнаю, что положение 8-й армии очень тяжелое»101.

На следующий день, 20 декабря, в своем обычном телеграфном стиле Каваллеро записал в дневник: «Прорыв между Харьковом и Кантемировкой. Резервы, которые должны закрыть брешь, прибудут из Франции. Здесь стараются приписать вину Гарибольди. Это нечто вроде заранее подготовленного маневра, чтобы его обвинить. А надо вину отнести за счет их распоряжений». В этой записи Каваллеро полностью раскрывает самого себя: прийти в голову, что немцы предприняли отступление для того, чтобы бросить тень на итальянского генерала, могло только человеку, рассматривающему все события с точки зрения хитрых дипломатических интриг. Еще не получив точных сведений о том, что произошло на самом деле, он уже подготовил программу действий: отвечать на обвинения обвинениями, валить все на немцев.

Эту программу он конкретизирует в последующей записи, сделанной при возвращении в Рим: «Неопровержимо ясно, что вина за случившееся в России абсолютно не касается Гарибольди, а целиком лежит на немецком командовании. Хотя наступление русских предвиделось, оно не подготовило ни тактических, ни стратегических резервов. На протяжении шести дней яростного сражения, которое вели наши войска, не прибыло никаких сколько-нибудь значительных подкреплений, как это было обещано. Кроме того, это результат превосходства русских сил и использования ими новых средств, таких как ракеты».

Аргументы для оправдания командования 8-й армии, сформулированные Каваллеро, послужили основой для официальной версии, которую Муссолини изложил своим министрам на заседании правительства 23 января. Начав с того, что «положение германской армии является очень серьезным» не только в связи с потерей под Сталинградом целой армии, но «главным образом потому, что русское командование твердо взяло в свои руки инициативу в ведении операций и немецкое командование не в силах ничего изменить», Муссолини объяснил превосходство русского командования «новой тактикой», которая заключается, в частности, в массовом использовании танков.

«Итальянский фронт, – продолжал Муссолини, – также был смят, несмотря на упорное сопротивление наших частей. Важная причина прорыва заключалась в слишком большой протяженности фронта, который установило немецкое командование для наших частей. Наши дивизии двухполкового состава обороняли в среднем по 30 км каждая. Но решающей причиной был отход немецких дивизий на наших флангах, и это позволило русским окружить наши позиции. После прорыва фронта наша армия была смята и мы понесли серьезнейшие потери как в людском составе, так и в технике. Менее крепкие дивизии целиком развалились и оставили противнику 700 орудий и 6 тыс. автомашин. Три альпийские дивизии сумели сохранить единство; они прорвали окружение ценой значительных потерь»102.

В конце января в итальянском Генеральном штабе уже достаточно хорошо представляли себе масштабы катастрофы, постигшей армию Гарибольди. 25 января офицер связи министерства иностранных дел при Генеральном штабе доносил Чиано: «Восьмая армия в последних боях практически разбита. Можно предполагать «в общих чертах», что удалось спасти 50% людского состава; вооружение и склады со снабжением в своем большинстве потеряны. Немецкое командование предложило, чтобы уцелевшие люди были направлены в глубокий тыл (800 км пешком) для реорганизации, в то время как части, которые еще в состоянии сражаться, должны остаться на фронте под немецким командованием. По этому вопросу с немцами сейчас ведутся переговоры. Мы отвергли эти требования, и от имени дуче было сказано (с тем, чтобы это передали фюреру), что генерал Гарибольди несет ответственность за свои войска перед дуче и, следовательно, их нельзя изымать из-под его командования; кроме того, предложение отвести войска в тыл может быть принято только в случае, если они будут переброшены по железной дороге. Все это я узнал «благодаря личным связям и строго доверительно…»103.

Вскоре после этого итальянский военный атташе в Берлине, через которого осуществлялась связь между двумя Генеральными штабами, получил от Муссолини телеграмму следующего содержания: «Гарибольди сообщает мне, что его войска должны будут двигаться пешком. Его телеграмма кончается следующими драматическими словами: «Мы усеем путь истощенными солдатами, которые будут служить свидетельством того, как с нами обращались». Я прошу вас сделать от моего имени официальное представление фельдмаршалу Кейтелю, чтобы добиться обещанного уже много раз. Столь же горестно и легко предвидеть, что мы потеряем много людей во время этого марша, но еще легче предвидеть последствия этого не только в войсках, но и в Италии, куда кое-какие сведения уже проникли. Скажите Кейтелю, что необходимо оказать хотя бы минимум помощи, если слово «товарищество» еще имеет какой-то смысл»104.

Получив столь необычное послание, генерал Маррас устремился в немецкий Генеральный штаб. Как он рассказывал позднее, его разговор с Кейтелем вылился в яростную перепалку. Кейтель сообщил, что, по решению фюрера, итальянские войска будут направлены в болотистую местность около Гомеля и ничто не может изменить решения. Что касается поездов, которые должны были быть направлены навстречу итальянским войскам, то Кейтель об этом даже слышать не хотел. Разговаривая с итальянскими генералами, как с провинившимися вассалами, Кейтель передавал настроения гитлеровской верхушки.

16 февраля Гитлер направил Муссолини письмо, которое по тону и по содержанию было самым резким в истории их переписки. Гитлер нарисовал апокалиптическую картину Европы, которая в случае поражения оси будет разрушена и уничтожена «большевиками и международным еврейством». «Я буду сражаться на Востоке с союзниками или без них», – патетически восклицал он в заключение, совершенно явно подразумевая Италию среди этих союзников, способных ему изменить.

Рассматривая положение в Греции и Югославии, Гитлер осыпал итальянскую армию градом упреков. Но особенно много язвительных замечаний было в той части письма, которая касалась положения на Восточном фронте. «Целью операции 1942 года, – писал Гитлер, – было захватить или, во всяком случае, целиком уничтожить зону угольного бассейна и большую часть русской нефти. Эта операция не могла быть предпринята без поддержки 40 или по крайней мере 30 дивизий наших союзников. Брешь, открытая противником на протяжении 400 км вдоль Дона и на Сталинградском фронте, заставляет теперь удерживать новую линию немецкими силами… Остановка продвижения русских была достигнута посылкой новых сил. Это продвижение было сдержано, наши части были успешно усилены людьми, взятыми в транспортных колоннах, частях ПВО, группах территориальной обороны, батальонах тыловых служб, которые были посланы на передовую. Их вооружение было абсолютно недостаточным, однако им удалось сдерживать русские дивизии на протяжении недель, выигрывая таким образом время для переброски на фронт новых немецких дивизий и проведения реорганизации…

Кавказская армия была вынуждена целиком отойти назад. Некоторые дивизии проделали по 600—700 км за 30 дней по территории, покрытой снегом, ведя непрерывные бои, и тем не менее они не бросили ни одной своей батареи… Поскольку мне пришлось использовать все возможности, для того чтобы закрыть брешь в несколько сот километров шириной, я был вынужден призвать очень молодых новобранцев. Эти ребята до сих пор получали закалку в районах, пораженных партизанским движением, где они охраняли линии коммуникаций. Учитывая, что абсолютно невозможно отводить с линии фронта немецкие войска, находящиеся на передовой линии, несмотря на то что они сражались уже на протяжении многих месяцев, а иногда нескольких лет, я подумал о том, что могу просить у 8-й итальянской армии, которая отвела с фронта некоторые свои соединения, перевести по крайней мере эти соединения в район Гомеля, с тем чтобы можно было взять наших рекрутов, которые там находятся, и направить их на фронт»105.

Предложение послать армию, которая, как предлагал Муссолини, еще немногим больше года назад должна была принять участие в финальных боях на Востоке, на смену безусым юнцам, несущим тыловую службу, явилось большим унижением, и Муссолини ни в коем случае не мог согласиться на это. С другой стороны, он не хотел возвращения армии в Италию, как это советовал ему король и новый начальник итальянского Генерального штаба Амброзио.

В своем ответном послании Гитлеру Муссолини подтверждал верность иллюзорной идее сепаратного мира с Россией, высказывая, правда, свои предложения в менее категорической форме. «Вы можете себе представить, фюрер, с каким напряженным вниманием я следил за развитием последних событий в России, – писал он. – Я никогда не сомневался – ни на секунду, – что вооруженные силы рейха восстановят положение… Но в момент, когда вы создадите восточный вал, истощенная Россия уже не будет представлять собой той смертельной опасности, какой она была два года назад, и, если вы не будете абсолютно уверены в возможности навсегда ее разбить, я спрашиваю себя, не слишком ли рискованно возобновить битву против необъятного, практически бесконечного, пространства России, в то время как увеличивается англосаксонская опасность на Западе. В тот день, когда Россия будет так или иначе ликвидирована или нейтрализована, победа будет за нами».

Переходя к повседневным делам, Муссолини продолжал: «Италия должна быть представлена на Восточном фронте. Следовательно, второй армейский корпус останется в России. Он должен быть реорганизован и снабжен эффективным оружием. Если он примет линейное построение, как это было с 8-й армией на Дону, без резервов и с устаревшим вооружением, то нельзя рассчитывать, что дела пойдут иначе, чем это было до сих пор… Я бы хотел, чтобы итальянский армейский корпус был использован в зоне боевых действий, а не в тыловых службах»106.

Пожелания, которые высказывал Муссолини в своем послании, несколько запоздали. Его письмо было отправлено 9 марта, а за несколько дней до этого Гитлер во время совещания в ставке, прервав Йодля, докладывавшего об итальянских предложениях относительно восстановления армейского корпуса на Восточном фронте, заявил: «Я скажу дуче, что это не имеет смысла. Давать им оружие – значит обманывать самих себя… Нет никакого смысла давать итальянцам вооружение для организации армии, которая побросает оружие перед лицом врага при первом же случае. Точно так же ни к чему вооружать армию, если нет уверенности в ее внутренней прочности… Я не дам себя обмануть еще раз»107.

Для Гитлера вопрос об итальянских войсках на советско-германском фронте был решен. Единственное, что оставалось сделать Муссолини, – это отказаться от использования на охранной службе дивизий, которые еще недавно именовались пропагандой «цветом итальянской армии». Подобное решение диктовалось не только соображениями престижа. В Рим прибывало все больше сведений самого тревожного характера о состоянии армии и настроениях итальянских солдат и офицеров, находившихся в Белоруссии. В начале апреля Бастианини, ставший министром иностранных дел, после того как с этого поста был удален Чиано, получил от своего близкого друга из России письмо, которое показалось ему столь важным, что он передал его для прочтения Муссолини. Близкий друг министра иностранных дел только что прибыл из Рима, чтобы принять на себя командование остатками дивизии «Торино», и был поражен увиденным. В письме, на котором стоит штамп «Прочитано дуче», говорилось: «Солдаты оборваны, изнурены и полны неверия. Месяцами они переходят из деревни в деревню, а это люди, которые в своем большинстве прошли пешком от 400 до 800 км по снегу… Они до сих пор спят на полу, в тесных помещениях, как стадо, без соломы, и нет возможности вывести у них вшей. Сыпной тиф уже начал гулять по подразделениям… Четвертая часть солдат не в состоянии нести службу. В результате холода и перенесенных лишений они страдают воспалением легких, хроническим бронхитом, истощением и т. д.

Моральное состояние войск невероятно низкое, и то же самое следует сказать об офицерах, особенно младших. Нужно побывать в частях, для того чтобы отдать себе отчет в истинном состоянии людей: все они перенесли психическую травму, которая повергла их в глубокий фатализм, боевой дух отсутствует… Гостеприимное и милосердное отношение местных жителей во время отступления часто оттеняло нетоварищеское поведение союзников. Теперь наши солдаты в России, включая, как я уже говорил, большинство младших офицеров, инстинктивно не считают более русских главным противником. Доказательства этому мы находим в письмах, отправляемых родным. Среди офицеров, как старших, так и младших, кроме того, господствуют настроения вражды и недоверия к режиму, который они обвиняют за все ошибки. Зреет, распространяется опасный дух антифашизма. Даже сам дуче, более или менее замаскированно, подвергается нападкам…»108


Итоги

При описании судьбы войск Муссолини на советско-германском фронте многие авторы проводят сравнение между этой кампанией и участием итальянских войск в походе Наполеона. Действительно, здесь имеется ряд аналогий. Оба раза итальянские войска участвовали в качестве вассалов более сильного партнера. В 1941 году из соображений престижа Муссолини послал на Восток свои лучшие дивизии. Точно так же в 1812 году вице-король Италии и король Неаполя отрядили в «великую армию» свои отборные батальоны. При этом если в армии Наполеона неизвестно почему оказались неаполитанские моряки, то вместе с немецкими бронетанковыми колоннами по степи следовали альпийцы со своим горным оборудованием.

В обоих случаях участие в войне закончилось сокрушительным разгромом итальянских войск. В 1812 году войска Евгения Богарне и Мюрата оставили в России 70%, своих людей и 100% материальной части и лошадей. Немногим меньшими были потери итальянской армии на Дону. Кампания 1812 года ослабила итальянские государства в военном отношении: Южное Королевство не в силах было противостоять англо-бурбонскому давлению. Отсутствие дивизий 8-й армии сказалось во время начала немецкой оккупации Италии в сентябре 1943 года.

Однако внешнее сходство двух кампаний касается главным образом военной стороны. Важнейшее принципиальное отличие вытекало из характера, который придавала фашистская верхушка участию в войне против Советского Союза. Посылая свои войска в СССР, Муссолини подчеркивал идеологический характер похода. Вторая мировая война завершилась для Италии не простым ослаблением военной мощи государства, а крахом фашистского режима.

События на Дону знаменовали собой серьезный кризис «оси Берлин – Рим». Вторая мировая война была развязана Гитлером при прямом соучастии Муссолини. Несмотря на внутренние разногласия и соперничество, неизбежные в разбойничьем блоке, совпадение основных интересов заставляло их держаться вместе. Разгром итальянских войск на советско-германском фронте образовал глубокую трещину в фашистском блоке, и взаимное недовольство приняло самые крайние формы. «Разгром на Дону, – пишет английский историк Ф. Дикин, исследовавший отношения между Гитлером и Муссолини, – явился важнейшим поворотом в отношениях между двумя странами. Более того, он представляет собой решающий психологический крах фашистской войны»109.

Отсутствие духа военного товарищества отмечалось с обеих сторон и раньше, особенно во время африканской кампании, когда итальянские и немецкие войска впервые действовали совместно. Но то, что произошло на Восточном фронте, далеко превосходило Северную Африку. Здесь речь шла о решающих битвах на главном для Германии фронте. Поэтому тот факт, что итальянцы, как считал Гитлер, «подвели» под Сталинградом, вызвало со стороны фюрера бурную реакцию.

В послевоенные годы обвинения против итальянской армии повторяет Типпельскирх. «Решающей причиной, которая заставила прекратить продвижение, был новый удар русских на Дону 16 декабря», – пишет он и указывает, что «уже через два дня весь фронт итальянской армии, который удерживали семь итальянских и одна немецкая дивизия, был прорван до самой Новой Калитвы. Создать импровизированную оборону на новом рубеже… итальянцы, при их взглядах и боевых качествах войск и командного состава, не могли. Если в отдельных местах окруженные итальянские части под влиянием немцев нередко оказывали ожесточенное сопротивление, то во многих других местах войска теряли выдержку и бежали в панике»110.

Со своей стороны, А. Валори, автор двухтомной работы об итальянской армии на Восточном фронте, главной причиной разгрома 8-й армии справедливо считает «истерическую стратегию» Гитлера.

Полемика, принявшая после войны характер исторического спора, в 1943 году носила более острые формы и привела к отчуждению между фашистскими союзниками на всех уровнях. Никогда еще Гитлер не позволял себе такого тона в обращении с Муссолини, как после событий на Дону. По примеру фюрера и вся немецкая политическая и военная верхушка делала все возможное, для того чтобы унизить своего неудачливого союзника.

Архивы сохранили фотографию, сделанную во время приема в итальянском посольстве в Берлине по случаю приезда генерала Гарибольди. На этот прием послу с трудом удалось заполучить нескольких немецких офицеров, представлявших коменданта города. Посол Альфьери, одетый в парадную форму, произносит речь о доблести итальянской армии, перед ним, насупившись и мрачно уставившись в пол, стоит Гарибольди. Вся его старчески поникшая фигура свидетельствует о неуместности этой процедуры.

На втором плане неподвижно застыли немецкие офицеры: их подтянутые фигуры полны достоинства, а взгляды выражают высокомерие и презрение.


Примечания

1 Anfuso F. Da Palazzo Venezia al Lago di Garda, R. San Casciano, 1957, p. 204.

2 Ibid., p. 205.

3 Alfieri D. Deux dictateurs face a face. Paris, 1948, p. 204.

4 Fusco G. La lunga marcia, Milano, 1961, p. 11.

5 Ciano G. Diario, vol. I, Milano – Roma, 1950, p. 56.

6 «La vita italiana», Luglio, 1941, p. 18.

7 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, Roma, 1950, pp. 18—19.

8 См.: Cavallero U. Comando Supremo, R. San Casciano, 1948, p. 112. 9 Ciano G. Diario, vol. II, Roma – Milano, 1950, pp. 46—47.

10 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, pp. 36—37.

11 Goria G. L'ltalia nella seconda guerra mondiale, Milano, 1959, pp. 216—217.

12 «La tragedia dell Armir nelle arringhe di Sotgiu e Paone al processo d'Onofrio», Milano, 1950, p. 216.

13 См.: Zanussi P. Guerra e catastrofe d'ltalia, Roma, 1946.

14 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 53.

15 Ibid., vol. I, p. 52.

16 Messe G. La guerra al fronte russo, Roma, 1947, p. 50.

17 «Nuova antologia», Maggio – Agosto, 1942, p. 39.

18 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 54.

19 Ibid., vol. I, p. 81.

20 Anfuso F. Da Palazzo Venezia al Lago di Garda, pp. 206, 208.

21 Simoni L. Berlin. Ambassade d'ltalie. Paris, 1947, p. 306.

22 Ciano G. Diario, vol. II, p. 72.

23 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 26.

24 Tolloy G. Con I'armata italiana in Russia, Torino, 1947, p. 17.

25 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 146.

26 Ibid., vol. I, pp. 178—179.

27 См.: Messe G. La guerra al fronte russo, p. 134.

28 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, pp. 443—444.

29 Ibid., p. 367.

30 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 167.

31 Ibid., p. 146.

32 Ibid., p. 160.

33 Ibid.

34 Goria G. L'ltalia nella seconda guerra mondiale, p. 217.

35 Ciano G. Diario, vol. II, pp. 63, 71.

36 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 174.

37 Текст отчета см.: Valori A. La campagna di Russia, pp. 172—174.

38 Ciano G. Diario, vol. II, p. 51.

39 Simoni L. Berlin, Ambassaded'ltalie, p. 306.

40 Ibid., p. 313.

41 Goria G. L'Italia nella seconda guerra mondiale, pp. 307—310.

42 Cavallero M. Comando Supremo, p. 212.

43 Ciano G. Diario, vol. II, p. 169.

44 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 178.

45 См.: Deakin F. Storia della repubblica di Salo, Torino, 1963, p. 25. 46ZanussiP. Guerra e catastrofe d'ltalia, pp. 59—60.

47 Franzini E. In Russia, Venezia, 1962, p. 9.

48 См.: Revetli N. La strada del davai, Torino, 1966.

49 Franzini E. In Russia, p. 12.

50 Revelli N. La strada del davai, p. 14.

51 Franzini E. In Russia, p. 29.

52 Gambetti F. I morti e i vivi dell'ARMIR, Milano, 1948. p. 21.

53 Messe G. La guerra al fronte russo, pp. 199—200.

54 Ibid.

55 См.: Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 420.

56 Tolloy G. Con I'armata italiana in Russia, p. 44.

57 Messe G. La guerra al fronte russo, pp. 215, 218.

58 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 473.

59 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 238.

60 Revelli N. Maitardi, p. 53.

61 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 465.

62 TolloyG. Con I'armata italiana in Russia, p. 51.

63 Revelli N. Mai tardi, p. 84.

64 Tolloy G. Con I'armata italiana in Russia, p. 50.

65 Ibid., p. 147.

66 Rigoni M. II sergente nella neve, Torino, 1953, p. 12.

67 Revelli N. La strada del davai, p. 141.

68 См.: TolloyG. Con I'armata italiana in Russia, p. 143.

69 Gambetti F. I morti e i vivi dell'ARMIR, p. 25.

70 Revelli N. Mai tardi, p. 3.

71 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 169.

72 Tolloy G. Con I'armata italiana in Russia, p. 122.

73 Messe G. La guerra al fronte russo, pp. 57, 60.

74 Valori A. La campagna di Russia, vol. I, p. 543.

75 Ibid., pp. 238—239.

76 Cavallero M…Comando Supremo, p. 144.

77 Revelli N. Mai tardi, p. 81.

78 «Alba», 1943, №2.

79 «Perche non si e fatta luce sulla campagna in Russia», p. 10.

80 Messe G. La guerra al fronte russo, p. 170.

81 См.: Сидоров В., Фокин Н. Разгром итало-немецких войск на Дону, М., 1944. С. 8.

82 «L'armata italiana nella seconda battaglia difensiva del Don», p. 13.

83 Ibid., p. 11.

84 См.: Сидоров В., Фокин Н. Разгром итало-немецких войск на Дону. С. 7.

85 См.: ValoriA. La campagna di Russia, vol. I, pp. 765—766.

86 Типпельскирх К. История Второй мировой войны, М., 1956, стр. 267.

87 «L'armata italiana nella seconda battaglia difensiva del Don», p. 14.

88 Valori A. La campagna di Russia, p. 658.

89 «История Великой Отечественной войны…». Т. III. С. 104.

90 См.: Valori A. La campagna di Russia, vol. II, p. 699.

91 См.: «L'armata italiana nella seconda battaglia difensiva del Don», p. 4.

92 Deakin F. Storia della repubblica di Salo, p. 88.

93 Tolloy G. Con l'armata italiana in Russia, p. 203.

94 См.: Ciano G. Diario, vol. II, pp. 191,237.

95 Deakin F. Storia delta repubblica di Salo, p. 89.

96 Simoni L. Berlin. Ambassade d'ltalie, p. 344.

97 Deakin F. Storia della repubblica di Salo, pp. 92—93.

98 См.: Simoni L. Berlin. Ambassade d'ltalie, pp. 346—347.

99 Ciano G. Diario, vol. II, pp. 230—231.

100 См.: Deakin F. Storia della repubblica di Salo, p. 101.

101 Cavallero U. Comando Supremo, pp. 294, 421, 422.

102 Goria G. L'ltalia nella seconda guerra mondiale, p. 392.

103 Deakin F. Storia della repubblica di Salo, pp. 146—147.

104 Simoni L. Berlin, Ambassade d'ltalie, p. 362.

105 «Les lettres secretes echangees par Hitler et Mussolini», pp. 156—158.

106 Ibid., p. 170.

107 Deakin F. Storia della repubblica di Salo, p. 206.

108 Ibid., pp. 218—219.

109 Deakin F. Storia della repubblica di Salo. p. 206.

110 Типпельскирх К. История Второй мировой войны. С. 261.

В. И. Барышников, Э. Саломаа

ВОВЛЕЧЕНИЕ ФИНЛЯНДИИ ВО ВТОРУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ

В то время, когда Германия готовилась напасть на Советский Союз, целый ряд малых европейских стран был различными путями вовлечен в этот «крестовый поход». Некоторые страны были оккупированы без сопротивления, в случае надобности применялась сила. Их экономика и – в очень значительной степени – военная машина ставилась на службу этому давно задуманному и в начале лета 1941 года осуществленному мероприятию. Присоединение Финляндии к фашистской оси в качестве неофициального члена, а в действительности – в качестве надежного и при расчетах полностью учитываемого союзника, представляет собой особую статью.

Зимняя война между Финляндией и Советским Союзом окончилась подписанием мирного договора 12 марта 1940 года, финско-советский мирный договор содержал предпосылки развития мирных взаимоотношений между этими соседними странами, а также основу для развития взаимовыгодных экономических и культурных связей.

Однако тогдашняя правящая группировка Финляндии и стоявшие за нею политические силы считали мирный договор лишь «перемирием» (этот термин утвердился также в современной финской исторической литературе). Эта группировка выжидала, зная, что гитлеровская Германия рано или поздно нападет на Советский Союз. Она получила соответствующие прямые и косвенные намеки и одобрения. Однако надо было еще ждать, готовиться и оттягивать время.

Президент республики Каллио был болен и стоял в стороне от политической жизни, поэтому его было легко ввести в заблуждение. Правительством руководили «сильные люди»: премьер-министр Ристо Рюти и известный своими пронацистскими настроениями министр иностранных дел Рольф Виттинг. Вяйне Таннер, который временно был вынужден отстраниться, также принадлежал к этой группе. Несмотря на то что гитлеровская Германия не могла еще летом 1940 года сообщить своим возможным союзникам о подготовляемом плане «Барбаросса», финские власти стремились по собственной инициативе к союзу с Германией. Премьер-министр Рюти, например, пригласил к себе 16 августа 1940 года аккредитованного в Хельсинки германского посланника Блюхера и уверял его в том, что симпатии к немцам увеличились во всех слоях населения страны. До этого, 2 августа 1940 года, министр иностранных дел Виттинг во время доверительной беседы предложил Блюхеру, чтобы Германия при решении территориальных вопросов в Прибалтике действовала так же, как на Балканах. Он надеялся, что Гитлер примет его, и готов был направиться в Берлин. В своих мемуарах Блюхер отмечает, что он был вынужден сдерживать этих слишком рьяных политиков. Официальные отношения Германии и Финляндии должны были временно быть сдержанными. Однако Блюхеру уже намекали, что положение может вскоре измениться. Наконец заветные желания этой группировки сбылись. Маршал Маннергейм, остававшийся Верховным главнокомандующим, несмотря на то, что в мирных условиях этот пост должен был принадлежать президенту, получил из Берлина телеграмму, которую он охарактеризовал как луч солнца во тьме. В телеграмме указывалось, что по поручению Геринга в Финляндию направляется для переговоров некий подполковник Велтьенс. Приезд этого до тех пор неизвестного нацистского офицера в Финляндию не был случайностью. Он вместе с Герингом был у Гитлера, когда велись переговоры о планах касательно Финляндии. Теперь его откомандировали в Финляндию с непременным указанием вести переговоры исключительно с Маннергеймом. Если первый контакт будет удачным, можно будет привлечь к переговорам премьер-министра, министра иностранных дел и министра обороны. На посту министра обороны находился ставленник Маннергейма, бывший царский офицер Р. Валдэн. Переговоры и последующие за ними мероприятия ни в коем случае не должны были стать известны финляндскому сейму. Велтьенсу было поручено сообщить финскому политическому и военному руководству следующее: 1) Германия поставит Финляндии в секретном порядке и при определенных условиях оружие; 2) Германия намерена перебросить войска через Финляндию в Норвегию.

Финский подполковник Мартти В. Теря, игравший видную роль в начальной стадии переговоров об объединенном финско-немецком плане, писал в книге с метким названием «На перепутье», что Велтьенс был полномочным представителем великой державы. Посланнику Финляндии в Берлине Т.М. Кивимяки Велтьенс сообщил, что едет в Финляндию в качестве особого уполномоченного германского правительства.

Велтьенс вел переговоры 18—19 августа 1940 года не только с Маннергеймом, но также и с Рюти, Виттингом и Валдэном. Премьер-министр Рюти выразил ему благодарность и подтвердил согласие Маннергейма как главнокомандующего на предложения Велтьенса. Вероятно, это было первым совещанием на высшем уровне, в результате которого Финляндия была подключена к плану «Барбаросса».

Когда к 5 августа 1940 года в Генштабе сухопутных войск Германии был готов первый вариант плана войны против Советского Союза, то в нем Финляндии отводилась лишь пассивная роль – провести мобилизацию и в дальнейшем, не вступая в боевые действия, сковать 15 советских дивизий. Позднее, 15 сентября, с появлением нового варианта плана, им предусматривалось уже, что финская армия должна будет совместно с немецкими войсками в Заполярье образовать отдельную оперативную группу, в задачу которой входило вести наступление частью сил на Мурманск, а основными силами – на Ленинград из района севернее Ладожского озера1. Этот план, получивший условное наименование «Отто», в дальнейшем стал уточняться и должен был быть представлен Гитлеру.

В какой степени могли проникать в Финляндию полные сведения о замыслах фюрера и высшего военного командования? Скорее всего в кругах финского руководства улавливали лишь наметившуюся направленность действий с их стороны и нащупывали возможности, чтобы включиться в военный поход на Восток. Во всяком случае, после визита в Хельсинки Вейссауера, а затем Велтьенса и начавшейся переброски немецких войск в Финляндию на основе соглашения о «транзите», такая перспектива определенно вырисовывалась. Генерал Талвела писал в своих мемуарах: «Вести вторую войну одной (Финляндии. – В.Б.) против Советского Союза было бы безнадежно. Германия являлась нашей единственной слабой надеждой, и мы интенсивно обдумывали способ, чтобы можно было сблизиться с нею»2.

Именно на этапе появления плана «Отто» в весьма узком кругу государственного и военного руководства Финляндии принимается решение направить в Берлин такое лицо, которое бы не представляло Генштаб, но являлось весьма компетентным в оперативных вопросах. Предпочтение было отдано не находившемуся на действительной военной службе генералу Талвела. Он уже справился с одним из важных поручений, касавшихся поставок немецкого вооружения в Финляндию и организации «транзита» немецких войск. К тому же его не нужно было особо вводить в курс дела: Талвела все и так хорошо представлял. «Маршал, Вальден и Рюти решили, – писал он, – что мне было бы все же необходимо прозондировать возможность получения из Германии помощи…» Правда, явно камуфлируя цель поездки, добавил: «если Советский Союз использует вооруженные силы вновь против нас»3.

Перед отправкой Талвела в Германию Маннергейм поставил там перед ним задачу добиться встречи с благосклонно относившимся к Финляндии Герингом4, чтобы в неофициальной беседе изложить ему позицию финского руководства.

Побывав, однако, с 17 по 25 сентября в Берлине, Талвела не смог, как свидетельствуют его дневниковые записи, встретиться с Германом Герингом. Зато было выполнено другое не менее важное поручение, касавшееся установления сотрудничества между германским и финским Генеральными штабами в целях скоординированных совместных военных действий против Советского Союза. Впервые об этой тайной миссии П. Талвела стало известно на Нюрнбергском процессе из показаний, данных 27 декабря 1945 года полковником X. Кичманом, ставшим в октябре 1941 года заместителем военного атташе в Финляндии. Располагая информацией, полученной тогда в аппарате атташе в Хельсинки, Кичман сообщил суду то, что до сих пор не раскрывается финскими документальными источниками: «…В сентябре 1940 года генерал-майор X. Рессинг (Рёссинг. – В.В.), по заданию Гитлера и германского Генерального штаба, организовал поездку генерал-майора Талвела – особоуполномоченного маршала Маннергейма – в Берлин в ставку Гитлера, где им было достигнуто соглашение между германским и финским Генштабами о совместной подготовке нападения на Советский Союз и ведении войны против него». Возможные сомнения в достоверности этого развеиваются тем, что Кичману сказал сам Талвела: «…Вспоминаю, – отметил немецкий военный дипломат, – что, когда в ноябре месяце 1941 года я посетил генерала Талвела в его штаб-квартире в районе города Аунус (финское название Олонца. – В. В.), он в беседе рассказал мне, что поличному поручению маршала Маннергейма он еще в сентябре 1940 года одним из первых установил связь с германским верховным командованием в деле совместной подготовки нападения Германии и Финляндии на Советский Союз»5.

Эти же данные, но без указания конкретных участников переговоров X. Рёссинг лично сообщил весной 1941 года и шведскому военному атташе в Хельсинки Г. Стедингу. Шведский атташе тогда срочно решил доложить в Стокгольм сенсационную информацию: по данным Рёссинга, указывал он, «со стороны Финляндии, начиная с сентября 1940 года, все время выражалась надежда на получение военной помощи в войне против Советского Союза… Финны не рассматривали здесь возможность ограниченной помощи, а надеялись на концентрацию сил для возвращения обратно Восточной Карелии и Карельского перешейка»6. Таким образом, переговоры Талвела в Германии имели весьма важный скрытый смысл.


Некоторые скудные сведения, относящиеся к миссии.

Следует иметь в виду, что в Берлине очень опасались, как бы не произошло утечки данных о привлечении Финляндии к участию в войне с Советским Союзом. По сведениям, исходящим от фельдмаршала Ф. Паулюса, который в сентябре 1940 года принимал участие в составлении оперативного плана войны против СССР, на Финляндию конкретно не возлагались еще боевые задачи. «На северном фланге, – отмечал он, – предусматривалось участие Финляндии в войне, но во время разработки этих оперативных планов этот момент не учитывался»3 Следовательно, и с Талвела не могли вестись еще конкретные разговоры о роли и месте финских вооруженных сил в войне. Это должно было произойти позднее.

Тем не менее немецкий военный атташе в Хельсинки в конце октября 1940 года передал перечень вопросов, которые интересовали немецкое военное командование в Норвегии Они касались дорожных условий и военных приготовлений на Севере Финляндии10. Маннергейм достаточно оперативно предоставил конкретные ответы на все поставленные ему вопросы, что, естественно, свидетельствовало о уже начавшихся первых шагах совместной координации военных приготовлений. Когда же начальник Генерального штаба финской армии Э. Хейнрикс лично после этого встретился с германским военным атташе, то Рёссинг всячески стремился еще и полностью раскрыть смысл слов Гитлера о том, что «Германия, очевидно, рано или поздно скрестит оружие с Россией»11.

В Финляндии стремились ускорить процесс сближения с Германией по военной линии и получить большую ясность в перспективном плане. Финляндский военный атташе в Германии Вальтер Хорн старался приложить максимум усилий, чтобы все-таки представитель финляндского руководства смог в Германии продолжить обсуждение немецко-финляндского сотрудничества. Он прямо по этому поводу подчеркивал, что все должно решаться в Берлине на самом высоком уровне, поскольку в данном вопросе это зависит от мнения «лишь Гитлера и Риббентропа»12.

Однако в рейхе не особенно спешили с форсированием своих переговоров с финнами. К этому времени уже было достаточно ясно, что Финляндии остается выбирать только одно из двух: либо вместе с Германией участвовать в войне против СССР, либо приступить к выдворению немецких войск из своей страны, а это в данном случае было уже нереально13. К тому же продолжающаяся осторожность Берлина по поводу дальнейших переговоров с Финляндией, возможно, была связана с жесткой позицией СССР, внимательно следившего за немецко-финским сотрудничеством.

Тем не менее из Берлина все же негласно подбадривали финляндское руководство. 29 октября Геринг направил Маннергейму специальное послание, в котором говорилось: «Смелая позиция вашего народа принесет свои плоды»14. Действительно, в Финляндии активно продолжали искать пути к тому, чтобы более четко определить перспективы военного сотрудничества с Германией. Спустя полтора месяца после очередной поездки в Берлин Талвела опять был направлен в германскую столицу. Этот визит в Финляндии готовили достаточно долго. Планировалось, что Талвела все же сможет получить аудиенцию у высшего гитлеровского руководства. С этой целью была заготовлена и специальная памятная записка, которую финский эмиссар должен был вручить Герингу в ходе их встречи. Сама же программа предстоящего посещения рейха тщательно продумывалась, и обсуждения по этому поводу велись как среди высшего военного, так и дипломатического руководства Финляндии15.

Столь скрупулезно готовящийся визит оказался для финского эмиссара очень продолжительным. Он проходил с 8 по 22 ноября. Причем само прибытие Талвела в Германию происходило при достаточно тревожных для

Финляндии обстоятельствах. Это можно судить и по телеграмме, которую накануне приезда Талвела в Берлин направил министр иностранных дел Финляндии посланнику Кивимяки. В ней лаконично сообщалось: «Талвела прибудет в пятницу вечером. Обстановка развивается плохо»16.

Какие же обстоятельства озадачивали организаторов задуманной поездки? Дело заключалось в том, что нахождение Талвела в Берлине совпало со временем пребывания там Молотова на переговорах с Гитлером. Ситуация складывалась довольно оригинально: фюрер в имперской канцелярии в беседе с Молотовым пытался всячески скрыть все то, что прикрывалось «транзитом», а где-то вблизи в тот же самый момент действовал непосредственно причастный к данному делу человек, вновь прибывший из Хельсинки для достижения дальнейших договоренностей в интересах подключения Финляндии к военным планам Германии.

Эмиссар маршала опять не смог встретиться с Герингом. Также ему не удалось, как предполагалось, провести беседы с другими высокопоставленными представителями высшего военного руководства Германии фельдмаршалами Кейтелем и Браухичем. Однако Талвела сумел все же вступить в контакт с одним из ближайших советников Гитлера по морским делам адмиралом Отто Шниевиндом и сообщить ему, что имеет задачу по поручению Маннергеима проинформировать руководящих военных деятелей Германии относительно военного положения Финляндии. «Я заметил, – писал Талвела об этом разговоре, – что после того, как мы получили от Германии оружие и немецкие войска прошли маршем по Северной Финляндии, мы обрели смелость, почувствовав, что судьба Финляндии неотделима от Германии. Поэтому требовалось также, чтобы военные проблемы Финляндии интересовали Германию, особенно в том отношении, где интересы являются взаимосвязанными»17.

Уже перед самым отъездом из Берлина, ночью 22 ноября, Талвела встретился с Велтьенсом, который, может быть, сказал наиболее важное относительно перспектив будущих германо-финляндских контактов. Велтьенс заявил, что «ответ Германии в данной связи по-прежнему обдумывается с точки зрения формулировок»18. Иными словами, в Берлине все еще не спешили дать точные разъяснения финскому руководству и демонстрировали, что еще изучают этот вопрос.

Возвратившись 23 ноября в Хельсинки, Талвела в тот же день обстоятельно доложил о результатах своей поездки президенту, главнокомандующему, министрам обороны и иностранных дел, а также начальнику Генштаба. Судя по тому, какой круг лиц заслушивал его, можно предположить, сколь значима была его информация в военно-политическом отношении.

Действительно, для Хельсинки многое еще оставалось невыясненным. Неконкретность достигнутых результатов во время ноябрьской поездки Талвела требовала новых разъяснений. Они могли быть достигнуты уже в конце ноября, поскольку в столицу Финляндии вслед за П. Талвела сразу же вновь прибывает Ё. Велтьенс. Как отмечает по этому поводу М. Теря, он был направлен ввиду того, что «правительство Германии… считало все же необходимым в какой-то степени показать теплоту»19.

Визит Велтьенса продолжался в течение четырех дней, с 23 по 26 ноября. В ходе него он встречался с Вальденом, Виттингом, Маннергеймом и другими представителями финского руководства. Причем круг вопросов, который в ходе этого визита обсуждался, был достаточно широкий: от расширения поставок Финляндии вооружения до политической информации, которую германский представитель пытался донести до высокопоставленных лиц, т. к. «финнов не следовало слишком опечаливать»20.

Более того, Велтьенс постарался сообщить об итогах визита Молотова в Берлин и показать, что Гитлер «активно защищал» на переговорах Финляндию от попыток Молотова добиться согласия фюрера «на захват Финляндии». К тому же Маннергейму он передал особое послание Геринга, а от себя советовал в отношениях к СССР быть решительными, но не «дерзить»21. Иными словами, Велтьенс стремился продолжить тот процесс переговоров, который вел Талвела в Берлине и в то же время опять напомнить финнам о «советской военной угрозе». В этой связи профессор М. Ёкипии восклицает: «Трудно осудить руководителей нашей страны в их связях с Германией… если представить, что они в полной мере были информированы о планах ликвидации их страны, высказанных на столь высоком государственном уровне»22.

Таким образом рейх стремился активно использовать визит Молотова в Берлин с тем, чтобы дипломатическим путем еще больше привязать финское руководство к немецкой политике, направленной на подготовку войны против СССР. И эти действия находили понимание и полную поддержку у правительственных кругов Финляндии. Теперь Маннергейм опять начал выяснять вопрос о возможности нового визита Талвела в Берлин, причем речь уже велась о непосредственной встрече с начальником Генштаба сухопутных войск Германии Гальдером23.

В это время в Берлине приступали к завершающей стадии выработки плана нападения на СССР, и, конечно, один из главных участников этого процесса как раз и был начальник Генштаба сухопутных войск. Естественно, что б это время он был невероятно занят. Однако новое посещение представителя финского военного командования стало теперь уже необходимо для руководства вермахта. 5 декабря 1940 года на совещании германских генералов у Гитлера фюрер совершенно определенно заявил, что в операции против СССР «будет участвовать Финляндия». Как зафиксировал тогда в этой связи Гальдер; «финны… выступят вместе с нами, так как их будущее связано с победой Германии»24. В результате именно в декабре 1940 года настал уже тот день, когда в Германии могли наконец заслушать Талвела.

События стали разворачиваться невероятно стремительно. Не прошло и десяти дней после окончания визита Велтьенса в Хельсинки, как Талвела вновь прибывает в столицу Германии. Эта поездка, подобно предыдущей, носила крайне законспирированный характер. Как по этому поводу отмечается в финской исторической литературе, «читая воспоминания Талвела. поражаешься, сколь смехотворными зачастую выглядят уверения в том, что он в декабре 1940 года случайно оказался в Берлине»25. Но именно только в данный момент ему наконец удается встретиться с высокопоставленными представителями вермахта и прежде всего с генерал-полковником Ф. Гальдером.

Оценивая произошедшие встречи, профессор Охто Маннинен отметил, что «у генералов были достаточно широкие полномочия обсуждать важнейшие вопросы»26. В свою очередь финский военный историк Хельге Сеппяля, пользовавшийся неопубликованной рукописью воспоминаний Талвела о 1940—1941 годах, обратил внимание на следующее: «Из мемуаров видно, что Талвела встречался с рядом лиц в ресторанах. Удивительно, что многие встречи остались за пределами воспоминаний, равно как и темы разговоров»27. Почему? Мы видели уже, какой круг вопросов обсуждался с его участием в закрытых кабинетах ресторанов Хельсинки. Очевидно, способ обсуждения важных, острых вопросов и здесь оказался своеобразно традиционным.

В финском военном архиве удалось обнаружить в данной связи лишь лаконичные телеграммы финляндского военного атташе из Берлина. 9 и 17 декабря в них был один и тот же текст: «Ставка. Маршалу. Хельсинки. Генерал Талвела действует»23. Но не более того. Вместе с тем посланец маршала не счел возможным приоткрыть в своих мемуарах суть происходившего на встречах и переговорах с представителями германского командования. Они, кстати, проходили уже совместно с прибывшим тогда в Берлин бывшим командующим финскими войсками на Карельском перешейке в «зимнюю войну» генералом Хуго Эстерманом. «Переговоры Талвела и Эстермана, – заметил X. Сеппяля, – наверняка могли бы заинтересовать нас, как и оставшиеся неизвестными беседы в ресторане, но, увы!»29.

При всем этом, надо полагать, самыми важными являлись встречи Талвела с Гальдером. В памятной записке, которую составил финский генерал по случаю произошедших переговоров, имеется весьма лаконичная запись: «Обсудили дело, о котором ген. – полк. Г. (генерал-полковник Гальдер. – В.Б.) не захотел делать письменных заметок и о котором разрешил сообщить только финскому Генштабу»30. Дело в том, что тогда в руководстве вермахта впервые были подвергнуты рассмотрению уже чисто оперативные вопросы, связанные с проблемой боеготовности финской армии и планами проведения Финляндией мобилизации, а также временем, необходимым для скрытой подготовки к наступлению ее войск в юго-восточном направлении31. Причем, как справедливо заметил немецкий историк М. Менгер, все эти проблемы как раз «могли иметь значение только при неожиданном нападении» на СССР32.

В ходе той встречи Гальдера особо интересовали также районы финского Заполярья, где должны были размещаться немецкие войска. В этой связи Талвела писал в своих мемуарах: «Взяв карту Финляндии, Гальдер отметил, что мы правильно делаем, заботясь об этом направлении… Он поинтересовался, как мы сами оцениваем нынешнюю границу, проходящую по Карельскому перешейку»33. Таким образом германское руководство уже обстоятельно изучало вопросы, связанные с осуществлением нападения на СССР с территории Финляндии. И, судя по всему, позиция финского политического и военного руководства, изложенная Талвела в германском Генштабе, была учтена при окончательном определении места Финляндии в ходе разработки оперативного плана похода на Восток.

Через день после этой беседы, 18 декабря, Гитлер подписал уже известную директиву № 21, содержавшую общий замысел и исходные указания об агрессии против СССР. Ей было дано условное наименование плана «Барбаросса». «На флангах нашей операции, – говорилось в этом плане, – мы можем рассчитывать на активное участие Румынии и Финляндии в войне против Советской России… Основным силам финской армии будет поставлена задача в соответствии с успехами немецкого северного фланга сковать как можно больше русских сил путем нападения западнее или по обе стороны Ладожского озера, а также овладеть Ханко»34.

С завершением визита Талвела для финляндского руководства не было уже особых сомнений относительно перспектив будущей германской политики. Как отметил в данном случае О. Маннинен, предположение о возможности войны Германии против «России, не могло получить иного истолкования у Талвела, поскольку немцы хотели иметь сведения для своих военных планов»35.

Следовательно, можно предполагать, что после поездки Талвела в Германию в ноябре в финской ставке и в Генштабе только еще пытались согласовывать намечавшиеся составителями плана «Барбаросса» перспективы участия Финляндии в войне, а уже в декабре, перед подписанием Гитлером директивы № 21, согласие финского руководства с определенными уточнениями было доложено в Берлин. Иными словами, по мнению профессора Мауно Ёкипии, между Финляндией и Германией была все-таки достигнута принципиальная договоренность. Свою позицию М. Ёкипии подтвердил в обстоятельном исследовании «Рождение войны-продолжения». В качестве источника в подтверждение сделанного вывода им приводилась телеграмма фельдмаршала В. Кейтеля от 15 июня 1941 года, адресованная находившемуся в Финляндии начальнику штаба немецкой армии «Норвегия» полковнику Эриху Бушенхагену, в которой подтвердил его полномочия и разъяснил, что Финляндия должна осуществлять свои действия «в соответствии с тем, что подлежало выполнению»36.

В ходе своей последней поездки в Германию Талвела, более того, получил возможность дважды встретиться с Герингом. Это произошло 18 и 19 декабря. Наиболее примечательной при этом была первая предоставленная ему аудиенция. Тогда во время часовой беседы Талвела зачитал заранее подготовленный текст, одобренный до этого Маннергеймом. В нем значительное место отводилось необходимости военного сотрудничества Финляндии с Германией и ряду конкретных оперативных вопросов. «…У Германии в конфликте с Россией, – сказал он, – едва ли есть более естественный союзник, чем Финляндия… Стратегическое положение Финляндии является также таким, что с севера можно в ходе крупной войны нанести серьезный удар по жизненным коммуникациям Северной России. В этой связи следует помнить, что уже в последней войне с Россией Финляндия сковала 45 русских дивизий…»37

В ответ на это Геринг заверил в твердой позиции рейха осуществлять военное взаимодействие с Финляндией. После того, как «Финляндия оказалась в сфере интересов Германии», заявил он, «Вы можете, генерал, сказать маршалу, что Финляндии больше нечего бояться». В заключение Геринг с особой силой подчеркнул, что Финляндии «надо идти вместе с Германией последовательно и неколебимо», и когда «она одержит победу, то также победит и Финляндия»38.

На следующий день Геринг посчитал необходимым вновь встретиться с Талвела. Во время беседы рейхсминистр упомянул, что сам Гитлер получил сведения об этих неофициальных переговорах39. Тем самым имелось в виду уведомить финляндское руководство, что их «вопросом» уже занимались в рейхе на самом верху.

Позднее, возвратившись в Финляндию, Талвела сделал в своем дневнике довольно красноречивую запись: «Надеюсь, что в наступающем году мы вместе с Германией разобьем рюсся (презрительная кличка русских. – В.Б.), и тогда осуществится моя давняя мечта о Карелии»40. Действительно, в 1920-е годы он неоднократно высказывался о вожделенной мечте присоединить к Финляндии Советскую Карелию. Следовательно, замыслы были далеко не только об одном реванше.

Рассматривая события и факты, связанные с выполнявшейся миссией в Германии доверенным лицом Маннергейма, уместно поставить вопрос: имелись ли у Финляндии первоначальные сведения относительно плана «Барбаросса»? Утвердительный ответ на это дать трудно. Известно, что Гитлер проявил большую предосторожность, чтобы директива № 21 сохранялась в глубокой тайне. Из девяти изготовленных ее экземпляров три было вручено главнокомандующим видами вооруженных сил, а шесть закрыли в сейфе Верховного главнокомандования41.

Вместе с тем вряд ли для финляндского руководства оставалось секретом, что в возможном плане германского нападения на СССР уже должна была фигурировать Финляндия. Как по этому поводу отметил О. Маннинен, тогда «фактически в Финляндии были получены достоверные данные о том, что в ОКВ составлялся план нападения на Советский Союз»42. Посланник в Берлине Кивимяки этого вовсе не скрывал при своих встречах с немецкими дипломатами. Так, 31 декабря 1940 года он прямо сказал статс-секретарю Э. Вайзеккеру, что «на его родине люди теперь успокоились, так как они знают, что в следующем конфликте с Россией они не будут одни»43.

Наивно бы было сомневаться в том, что финское руководство, согласовав через Талвела вопрос об участии Финляндии в агрессии против СССР, не представляло себе, как могли развиваться последующие события. О ближайшей будущности хода развития Второй мировой войны, безусловно, имел даже сведения и финляндский посланник в Берлине Тойво Кивимяки. В январе 1941 года он сообщил в Хельсинки: «Что касается перспектив войны с Россией, то, по-видимому, имеется уже замысел операции, которая, весьма возможно, будет осуществляться в этом году…»44 Очевидно, определенная ориентация в отношении срока начала войны против Советского Союза давалась финской стороне. Не случайно Талвела называет 1941 год в качестве времени вероятного «разгрома рюсся».

Докладывал же он финскому руководству о результатах своей поездки в Берлин 20 декабря. Прежде всего его отчет заслушал Маннергейм. Маршал был доволен своим эмиссаром. Теперь начатое им дело должен был вести дальше непосредственно начальник Генерального штаба. 7 января в письме к Герингу Маннергейм «благодарил рейхсмаршала» за то, что тот пошел «навстречу надеждам, выраженным Финляндией«45.

О том, что Талвела удалось достигнуть на основе данных ему указаний конкретного результата в переговорах с высшим немецким руководством, свидетельствует тот факт; что на следующий день после его доклада начинаются в духе замыслов германского командования серьезные изменения в финском военном планировании. В оперативном отделе Генштаба уже 21 декабря составили первые наброски относительно возможного нападения Финляндии на Советский Союз46. Вопрос стоял о решительном наступлении с финской стороны северного побережья Ладожского озера и расчленении там советских войск. Что же касалось овладения Карельским перешейком, то это «должно было произойти до того, как продолжится продвижение в глубь Ладожской Карелии»47.

Столь серьезное изменение в планах финского военного командования могло произойти только при учете того обстоятельства, что война против СССР будет проходить при условии уже готовящегося нападения Германии на Советский Союз. Иными словами, период, когда выяснялись перспективы германо-финляндского сотрудничества, закончился. Начиналась новая стадия развития отношений между двумя странами, которая выражалась в осуществлении конкретного военного планирования общих наступательных боевых действий, направленных против СССР.

На ранней стадии подготовки Германией по плану «Барбаросса» войны против СССР, в Москве, естественно, еще не располагали какими-то четкими и достоверными данными о той роли, какую может играть Финляндия с точки зрения перспектив возможного участия в советско-германской войне. Тем не менее существовали достаточно основательные признаки того, что финская армия весьма активно начинает к ней готовиться.

В специальном сообщении разведывательного управления Генштаба Красной Армии о проводившихся на рубеже 1940—1941 годов «мобилизационных мероприятиях в сопредельных с СССР капиталистических странах» указывалось, что в Финляндии уже был отмечен определенный рост численности армии. В частности, по агентурным данным и сведениям разведывательного отдела штаба Ленинградского военного округа, в Финляндии в декабре был проведен «частичный призыв резервистов», а в конце декабря и начале января отмечался «скрытый частичный призыв рядового и унтер-офицерского состава». По оценкам советской разведки, финская армия насчитывала уже около 222 000 человек48.

Эта цифра не полностью соответствовала реальной действительности. Тогда общая численность финских вооруженных сил достигала 109 000 человек49. Но даже и такое число в три раза превышало количество финских войск в мирное время50. Что же касается скрытого призыва солдат для прохождения воинской службы, то эта информация не далека была от действительности. В то время часто практиковался призыв на так называемые чрезвычайные сборы определенных категорий резервистов. Кроме того, в финской армии тогда приступили к развертыванию дополнительных подразделений, и на этой основе в течение зимы 1940—1941 годов началось увеличение численного состава дивизий, а также происходила их переподготовка и обучение новым военным специальностям. Более того, в январе 1941 года был увеличен и срок срочной службы для призывников, что, естественно, вело к увеличению войск51.

Советская разведка своевременно стала получать сведения о начавшемся увеличении войск финской армии. Но что, собственно, могло знать советское руководство о более важном: об активизировавшемся процессе сближения между Германией и Финляндией в военном плане, а также вообще об их совместных замыслах в отношении СССР? Имелись ли такие сведения, которые бы являлись неоспоримым доказательством того, что уже следовало брать курс на переход советских войск к повышенной боевой готовности для своевременного отражения возможного нападения противника?

Информация о тайных военных приготовлениях, проводившихся в тесном взаимодействии Германии с Финляндией, поступала в Москву. Значительные усилия по выявлению таких данных предпринимали военные атташе. Это не ускользало от внимания финских дипломатов в Берлине. Кивимяки докладывал 21 января 1941 года: «…Русские чувствуют, что политика Германии в отношении Финляндии изменилась, и это проявляется во многих обстоятельствах, из которых упомянем только, что русские военные атташе выясняют у других стран, в первую очередь, у военного атташе Швеции, о намерениях Германии по отношению к России и о том, почему Финляндия… оказалась теперь в сфере интересов Германии»52. Действительно, подобного рода сведения интересовали советское руководство, и оно обобщало их по мере поступления.

Заслуживает особого внимания, в частности, донесение, направленное Молотову из полпредства СССР в Берлине 7 декабря 1940 года. В нем содержалась информация, поступившая 5 декабря из анонимного источника. «Гитлер намеревается будущей весной напасть на СССР…» —говорилось в этом сообщении. И далее: «Тайное соглашение с Финляндией. Финляндия наступает на СССР с севера. В Финляндии уже находятся небольшие отряды немецких войск». Добавляя к этому факт разрешение Швецией транспортировки германских частей через свою территорию, делается заключение, что таким образом Берлин «предусматривает быстрейшую переброску войск в Финляндию в момент наступления»53. Забегая вперед, скажем, что летом 1941 года 163-я немецкая пехотная дивизия действительно была переброшена через Швецию для ведения наступления в Карелии.

В целом, такого рода сведения вызывали большую озабоченность у советского руководства. Не случайно, только что назначенный на пост полпреда в Берлин В. Деканозов уже при первой встрече с Риббентропом 12 декабря сразу же поставил перед ним вопрос о финско-шведских контактах и об «отношении к этому германского правительства»54. Тем самым давалось почувствовать руководителю внешнеполитического ведомства Германии, что в СССР с пристальным вниманием следят за ситуацией, которая развивается в Северной Европе.

Деканозов на этой встрече также сделал намек на готовящееся шведско-финляндское «соглашение о подчинении политики Финляндии Стокгольму», которое «состоит в том, чтобы высвободить Финляндию из-под влияния Германии»55. Этим заявлением, естественно, полпред стремился выяснить реакцию Риббентропа на это с тем, чтобы уточнить степень влияния на скандинавские проблемы Германии. Однако немецкий дипломат уклонился от обсуждения данного вопроса, заявив, что «ему ничего подобного не известно»56. Заметим, и при встрече Деканозова с Гитлером предпринимался соответствующий зондаж и у него57.

По проблеме финско-шведского сотрудничества состоялся на том этапе обстоятельный разговор и у Молотова с Паасикиви. Нарком иностранных дел при этом пытался выяснить у финского дипломата, «не участвует ли Германия в этих переговорах»58. Таким образом Советский Союз предпринял разностороннюю дипломатическую разведку тех планов, которые могли быть у Германии в отношении стран Северной Европы.

Объективно вопрос о новом финско-шведском сближении действительно стал в это время объектом внимания в международном плане. Разговоры о якобы сохраняющейся возможности сотрудничества двух стран продолжали вызывать тогда весьма большой интерес за рубежом. Это ясно можно заметить по материалам, хранящимся среди архивных документов президента Рюти. Там, в частности, имеется информация о том, что на рубеже 1940—1941 годов в европейских дипломатических кругах циркулировали слухи, что «вновь Финляндия сближается со Швецией»59.

На самом деле ничего подобного не происходило. К тому же в Швеции мало верили в реальность возможного нового нападения СССР на Финляндию, о чем сообщалось даже немецким представителям60. Но Германия тогда выражала лишь свое весьма критическое отношение к проблеме финско-шведского союзного объединения. Так, 19 декабря в Хельсинки были переданы слова фюрера, в которых указывалось на то, что «если Финляндия заключит персональную унию со Швецией, то с этого момента Германия полностью прекратит проявление к Финляндии интереса»61.

Отрицательное отношение в Берлине к такому союзу при наличии плана «Барбаросса» было естественно, поскольку это лишь усложняло для Германии дипломатическую ситуацию в Северной Европе. Таким образом, идею союзного объединения между Финляндией и Швецией тогда было просто нереально осуществить.

Кроме того, в кругах советских дипломатов, работавших в Финляндии, продолжался процесс интенсивного сбора информации о главном – относительно германо-финляндского сотрудничества. В декабре 1940 года началась подготовка обобщающего документа «о политическом и оперативном положении в Финляндии на конец 1940 года и о немцах в Финляндии»62. Эта работа закончилась в начале 1941 года и. по мнению его разработчиков, «результат оказался успешным» с точки зрения определения направленности внешней политики Финляндии. Накопленные сведения показывали, что в кругах финского руководства «готовят с немцами враждебную акцию против Советского Союза»63. Этот документ был направлен в два адреса – в наркомат иностранных и внутренних дел, и о нем, судя по воспоминаниям Е.Т. Синицына, также докладывали и Сталину64. Сам же Синицын был специально вызван в Москву в декабре для информирования о складывающейся ситуации в Финляндии Молотова, Берия, а также начальника разведки НКВД П. Фитина. В итоге сделанного подробного сообщения им было высказано наиболее существенное: «В связи с передвижением немецких войск наши источники высказывают опасения о возможном вступлении Финляндии в войну против Советского Союза в случае, если Германия нападет на СССР»65.

В том же месяце разведка Северного флота продолжала сообщать командованию о том, что так называемый транзит является лишь прикрытием сосредоточения частей германской армии в Лапландии. «Немецкие войска в Финляндии, – говорилось в переданной информации, – ведут себя как хозяева, разжигая страсти финской военщины на реванш с СССР. Сосредоточиваются в постоянные, долговременные гарнизоны в пунктах: Рованиеми, Соданкюля, Ивало, Петсамо и Кемиярви, из которых основным центром сосредоточения является Рованиеми»66.

В другом донесении этого же разведывательного органа в январе 1941 года называется уже количество сосредоточенных между Виртаниеми и Рованиеми немецких войск – 18 тысяч. Информируя командование о контактах между офицерским составом финской и германской армий, советская разведка сообщала: «Со стороны финских офицеров имеются отдельные высказывания о том, что финляндское правительство отомстит советскому правительству за понесенные убытки зимой 1939—1940 гг. и что весной Карелия будет финской. Советский Союз потерпит поражение, так как Финляндия в настоящее время имеет крупную помощь со стороны Германии»67. То же самое отмечалось и 24 января в отчетном докладе об охране государственной границы Мурманского округа. В обобщенном виде здесь фиксировалось, что «в связи с вводом германских войск в Финляндию реваншистские элементы последней… „воспряли духом“, резко усилили антисоветскую агитацию внутри своей страны…»68.

Как не трудно заметить, советскими разведывательными органами правильно фиксировалось и докладывалось о направленности развития событий и в донесениях назывались близкие к реальности сроки возможного вступления Финляндии в войну против СССР на стороне Германии – весна или лето 1941 года.

Естественно, в Москве стремились активно препятствовать дальнейшему скольжению Финляндии к фашистскому блоку. В новых условиях советское руководство уже видело мало смысла в усилении жесткого давления на нее. «Именно в тот момент у Советского Союза, – отмечал Паасикиви, – не чувствовалось агрессивных намерений против нас. «Правда» и «Известия» не публиковали длительное время материалов о нас. Это являлось отрадным и обнадеживающим признаком. К тому же и войска не сосредотачивались у нашей границы, так во всяком случае заверял наш военный атташе»69.

В данном случае новый нюанс политической линии СССР в отношении Финляндии выражался в другом. В Москве в это время предприняли попытку по мере возможности изменить ее прежний курс с учетом приближавшихся в Финляндии президентских выборов. Обстановка тогда была такой, что президент К. Каллио серьезно болел после произошедшего у него инсульта, и в связи с этим 27 ноября 1940 года подал прошение в Государственный совет о своей отставке. В результате в стране должны были состояться внеочередные президентские выборы, которые были назначены на 19 декабря70.

За две недели до их проведения, 6 декабря, Паасикиви был приглашен к Молотову. В ходе произошедшей беседы, нарком заявил: «Мы не хотим вмешиваться в ваши дела, и мы не делаем никакого намека по поводу кандидатуры нового президента Финляндии, но внимательно следим за подготовкой этих выборов. Желает ли Финляндия мира с Советским Союзом, будет понятно по тому, кого изберут президентом». Далее Молотов твердо заявил, что СССР категорически возражает против таких кандидатур, как Таннер, Маннергейм или Свинхувуд. При этом все возражения финляндского посланника о том, что «президентские выборы являются полностью нашим внутренним делом»71, никаким образом не повлияли на высказанное Молотовым отношение к ним. Таким образом, советское руководство ясно выразило здесь свою позицию.

Более того, как отмечено в мемуарах Паасикиви, на одной из последующих бесед в неофициальном порядке в момент, когда уже финский посланник покидал кабинет, Молотов ему в заключение неожиданно сказал: «Мы рады здесь Вас видеть, но с удовольствием приветствовали бы Вас также и в качестве финляндского президента»72.

Таким образом в Москве определили свою позицию и сочли, что наиболее приемлемым для СССР финляндским президентом мог быть тогдашний посланник в Советском Союзе, который был известен как умеренный, весьма осторожный и одновременно достаточно авторитетный финский политик. Паасикиви записал в своих мемуарах слова Молотова, которые он ему сказал еще летом 1940 года: «Вы единственный, кто хочет хороших отношений между Советским Союзом и Финляндией», но, как видно, «не сможете достигнуть цели…».

Видимо, пожелание, чтобы Паасикиви стал президентом Финляндии в 1940 году, свидетельствовало о том, что в Москве еще продолжали надеяться на возможность скоординировать внешнеполитическую линию Финляндии. Так, собственно, заявление Молотова расценил и сам Паасикиви. Он по этому поводу заметил: «Отношение Москвы ко мне, как кандидату в президенты, можно было рассматривать признаком того, что у них тогда не было плохих намерений и что они относились к Финляндии с деловых позиций»73.

Тем не менее в Хельсинки сочли, что наиболее удобным в качестве президента Финляндии был Р. Рюти. Дело в том, что его кандидатуру считали весьма подходящей тогда в Германии. Еще 14 сентября 1940 года В. Блюхер в своем донесении в Берлин отмечал, что премьер-министр Финляндии является одним из наиболее вероятных кандидатов на пост президента страны. Ну, а затем уже, в декабре, в Берлине эту кандидатуру активно поддержали, поскольку Р. Рюти стал тогда проявлять «большое понимание германских интересов»74. Таким образом, накануне выборов в немецком МИДе четко определили свою позицию относительно кандидатуры на пост президента Финляндии и явно давали понять, что Р. Рюти наиболее приемлемый в данном случае для рейха человек.

Избрание президентом Р. Рюти усилило прогерманскую позицию Финляндии. Когда же в январе 1941 года формировалось новое правительство, то на пост премьер-министра в качестве компромиссного политического деятеля предлагалась кандидатура Паасикиви75. Однако Рюти настоял на том, чтобы этот пост занял представитель финансовых кругов Ю. Рангель, имевший тесные личные связи с новым президентом и неплохие контакты с германским руководством.

В результате позиции лиц, придерживавшихся прогерманского направления, в руководящих кругах Финляндии явно возросли. Еще большее усиление прогерманского курса в правительстве заметно сближало его с военными кругами, где велось уже активное сотрудничество с Генштабом вермахта. Так, министр иностранных дел Р. Виттинг получил письменное донесение П. Талвела о его переговорах в Берлине. Другими ведущими государственными деятелями, которые уже ознакомились с результатами поездки Талвела в Германию, были новый президент Рюти и премьер-министр Рангель. Это означало, что немецко-финские военные переговоры вышли на качественно новый уровень – государственного согласования отрабатывавшихся оперативных планов с германским командованием.

В таких условиях у СССР осталась лишь одна возможность стремиться продолжать контролировать ситуацию, складывающуюся на севере Финляндии. В самом конце 1940-го и начале 1941 года на дипломатическом уровне прошла целая серия советско-финляндских консультаций и встреч относительно особых экономических интересов Советского Союза в Северной Финляндии и стал вопрос об «организации смешанного советско-финляндского общества по эксплуатации никелевых месторождений в Петсамо»76.

Естественно, что эти переговоры продолжали сохранять не только экономическую направленность. Они явно затрагивали интересы и германо-финляндского сотрудничества, активно развивавшегося в Лапландии. Немецкий посланник в Москве так прямо и заявил Молотову 10 февраля 1941 года, что Берлин еще раз просит «принять во внимание германские интересы в Петсамо»77.

Иными словами, советское руководство, очевидно, здесь пыталось усложнить сотрудничество Финляндии с рейхом.

Кроме того, в Москве изъявили желание создать в губернском центре Лапландии, городе Рованиеми, свое вице-консульство78. Очевидно, что организация этого дипломатического представительства СССР на севере Финляндии должна была также осложнить скрытое германо-финляндское военное сотрудничество в Заполярье.

Ситуация в советско-финляндских отношениях начала быстро обостряться, и в результате между двумя странами возник в январе 1941 года достаточно острый политический кризис. Финляндское руководство уже просто не могло принимать советские предложения, и переговоры о «петсамской» проблеме начали замораживаться79. В свою очередь 18 января 1941 года из Хельсинки выехал в Советский Союз полпред И.С. Зотов, чем явно давалось понять, что в Москве действительно не нравился ход развития отношений с Финляндией.

В это же время перед Паасикиви был поставлен вопрос о ходе выполнения Финляндией Московского мирного договора и, в частности, относительно строительства железной дороги, которая должна была соединить территорию Советского Союза с Ботническим заливом, проходя по Северной Финляндии80. Эта железная дорога имела военно-стратегическое значение, поскольку в случае возникновения там боевых действий могла позволить быстро перебросить советские войска на запад и к тому же отрезать северную часть Финляндии от основной территории страны. Это было предельно очевидно, и Паасикиви в своих мемуарах утверждал, что в Финляндии вообще существовало «всеобщее мнение», что указанная дорога исключительно «имела цель подготовки нового наступления против Финляндии»81.

Тем самым Москва стала явно демонстрировать свой возросший интерес к финской Лапландии, давая руководству Финляндии почувствовать, что Советский Союз не собирается безразлично взирать на расширяющиеся германо-финские контакты на этой территории. Обострение же в целом отношений между СССР и Финляндией привело к тому, что вечером 23 января 1941 года Маннергейм поставил даже вопрос о проведении в стране мобилизации82.

Вот как описывает эти события в своем дневнике Рюти: «23 января 1941 года очень поздно вечером главнокомандующий попросил встречи со мной и премьер-министром по важному делу. Мы прибыли к нему домой, где уже находились генералы Вальден и Хейнрикс»83. Таким образом, Маннергейм собрал все высшее военное и политическое руководство страны. Что же касается вопроса, который начал обсуждаться на квартире маршала, то он касался исключительно «советской военной угрозы» для Финляндии, выраженной будто бы в концентрации войск Ленинградского военного округа на финской границе84. В свою очередь Маннергейм призвал к ответным действиям и сразу, «уже сейчас, провести мобилизацию численностью до двух дивизий». Однако это предложение не получило поддержки. Президент не выразил уверенности, «что наблюдавшиеся перемещения означали подготовку к нападению». Факт же осуществления военных мероприятий в финский армии, по словам Рюти, мог лишь вызвать обеспокоенность в стране и «раздражение у русских»85. Тем не менее само требование о проведении мобилизации было весьма показательным. Иными словами, решительные действия советского руководства сразу же имели весьма жесткую ответную реакцию с финской стороны.

В результате в очередной раз советскому правительству становилось предельно ясно, что меры дипломатического характера реально не могли изменить ситуацию в политике Хельсинки. Финское руководство целенаправленно устремилось к активной подготовке страны к новой войне против СССР. В Москве же лишь оставалось только продолжать фиксировать происходящие изменения, не имея возможности каким-то образом эффективно помешать развивающемуся процессу.

Что же касалось Финляндии, то избрание президентом страны Рюти еще более упростило дальнейший путь в развитии германо-финляндского военного сотрудничества, поскольку именно он стоял у истоков этого процесса. Имея соответствующие конституционные права, президент теперь мог без лишних формальностей передать все полномочия в руки военных для подготовки вступления Финляндии в войну на стороне Германии. Колебаний у него уже реально не проявлялось. 28 января Рюти довольно открыто говорил о дальнейшем развитии событий: «Есть основание верить, что отношения между Советским Союзом и Германией вовсе не являются хорошими и что агрессия Германии на восток и юг для разгрома России возможна в начале лета»86.

В наступившем 1941 году события уже стали развиваться довольно стремительно. Началась целая серия встреч представителей высшего немецкого и финского военного руководства, в ходе которых конкретно рассматривались вопросы совместных действий в процессе планировавшейся агрессии против Советского Союза.

По распоряжению Маннергейма в Германию выезжает начальник Генштаба генерал-лейтенант Эрик Хейнрикс, командовавший до этого на заключительном этапе «зимней войны» армией Карельского перешейка. Поводом для этого визита был доклад германскому военному руководству о боевом опыте финской армии в «зимней войне»37. Однако на самом деле речь шла о более значимых вещах.

В сложных ледовых условиях на Балтике Э. Хейнрикс тайно на корабле прибыл 30 января в Германию и сразу же приступил к переговорам с начальником Генштаба сухопутных войск генерал-полковником Ф. Гальдером. Переговоры, безусловно, должны были многое определить как для финского, так и для немецкого руководства. Однако, как отметил финский историк А. Корхонен, «этот первый контакт между начальниками Генеральных штабов Германии и Финляндии дал довольно скудные результаты»88.

Соответствует ли действительности такое утверждение и что конкретно происходило 30 января на этих переговорах? Об этом весьма сжато можно судить из записей служебного дневника Гальдера. Он тогда лаконично зафиксировал следующее:

«13.00 – завтрак с генералом Хейнриксом (начальник финского Генштаба).

16.00 – совещание с генералом Хейнриксом. Для доведения войск на границе до штатов военного времени (после объявления мобилизации) потребуется девять дней. Скрытая мобилизация. Однако нельзя сделать совершенно незаметной. Направление главного удара – по обе стороны Ладожского озера. Пять дивизий – южнее и три дивизии – севернее Ладожского озера»89.

Если бы для историков оставалось известно только это, то можно было уже вполне определенно заключить: велись переговоры о порядке приведения финской армии в готовность для наступления и согласовывался вопрос о нанесении ею главного удара на Карельском перешейке и в Карелии. При этом Хейнрикс, как вытекает из записи Гальдера, уже сообщил германскому командованию новые разработки оперативного штаба финской армии о ведении боевых действий против СССР. Это было не мало, поскольку германское командование получало четкое представление о возможностях Вооруженных сил Финляндии и соответствующем использовании группировок финских войск на намечавшемся оперативном направлении. В результате, как замечает немецкий историк М. Менгер, «германская сторона из первых рук получила важные сведения, которые были затем использованы в дальнейшем при фашистском военном планировании»90.

Но детальные исследования, проведенные финскими и немецкими историками, позволили расширить сведения об этих переговорах. Прежде всего можно отметить, что в ходе них Ф. Гальдер также посвятил Э. Хейнрикса и в замыслы германского командования о наступлении немецких войск на Ленинград из Восточной Пруссии. Было также четко определено, что части германской армии, используя финскую территорию, будут вести наступление в Заполярье на мурманском и Кандалакшском направлениях91.

Иными словами, Э. Хейнрикс конкретно получил представление о плане нападения Германии на Советский Союз в той его части, которая касалась непосредственно Финляндии, что являлось уже серьезным сдвигом в развитии финско-германского военного сотрудничества.

Как по этому поводу заметил историк О. Маннинен, «именно агрессивная направленность, проявившаяся в постановке вопросов, дала финнам возможность заключить, что за планами в действительности находится наступательное намерение»92.

Этот результат встречи Хейнрикса и Гальдера был показательным и для германского командования. Адъютант Гитлера майор Г. Энгель так по данному поводу записал в своих мемуарах: «Начальник Генштаба Финляндии генерал Хейнрикс находился в ОКБ, и его ввели в суть наброска плана «Барбаросса». Все были удивлены тому, как заинтересованно он отнесся ко всем планам… Фюрер дал ОКВ свободу действий в переговорах с Финляндией, поскольку времени оставалось чуть больше трех месяцев»93. Следовательно, финской стороне теперь было ясно дано понять, что немецкое военное планирование против СССР достигло кульминационного момента и в Хельсинки уже не могло быть никаких сомнений в том, что финские вооруженные силы приглашены участвовать в этой операции.

Тем не менее, как и предполагалось, пребывание Хейнрикса в Германии было использовано, кроме того, для его выступления перед офицерами и генералами штабов армейских групп, а также отдельных армий с изложением опыта сражений финских войск в 1939—1940 годах. Как отмечал Паулюс, доклад начальника Генштаба финской армии представлял значительный интерес, поскольку раскрывал особенности ведения боевых действий против СССР и «давал представление о расстановке сил финских войск», как вероятного «партнера Германии»94.

Оценивая окончившиеся у Ф. Гальдера переговоры, присутствовавший на них финский военный атташе полковник В. Хорн сделал в своем дневнике лаконичную, но весьма выразительную запись: «30.1.41 года Знаменательный день в истории Финляндии…»95 Действительно, те финские политические и военные круги, которые не скрывали стремления подключить страну к походу Гитлера на Восток и ждали того момента, когда это найдет реальное воплощение в оперативных планах, могли быть удовлетворены. Как заметил по этому поводу профессор Маннинен, теперь «у финского военного руководства укрепилась мысль, что в следующей войне будет возможность иметь свое оперативное направление»96.

Таким образом, тайный визит Хейнрикса в Берлин закончился к обоюдному удовлетворению обеих сторон и его венцом стал торжественный ужин в финляндском представительстве в честь участников состоявшихся переговоров, который «прошел под знаком дружбы и традиционного германо-финляндского братства по оружию»97.

Финляндско-германское военное сотрудничество теперь бесповоротно вступило в фазу практического планирования боевых операций против СССР. На следующий день после встречи Гальдера и Хейнрикса была уже отдана директива главного командования сухопутных войск Германии, в которой четко отмечалось: группа армий «Север», наступая «совместно с финской армией и переброшенными для этого из Норвегии немецкими войсками, окончательно лишает противника последних оборонительных возможностей в северной части России»98. В Берлине, очевидно, все было совершенно понятно относительно целей финских войск в готовящейся войне.

Совместное с Германией военное планирование стало уже приобретать весьма конкретные очертания. Как по этому поводу отмечает М. Менгер, «период с февраля по апрель 1941 года являлся масштабным этапом в развитии военного сотрудничества, направленного на подготовку нападения на Советский Союз, выражался в серьезной интенсификации контактов»99. Показательным было и то, что в Финляндии уже 5 февраля начальник топографического отдела Генштаба направил во все штабы и части финской армии запрос относительно наличия у них трофейных советских карт100. Это явно свидетельствовало о том, что в Генштабе конкретно приступили к практическим мероприятиям по подготовке к ведению боевых действий на территории СССР.

Более того, в конце февраля из финского Генерального штаба германскому руководству также была передана подробная информация, содержавшая характеристику территорий на севере Финляндии, примыкающих к советской границе, а затем представлен обстоятельный обзор важных военно-топографических сведений этого района101.

Так немецким командованием развернулось детальное изучение финляндского плацдарма для использования его в готовившемся наступлении на мурманском и Кандалакшском направлениях. Штабными офицерами армии «Норвегия» сосредоточивалось внимание на военных особенностях Северной Финляндии, усилилось посещение ее с подобными целями высокопоставленного германского командования. С 12 по 20 февраля 1941 года, в частности, в Финляндии находился инкогнито по распоряжению Геринга главный квартирмейстер ВВС Германии генерал-лейтенант Ганс-Георг Зейдель. Для конспирации немецкий генерал официально представлялся под чужим именем и был одет в обычную штатскую одежду102. Проводя переговоры с Маннергеймом, Хейнриксом и Талвела, он совершил недельную поездку разведывательного характера на север, где осматривал прежде всего районы для размещения немецкой авиации103. Когда английские спецслужбы все же узнали об этой поездке и в Лондоне поинтересовались у финляндского посланника Георга Грипенберга, что это означает, то указанный визит был представлен как поездка в Лапландию с целью «охоты на медведя»104. Но в Интеллиджент сервис не было столь наивных людей, чтобы поверить в такое объяснение.

В Швеции в этот период особенно внимательно следили за тем, что происходит в Финляндии. В Стокгольме от своего посланника в Берлине в феврале 1941 года были получены первые неофициальные сведения о приближающейся советско-германской войне. Тогда же немцы дали понять шведскому военному руководству, что и Финляндия примкнет к Германии в этой войне105. 25 февраля в шведский МИД была направлена информация из Генштаба, в которой указывалось, что немцы направляют значительно больше войск в Норвегию, чем выводят оттуда106. Это был весьма настораживающий факт, касавшийся обстановки в Заполярье.

Тогда же, в середине февраля, возглавлявший советскую разведку НКВД в Финляндии Е.Т. Синицын, пользуясь дипломатическим прикрытием, пытался выяснить складывающуюся на севере Финляндии ситуацию. Он совершил явно неожиданное для финнов посещение Лапландии, где смог вести наблюдения за германскими военнослужащими и интенсивным военным строительством, которое развернулось на севере Финляндии. Им были получены дополнительные сведения о визитах туда немецких и финских генералов107.

Между тем несколькими днями позднее посещения страны Зейделем, в Финляндию прибыл начальник штаба армии «Норвегия» полковник Эрих Бушенхаген и начальник армейской разведки майор Гейндрих Мюллер. Встречали их подчеркнуто радушно. Генерал Хейнрикс, прибыв в отель, где разместились оба представителя вермахта, вручил Бушенхагену сразу две государственные награды – командорский крест и орден Белой розы, Этому, отмечал позднее Бушенхаген, «я был очень удивлен, так как получил награду до начала своей деятельности в Финляндии»108,

Находясь в Хельсинки, Бушенхаген и Мюллер имели цель обсудить совместные операции немецких и финских войск в Заполярье, и эта задача была решена при «полном единодушии». Затем ими совершилась продолжительная поездка по Северной Финляндии и вдоль советской границы в сопровождении представителей командования финской армии. Их интересовали районы намечавшегося сосредоточения немецких войск для наступления в Заполярье. Детальное изучение финляндского плацдарма было необходимо для подготовки трех операций: «Голубой песец» (ставилась цель перерезать Мурманскую железную дорогу): «Северный олень» (предусматривала наступление на Мурманск) и «Чернобурая лиса» (планировалось нанесение удара по району Полярное и на Кандалакшском направлении)109. «В результате этой поездки, – по словам Бушенхагена, – был разработан главным командованием войск, находящихся в Норвегии, оперативный план, который предусматривал совместные операции с финской территории. Этот оперативный план был представлен в ОКВ и был утвержден»110.

Указанные сведения стали известны лишь в период Нюрнбергского процесса и долгое время являлись единственным источником, раскрывавшим планы германского командования в Заполярье. Находясь впоследствии в плену в Советском Союзе, Бушенхаген (к тому времени уже генерал, командовавший армейской группой в Румынии) обстоятельно изложил их в письменном заявлении 26 декабря 1945 года и дал затем пояснение некоторых данных на допросе 12 февраля 1946 года. Хотя делалось это по памяти и могли быть допущены отдельные ошибки в деталях111, все же в целом сама суть изложенного была правильной.

Также на север Финляндии хлынули высокопоставленные представители немецких войск, размещавшихся в Норвегии. Финские пограничные службы уже с января 1941 года не требовали никаких документов для перемещения здесь через границу немецких военнослужащих'12. Германские генералы и старшие офицеры в штатской одежде могли совершать длительные разведывательные поездки по финской Лапландии, уточняя районы будущих мест наступления немецких войск на мурманском и Кандалакшском направлениях113.

Уже после войны стало также известно, насколько тесно осуществлялось сотрудничество между разведками Германии и Финляндии. У шефа абвера адмирала Вильгельма Канариса и начальника иностранного отдела финского Генштаба полковника Ларса Меландера установились особенно тесные личные контакты. По словам военного атташе в Берлине В. Хорна, полковник Л. Меландер «уже многие годы находился в доверительных связях с адмиралом Канарисом» и отношения между ними были на «ты», что в то время в Германии проявлялось крайне редко114.

В качестве законспирированного отделения абвера действовала на финской территории так называемая «Военная организация Финляндии»115 или «Бюро Целлариуса». Через эту службу поступала в Германию исключительно важная разведывательная информация об СССР. А «весной 1941 года Финляндия знала о дислокации советских войск, – пишет известный финский журналист Юкка Рислакки, – лучше, чем какая-либо другая страна»116.

В Германии северный фланг будущего фронта вторжения на территорию СССР был отнюдь не второстепенным, и немецкое командование уделяло ему достаточно большое внимание. Так, при дальнейшем обсуждении плана «Барбаросса» при участи Гитлера тогда четко было зафиксировано: «Фюрер в общем и целом с представленной разработкой плана операции согласен. При дальнейшей разработке не упускать из виду главную цель: овладеть Прибалтикой и Ленинградом»117. Естественно, что эти требования Гитлера германское руководство не могло не учитывать. По имевшимся у Т. Кивимяки сведениям, «позиция Германии окончательно прояснилась» и, с точки зрения Финляндии, произошел «исключительно выгодный политический поворот»118. К тому же в Берлине видели, что в Финляндии о готовности участвовать в войне уже никто в руководстве не сомневался. 30 марта Ф. Гальдер, записал в своем дневнике: «Никаких иллюзий по отношению к союзникам! Финны будут храбро сражаться…»'19

Такая уверенность подтверждалась тем, что финское командование четко ориентировало войска на решительное проведение наступательных действий. Так, 1 апреля для уточнения задач военно-морских сил указывалось: «В ходе военных действий предполагается продвижение сухопутных сил вперед»120. Это говорило о том, что в армии особых колебаний уже не было.

В Финляндии тогда проявлялась готовность пойти и на создание из добровольцев части СС, когда из Берлина дали понять о том, что финскому руководству более решительно «следовало делами подтвердить свое желание в отношении Германии следовать немецким курсом» и в отношении лояльности к нацизму «пропагандистские выступления отдельных лиц здесь недостаточны». В качестве награды за преданность Третьему рейху обещалось, что «Германия в войне против России будет заботиться о том, чтобы Финляндия не только вернула свои прежние границы, но и установила границы там, где она сама захочет». Этот аргумент, как считает финский исследователь М. Ёкипии, «был действительно сильный»121.

В Финляндии закипела весьма энергичная работа по организации формирования части СС. Этим занялась специальная группа вербовщиков. В конечном итоге весной 1940 года было отобрано более тысячи человек для службы в эсэсовских войсках122. Они затем были направлены в Германию, где из них сформировали батальон, целиком влившийся в немецкие войска СС.

Между тем финляндское руководство стремилось втянуть и Швецию в «восточный поход» против Советского Союза, чего также, собственно, и хотел добиться рейх. Немецкие дипломаты тогда всячески побуждали шведов продолжать, как и прежде, оказывать помощь Финляндии, поскольку «очень хорошо, что Швеция помогает Финляндии, т. к. настоящая война может превратиться в войну Карла XII»123. С другой стороны, в Германии руководствовались директивным указанием, датированным 31 января 1941 года, которое предупреждало, что «не следует ожидать участия Швеции в войне на нашей (немецкой. – В.Б.) стороне», хотя не исключалось, что Стокгольм «допустит использование своих дорог для передвижения немецких войск в Северную Финляндию и для снабжения последних»124.

Тем не менее в это время шведская военная разведка неоднократно начала фиксировать неофициальные высказывания, делавшиеся в финских военных кругах, что «если Швеция добровольно не присоединится к финско-германскому наступлению в ходе войны, то ее вынудят к этому»125. При том выражались надежды и на помощь со стороны шведских «добровольческих частей», и на необходимость совместной обороны Аландских островов, которые «также интересуют Швецию»126.

О возможности же новой войны на севере Европы и в балтийском регионе открыто стали говорить шведам и немецкие представители. Так, уже в апреле 1941 года у Г. Стединга прошла целая серия «доверительных встреч» с германским военным атташе в Хельсинки X. Рёссингом, в ходе которых тот открыто заявил по поводу обоснованного ожидания, что «Германия намерена скоро разбить Советский Союз», причем «Финляндия будет активно участвовать и получит вознаграждение за это». X. Рёссинг также назвал даже и возможную дату войны – «в начале или середине июня»127, что показывало его большую осведомленность и одновременно откровенность со шведским представителем.

Естественно, что вся эта информация давалась не случайно и рейх, очевидно, стремился оказать воздействие на Швецию. Более того, X. Рёссинг даже приоткрыл завесу над причинами посещения Северной Финляндии немецкими высокопоставленными офицерами, коснувшись тайны осуществлявшегося тогда германо-финляндского оперативного планирования, предусматривавшего нападение на Советский Союз128.

Столь важные сведения были срочно направлены в Стокгольм. Г. Стединг приложил к ним при этом карту-схему с обозначениями направлений наступления немецких войск с территории Финляндии129. Единственное, что в данном случае дипломатическое и военное руководство Швеции волновало при получении таких сенсационных и весьма секретных данных – насколько они были достоверны. Как отметил по этому поводу шведский историк Л. Бьеркман, «в Стокгольме в то время прямо-таки не могли прийти к заключению, являются ли правдой переданные Рёссингом сведения»130. К тому же все это сочеталось и с потоком совершенно иных данных, которые исходили из весьма осведомленных кругов Третьего рейха. Упоминая об этих слухах, распространявшихся весной 1941 года, А. Корхонен отметил, что они тогда «являлись одной небольшой частью той „огромной в военной истории операции по дезинформации“, которая в тот момент велась разнообразными формами в различных частях Европы»131.

Безусловно, что и свободно переданная по германским военно-дипломатическим каналам такая важная и секретная информация несколько настораживала. Но если учесть, что она затем подтвердилась на практике, то становится ясным, как финские, так и германские представители пытались «мягко» обрабатывать шведское руководство под углом зрения планировавшейся войны. В новой ситуации любое финско-шведское военно-политическое объединение уже вело бы Швецию к участию в войне против СССР. Ясно, что в Стокгольме это не могли не чувствовать. Спустя некоторое время, в 1943 году, шведский министр обороны П.Э. Шёльд как-то заметил, что в тот период «Швеция могла бы быть втянута в войну на стороне Гитлера»132.

Тогда руководство шведской армии приступило к разработке вариантов действий в случае начала военных операций Германии против СССР и возможного включения в эту войну Финляндии. Причем командующий шведской армии генерал О.Г. Тёрнель считал, что в этом случае Финляндии надо будет предоставлять военную помощь133. Уже 8 марта 1941 года командующий шведским флотом отдал первые распоряжения на случай войны на востоке134.

Тем не менее подготовка Финляндии к новой войне против СССР становилась все более очевидной. Это замечали и не только шведы. Весьма подробную информацию о том посылали своим правительствам и английское, и американское представительства в Хельсинки135. Дипломатической миссии США в Финляндии было тогда дано задание особо обращать внимание на присутствие германских войск на финской территории и продолжать делиться своей информацией с англичанами136.

Вместе с тем поток немецких войск в Финляндию стал нарастать. Это тщательно фиксировали и советские представители, работавшие тогда в Финляндии. Дело в том, что в крупнейшем порту на Ботническом побережье Турку тогда могли находиться советские наблюдатели137, которые давали конкретные сведения об увеличении количества германских войск, прибывающих туда. Один из ответственных за «немецкий транзит» представитель Финляндии в Турку жаловался, что «русский вице-консул никак не желал покидать порт без вмешательства полиции» в момент, когда там оказывались немцы138.

Вообще, финскому руководству все труднее становилось скрывать масштаб переброски на север страны германских солдат. В Москву из разных стран поступала тревожная информация о том, что «немцы перебрасывают в Финляндию войска»139. Как сообщал в конце апреля советский военный атташе в Германии, «потоки военных транспортов из Германии в Финляндию идут непрерывно, а в последнее время получаются сведения о транспортировке войсковых частей»140. Тем не менее в то время наиболее обращающим на себя внимание был «туркуский транзитный коридор». По мнению профессора М. Ёкипии, в этот период, «когда на улицах небольшого Турку появилось порядка трех тысяч немецких солдат, получивших возможность в ожидании посадки в железнодорожные составы побывать в городе, это не могло не приковывать к себе очевидного интереса»141.

По оценке английского военного атташе, в Финляндию в целом за март – начало мая 1940 года было переброшено четыре с половиной тысячи немецких войск, оснащенных тяжелым вооружением. Считалось, что большинство из них прибыло в Финляндию именно через Турку142. Всего же, по финским источникам, к началу мая на территорию страны из Германии было направлено около 13 тысяч немецких солдат143.

Представители зарубежных стран обращали пристальное внимание не только на чисто военные вопросы. Их не в меньшей степени интересовала общеполитическая информация, связанная с финско-германским сотрудничеством в плоскости подготовки к совместному ведению войны. 23 марта военный атташе США в Хельсинки передал в Вашингтон, что финский генерал-майор А.Ф. Айро проговорился на одном из ужинов английскому военному атташе, что уже теперь ожидается новая война с Советским Союзом. «Но, – как заметил генерал, – на этот раз результат будет иным, поскольку мы получим помощь от Германии»144. А тремя днями раньше, 20 марта, посол Великобритании в Москве Р.С. Криппс решил обменяться мнениями по поводу финско-германского военного сотрудничества со своим шведским коллегой. Кроме того, английский дипломат посчитал необходимым открыто поговорить об имеющихся у него в этой области сведениях с советскими представителями145.

Это затем и произошло. Р.С. Криппс имел продолжительную беседу с заместителем министра иностранных дел А.Я. Вышинским о том, что «создалась новая ситуация в Скандинавии, и СССР не может не интересоваться ею»146. Конкретизируя сказанное, английский дипломат сосредоточил прежде всего внимание на том, что в Финляндии «ведется оживленная антисоветская пропаганда, инспирируемая со стороны Германии». Затем он указывал на посещение Финляндии немецкими военными делегациями, отметив, в частности, визиты генерала Зайделя и полковника Бушенхагена147. Эта информация свидетельствовала, что германская военная активность в Финляндии стала настолько явной, что британские дипломаты решили заострить на происходившем внимание советского руководства.

Естественно, подобные сведения не были совершенно неожиданны для Москвы. Подготовка Финляндии к войне становилась все более заметной. К тому же советская разведка перехватывала определенную информацию, которая поступала в английскую миссию в Хельсинки по этому вопросу. А через агентурную сеть в Москве советским разведчикам удалось получить сведения о состоявшихся тогда доверительных встречах, которые происходили с финскими представителями у английских и у шведских дипломатов. В ходе их беседы велись переговоры относительно намерения Финляндии «принять участие в войне против Советского Союза»148.

Ни Великобритания, ни США не скрывали свою озабоченность происходившим в Финляндии. 28 апреля руководитель американской миссии в Хельсинки выражал английскому коллеге особое беспокойство тем, что финско-немецкое взаимодействие имеет не только военный характер, но и то, что «финляндское правительство связывает себя также политическим сотрудничеством с Германией»149.

Было бы наивно думать, что тогда в Советском Союзе не могли не располагать информацией о готовящейся войне. В частности, в это время советская контрразведка четко фиксировала обостренное внимание у финляндских спецслужб к территории СССР. Как отмечалось в документах наркомата обороны в апреле 1941 года, финская разведка проявляла «особую активность» и указывалось, что ее деятельность в целом концентрировалась на получении информации о «дислокации воинских частей, строительстве военных сооружений и укрепрайонов», а также всего того, что было связано с «расположением штабов воинских частей, военных складов, баз» на территории, отошедшей к Советскому Союзу в марте 1940 года. Поэтому делался вывод о необходимости обратить особое внимание на то, чтобы воспрепятствовать финским разведывательным органам в получении «данных по интересующим их вопросам»150.

Естественно, и советская разведка сама пыталась обеспечивать стоявшие перед нею задачи по сбору информации о готовящейся Финляндией войне и об ее сотрудничестве с рейхом. Здесь, наряду с достаточно развитой сетью советских агентов, работающих в различных странах и добывающих весьма важную информацию о подготовке Германией нападения на СССР, советские разведчики подбирали ключи к шифротелеграммам дипломатической переписки ряда государств, а также наладили прослушивание зданий иностранных дипломатических представительств в Москве, в том числе и финского151.

Более того, советская военная разведка имела агентурный доступ к определенным документам разведывательной службы Англии, материалы которой представляли государственные секреты большой важности. В результате в Москву нередко попадали аналитические документы британской разведки, в том числе и отдельные материалы относительно германо-финляндского сотрудничества.

Так, в частности, на стол Сталину, Молотову и Берия легли сводки английской разведки за конец апреля 1941 года, перехваченные советской агентурой, где в разделе «Германия и Финляндия» сообщалось о существовании в финском Генштабе уже к концу марта мнения, что «немцы немедленно начнут наступление на район Мурманска, используя для этой цели свои дивизии из Северной Норвегии», и, более того, «немецкие морские и воздушные силы окажут помощь финской армии, находящейся в Южной Финляндии»152.

Согласно справке наркомата госбезопасности, обобщавшей тогда новые агентурные сведения о подготовке Финляндии совместно с Германией к нападению на Советский Союз, имелись сведения, что Финляндия должна была вступить в войну, но «ввиду ее слабости первый удар последует не со стороны Финляндии, как одно время предполагалось, а из Восточной Пруссии»153. Из последующих событий хорошо известно, что так именно и произошло.

Весьма достоверным оказалось агентурное сообщение, переданное из Берлина в наркомат госбезопасности 30 апреля. «По сведениям, полученным в штабе авиации, – говорилось в нем, – в последние дни возросла активность в сотрудничестве между германским и финским Генеральными штабами, выражающаяся в совместной разработке оперативных планов войны против СССР.

Предполагается, что финско-немецкие части перережут Карелию с тем, чтобы сохранить за собой никелевые рудники Петсамо, которым придается большое значение»154.

К тому же достаточно объемная информация поступала в Москву и из самой Финляндии. Весной 1941 года в советском представительстве в Хельсинки продолжали внимательно анализировать политическую обстановку в стране. «Враждебность против нас нарастала, – вспоминал об этом периоде Е.Т. Синицын. – По радио, в газетах, в театрах больше всего времени отводилось победам фашистской Германии на фронтах Европы. Правящая элита каждую победу немцев принимала как свою»155. Тогда полпредство подготовило в Москву объемный информационный материал, из которого следовало, что финское правительство продолжает активно вести переговоры с Германией «о совместной войне против Советского Союза, если ее начнут немцы»156.

Общий оперативный план подготовки СССР к отражению возможной агрессии со стороны Германии был утвержден в октябре 1940 года. Он сохранялся без принципиальных изменений до февраля 1941 года. Однако вскоре, с приходом к руководству Генеральным штабом Г.К. Жукова, начался процесс существенных доработок первоначального варианта плана «стратегического развертывания». К 11 марта 1941 года к нему были уже готовы уточнения для утверждения в высших инстанциях. В отношении Финляндии в них, по существу, повторялись прежние основные положения осеннего варианта, но последний, наиболее важный его раздел, посвященный именно конкретным задачам советских войск в случае начала войны, не раскрывался. Тем не менее новым в этом разделе было то, что на западных границах СССР выделялось два направления. Одно из них относилось непосредственно к боевым действиям на западных рубежах страны, а другое – к стратегическому развертыванию на «Финском фронте»157.

Не раскрывая в плане определения конкретных задач по этим направлениям, однако, указывалось количество войск, предполагаемое для ведения боевых действий. Причем, по мнению советского командования, на «Финском фронте» следовало развернуть значительное количество войск – 135 стрелковых дивизий158. Это число чуть ли не втрое превышало то, которое было определено для проведения боевых операций против Финляндии осенью 1940 года159, что показывает, насколько серьезно оценивались те сведения, которые были получены о начале сосредоточения немецких войск на финской территории.

С другой стороны, безусловно, такая численность дивизий, планируемых развернуть в приграничной с Финляндией зоне, указывала на то, что в Москве в случае начала войны отнюдь не предполагали осуществлять здесь сугубо оборонительные боевые операции. Более того, эти силы, очевидно, рассчитывалось использовать к тому же вовсе не против только лишь финской армии, которая, по советским оценкам, могла «выставить против Советского Союза до 18 пехотных дивизий»160. Иными словами, советское военное руководство действительно полагало, что один из первых ударов будет нанесен Германией именно «через Финляндию»161, и готовилось решительно его отразить. Таким образом, в СССР безальтернативно Финляндию отнесли к одному из главных участников немецкой коалиции в войне против Советского Союза.

О том, насколько серьезно в данном случае подошло советское командование к северо-западным рубежам СССР, свидетельствует разработанный план проведения сборов высшего командного состава, полевых поездок и учений Ленинградского округа на 1941 год. Чуть меньше половины всех готовящихся мероприятий по этому плану приходилось на отрезок времени до конца июня. При этом наибольшее внимание, естественно, было уделено финскому направлению162.

Однако перспектива активных наступательных действий на северном и северо-западном направлениях не получила своего окончательного развития. К 15 мая с учетом указаний Сталина был составлен окончательный вариант плана «стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». В него Генеральным штабом были внесены все необходимые поправки с учетом реальных возможностей советских вооруженных сил.

Этот документ оказался последним вариантом плана советского командования перед началом войны, и он скорее напоминал те разработки, которые были составлены в отношении Финляндии еще летом 1940 года. Составители плана исходили из того, в частности, что Финляндия выставит против СССР до 20 пехотных дивизий. Однако в задачи войск, прикрывавших север и северо-запад страны, входило лишь осуществление «обороны Ленинграда, порта Мурманска, Кировской железной дороги и совместно с Балтийским военно-морским флотом обеспечить за нами полное господство в водах Финского залива». Для этого выделялась в общей сложности 21 дивизия. Тем самым было очевидно, что теперь опять не предполагалось проведение наступательных операций против войск, находившихся в Финляндии, а лишь отражение их возможного наступления. Здесь имелось коренное отличие от характера боевых действий советских войск на южном направлении, где конкретно ставилась задача быть готовыми «к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке»163.

В результате, в окончательной разработке плана «стратегического развертывания» произошли серьезные изменения в сравнении с недавними, предшествовавшими ему, вариантами. Советское командование оставило идею ведения активных наступательных действий на финской территории.

В большей степени это было связано с реальными возможностями Вооруженных сил СССР в то время. Учитывалась, конечно, серьезная опасность возможного наступления из Финляндии финских и немецких войск на жизненно важные районы северо-запада и севера Советского Союза, однако не шли на то, чтобы реализовывать известное положение – «бить противника на его собственной территории». Главное, самое опасное для страны направление, совершенно обоснованно, считалось западное, где у границы с СССР явно концентрировались основные силы германской армии164.

Таким образом, объективно, к началу лета 1941 года реальная военная опасность на северо-западе существовала скорее для Советского Союза, нежели чем для Финляндии в случае начала здесь большой коалиционной войны. Именно Германия вместе с финскими вооруженными силами на этом направлении четко выступала как активная сторона в подготовке наступательной войны. Причем уже ни у советского, ни у финского руководства в данном случае не было никаких иллюзий.

В течение зимы – весны 1941 года заканчивался процесс детальной разработки конкретных немецко-финских наступательных операций. Тезис о «немецкой военной помощи в случае советского нападения на Финляндию», по выражению профессора М. Менгера, реально «стал фиктивным»165. Тогда координация наступательных действий двух армий была в стадии перехода от первых общих договоренностей между начальниками Генеральных штабов к непосредственному взаимодействию командования немецких войск в Норвегии и финских частей в этом регионе. Иными словами, планирование уже вступило в фазу разработки и подготовки конкретных боевых операций.

Что же касалось военного руководства Советского Союза, то оно, учитывая процессы, происходившие в Финляндии, готовилось лишь к отражению агрессии с ее территории. В политическом же плане прилагались усилия, направленные на то, чтобы сохранять с ней добрососедские отношения.

Тем не менее реалистическая оценка обстановки свидетельствовала, что на данном этапе война уже становится неотвратимой и произойдет в самое ближайшее время.

В конце апреля Гитлер окончательно определил дату нападения на СССР – 22 июня 1941 года. Тогда до этого дня оставалось менее двух месяцев. Естественно, что руководству Третьего рейха следовало уже спешно приняться за оставшееся время решать с Финляндией все проблемы, связанные с участием ее в войне. 30 апреля Гитлером было отдано распоряжение незамедлительно довести до конца «официальные переговоры об участии в войне против Советского Союза» финской армии166.

На следующий день, 1 мая, для начальника штаба вермахта генерала Йодля была составлена специальная памятная записка, в которой четко определялись задачи финских и немецких войск в момент начала войны и механизм взаимодействия германского и финского военного командования. Как считает профессор М. Ёкипии, этот документ должен был теперь стать общей основой для продолжения военных переговоров с Финляндией167. Одновременно в тот же день на совещании в главном штабе военного командования был рассмотрен график непосредственной реализации подготовительных работ по плану «Барбаросса». В порядке его осуществления отмечалось: «Совещание с Финляндией: Результаты утверждены фюрером согласно документу от 28.04.1941 года»168 Таким образом тогда, видимо, были подведены определенные итоги предшествующего военного планирования, которыми Гитлер был, очевидно, доволен.

Следующим шагом стало распоряжение В. Кейтеля пригласить из Финляндии в Берлин «уполномоченных» для продолжения германо-финских военных переговоров169. С целью же придания этому процессу более широкого характера и привлечения к нему представителей уже дипломатического ведомства 12 мая Йодль передал в министерство иностранных дел рейха информацию, что «настало время для детальных переговоров о военном сотрудничестве с Финляндией»170. Приглашение финляндской делегации для достижения окончательных договоренностей по военной линии решили поручить именно представителям МИДа. Так, постепенно приходила в движение громадная германская государственная машина, расчищая дорогу для последнего раунда финско-немецких переговоров.

20 мая из Германии в Хельсинки негласно прибыл посол для особых поручений Карл Шнурре. Целью этого визита являлась встреча немецкого дипломата с президентом Рюти. В ходе ее он должен был изложить суть своей секретной миссии. О его переговорах знали далеко не все даже из числа высокопоставленных чиновников финского МИДа. Исследователи же обращают внимание и на то, что по непонятным причинам об этой поездке нет донесений в финских архивных фондах, так же как о ней не упоминает в своих воспоминаниях и немецкий посланник В. Блюхер171. Все это, очевидно, было не случайно и требует внимательного рассмотрения.

По сохраняющейся еще версии суть проходивших переговоров заключалась лишь в том, что Шнурре при встрече с Рюти вел речь относительно опасности «возможного нападения СССР на Финляндию» и предложил «направить в Германию одного или несколько офицеров Генштаба для переговоров и координации военных действий на случай, если Финляндия окажется объектом нападения». Само предложение направить делегацию для ведения переговоров не вызывает никаких сомнений. Это, как известно, было одним из необходимых последующих шагов в продолжении финско-германского военного сотрудничества. Но кажется невероятным, чтобы за месяц до начала агрессии против СССР для Шнурре являлось центральным передать Рюти «предостережение Гитлера» об опасности нападения на Финляндию Советского Союза. Более того, удивительным стал и последующий ответ президента. Рюти сказал на столь устрашающие заявления Шнурре, что «Финляндия может и своими силами отразить нападение», но «будет очень рада, если в такой ситуации можно рассчитывать на помощь извне»172.

Поскольку основным источником по выяснению существа состоявшихся переговоров являются записи самого Рюти, которые содержатся в его дневнике, то, вероятно, произошло явное смещение акцентов в процессе изложения характера указанной встречи. Сам факт постоянного подчеркивания Германией о якобы усиливавшейся «советской военной опасности» был далеко не нов, но явно, что главным предметом переговоров было другое. Факт о сохраняющейся «опасности» с востока использовался в данном случае германскими спецслужбами для дезинформации в целях прикрытия готовившейся агрессии против СССР. Финское руководство также часто прибегало к этому утверждению, даже когда, как заметил СО. Фрич, «было уже совершенно ясно, что война против России у порога»173. Поэтому это как раз и заняло особое место в документах президента.

Что же касается ответов Рюти, которые он излагал на страницах своих дневниковых записей, то скорее всего финский президент пытался что-то и оставить, не раскрывая. Объективно, реальный ответ на запросы немецкого эмиссара был уже выработан обычным узким кругом лиц в день начала этих переговоров, и он являлся абсолютно положительным. Финляндия направляла в Германию свою военную делегацию.

Это, в принципе, мало для кого могло быть неожиданным. Что же касается утверждений относительно отражения готовящейся против Финляндии «советской агрессии», то они совершенно не укладывались тогда в собственные разработки германского и финского Генеральных штабов, где, как уже отмечалось, полным ходом шел процесс подготовки армий к наступлению на советскую территорию. К тому же Рюти именно в это время начал активный обмен мнениями с германским руководством относительно уже будущих финских восточных границ. В конце мая он дал задание Т. Кивимяки «представить немецкому внешнеполитическому руководству пожелание… о том, чтобы Финляндии были возвращены старые границы, а также стратегические и этнографические границы Восточной Карелии»174. При этом самой «смелой» из различных вариантов, которые тогда были представлены в Берлин, являлась идея установления новой границы от Белого моря к Онежскому озеру и далее по Свири через Ладогу к Ленинграду175. Из этого уже можно было видеть, как Финляндия собиралась «обороняться» от «советской военной угрозы».

В целом теперь уже отчетливо вырисовывалось то, как будут в ближайшее время развиваться события. В финляндском представительстве в Москве тогда высказывались довольно определенно, что в случае нападения Германии на Советский Союз Финляндия «не будет на русской стороне». Временный поверенный П. Хюннинен не стал скрывать от шведского посланника В. Ассарссона, какую именно позицию займет Финляндия. «У нас может быть, – говорил он, – только один выбор: быть всецело в немецком жизненном пространстве». Из прослушанного 12 мая 1941 года советской разведкой разговора, происходившего в финском представительстве в Москве, вообще становилось очевидно, что в дипломатических кругах Финляндии знали о возможном начале войны уже довольно много. В частности, высказывалось предположение, что «конфликт этот возможен в июне месяце», и считалось, что, по крайней мере, «в течение следующих двух месяцев отношения с Советским Союзом окончательно выяснятся». Твердо также заявлялось, что «война между Советским Союзом и Германией неизбежна», а вмешательство Финляндии «надо оттягивать». Имелась в виду такая ситуация: когда немецкая армия будет приближаться к Ленинграду, финны начнут «наступать с восточной стороны Ладожского озера»176. Все это свидетельствовало о том, что полученная информация о приближающемся нападении Германии на Советский Союз довольно быстро распространялась в финской дипломатической среде. Возвратившийся 14 мая из Хельсинки в Москву посланник Паасикиви охарактеризовал обстановку в Финляндии одной общей фразой: «В Хельсинки храбрятся как черти»177.

Тем временем 24 мая начальник Генштаба финской армии генерал Эрик Хейнрикс и начальник оперативного отдела полковник Кустаа Тапола в сопровождении еще трех представителей вооруженных сил прибыли в Германию для окончательного согласования планов совместных операций с немецкой армией. Переговоры были крайне деловые и весьма сжатые по времени. Они проходили в Зальцбурге и Цоссене. С немецкой стороны германскую делегацию возглавляли фельдмаршал Вильгельм Кейтель, генералы Альфред Йодль и Франц Галь-дер. Длились они всего четыре дня.

Кейтель в своих заметках, сделанных во время тюремного заключения и судебного процесса в Нюрнберге осенью 1946 года, отмечал: «С начальником Генерального штаба финской армии генерал-лейтенантом Хейнриксом я в мае 1941 года, имея намеченный Гитлером маршрут, заключил в Зальцбурге основополагающее соглашение (которое затем было учтено Йодлем в оперативном отношении) с целью допуска на территорию Финляндии армии «Норвегия» под командованием генерал-полковника фон дер Фалькенхорста. Ни я, ни Йодль даже и не предполагали, что наша миссия являлась всего лишь подтверждением предварительных переговоров ОКХ…»178 Что имелось в виду под «основополагающим соглашением»? Из материалов генерала Хейнрикса, представленных (в рукописи) Маннергейму по поводу состоявшегося визита, не следует, что он вообще вел обстоятельные переговоры с Кейтелем179. Там все сводилось лишь к рассмотрению чисто оперативных вопросов.

Тогда с немецкой стороны было определено, что целью всей операции ставился быстрый захват севера Советского Союза и установление господства на Балтийском море. Для этого немецкие войска должны были начать наступление из Восточной Пруссии через Прибалтику на Ленинград, а финской армии следовало нанести скоординированный с ними сильный удар вдоль восточного или западного побережья Ладожского озера и в зависимости от обстановки продвигаться вперед для соединения с германской группой армий «Север». Имелось в виду, что наступление финских войск на ленинградском направлении начнется не сразу, а примерно через 14 дней после начала Германией войны180. При этом Хейнрикс записал: «Йодль считает, что финский народ, который недавно мужественно выстоял в тяжелой войне, может быть этим изнурен». С учетом сказанного имелось в виду, что на юго-восточном направлении – на Карельском перешейке и в Приладожье – финнам необходимо вначале лишь сковать силы русских, которые будут действовать против немецких войск. Дословно говорилось так, что финские войска «не должны вести наступление по обе стороны Ладожского озера, пока рюсся в соку»181. Предполагалось также, что и сроки проведения всеобщей мобилизации в Финляндии не следует проводить, опережая ход развития международных событий.

Характер и дух последних встреч на высшем уровне между германским и финским военным руководством в канун войны свидетельствовал о том, что речь велась уже исключительно об окончательных согласованиях последних приготовлений перед началом войны. Германия, по крайней мере, в этот период особо не волновалась уже как поведет себя Финляндия182. Подтверждением тому было отданное 28 мая Гитлером указание, согласно которому финляндскому руководству можно было передавать сведения о планирующихся немецких операциях против СССР, но, естественно, «лишь о тех, которые им необходимо знать для взаимодействия» с немецкими вооруженными силами183.

Да и в Хельсинки процесс германо-финского сотрудничества не вызывал больших споров. 30 мая состоялось у Рюти совещание «узкого круга», на котором было принято решение через посланника в Берлине Кивимяки сообщить о том, какие территориальные интересы преследует Финляндия в войне против СССР и в чем она с точки зрения экономики ожидает поддержки от Берлина. Как отмечает в своих мемуарах Кивимяки, по его мнению, здесь, прежде всего, «вопрос заключался в сближении с интересами Германии», финский посланник сразу же с получением такого задания отправился в немецкий МИД. «С внесенными соображениями надо было спешить…, – писал он. – Я сразу же, захватив с собой документы и карты, направился к Вайцзеккеру»184.

Процесс развития военно-политического сотрудничества между Германией и Финляндией перед началом войны на этом, естественно, не закончился. Вскоре, 3– 6 июня, состоялся новый раунд военных переговоров, проходивших уже в Финляндии. Во главе немецкой делегации был полковник Э. Бушенхаген, а также начальник восточного отдела разведки Генштаба сухопутных войск полковник Э. Кинцель. С финской стороны в переговорах участвовали представители высшего оперативного командования, которых возглавлял начальник Генерального штаба Хейнрикс.

В ходе этой встречи был решен вопрос об установлении по реке Оулунйоки разграничительной линии между немецкими и финскими войсками. Ill корпус финской армии, находившийся в Лапландии к северу от этого рубежа, переходил в подчинение командующего армии «Норвегия» генерал-полковника Н. Фалькенхорста. Тогда же была достигнута договоренность о передаче Финляндией целого ряда своих аэродромов немецким военно-воздушным силам185. Кроме того, на переговорах обсуждались и конкретные «текущие» дела. В частности, устанавливалось, когда на финскую территорию будут дополнительно переброшены значительные контингенты немецких войск, а также время размещения в финляндских шхерах германских боевых кораблей186.

Результат этих переговоров лаконично был определен в телеграмме, которую отправили 3 июня 1940 года из Хельсинки немецкому военному командованию: «Финляндия к каждому пункту сотрудничества готова»187. Так важнейшие межгосударственные вопросы, касавшиеся территориального суверенитета и подчинения части финской армии непосредственно иностранному государству, решились снова без ведома парламента на уровне офицеров, которым поручалось достигнуть соответствующий договоренности.

Более того, профессор Ёкипии считает, что эти переговоры оказались как бы центральными. «В сущности, – пишет он, – решение Финляндии об участии в плане «Барбаросса» на стороне Германии приобрело окончательный характер в ходе переговоров, состоявшихся в Хельсинки с 3 по 6 июня», что было «роковым для страны». По его словам, финны и немцы после этих переговоров «превратились в компаньонов по коалиции»188.

Реально теперь ход событий в связи с военными приготовлениями давал основание руководству финскими вооруженными силами с полной уверенностью считать, что наступил завершающий этап подготовки к совместным с Германией действиям. По сложившейся традиции в ресторане «Савойя» в Хельсинки Маннергейм 5 июня в узком кругу приглашенных на доверительную беседу – с Вальденом, Хейнриксом и Талвела – сообщил весьма значительное известие: «Германия на днях совершит нападение на Советский Союз». При этом маршал добавил: «Немцы не просят нас ни о чем другом, кроме как нанести сильнейший удар в направлении Ленинграда»189. Тогда же было решено в группировке войск, которая будет осуществлять этот удар, на острие прорыва поручить командовать соединением Талвела. Стремительно поднявшись со стула, тот патетически заявил присутствовавшим: «Это есть величайший момент в моей жизни»190.

3 июня первые представители командования немецкого 36-го армейского корпуса прибыли на круизном судне «Адлер» в финский порт Раума. В составе этой группы было уже большое количество высокопоставленных офицеров, которые отправились по железной дороге через всю Финляндию на север в район Рованиеми. В целях конспирации немецких военнослужащих переодели в финскую военную форму191.

Массовая же переброска немецких войск началась 7 июня. В этот день генерал Йодль отдал приказ об их транспортировке в порты Финляндии192. Туда было направлено громадное количество судов, на борту которых находились военнослужащие двух немецких дивизий. Всего в июне 1941 года на более чем 70 транспортных кораблях перевезли свыше 21 тысячи германских солдат. Они выгружались в портах Оулу, Пиетарсаари, Вааса, Каскинен и Турку193. Затем эшелонами по железной дороге эти войска перемещались в район Рованиеми. Ограниченные возможности этой дороги, естественно, не могли не привести к тому, что начавшиеся перевозки полностью парализовали всякую другую функциональную деятельность железнодорожных магистралей на этом направлении. В целом для проведения указанных перевозок потребовалось, по крайней мере, 260 поездов194. Вместе с тем в финскую Лапландию из Норвегии стали маршем прибывать и первые механизированные части дивизии СС «Норд». Вообще же в те дни благодаря переброске войск из Северной Норвегии группировка немецкой армии в районе Рованиеми увеличилась более чем на 40 тысяч солдат195.

Разумеется, что такое значительное перемещение войск уже не могли не фиксировать за рубежом. Первыми информацию о начавшейся переброске получили шведы. Они еще до ее проведения сумели расшифровать немецкую радиограмму, в которой сообщалось о планируемой операции196. Поэтому шведская разведка заблаговременно приступила к отслеживанию процесса происходивших перевозок. Одновременно за развитием событий на Севере Европы с пристальным вниманием наблюдали и англичане. «У английской разведывательной службы не было ни малейшего затруднения следить за сосредоточением немцев», – отметил финский исследователь Ю. Невакиви. Ознакомившись с соответствующими фондами архивов Великобритании, он пришел к заключению, что «в Лондон поступали детальные сведения обо всех прибывающих в Финляндию войсках, с момента первого удара колокола 07.06. в 12 часов, когда дивизия СС „Норд“ начала перемещать первые подразделения в сторону Финляндии»197. По данным английской разведки, только тогда через границу с Норвегией прошло порядка 12 тысяч немецких солдат198.

Более того, информацией о происходящих событиях стали интенсивно обмениваться дипломаты ряда стран. Так, уже 11 июня произошла встреча английского представителя с посланником Швеции в Хельсинки. Сведения, которые они сообщили друг другу по поводу переброски немецких войск, оказались аналогичными. Об этом из шведских источников узнал также и американский посланник в финской столице А. Шоенфельд199.

Однако прежде всего важно, что точно знало о всем происходившем в то время в Финляндии советское руководство. Из информации, которая была представлена в начале мая 1941 года Сталину и некоторым другим руководителям СССР на основе данных из разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, становится ясно, что именно такое развитие событий и предполагалось в перспективе советским командованием. В указанной информации говорилось, что «вероятно дальнейшее усиление немецких войск на территории Норвегии, северо-норвежская группировка которых в перспективе может быть использована против СССР через Финляндию и морем»200.

Советская разведка располагала также информацией о настораживавших фактах взаимодействия Генштабов германской и финской армий. В донесении, поступившем 11 июня в наркомат НКВД, сообщалось: «В руководящих кругах германского министерства авиации и в штабе авиации утверждают, что вопрос о нападении Германии на Советский Союз окончательно решен… Переговоры о совместных действиях между германским, финским и румынским Генштабами ведутся в ускоренном порядке. В ежедневных разведывательных полетах над советской территорией принимают участие также и финские летчики»201.

Действительно, авиационная разведка с финской стороны территории СССР наиболее активизировалась в конце мая – начале июня. Нарушения воздушного пространства Советского Союза осуществлялись главным образом в районах Карельского перешейка и Заполярья202. В это время был решен уже вопрос о предоставлении в распоряжение немецкой авиации аэродромов в районах Хельсинки, Кеми и Южной Финляндии. При передаче районов авиабазирования германских ВВС с финской стороны выражалась просьба, чтобы «немцы уничтожали те советские аэродромы, которые могли угрожать территории Финляндии»203.

По поводу переброски в Финляндию немецких войск Сталину неоднократно и достаточно подробно направлялась обстоятельная разведывательная информация о происходивших тогда на севере Европы процессах. В ней верно указывалось, что с 5 по 15 июня в порты Финляндии «выгрузилось не менее двух моторизованных дивизий». Также сообщалось, что «немцы перебрасывают из Северной Норвегии в Финляндию дивизию, которая прибывает в Рованиеми»204. Таким образом сведения поступали в Москву весьма четкие. К тому же по дипломатической линии советское руководство получало определенную информацию и из Великобритании. По личному распоряжению министра иностранных дел А. Идена, советскому послу в Лондоне сообщили: «11 июня… в Финляндию переброшены 2 германских дивизии и что третья идет морем из Осло. В Або и других финских гаванях по Ботническому заливу в июне отмечается большое количество немецких судов с войсками и снаряжением»205.

9 июня 1941 года Рюти выступил в правительстве. Его выступление носило в целом характер дозированной передачи части информации, которая и так была очевидна. Он сказал о начале новой переброски в Финляндию немецких войск и о необходимости проведения частичной мобилизации в финскую армию. Эту информацию он подкрепил своего рода уведомлением, что, возможно, уже приближается война между Германией и Советским Союзом. Сенсацией в данном случае являлось лишь названное время, когда это произойдет: «будет, вероятно, до Иванова дня»206.

До советского руководства произошедшее в финских правительственных кругах дошло достаточно быстро. Оно стало известно через министра финансов М. Пеккала, который заметил, что Финляндия приготовилась к нападению вместе с Германией на СССР, а «вопрос будет ли война между Германией и СССР или нет, разрешится

24 июня». Это на следующий день было сказано им советским представителям, работавшим в Хельсинки207. Вообще же в течение 5, 9, 11 и 13 июня на имя Сталина и Молотова поступала информация, в которой подробно, чуть ли не стенографически, сообщалось об обсуждениях финским правительством вопросов, касавшихся возможности вступления страны в войну против СССР на стороне Германии208.

В советском представительстве в Хельсинки пытались каким-то образом продолжать оказывать влияние на финское руководство. Так Е.Т. Синицын срочно прибыл в министерство иностранных дел и категорически поставил вопрос: «В чем заключалась причина мобилизации финнов?» Последовавший ответ, однако, не давал убедительных объяснений. Советскому представителю лишь сообщили, что «Финляндия призывает на службу некоторую часть своих солдат, поскольку на территории страны много иностранных войск». Показательно, что ответ финского руководства сразу же стал достоянием германского посланника В. Блюхера209.

Между тем, согласно воспоминаниям Е.Т. Синицына, он 11 июня получил сведения, заключавшиеся в том, что в этот день «утром в Хельсинки подписано соглашение между Германией и Финляндией об участии Финляндии в войне гитлеровской Германии против Советского Союза»210. Эта информация поступила по каналу агентурных связей. Нет никаких данных о том, были ли в этот день вообще переговоры между финским и германским руководством. Однако новость, которая сообщалась Синицыну, оказалась подкрепленной другим сенсационным сообщением: война «начнется 22 июня, т. е. через 12 дней…», а «финны вступят в нее на четыре дня позже»211. Как отмечает советский дипломат, он уже через час после этого сообщения направил полученную информацию в Москву на имя Берии, а затем, как это он выяснил позже, 17 июня это сообщение легло уже на стол Сталина212.

Трудно сказать, какими достоверными источниками пользовался Синицын, получая эти данные. В своих мемуарах он их не раскрыл, а лишь указал, что человек, который передал эту информацию, имел агентурную кличку «Монах» и был «видным политическим и общественным деятелем» Финляндии213. Однако тогда не все, даже высшие финские военные руководители, знали о точной дате начала войны. В день, когда Синицын передавал полученные данные в Москву, 11 июня, начальник Генерального штаба Хейнрикс только еще сообщил германскому командованию, что финские войска «в соответствии с планом будут готовы к наступлению 28 июня, но… хотели бы знать за пять дней до нападения его точную дату»214. Тем не менее то, что процесс неуклонно приближался к началу войны, в этом отношении никаких сомнений уже не было. По крайней мере тогда из советского представительства в Хельсинки шла непрерывная информация, указывавшая на «факты скрытой подготовки Финляндии к войне»215.

К тому же III финский армейский корпус, дислоцировавшийся в Северной Финляндии, уже перешел в оперативное подчинение немецкой армии «Норвегия», а ее командующий Н. Фалькенхорст и все руководство со штабом уже 10 июня прибыли в Рованиеми. «Как бы то ни было, – отмечает финский историк X. Сеппяля, – в Генштабе Финляндии 10 июня знали, что Сийласвуо (командир III армейского корпуса. – В.Б.) получил задачу наступать, т. е. Финляндия присоединилась к агрессии за 12 дней до нападения Германии на СССР»216.

Тем временем, 12 июня из немецких портов в финские территориальные воды под торговыми флагами рейха взял курс отряд боевых кораблей, в который входили лучшие торпедные катера Германии217. Эти суда должны были вместе с финскими кораблями с началом войны постараться перекрыть выход советского Балтийского флота из Кронштадта. Присутствие до 40 немецких кораблей в гаванях на юге Финляндии, несмотря на их маскировку, сразу же было замечено.

Тогда же министр иностранных дел Р. Виттинг обратился к посланнику Великобритании в Хельсинки с требованием отозвать всех английских наблюдателей из Северной Финляндии, обвинив их в шпионаже218. Обеспокоенный английский дипломат вскоре все же получил соответствующие разъяснения от Рюти и маршала Маннергейма. По их словам, там происходило «сосредоточение немецких войск, которые были нацелены для боевых действий против Мурманского района»219. Англичане, естественно, являлись уже лишними тому свидетелями и должны были удалиться из Лапландии.

Завершающим событием этого отрезка времени было заявление, которое доверительно сделал начальник Генерального штаба Хейнрикс 13 июня шведскому военному атташе. Не раскрывая всего, он сообщил, что уже следующая неделя будет «богатой на события»220.

Действительно, теперь, когда оставались считаные дни до начала агрессии, руководству Финляндии требовалось принять ряд весьма ответственных решений. Как по этому поводу тогда заявил депутатам парламента министр иностранных дел Р. Виттинг, «если между Германией и Россией вспыхнет война, то не будет времени задумываться над ходом событий»221. Теперь, уведомил он, за остающийся крайне небольшой срок следовало приложить максимум усилий к тому, чтобы к началу войны подойти оптимально подготовленными и полностью скоординировать планы с немецким военным руководством.

13 июня в Финляндию в штатской одежде прибывает представитель германского верховного командования генерал Вальдемар Эрфурт. В его функции как раз и входила координация действий между немецкими и финскими войсками. Через день он уже проводит важное совещание с Хейнриксом. На нем рассматривался вопрос о начале всеобщей мобилизации в Финляндии. Несмотря на то что к этому времени в стране уже прошла повторная частичная мобилизация, в результате которой было призвано в войска еще 30 тысяч человек, требовалось довести до предусмотренной расчетами численность финской армии перед началом наступления. Более того, выполняя пожелание финского военного руководства, Эрфурт 16 июня направил в Германию секретную телеграмму: «Хейнрикс по поручению Маннергейма просит, чтобы по внутриполитическим соображениям главная операция финнов могла начаться, если это возможно, только через два-три дня после начала» немецкого наступления на севере. Ответ был лаконичным: «Начало главной операции финнов зависит от развития событий на германском фронте»222.

Таким образом финское командование продолжало пытаться скрыть свое участие в наступлении по германскому плану. Тем не менее 17 июня приказ о всеобщей мобилизации был уже подписан. «При этом, – как отметил профессор М. Ёкипии, – отмобилизованную финскую армию совершенно не собирались держать на месте и использовать только для обороны границ. Ей предстояло в соответствии с планом «Барбаросса», принять участие в наступательных действиях. Жребий был брошен»223. К тому же одновременно закончились и последние согласования оперативных планов наступательных операций. С 15 по 19 июня в Генштабе финской армии были внесены окончательные уточнения в наступательные операции в северном Приладожье и на Карельском перешейке224. Так финские войска вплотную подошли уже к последнему рубежу, на котором должно было быть отдано распоряжение о начале войны. Развернулась эвакуация населения из приграничных с СССР районов.

18 июня немецкие войска стали выдвигаться на севере непосредственно к самой границе с Советским Союзом и занимать позиции для наступления225. За день до этого финскому военному командованию уже четко сообщили, что начало войны – 22 июня. Теперь в Генеральном штабе финской армии состоялось совещание начальников оперативных отделений штабов корпусов, где их проинформировали о намечаемом развитии событий. 19 июня Талвела записал в своем дневнике: «Предварительный приказ о наступлении получен»226.

В соответствии с планом «Барбаросса» финская армия выдвигалась главным образом на Карельский перешеек и севернее Ладожского озера для действий на ленинградском направлении. Нанесение основного удара возлагалось на образованную до этого Карельскую армию, командующим которой стал генерал Хейнрикс. На острие ее должен был действовать, наступая к реке Свирь навстречу немецким войскам группы армий «Север», VI корпус под командованием генерала Талвела – бывшего эмиссара маршала на переговорах в Германии в 1940 году.

За день до нападения Германии на Советский Союз, 21 июня, Вооруженные силы Финляндии были приведены в состояние полной боевой готовности. Тогда же утром генерал Эрфурт уже официально сообщил высшему военному руководству Финляндии, что война начнется 22 июня. Наступил «исторический момент», – прокомментировал данное известие Хейнрикс и добавил при этом: «Если только все будет хорошо идти»227.

Так, в Финляндии уже были готовы к переходу отмобилизованной армии в наступление. Теперь оставалось лишь заблаговременно составленный для этого приказ Маннергейма, находившийся тогда в типографии Генштаба, начать тиражировать и затем официально объявить в войсках228.

К тому же тогда финляндские подводные лодки и германские минные заградители, располагавшиеся в шхерах, направились в территориальные воды Советского Союза для постановки мин. Они получили на это санкцию лично президента Финляндии229. Одновременно началась заброска агентуры и отдельных диверсионных групп в приграничные районы СССР. В частности, две партии диверсантов проникли на Карельском перешейке в район Кексгольма (Приозерска) и начали действовать также на участке Уусикиркко—Кивеннапа (Поляны—Первомайское)230.

В эти последние дни перед войной советская радиоразведка перехватила ряд шифровок зарубежных посланников в Хельсинки. В одной телеграмме, адресованной 18 июня японскому послу в Москве, а в другой, отправленной 19 июня итальянским посланником в Рим, говорилось о последних военных приготовлениях, происходящих в это время в Финляндии. Так, в частности, отмечалось: «Всеобщая мобилизация, объявленная неофициально, сейчас завершена. Страна находится на военном положении. Продолжается прибытие германских вооруженных сил, включая авиационные части. Считается, что Германия немедленно примет решение в отношении СССР»231. Более того, советской разведке стало известно из сообщения японского посланника своему руководству о том, что в его дипломатическом представительстве в финской столице начали сжигать секретную документацию232. Все это говорило только об одном – неотвратимо приближается война с СССР.

Основываясь на воспоминаниях командующего войсками Ленинградского военного округа генерал-лейтенанта М.М. Попова и начальника штаба округа генерал-майора Д.Н. Никишева, можно заключить, что они, располагая поступавшей разведывательной информацией, имели довольно ясное представление о приближавшейся военной опасности с территории Финляндии. Как пишет Д.Н. Никишев, им уже заблаговременно было сообщено, что «срок перехода в наступление именно 22 июня 1941 года»233. Не случайно после этого стали срочно приниматься необходимые меры. По словам Никишева, командующий войсками округа дал указание «уточнить все наши планы с таким расчетом, чтобы быть готовыми к отражению возможной агрессии»234.

19 июня почти весь состав военного совета округа выехал специальным поездом в Заполярье для изучения на месте складывавшейся обстановки, поскольку именно там, у границы с СССР, сосредотачивавшиеся немецкие войска могли представлять наибольшую опасность. Впоследствии М.М. Попов писал об этом: «В ходе полевой поездки практически на местности изучались возможные варианты вторжения противника на нашу территорию и отрабатывались мероприятия по нашему противодействию. Пребывание на границе лишний раз убедило меня в том, насколько откровенно немцы и финны подводят свои войска к нашим рубежам и готовят плацдарм для наступления»235.

Таким образом, у командующего войсками округа почти не было сомнений, что война уже на пороге. «…Мы и лично наблюдали, – вспоминал он, – поднимаясь на некоторые вышки пограничников, отчетливо видимые группы немецких офицеров, группы солдат, продвигавшихся в различных направлениях, машины, носившиеся по дорогам, и много дымов – очевидно, от полевых кухонь, так как в жаркий июньский день вряд ли кто-нибудь разводил костры»236.

Не просто М.М. Попову было принять решение о скрытом выдвижении к границе войск 14-й армии. Ему был хорошо известен строжайший запрет, поступивший из Москвы, в котором указывалось о недопустимости подобного рода действий. Но надо было брать ответственность на себя. По указанию командующего к государственному рубежу направляются части 122-й дивизии. Одновременно началась переброска на Кандалакшское направление из района Пскова 1-й танковой дивизии.

В неменьшей степени имела большое значение решительность руководства Военно-Морского Флота. По приказу наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова 21 июня в 23:40 Балтийский и Северный флоты были приведены в боевую готовность № 1.

Рано утром 22 июня 1941 года Германия обрушила всю свою военную мощь на СССР. Началась широкомасштабная агрессия в соответствии с планом «Барбаросса». В этот момент, в половине пятого утра, финляндский посланник Т. Кивимяки срочно был вызван к И. Риббентропу. Он буквально летел на встречу с немецким министром иностранных дел, «перепрыгивая через ступеньки и не скрывая радости на своем лице»237. Аудиенция длилась всего около восьми минут. В ходе нее Риббентроп торжественно сообщил, что началась война, и добавил, что в ней «Финляндия получит вознаграждение»238. Какое оно будет, в будущем в рейхе особо не скрывали. Немецкое руководство было упоенно верой в быстрый успех и «для великой Финляндии желало счастья». В Берлине даже шутливо предлагали финнам тогда перенести столицу в Петербург239.

Вероятно, в тот момент это казалось возможным. Уже спустя день после германского нападения из Берлина в Хельсинки докладывали о катастрофической ситуации, складывавшейся для Советского Союза: «Боевые действия развиваются неожиданно хорошо. 2632 самолета уничтожено к минувшему утру, из них 700 сбито или сожжено на аэродромах… Танковые войска в Минске, взяты Вильно и Ковно»240. Все говорило о том, что расчеты, изложенные в плане «Барбаросса», успешно реализуются.

Однако финская армия пока еще не начала тогда боевых действий. Строго следуя выработанному замыслу, отмобилизованные и сконцентрированные в восточных районах страны войска Финляндии не пересекли границы с СССР. Также не приступила к военным действиям и германская армия на мурманском направлении. Это являлось вполне естественным, поскольку планировалось, что финские войска могли перейти в решительное наступление только после выхода немецкой группы армий «Север» на дальние подступы к Ленинграду. Тогда единым ударом как с юга, так и с севера предполагалось поставить советские войска в критическое положение.

Между тем первоначальные «пассивные действия» протекали в сочетании с тем, что финский флот уже в ночь перед началом войны приступил к минированию советских территориальных вод. Более того, немецкая авиация стала также использовать аэродромы Финляндии для нанесения ударов по жизненно важным районам северо-запада СССР. Это само по себе свидетельствовало о том, что Финляндия включилась в германскую агрессию. Вместе с тем и Гитлер 22 июня подтвердил, что в едином строю с немецкими войсками на Севере находятся «финские братья по оружию»241.

Официально же финское руководство не делало заявления о начале военных действий против СССР и, более того, всячески уходило от ответов на вопросы, которые задавались ему о позиции Финляндии в начавшейся войне242. Это положение, естественно, долго продолжаться не могло. К тому же удары авиации, наносимые по советской территории с использованием аэродромов Финляндии, могли вызвать ответные действия с советской стороны. Такое развитие событий облегчило бы, несомненно, финскому правительству решение об официальном объявлении войны СССР, поскольку в этом случае Москву можно было обвинить в «новой агрессии» против Финляндии.

Так, собственно, и случилось. 25 июня советская авиация по решению советского военного командования, которое вынуждено было действовать, осуществляя «активную оборону против Финляндии»243, нанесла ответные удары по местам дислокации самолетов противника на финской территории. Именно оттуда в течение нескольких дней совершались налеты немецких бомбардировщиков на тыловые районы северо-запада СССР, и это требовалось пресечь.

Произошедшее послужило, однако, предлогом для официального объявления Финляндией войны Советскому Союзу, к которой ее руководство тщательно готовилось и вступило в нее в соответствии с заранее разработанным совместно с Германией планом. К тому же в этот день, 25 июня, немецкий посланник В. Блюхер в разговоре с Р. Виттингом как раз и побуждал безотлагательно сделать такой шаг, поскольку случившееся являлось, по его словам, «де-факто сложившемуся сострянию войны»244. На следующий же день президент Рюти в выступлении по радио официально объявил, что Финляндия находится в состоянии войны с СССР.


Примечания

1 JokipiiM. Jatkosodan synty. HelS., 1987. S. 132; История второй мировой войны 1939—1945. Т. 3. М., 1974, С. 234.

2 Talvela P. Sotilaan elama. Muisteimat. OS. 1. Jyvaskyla, 1976. S. 223.

3 Ibid. S. 238.

4 Ibid.

5 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками.Т. II. М., 1958. С. 660,

6 Цит. по: Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. HelS., 1975. S. 132.

7 Sota-arkisto (далее: SA). S Ark 2139/35. Военный атташе в Берлине, № 63.

8 Ibid. № 69.

9 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. II. С. 601.

10 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 142—143; Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1988. S. 90; Manninen O. Political expedients for security during the «Interim peace» and at the start of the Continuation war (1940—1941) // Revue Internationale d'Histoire Militair, 1985, № 62. P. 108.

11 Maninen O. Suur-Suomen aariviivat. Kysymys tulevaisuudesta ja turvallisuudesta Suomen Saksan – politiikassa 1941. HelS., 1980.

S.31.

12 Ulkoasiainministerion arkisto (далее: UM), 5C5. Донесение из Берлина 25 сентября 1940 г. 53Lehmus K. Tuuntematon Mannerheim. HelS, 1967. S. 29.

14 Цит. по: Невакиви Ю. Финляндия и план «Барбаросса» // Война и политика 1939—1941. М., 1999. С. 448.

15 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 143.

16 UM, Menneet Sahkeet Berliiniin. Телеграмма из МИДа Финляндии

в Берлин, 5.11.1940 (В документе, по всей видимости, ошибочно указана его дата – 5 октября).

17 Talvela P. Sotilaan elama. Muistelmat. OS. 1. S. 247.

18 UM, Menneet sahkeet Berliiniin. Телеграмма из МИДа Финляндии в Берлин, 22.11.1940.

19 Tera M.V.Tienhaarassa. HelS., 1962. S. 81.

20 Korhonen A, Barbarossa-suunnitelma ja Suomi. Porvoo – HelS., 1961. S. 156.

21 Ibid. S. 157; Tera M.V. Tienhaarassa. S. 84; Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 144.

22 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 147.

23 Ibid.

24 Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 2. М., 1969. С. 278,281.

25 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 147.

26 Manninen O. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940 // Historiallinen Aikakauskirja, 1975, № 3. S. 225.

27 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. Porvoo-HelS. – Juva, 1984. S. 60.

28 Sota-arkisto (далее: SA), 2139/35. Телеграммы финского военного атташе из Берлина 9, 17.12.1940.

29 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 60.

30 Цит. по: ManninenО. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 233.

31 Ibid.; Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 60; Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 2. С. 306.

32 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 91.

33 Talvela P. Sotilaan elama. Muistelmat. OS. 1. S. 252.

34 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. 2. С. 560,563.

35 ManninenО. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 234.

36 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 346—349; Suomen ja Saksan aseveljeudesta oli kiihtea sopimus // Kansan Uutiset, 1977. 11.5.

37 Talvela P. Sotilaan elama. Muistelmat. OS. 1. S. 258; Manninen O. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 227.

38 Talvela P. Sotilaan elama. Muistelmat. OS. 1. S. 262, 265; Manninen O. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 229, 230.

39 Manninen O. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 230.

40 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 64.

41 История второй мировой войны 1939—1945. Т. 3. С. 235.

42 ManninenО. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 235.

43 1939—1941. Советско-нацистские отношения. Париж – Нью-Йорк, 1983. С. 256—257.

44 UM, 5C5. Донесение из Берлина 21 января 1941 г.

45 ReimaaM. Puun ja kuoren valissa. Rytin toinen hallitus (27.3 – 20.12.1940). Ulkopoliittisten vaihtoehtejen edessa. Keuruu. 1979. S. 244.

46 Maninen O. Suur-Suomen aariviivat. S. 33.

47 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 427.

48 1941 год. Кн. 1.М., 1998. С. 655.

49 ManninenО. Political expedients for security during the «Interim peace» and at the start of the Continuation war (1940—1941). P. 100.

50 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 69.

51 Ibid. S. 69,72.

52 UM, 5C5. Донесение из Берлина 21 января 1941 г.

53 1941 год. Кн. 1. С. 440; Известия ЦК КПСС, 1990, №3. С. 221.

54 Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2 (часть 1). М., 1998. С. 185.

55 Там же.

56 Там же.

57 Там же. С. 214. 58 Там же. С. 210.

59 Kansaliisarkusto (далее: KA). Risto Rytin kokoelma. Донесение из представительства в Берлине № 4, 3.1.1941 (Новые слухи о намерениях Финляндии).

60 Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. S. 23.

61 Manninen O. Saksa tyrmaa Ruotsin-Suomen unioni. Sotilaalliset yhteydenotot Saksaan loppuvudesta 1940. S. 230.

62 Синицын Е. Резидент свидетельствует. М., 1996. С. 98.

63 Там же. С. 105.

64 Там же.

65 Там же. С. 101.

66 РГАВМФ. Ф. р-2045. Оп. 1. Д. 28. Л. 64.

67 Там же. Д. 69. Л. 9—11, 17.

68 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, кн. 2. М., 1995. С 8.

69 PaasikiviJ.K. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. II. Porvoo, 1958. S. 186.

70 См.: Hirvikallio P. Tasavallan presidents vaalit Suomessa 1919—1950. Porvoo-HelS., 1958. S. 85.

71 Paasikivi J.K. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. U.S. 127.

72 Ibid. S. 129.

73 Paasikivi J.K. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. U.S. 129.

74 Hirvikallio P. Tasavallan presidentin vaalit Suomessa 1919—1950. S. 94.

75 Барышников Н.И., Барышников В.Н., Федоров В. Г. Финляндия во Второй мировой войне. Л., 1989. С. 143.

76 Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2 (часть 1). С. 262, 334—335, 353—354, 392—394.

77 Там же. С. 389.

78 Там же. С. 262.

79 Paasikivi J.К. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. U.S. 152.

80 Там же. С. 208—209, 354; Paasikivi J.К. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. II. S. 173—174.

81 Paasikivi J. K. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939—1941. OS. M.S. 172.

82 KA. Risto Rytin kokoelma. Oikeuskanslerin virasto. Дневник Р. Рюти (1940—1941); Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 162.

83 KA. Risto Rytin kokoelma. Oikeuskanslerin virasto. Дневник Р. Рюти (1940—1941).

84 Ibid.

85 Ibid.

86 Цит. по: Jagerskiold S. Suomen marsalka. Gustaf Mannerheim 1941—1944. HelS. – Keuruu, 1981. S. 27.

87 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1988. S. 92; Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. Porvoo-HelS., 1961. S. 217.

88 Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. S. 220.

89 Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 2. M., 1969. С. 343.

90 MengerМ. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 93.

91 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. Porvoo-HelS. – Juva, 1984. S. 68; Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 92—94.

92 Manninen O. Suur-Suomen aariviivat. Kysymys tulevaisuudesta ja turvallisuudesta Suomen Saksan – politiikassa 1941. HelS., 1980. S.40.

93 Цит. no; Jokipii M. Jatkosodan synty. HelS., 1987. S. 160.

94 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. П. М., 1958. С. 594, 605.

95 JokipiiМ. Jatkosodan synty. S. 160.

96 Manninen O. Suur-Suomen aariviivat. S. 44.

97 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. П. С. 626.

98 1941 год. Кн. 1.М., 1998. С 576.

99 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 93.

100 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 185.

101 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 95.

102 Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. S. 225.

103 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 178—179; Rislakki J. Erittain salainen. HelS., 1976. S. 99.

104 Nevakivi J. Ystavista vihollisiksi. Suomi Engiannin politiikassa 1940—1941. HelS., 1976. S. 99.

105 Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. HelS.,1975. S. 37,47.

106 Ibid. S. 63.

107 Синицын Е. Резидент свидетельствует. М., 1996. С. 109.

108 Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. П. С. 622.

109 Там же. Т. 1. м., 1955. С. 358.

110 Там же. Т. П. С. 623.

111 KrosbyH.P. Suomen valinta 1941. HelS., 1967. S. 117—118; Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 179—180.

112 Menger M. Deutschland unci Finland im zweiten Weltkrieg. S. 95.

113 См.: Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 213—215.

114 Ibid. S. 183.

115 Магер Ю. Генералы абвера дают показания // Новая и новейшая история, 1981, №6. С. 141.

116 Rislakki J. Erittain salainen. S. 170.

117 1941 год. Кн. 1.С. 592.

118 Soikkanen H. Sota-ajan valtioneuvosto // Valtioneuvoston historia. 1917—1966. HelS., 1977. S. 123.

119 ГальдерФ. Военный дневник. Т. 2. С. 429.

120 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 95.

121 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 191.

122 Барышников Н.И., Барышников В.Н., Федоров В.Г. Финляндия во Второй мировой войне. Л., 1989. С. 148.

123 1941 год. Кн. 2. М., 1998. С. 107.

124 Цит. по: КанА. С. Внешняя политика скандинавских стран в годы Второй мировой войны. М., 1967. С. 177.

125 Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. С. 97.

126 Ibid. S. 98, 99. 127 Ibid.S. 133.

128 Ibid. S. 129.

129 Ibid.

130 Ibid. S. 140.

131 Korhonen A. Barbarossa – suunnitelmaja Suomi. S. 240.

132 Цит. по: ВайнуХ.М. О попытках политического сближения Финляндии со скандинавскими странами в 1940 году // Скандинавский сборник, XXV, Таллинн, 1980. С. 157.

133 Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. С. 108.

134 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 486.

135 См.: Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 239.

136 Schwartz A.J. America and the Russo-Finnish War. Washington. 1960. P. 52.

137 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 250.

138 Ibid.

139 1941 год. Кн. 2. С. 24—25, 78.

140 Там же. С. 116.

141 JokipiiM. Jatkosodan synty. S. 251.

142 См.: Ibid.S. 250—251.

143 Ibid. S. 252.

144 Цит. по: Nevakivi J. Ystavista vihollisiksi. S. 100.

145 Assarsson V. Staiinin varjossa. Porvoo, 1963. S. 67—68.

146 Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2 (часть 2). М., 1998. С. 492.

147 Там же. С. 491.

148 1941 год Кн. 2. С. 120—121; 132.

149 NevakiviJ. Ystavista vihollisiksi. S. 105.

150 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, кн. 2. М., 1995. С. 105, 106.

151 Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. М., 1995. С. 78, 83—86.

152 Очерки истории российской внешней разведки. Т. 3. М., 1997. С. 479.

153 Известия ЦК КПСС, 1990, № 4. С. 209; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, кн. 2. С. 71; 1941 год. Кн. 2. С 14, 26.

154 Известия ЦК КПСС, 1990, № 4. С. 202; Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. С. 78, 83—86; 1941 год. Кн. 2. С. 130.

155 Синицын Е. Резидент свидетельствует. С. 116.

156 Там же.

157 1941 год. Кн. 1.С.745.

158 Там же.

159 Там же. С. 255.

160 Там же. С. 742.

161 1941 год. Кн. 2. С. 26.

162 Там же. С. 38—39.

163 Там же. С. 215—220; Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995. С. 304—306.

164 1941 год. Кн. 2. С. 215—216.

165 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 89.

166 Ibid. S. 98.

167 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 291. 168 1941 год. Кн. 2. С. 146.

169 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 98.

170 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 78.

171 См.: Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. S. 253.

172 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 79; Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 297; Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. S. 253—254.

173 Frietsch CO. Suomen kohtalonvuodet. HelS., 1945. S. 306.

174 Kansallisarkisto (далее: КА). Risto Rytin kokoelma. Oikeuden-kansleri virasto.

175 Manninen O, Suur-Suomen aariviivat. S. 63—69; Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 296.

176 Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. С. 84-85.

177 Ассарссон В. Московский дипломатический корпус, 1941 год// Международная жизнь, 1991, №6. С. 134—135.

178 Кейтель В. Взгляд в прошлое накануне смертного приговора // Новая и новейшая история, 1991, № 2. С. 199.

179 Sota-arkisto (далее: SA). PK 1172/15. Kenraali Heinrichsin kokoelma. Воспоминания о поездке в Германию, 1941.

180 Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 2. С. 545.

181 SA. PK 1172/15. Kenraali Heinrichsin kokoelma. Воспоминания о поездке в Германию, 1941.

182 См.: Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. 102—103.

183 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 84; Korhonen A. Barbarossa – suunnitelma ja Suomi. S. 275.

184 Kivimaki T.M. Suomalaisen poliitikon muistelmat. Porvoo-HelS., 1965. S. 207.

185 SeppalaH. Suomi hyokkaajana 1941. S. 85—86; Нюрнбергский процесс над главными военными преступниками. Т. П. С. 629.

186 Jokipii M. Jatkosodan synty. С. 325.

187 Цит. по: Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg.

S. 100. 188Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 326—327.

189 Talvela P. Sotilaan elama. Muistelmat. OS. 1. Jyvaskyia, 1976. S.269.

190 Ibid.

191 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 372—373.

192 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 93.

193 Ibid. S. 93; Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 104.

194 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 104.

195 SeppalaH. Suomi hyokkaajana 1941. S. 93; Носков A.M. Скандинавский плацдарм во второй мировой войне. М., 1977. С. 145.

196 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 478.

197 Nevakivi J. Ystavista vihollisiksi. S. 112.

198 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 496.

199 Ibid. S495; Nevakivi J. Ystavistavihollisiksi. S. 113.

200 1941 год. Кн. 2. С 173.

201 Известия ЦК КПСС, 1990, № 4. С. 26; Очерки истории российской внешней разведки. С. 486; С 10 по 19 июня самолеты с территории Финляндии нарушали границу с СССР практически ежедневно (см.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, кн. 2. С. 269).

202 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 171—472.

203 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 99.

204 1941 год. Кн. 2. С. 366; Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. С. 154.

205 1941год кн. 2. С. 374; Документы внешней политики. Т. XXIII. Кн. 2 (часть 2). С. 739.

206 Цит. по: JokipiiM. Jatkosodan synty. S. 331.

207 Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. С. 151—152.

208 Правда, 1989, 8 мая; Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март—июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России. С. 140, 151—153.

209 Blucher W. Suomen kohtalonaikoja. Muistelmia vuosilta 1935—1944. Porvoo-HelS., 1951. S. 232.

210 Синицын Е. Резидент свидетельствует. С. 117.

211 Там же. С. 117—118.

212 Там же. С. 132.

213 Там же. С. 71.

214 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 428.

215 Синицын Е. Резидент свидетельствует. С. 118.

216 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 95—96.

217 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 459; Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 108.

218 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 498.

219 Nevakivi J. Ystavistavihollisiksi. S. 118.

220 Bjorkman L. Suomen tie sotaan 1940—1941. S. 254.

221 Войонмаа В. Дипломатическая почта. С. 30.

222 Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 97.

223 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 353.

224 См.:lbid. S. 427.

225 Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 108.

226 Цит. по: Jokipii M. Jatkosodan synty S. 430.

227 Цит по: Menger M. Deutschland und Finland im zweiten Weltkrieg. S. 108.

228 Tiedonantaja, 1979, 16.2.

229 Jokipii M. Jatkosodan synty. S. 573—574; Seppala H. Suomi hyokkaajana 1941. S. 205—206.

230 Historiallinen Aikakauskirja, 1985, № 4. S. 280.

231 Известия ЦК КПСС, 1990, № 4. С. 216—217; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1,кн. 2. С. 254,266.

232 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, кн. 2. С. 268.

233 Архив штаба Ленинградского военного округа. Ф. 47127. Оп. 1. Л. 272.

234 Там же.

235 Оборона Ленинграда. Воспоминания и дневники участников. Л., 1968. С. 36.

236 Там же. С. 36-37.

237 Jokipii M. Jatkosodan synty. HelS., 1987. S. 519.

238 Kivimaki T.M. Suomalaisen poliitikon muistelmat. Porvoo-HelS., 1965. S. 212, 300.

239 Ibid. S. 300.

240 UM., 12 L, Телеграмма из Берлине в МИД Финляндии, 24.5.1941.

241 Salaiset keskustelut. Lahti, 1967. S. 77; Барышников ИМ., Барышников В.Н., Федоров В. Г. Финляндия во Второй мировой войне. Л., 1989. С. 153.

242 UM… 110 А 1. Sahko Moskovasta 24.6.1941.

243 1941 год. Кн. 2. М., 1998. С. 216.

244 Blucher W. Suomen kohtalonaikoja. Muistelmia vuosilta 1935—1944. Porvoo-HelS., 1951. S. 236.

И.Э. Левит

ВСТУПЛЕНИЕ РУМЫНИИ В ВОЙНУ ПРОТИВ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

На рассвете 22 июня 1941 года, когда Германия, нарушив советско-германский пакт о ненападении 1939 года, напала на СССР, армия фашистской Румынии тотчас развернула военные действия против Красной Армии вдоль Прута и Дуная. В ряде мест немецко-румынские войска переправились на левый берег Прута, стремясь захватить опорные пункты пограничных застав, а также шоссейные и железнодорожные мосты1. Взлетающая с румынской территории авиация обрушила удары на советские города и села2.

На советско-румынской границе фашистское командование сосредоточило три армии (11-ю немецкую, 3 и 4-ю румынские) и ряд других частей, общая численность которых превышала 600 тыс. человек3. Больше половины этой армии составляли румынские солдаты и офицеры. По данным румынского Генштаба, в июле 1941 года численность личного состава армии под ружьем составляла около 700 тыс. человек, в том числе непосредственно на фронте находилось 342 тыс. солдат и офицеров4. Как впоследствии отмечал Й. Антонеску в одной из своих бесед с немецким генералом Ганзеном, Румыния выставила при вступлении в войну против СССР значительно больше дивизий, чем от нее требовало немецкое командование5.

В обращениях к армии король Михай и Й. Антонеску объявили войну против СССР «священной». Солдатам было сказано, что они выполняют историческую миссию «освобождения своих братьев», защищают «церковь и европейскую цивилизацию от большевизма»6. Не надеясь, по-видимому, что высокопарные слова «об освобождении своих братьев», «защите цивилизации» и т. д. воодушевят на ратные подвиги сотни тысяч простых румынских крестьян, одетых в солдатские шинели, М. Антонеску. назначенный в первый день войны вице-премьером правительства, а спустя несколько дней – и министром иностранных дел, объявил в своей речи по радио, что на «завоеванных землях крестьянские руки найдут благодаря справедливым реформам должное вознаграждение за пролитую кровь во имя этих земель»7. В армии был распространен циркуляр № 1500/А, в котором говорилось, что «воинские части должны составить именные списки отличившихся офицеров, унтер-офицеров и солдат, заслуживающих быть наделенными землей. Списки должны составляться воинскими частями через каждые 15 дней»8.

В первые же дни войны советское правительство предупредило королевскую Румынию о последствиях ее участия в гитлеровской агрессии против СССР. Г. Гафенку в своей книге воспроизводит беседу, состоявшуюся у него 24 июня 1941 года с советским наркомом по иностранным делам В,М. Молотовым. Последний, по словам Гафенку, сказал, что «Румыния не была вправе нарушать мир с СССР», советское правительство после урегулирования бессарабского вопроса неоднократно заявляло о своем желании улучшить отношения между двумя странами, иметь на своей границе «миролюбивую и независимую Румынию». Советский нарком отметил, что итало-германские «гарантии» означали «конец румынской независимости», за ними последовала оккупация страны немецкими войсками. Подчеркнув в конце беседы, что у Румынии «не было никакого резона присоединиться к агрессии германских бандитов против СССР», В.М. Молотов предупредил румынского посланника, что его правительству придется нести ответственность за последствия этой агрессии и что оно пожалеет о содеянном9. Но правительство фашистской Румынии не вняло этим предупреждениям.

В Румынии встретили войну против СССР с удовлетворением и одобрили действия генерала Й. Антонеску. Король Михай в телеграмме, направленной кондукэтору, находившемуся на фронте, выразил признательность за доставленную «радость дней былой славы». М. Антонеску, захлебываясь от восторга, воскликнул в своем выступлении по радио: «Сегодня генерал – это страна, генерал – это наше будущее»10. Председатель национал-царанистской партии Ю. Маниу в своих письмах Й.Антонеску от 11 и 18 июля 1941 года призывал вести борьбу «за великую Румынию со всеми ее провинциями». Он выражал уверенность в победе фашистских армий и надежду, что она приведет к «падению большевистского режима» и «возвращению России к системе частной собственности»11. Заместитель председателя НЦП И. Михалаке на второй день войны демонстративно отправился «добровольцем» в армию, за ним последовал и заместитель председателя НЛП Г. Брэтиану, удостоившийся гитлеровских наград. Характеризуя позицию И. Михалаке, К. Арджетояну в своем дневнике писал в 1941 году: «…Барон де Тополовень (так он иронически называл И. Михалаке. – И.Л.) отдает себе отчет, что до победы англичан необходимо уничтожить Россию, которую мы не можем ликвидировать иначе как с помощью немцев»12. Сам Арджетояну, узнав о том, какие обширные советские территории обещаны Гитлером его стране за участие в войне против СССР, с восторгом записал в свой дневник: «Пишу и спрашиваю себя: не сон ли это?»13

Следует сказать, что в начале войны под воздействием националистического угара, созданного фашистской пропагандой, воинственные настроения проявляли и некоторые слои мелкой буржуазии, надеявшейся нажиться на войне, часть солдат, поверивших обещаниям о наделении их землей на завоеванной территории. Относительно последних В. Адам писал: «Кое-кого из них, надо полагать, соблазняла земля в Бессарабии и на территории между Днестром и Бугом, которую Гитлер посулил маршалу Антонеску, окрестив ее Транснистрией.

Воинственные настроения поддерживались во многом мифом о непобедимости вермахта, хвастливыми обещаниями быстрой победы. П. Кирноагэ признает, что многие румынские офицеры и солдаты уверовали «в могущество германской армии», были убеждены, что «война будет недолгой и победоносной, с продвижением в глубь русской территории произойдет восстание против коммунистического режима…»14 На деле же все сложилось по-иному.

На бессарабском, как и на всех других участках советско-германского фронта, немецко-румынские войска натолкнулись на упорное сопротивление Красной Армии и советских пограничников. Поставленную Гитлером задачу о создании до конца июня «плацдармов восточнее Прута» осуществить не удалось. Как отмечается в отчете Управления политпропаганды (УПП) Южного фронта за период с 22 по 30 июня 1941 года, «попытки германо-румынских войск форсировать Прут отбиты со значительными для врага потерями, и государственная граница, за исключением Скулян, которые немцам удалось захватить; прочно удерживается нашими войсками»15.

В июньских боях на советско-румынской границе особенно большие потери понесла румынская армия. 1 июля 1941 года, на девятый день войны, полиция не без тревоги сообщила в Бухарест, что раненые румынские солдаты «появляются на железнодорожных станциях в окнах вагонов в окровавленных рубахах или же показывают свои раны» и тем самым «влияют на настроение солдат других частей, направляющихся в свои полки»16. Большие потери отрицательно сказывались и на моральном состоянии населения. Полицейским органам было дано указание во время прибытия поездов с ранеными «устраивать хороший прием и подбадривать их», доступ же на перрон «частных лиц запретить»17.

В начале июля 1941 года немецко-румынские войска перешли в наступление на бессарабском участке фронта. Накануне (1 июля) в письме, адресованном Гитлеру. Й. Антонеску выражал «уверенность в том, что окончательная победа уже близка», и заверял, что наступательная операция на румынском участке фронта «должна привести к окончательному уничтожению советских вооруженных сил на южном фланге»18

Создав большое превосходство в войсках и технике на Могилев-Подольском и Бельцком направлениях, вражеской армии удалось в первой декаде июля продвинуться вперед19. В связи с тяжелым положением, создавшимся на стыке Юго-Западного и Южного фронтов, советское командование Южного фронта решило отвести правофланговые части 18-й армии на рубеж Хотин – Липканы20. В течение 5—12 июля немецко-румынские войска заняли города Черновцы, Бельцы, Сороки, Хотин и вышли к Днестру на этом участке. 12 июля генерал Войкулеску был назначен «уполномоченным генерала Антонеску» по управлению Бессарабией, а полковник Риошяну – Буковиной. В посланной им директиве М. Антонеску подчеркнул, что на этих территориях «до подписания декрета об аннексии устанавливается режим военной оккупации». В заявлении для печати он объявил, что «следы коммунизма будут вырваны с корнем»21.

В связи с этим «уполномоченным» кондукэтора и военной администрации на оккупированной территории ставилась в качестве первейшей задача «очищения территории от коммунистов, отстранения большевиков, ненадежных элементов и евреев», а уже затем проведения «предварительной переписи всей собственности и собственников» с учетом положения до 28 июня 1940 года, «принятия мер по сбору урожая», объявленного «собственностью румынского государства», немедленного изъятия советских денег по эквиваленту за рубль – один лей22.

Побывавший 17 июля в г. Бельцы кондукэтор дал оккупационной администрации дополнительные указания. Вот некоторые из них в том виде, в каком они были записаны подчиненными: «Дороги восстановить с помощью населения. Трудовую повинность ввести и на завоеванных территориях. При самом незначительном сопротивлении со стороны населения – расстреливать на месте. Фамилии казненных опубликовать… Население Бессарабии подвергнуть проверке, подозрительных и тех, которые выступают против нас, нужно уничтожать… Ни один еврей не должен оставаться в селах и городах, их следует интернировать в лагеря…»23 Террор и массовое уничтожение советских граждан, издевательство над ними были возведены правителями военно-фашистской Румынии в ранг официальной политики.

В духе этих указаний румынские фашисты иногда сами, а иногда вместе с эсэсовцами, врываясь в тот или иной населенный пункт, устраивали охоту на коммунистов, уничтожая без суда и следствия тысячи людей, включая детей, женщин, стариков. В обвинительном заключении по делу главных румынских военных преступников содержатся следующие факты о зверствах оккупантов: «8 июля 1941 года в м. Маркулешты Сорокского уезда было собрано все еврейское население. Мужчины, женщины и дети выведены на окраину населенного пункта, расстреляны и закопаны в противотанковых рвах. Таким путем было уничтожено 1000 человек. В последующие дни таким же образом поступили во Флорештах, Гура-Каменке, Гура-Кайнарах. В населенном пункте Климауцы Сорокского уезда было согнано 300 детей, женщин и мужчин и 12 июля 1941 года расстреляно и погребено на окраине села в общей яме…»24 Массовые расстрелы с первого же дня оккупации производились на Буковине.

В центральных и южных районах Молдавии и в Измаильской области Украины в это время еще велись кровопролитные бои. Попытки немецко-румынских войск, предпринявших в первые дни июля наступление на кишиневском направлении, захватить столицу Молдавии с ходу провалились. Подводя итоги боев на указанном направлении в первой декаде июля 1941 года, начальник штаба сухопутных сил гитлеровской армии генерал-полковник Гальдер записал в служебном дневнике: «Атаки на правый фланг армии фон Шоберта25, видимо, вызвали значительное ослабление румынских соединений. Командование 11-й армии доносит, что оно считает эти соединения небоеспособными для дальнейшего наступления. Необходима «новая операция» против Кишинева»26. Только в ходе одной контратаки 90-го стрелкового полка 95-й Молдавской стрелковой дивизии в районе Ниспорены – Быковец были почти полностью разгромлены 63-й артиллерийский и 67-й пехотный полки румынской армии27, а 8-го и 9 июля в результате контрнаступательной операции 241-го стрелкового полка той же дивизии большой урон был нанесен 15-му и 55-му пехотным румынским полкам28. Неудачно закончились наступательные операции 4-й румынской армии в районе Фэлчиу – Лека – Епурень с целью поддержать с юга наступление на Кишинев. В течение 5—12 июля на этом участке шли ожесточенные бои. Части советского 14-го стрелкового корпуса нанесли группировке противника у Фэлчиу большой урон в живой силе и технике, не дав ей продвинуться вперед29.

Упорное сопротивление Красной Армии, внезапные контратаки советских войск, которые, по признанию румынского полковника, взятого в плен 8 июля 1941 года, «действовали ошеломляюще» на румынские войска и вызывали «полную панику»30, пробуждали антивоенные настроения у рядовых солдат. Среди документов, захваченных у разгромленного в боях на бессарабском участке фронта румынского полка, имеется циркуляр № 81, в котором говорится, что «некоторые солдаты вместо того, чтобы быть в бою, уклоняются, прячутся и возвращаются в свои подразделения лишь после окончания боя…»31. В другом документе, подписанном командиром этого полка Симеонеску и офицером Чумикэ. отмечается, что «в полку происходят самокалечения с целью увильнуть от войны (случай, происшедший с солдатом Теодором Василиу из 3-й роты, которому солдат Ешану В. прострелил ногу)»32. В конце циркуляра Симеонеску грозно требует «предать военно-полевому суду как раненых, так и тех, которые ранили».

Отпор, встреченный немецко-румынскими войсками со стороны Красной Армии на границе и в междуречье Прута и Днестра, заставил призадуматься и многих офицеров, ранее уповавших на легкую победу. Спустя всего месяц с лишним после начала войны тайная полиция докладывала в Бухарест: «Среди кадровых офицеров наблюдается некоторое беспокойство по причине гибели многих из них на фронте»33. А в упомянутом циркуляре полковника Симеонеску прямо сказано: «Я с горечью установил, что в операциях, которые имели место, было много нарушений своего долга со стороны подчиненных мне офицеров»34. И хотя румынская пресса еще продолжала трубить о «скорой победе», однако на ее страницах стали появляться нотки беспокойства. Еженедельник «Раза» («Луч»), который в начале июля с полной уверенностью писал, что «дни большевистского режима сочтены» и «победа цивилизованного мира… уже обеспечена», в середине этого же месяца заговорил о том, что зря многие надеялись на быстрое окончание военных действий в Бессарабии, что русские не будут воевать, а с первых же дней войны будут сдаваться массами»35.

Вместе с расчетами на слабость Красной Армии рушились и надежды на то, что после первых ударов фашистских войск возникнут конфликты между русскими и нерусскими народами. Румынские солдаты и офицеры, которым фашистская пропаганда вдалбливала в голову мысли о том, что они являются «освободителями», убеждались в другом. Подавляющая часть населения вовсе не встречала их как «освободителей». В ходе боев в июне-июле 1941 года румынские солдаты и офицеры видели, как весьма часто вместе с солдатами Красной Армии против фашистских войск сражались истребительные батальоны и отряды народного ополчения из местного населения, десятки тысяч жителей рыли окопы, строили оборонительные сооружения, оказывали другую помощь советским войскам.

Несмотря на тяжелые потери, 16 июля немецко-румынским войскам удалось захватить г. Кишинев36. 17 июля по приказу ставки начался отвод 9-й армии за Днестр. Он завершился в основном 22 июля, а 14-й стрелковый корпус закончил переправу на левый берег нижнего течения Днестра 26 июля37. Планы гитлеровского командования об окружении и уничтожении советских войск в междуречье Прута и Днестра не осуществились.

Правители Румынии старались использовать выход своих войск к Днестру для поднятия новой волны национализма в стране и укрепления диктатуры Антонеску. Пресса славила «генерала-победителя», «генерала-спасителя» нации. С большой помпой была установлена оккупационная администрация. В Кишиневе и Черновцах состоялись парады. Присутствие на всех этих церемониях «полномочного представителя» рейха Пфлаумера должно было подчеркнуть, что королевская Румыния получает Бессарабию и Северную Буковину благодаря Германии.

Румынская фашистская пропаганда вовсю славила румыно-германское содружество. Вся печать воспроизводила слова кондукэтора, высказанные в интервью итальянской газете «Трибуна», что «Румыния прекрасно вписалась в новый европейский порядок» и она «навеки с государствами оси»38. Фашистский листок «Порунка времий» объявил германо-румынский союз не больше и не меньше как «аксиомой национального существования» румынского народа. «Он будет впредь, – клялась газета, – перманентностью румынской политики в новой Европе»39.

27 июля Гитлер направил письмо Й. Антонеску. Он поздравлял кондукэтора с «возвращением провинций» и благодарил его за решение воевать «до конца на стороне Германии». Заодно он указал ему участки фронта на Украине, где румынской армии предстояло участвовать в боях, и предложил «нести охрану» на оккупированной территории40. В начале августа Гитлер наградил Й. Антонеску Железным Крестом41.

Между тем увлеченные официальной пропагандой «о румынском возрождении», фашистские молодчики продолжали «смывать позор 1940 года» и «искоренять» коммунизм путем организации массовых расстрелов советских граждан.

По признанию самих оккупационных властей, в этой атмосфере разнузданного террора «господствовало чувство безответственности, которое подогревало и возбуждало низменные инстинкты, и многие окунулись в море злоупотреблений»42. В информационном бюллетене кишиневской квестуры полиции от 19 августа 1941 года читаем. «Военные, прибывшие в первые дни, грабили дома, не делая исключения по отношению к христианам, оставив многих без движимого имущества». Далее сказано, что некоторые местные жители подвергались ограблению прямо на улице: «… их останавливали и отбирали у них ценные вещи при обыске»43. Полковник Тудосе, первый румынский комендант оккупированного фашистами Кишинева, хотя и старается, обелить румынскую армию, вынужден был признать, что не только немецкие части «на правах завоевателей совершали акты насилия, забирали все лучшее и ценное из складов, домов», но и румынские войска, якобы «подражая» им, присоединились к этим грабежам, что «поиски и присвоения ценностей… были всеобщим увлечением»44.

Нередко на почве дележа награбленного между «союзниками» происходили конфликты. Тот же Тудосе жаловался, что немецкие части присваивали себе все лучшее, что было обнаружено на складах и предприятиях оккупированной советской территории. Аналогичные жалобы поступали из Северной Буковины. 5 августа 1941 года правитель Буковины Риошяну телеграфировал в Бухарест, что немецкие солдаты, «открыв предварительно огонь из пулеметов, отстранили румынскую охрану от различных складов и нагрузили машины всевозможными вещами»45.

Грабежи, как и массовые расстрелы, были узаконены. Как уже отмечалось, вся сельскохозяйственная продукция объявлялась «собственностью румынского государства», а весь скот – «блокированным». В предписаниях армейским частям и оккупационной администрации указывалось, что войска «будут снабжаться за счет своей зоны и ничего не будет привезено из Запрутья»46; необходимо «брать на месте все, что надо, все, что есть, брать без всяких церемоний; „хлеб, крупный рогатый скот должны быть изъяты у населения для армии“, „в каждом доме необходимо производить тщательный обыск и забирать все без остатка“; „за утайку продовольствия, малейшее сопротивление – расстреливать на месте, а дом сжигать“. Грабеж, сопровождавшийся убийством советских граждан, принял такие размеры, что префект Бельцкого уезда полковник Ханчиу в письме от 26 августа 1941 года на имя правителя Бессарабии генерала Войкулеску вынужден был признать: „Бессарабия скорее, чем это можно было предполагать, будет совсем оголена“47.


Захват левобережных районов Молдавии и территории Украины между Днестром и Бугом.

Поражение румынской армии под Одессой

С выходом немецко-румынских войск к Днестру правители военно-фашистской Румынии вовсе не собирались прекратить военные действия против Советского Союза. В письме на имя Гитлера от 30 июля 1941 года Й. Антонеску подтвердил свое обещание «сражаться вместе с германской армией до победного конца». Дальнейшее участие в антисоветской войне кондукэтор объяснял «скромным желанием сохранить румынскую нацию на той стороне Днестра», внести свой вклад «в установление нового порядка в Европе»48.

Бои шли еще в междуречье Прута и Днестра, когда румынская пропаганда развернула идеологическую подготовку обоснования дальнейшего участия страны в антисоветском походе. Пресса и радио во весь голос заговорили о «правах» Румынии на заднестровские земли. В конце июля вновь начала выходить издаваемая в 30-х годах газета «Транснистрия». В редакционной статье первого номера цель газеты была сформулирована следующим образом: «…утверждать наши извечные права на эту древнюю румынскую область». Небезызвестный Онисифор Гибу, внесший в 1918 году большой «вклад» в подготовку захвата Бессарабии, объявил устаревшим прежний лозунг «От Днестра до Тисы», а националист-белогвардеец П. Ильин прямо назвал свою газетную статью: «От Тисы до Буга». Президент румынской академии И. Симионеску в этом первом же номере «научно» обосновал «исторические права» королевской Румынии на советскую территорию. Н. Смокинэ на страницах газеты «Тимпул» с видом большого знатока заявлял: «Даже и Одесса была создана румынами»49.

Редко какая буржуазная румынская газета не упражнялась в эти дни в доказательствах «прав» Румынии на советские земли, расположенные восточнее Днестра. Одни устанавливали этот рубеж на Буге, другие – на Днепре и дальше. Бухарестская «Вяца» («Жизнь»), например, в редакционной статье писала: «Дакия простиралась не только до Днестра, как это ранее полагали, а до устья Днепра». Следовательно, продолжала газета, «румыны имеют на заднестровские территории древние права, более древние, чем другие проживающие там народы»50. Воинственный еженедельник «Раза» безапелляционно твердил, что «эта война принесет нам не только Бессарабию и Транснистрию, но и сердца вызволенных братьев, живущих в пограничных с Транснистрией районах»51.

Под эту газетную шумиху румынские войска были двинуты кликой Антонеску за Днестр и дальше на Восток. 3-я румынская армия была направлена в район Буга, а 4-я под командованием генерала Чуперкэ в составе 17 пехотных, 3 кавалерийских дивизий и 1 фортификационной бригады52 была брошена на Одессу. Как явствует из дневника Гальдера (запись от 18 июля 1941 года), Гитлер придавал большое значение захвату Одессы и первоначально выделил для этого наряду с румынскими дивизиями

54-й немецкий армейский корпус, однако по настоянию Антонеску53 осуществление данной операции взяло на себя румынское командование. Кондукэтор полагал, что это обеспечит его стране право навсегда стать хозяином упомянутого крупного порта, а заодно и занять господствующее положение в Черноморском бассейне.

В условиях, когда гитлеровские войска продвинулись к Бугу и дальше, захват Одессы предполагалось осуществить с ходу. В одном из документов румынского командования, захваченных у противника, говорилось: «Одессу взять к 10 августа, после чего дать войскам отдых…»54 Ценой больших потерь румынской армии удалось подойти вплотную к Одессе и окружить ее с трех сторон55. Антонеску настолько был уверен в быстром взятии города, что, не задумываясь, положительно откликнулся на новое предложение Гитлера, сделанное ему в письме от 14 августа 1941 года, об отправке на фронт для участия в операциях восточнее Днепра одного горнострелкового и одного кавалерийского корпусов56. «Я счастлив вместе с румынскими войсками, что мы принимаем участие в победоносных сражениях по ту сторону Днепра…» – писал Й. Антонеску 17 августа в ответном письме Гитлеру. В этом же письме кондукэтор согласился взять «на себя ответственность за охрану, поддержание порядка и безопасности на территории между Днестром и Днепром», а также «за администрацию и экономическую эксплуатацию» советской территории между Днестром и Бугом57.

19 августа 1941 года Й. Антонеску издал декрет об установлении румынской администрации на территории между Днестром и Бугом, официально названной в нем Транснистрией. Своим полномочным представителем в Транснистрии кондукэтор назначил профессора Г. Алексяну. Румынские чиновники, назначенные на работу в Транснистрию, – говорилось в декрете, – «будут получать двойное жалованье в леях и жалованье в марках58, не превышающее жалованья в двойном размере в леях»59. Спустя несколько дней, 27 августа 1941 года, немецкая военная миссия в Румынии вручила румынскому Генштабу инструкцию о функциях оккупационных войск60. Согласно этой инструкции румынская армия обязана была обеспечить охрану военных и промышленных объектов, шоссейных и железных дорог, мостов, аэродромов, портов, телефонной и телеграфной связи и главное – «предупреждение восстаний, забастовок, саботажа, шпионажа…» Й. Антонеску было предложено выделить для этого 9 крупных соединений, в том числе 2 кавалерийские бригады, один армейский и 2—3 корпусных штаба, береговую артиллерию, истребительную авиацию и средства противовоздушной обороны. «Для связи, разведки и использования в случае восстания» рекомендовалось выделить три авиаэскадрильи. Иными словами, на румынскую армию были возложены карательные функции, в первую очередь борьба с партизанским движением.

Зачарованные победными гитлеровскими реляциями, правящие круги Румынии одобряли курс Антонеску на продолжение войны. Королевским декретом от 21 августа 1941 года кондукэтору было присвоено звание маршала, он был также награжден высшим румынским орденом – Михая Витязу. В указе о награждении отмечалось. что орден дан ему «за особые заслуги» в руководстве боями на территории «между Днестром и Бугом», «за продолжение священной войны», приведшей к «освобождению за/днестровского населения61. Этим подчеркивалось, что монархия поддерживает политику Антонеску и после достижения Днестра.

Такую же позицию заняли лидеры «исторических» партий. В письме от 8 ноября 1941 года, адресованном Й. Антонеску, Ю. Маниу от имени национал-царанистской партии заявил, что он одобряет акцию по «освобождению5 Бессарабии и Буковины, а также «румынского элемента по ту сторону Днестра» и «с воодушевлением воспринимает достигнутые в этом деле результаты»62.

Антонеску отправлял на фронт все новые дивизии. Однако румынские войска не в состоянии были овладеть Одессой. Командованию приходилось каждый раз назначать новые сроки взятия города: 23, 25, 27 августа…63 Это вызывало у гитлеровцев раздражение. В дневнике Гальдера читаем: «20 августа. Одесса все еще продолжает вызывать беспокойство. К северо-западной окраине города подошла только одна румынская пограничная дивизия. Пока еще вызывает сомнение вопрос, доросли ли румынское командование и его войска до выполнения такой задачи». «21 августа… Румыны считают, что им удастся занять Одессу только в начале сентября. Это слишком поздно. Без Одессы мы не можем захватить Крым»64.

Обозленное неудачами на фронте командование румынской армии пыталось сломить сопротивление защитников Одессы, лишив город питьевой воды. Захватив Беляевку, противник перекрыл основной источник водоснабжения Одессы.

В начале сентября румынские войска продолжали топтаться на месте. Под удар был поставлен престиж новоиспеченного маршала Антонеску, который в 20-х числах августа вместе с королем находился на фронте под Одессой, явно рассчитывая с триумфом въехать в город. 22 августа кондукэтор прибыл в штаб 4-й румынской армии, осаждавшей Одессу. Посыпались грозные приказы, выдержки из которых воспроизводятся в книге маршала Советского Союза Н.И. Крылова, принимавшего участие в 1941 году в обороне города. «Господин маршал Йон Антонеску приказывает, – говорилось в одном из них, – командиров, части которых не наступают со всей решительностью, снимать с постов, предавать суду, лишать права на пенсию. Солдат, не идущих в атаку с должным порывом или оставляющих оборонительную линию, лишать земли и пособий семьям…»65 4сентября кондукэтор издал специальный приказ № 1539, полный ругани и обвинений в адрес румынских солдат и офицеров. «Позор такой армии, – восклицает Антонеску, – которая в 4—5 раз превосходит противника по численности66, превосходит его вооружением… и вместе с тем топчется на одном месте…» Объявив себя «спасителем» нации, выведшим якобы страну «из унизительного позорного положения, в которое ее завела преступная и недальновидная политика» прежних руководителей, Антонеску приказывал солдатам идти «смело вперед к победе, а командирам всех степеней – показывать пример»67. Но эти приказы и призывы не возымели особого действия. Солдаты не шли «смело вперед к победе».

Как явствует из приказа румынского командования № 210802 от 12 сентября 1941 года, разосланного всем фронтовым частям, солдаты задавали вопрос: «Зачем нам нужна Одесса?» Приказ требовал от всех командиров частей разъяснять солдатам и офицерам «живым словом, а не письменно», что «только после взятия Одессы Бухарест, Констанца, Плоешты не будут бомбиться авиацией противника. Одесса даст нам свободу на море и спокойствие в стране»68. Тем самым солдатам внушалась мысль, что операция под Одессой – вынужденная военная акция, что после взятия города для румынской армии наступит мир.

Борьба с «коммунистической пропагандой» на фронте и среди войск в тылу выдвигалась командованием румынской армии в качестве задачи особой важности. На этот счет был издан строго секретный приказ Ставки от 29 сентября 1941 года, а в начале ноября разослан еще один приказ, подписанный командующим внутренними силами безопасности генералом Драгомиреску, в котором прямо говорилось: «Проблема поддержания морально-патриотического духа и дисциплины войск становится сегодня, как никогда раньше, проблемой первостепенного значения, тем более что различные враждебные течения развернули непристойную пропаганду…»69 Чтобы парализовать коммунистическую пропаганду, Драгомиреску рекомендовал военным органам на местах насаждать тайных осведомителей в госпиталях среди раненых и на вокзалах с целью выявления «коммунистических агентов», которые ведут пропаганду среди солдат.

Поражения на фронте вызвали грызню в стане высшего командного состава румынской армии. Начались взаимные обвинения. Ряд генералов, в том числе командующий 4-й армией Чуперкэ, были смещены со своих постов. В конце сентября Й. Антонеску объявил себя министром обороны, отстранив от этой должности генерала Якобича. Тщеславному кондукэтору, хоть он этого и не хотел, пришлось обратиться за помощью к Гитлеру, чтобы овладеть Одессой. 26 сентября 1941 года Гальдер записал в своем дневнике: «Генерал Хауффе (начальник миссии сухопутных войск в Румынии) докладывает об обстановке на одесском участке фронта: позавчера Антонеску принял решение просить немецкой помощи, так как румыны не смогли взять Одессу одни»70.

С аналогичной просьбой по дипломатическим каналам обратился в Берлин М. Антонеску. 30 сентября в беседе с Киллингером он заявил, что Румыния имеет с начала войны 90 тыс. убитых и раненых солдат и офицеров, в том числе 56 тыс. она потеряла менее чем за месяц в боях под Одессой, и если она не получит немецкой помощи вооружением и боеприпасами, а также не будут выполняться рейхом поставки сырья и материалов для румынской военной промышленности, то все жертвы «окажутся напрасными». М. Антонеску заявил своему собеседнику, что «для снабжения германских войск и финансирования нужд вермахта Румыния отдала все, что было возможно, и продолжает делать все, что в ее силах»: отправила в Германию все запасы нефти и хлеба, пошла на развал своей денежной системы и национального бюджета, допустила инфляцию, – но если помощь не будет ей оказана, страна будет охвачена волнениями, что «не в интересах Германии»71.

Спустя несколько дней Гитлер обещал Й. Антонеску выделить тяжелую артиллерию и пехотную дивизию, чтобы «облегчить румынским войскам наступление на Одессу и избежать излишней крови»72. Выполнение распоряжения Гитлера было поручено командующему группы армии «Юг» Рундштету 11 октября он сообщил в Бухарест, что обещанная помощь «для первой фазы наступления' может быть предоставлена, „по-видимому, только 24 октября…“, следовательно, „главная атака с юго-запада может иметь место не ранее начала ноября… Наступление на Одессу, если противник намерен ее дальше защищать, следует отложить до того момента, пока немецкие подкрепления будут готовы к действиям“. Вместе с тем Рундштет объявил Антонеску, что руководство действиями по захвату города будет осуществлять командование 42-го армейского корпуса во главе с генералом Кунценом, который „считает полезным взять под свое руководство все немецкие и румынские войска для главного наступления на юго-западном участке Одесского фронта“73. Иными словами, это означало, что румынское командование отстранялось от руководства операцией, а 4-я армия переходила в подчинение немецкого генерала Кунцена.

Но, как известно, Верховное командование Красной Армии, исходя из стратегических соображений, приняло решение об эвакуации наших войск из Одессы, завершившейся 16 октября 1941 года. Насколько искусно была проведена эта операция, указывает такой факт. Еще накануне, 14 октября 1941 года, командование 4-й румынской армии в очередной сводке отмечало: «Противник продолжает удерживать занимаемые позиции, яростно защищая их даже тогда, когда его атакуют большими силами»74. Лишь к концу следующего дня румынское командование обнаружило признаки эвакуации. 15 октября румынским частям и соединениям был разослан приказ штаба армии № 302266, в котором говорилось: «Каждый армейский корпус на рассвете 16 октября предпримет наступление силами одного батальона при поддержке артиллерии в избранном им направлении с целью проверки намерения противника. Не позже 9 часов утра первые результаты атаки должны быть известны командованию 4-й армии»75.

Между тем в 9 часов 16 октября от пирсов Одесского порта ушел последний советский сторожевой катер. И только в конце дня противник осмелился вступить в город. Это не помешало фашистской пропаганде трубить о «грандиозной победе», в высокопарных словах расписывать «доблесть» войск в боях за Одессу. Еженедельник «Албина» («Пчела»), например, недвусмысленно заявлял: «…благодаря Одессе мы достигаем высокой чести находиться рядом с великими народами мира, Одессой мы показываем всем, кем мы являемся и на какой основе можем мы требовать и получить наши естественные и положенные права»76. 17 октября перед королевским дворцом был устроен митинг, на котором король Михай поздравил «маршала-победителя», а в начале ноября в Бухаресте при участии гитлеровского фельдмаршала Кейтеля был устроен торжественный «парад победы»77.

В действительности же занятие Одессы и территории до Буга было пирровой победой. Она обошлась очень дорого румынской армии. Ее потери были колоссальны. Трудно сказать, насколько верно Й. Антонеску информировал своих министров, но на заседании правительства 13 ноября 1941 года он объявил, что армия в боях между Прутом и Бугом потеряла 130 тыс. человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими78. Немецкий историк А. Хильгрубер приводил еще более внушительные цифры: от начала войны до 6 октября 1941 года —70 тыс. погибших и около 100 тыс. раненых, при этом он подчеркивает, что эти данные были представлены руководству вермахта румынским командованием79.

Но дело не только в потерях. Уже в период самих боев под Одессой в румынских войсках господствовали страх и растерянность.

С каждым днем становилось очевиднее, что стратегия «молниеносной» войны потерпела крах. Широко разрекламированное геббельсовской пропагандой Генеральное наступление гитлеровцев на Москву, начатое 30 сентября 1941 года, разбилось о величайшую стойкость и выдержку солдат Красной Армии. В конце октября дальнейшее продвижение войск вермахта было приостановлено. Неприступной крепостью продолжал стоять перед врагом Ленинград. Предпринятое во второй половине октября наступление немцев в Крыму захлебнулось у стен Севастополя.

В связи с большими потерями немецкой армии в живой силе и технике, Гитлер требовал от своего румынского союзника новых контингентов войск. 31 октября 1941 года немецкая военная миссия в Бухаресте потребовала от румынского Генштаба в соответствии с «обещаниями Й. Антонеску» направить 1, 2 и 18-ю румынские пехотные дивизии на территорию между Бугом и Днепром и кавалерийские бригады в район Мелитополя для обеспечения там «порядка», находившиеся на фронте горнострелковый и кавалерийский корпуса передать в подчинение командованию 11-й немецкой армии, а всем остальным румынским частям, расположенным восточнее Буга, «удовлетворять требования немецких командований на местах»80. Эти, как и все предыдущие, распоряжения гитлеровцев Антонеску выполнил.

Кондукэтор полагал, и эти его убеждения пропагандистский аппарат старался внушить солдатам и офицерам, что за активное участие Румынии в войне против СССР Германия щедро вознаградит ее не только за счет территории Советского Союза, но и возвращением Северной Трансильвании.

Гитлеровцы поддерживали у своих румынских союзников иллюзии о желании Германии удовлетворить все их территориальные притязания. Геринг при вручении ему высшего румынского ордена Михая Витязу бранил венгров за «жадность» и, как сообщал румынский военный атташе в Берлине, заверил, что в его лице румыны имеют убежденного сторонника их правоты и что «настоящее положение долго не протянется»81. Румынская секретная служба информации доносила правительству, что побывавшие в стране видные представители промышленных кругов Германии Кристиан Хенк и Армии Шеве, имеющие «доступ во все политические и культурные сферы Германии», хвалили румын и ругали венгров, авторитетно заявляли, что «после войны в Центральной Европе будут изменены границы в пользу Румынии и в качестве вознаграждения за жертвы в войне она получит также Украину до Буга». Сейчас, мол, этого сделать нельзя, но после войны «справедливость будет соблюдена»82.

Большую роль в решении Антонеску продолжать активно участвовать в войне против СССР сыграла, конечно, его ненависть к большевизму. Гитлеровцы использовали в своих интересах тщеславие румынского кондукэтора, его желание войти в историю не только в качестве «спасителя» румынской нации и «воссоздателя Великой Румынии», о чем он сам неоднократно говорил, но и одного из вершителей судеб «новой» Европы и наиболее активных борцов против коммунизма. Они не скупились на лестные высказывания и похвалы в адрес кондукэтора.

С явным расчетом на то, что это тотчас же будет доложено Антонеску, личный переводчик Гитлера и начальник пресс-службы германского министерства иностранных дел Шмидт во время торжественного приема, устроенного в Берлине, передал румынскому военному атташе следующие слова: «Из всех государственных деятелей союзных и дружественных Германии стран фюрер считает маршала Антонеску самой выдающейся личностью. Фюрер считает, что на маршала Антонеску он может больше всего полагаться»83. И маршал изо всех сил старался оправдать доверие фюрера. Конечно, в ту пору Й. Антонеску еще слепо верил в победу Германии и вслед за лживой гитлеровской пропагандой объяснял неудачи немецкого наступления на Москву в октябре 1941 года климатическими условиями. Выступая на заседании правительства 13 ноября 1941 года, он следующим образом охарактеризовал положение на советско-германском фронте: «Если бы мы могли окинуть взором весь русский фронт от Черного моря до Северного Ледовитого океана, то видели бы только застывшие автомашины. Если немецкая армия не продвигается, то вовсе не потому, что ей противостоят значительные русские силы У них не более 5—6 дивизий в Петрограде, еще 6 дивизий вокруг, 7—8 дивизий перед Москвой, а от Тулы и до Донца немецкой армии никто не противостоит»84.

Спустя две недели по случаю первой годовщины присоединения фашистской Румынии к оси Берлин – Рим – Токио кондукэтор направил в Германию своего заместителя М. Антонеску с дружественным визитом. Здесь в беседах с Гитлером. Герингом и Риббентропом были подведены итоги годичного «сотрудничества» и намечены планы на будущее. Итоги, как видно из немецких записей бесед, были далеко не утешительными для румынской стороны М. Антонеску плакался на то, что финансовая система страны расшатана, золотой запас иссяк, и так как главные предметы румынского экспорта – нефть, продовольственные товары и лес – отправляют в основном в Германию и Италию, взаиморасчеты с которыми производились по клиринговой системе, то и возможности пополнения его отсутствуют. Согласно приведенным М. Антонеску данным, из 5,5 млн. т нефти, добытых в Румынии в 1941 году, 3,3 млн. т было отправлено в Германию и Италию, в том числе за 4 месяца войны, начиная с июля 1941 года, – 1,5 млн. т, не считая запаса высококачественного бензина, который весь был отдан военно-воздушным силам Германии85. Румынский вице-премьер просил во имя облегчения финансового положения его страны уменьшить в ней численность немецкой «военной миссии», достигшей 65 тыс. человек. На содержание этой «миссии» только в последние 8 месяцев было истрачено 20 млрд. леев, а еще 30 млрд. было затребовано немецким командованием86. М. Антонеску жаловался и на нелегальные закупки продовольствия, производимые немецкими службами на рынках Румынии, что вызвало только за два последних месяца повышение цен в два раза87 и дальнейший рост инфляции.

Правительство Германии обещало рассмотреть просьбу своих союзников об уменьшении численности «немецкой миссии» в Румынии, но при этом Геринг не без ехидства спросил М. Антонеску: действительно ли кондукэтор настолько верит в прочность своего внутриполитического положения, что решается отказаться от части немецких войск?88 Это был недвусмысленный намек на то, что диктатура Антонеску удерживается у власти благодаря наличию в стране немецких войск и зависит от благожелательного отношения к ней Берлина89.

Румынский вице-премьер не добился от правительства Германии ничего, кроме общих обещаний помочь стране в какой-то мере преодолеть тяжелое экономическое бремя войны. Стоило М. Антонеску заговорить о том, что Румыния собирается вложить значительные средства в химическую промышленность, как тут же Геринг напомнил об отведенной упомянутой стране роли аграрного придатка в новой Европе… «Что касается планов индустриализации, – читаем в немецкой записи беседы, – рейхсмаршал предупредил румынского вице-премьера относительно их проведения. В будущем Румыния, – говорил Геринг, – станет страной с громадными зерновыми богатствами, и ей нужно будет думать о продаже этих излишков»90.

В один голос правители рейха потребовали от своего румынского союзника увеличить поставки Германии нефти, зерна и продовольствия91. Геринг заявил, в частности, что во имя победы над Россией «добыча нефти должна быть увеличена даже с риском истощения румынских нефтяных скважин». Он утешал румынского вице-премьера обещаниями, что затраты его страны в будущем будут компенсированы за счет ближневосточной нефти, что Румыния примет участие «в русских и иранских нефтяных компаниях» и еще в декабре, самое позднее в январе, 1942 года «германские и союзные войска доберутся до нефтеносной территории Майкопа»92. Тогда, говорил Геринг, можно будет продолжать наступление «до Урала и, если будет необходимо, на Свердловск, Омск или Иркутск»93.

Чтобы подбодрить своего союзника, с хвастливыми заявлениями выступили также Гитлер и Риббентроп. Последний прямо заявил, что «война уже выиграна» и остается «просто закрепить конечную победу Германии, Италии и других союзников над Англией и Россией в самое короткое время и с минимальными потерями». Гитлеровский министр иностранных дел обещал, что еще до зимы немецкие войска продвинутся до «Кавказа и окружат Москву», что «Ленинград будет вскоре взят», после чего придется до мая 1942 года сделать передышку, чтобы затем снова «приняться за русских» и «изгнать их из Европы навсегда»94. Фюрер также внушал своему румынскому собеседнику, что «Ленинград и Москва сдадутся зимой», а «Севастополь будет в руках Германии через несколько дней», т. е. в декабре. Он утешал М. Антонеску, что вторая мировая война вообще продлится не более двух лет и за это время «Румыния ни в коем случае не выдохнется…»95.

Румынский вице-премьер, в свою очередь, обещал правителям рейха, что поставки нефти и сельскохозяйственных продуктов «очень быстро увеличатся» как за счет роста производства, так и за счет сокращения внутреннего потребления. Он повторил слова своего кондукэтора, что Румыния, которая рассматривает альянс с Германией не только как союз политический, но и главным образом как идеологический, «всегда будет идти вместе с ней» и сражаться на ее стороне «до конечной победы»96.

М. Антонеску пытался обсудить вопрос о румыно-венгерских отношениях, чтобы заручиться поддержкой немецких правителей в спорах с Венгрией. Однако Риббентроп оборвал его, заявив, что «преступление останавливаться на вопросах, представляющих наименьшую важность по сравнению с громадными задачами на Востоке». Гитлеровский министр дал понять, что не может быть и речи о пересмотре сейчас венского «арбитража», и, чтобы еще больше привязать своего младшего партнера к колеснице антисоветской войны, рисовал ему радужные перспективы на Востоке. «Завоеванные восточные территории, – заявил Риббентроп, – должны быть полностью освоены. В этом Румыния тоже должна принять большое участие. А для того чтобы осуществить это, нужно оставить в стороне все расхождения по европейским делам»97. В конце беседы германский министр иностранных дел назвал германо-румынский союз «краеугольным камнем их открытой борьбы против Советской России».

Гитлер подтвердил румынскому министру, что сфера взаимных интересов Германии и Румынии лежит не на Западе, а «в колонизации громадных территорий на Востоке»98. Согласно румынской записи беседы М. Антонеску и Гитлера, последний заявил: «Моя миссия, если мне удастся, – уничтожить славян». На это М. Антонеску ответил: «… славянские народы являются для Европы не политической или духовной проблемой, а серьезным биологическим вопросом, связанным с рождаемостью в Европе. Этот вопрос должен быть серьезно и радикально разрешен… По отношению славян необходимо занять непоколебимую позицию, а поэтому любое разделение, любая нейтрализация или занятие славянской территории являются законными актами». Довольный тем, что в лице М. Антонеску он нашел почитателя своей расистской человеконенавистнической «концепции», Гитлер продолжал: «Вы правы, славянство представляет собой биологический вопрос, а не идеологический… В будущем в Европе должны быть две расы: германская и латинская. Эти две расы должны сообща работать в России для того, чтобы уменьшить количество славян. К России нельзя подходить с юридическими или политическими формулами, так как русский вопрос гораздо опаснее, чем это кажется, и мы должны применить колонизаторские и биологические средства для уничтожения славян»99.

Гитлер обещал с пониманием относиться к территориальным притязаниям фашистской Румынии на Востоке, оснастить румынскую армию «всем, чем сможет ее снабдить Германия», и заверил своего собеседника, что он «желает увидеть сильную и могущественную Румынию»100. Не скупились правители рейха и на похвалы в адрес кондукэтора. Гитлер объявил его «национальным вождем своего народа».

Отправляясь домой, М. Антонеску никаких письменных документов, фиксирующих обязательства гитлеровцев по отношению к своему союзнику, не увез. Гитлер в ходе беседы сказал, что германо-румынское сотрудничество не нуждается в формальных договорах, иными словами, дал понять, что дальше устных обещаний он не пойдет.

Вскоре правители военно-фашистской Румынии сумели убедиться, чего стоили хвалебные слова и обещания их берлинских коллег. На Восточном фронте ничего из того, о чем говорили главари рейха, не осуществилось. Более того, те самые «остатки» советских дивизий, о которых с пренебрежением говорил Й. Антонеску 13 ноября 1941 года, успешно отразили и второе, ноябрьское, генеральное наступление гитлеровцев на Москву, предприняли контрнаступление на Южном фронте, освободив 29 ноября Ростов-на-Дону, за три дня до этого начали контрнаступательные операции под Тихвином, а 5 декабря развернули мощное контрнаступление под Москвой. В то же время несколько попыток немецких войск в Крыму захватить в декабре 1941 года Севастополь кончились провалом. Военные успехи гитлеровцев первых месяцев войны сменились тяжелыми поражениями. В результате контрнаступления Красной Армии под Москвой в декабре 1941 года – начале января 1942 года было разгромлено 38 немецких дивизий. Вермахт потерпел первое крупное поражение во Второй мировой войне. Стратегия «молниеносной войны» с треском провалилась. Политический и военный престиж Гитлера и его генералитета заметно упал.

Между тем в конце 1941 года рамки Второй мировой войны расширились. 7 декабря 1941 года Япония совершила нападение на тихоокеанский флот США в Пёрл-Харборе, а на второй день официально объявила войну США и Англии. 11 декабря Германия и Италия заявили, что находятся в состоянии войны с США, а еще через день королевская Румыния была принуждена своими союзниками по фашистскому блоку объявить войну Англии и США. Все это ускорило оформление антигитлеровской коалиции. 1 января 1942 года 26 государств, среди которых Советский Союз, США и Великобритания, подписали декларацию об объединении военных и экономических ресурсов для разгрома фашистского блока.

В королевской Румынии, как и во многих других странах, поняли, что война на Востоке не только не выиграна, как заранее объявили гитлеровские стратеги, а лишь только развертывается, притом не так, как этого хотели бы правители оси. Красная Армия, разгромив гитлеровские войска под Москвой, продолжала теснить противника все дальше на Запад. В ходе зимней кампании 1941—1942 года советские войска освободили свыше 60 городов и около 11 тыс. других населенных пунктов. В самой же Германии и в государствах гитлеровской коалиции, в том числе в фашистской Румынии, настроение ухудшилось: стали поговаривать о поражениях. В жандармском обзоре за декабрь 1941 года указывается: «…прекращение оперативных успехов на Восточном фронте, наступление большевиков на Востоке и англичан в Африке, а также вступление в войну Америки поставили под вопрос исход войны…»101

Неудачи на фронте несколько сбили спесь с руководителей фашистской Румынии. На заседании правительства 16 декабря 1941 года, в разгар советского наступления под Москвой, Й. Антонеску, который всего месяц назад вслед за фюрером грубил о поражении России и скорой победе, вдруг заговорил «о возможности достижения компромиссного мира»107. Спустя два месяца на заседании правительства 26 февраля 1942 года кондукэтор признал, что он «не представлял себе, что война примет сегодняшний оборот, ибо сведения тогда были другие. Согласно полученной информации из Берлина, думалось, что русская армия уже побеждена. Но она не была побеждена, она дала отпор, и этот отпор заставил нас приложить новые усилия и направить свои вооруженные силы дальше, не только в Транснистрию, а на Донец. Отсюда и новые потери, расходы и затраты материалов. Следовательно, изменилось исходное положение, которое заставило меня принять августовское решение»103, т. е. вести до конца войну на стороне Германии. Эти нотки растерянности и неуверенности проскальзывали и в заявлениях М. Антонеску. На заседании правительства 23 января 1942 года он сказал: «Мы не можем знать, как развернутся дальше военные события в России»104.

Можно было ожидать, что правители Румынии сделают для себя выводы из хода военных действий на Восточном фронте. Но этого не случилось. Они продолжали находиться под гипнозом временных успехов германских войск в начале войны и возлагали надежды на разрекламированное гитлеровцами «решающее наступление» вермахта летом 1942 года.105

В последних числах декабря 1941 года после поражений гитлеровских армий под Москвой, Тихвином и Ростовом-на-Дону Гитлер через полковника Шпалке отправил Антонеску письмо, в котором, поблагодарив его за согласие «участвовать с многочисленными дивизиями в новом весеннем наступлении против большевизма»106, выразил пожелание, чтобы выделяемые дивизии «были отправлены на фронт до начала таяния снегов», чтобы тотчас же, как подсохнет, начать наступление. Вместе с тем Гитлер просил своего «товарища по борьбе» сделать «все возможное и поставить на службу общей войны то, чем Румыния больше всего может помочь; нефть и бензин». Польщенный высокой оценкой своей личности и признанием его «заслуг» в борьбе против большевизма, Й. Антонеску просил полковника Шпалке «заверить фюрера, что, чем больше будут трудности, тем больше он и может полагаться на него, на армию и румынский народ»107. Единственное, на чем настаивал Антонеску перед Гитлером, – это «ускорить присылку обещанных Румынии вооружения и обмундирования».

4 января 1942 года кондукэтор издал приказ, в котором, напомнив «о славе румынского оружия», объявил, что румынскую армию ждет «новая миссия». «Наши немецкие союзники, – сказано в приказе, – ведя тяжелые бои, зовут нас на фронт…»108 В распоряжении немецкого командования находилось в феврале 1942 года около 10 крупных румынских соединений, общая численность которых составляла 170—180 тыс. человек109.

Начав готовиться к новому походу на Восток, на заседании правительства 15 января 1942 года М. Антонеску распорядился, чтобы «все зерновые из Транснистрии и даже из Бессарабии и Буковины… были предоставлены для удовлетворения эвентуальных военных потребностей», чтобы к моменту, когда начнутся «переброски войск», были созданы «базы снабжения» для них110.

В феврале Й. Антонеску выехал в Германию, где в течение нескольких дней он вел переговоры с Гитлером, Герингом, Риббентропом и Кейтелем. Одно из центральных мест в беседах занял вопрос об участии румынских войск в подготавливаемом гитлеровцами летнем наступлении111. Румынский диктатор подтвердил свое обещание направить большое число войск на советско-германский фронт.

Германское командование, ни во что не ставя жизнь румынских солдат, часто бросало их на самые опасные участки и, как рассказывали военнопленные, силой заставляло идти на прорыв112. Плохо вооруженные румынские части несли огромные потери. 1-я горнострелковая бригада, 8 и 10-й кавалерийские полки в ходе наступательных боев 17 и 18 декабря 1941 года потеряли у Севастополя до 50% личного состава113. Эта же горнострелковая бригада в январско-февральских боях 1942 года лишилась около 2400 солдат и офицеров. Большой урон был нанесен 4-й горнострелковой бригаде у Феодосии и Судака114. 31 декабря 1941 года приставленная к румынскому горнострелковому корпусу в Крыму немецкая группа связи докладывала командованию 11-й армии, что «моральное состояние румынских войск на пределе», и, чтобы заставить их воевать, предлагала во главе батальонов и рот поставить немецких офицеров. Штаб 3-й румынской армии, зная настроение своих войск, посчитал эту меру «опасной и чреватой противоположными последствиями». Гитлеровцы ограничились посылкой своих офицеров только в части и подразделения 4-й смешанной бригады115.

Значительные потери понесли румынские войска и в районе Харькова, где в составе немецкой армейской группы Кортцфлейта в боях участвовали части 6-го армейского корпуса. 2 февраля 1942 года, как явствует из сводки румынского командования, 85 и 95-й пехотные полки, имея много убитых и раненых, при паническом бегстве с поля боя потеряли свои знамена116.

Чем больше выявлялось нежелание румынских солдат воевать на советско-германском фронте, тем более открыто выражали гитлеровцы свое пренебрежение к румынам. Число стычек между румынскими и немецкими солдатами непрерывно возрастало. В связи с этим 29 ноября 1941 года появился приказ № 28010, подписанный командующим 3-й румынской армией генералом Думитреску, в котором указывалось, что «во избежание в будущем недоразумений и печальных инцидентов, имевших место между румынскими и немецкими солдатами», румынским частям «в случае жалоб по спорным вопросам с немцами следует соблюдать полнейшую вежливость», ибо, как отмечается далее в приказе, эти конфликты «могут иметь тяжелые последствия для осуществления наших пожеланий в будущем…»117.

Издевательское отношение к рядовым румынским солдатам проявляли не только гитлеровцы, но и румынские офицеры. Как показали многие румынские солдаты 5-го егерского полка, взятые в плен 8 и 9 февраля 1942 года, за малейшую провинность офицеры их «зло избивали», полковые интенданты вместе с офицерами присваивали себе из солдатского пайка жиры, сахар, мыло118.

Солдаты страдали от холода, голода, антисанитарии, многокилометровых переходов. Уповая на успех «блицкрига», военно-фашистское правительство Румынии не подготовило армию к действиям в зимних условиях. В результате большое число солдат было обморожено. 23 января 1942 года командир 2-го батальона 5-го егерского полка рапортовал начальству, что «приблизительно 50—60% строевого состава 2-го батальона обморожено вследствие перехода, совершенного вчера, 22 января»119.

Такое же положение сложилось в целом в 1-й пехотной дивизии, в связи с чем приказом № 12/215 от 5 февраля 1942 года командирам полков дивизии было предложено «принять меры к реорганизации подразделений, понесших потери…»120. О настроении солдатских масс красноречиво говорит содержание дневника сержанта Думитриу из второй роты 18-го пехотного полка. В нем встречаются такие слова: «два дня ничего не ел», «отправляемся в 25-километровый поход без хлеба», «уничтожаем вшей», «передвигаюсь на коленях, ноги замерзли», «питаюсь грязной пшеницей», «плачу и вспоминаю домашнюю пищу» и т. д.121

Сильно сказывалось на моральном состоянии румынских солдат тяжелое положение их семей в тылу. Известия об этом доходили до солдат, несмотря на преграды, устанавливаемые военной цензурой. В письме от 13 ноября 1941 года, адресованном солдату Гиля, жена просила: «Приезжай домой, отец больной, не двигается, некому пахать. Попроси отпуск, иначе мы погибнем, умрем от голода, некому было провести сев». Жена солдата Теодору в письме от 11 января 1942 года писала: «Ты оставил меня и семерых детей, чтобы умереть от холода и голода. Мы очень страдаем и глубоко несчастны»122. В письмах родные и близкие рассказывали о конфискации властями зерна и продовольствия, реквизиции лошадей и т. д. Все это усиливало у солдат антивоенные настроения.

Прямым следствием указанных фактов явился рост дезертирства из румынской армии. В 4-й горнострелковой бригаде за 2—3 месяца из каждого батальона сбежало примерно по 60 человек123. Бывали случаи, когда отдельные румынские солдаты или небольшие группы переходили линию фронта и сдавались в плен124. О фактах перехода румынских солдат на сторону Красной Армии сообщали и политорганы Юго-Западного фронта125.

Обеспокоенные таким положением дел, румынские офицеры запугивали солдат небылицами о «русском плене», старались внушить им, что их будут расстреливать. Как рассказывали военнопленные, солдаты еще находились под влиянием этой пропаганды и боялись переходить на сторону советских войск. В связи с этим политорганы Красной Армии выпустили ряд листовок, обращенных к румынским солдатам, в которых говорилось, что «советское командование обеспечивает всем, кто перейдет на сторону Красной Армии, жизнь, хорошее обращение и возвращение на родину после войны»126.

В тылу, как и на фронте, тяготы войны давали о себе знать все больше и больше. Материальное положение румын, и без того тяжелое, за 7—8 месяцев военных действий еще больше ухудшилось. «Население с малыми доходами (служащие, пенсионеры, рабочие) и беднота. – читаем в обзоре Генеральной дирекции о внутреннем положении за январь 1942 года, – недовольны, озабочены и явно обеспокоены из-за дороговизны, отсутствия товаров первой необходимости, роста спекуляции. Чтобы получить хлебный паек, с трех часов ночи создаются очереди у пекарен, и многим не удается его получить (Сучава). То же самое имеет место и у дровяных складов, и у лавок по продаже керосина»127. Полиция г. Сучава доносила, что в очередях за хлебом «раздаются протесты, возникают драки, в конечном счете большинство людей уходит без ничего». В то же время, сказано далее в этом документе, «из-за отсутствия рабочих рук и транспортных средств большие засеянные площади остались неубранными»128. В стране, отдававшей Германии миллионы тонн нефти, леса, продовольствия, народ испытывал голод и холод.

В начале 1942 года правительство Антонеску объявило о снижении норм потребления хлеба для жителей городов и о реквизиции всех зерновых у крестьян. На личное потребление оставлялось по 40 кг зерна на ребенка и до 80 кг – на взрослого. Это вызвало сильное недовольство на селе. Крестьяне были обречены на полуголодное существование, лишены возможности держать скот и птицу. Катастрофическое положение создалось в горных районах и в уездах, где отмечался неурожай. Дорохойская полиция сообщала, что сельскохозяйственные работы не выполняются, ибо многие крестьяне «не имеют что кушать, ходят по улицам города, попрошайничают и плачут от голода…». Некоторые, сказано далее, «три дня ничего не ели». Полицейские чины просили вышестоящее начальство принять меры, «ибо брожение среди населения с каждым днем нарастает»129.

На многих промышленных предприятиях, испытывавших трудности в снабжении сырьем, руководство переводило сотрудников на трехдневную рабочую неделю, соответственно урезывая им зарплату («Дымбовица», «Индустрия текстилэ ромынэ» и др.), многих вообще оставляли без работы («Оланда-текстилэ», «Виктория», «Герман и Моссер» и др.) и средств к существованию, взимали большие проценты за ссуды, полученные в кассах предприятия («Кредитул Миньер»), не выплачивали за сверхурочные работы, задерживали выплату зарплаты, по завышенным ценам отпускали через лавки предприятия промышленные товары («Астра ромынэ»), кое-где не выдавали даже хлебные пайки («Трикотание») и т. д.130

Полицейские власти вынуждены были признать, что одной из главных причин недовольства населения является «присутствие немецких войск»131. Расчеты правящих кругов фашистской Румынии на то, что приобретение с помощью гитлеровских войск советских территорий вызовет в народе признательность к рейху и его армии, не сбылись. Газетная шумиха о немецко-румынском «братстве по оружию», «боевом содружестве», пышные взаимные награждения не могли заслонить усиливавшуюся неприязнь румынского народа к гитлеровцам. «В связи с многочисленными случаями столкновений между немецкими и румынскими военнослужащими, а также с гражданским населением… – сказано в циркуляре Генеральной дирекции полиции Румынии от 25 октября 1941 года, направленном местным полицейским органам, – и в целях их предупреждения министерство внутренних дел предлагает, чтобы румынские военно-полицейские патрули при осуществлении ими контроля сопровождались немецкими…»'32

Гитлеровцы стремились приписать распространение антинемецких настроений «враждебной» пропаганде и требовали от румынских властей принятия мер. Некий Аугуст Гюнтер, который занимался в Румынии выяснением морального состояния возвратившихся с фронта румынских солдат, жаловался в начале декабря 1941 года сигуранце, что «враждебная» пропаганда, которая проводится не только среди демобилизованных солдат, но и среди «рабочих и служащих на вокзалах, в холлах гостиниц, на рынках и в магазинах», внушает народу, что немцы «присваивают себе продовольствие и являются виновниками голода среди бедного населения»133. Дело, конечно, было не только во «враждебной» пропаганде, о которой сообщал гитлеровский эмиссар, а и в той действительно грабительской политике, которую проводила Германия в «союзной» стране.

Очередной «конфиденциальный» протокол о взаимных поставках, подписанный 17 января 1942 года в Берлине сопредседателями смешанной германо-румынской правительственной комиссии К. Клодиусом и А. Рэзмерицэ, указывал на то, что гитлеровцы и после ноябрьского визита М. Антонеску в Берлин не собирались ослабить давление на своего союзника. «Румынское правительство, – читаем в подписанном протоколе, – сделает все возможное, чтобы в будущем, как и в прошлом, максимально увеличить экспорт нефти в интересах совместного ведения войны», притом, как сказано далее в протоколе, в первую очередь, за счет «сокращения внутреннего потребления»134. Как явствует из приложенного к договору письма Рэзмерицэ Клодиусу, «для удовлетворения возрастающих в последнее время потребностей в нефти для совместного ведения войны румынское правительство согласилось на растущую неэкономичную эксплуатацию источников нефти»135.

В то время как, по признанию самого Й. Антонеску, «народ в Бухаресте начинает умирать от голода»136, протоколом была предусмотрена отправка в Германию до 30 сентября 1942 года 200 тыс. т пшеницы, 300 тыс. т кукурузы, 90 тыс. голов разного скота, 45 тыс. т гороха и многое, многое другое. Немцы потребовали предоставить Германии все «излишки» урожая масличных культур, полученного не только в Румынии, но и на оккупированной ею советской территории. Взамен всего этого Румынии было обещано главным образом вооружение. Правительство Антонеску обязалось до 31 марта выделить 3 млрд. леев для «текущих нужд немецкой армии в Румынии» и «в кратчайший срок» – еще 7,1 млрд. леев «для других потребностей германской армии в Румынии»137.

В самой Румынии гитлеровцы хозяйничали как у себя дома, прибирая к рукам все богатства страны. При попустительстве правительства Антонеску все ключевые позиции румынской экономики заняли немцы. На положении государства в государстве находилось немецкое меньшинство в Румынии. «Они (т. е. румынские немцы. – И.Л.), – писали чиновники сигуранцы, – считают себя превыше румынского населения…»138 Военные формирования из молодежи немецкого меньшинства маршировали в гитлеровской форме по улицам Брашова и других румынских городов. Все это не могло не задевать самолюбия румын.

Рост недовольства в стране, огромные потери румынской армии на фронте, решение правительства Антонеску продолжить посылку войск на Восток в 1942 году заставили забеспокоиться лидеров так называемых исторических партий, еще не так давно благословивших участие фашистской Румынии в «крестовом походе» Гитлера. Председатель национал-царанистской партии Ю. Маниу в письме на имя Й. Антонеску от 8 ноября 1941 года, одобряя захват советских территорий до Буга, вместе с тем сожалел «об ослаблении румынской военной мощи» в результате потерь на фронте. Руководитель национал-либеральной партии Д. Брэтиану в письме, адресованном Й. Антонеску 24 ноября 1941 года, сокрушался по поводу того, что фронт поглотил «более 100 000 молодых рабочих рук»139.

Лидеры «исторических» партий считали, что после завоевания Одессы и территории до Буга все свое внимание правительство должно уделить вопросу о Трансильвании. Они упрекали Й. Антонеску в том, что он не заручился письменными гарантиями Германии об отмене решений венского диктата и выражали сомнение в готовности ее пересмотреть эти решения. Д. Брэтиану, как явствует из упомянутого его письма от 24 ноября 1941 года, был склонен думать, что в случае германской победы Трансильвания будет объявлена автономной областью под немецким протекторатом. По сообщениям тайных агентов сигуранцы, в кругах, близких к Г. Брэтиану, говорили, что «преждевременно питать чрезмерно оптимистические надежды» относительно обещаний гитлеровцев о том, что «Румыния будет играть ведущую роль в Юго-Восточной Европе», тем более что «не уточняется даже, как будет решена в конце войны проблема Трансильвании»140. Агенты также доносили, что на состоявшемся заседании руководства НЦП в феврале 1942 года высказывались подобные же сомнения141. Даже такой ярый сторонник политики диктатуры Антонеску, как К. Арджетояну, в узком кругу своих приближенных выразился: «Наше положение отличное, мы пользуемся доверием фюрера благодаря искренним отношениям г-на маршала Антонеску, но в вопросе о Трансильвании Венгрия имеет полную поддержку национал-социалистической партии… Симпатии же фюрера носят для нас платонический характер».

Лидеры «исторических» партий выражали сомнение в том, что посылка больших контингентов войск на советско-германский фронт склонит Гитлера к пересмотру венского «арбитража». Они полагали, что войны с Венгрией из-за Трансильвании не миновать. Между тем соотношение сил в венгеро-румынском конфликте складывалось не в пользу Румынии. «Вклад» последней в антисоветскую войну, а следовательно, и ее людские и материальные потери были значительно больше, чем у хортистской Венгрии142. Поэтому дальнейшую отправку войск на советско-германский фронт Ю. Маниу и Д. Брэтиану считали опасной для своей страны. Маниу, по сообщению секретных служб, полагал, что после завоевания Одессы Румыния «должна участвовать в антибольшевистской войне символически, посылая только части, укомплектованные легионерами»143. Король Михай придерживался мнения, что войска можно послать только в том случае, если Румынии будет гарантировано возвращение Северной Трансильвании144. Против отправки новых контингентов румынских войск на Восточный фронт высказался 8 января 1942 года начальник штаба румынской армии генерал И. Якобич145. В результате он был отстранен от должности, и его место занял генерал Штефля. Министром обороны кондукэтор назначил верного ему генерала Пантази.

Разногласия, появившиеся между кликой Антонеску и лидерами «исторических» партий относительно степени дальнейшего участия румынских войск в боях на советско-германском фронте, не вызывали беспокойства у правительства. Кондукэтор спокойно взирал на то, что Маниу и Брэтиану копии своих писем, направленных ему, распространяли среди своих сторонников в Румынии и определенных кругов в Англии и США, понимая, что все это делается для создания видимости оппозиции нынешнему курсу. Знал он и то, что Маниу поддерживал тесные контакты с легионерами. Как отмечалось в отчетах тайной полиции – сигуранцы, в начале 1942 года Маниу, завязал переговоры с «умеренными легионерами» о сотрудничестве в вопросе об отмене венского «арбитража». В качестве условия для сотрудничества легионеры потребовали, чтобы Маниу «не был против Германии».

Разъясняя свою позицию, председатель национал-царанистов заявил, что «его действия не носят антигерманский характер, а лишь направлены на возвращение Трансильвании, потерянной по воле держав оси в результате венского диктата, и он первый был бы всецело на стороне держав оси, если бы Германия вернула Трансильванию».

Маниу заверил железногвардейцев, что «не будет поддерживать акции правительства против легионеров»146. Несколько позже он встретился с руководителями железногвардейцев Думитреску-Зэпадой и Казаку Василе, «с которыми, – как сказано в донесении сигуранцы, – обсуждался вопрос о возможности включения определенных легионерских элементов в состав национал-царанистской партии»147.

В связи с появившимися в среде господствующей верхушки, в том числе генералитета, разногласиями по вопросу о степени дальнейшего участия в антисоветской войне Й. Антонеску созвал в феврале 1942 года командный состав армии, чтобы заручиться его поддержкой. На совещании было доложено о политике правительства148. Как отмечается в февральском 1942 года обзоре Генеральной дирекции полиции о внутреннем положении, в кругах «оппозиции» сам факт созыва такого совещания был расценен как признак «очень тяжелой ситуации внутри армии», «наличия сомнений и признаков недовольства»149.

Проводилась и усиленная идеологическая подготовка для оправдания посылки новых контингентов румынских войск на советско-германский фронт. 19 марта 1942 года перед представителями духовенства во главе с патриархом Никодимом, университетской профессуры, преподавательского состава школ выступил М. Антонеску. Назвав свой доклад «Румыния в завтрашней Европе», румынский вице-премьер старался обосновать необходимость дальнейшего широкого участия страны в антисоветской войне. Повторив все старые доводы, он на сей раз основной упор делал на «долг» помочь Гитлеру и Муссолини в их «великой миссии по уничтожению большевизма» и «защите европейской цивилизации», «частной собственности», на роль фашистской Румынии в создании «новой Европы», в «установлении политического равновесия». «Без этого Европа провалится, без этого Европа ославянится, без этого Европа – носительница вечного факела – окунется в царство тьмы!»150.

М. Антонеску заверял, что Румынию ожидает в «новой Европе» блестящее будущее, что она станет «воротами против восточных славян, воротами, через которые богатства немецкой Центральной Европы будут связаны с румынским Черным морем». «Через Северные Карпаты, – продолжал он, – мы проложим мост к великой немецкой массе. Через Львов мы свяжемся с Балтийским морем, через нас будут стекаться богатства европейского севера на юг и восток Европы; благодаря Дунаю мы принадлежим к Центральной Европе, мы кроны Балкан, а через Черное море мы протягиваем нашей сестре Италии руку вечной латинской веры»151. М. Антонеску призывал всех, в первую очередь молодежь, следовать по пути, начертанному королем и маршалом, принести на алтарь антисоветской войны новые жертвы.

Вице-премьер затронул также волновавший румынскую общественность трансильванский вопрос и, чтобы успокоить ее, резко отозвался о венгерских «союзниках», уверяя, что не забыта отторгнутая часть Трансильвании.

Но речь М. Антонеску не вызвала в стране ожидаемого энтузиазма. Даже в профашистских кругах ее оценили, согласно донесениям тайной полиции, как «анестезирующее средство для успокоения общественности в канун большой мясорубки на Востоке, в которой Румыния будет участвовать вовсю»152. Лидеры национал-либералов выразились, что речь «вызвана только стремлением стимулировать энтузиазм общественности и обосновать участие в войне на Востоке»153. Национал-царанисты усмотрели в ней попытку «вызвать фальшивый оптимизм», эта речь лишь подтвердила, что у Румынии «нет никаких заверений от Германии относительно возвращения Трансильвании»154.

Но дальше кулуарных разговоров и высказываний в частных беседах отдельных критических замечаний в адрес правительства, которые тотчас же становились известны Й. Антонеску, дело не пошло.

18 марта 1942 года Антонеску просил передать Кейтелю свое желание, чтобы шесть румынских дивизий, действовавших в Крыму и на Северном Донце, продолжали воевать на этом же участке155. На второй день румынский Генштаб сообщал, что «господин маршал считает сохранение румынских войск под общим немецко-румынским командованием моральной и естественной необходимостью»156. Это было на руку гитлеровцам, которые тем самым получили формальное право и далее распоряжаться войсками румынского союзника по своему усмотрению.

13 апреля 1942 года румынский Генштаб адресовал руководителю немецкой военной миссии в Бухаресте генералу Хауффе очередное письмо, в котором сообщал, что «маршал Антонеску в своем желании, чтобы войска первого эшелона участвовали не только в нынешних оборонительных, но также в будущих наступательных операциях, решил заблаговременно укрепить все звенья этого эшелона необходимым персоналом и материалами». Генштаб просил заранее известить, когда и в каких секторах выделенные части будут действовать157.

Румынское правительство явно старалось перещеголять других союзников гитлеровской Германии. По стране прокатилась очередная волна мобилизации в армию. Средства массовой информации с новой силой обрушили на слушателей воинственные речи и статьи. «Наша героическая армия, – писала газета «Униря», – готовится вместе с германской и другими союзными армиями нанести последний удар по врагу на Востоке, чтобы окончательно ликвидировать его и рассеять все угрозы, которые подстерегают христианство и цивилизацию…»158


Участие Румынии в летне-осенней кампании 1942 года

Воспользовавшись военной пассивностью Англии и США, задерживающих открытие второго фронта в Европе, фашистская Германия решила добиться в 1942 году окончательной победы над Советским Союзом. К июлю 1942 года она сконцентрировала на Восточном фронте 182 дивизии, 4 бригады и 4 воздушных флота. Кроме того, против советских войск действовали 47 дивизий и 12 бригад стран-сателлитов Германии159. В ходе летне-осенней кампании гитлеровцы и их союзники продолжали наращивать вооруженные силы против Красной Армии.

Из всех союзников гитлеровской Германии наибольшее число дивизий выставила против СССР Румыния. По сравнению с 1941 годом ее «вклад» в антисоветскую войну в 1942 году, как явствует из румынских же документов160, даже возрос. На 1 августа 1942 года на Восточном фронте и оккупированной советской территории находилось 32 крупных румынских соединения («grosse Einheiten»), т. е. дивизии и бригады. Столько же их насчитывалось в 1941 г., но общая численность солдат и офицеров в указанных соединениях в 1942 году была выше. Соединения включали 24 500 (23453)161 офицеров, 31 400 (18 321) унтер-офицеров и 654 000 (631 333) солдат. Кроме того, в 1942 году Румыния предоставила Гитлеру 52 (55) эскадрильи, 500 (310) транспортных и военных кораблей, 144 (120) зенитные и береговые батареи. Увеличивая «вклад» своей страны в антибольшевистскую войну, клика Антонеску надеялась, что гитлеровцы учтут это при дележе добычи. Не случайно в упомянутом документе «Вклад Румынии в войну против СССР» отмечается, что 80% людских и 75% материальных потерь162 румынская армия понесла в боях восточнее Днестра. Этим правители Румынии подчеркивали, что они вели войну не только ради того, чтобы вновь захватить Бессарабию и Северную Буковину, но и для того, чтобы внести еще больший «вклад» в войну против «большевизма» вообще, и, следовательно, вправе рассчитывать и на другие советские территории, а также пересмотр венского «арбитража» по вопросу о Трансильвании. Накануне упомянутой поездки М. Антонеску в Берлин в сентябре 1942 года газета промышленно-финансовых кругов Румынии «Аргус» с гордостью писала, что на Восточный фронт было отправлено не менее 24 тыс. военных эшелонов. «Это, – заключала газета, – говорит о самом большом вкладе в победу на Востоке»163.

В соответствии с директивой № 41 от 5 апреля 1942 года, содержащей план наступательных операций армий стран оси на весну и лето 1942 года, румынские войска должны были действовать на южном участке советско-германского фронта164. Как известно, цель всей кампании 1942 года оставалась, в сущности, той же, что и в плане «Барбаросса» – разгромить Советский Союз. Для решения этой задачи намечалось провести ряд последовательных операций: в Крыму, южнее Харькова и уже после этого на Воронежском, Сталинградском и Кавказском направлениях.

В майских и июньских наступательных операциях вермахта участвовала лишь часть румынских соединений, направленных на Восточный фронт: несколько дивизий – в Крыму, несколько – южнее Харькова. Пока гитлеровцы продвигались вперед, румынская армия, наступавшая вместе с ними, еще в какой-то мере сохраняла боеспособность. Правда, и в этих боях особого энтузиазма румынские солдаты не проявляли. Тем не менее вместе с немцами румынские войска в начале августа продвинулись к Сталинграду и Северному Кавказу. Воодушевленные успехами, румынские генералы слали в Бухарест победные реляции, а средства массовой информации на все лады расписывали «доблесть» войск и прочили им скорую победу.

У правителей Румынии разгорелись аппетиты, кое-кому показалось, что в торге с Германией они продешевили, мало попросили советской земли в качестве вознаграждения за участие в войне. Губернатор Г. Алексяну, в частности, мечтал о расширении границ Транснистрии путем включения в ее состав новых районов Украины, расположенных восточнее и севернее существовавшей демаркационной линии. В письме от 30 июля 1942 года, адресованном Й. Антонеску, он «доказывал», что иначе Транснистрия, «призванная самым широким образом помочь продолжению войны», в ее установленных границах «не может обеспечить себе экономическую самостоятельность». Алексяну старался даже подкрепить свои «доводы» фактами из исторического прошлого, вроде того, что г. Немирово был некогда крепостью молдавского господаря Дукэ-Воды, а г. Бар принадлежал известному молдавскому летописцу из богатого боярского рода Мирону Костину. «Поднимая перед вами этот вопрос, – писал губернатор, – оставляю на ваше единоличное усмотрение решить, можем ли мы в настоящее время присоединить районы, которые сейчас отделены от нас, и обеспечить себе в направлении Буковины прикрытие с севера путем установления румынской администрации»165.

На страницах прессы вновь появились явно инспирированные статьи об «историческом ареале румын», границы которого отодвигались все дальше за Буг. Некоторые идеологи румынского фашизма и экспансионистской политики до того были уверены в успехе летней кампании, что стали открыто писать о захватнических целях королевской Румынии в войне. Главный редактор фашистской газеты «Порунка времий» Илие Рэдулеску, еще до войны известный своими воинственными призывами и прогитлеровской политикой, издал сборник своих статей, опубликованных в дни войны, под недвусмысленным названием «За румынский империализм». «Румынский империализм?» – задает вопрос Рэдулеску, и сам отвечает: «Да! А почему бы нет…» Он упрекает довоенные правящие партии за их «близорукую концепцию», за то, что якобы после 1919 года они придерживались политики статус-кво и отказались от «неприкосновенных румынских прав, нереализованных в ходе Первой мировой войны, главным образом на востоке Европы»166. Во имя «мировой цивилизации и культуры», «спокойствия и безопасности европейского континента», восклицал Рэдулеску, «мы обязаны провозгласить и доказать логичность, правомерность и необходимость румынского империализма…»167. Ярый приверженец расистских «теорий», Рэдулеску считает, что румынский народ «должен находить себе жизненное пространство только на Востоке»168.

В летние месяцы 1942 года, когда казалось, что дела на фронте развиваются успешно для гитлеровской коалиции, «оппозиция» в лице Маниу и Брэтиану перестала донимать кондукэтора письмами и критическими замечаниями. Более того, в мае 1942 года Маниу в кругу своих друзей заявил: «Никто не вправе отказывать маршалу в патриотизме, который он поставил на службу высшим и перманентным интересам румынской нации; он должен продолжать руководить государством по своему разумению, и никто не должен пытаться становиться на его пути». А 19 июня 1942 года он же сказал, что «маршала и его соратников не следует трогать, их нужно даже подбадривать в деле руководства страной»169.

Уверовавший в победу кондукэтор снова начал совершать поездки на фронт и временно оккупированную территорию, хвастливо высказываться, выступая перед зарубежными корреспондентами. Так, в интервью газете «Трибуна», воспроизведенном центральными румынскими газетами, он заявил: «Мы должны всеми своими силами вытолкнуть русских за Волгу, чтобы создать непроходимую стену между нами и большевизмом». В тот же день при приеме нового посланника фашистской Испании в Бухаресте Й. Антонеску сказал, что Румыния воюет «главным образом, чтобы уничтожить коммунизм»170.

Следует, однако, сказать, что и в Германии, и особенно в Румынии далеко не у всех было оптимистичное настроение. Румынский военный атташе в Берлине полковник Ион Георге в присланном информационном бюллетене о политическом положении в Германии за май и июнь 1942 года писал, что, несмотря на успешное возобновление наступательных операций на Восточном фронте, «уверенность в победе не такая твердая, как прежде…». Далее он отмечал, что среди немецкого населения часто можно слышать: «…если все не кончится быстро, будет очень плохо…»171

Недовольство румын усугублялось массовыми мобилизациями в армию. Имели место открытые выступления против отправки на советско-германский фронт новых контингентов войск.

Постепенно разочарование стало охватывать даже самые оптимистически настроенные круги страны. Чем дальше на Восток углублялись фашистские армии, тем сильнее становились сопротивление и контрудары Красной Армии, тем ощутимее были потери в живой силе и технике. Все новые румынские дивизии вовлекались в кровопролитные сражения. В августе—сентябре в боях на Северном Кавказе участвовало 8 пехотных, кавалерийских и горнострелковых румынских дивизий. На Новороссийском направлении, под Темрюком, большие потери понесла 5-я румынская кавалерийская дивизия. Ее пришлось сменить 9-й кавдивизией, но уже в первые два дня наступления – 22 и 23 августа – ее потери составили до 1500 солдат и офицеров172. Особенно большой урон в районе Абинской был нанесен 3-й горнострелковой дивизии, переброшенной 2—3 сентября из Крыма для участия в наступлении на Новороссийск. В составе дивизии насчитывалось около 16 тыс. подготовленных и экипированных солдат и офицеров. В ходе ожесточенных боев с 19 по 26 сентября она потеряла убитыми, ранеными и пленными до 8 тыс. солдат и офицеров, много боевой техники173.

Но, как известно, главные события летне-осенней кампании развернулись в районе между Доном и Волгой. Бои, начавшиеся здесь в середине июля 1942 года, не стихали ни днем, ни ночью. Войска вермахта стремились захватить Сталинград, выйти к Волге, отрезать Кавказ от центральных районов страны и овладеть им.

Создав на Сталинградском направлении двойное превосходство в силах, гитлеровцы тем не менее не смогли взять город на Волге с ходу, поэтому военное командование вынуждено было направить на помощь своей 6-й армии 4-ю танковую армию, а также армии своих союзников.

Основные силы румынских войск – 3-я и 4-я армии – стали стягиваться к Дону и под Сталинград в конце сентября. 22 и 23 сентября во время переговоров в Германии М. Антонеску согласовал с заместителем начальника штаба ОКВ генерал-полковником В. Варлимонтом вопрос о дальнейшем использовании румынских соединений. Как выясняется из румынской записи беседы, М. Антонеску согласился на переброску в оперативную зону 4-й румынской армии 7-го армейского корпуса, а с возобновлением наступления на Кавказском фронте – вновь предоставить в распоряжение немецкой группы армий «А» кавалерийский корпус. Оборонительный фронт 3-й румынской армии был определен штабом ОКВ между Доном и Волгой174.

В результате осенью 1942 года на подступах к Сталинграду и на Дону оказалась большая часть Вооруженных сил Румынии: две из трех ее армий, шесть из семи армейских корпусов, 18 из 26 румынских дивизий, сражавшихся на советско-германском фронте175.

Как и немецкое, румынское командование направило на Сталинградский фронт самые боеспособные дивизии, почти всю свою тяжелую артиллерию. Наиболее укомплектованной была 3-я румынская армия, которая в октябре 1942 года занимала на Дону участок протяженностью в 130 км между населенными пунктами Басковская и Ярковский (северо-восточнее Клетской). В ее состав входили 8 пехотных, 2 кавалерийские и 1 танковая дивизии.

На фронте армии действовало 14 артиллерийских полков дивизионной артиллерии, 4 тяжелых артполка и 1 отдельный дивизион тяжелой корпусной артиллерии176. 4-я румынская армия по составу уступала 3-й. Она включала 5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии.

Все перечисленные дивизии ранее участвовали в боях, следовательно, опыт войны у них был. Все же по боевой подготовке и особенно по оснащению военной техникой они значительно уступали немецким. Германия, которая взяла на себя обязанность вооружать румынскую армию, не очень-то баловала свою союзницу. В меморандуме, переданном М. Антонеску руководству рейха 22 сентября 1942 года, отмечается, что заявки румынской армии за последний год были удовлетворены: по вооружению – на 26%, снаряжению – 36, моторизованным средствам – 5, материалам для связи инженерных сооружений – 30, обмундированию и продовольствию – на 5% и только по медикаментам – полностью177.

Моральный дух румынских войск продолжал оставаться низким. В своей книге «Солдаты, которых предали», написанной в форме воспоминаний о пережитом, бывший майор вермахта Гельмут Вельц, сообщая свои впечатления о встречавшихся ему в пути румынских войсках, направляемых в конце сентября на Дон, пишет: «… румыны – солдаты свежие, крепкие. Но по лицам видно, что они не сами выбрали себе маршрут, ведущий их к смерти»178.

Румынское командование делало отчаянные попытки поднять моральный дух своих войск, прибегая в основном к старому, во многом уже исчерпавшему себя арсеналу пропагандистских средств. Вновь возобновились обещания, что после разгрома Красной Армии солдаты и офицеры получат крупные наделы и дома, и на оккупированной территории, а офицеры – целые имения179. Чтобы хоть чем-то заинтересовать румынских солдат, в частях был оглашен циркуляр румынского Генштаба № 361800 от 10 сентября 1942 года, в котором сообщалось, что на основе конвенции от 30 июня 1942 года, подписанной румынским генералом Штефля и немецким генералом Беккером, румынской армии предоставляется ряд «преимуществ», а именно: любой румынский военнослужащий, находившийся на фронте, при отъезде в отпуск или демобилизации может захватить с собой не только личные вещи, но и другие предметы «домашнего обихода», «сколько можно унести в чемоданах своими руками»180. Иными словами, румынским солдатам и офицерам разрешено было грабить советское население и увозить его имущество не только с румынской зоны оккупированной советской территории, но и с германской.

В частях, особенно тех, где было много уроженцев Трансильвании, офицеры-пропагандисты в часы «морального воспитания» убеждали подчиненных, что «война с СССР позволит румынам вернуть Трансильванию при поддержке Германии». Стараясь вызвать новый прилив национализма, они заявляли солдатам, что победа в войне приведет к созданию «Великой Румынии от Тисы до Буга». В то же время фашистская пропаганда продолжала твердить солдатам и офицерам, что, «пока существует Россия, сохранится угроза независимости Румынии», и лучше ее «защищать на Волге», нежели на своей территории. Чтобы подбодрить войска, отправляемые на фронт, солдатам говорили, что Красная Армия уже разбита и победа будет достигнута через 2—3 месяца. Еще в начале сентября румынские газеты писали, что немецко-румынские войска находятся в 8 км от центра Сталинграда, «ожидается с минуты на минуту капитуляция этого города», а затем «провал всего фронта в этом секторе»181. Многие солдаты, направленные в район Дона, верили таким сообщениям. Но вскоре они поняли, что их вновь обманули.

Первый ощутимый удар по румынским войскам, брошенным в бой под Сталинградом, был нанесен в двадцатых числах сентября 1942 г. В результате контратаки, предпринятой советскими частями 51-й и 57-й армий в районе озер Сарпа, Цаца, Барманцы, 1 – я и 4-я румынские пехотные дивизии потеряли только убитыми более 4000 человек, 4-я дивизия лишилась при этом всей своей артиллерии182. Спустя несколько дней Красной Армией был нанесен новый удар на участке 6-го румынского армейского корпуса в районе г. Садовое (в 50 км южнее Сталинграда). В результате были разгромлены 5-й и 21-й пехотные полки, 22-й артиллерийский полк, штаб 5-го пехотного полка; убит командир 5-го пехотного полка полковник Бутенеску; уничтожено до 3000 солдат и офицеров, 15 орудий, 17 танков, много пулеметов, минометов и автомашин, взяты большие трофеи. Румынских солдат и офицеров 6-го армейского корпуса охватила паника183. В ходе операции были захвачены ценнейшие секретные документы об оперативных замыслах врага не только на Сталинградском, но и на других фронтах, о взаимоотношении гитлеровцев с союзниками, о моральном состоянии румынских войск и т. д.

В результате анализа материалов, полученных в ходе сентябрьских контрнаступательных операций против румынских дивизий, штаб Сталинградского фронта сделал следующие выводы: «Румынские части хотя сравнительно достаточно были укомплектованы, но боеспособностью обладали довольно низкой. Где бы ни наступали наши части, даже меньшими силами, чем у противника, румыны всегда были биты. Это лишний раз подтвердилось частными операциями 57-й и 51-й армий с 29 сентября по 4 октября, когда армии, наступавшие по одному усиленному полку на две пехотные дивизии румын, смогли разгромить до трех полков. Частные операции 57-й и 51-й армий показали большую неустойчивость румын южнее Сталинграда, их значительную чувствительность к ночным внезапным ударам. Немцы вынуждены были снять из-под Сталинграда до 100—130 танков и одну мотодивизию, чтобы поддержать румын южнее Сталинграда. При этом было установлено, что за румынскими частями находились немецкие заградительные отряды, примерно на дивизию – один немецкий батальон».

Далее в документе обращается внимание на низкое моральное состояние румынских войск и плохие взаимоотношения между гитлеровцами и их румынскими союзниками. В заключение сказано: «Все это вместе взятое говорило за то, что обеспечение правого фланга сталинградской группировки немцев довольно ненадежно и сулит определенные успехи при нашем ударе южнее Сталинграда на участке обороны румынских частей»184.

К таким же выводам пришло командование Юго-Западного фронта на основе анализа разведданных о боевом и морально-политическом состоянии румынских войск на Дону. В одном из отчетов читаем: «Моральное состояние невысокое. С наступлением холодов оно еще более ухудшилось. Все это объяснялось следующими причинами: бесперспективностью войны для румын, которую понимало большинство солдат и офицеров. Солдаты, оторванные от своей страны на тысячи километров, не хотели воевать на стороне Германии. Нежелание воевать выражалось в массовом членовредительстве, дезертирстве и добровольном переходе на сторону Красной Армии. Питание солдат в связи с широко развитой системой хищений в интендантстве было организовано плохо, поэтому часть солдат бродила по окрестным деревням в поисках пищи. Солдаты боялись наступающей зимы. Тяжелое продовольственное положение в стране также отражалось на моральном состоянии румынских войск. Только суровыми мерами и широко развитой пропагандой об «ужасах» советского плена офицеры удерживали солдат от массовой сдачи в плен и поддерживали дисциплину в войсках»185.

Данные фронтов о боеспособности и моральном состоянии румынских войск имели важное значение при планировании операции по разгрому фашистской группировки на подступах к Сталинграду и выборе участков прорыва вражеской обороны. «Генеральный штаб на основе данных фронтов, – писал Г.К. Жуков, – изучил сильные и слабые стороны немецких, венгерских, итальянских и румынских войск. Войска сателлитов по сравнению с немецкими были хуже вооружены, менее опытны, недостаточно боеспособны даже в обороне. И самое главное – их солдаты, да и многие офицеры не хотели умирать за чуждые им интересы на далеких полях России, куда их забросило по воле Гитлера, Муссолини, Антонеску, Хорти и других фашистских лидеров».

Жуков отмечал, что еще до подготовки детальных расчетов контрнаступления у Сталинграда «было ясно, что основные удары нужно наносить по флангам сталинградской группировки, прикрывавшимся румынскими войсками»186. Это же подчеркивали в своих мемуарах A.M. Василевский и А.И. Еременко. Советскому командованию, писал A.M. Василевский, было хорошо известно, что фланги сталинградской группировки врага были «прикрыты более слабыми во всех отношениях, тяготившимися войной румынскими войсками. Большая протяженность участков обороны румынских войск и отсутствие за ними резервов еще более усугубляли уязвимость здесь вражеской обороны»187. Маршал А.И. Еременко отмечал, что при планировании разгрома фашистских армий под Сталинградом и на Дону во внимание принимались и политические факторы, «в частности, взаимоотношения между гитлеровцами и румынами»188. В отчете Сталинградского фронта по этому поводу сказано: «Между румынами и немцами царит скрытая вражда, которая иной раз прорывается наружу и выливается в крупные эксцессы. Немцы презирают румын и стараются на каждом шагу их унизить»189.

Не доверяя румынским солдатам, немецкое командование по различным поводам направляло в румынские части все большее число своих офицеров, а в тылу румынских войск увеличивало численность заградительных отрядов. Пленный полковник, командир 27-го полка 6-й румынской пехотной дивизии Иосиф Чобану рассказал: «По настоянию германского командования в каждой румынской дивизии имеется немецкий офицер, который контролирует и направляет действия румынского генерала – командующего дивизией. Это оскорбляет национальное достоинство румынских офицеров и вызывает среди них большое недовольство»190.

Все эти факты, став достоянием румынской общественности, усиливали недовольство и в стране. В одном из циркуляров Генеральной дирекции полиции от 24 ноября 1942 года констатируется: «В последние дни солдатами-фронтовиками распространяется слух, что наша армия находится в прямом подчинении немецкого командования, которое на передовой линии Восточного фронта выставляет только румынские части, а в тылу их размещает немецкие войска, с тем чтобы задерживать наши части, когда их теснят русские. В результате такой постановки наши потери в людях и технике очень велики. Этим способом Германия хочет застраховаться на случай возможного сопротивления наших войск, не желающих больше воевать на Восточном фронте»191. Полиция Антонеску, естественно, требовала принимать меры против «распространителей слухов».

Меры принимались, но они не приостановили упадка морально-психологического состояния румынских войск и населения. Апатия, чувство обреченности стали охватывать румынские войска, находившиеся в далеких донских степях и предгорьях Кавказа.

Антивоенные настроения, особенно сильные на фронте, быстро распространялись на тыловые части. В докладной записке от 16 октября 1942 года глава Секретной службы информации (ССИ) Е. Кристеску писал, что «вновь сформированные части, которые из страны перебрасываются в зону операций, вступают в действие с невиданной боязнью, моральное состояние их низкое. Имеются сигналы, – пишет далее Кристеску, – что в новых частях, находящихся на пути к фронту, низкое моральное состояние принимает и внешние формы проявления. Унтер-офицеры и низшие чины критикуют и обсуждают последние военные меры, выступают без подчеркнутого желания воевать»192.

О некоторых причинах недовольства и низкого морального состояния румынских солдат, возвращающихся с фронта в отпуск, писал в своей докладной записке от 22 октября 1942 года губернатор Бессарабии генерал Войкулеску. В ней отмечается, что солдаты, не получая полного продовольственного пайка, в пути «остаются голодными и вынуждены попрошайничать у населения и железнодорожников», некоторые ходят в рваной одежде, не имеют нательного белья. Далее в докладной сказано: «Солдаты, размещенные в привокзальных бараках, спят на полу без всяких подстилок, нет кроватей, а так как полы смазаны керосином, то одежда становится грязной. Бараков не хватает, солдаты вынуждены спать на улице.

Недовольство на фронте, – продолжал губернатор, – вызвано и тем, что румынские солдаты, хотя и сражаются рядом с немецкими, не получают такое же денежное вознаграждение. Немецкие солдаты получают по 2 марки в день, а румынский – 1 марку в месяц. Раненые румыны не пользуются тем уходом, что немецкие солдаты…»193

Как на фронте, так и в тыловых частях антивоенные настроения все больше проявлялись в форме дезертирства. Согласно отчетам румынского военного командования, еще на пути к фронту из 991, 993 и 994-го отдельных пехотных батальонов, насчитывавших каждый по 1000 солдат и офицеров, дезертировало соответственно 130, 180 и 93 человека, а после первых боев в 993-м батальоне сбежало 92 человека и 243 «пропало без вести», в 994-м дезертировало 98 солдат194. Красноречивым признанием роста дезертирства явился и приказ от 24 октября 1942 года командующего 3-й румынской армией генерала Думитреску, с явным беспокойством отметившего: «В результате обследования положения с дезертирством констатируется, что количество дезертиров большое и продолжает расти»195. Если в 1941 году румынские военно-полевые суды рассмотрели 3976 дел, связанных с дезертирством из частей, находившихся в самой Румынии, то в 1942 году – 20 456, т. е. в 5 с лишним раз больше. Кроме того, в течение 1942 года полевыми судами было рассмотрено 2000 дел по дезертирству из фронтовых частей и 10 406 – в связи с неявками на призыв в армию. Всего в 1942 году суду военного трибунала за различные правонарушения в армии подвергся 41 871 человек196. Следует иметь в виду, что далеко не все дезертиры и лица, уклонявшиеся от призыва, попадали под суд. Следовательно, их число было значительно больше, чем указано в статистике военно-полевых судов.

Моральное состояние румынских войск не могло не вызывать беспокойства у немецкого командования. Но положение самой германской армии после понесенных огромных потерь в летне-осенней кампании 1942 года было таково, что гитлеровцы при всем пренебрежительном отношении к румынской армии не могли без нее обойтись.

14 октября 1942 года Гитлер был вынужден подписать приказ о переходе к зимней обороне и о защите занятых рубежей «любой ценой», «до последней капли крови», что фактически означало признание провала планов немецкого командования о разгроме Красной Армии и победоносном окончании войны в 1942 году. Того, чего, по словам румынского военного атташе в Берлине И. Георге: больше всего боялась общественность Германии – затяжки войны до наступления новой зимы, – было не миновать. Конца войны, тем более успешного, не было видно. В информационном бюллетене, присланном И. Георге осенью 1942 года из Германии, читаем: «… продолжительность войны вызывает недовольство всего народа. Тяжелые потери на Восточном фронте серьезно повлияли на моральное состояние внутри страны… В среде немецкого народа наблюдаются большая нервозность, разочарование, растерянность и неуверенность». Единственное, чем мог утешить И. Георге свое бухарестское начальство, было то, что «по мере того, как растут внутренние трудности, увеличиваются эсэсовские организации – гарантия того, что хороший порядок будет сохранен»197.

Подводя итоги изложенному, можно сказать: второе стратегическое наступление вермахта и его союзников летом и осенью 1942 года, так же как наступление 1941 года, не принесло фашистским правительствам Германии, Румынии и других стран гитлеровской коалиции желаемого результата – разгрома Советского Союза. Красная Армия не только выдержала натиск вооруженных сил фашистской Германии и ее сателлитов, но и сокрушила их наступательную мощь. В ходе боев на советско-германском фронте в указанный период огромные потери понесла армия военно-фашистской Румынии. И хотя вместе с войсками вермахта она дошла до Волги и предгорьев Кавказа, однако не только ее солдаты, но и значительная часть офицеров утратили веру в победу, были охвачены чувством обреченности. Такие же настроения царили и в самой Румынии. Политика клики Антонёску вызывала все большее недовольство среди широких масс. В стране назревал новый кризис, начало которому было положено ноябрьским наступлением Красной Армии на Дону и под Сталинградом.


Оккупационная политика Румынии на захваченных советских территориях

В результате активного участия Румынии в войне против Советского Союза ей удалось оккупировать и ряд областей Украины. На этих территориях была установлена оккупационная администрация, созданы румынские органы власти. Из королевской Румынии на захваченные территории были направлены тысячи гражданских и военных чиновников, полицейских и жандармов.

Для управления оккупированной обширной советской территорией, общая площадь которой составляла около

100 тыс. кв. км, правительство Антонеску создало три губернаторства: Бессарабия198 (центр – г. Кишинев), Буковина199 (центр – г. Черновцы) и Транснистрия200 (центр – с 19 августа до 17 октября 1941 года г. Тирасполь, а затем – г. Одесса).

Прибыв 24 июля 1941 года в Черновцы, Й. Антонеску собрал румынских и иностранных журналистов и заявил, что «лично будет руководить организацией Бессарабии и Буковины», что с прежним отношением к этим областям покончено и «утверждается новый порядок, основанный на честности и труде, справедливости и правдивости»201. На одном из заседаний румынского правительства при обсуждении вопросов о будущих границах Румынии министр культуры и культов И. Петрович с пеной у рта говорил о необходимости «полностью ликвидировать… Молдавскую республику»202. Успокаивая своего министра, вице-премьер Михай Антонеску заявил, что в Берлине он обговорил все территориальные вопросы в плане того, чтобы «в будущем избегать создания молдавских республик»203.

Правительство Антонеску пыталось «сказать свое слово» в Берлине и в отношении будущего решения так называемой украинской проблемы. Оно не прочь было сотрудничать с различными группами Организации украинских националистов (ОУН) в борьбе против большевистской власти. Еще до войны в королевской Румынии, как и в Германии, действовали украинские националистические организации, различные «союзы» русских фашистов. С начала войны деятельность этих организаций и «союзов» заметно активизировалась, они охотно предлагали свои услуги гитлеровцам и румынским фашистам для борьбы с коммунизмом204.

Однако в лагере антисоветчиков проявились и серьезные противоречия. Тесно сотрудничая с гитлеровцами, вожаки ОУН надеялись увидеть себя во главе «самостийного» украинского государства и стали на страницах своих журналов открыто претендовать на всю Бессарабию и всю Буковину. В Бухаресте опасались, что создание «самостийного» украинского государства, пусть даже под эгидой Германии, может стать помехой на пути осуществления аннексионистских планов Румынии за счет территорий Молдавской и Украинской республик. Тревога усилилась особенно после того, как 30 июня 1941 года на съезде бандеровцев во Львове было объявлено о создании «Первого краевого правления» – своего рода правительства «самостийной» Украины. Как сообщал 25 июля 1941 года в Берлин германский посланник в Румынии Киллингер, «Антонеску проявил интерес к будущему украинскому государству» и выразил пожелание не иметь с ним общей границы. Посетивший за день до этого германский МИД румынский посланник в Берлине Босси передал желание своего правительства, чтобы в состав упомянутого государства не вошла Галиция, дабы не нарушить «прямую связь между Германией и Румынией». Румынский посланник запугивал гитлеровского дипломата, что большое украинское государство сможет подчинить себе не только Румынию, но и другие европейские страны205. Но опасения Бухареста были напрасны. В Берлине не собирались создавать украинское государство. У Гитлера были свои планы: Советская Украина должна была стать германской колонией. Он отверг «государственную» деятельность бандеровцев, несмотря на их клятвенные заверения в верности национал-социалистической Германии и готовности сражаться до конца против СССР. Детище оуновцев – «Первое краевое правление» – оказалось мертворожденным.

Между тем в начале сентября 1941 года в Бухаресте был опубликован декрет, определивший статус и устройство Бессарабии и Буковины206. «Уполномоченные» генерала Антонеску по руководству Бессарабией и Буковиной, соответственно генералы Войкулеску и Калотеску, стали именоваться губернаторами и в качестве «высшей власти» были наделены большими правами. Административный аппарат губернаторств распределялся по управлениям, именуемым директоратами. На территории оккупированных Бессарабии и Северной Буковины было вновь введено в действие законодательство королевской Румынии. В качестве официальной валюты был утвержден румынский лей.

В отличие от Бессарабии и Северной Буковины Транснистрия формально в состав румынского государства не входила. В соответствии с «Соглашением об обеспечении безопасности, администрации и экономической эксплуатации территории между Днестром и Бугом (Транснистрия) и Бугом и Днепром (область Буг – Днепр)», которое было подписано 30 августа 1941 года в Бендерах между представителями немецкого и румынского командования207, Румыния получила лишь немецкий мандат на осуществление временной «администрации и экономической эксплуатации» территории между Днестром и Бугом.

Для связи между кондукэтором и губернаторами, а также для руководства оккупационной администрацией и координации ее деятельности при Кабинете министров был создан так называемый Военно-гражданский кабинет для администрации Бессарабии, Буковины и Транснистрии (КББТ)208, возглавляемый генеральным секретарем правительства.

Сам факт подчинения губернаторств Бессарабия и Буковина, официально объявленных «румынскими провинциями», и оккупированной Транснистрии единому органу – КББТ, которому, кстати, вменялось в обязанность проводить и работу по поддержанию «национального самосознания» среди румын, проживавших на оккупированной германскими и итальянскими фашистами территории Югославии и Греции, говорил о том, что фашистские правители Румынии не делали большой разницы между губернаторствами. Все же решено было иметь на Востоке двойную демаркационную линию: одну вдоль Днестра, которая вроде отделяла «собственно Румынию» от ее же оккупационной зоны, другую – вдоль Буга, отделявшую румынскую и немецкую зоны оккупации.

В губернаторствах все руководящие посты в центральном аппарате, а также все должности префектов и преторов были доверены только уроженцам Старого королевства. Все префекты были главным образом военными.

В целях обеспечения своим аннексионистским акциям международного признания, МИД Румынии разослал правительствам ряда стран уведомление «о восстановлении румынского суверенитета» над Бессарабией и Северной Буковиной. Особый восторг вызвал у правящей верхушки ответ госдепартамента США. На одном из заседаний правительства М. Антонеску объявил: «Что касается Бессарабии и Буковины, могу сообщить, что их возвращение и аннексия признаны даже Соединенными Штатами»209.

Что же касается Транснистрии, то правители Румынии не собирались довольствоваться ролью только «администраторов». Они надеялись со временем аннексировать и эту территорию, включив ее в состав своего государства. 16 декабря 1941 года на заседании правительства губернатор Транснистрии Алексяну, обращаясь к Й. Антонеску, заявил: «Мы, господин маршал, работаем там с мыслью, что владеем этой областью твердо и окончательно». Предупреждая членов правительства, что «никакого политического заявления в отношении Транснистрии сделать сейчас не может», Й. Антонеску вместе с тем сказал: «Действуйте там так, будто власть Румынии установилась на этой территории на два миллиона лет». Восторженный губернатор произнес: «Именно это я хотел услышать от Вас»210.

Еще более определенно высказался кондукэтор о своих аннексионистских планах на заседании правительства 26 февраля 1942 года: «Не секрет, что я не склонен упустить из рук то, что приобрел, – заявил он. – Транснистрия станет румынской территорией, мы ее сделаем румынской и выселим оттуда все чуженациональное население. Во имя осуществления этой цели я готов вынести на своих плечах все тяжести…»211 Эта линия главы государства получила одобрение присутствующих членов правительства. В напыщенном тоне кондукэтор заверил: «Нет такой силы, которая могла бы нам помешать!»212

Что же мешало румынским официальным кругам открыто афишировать свои аннексионистские планы в отношении советской территории между Днестром и Бугом? Излагая эти причины на заседании правительства 23 января 1942 года, М. Антонеску говорил о нецелесообразности в данный момент менять «юридический статус Транснистрии» или же предпринимать какие-либо шаги, которые могли бы быть интерпретированы как стремление осуществить «территориальный суверенитет» Румынии над этой областью, во-первых, потому, что сами немцы сохраняют пока статус «военной оккупации» и официально еще не объявили о включении какой-либо части советской территории в состав рейха. Во-вторых, как заявил М. Антонеску, «пока неизвестно, что станет с Россией, очень трудно знать, как далеко простирается Транснистрия». Иными словами, он боялся, как бы не прогадать, заранее установив границы этой области. Однако правительство Румынии открыто не заявляло о своих намерениях в отношении Транснистрии больше всего из-за боязни того, как бы аннексия этой советской территории не рассматривалась в качестве компенсации Румынии за Северную Трансильванию. «Совершенно ясно, господа, – говорил М. Антонеску, – что Венгрия будет настаивать на этой мысли о компенсации; я же не хочу дойти до того (в случае если политические обстоятельства в один день, возможно, приведут к тому, что румынский народ станет господствовать на Черном море), чтобы мы потеряли нашу колыбель, ибо великие творцы мира уже будут проникнуты венгерской пропагандой, которая утверждает: венгры задыхаются, им негде жить, в то время как румыны имеют богатства Украины и могут владеть берегами Босфора, ибо являются черноморской державой; и все же они упрямо добиваются каких-то уездов, которыми они когда-то владели»213.

Одобряя эту линию своего руководства, члены правительства требовали вместе с тем усилить пропаганду «прав» королевской Румынии на территорию Транснистрии. «Вы совершенно правы, – заявил И. Петрович, обращаясь к М. Антонеску, – но следует вести пропаганду, ибо очень много румын спрашивают, что мы ищем в Одессе… Сейчас, когда у нас имеется возможность экспансии, ее нужно осуществлять. Это признак жизненности»214.

Новый поток литературы о «правах» фашистской Румынии на восточные территории заполнил книжный рынок. К выполнению правительственного задания были подключены профессора, академики. Профессор Э. Диаконеску в своем труде, озаглавленном «Восточные румыны. Транснистрия», сетовал по поводу того, что неверно проводилось «воспитание румынского народа», которому внушали, что граница Румынии должна быть всего лишь на Днестре. Румынские поселения, доказывает ясский профессор, простираются далеко на Востоке, и поскольку румыны «представляют здесь историческую перманентность по отношению к кочевым племенам варваров», они вправе включить эту территорию в состав Румынии. Создание «Великой Румынии» – «единой, сильной, хорошо подготовленной, проникнутой наступательным духом» – якобы нужно для «спокойствия Европы».

В саму Транснистрию посылались докладчики с лекциями на темы: «Откуда происходят и кто такие заднестровцы»; «Наше заднестровское происхождение, историческая и цивилизаторская роль Румынии»; «Древность румын в Транснистрии по сравнению с другими проживающими там народами» и др.215 Они должны были убедить местных жителей в их многовековой принадлежности к румынскому государству.

Активную деятельность по подготовке «присоединения» Транснистрии к румынскому королевству развернули местные националисты: Смокина, Зафтур, Булат, Ильин, Думитрашку и др. 15 декабря 1941 года они учредили в Тирасполе так называемый «Национальный совет заднестровских румын», цель которого состояла в том, чтобы «сотрудничать с административными органами в деле подготовки присоединения к родине-матери»216. Но так как по указанным политическим причинам правительство Румынии решило временно не выставлять официально свои аннексионистские требования в отношении Транснистрии, то и миссия этого «Совета» не афишировалась. Было решено замаскировать его деятельность под вывеской «Молдавского научного института», созданного осенью 1941 года в Тирасполе.

Поддерживая у румынских союзников иллюзии о «Великой Румынии», Гитлер вместе с тем не собирался делить захваченное со своими младшими партнерами. Излагая свои планы «освоения» оккупированных советских территорий, он прямо заявил на совещании 16 июля 1941 года в узком кругу своих приближенных: «Теперь является важным, чтобы мы не раскрывали своих целеустановок перед всем миром… Поэтому мы пока будем действовать так, как если бы мы осуществляли мандат. Но нам самим при этом должно быть совершенно ясно, что мы из этих областей никогда уже не уйдем». Касаясь далее отношений с Румынией, Гитлер сказал: «В настоящее время наши взаимоотношения с Румынией хороши, но никто не знает, как эти отношения сложатся в будущем. С этим нам нужно считаться, и соответственно этому мы должны устроить свои границы. Не следует ставить себя в зависимость от благожелательства третьих государств. Исходя из этого, мы должны строить наши отношения с Румынией»217. В рамках данных указаний своего фюрера и действовали гитлеровцы во взаимоотношениях с румынским «союзником».

В первые же недели войны закулисная возня завязалась вокруг Буковины. 20 августа 1941 года губернатор Буковины доносил в Бухарест об усиливающихся разговорах, исходящих от официальных представителей немецких властей, в частности от генерального секретаря дистрикта «Галиция», а также немецких офицеров, что этот дистрикт, как бывшее австрийское владение, вместе с Буковиной и Трансильванией, также входивших в свое время в состав австрийской империи, будут включены со временем в состав рейха и что в этом плане «публично проводится большая пропаганда»218. О планах гитлеровцев в отношении Буковины в Бухаресте было известно еще в начале Второй мировой войны. Армейская контрразведка уже тогда докладывала, что немецкие туристы, приезжавшие на Буковину в большом количестве, поют песню о «стране буков», в которой говорится, что «Буковина связана с Германией своей культурой, верой и обычаями населения»219.

В ту пору главную ставку в своей захватнической деятельности на Буковине и в Бессарабии правители Германии делали на проживавших там богатых немецких колонистов, среди которых им удалось создать широкую сеть национал-социалистических организаций. Летом же 1941 года этой возможности они не имели. Как известно, после освобождения Бессарабии и Северной Буковины Красной Армией немецкие колонисты в соответствии с советско-германским соглашением от 5 сентября 1940 года были репатриированы в Германию.

Лишившись этой опоры, гитлеровцы, чтобы в любой момент можно было доказать неспособность румынских властей обеспечить порядок на оккупированной территории, стали разжигать противоречия между румынскими властями и вожаками украинских националистов, имевших на Буковине и в северной части Бессарабии определенное влияние среди местного украинского населения.

Как докладывали в Бухарест румынские оккупационные власти, вместе с немецкими войсками на Буковину прибыли одетые в немецкую форму отряды украинских националистов. В Черновцах при немецкой комендатуре действовало Украинское бюро, а главный штаб оуновцев находился в помещении, занимаемом эсэсовцами220. Снабженные немецкими удостоверениями и пропусками, оуновцы разъезжали в машинах гестапо и абвера по городам и селам Буковины и Северной Бессарабии, распространяли свою литературу и антирумынские воззвания221. Под покровительством немецких властей украинские националистические организации устраивали на Буковине и в Северной Бессарабии свои съезды, открыто вывешивали портреты Петлюры, свободно контактировали с подобными же организациями из дистрикта «Галиция». В газете «Украiнський вiсник», издаваемой ОУН в Берлине, появилось решение руководства о том, чтобы украинцы – уроженцы Бессарабии и Буковины, которые скрывались на Западе, «немедленно возвратились на свои родные земли». Это объявление, вызвавшее недовольство правящих кругов королевской Румынии, было расценено ими как «инспирированное германским правительством»222.

По указке эсэсовцев оуновцы организовывали и передавали немецкому консулу в Черновцах, а также армейским и гестаповским органам на Буковине индивидуальные и коллективные жалобы на румынские власти. Как докладывала румынская контрразведка, по рекомендации самого Пфлаумера руководители украинских националистических организаций составили «меморандум» с фактами и фотографиями о преследованиях румынскими властями украинского населения в период оккупации Северной Буковины и Бессарабии в 1918—1940 годах. Этот «меморандум» 18 сентября 1941 года был переправлен в германское посольство в Бухаресте223.

Снабженные немецким оружием, бандеровцы нередко предпринимали вооруженные вылазки против румынских жандармов224. Продолжая надеяться, что правители рейха в конечном счете поставят их во главе «самостийного» украинского государства, бандеровцы старались доказать Берлину, что являются реальной силой, которая лучше, чем правительство Антонеску, сумеет обеспечить гитлеровский «новый порядок» в этой части Европы.

Румынские фашисты, зная, что за спиной оуновских организаций стоят гитлеровцы, боялись принять против них решительные меры и старались лишь ограничить их деятельность, обращаясь с жалобами к немецким представителям на Буковине и в Бухаресте. Все это было на руку Берлину: в любой момент можно будет «во имя поддержания порядка» потребовать установления немецкого «протектората» над Буковиной.

Документы румынских разведывательных органов свидетельствуют, что гитлеровцы вынашивали и планы возвращения в Бессарабию и на Буковину репатриированных осенью 1940 года немецких колонистов. Среди последних было немало искавших путей вернуться туда для того, чтобы вновь завладеть покинутыми владениями. В одном из документов говорится, что немецкий консул в Черновцах Шельхор направил в Берлин доклад о будущем устройстве Буковины, в котором он предлагал направить в Северную Буковину 15 тыс. немецких колонистов под видом создания «немецкого этнического острова между румынским и славянским государствами», а Черновцы объявить пока «свободным» городом для создания в нем «военно-политической базы»225.

Румынское правительство, которое само преследовало цель осуществить широкую колонизацию завоеванных советских территорий, всячески сопротивлялось планам возвращения в Бессарабию и на Буковину немецких колонистов. После долгих переговоров, улучив момент, когда потерпевшие поражение под Москвой гитлеровцы очутились в трудном положении и просили направить новые контингенты румынских войск на фронт, Бухарест добился в январе 1942 года подписания «Соглашения о регламентации прав на собственность репатриированных из Бессарабии и Северной Буковины граждан немецкого происхождения». Правительство Антонеску обязалось выплатить Германии 4,5 млрд. леев за собственность этих колонистов, а правительство рейха в свою очередь «заверяло, что эти граждане не будут больше предъявлять претензии к румынскому государству». Румынскому правительству было также обещано, что Германия на мирной конференции поддержит их претензии о возмещении суммы, выплаченной немецким колонистам, «за счет России»226.

Правительство Румынии постаралось вырвать у своего немецкого союзника и другие уступки в «украинской проблеме» на Буковине. Губернатор Калотеску доложил на заседании правительства 16 декабря 1941 года, что немецкий консул в Черновцах обещал ликвидировать действующий там без разрешения румынских властей так называемый «Национальный украинский комитет». М. Антонеску объявил, что во время своего посещения в конце ноября 1941 года Германии он обсудил с Гитлером «украинскую проблему» и может заявить, что в вопросе «украинского государства фюрер мыслит так же, как и румынское правительство»227. Кондукэтор в свою очередь отметил, что «немцы изменили отношение к украинцам», а посему он потребовал от своих подчиненных «в экономической области украинцам не позволять делать никакого шага вперед», наоборот, «пытаться прижать их», а тех, кто занимается политикой и составляет меморандумы, «отправлять в лагерь»228.

В целях осуществления своих политических и экономических планов на оккупированной королевской Румынией советской территории правители рейха держали под неослабным контролем деятельность румынской администрации. Упомянутый «государственный министр» Пфлаумер состоял в советниках «по всем вопросам» при губернаторах Бессарабии и Буковины.

Многие решения о совместной эксплуатации оккупированной королевской Румынией советской территории в интересах укрепления фашистской военной машины принимались при его непосредственном участии229. Этим занимался и небезызвестный Нейбахер – глава германской экономической миссии в странах Юго-Восточной Европы. Он «советовал» румынскому министру национальной экономики как следует «организовать» производство в Бессарабии, лучше использовать существующую там рабочую силу. Для реализации своих советов Нейбахер предлагал направить в Бессарабию «надежных организаторов»230. В августе 1941 года Кишинев посетил один из руководителей экономического департамента германского МИДа Клодиус231, а в мае 1942 года в Тирасполь приехал высокопоставленный гитлеровский чиновник Нейман, чтобы, как писали газеты, «ознакомиться с реальностями и румынскими достижениями в Транснистрии»232. В октябре 1941 года в Бессарабию и на Буковину были направлены группы «сельскохозяйственных экспертов»233. Эти назойливые немецкие «советники» и «эксперты», которых, как заявил на заседании правительства Й. Антонеску, «никто не призывал», но в то же время «выгнать нельзя»234, активно вмешивались в деятельность румынских оккупационных властей, подчеркивая при этом подчиненное положение последних в системе фашистской оккупационной администрации.

Особенно старались гитлеровцы проявить свою власть на оккупированной фашистской Румынией территории между Днестром и Бугом. Уже при составлении упомянутого соглашения «Хауффе – Тэтэряну» от 30 августа 1941 года они обеспечили себе ключевые позиции в Транснистрии. В конвенции говорилось, что все средства коммуникации, т. е. железные дороги, морские и речные транспортные пути, «находятся в распоряжении оперативных войск и администрируются германским транспортным командованием». В Одессе было учреждено специальное транспортное немецкое управление, при котором мог находиться эмиссар Бухареста для «представления румынских интересов». На крупных станциях учреждались немецкие транспортные комендатуры235. Гитлеровцы обеспечивали себе также первоочередное право распоряжаться телефонной и телеграфной связью. Для решения совместных экономических и прочих вопросов конвенция предусмотрела создание «комендатуры связи немецкой армии в Одессе», которую возглавил гитлеровский генерал фон Роткирх. Ей вменялось в обязанность среди прочего «содействовать ответственным румынским властям в экономической эксплуатации» области236, что практически открывало гитлеровцам возможность подчинить себе деятельность румынской администрации. Во всех уездах и районах Транснистрии под этой ширмой обосновались в качестве советников «сельскохозяйственные эксперты» в военной форме.

Важным рычагом Германии для обеспечения своих политических и экономических интересов в подведомственной королевской Румынии Транснистрии была действующая там денежная система. Как уже отмечалось, Й. Антонеску в своем приказе о создании губернаторства по настоянию правителей рейха утвердил в качестве единственно «законной» валюты для этой области немецкую оккупационную марку (Reichskreditkassenscheine, сокращенно – РККС), специально выпущенную гитлеровцами для оккупированных советских территорий. За этой валютой Бухарест должен был обращаться в Берлин. Начальник так называемой «Одесской службы трофеев» полковник Василиу писал в Президиум Совета министров Румынии, что в «Транснистрии румынская власть без румынской монеты воспринимается всеми как временное явление…»237.

Главной своей опорой в Транснистрии гитлеровцы стремились сделать местных граждан немецкой национальности. 13 декабря 1941 года губернатор Алексяну и оберфюрер СС Хофмайер подписали соглашение о статусе немецкого населения Транснистрии. Руководство населением немецкого происхождения, сказано в документе, осуществляется в принципе «Фольксдейче Миттельштелле»238. В целях создания компактных масс немецкого населения румынская администрация согласилась на отселение не только из немецких, но и из окружающих сел жителей других национальностей и поселение на их место немцев. Румынские оккупационные власти не имели права вмешиваться в административные дела немецких сел. Назначать и смещать примарей, нотаров, учителей в этих селах, вести пропагандистскую и «культурно-просветительную» работу могло только «Фольксдейче Миттельштелле». Для охраны «порядка» создавались собственные немецкие формирования во главе с командирами СС. Немецкое население получило ряд налоговых льгот, в отличие от местных жителей других национальностей оно могло без разрешения румынских оккупационных властей разъезжать в пределах губернаторства, в этих селах последние не могли проводить реквизиции и т. д. Конвенция предусматривала право «Фольксдейче Миттельштелле» направлять в Транснистрию представителей 12 германских фирм для «закупки и отправки» в рейх местных товаров»239.

О том, как гитлеровцы использовали и претворяли в жизнь эту конвенцию, говорят донесения румынских оккупационных органов»240. Так, например, 21 марта 1942 года из с. Василиново Березовского уезда были высланы семьи молдаван и украинцев и вместо них поселены немцы. То же имело место в апреле в с. Фрейберг Тираспольского уезда. В июне 1942 года из с. Петровка Дубоссарского уезда, в котором проживало всего 12 немецких семейств, было выдворено все коренное украинское население241, «22 апреля 1942 года представитель немецкой организации „Фольксдейче Миттелыителле“ из с. Сельтз, – сообщали органы губернаторства, – стал распоряжаться без всякого на то права мельницей и маслобойным заводом сел Сайки и Гельмауцы Тираспольского уезда», а в с. Агро Дубоссарского уезда «немецкий представитель захватил мельницу». В Очаковском уезде немецкий лейтенант Петер распределял «среди жителей немецкого этнического происхождения имущество колхозов, транспорт и скот жителей»242.

Начальник румынского Генштаба генерал Штефля писал 21 марта 1942 года в Совет министров, что поскольку румынские власти не могут принимать никаких мер в отношении немецких военнослужащих, то у местного населения «создается впечатление, что они (т. е. немцы. – И.Л.) являются подлинными хозяевами Транснистрии»245. Это задевало самолюбие Антонеску. На заседании правительства 16 декабря 1941 года кондукэтор заявил: «Транснистрия наша, и никто не вправе вмешиваться там»244. МИД Румынии обратился с письменной жалобой в немецкое посольство245. Гитлеровский наместник в Транснистрии Лудз обещал подчинить немецкие села румынской администрации, но фактически все оставалось по-старому. В бюллетене Министерства внутренних дел Румынии № 174 от 23 июня 1942 года говорится, что немецкое население продолжает не считаться «с распоряжениями румынских властей». Далее сказано, что в с. Бегдорф Дубоссарского уезда немцы «силой отняли около 200 га пахотной земли у соседнего с. Осиповка», а немцы из с. Войничевка присвоили себе 80 га пастбищ, принадлежавших с. Шосе – Островка246. По требованию «Фольксдейче Миттельштелле» губернаторство Транснистрия признало, что «имущество ненемецкого населения, выселенного из немецких сел, окончательно переходит к немецким селам»247.

Гитлеровцы не ограничивались только тактикой игнорирования румынских оккупационных властей. В отчетах и донесениях ССИ, сигуранцы, армейских органов сообщалось, что немцы и послушные им оуновцы ведут среди населения Транснистрии антирумынскую пропаганду, агитируют местных жителей, чтобы они сами обращались в соответствующие инстанции с просьбой о замене румынской администрации немецкой248.

18 августа 1941 года Генеральная дирекция полиции разослала директиву своим подведомственным органам на захваченной советской территории об аресте всех депутатов СССР и союзных республик. Аналогичные распоряжения получили органы ССИ и жандармерии249. Приказом № 8542 от 14 сентября 1941 года Й. Антонеску распорядился, чтобы в Бессарабии и Северной Буковине «все жители русской национальности и все те, кто служил при большевиках, считались подозрительными»250.

Й. Антонеску требовал от своих подчиненных обходиться с «подозрительными» беспощадно. На одном из писем Алексяну, датированном 30 октября 1941 года, он написал следующую резолюцию: «Любого подозрительного расстрелять»251. Зачисленных в категории «подозрительных» и «коммунистов» сгоняли для проверки в полицейские и жандармские комендатуры, где неделями держали в подвалах, подвергали пыткам, избивали резиновыми дубинками, вырывали ногти клещами, многих затем расстреливали.

Оккупированные советские территории покрылись густой сетью концлагерей и тюрем. Особенно много их было в Транснистрии, превращенной оккупантами в ссыльный район. Печальную память о себе оставили тюрьмы для «политзаключенных» Кишинева, Рыбницы, Тирасполя.

30 апреля 1942 года на заседании румынского правительства с участием губернаторов оккупированных территорий М. Антонеску с удовлетворением отметил, что, по данным правительства, были отправлены в лагерь «все, кто сотрудничал с большевиками и занимал при них должности, часть – после того, как были осуждены военно-полевым судом»252.

Победа под Сталинградом положила начало коренному перелому в ходе Великой Отечественной войны и всей Второй мировой войны в целом. В период контрнаступления с 19 ноября 1942 года по 2 февраля 1943 года советские войска разгромили пять вражеских армий, в том числе две румынские. Это было самое крупное поражение румынской армии на советско-германском фронте, которое наложило особенно тяжелый отпечаток на ее моральное состояние, вызвало глубокое потрясение в королевской Румынии и повлекло за собой усиление кризиса диктатуры Антонеску.

Разгром под Сталинградом поколебал престиж Германии у ее союзников и сателлитов. В лагере союзников по антисоветской войне усилилась нервозность. Правящие круги Румынии стали лихорадочно искать пути избежания надвигавшейся катастрофы.

Контрнаступление, начатое на Волге и Дону, вскоре переросло в общее стратегическое наступление Красной Армии на огромном фронте от Ленинграда до Главного Кавказского хребта. В ходе зимнего наступления 1942—1943 годов советские войска, преодолевая упорное сопротивление противника, на отдельных участках фронта продвинулись на запад до 600—700 км, очистив от врага территорию почти в 0,5 млн. кв. км. Началось массовое изгнание врага с территории страны.

Летом 1943 года, пользуясь отсутствием второго фронта в Европе и сконцентрировав на сравнительно небольшом участке Курского выступа большое количество войск и техники, немецкое командование сделало еще одну попытку захватить утраченную стратегическую инициативу, взять реванш за Сталинград, предотвратить распад гитлеровской коалиции. Но эта попытка завершилась полным крахом.

После победы под Курском Красная Армия впервые за время войны развернула невиданное по масштабам летнее наступление на фронте протяженностью в 2 тыс. км – от Невеля до Таманского полуострова. Оно продолжалось осенью и зимой 1943—1944 годов. Вместе с гитлеровцами терпели поражение и несли большие потери их румынские союзники, В результате наступления Красная Армия с ноября 1942 года по декабрь 1943 года продвинулась на запад от 500 км в центральной части фронта до 1300 км на юге. К концу 1943 года было освобождено более половины оккупированной советской территории. К весне 1944 года советские войска подошли вплотную к границам территории, оккупированной Румынией.

Освобождение советских территорий, оккупированных Румынией, началось весной 1944 г. В результате успешно проведенных войсками 1, 2 и 3-го Украинских фронтов Проскуровско-Черновицкой, Уманско-Ботошанской и Одесско-Тираспольской операций за месяц и десять дней наступления в марте—апреле 1944 года Красная Армия освободила большую часть территории: южные районы Винницкой и западные районы Николаевской областей, Одесскую и Черновицкую (за исключением ряда сел Путиловского района) области, северные и восточные районы Молдавской Республики. Наступление войск 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии завершилось 12 мая 1944 года полным разгромом крымской группировки немецко-румынских войск.

В ходе наступательных операций конца марта – начала апреля 1944 года советские войска вышли на государственную границу по р. Прут. Дальнейшие военные действия проходили уже на территории Румынии.


Примечания

1 ЦА МО СССР, ф. 931, оп. 7220, д. 2, л. 1; ф. 842, оп. 3974, д. 3, л. 1—2 и др.

2 Подробно о военных действиях на советско-румынской границе в первые дни войны см.: Афтенюк С, Елин., Коренев А., Левит И. Молдавская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза 1941—1945 гг. Кишинев, 1970, с. 84—99; Битва за Буковину. Ужгород, 1967. С. 35—41.

3 Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками, т. 2. М., 1958, с. 696. Фашистским войскам на советско-румынской границе противостояли части 9-й и 18-й советских армий, вошедших в состав Южного фронта.

4 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Situatia efectivului sub arme (mobilizate) fata de efectivul mobilizabil pe anul respecliv.

5 Нюрнбергский процесс…, т. 2, с. 712.

6 Timpul, 22.VI 1941 (editiespeciala); 23.VI 1941; 24.VI 1941.

7 Ibidem, 24.VI 1941.

8 Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1. М., 1946. С. 214.

9 Gafenco G. Preliminaires de la Guerre a i'Est. De I'accord de Moscou (21 Aout 1939) aux hostiiites en Russie (22 juin 1941). Fribourg, 1944. P. 360—362.

10 Timpul, 24.VI. 1941.

11 Лебедев Н.И. Крах фашизма в Румынии. М., 1976, с. 400. Studii, 1956, №6. Р. 20.

12 Попеску-Пуцурь и др. Румыния во Второй мировой войне. Очерки. Бухарест, 1964. С. 21.

13 Лебедев Н.И. Указ. соч. С. 341.

14 Chirnoagr P. Istoria politica si militara a razboiulni Romaniei contra Rusiei Sovietice. Madrid, 1965. P. 173.

15 ЦА МО СССР, ф. 228, on. 710, д. 13, л. 11.

16 ЦГА МССР, 706, on. 2, д. 1, л. 66.

17 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 35, л. 71.

18 Documents on German Foreign Policy (1918—1945) (далее: DGFP), series D, v. XIII. Washington, 1964. P. 66, 68.

19 Тюленев И. На Южном фронте. – Военно-исторический журнал, 1960, № 3, с. 30; Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны. М., 1962. С. 189, 190.

20 ЦА МО СССР, ф. 228, оп. 2535, д. 32, л. 160—161. 21 Timpul, 14. VII. 1941.

22 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1,д. 1117, л. 1.

23 Там же, ф. 112,оп. 1, д. 445, л. 14—15.

24 Procesul marii tradari nationale (Stenograma desbaterilor de la tribunalul poporului asupralui Antonescu). Bucuresti, 1946. P. 36.

25 Фон Шоберт – командующий 11 – й немецкой армией.

26 Гальдер Ф. Военный дневник, т. Ill, кн. I. M., 1972. С. 116.

27 ЦА МО СССР, ф. 904, оп. 8915, д. 2, л. 73—74; д. 4, л. 247.

28 Там же, ф. 204, оп. 8915, д. 4, л. 266.

29 Там же, ф. 842, оп. 3974, д. 3, л. 47—49, 53, 55, 57, 59; д. 15, л. 60, 65, 67; ф. 228, оп. 710, д. 58, л. 28.

30 Там же, ф. 5871, оп. 5748, д. 2, л. 44.

31 Там же.

32 Защитник Родины, 5.VIII 1941.

33 ЦГА МССР, ф. 679, оп. 1, д. 6392 л. 8.

34 Защитник Родины, 5.VIII 1941. 35 Raza, 5—12 и 12—19 VII 1941.

36 ЦА МО СССР, ф. 931, оп, 7220, д. 4, л. 96, 98.

37 Там же, ф.842, оп. 3974, д. 15, л. 106. 38 Timpul, 1.VIII 1941.

39 Porunca vremii, 29.VII 1941.

40 Нюрнбергский процесс…, т. 2. С. 697—699.

41 Timpul. 8.VIII. 1941.

42 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 69, л. 6.

43 Там же, ф. 679, оп. 1, д. 6392, л. 8.

44 Там же, ф. 706, оп. 1,д. 69, л. 8, 14.

45 Там же, д. 10, л. 346; д. 1117, л. 34.

46 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 7, л. 34.

47 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 10, л. 337.

48 DGFP, scries D. v. XIII, p. 226.

49 Timpul, 1.VIII 1941. 50 Viata, 24.VIII 1941.

51 Raza, 5—12.VII 1941.

52 Marea conflagratie a secolului XX. Al doiiea razboi mondial, ed. II. Bucuresti, 1974, p. 165.

53 Гальдер Ф. Указ. соч., т. Ill, кн. I. С. 152, 294.

54 Крылов Н.И. Не померкнет никогда. М., 1969. С. 64.

55 ЦА МО СССР, ф. 288, оп. 9905, д. 12, л. 3.

56 Нюрнбергский процесс…, т. 2. С. 700.

57 Там же. С. 700—701.

58 Речь шла о немецких оккупационных марках, выпущенных гитлеровцами для захваченных советских территорий и объявленных единственно разрешенной монетой.

59 Одесса в Великой Отечественной войне Советского Союза. Сборник документов и материалов, т. II. Одесса, 1950. С. 5.

60 ИДА. ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: Schimb de corespondenta intre Marele Stat Major si misiunea germana. Memoriu asupra sigurantei Ucrainei.

61 Timpul, 25.VIII 1941.

62 Procesul marii tradari nationale… P. 16.

63 Крылов Н.И. Указ. соч., с. 165.

64 Гальдер Ф. Указ. соч., т. Ill, кн. I. С. 288, 291, 293.

65 Крылов Н.И. Указ. соч. С. 164—165.

66 В действительности противник имел шестикратное численное превосходство.

67 ЦА МО СССР, ф. 288, оп. 9905, д. 7, л. 44-46.

68 ЦА МО СССР, ф. 288, оп. 9905, д. 7, л. 25—26.

69 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4178, л. 52.

70 Гальдер Ф. Указ. соч., т. Ill, кн. I. С. 376.

71 DGFP, series D, v. XIII. P. 592, 593.

72 Нюрнбергский процесс, т. 2. С. 702.

73 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Scrisoarea Comandantului Grupului de Armate Slid von Rundstedt crtre M-1 Antonescu, 11.x 1941.

74 Там же.

75 Там же. Jurnal de operatie. Odessa. 76 Albina, W.Xl 1941.

77 Timpul, 19.X, 10.X1 1941.

78 ЦГА MCCP, ф. 706, on. 1, д. 1208, л. 326—327.

79 Hillgruber A. Hitler, Konig Carol und Marschall Antonescu. Die deutsch-rumanischen Beziehungen 1938—1944, 2-te Auflage. Wiesbaden, 1965. S. 138.

80 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar. Schimbde corespondenta intre M. St. Major Regal cu Misiunea gcrmana. Scrisoarea catre D-1 G-1 C. A. lacobici, 31 Octombrie 1941.

81 Прочитав это донесение, Й. Антонеску написал на полях: «Вопрос абсолютно секретный. Хранить в архиве МИДа среди дипломатических документов войны. Придет подходящий момент для предъявления наших прав. Поблагодарите реихсмаршала за самолет (Геринг подарил Антонеску самолет. – И.Л.) и за его деятельность» (ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: Corespondenta cu ata§atul militar roman din Berlin. № 537, 5 0ctombre1941).

82 ЧОГА, Ф. 30, on. 4, д. 2, л. 459.

83 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов Dosar: Corespondenta cu atasatul militar roman din Berlin crrte Marele Cartier General. № 531, 29 Septembre 1941.

84 ЦГА МССР, ф. 706, on. 1,д. 18, л. 335.

85 DGFP, series D, v. XIII. P. 847.

86 Ibidem. P. 846.

87 Ibidem, p. 873.

88 DGFP, series D, v. XIII, p. 848.

89 Гитлеровцы принимали меры, чтобы сохранить у клики Антонеску чувство неуверенности в прочности своего положения. После подавления мятежа 21—23 января 1941 года в Германии скрывалось несколько тысяч железногвардейцев, большинство из них проживало в самом Берлине. Секретная служба докладывала, что легионеры в Германии «пользуются поддержкой немецких властей, сотрудников румынского посольства и при содействии румынских студентов-стипендиатов издают газету „Порунка времий“ (ЧОГА, Ф. 30, оп.4, д. 197, л. 361).

90 DGFP, series D, v. XIII. P. 848.

91 Ibidem. P. 844, 872, 894.

92 Ibidem. P. 844—845.

93 Ibidem. P. 846.

94 Ibidem. P. 871—872.

95 Ibidem. P. 894.

96 Ibidem. P. 846, 873.

97 DGFP, series D, v. XIII. P. 874.

98 Ibidem. P. 893.

99 Цит. по кн.; Шевяков А.А. Экономическая и военно-политическая агрессия германского империализма в Румынии. Кишинев, 1963. С. 108—109.

100 DGFP, series D, v. XIII. P. 893—894.

101 ЧОГА, ф. 30, on. 4, д. 198, л. 806.

102 ЦГА МССР, ф. 706, on. 1. д. 560, л. 296.

103 Там же, д. 566, л. 25. 104 Там же, д. 564, л.251.

105 Немалые надежды возлагались румынскими правящими кругами и на то, что Япония после головокружительных успехов в войне на тихоокеанском театре фронта против США не устоит перед соблазном захвата и советских территорий на Дальнем Востоке, что облегчит положение на советско-германском фронте.

106 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов: Dosur: Schimb descrisori ontre Fiihrer 51 D-1 M-1 Antonescu. Scrisoarea lui Hitler catre Antonescu, 29 Decembrie 1941.

107 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar Raspunsul D-lui M-1 Antonescu dat colonelului Spaike, Decembrie 1941.

108 Там же. Jurnal de operatie. Odesa. Paza si siguranta ontre Bug $i Nipru. Crimeia. 3.09.1941 —9.11.1942.

109 Anale. 1960, № 1. P. 68.

110 ЦГА МССР, ф. 706, on. 1, д. 564, л. 252.

111 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Darea de scema asupra vizitei §i ontrevederilor D-iui M-1 Antonescu on Germania. 9—15 Februarie 1942.

112 ЦА МО СССР, ф. 228, on. 710, д. 13, л. 13; д. 170, л. 12.

113 Там же, оп. 9905, д. 12, л. 261, 302.

114 Там же, ф. 371, оп. 6386, д. 112, л. 62—62 об. 115 Anale, 1965, №6, р. 51.

116 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов.

117 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4072, л. 640.

118 ЦА МО СССР, ф. 206. оп. 294, д. 48, л. 227.

119 Там же, л. 362.

120 Там же, л. 369.

121 ЦГА МССР, ф. Микрофильмы румынских документов.

122 Там же.

123 ЦА МО СССР, ф. 371, оп. 6386, д. 112, л. 63.

124 Там же.

125 Там же, ф. 206, оп. 294, д. 48, л. 245.

126 ЦГА МССР, ф. Микрофильмы румынских документов; Архив МО СССР, ф. 206, оп. 294, д. 46, л. 495.

127 ЧОГА, ф. 30. оп.4,д. 198, л. 338.

128 Там же, д. 2, л. 408.

129 ЧОГА, ф. Р-307, оп. 2, д. 134, л. 2.

130 Там же, д. 234, л. 475—476, 478.

131 Там же, д. 197, л. 478; д. 234, л. 34.

132 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4072, л. 640.

133 Там же, ф. 679, оп. 1, д. 18, л. 498.

134 Там же, ф. 706, оп. 1, д. 433, л. 2, 3.

135 Там же, л. 70.

136 Там же, д. 23. л. 89.

137 Там же, д. 433, л. 62, 67.

138 ЧОГА, ф. 30. оп. 4, д. 197, л. 343.

139 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosarcuprinzind scrisori si memorii d-lui Const. I.C. Brrtianu cu raspunsurile d-lui Maresai.

140 ЧОГА, ф. 30, on. 4, д. 197, л. 506.

141 Там же, л. 503.

142 В начале войны Венгрия направила на советско-германский фронт 4 бригады (всего 44,4 тыс. солдат и офицеров). Оккупационную службу осенью 1941 года несли около 40 тыс. человек (Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во Второй мировой войне. Военно-исторический справочник. М., 1972. С. 57, 59).

143 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 198, л. 55.

144 Лебедев Н.И. Указ. соч. С. 401. 145 Anale, 1965, №6. Р. 52.

146 Там же, д. 234, л. 488.

147 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4483, л. 470.

148 Там же, ф. 706, оп. 1, д. 566, л. 9.

149 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 197, л. 506.

150 Antonescu M. RomBnia on Europa de meine. Cuventarea rostita la Marea adunare a clerului ei onvatamontului on ziua de 19 Martie 1942 la facultatea de drept din Bucuresti, p. 22.

151 Antonescu M. Op. Cit., p. 28.

152 ЧОГА, ф. 30, on. 4. д. 234, л. 65.

153 Там же, л. 62.

154 Там же, л. 484.

155 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: Schimb de scrisori ontre Misiunea militara germana si Cabinetui militar.

156 Там же.

157 Там же. 158 Unirea, 10.V1942

159 Хортистская Венгрия отправила на фронт 2-ю армию, насчитывавшую 205 тыс. солдат и офицеров. Фашистская Италия послала 8-ю армию в составе 7 дивизий и 2 бригад.

160 В связи с поездкой вице-премьера М. Антонеску в Берлин румынский Генштаб подготовил очередную справку о «Военном вкладе Румынии в войну против СССР». Она содержит данные на 1 августа 1942 года, приводимые в сравнении с 1941 г. (ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: lucrarile de documentare care au servit la ontrevederile d-lui vice-presedinte in Gern-iania on zilele de 22 si 23 Septembrie 1942. «Die militarischen Antrengungen Rumaniens im Kriege gegen USSR»).

161 Здесь и далее в скобках указаны данные за 1941 г., приведенные в румынском документе.

162 Людские потери Румынии (убитые, раненые, обмороженные, пропавшие без вести и т. д.) на 1 августа 1942 года составляли: офицеров – 6567, унтер-офицеров – 3119, солдат – 165 200, или, как отмечается в приводимом документе, треть вооруженных сил, принимавших участие в боях. Причем потери шли главным образом за счет молодого поколении – не старше 30 лет. Стоимость потерянных и израсходованных материалов составляла 52,1 млрд. леев.

163 Argus, 14.IX1942.

164 «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М,1967. С.383.

165 ЦГА МССР, и. 706, оп. 1, д. 46, л. 329.

166 Radulescu I. Pentru un imperializm romanesc. Bucure§ti, 1942. P. 7—8.

167 Radulescu I. Op. Cit. P. 10.

168 Ibidem. P. 38. 169 Anale, 1956, №3. P. 63. 170 Unirea, 12.VI 19—12.

171 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: infor-matiuni despre Germania din punct de vedere politic si militar trimise de atasatul militar roman la Berlin. Buletinul informativ pe mai si iunie 1942.

172 Гречко А.А. Битва за Кавказ. Изд. 2-е, дополненное. М., 1973. С. 134.

173 Там же. С. 149.

174 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: Darea de seama asupra discutiilor ce an avut loc la O.K.W. in zilele de 22 si 23 Septembrie 1942.

175 Дивизии, действовавшие на Кавказе, были включены в состав немецких армий и подчинялись непосредственно их командованию. Несколько румынских дивизий дислоцировались на временно оккупированной советской территории для «охраны безопасности». В ноябре 1942 года Румыния имела под ружьем (по данным румынского Генштаба) 786 840 солдат и офицеров. Такого количества мобилизованных войск в течение всей войны фашистская Румыния больше не имела. (ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Situatia efectivului sub arma fata de efectivnl mobilizabil pe anual respectiv).

176 ЦА МО СССР, ф. 229, on. 590, д. 35, л. 6, 9.

177 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Aspectui ge neral a moduliii cum s'au satisfacut cererile de materiale pentru dotarea armatei on ultimul an.

178 Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали. Записки бывшего офицера вермахта. М., 1965. С. 36.

179 ЦА МО СССР, ф. 229, оп. 612, д. 92. д. 60.

180 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 25, л. 452.

181 Curentul, 5.IX1942.

182 Еременко А. И. Указ. соч. С. 220.

183 Там же. С. 224.

184 ЦА МО СССР, ф. 220, оп. 451, д. 166, л. 1 —2.

185 ЦА МО СССР, ф. 229, оп. 590, д. 35, л. 18.

186 Жуков Г. К. Разгром немецких войск в районе Дона, Волги и Сталинграда//Сталинградская эпопея. М., 1968. С. 36—37.

187 ВасилевскийA.M. Незабываемые дни // Военно-исторический журнал, 1965, № 10.

188 Еременко А. И. Указ. соч. С. 221.

189 ЦА МО СССР, ф. 220, оп. 451, д. 166, л. 2.

190 Сообщения Советского информбюро. М., 1944, т. III. С. 361—362.

191 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4378, л. 573. 192 Апаlе, 1960, № 1. Р. 74—75.

193 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 25, л. 276.

194 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Darea de seama asupra moclului de comportare on lupta a batalioanelor de infanterie independente.

195 Цит. по кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941—1945, т. III. M., 1964. С. 19.

196 OlteanuС, Ceaueescu /., Vocanu V. Activitatea Partidului Comunist roman on armata. 1941—1944. Bucure?ti, 1974. P. 195.

197 ИДА, ф. Микрофильмы румынских документов. Dosar: Informatiuni despre Germania din punct de vedere politic §i militar trimise de atasatui militar roman la Berlin. Buletinul informativ pe septembrie 1942.

198 В состав губернаторства Бессарабия были включены 6 уездов Молдавской Республики и Измаильская область Украинской Республики.

199 В состав губернаторства Буковина была включена Черновицкая область, некоторые северные районы Молдавской Республики.

200 В губернаторство Транснистрия были включены левобережные районы Молдавии, Одесская область, южная часть Винницкой области, западные районы Николаевской области. Вся территория губернаторства была разбита на 13 уездов, включающих 65 районов.

201 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 577 л. 2-6.

202 Там же, д. 564, л. 236.

203 Там же.

204 Там же, д. 8, л. 58.

205 Documents on German Foreign Policy (далее: DGFP). series D. v. XIII, p. 210—211.

206 Monitorul oficial, partea I, 4.IX 1941, p. 5192—5195.

207 ЦГА МССР, ф. 706, on. 1, д. 9. л. 65—69. Это соглашение в документах фигурирует еще под названием «Соглашение Хауффе – Тэтэряну».

208 Там же, д. 556, л. 89—90; д. 36. л. 6-7. 203 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 564, л. 231.

210 Там же, д. 560, л. 272.

211 Там же, д. 568, л. 166.

212 Там же, л. 166—167.

213 Там же, д. 564, л. 230—236.

214 ЦГА МССР, ф. 706, on. 1. д. 564, л. 236.

215 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1.д. 11, л. 719. 216 Там же, д. 19, л. 101.

217 Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками, т. 2. М., 1958. С 582.

218 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 1117, л. 283. 219 Там же. оп.2, д. 12, л. 251.

220 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 10, л. 249; ЧОГА, ф. Р-307, д. 165, л. 35.

221 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 10, л. 409 Об.

222 Там же, д. 9, л. 99.

223 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 198; Ф. Р-307, д. 16о, л. 35; ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1,д. 10, л. 240.

224 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 1177, л. 283; оп. 2. д. 12, л. 97; ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 35, л. 49.

225 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 2, л. 536.

226 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 565, л. 64. 65, 79.

227 Там же, д. 560, л. 232, 233.

228 Там же, л. 295, 297, 299.

229 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 7, л. 34.

230 Там же, д. 559, л. 321—322. 231 Timpul, 14.VIII 1941. 232 Unirea, 7.VI 1942.

233 ЧОГА, ф. Р-307, д. 2137, л. 33.

234 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 567, л. 187.

235 В марте 1942 года с большим трудом Бухаресту удалось добиться передачи части железных дорог Транснистрии румынской администрации (ЦГА МССР, ф. 706. оп. 1. д. 562, л. 136).

236 Там же, д. 9, л. 64—69.

237 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 12, л. 652.

238 «Фольксдейче Миттельштелле» – служба войск СС по содействию местным лицам немецкого происхождения, проживавшим на территориях, временно оккупированных Германией.

239 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1,д. 21, л. 120—122.

240 По указанию Й. Антонеску было заведено специальное дело «Вмешательство немцев в румынскую администрацию». В нем аккуратно собраны факты о попрании «прав» румынской администрации со стороны гитлеровцев. Материалы готовились в связи с предстоящим приездом в Бухарест Гиммлера.

241 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1,д. 21, л. 5—5 об., 15.

242 Там же, л. 5 об.

243 Там же, д. 13, л. 28.

244 Там же, д. 560, л. 300.

245 Там же, д. 10, л. 273.

246 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 21, л. 50.

247 Одесса в Великой Отечественной войне Советского Союза. Сборник документов и материалов, т. II. Одесса, 1950. С. 59.

248 ЦГА МССР, ф. 706, оп. 1, д. 11, л. 67—68; л. 12, л. 66; ЧОГА, ф. 30, оп.4, д. 197, л. 371.

249 ЧОГА, ф. 30, оп. 4, д. 41, л. 261; ф. Р-307, д. 165, л. 29.

250 ЦГА МССР, ф. 680, оп. 1, д. 4128, л. 347.

251 Там же, д. 21, л. 79.

252 Там же, д. 574, л. 193.

А.И. Пушкаш

СОУЧАСТИЕ ВЕНГРИИ В НАПАДЕНИИ НА СССР

В правительственных кругах Венгрии существовали разногласия лишь в вопросе о сроках вступления в подготовлявшуюся Германией войну против Советского Союза. Определенная часть правящей верхушки была не прочь несколько повременить с началом военных действий, надеясь на то, что вторжение германской армии в пределы СССР приведет к примирению Англии с Германией, к созданию «всеобщей» европейской коалиции и антисоветскому «крестовому походу». Наиболее же нетерпеливые хортисты из числа военных и государственных деятелей не желали откладывать ни на один день участие венгерских войск в войне против Советского государства. Они требовали немедленно сообщить германскому правительству о добровольном присоединении Венгрии к предстоящему походу на Восток.

Начальник венгерского Генерального штаба Хенрик Верт, отмечая 6 мая в памятной записке правительству, что германская армия готовится к вторжению в Советский Союз, утверждал, будто бы Венгрии, как Румынии и Финляндии, не миновать войны на стороне Германии, в победе которой он не сомневался. Поэтому, писал далее начальник Генштаба, нужно не только без всяких колебаний ориентироваться прежде всего на Германию, но и заключить с ней военно-политический союз, ибо в противном случае Берлин заподозрит, что венгры стремятся лишь к территориальным приобретениям без активного участия «в этой войне», и лишит их своего покровительства, от которого-де зависят не только будущие, но и ранее достигнутые успехи, т. е. сохранение уже захваченных земель и присоединение к ним новых1.

Эта памятная записка пришлась по душе премьер-министру Бардоши. Его смущало лишь то, что Германия могла отклонить предложение о заключении военного союза с Венгрией «из-за огромной разницы в силе»2. 24 апреля 1941 года Хорти при очередной встрече с Гитлером пытался уточнить роль Венгрии в будущей войне против СССР, заверяя его в своей полной преданности. Подчеркнув, что он является «ветераном борьбы с большевизмом», Хорти выразил большое удовлетворение «предстоящим разгромом СССР»3. Кроме того, в следующем месяце, когда статс-секретарь германского министерства иностранных дел барон Вейцзеккер прибыл в Венгрию в качестве частного лица, такую же попытку предпринял и Бардоши4.

Конкретного ответа ни в том, ни в другом случае не последовало. Объяснялось это, как заявил впоследствии фельдмаршал Паулюс на Нюрнбергском процессе, тем, что Гитлер тогда еще не был вполне уверен в надежности своего венгерского союзника. Он также опасался, что Венгрия, поддерживавшая связи с западными странами, не сможет сохранить в тайне военные планы Германии. Кроме того, фюрер отлично понимал, что хортистам пришлось бы обещать «новые территории», которые он желал захватить для Германии5. Гитлер был уверен, что хортистская Венгрия при любых условиях примет участие в войне против СССР, и готовил ее к этому, снабжая вооружением и военными материалами, но он оставил за собой выбор того момента, когда можно будет посвятить этого союзника в свои окончательные военные планы6.

Между тем хортистская клика испытывала все большее нетерпение. Его еще сильнее разжигали донесения венгерского посланника в Берлине Стояи. Так, 24 мая 1941 года он сообщал о близящемся нападении Германии на Советский Союз с целью его уничтожения и «овладения русским… сырьем». Посланник писал, что на советской границе уже сконцентрировано 130—140 дивизий, «которые в середине июня должны начать поход против Советской России»7. Исходя из этого, Стояи, подобно Верту, предлагал безотлагательно заключить с Германией «оборонительно-наступательный союз»8.

В начале июня Стояи доносил, что Германия рассчитывает на «молниеносную войну» против Советского государства. В следующем докладе он выразил озабоченность по поводу ставших ему известными намерений Гитлера отвести Румынии и Финляндии более значительную роль в этой войне, чем Венгрии. Надо сказать, что германское командование действительно рассчитывало использовать Венгрию в начальный период антисоветской войны лишь в качестве поставщика сырья и военных материалов, а ее армию – для прикрытия немецких флангов на венгеро-советской границе в случае контрнаступления Красной Армии. В приложении к плану «Барбаросса» говорилось, что 14 июня 1941 года германское командование даст указание венгерской армии укрепить венгеро-советскую границу9.

Хотя подобные планы и не были еще известны хортистам, однако Стояи, находившийся в Берлине, узнал о беседе Гитлера с японским послом, из которой явствовало, что Германия для нападения на СССР избрала своими главными союзниками Финляндию на севере и Румынию – на юге. Стояи чрезвычайно обеспокоило то, что при этом не была названа Венгрия. Как он писал в Будапешт, заполучить южную часть Трансильвании, которую в свое время Гитлер обещал хортистам, удастся лишь при том условии, если у последних появятся новые «заслуги» перед немецким фюрером. Наилучшей возможностью для этого Стояи считал участие венгров в войне против СССР. Более того, по его мнению, «другой такой случай» не представится10. Если же Венгрия останется в стороне, утверждал Стояи, то румыны получат шансы не только сохранить за собой южную часть Трансильвании, но и добиться пересмотра в свою пользу решений второго венского арбитража. Посланник сообщил, что нападение на СССР начнется уже в середине июня, и поэтому настойчиво рекомендовал своему правительству немедленно поставить в известность Гитлера о готовности Венгрии принять непосредственное участие во вторжении11.

Венгерские сторонники Гитлера делали все возможное, чтобы Венгрия с самого начала приняла активное участие в вооруженном нападении Германии на СССР. Еще 30 мая начальник Генштаба X. Верт вновь обратился к правительству с меморандумом, в котором потребовал провести частичную мобилизацию и немедленно обратиться к германскому правительству с «формальным предложением о добровольном вступлении в германо-советскую войну». Обосновывал он это антибольшевистской позицией Венгрии, ее связями с державами оси, стремлением к дальнейшему «приращиванию» венгерской территории, ослаблению «русского соседа» и т. п.12 Верт также уверял, что германские вооруженные силы одержат «молниеносную победу», и, следовательно, участие Венгрии в войне будет настолько кратковременным, что можно рассчитывать на демобилизацию венгерских вооруженных сил уже через несколько недель после начала военных действий. Война закончится так быстро, утверждал он, что призывники запаса успеют вернуться домой к жатве13.

Начальник Генштаба вручил этот меморандум премьер-министру в три часа дня, а уже в шесть часов вечера началось чрезвычайное заседание правительства. Поскольку подавляющее большинство его членов представляло «осторожную» часть правящих кругов, то предложения Верта не были приняты. Любопытно, что мотивировалось это решение исключительно стремлением «не нарушить» германские военные планы, которые-де определенно не предусматривают действий венгерской армии на территории СССР, поскольку никаких переговоров об этом не велось. Что же касается перспективы захватить в ходе войны Словакию и южную часть Трансильвании, о чем также писал Верт, то Совет министров отметил нереальность таких надежд, ибо неприкосновенность и целостность этих территорий гарантировал Гитлер14.

Такая позиция венгерского правительства, разумеется, являлась следствием уже упоминавшихся выше настроений в пользу некоторой отсрочки участия Венгрии в антисоветской войне. Об этом свидетельствует и ответ Бардоши от 15 июня на донесение Стояи. Вряд ли удобно, писал премьер-министр, ставить перед германским правительством вопрос о включении венгерских войск в армию вторжения после того, как его представитель Вейцзеккер неоднократно уклонялся от переговоров на эту тему. Однако, подчеркнул Бардоши, Венгрия всегда готова стать «в критический момент» на сторону Германии15.

Итак, правительство Бардоши предпочло подождать с вступлением в войну до того момента, когда это понадобится гитлеровской Германии. Определенную роль при этом, несомненно, играли расчеты на то, чтобы, с одной стороны, побольше выторговать за участие в военных действиях против СССР и, с другой, по возможности дождаться «взаимопонимания» между Германией и западными державами.

Тем временем события продолжали развертываться.

16 июня немецкий посланник в Будапеште Эрдмансдорф вручил Бардоши заявление гитлеровского правительства, в котором говорилось, что Германия намеревается предъявить Советскому Союзу ряд требований, реакцию на которые «трудно предвидеть». Далее следовала официальная просьба укрепить венгеро-советскую границу «на случай возможных осложнений». Одновременно венгерское правительство извещалось, что в Будапешт приедет высокопоставленный офицер вермахта для обсуждения с венгерским Генштабом военных вопросов.

Приезд представителя гитлеровского командования был, несомненно, связан с тем, что Верт и другие венгерские генералы еще в мае начали непосредственные переговоры с немецким Генштабом о вступлении Венгрии в войну. Они предприняли этот шаг вопреки позиции Бардоши после того, как последний не дал положительного ответа на предложения Верта, содержавшиеся в вышеупомянутой его памятной записке от 6 мая.

Таким образом, сложилась своеобразная ситуация: прогитлеровски настроенный генералитет Венгрии уже фактически обсуждал с германским командованием вопрос об участии венгерских войск в войне против СССР, а правительство Бардоши все еще ожидало приглашения из Берлина, рассчитывая извлечь больше выгод из такой позиции. Оно решило придерживаться ее и после получения меморандума немецкого правительства, поскольку в нем пока что речь шла лишь об укреплении венгеро-советской границы на Карпатах и не содержалось пожеланий, связанных с участием Венгрии в нападении на СССР.

Следует вновь подчеркнуть, что, действуя в таком духе, правительство Бардоши отнюдь не имело в виду вообще уклониться от военных действий против Советского Союза. Насколько далека была от такой политики правящая верхушка Венгрии, видно из инструкции Бардоши Верту в связи с предстоящим приездом германского военного представителя. Позиция венгерского правительства, одобренная 14 июня, «оставалась прежней» и заключалась в выжидании того момента, когда Гитлер «сочтет нужным» участие венгров «в такой войне». Тогда «мы, – говорилось в инструкции, – естественно, готовы будем его (пожелание Гитлера. —А.П.) удовлетворить»16.

Итак, Бардоши хотел действовать в строгом соответствии с «пожеланиями» фюрера. А поскольку уже поступило одно из них – об укреплении венгеро-советской границы, то он и дал Верту указание принять необходимые меры. Осуществить их предлагалось в полном контакте с командованием германских вооруженных сил, который, как подчеркивалось в этой инструкции, особенно необходим ввиду того, что венгерские железные дороги в большой мере заняты немецкими военными перевозками17.

Однако с приближением срока нападения гитлеровской Германии на Советский Союз возрастала нервозность в тех кругах венгерской правящей верхушки, которые были недовольны вспомогательной ролью, отведенной Венгрии в предстоявшем вторжении в СССР. Они не могли мириться с тем, что активная военная подготовка Германии осуществляется без их участия, а также и с тем, что Румыния и Финляндия будут участвовать в войне против Советского Союза и получат за это от Гитлера новые территории, между тем как Венгрия – «первый друг Германии в Европе» – окажется в роли второстепенного союзника фюрера и может лишиться богатой добычи. Так, Стояи в своем донесении от 17 июня еще раз в самой категорической форме писал венгерскому правительству, что венгерские войска должны принять самое активное участие в войне Германии против Советского Союза и тем самым не допустить, чтобы «плодами победы» воспользовались «румыны и словаки»18.

Особенно настойчиво добивался непосредственного участия Венгрии в нападении на СССР венгерский Генштаб. Не ограничившись переговорами об этом с германским командованием, он начал и практическую подготовку к военным действиям. Именно в это время, как было потом установлено на Нюрнбергском процессе, Верт и руководитель оперативного отдела Генштаба Ласло фабриковали фальшивые сводки о том, будто бы Красная Армия сосредоточивала войска на советско-венгерской границе и якобы там уже находилось 14 советских соединений, в том числе 8 моторизованных. Кроме того, с ведома военного министра и по договоренности с руководителем абвера Канарисом начальник контрразведки Генерального штаба венгерской армии Уйсаси в начале июня 1941 года приступил к заброске на территорию СССР разведчиков с целью уточнить местонахождение тех объектов, которые намечалось уничтожить при нападении на Советский Союз19.

Но хотя в вопросе о сроках вступления и формах участия Венгрии в антисоветской войне хортистское правительство и германское командование руководствовались различными соображениями, тем не менее гитлеровцы, как уже отмечалось, тоже не спешили включить венгерские войска в армию вторжения. Вот почему позиция «осторожных» хортистов в этом смысле больше совпадала с гитлеровскими планами относительно Венгрии, чем точка зрения «нетерпеливых».

Это показал приезд в Будапешт начальника штаба сухопутных войск Германии генерала Гальдера. Он прибыл 19 июня и в тот же день начал обсуждать с Вертом вопросы «немецко-венгерского взаимодействия». О характере этих переговоров можно судить по записке, составленной Вертом для правительства Бардоши. В ней говорилось, что, как заявил Гальдер, «немцы решат русский вопрос» вооруженным путем «в ближайшее время (примерно на протяжении этой недели)». Немецкий генерал подчеркнул, что желательно иметь укрепленную линию на Карпатах, но в то же время воздержаться от любых мероприятий, которые могли бы вызвать «тревогу у русских» и помешать немецким военным перевозкам по венгерской территории20.

Он предупредил также о том, что если германскому командованию понадобятся железнодорожные линии, ведущие через Карпаты, то их придется передать в его распоряжение. Кроме того, Гальдер поставил вопрос о необходимости построить на территории Венгрии немецкие радиостанции. Наконец, он коснулся и главного, что интересовало хортистов, а именно их непосредственного участия в военных действиях против СССР. Когда это понадобится, многозначительно сказал Гальдер, то начальник Генштаба венгерской армии будет оповещен через специального немецкого представителя в Будапеште генерала Гимера21.

Появившаяся таким образом надежда на то, что Венгрия не останется в стороне от похода на восток, несколько успокоила венгерский генералитет. Но ненадолго.

Венгерским фашистам не удалось начать вторжение на советскую территорию одновременно с германским вермахтом. Это, как уже отмечалось, прежде всего объясняется тем, что Гитлер чувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы первоначально не привлекать Венгрию к непосредственному участию в военных действиях, и не хотел давать хортистам каких бы то ни было обещаний в отношении их территориальных претензий.

На рассвете 22 июня 1941 года германские войска напали на Советский Союз. Об этом венгерский посланник был проинформирован в 4 часа утра, т. е. сразу же после начала военных действий и задолго до официального сообщения по радио. В тот же день Гитлер направил к Хорти курьера со специальным письмом22, которое немедленно было вручено регенту германским посланником в Будапеште Эрдмансдорфом.

Впоследствии Хорти в своих воспоминаниях, стремясь представить себя в выгодном свете, от начала до конца фальсифицировал содержание письма Гитлера. Считая, видимо, это письмо утерянным и рассчитывая поэтому на то, что его не уличат в обмане, он утверждал, будто бы Гитлер настаивал на немедленном объявлении Венгрией войны Советскому Союзу23, а он-де отклонил это требование, поскольку якобы проводил «самостоятельную» политику. Эти вымыслы Хорти полностью опровергаются прежде всего подлинником письма Гитлера венгерскому регенту, найденным в конце концов в одном из венгерских архивов24. В нем содержится извещение о начале военных действий на Восточном фронте и одновременно выражается благодарность за мероприятия венгерских вооруженных сил по укреплению венгеро-советской границы, что, как подчеркнул Гитлер, уменьшило возможность фланговых ударов со стороны русских и связало часть их войск25.

Что же касается инициативы в вопросе о вступлении Венгрии в войну против СССР, то она, как показывают документальные данные, принадлежала именно хортистской клике.

23 июня по предложению Бардоши Совет министров принял решение о разрыве дипломатических отношений с СССР. Хотя мотивировалось оно тем, будто такое решение вытекает из условий тройственного пакта, к которому присоединилась Венгрия предыдущей осенью26, однако вполне очевидна надуманность этого обоснования, поскольку, например, ни Япония, ни Болгария, также являвшиеся участницами названного пакта, как известно, не порвали дипломатических отношений с Советским Союзом. Более того, хортистское правительство пошло на этот шаг после того, как венгерскому посланнику Криштоффи в первый же день войны было официально заявлено в Москве, что СССР не имеет никаких претензий к Венгрии и желает видеть ее нейтральной27.

Документы опровергают и версию Хорти о его реакции в связи с нападением гитлеровской Германии на Советский Союз. Так, в телеграмме от 22 июня 1941 года, отправленной Эрдмансдорфом в Берлин, сообщалось, что Хорти, прочитав письмо Гитлера, в восторге воскликнул: «22 года я ждал этого дня. Я счастлив»28.

Возникает вопрос, не являлось ли решение о разрыве отношений с СССР свидетельством непоследовательности правительства Бардоши, которое до этого, казалось бы, сдерживало тех, кто стремился как можно скорей выступить вместе с Германией против Советского Союза. В свете вышеприведенных фактов ясно, что это было не так. Бардоши хотел того же, что и Верт или Стояи, т. е. активного участия Венгрии в антисоветской войне. Различие их позиций состояло лишь в том, что они по-разному оценивали необходимость инициативы в этом вопросе со стороны венгерского правительства.

Начальник Генштаба и посланник в Берлине отражали мнение тех, кто считал «добровольное» вступление Венгрии в войну такой заслугой перед Гитлером, за которую можно получить при дележе добычи большую долю, чем за простое исполнение приказов из Берлина. Бардоши же и его единомышленники, напротив, придерживались той точки зрения, что если предложение об участии венгерской армии в военных действиях против СССР последует от Германии, то Венгрия сможет обусловить свое согласие максимальными территориальными претензиями.

Как мы видели, Бардоши просчитался, ибо Гитлер мог обойтись без венгерских войск и поэтому предпочитал дождаться «добровольного» вступления Венгрии в войну, используя пока что эту страну как военный плацдарм и источник стратегического сырья. Такая позиция Берлина сразу же после нападения германских армий на Советский Союз стала ясна не только Бардоши, но и всей хортистской клике. Это, несомненно, поколебало почву под ногами у тогдашнего премьер-министра. Дальнейшее промедление с принятием «решительных» шагов могло привести к смене кабинета.

О том, что Бардоши видел такую опасность и действовал с целью отвести ее от себя, как раз и свидетельствуют его заявления на заседании Совета министров 23 июня по вопросу о разрыве отношений с СССР. Подлинные материалы об этом, не включенные в официальную запись, представил после войны на судебном процессе над Бардоши бывший государственный секретарь премьер-министра Иштван Барци, ведавший составлением протоколов заседаний правительства.

Из этих материалов следует, что именно Бардоши внес предложение порвать дипломатические отношения с Советским Союзом, а когда министр внутренних дел Ф. Керестеш-Фишер бросил реплику: «Не так быстро», то премьер-министр возразил: «Чем быстрее, тем выгоднее». При этом он пояснил, что другая политическая группировка, а именно, как он намекнул, «партия обновления» Имреди, начала атаку на правительство с целью свалить его и заполучить министерские портфели29. Кроме того, Бардоши считал необходимым «действовать решительно» еще и потому, что один из лидеров оппозиции Андраш Мечер, пользовавшийся «доверием немцев», спешно отправился в Берлин, а это означало появление нового соперника нынешнему правительству30.

Есть все основания предполагать, что Бардоши не преувеличивал возникшую перед ним и его единомышленниками угрозу потерять министерские портфели. Если учесть ту особенность хортистской Венгрии, в силу которой политика правительства фактически определялась самим регентом, то станет ясно, что последний до поры до времени разделял точку зрения своего премьер-министра. Не решился бы Бардоши без согласования с ним предложить и разрыв отношений с СССР. Более того, Хорти, несомненно, ждал сообщения Бардоши о том, что такое решение принято, ибо последний после благополучного окончания дебатов по этому вопросу объявил перерыв заседания Совета министров и отправился к регенту, а буквально через несколько минут возвратился и объявил: «…Его превосходительство регент согласен с этим решением правительства»31.

Представляет интерес и реакция Германии на решение венгерского правительства о разрыве отношений с Советским Союзом. Бардоши сообщил о нем немецкому посланнику в Будапеште Эрдмансдорфу и одновременно поручил Стояи информировать германское правительство. Любопытно, что, когда Бардоши спросил Эрдмансдорфа, нет ли у него замечаний по этому поводу, последний уклончиво ответил, что разрыв дипломатических отношений с СССР он считает само собой разумеющимся, ибо это минимум того, что могло предпринять венгерское правительство32. Желая показать свою готовность сделать все, что прикажет Гитлер, венгерский премьер-министр спросил далее, не пожелает ли немецкое правительство сохранить в Москве венгерского посланника и военного атташе с целью сбора разведсведений. На это гитлеровский посланник с той же сдержанностью ответил, что в Берлине предпочтут этому факт подтверждения солидарности Венгрии со странами оси. После этого Бардоши поспешно заверил Эрдмансдорфа, что в отношении солидарности не может быть никакого сомнения33.

Не менее осторожно действовал и упоминавшийся выше гитлеровский генерал связи Гимер, давая понять, что Германия ждет от Венгрии «активности» в начавшейся войне с Советским Союзом. Согласно письменному докладу Верта правительству, Гимер в беседе с ним заявил34 от имени немецкого командования, что Германия «приняла бы любое военное участие Венгрии» (в вооруженной борьбе против СССР. – А.П.) и просил сообщить ему, согласна ли на это Венгрия и если – да, «то какой силой и когда»35.

Кстати, на основании двух телеграмм Эрдмансдорфа, обнаруженных в архиве в Лондоне Дьердем Ранки, последний считает, что Хенрик Верт преувеличил значение слов Гимера и передал их Бардоши как официальное предложение об участии Венгрии в войне против СССР36. Как гласит первая телеграмма, Эрдмансдорф узнал от Бардоши, будто Гимер сказал Верту, что «участие венгерской армии в войне против СССР желательно».

Во второй телеграмме сообщается, что генерал Гимер в беседе с немецким посланником по-другому изложил содержание своих переговоров с венгерским Генштабом. Он заявил, что не обращался с официальной просьбой, а лишь передал начальнику мобилизационного отдела следующую записку: «Мы (т. е. Германия. —А.П.) всегда примем всякую венгерскую помощь. Мы не требуем, но с благодарностью примем все то, что предложат нам добровольно»37.

На наш взгляд, разница между этим и вышеприведенным вариантом сказанного (или написанного) Гимером невелика и в любом случае отражает тот тайный нажим, который оказывали гитлеровцы на правительство Венгрии с тем, чтобы ускорить его добровольное присоединение к войне против СССР. О том, что Гимер действовал именно с такой целью и по прямому указанию высшего немецкого командования, свидетельствуют и другие документы. Из них видно, что в первой половине дня 23 июня 1941 года генерал Гальдер из Берлина вызвал по телефону Гимера и изложил ему следующую германскую позицию относительно Венгрии: «Сейчас важно, чтобы венгерские военные инстанции привели в движение политическое руководство и чтобы последнее само предложило свои услуги… Мы не можем выставлять требования, ибо за них нужно платить, но за любую поддержку, особенно за подвижные части, мы были бы благодарны»38.

Вероятно, с этими соображениями были знакомы многие из гитлеровских генералов. Так, венгерский посланник в Загребе прислал донесение, в котором изложил пожелание командующего немецкими войсками в том районе, чтобы Венгрия «в ее будущих интересах» приняла участие в войне против Советского Союза хотя бы силами одной дивизии39.

Все это исчерпывающе показывает, что хотя гитлеровская клика и желала включения венгерских войск в свою армию на Востоке, однако политические соображения не позволяли ей прямо потребовать от правительства Венгрии ни разрыва отношений с Советским Союзом, ни тем более объявления ему войны.

Венгерские фашисты фактически по своей инициативе сделали первый из этих шагов и лихорадочно готовились ко второму. В тот момент они даже не выдвинули перед Германией своих территориальных притязаний, рассчитывая, что уже сам факт участия в антисоветской войне даст им право на осуществление планов создания «Великой Венгрии». После нападения Германии на СССР ими овладел страх «опоздать» к дележу добычи, и они стремились ради этого выслужиться перед Гитлером, поскорее вступить в войну против СССР.

Причины такой спешки были весьма простые: хортисты полагали, что Германию ждут на Востоке такие же «молниеносные» победы, как на Западе. Военный министр Карой Барта, например, так изложил на заседании Совета министров 23 июня свое «компетентное мнение» о вероятном исходе германо-советской войны: «Поскольку немцы одержали победу над поляками за 3 недели и примерно за тот же срок покончили с французами, разбили югославскую армию за 12 дней и за 3 недели заняли все Балканы, я считаю, что в течение 6 недель немцы окажутся в Москве и полностью разгромят Россию»40.

Документы того времени показывают также, что в Венгрии тогда одержали верх сторонники участия в войне против Советского Союза отчасти и потому, что этот шаг хортистов одобрили правительственные круги США. «Американское правительство поймет участие Венгрии в русской войне и оценит ее действия, так же как и Финляндии», – докладывал в секретном донесении венгерский посланник в Вашингтоне. Далее он сообщал, что государственный секретарь США К. Хэлл «весьма достойно оценил …нашу (хортистскую. —А.П.) антибольшевистскую позицию» и что, как полагают американский президент и государственный секретарь, участие Венгрии в войне против СССР было «неминуемым»41.

Когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, посол США в Риме Филиппc счел нужным сообщить венгерскому поверенному в делах, что «Америка помогает русским только тем, что разрешает им покупать товары. В военном отношении США и Англия не особенно помогают Советам». И тут же добавил, что «горячее желание» Вашингтона заключается в том, чтобы Германия и СССР «сожрали друг друга»42. Как известно, подобно Филиппсу высказывался и сенатор Трумэн, ставший позднее президентом США43.

Венгерское правительство не просто ожидало создания коалиции антибольшевистских государств, но и предпринимало активные шаги, изъявляя готовность взять на себя роль посредника с целью заключения «закулисного мира» западных стран против Советского Союза. Это подтверждает, в частности, так называемое дело Кевера. Относящиеся к нему документы сохранились, хотя во время войны венгерское посольство в Берне получило из Будапешта приказ уничтожить их44. Кроме того, некоторые сведения о «миссии» Кевера стали известны после войны из документов, захваченных советскими войсками в Германии. Это донесение статс-секретаря гитлеровского министерства иностранных дел Вейцзеккера и приложенное к нему письмо немецкого генерального консула в Женеве Крауля45.

Из всех названных материалов явствует, что депутат венгерского парламента Густав Кевер, которого хортистский посланник в Берне Янош Ветштейн охарактеризовал как человека, имеющего «хорошие связи» с англичанами и американцами, и «интригана»46 по заданию Будапешта и с согласия Берлина вел закулисные переговоры с «неофициальными» представителями британских правящих кругов. 13 сентября племянник лорда Бивербрука некий Эйткен заявил ему, что в Англии «были бы рады» заключить с Германией «компромиссный мир». Кевер немедленно сообщил об этом немецкому консулу в Женеве и венгерскому посланнику в Берне, выразив готовность отправиться в Лондон для