home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Тимофей Строкач

В селе, в котором жил Тима Строкач, называемом Белая Церковь, насчитывалось сорок хат. А в центре села стояла церковь — черная, деревянная, из векового кедра, что крепче железа. Срубили ее одновременно с хатами пришельцы с Украины — Сущенки, Моисеенки, Строкачи в прочие бедняки посреди суровой здешней тайги.

О той далекой настоящей Белой Церкви вспоминали мужчины со вздохами, а женщины со слезами. Непосильные налоги и нехватка земли заставляли людей уходить из родных украинских мест целыми семьями и даже деревнями, и, поверив посулам вербовщиков, они ехали искать счастья на край света.

За год до нового, двадцатого века дерзнул отправиться сюда, на Дальний Восток, «шукаты щастя» и Амвросий Строкач с женой и тремя сыновьями мал мала меньше. Тимы тогда еще и в помине не было — обо всем он знал из рассказов старших. Мечтали, что заживут богато и привольно на новых землях, но никто из приехавших не разбогател. Бились Строкачи с нуждою дружно, всю силу вкладывали в работу, а ничего не вышло.

А уж за что только не брались Строкачи: и гречу, исконную кормилицу, сеяли, и на Китайско-Восточной железной дороге, которая только строилась, работали. А ведь были Строкачи работящими, к любому делу годными и очень хотели выйти в люди.

Тима появился на свет в 1903 году. Жили они уже на строящейся тогда станции Пограничная, что между Россией и Китаем.

В ту пору Строкач-отец снова увел семью в деревню, к земле. На этот раз осели в Спасском районе, в 20 верстах от «чугунки» — приняли невезучих земляки-украинцы из села Белая Церковь. Здесь Тима уже помнил себя. Был он высоконьким, тощим, любознательным мальчишкой, до всего привыкшим доходить собственным разумением.

Среди товарищей отличался он не только умом, но еще силой и добротой. Хотя часто клал на лопатки сверстников, однако мало кто на него обижался, потому что делалось это в честном бою. Иных состязаний Тима не признавал. И в коноводы не метил — само собой так получалось, что было всем с ним интересно и лестно дружить. Вот вроде бы все мальчики вместе были на ярмарке, а вернулись — и оказалось: Тима увидел больше других, рассказал занятнее, даже горькие песни о японской войне, что пелись там под гармонь и скрипку, запомнил.

— Ах, Тима, сынку мий, — вздыхал отец, — тебе бы учиться не в сельской школе, а в Спасской гимназии. Прости своего неспроможного нещасливого батьку, что грошей у него нема на это…

Но и сельскую убогую школу Тима мог посещать только зимой: от ранней весны до поздней осени стерег чужих коней.

Амвросий Строкач был человеком мягким, даже кротким. Очень жалел жену Прасковью и детей своих — Андрея, Филиппа, Василия, Никиту, Тимофея и последыша — дочку Лидию. И терзался, что не смог дать им хорошей жизни. Был он высок, жилист, костист, очень силен и на вид суров. Но стоило попристальнее заглянуть в его глаза под грозными лохматыми бровями, как становилось ясно, какое у него доброе, открытое людям сердце. И при всем этом Строкач-отец никогда не угодничал перед теми, от кого зависело, дать или не дать ему работу и, стало быть, хлеб его семье. Очень по той самой причине не везло в жизни этому мягкому и непреклонному человеку.

Детей он старался воспитать подобными себе.

Больше других походил на отца и обликом и характером младшенький, сероглазый серьезный Тимоша.

В тайгу подросший Тима наладился ходить со старой безотказной отцовской одностволкой. Очень скоро стал неплохим охотником, познал жестокие таежные законы. А однажды неподалеку от села набрел Тима на арестантов. Они работали на лесоповале под присмотром вооруженных охранников и оказались людьми приветливыми и интересными. Не ругались плохими словами, как их конвоиры и пьяные сельские мужики, говорили складно, точно читали по книге. Отец не запретил сыну встречаться с арестантами, и тот стал часто посещать лесоразработки, хотя молчаливая, занятая домашней работой мать на этот раз возражала. То, что говорили заключенные, было для Тимы как откровение. Такого он не встречал в книгах, которые давал читать школьный учитель.

Уже в германскую войну, когда из армии после лазарета приехал в отпуск Андрей, состоялся у братьев разговор.

— Что читаешь, Тимка? — спросил старший.

— Достоевский, роман «Преступление и наказание», — ответил младший, подавая томик.

— Достоевский… — Андрей полистал, вернул. — Что ж. Слыхал, но читать не довелось. — Вздохнул и сказал памятно, на всю жизнь: — Только, братику, важнее теперь для нас читать книжки, на которых вот здесь, сверху, написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Приехал он из Белоруссии, с Западного фронта, после Октября, в начале восемнадцатого, демобилизованный. Рассказы брата, мысли его Тиме были уже знакомы от тех заключенных, с которыми познакомился перед самой революцией. И очень скоро в одну из ночей Амвросий Феодосьевич разбудил младшего сына. Тима увидел батю своего и четырех братьев одетыми по-походному и вооруженными кто чем мог — старой берданкой, фронтовым карабином, тесаками, ножами. Он все понял:

— Тату, братики, возьмите меня с собой!

— Тиму не пущу! — крикнула тихая, спокойная всегда мать. — С ума сошел старый. Всю семью хочет под корень. Хватит там вас пятерых.

Прасковья Ивановна напрасно беспокоилась — муж и не собирался брать Тимошу в красногвардейский отряд.

Он оставался за старшего с матерью и сестрой. Обнялись все Строкачи на прощание, ни одной слезы никто не проронил.

Вскоре Строкач-старший сам отправил своего Тимошу к партизанам: пусть воюет за новую жизнь…

В партизанском отряде заметили смелого парнишку и стали посылать Тиму в разведку. А когда большими силами ударили белые на Спасск, город пришлось отдать, и стала Белая Церковь центром партизанского края, в доме Строкачей расположился его штаб. Те недели и месяцы были для шестнадцатилетнего Тимоши настоящим военным университетом. Он близко узнал многих партизанских командиров и комиссаров — Борисова, Певзнера, Постышева, сдружился со своим ровесником Сашей Булыгой[6].

Теперь уже никому не приходило в голову оставить его дома. Небывало лютой зимой 1920 года партизанский край оказался под ударом белогвардейских сил генерала Детерикса. Одетый в драный кожух, стоптанные валенки, Тимофей ходил в разведку к железной дороге, по которой враг подбрасывал подкрепления. А потом тем же путем повел партизан Баранова в тыл к белым. В сорокаградусный мороз отряд вышел к железной дороге и перерезал ее. Атаковавшие Белую Церковь части, не получая подкреплений, были отрезаны от главных сил и стали поспешно отходить.

В том бою молодой Строкач раздобыл первый военный трофей — великолепный маузер. Хотел отдать его командиру, но тот сказал, что солдатский трофей всегда приносит боевую удачу и нельзя с ним расставаться. Вернулись домой, и тут Баранов увидел: на плече его партизана проступала через одежду кровь.

— Ты ранен?

— Нет, товарищ командир, это винтовка разбила, когда по тайге шли.

— Что же не сказал ты, парень, разве можно было такую боль столько часов выносить?

— Постеснялся тогда. Не до меня вам было.

— А после боя чего молчал?

— Решил дотерпеть.

— Силу воли проверял, так я понимаю, — сказал Баранов. — Ну молодец, Строкач, будет из тебя настоящий вояка. А винтовку больше не носи. Воюй со своим маузером, он полегче. Подрастешь, отъешься, тогда и трехлинеечку возьмешь. Если, конечно, к тому времени война не кончится.

Не скоро кончилась на Дальнем Востоке война — много позднее, чем в Европейской России. И до полной победы над белогвардейцами и интервентами воевал молодой партизан Тимофей Строкач.

Летом двадцатого, когда отошли в Забайкалье главные партизанские силы, ворвались в село японцы. Началась расправа, первой запылала школа, потом несколько домов партизан. Среди крика и плача женщин и детей два десятка арестованных односельчан прошли по улицам.

Но к вечеру вернулись отец и брат Филипп, помогли заложникам ускользнуть от японцев. А Тимофей со сверстниками Родей Сущенко и Юхимом Моисеенко, всего человек двадцать, задумали отомстить.

Вспомнили, что стоит вражеский бронепоезд в распадке, у пустынного разъезда, где Тима работал грузчиком когда-то, а в тупике приткнулась нагруженная лесом платформа…

Быстро пробрались туда.

— Ну, хлопцы, взяли, — тихо скомандовал Тима, — еще взяли. Пошла, родная!

Сначала со скрипом, тихонько, потом все быстрее покатилась тяжелая платформа под уклон. Уже вдали раздается торопливый перестук колес с рельсами. И вот лязг ломающегося железа, тяжелый удар донесла земля, и вслед взрывы, выстрелы.

Побледневшие, но решительные парни переглянулись:

— Каюк бронепоезду! Будут, гады, помнить село Белая Церковь…

Когда образовалась комсомольская ячейка, секретарем выбрали Тимофея Строкача. Его и еще нескольких хлопцев и девчат принимали в РКСМ на первом собрании. Принять-то приняли, а за членскими билетами все никак не могли собраться ни секретарь сельской ячейки, ни его комсомольцы. Все добровольцами пошли в чоновский отряд, и дел хватало.

Днем, поставив тут же винтовки, работают ребята по ремонту железной дороги — меняют рельсы, шпалы, производят балластировку пути. И ни одной ночи не проходит без тревоги — из-за близкого (в десяти верстах) кордона прорываются шайки белогвардейцев и хунхузов, лезут контрабандисты, лазутчики, диверсанты. В помощь пограничникам Спасский уездный комитет партии выделил отряд ЧОН села Белая Церковь. Дело доходило до серьезных многодневных боев. А однажды (это было гораздо позже, уже в двадцать третьем) большая банда совершила вооруженное нападение на город Спасск. И пришлось Тимофею вести группу пограничников и весь свой отряд по знакомым дорогам в тыл противнику. С рассветом они отрезали банде путь за рубеж. Огневого боя она не приняла — хунхузы кинулись к границе, и тут их дружными залпами встретили пограничники и чоновцы Тимофея Строкача.

После боя командир пограничников сказал ребятам, что благодарит их от лица Рабоче-Крестьянской Красной Армии за помощь и дает трое суток отдыха. Пусть отоспятся и отправятся, наконец, в уком комсомола. А то за что же на них напасть такая: неплохо воюют, а билеты комсомольские никак получить не могут…

Какую роль сыграл в судьбах семерых белоцерковских парней из отряда ЧОН — в том числе и Тимофея Строкача — этот лукаво-серьезный, еще молодой, да поседевший командир-пограничник товарищ Орлов, сказать теперь нелегко. И видел-то он их всего несколько боевых дней. А когда вызвали всю дружную семерку в Спасск, у секретаря укома комсомола на столе список лежал, и в нем первым по селу Белая Церковь значился Тимоша Строкач.

Уком комсомола рекомендовал его в пограничные войска.

Недалеко от родных мест выпало служить красноармейцу Строкачу — в Никольско-Уссурийском пограничном отряде, что занимал самый левый фланг огромной границы Республики Советов — от реки Тюмень-Ула на стыке с Кореей и далеко на север по реке Уссури.

Пополнение встретил уже знакомый красный командир Орлов с серебряной головой и не сходящим даже зимой загаром. Он оказался комендантом Иманской погранкомендатуры.

— Значит, учить вас ездить на конях и стрелять не надо, — весело сказал он. — Это хорошо, это даже очень отлично. Потому что некогда учиться. Ожидаем со дня на день из-за кордона нападения крупного отряда бандитов. Задача такова: не отбросить банду назад, на сопредельную сторону, а полностью уничтожить. Как мы говорим, снять с централизованного учета. Все ясно?

И хотя пока все было неясно, семеро молодых пограничников дружно, с азартом ответили то, что полагалось:

— Так точно, товарищ командир!

Но седой оптимист товарищ Орлов являлся начальником, как говорилось в погранвойсках, прямым — у него таких бойцов, как Строкач, были сотни. А вот непосредственным начальником Тимофея стал командир отделения Петр Первушин, ровесник, комсомолец, забайкалец, воевавший в Красной Армии еще с девятнадцатого, славный, преданный товарищ и терпеливый наставник.

Потянулись пограничные будни. Из-за кордона непрестанно прорывались большие и мелкие банды белогвардейцев и хунхузов, шайки контрабандистов, проходили диверсанты, шпионы, террористы. Плотно закрыть границу отряд, несмотря на все усилия, пока был не в состоянии.

Только что сколоченному отряду надо было все создавать заново. Не было мостов. Реки, текущие к границе, приходилось преодолевать на плотах или лодках, а то и вплавь на лошадях. Однажды во время переправы через реку Иман испуганный близкой стрельбой конь сбросил с себя Первушина; тот был в полной амуниции — с винтовкой за спиной, при шашке, в тяжелых сапогах, — Петро стал захлебываться. Тимофей, который был отличным наездником и пловцом, кинулся прямо с седла, не отпуская поводья, на выручку. Нырнул, перехватил командира уже под водой, потащил наверх, подсадил в седло своего коня, сам поплыл рядом. На берегу Петро пришел в себя:

— Спасибо, Тимоша, друг, а то я, признаться, уже почти до речного царя добрался…

По берегу Уссури, тянущейся от озера Ханка на север и составлявшей почти половину отрядной границы, густо росли деревья и кустарники. Пограничной тропы еще не было, и нарядам приходилось продираться сквозь чащу.

Не хватало обмундирования, оружия. Далеко не всюду стояли домики застав, и приходилось жить в крестьянских домах, даже в землянках, скудно было с продовольствием, фуражом.

А в ближнем тылу отряда, в прикордонных селениях и городках, скрывались, поддерживаемые кулачьем, остатки белогвардейщины; активно вела себя еще не раздавленная японская и американская резидентура; в таежных сопках свили гнезда осколки недобитых разномастных шаек — они грабили население, жгли дома, угоняли скот, убивали активистов. В самом Имане, невидном городишке, затаились направляемые из-за Уссури активные террористы. Через несколько месяцев после приезда Тимофея, в разгар операции по поимке банды бывшего царского офицера Даренского, подверглась нападению группа работников комендатуры, в которой были Первушин и Строкач. Они обедали в китайском ресторане в центре городка. Вдруг в открытом окне показалась чья-то голова, потом рука с пистолетом, и тотчас брызнуло со стола на вскочивших пограничников соком от разлетевшегося под ударами пуль арбуза. Как птица вымахнул в окно легконогий, ловкий Тимофей, сверху упал на ошалевшего террориста, опрокинул, и тот крикнуть не успел, как выкрутил ему за спину руку с пистолетом.

В тот же день на вокзале стреляли и в старшего оперуполномоченного комендатуры, друга Тимофея Володю Измайлова. Этот отчаянный террор был ответом врагов на действия пограничников, которые одну за другой «списывали в расход» местные банды.

Крепким орешком для комендатуры долго была группа Даренского. За ней гонялись и до приезда Тимофея, и при нем. Хитер, изворотлив, коварен, жесток был бандит-закордонник, «его благородие», поклявшийся ни много ни мало как истребить иманских пограничников. Узнав об этом, ребята взвились: на партийно-комсомольском собрании решили не давать себе отдыха, пока действует Даренский. Встал только что принятый в кандидаты ВКП(б) решительный Первушин:

— От своего имени и от имени моего помощника и верного друга Тимы Строкача заверяю…

Долгие часы просиживали начальник группы и его помощник в нарядах над Уссури. За рекой в городе, именуемом Ху-ли-сан, располагался штаб белогвардейцев. Оттуда по бесчисленным тропкам и дорожкам, отрядами и в одиночку двигались на нашу сторону бандиты, чаще всего нацелившись на удобную для внезапных действий Ракитинскую долину.

Ждали только данных разведки. Наконец она сообщила, что находится Даренский со своим штабом в селе близ райцентра Ракитное.

Комендант Орлов сам руководил операцией. В помощь прибыли кавэскадроны, были стянуты чоновцы из всей округи. Все силы Орлов разделил на три части. Одну из групп возглавил Первушин, другую Строкач. Они не имели еще званий командиров, но фактически уже исполняли эти обязанности.

Первой ушла конная разведка, переодетая в гражданское платье. Надо было действовать крайне осторожно. Этот Даренский практиковал такой прием: одевал часть своих людей в пограничную форму, и они появлялись в населенных пунктах. Бандиты собирали коммунистов, комсомольцев, сельских активистов якобы на собрание, а затем уводили в лес и убивали. Приходилось объяснять в селах, что люди разного возраста могут быть только среди лжепограничников, им нужно давать отпор и срочно извещать об их появлении в комендатуру или на заставы.

И теперь, едва разведчики из мангруппы появились вблизи тех мест, где оперировала банда, в комендатуру верные люди тотчас дали знать, что замечено несколько одиночных всадников («Молодые, но в гражданской одежде»); кто такие и каковы их намерения, понять не удалось… Получив сообщение, краском Орлов довольно потер руки («Своя своих не распознаша!»). Но оказалось, радоваться рано: тотчас прискакал охлюпкой, без седла, парнишка-чоновец:

— Там кавалерийский эскадрон взял в плен бандитов в гражданском, хотят их порубать!

Пришлось срочно выручать своих разведчиков, которых красноармейцы не знали. («Неувязочка твоя, дорогой товарищ Орлов», — самокритично заметил комендант.)

Потом уже стало известно, что из тех же сел информировали не только комендатуру: предупрежденные кулачьем, Даренский и его подручные действовали крайне осторожно. Отдельные небольшие отряды закордонников не выдавали себя, даже если благоприятно для них складывалась обстановка. Петр Первушин со своей группой устроился на ночевку в том же селе, где в одном из сараев скрылся отряд бандитов. Тем представился отличный, редчайший случай уничтожить пограничников сонными. Но опытный офицер не воспользовался заманчивой возможностью — терпеливо выждал, пока первушинцы уедут. Узнав об этом печальном эпизоде, Петро ахнул от досады и сник бы вовсе, если б не друг. Тимофей долго убеждал, что от такой случайности не застрахован даже опытный боевой краском Орлов. Ведь он при очень сходной ситуации был схвачен и расстрелян бандитами, только воскрес и снова с ними дерется. Петро помаленьку отошел, и друзья вспоминали уже с юмором о бандитах, через щели в стенах сарая злобно следивших за уезжавшими пограничниками.

Обидно, конечно, было всем, что упустили, но ничего не поделаешь, надо исправлять промах.

Отдельные стычки с небольшими отрядами Даренского продолжались несколько месяцев. И вот уже осенью точный сигнал: «их благородие» с группой человек в 150 замечен вблизи Ракитного, на заимке у местного кулака. Ринулись туда пограничники с трех сторон, окружили район и стали сужать кольцо. Ворвались на заимку — никого: ни хозяев, ни гостей. Предупрежденный Даренский скрылся. Куда? Неизвестно. Надо искать.

Орлов даже как будто повеселел, узнав об этом, сказал:

— А я и не располагал, что черная борода глупее…

Подозвал Измайлова (тот уже ездил верхом, хотя рука была на перевязи), Строкача, Первушина, отдал короткие распоряжения, и два отряда, разделившись, разными дорогами ушли на рысях к дальнему лесу, к таежным сопкам.

Теперь все решали быстрота, интуиция следопыта, опыт пограничной службы и, конечно же, солдатская смелость и удача.

Тимофей даже не смог потом объяснить, что помогло ему верно обнаружить путь отхода бандитов. Все же осторожность в Даренском должна возобладать, решил Тимофей. Боевой офицер, командующий военным отрядом, отошел бы к своим сопкам, где можно драться с превосходящими силами противника. Но бывший генштабист Даренский давно уже обрел психологию бандита, привыкшего избегать прямого боя и предпочитавшего ему бегство. Оттого Строкач торопился перекрыть границу. Он поспел к кордону раньше бандитов: видимо, Даренский все же колебался, петлял, прежде чем дать окончательный приказ об отходе на сопредельную сторону.

Тимофей спешил своих бойцов, положил их в широкую цепь, слегка загнув фланги, обращенные в сторону противника. Лучших стрелков оставил при себе, в центре «подковы», — главный удар предстояло принять здесь.

Теперь успех всей операции зависел от того, выдержит ли отряд удар во много раз более сильного врага.

Ждали недолго: по цигарке едва успели выкурить.

Рассыпавшись лавой, с воем и криками, крутя в воздухе шашками, стреляя из винтовок, понеслись бандиты на залегших пограничников. Первый залп многих из них выбил из седел. В таких случаях, когда не удался первый ошеломляющий наскок, лава заворачивает и отходит. Но у Даренского не было иного выбора, кроме прорыва к границе. Скоро, привлеченные боем, должны были подойти главные силы пограничников. И поэтому бандиты снова пришпорили коней. Бойцы стреляли, уже не дожидаясь команды на залповый огонь. Особенно сильный урон атакующим наносили стрелки, находящиеся на флангах. Если бы Тимофей имел хотя бы один-два ручных пулемета, отбивать атаки было бы много легче.

Сам он стрелял неторопливо, расчетливо, мельком удивляясь своему хладнокровию. Положение создавалось тяжелое. Но вот противник не выдержал: атакующие стали класть лошадей и стрелять из-за них, как из-за укрытий. Огонь с той стороны усиливался, с нашей — одна за другой замолкали винтовки. Только тяжело раненные пограничники переставали стрелять. Ни один не отползал назад, к предречному леску, где коноводы укрыли лошадей.

Вот кто-то из бандитов приподнялся:

— Эй вы, краснопузые, лучше пропустите нас добром, а то всех до одного перестреляем!

Тут же того, кто предлагал такое своеобразное «перемирие», срезала пуля. Тимофей понимал: бандитам под огнем не сесть на коней, чтобы отойти. Но если не подоспеют на помощь товарищи, еще полчаса огневого боя — и всех пограничников перебьют…

Ствольная накладка стала горячей от стрельбы. Тимофей отложил винтовку, вытащил маузер, принялся стрелять из него. Над медленно ползущими на сближение бандитами вихрились легкие облачка пыли…

И тут издалека донеслось долгожданное родное «а-а-а-а!». Победный клич уцелевшие пограничники, быть может, скорее почувствовали, чем услышали.

Бандиты заметались. Одни поднимались и бежали назад, другие навстречу выстрелам бойцов Строкача. Но это уже была агония. Через несколько минут в клубах пыли подскакали густой лавой пограничники, красноармейцы, чоновцы.

— Клади оружие, гады!

— Выше руки подыми, твое благородие!

Тимофей поднялся и на слабых ногах пошел навстречу всадникам. Около спешившегося бледного Орлова остановился:

— Товарищ командир, задание выполнено. В отряде трое убитых, раненых подсчитать не было возможности. Докладывает красноармеец Строкач.

Осень 1925 года выдалась жаркой — мангруппа гонялась за бандами Ширяева, Гацелюка, хунхузами. К тому же еще краском Измайлов, возглавлявший в комендатуре опергруппу, «по-приятельски» все чаще привлекал Тимофея к участию в допросах задержанных бандитов и контрабандистов. Володя обнаружил в товарище «талант оперативника» и считал, что он, как никто, ловко умеет во время допроса проникнуть в ход мыслей запирающегося врага и отлично выводить его на чистую воду.

Тимофея рекомендовали на учебу в Минскую пограншколу.

Высокого мнения о способностях Строкача был не только комендант Орлов, направивший его на учебу, но и другие отрядные начальники: одни считали, что Тимофей станет отличным строевым командиром, другие — что он рожден быть политработником, комиссаром.

В общем, все сходились на том, что Тимофей Строкач — личность незаурядная, прирожденный пограничник и ждет его в войсках большая судьба.

Перед самым отъездом пришла от брата из Белой Церкви телеграмма: «Отцом несчастье. Приезжай срочно. Андрей».

Еще не добрался до дому, а уже знал: бати в живых нет. На станции Свиягино встретился односельчанин, рассказал: когда Строкачи — отец и сыновья — стали застрельщиками в организации коммуны, кулаки грозили не раз… Как из-за кордона банда новая прорвется — летит очередная кулацкая угроза. Ружье старое, довоенное еще (так Тиме знакомое!) у Амвросия Феодосьевича в изголовье всегда стояло: ночами всякое случалось — и поджоги, и стрельба в окна. Старый Строкач даром что мягкий, приветливый был человек — линию коммунарскую гнул настойчиво, угроз не пугался. На меже и лег с простреленной головой. С поля везли Феодосьевича на простом крестьянском возу, точно на триумфальной колеснице, и народ толпами выходил навстречу. Так в старое время генералов не провожали.

Тимофей погоревал, как мог, утешил мать, но нужно возвращаться на службу. Вложил Строкач в комсомольский билет фотографии отца и семейных, распрощался с домашними, с товарищами и уехал.

Через полтора года, в 1927 году, окончив пограничную школу, командиром он возвратился на Дальний Восток. Обстановка на границе все более усложнялась.

Тимофей Строкач на боевой практике знакомится с положением.

Он видел: закордонное «революционное» охвостье переживает кризис. Банды, переходящие рубеж, уже не такие многочисленные, да и действуют осторожно. Пограничники теперь лучше вооружены, обмундированы и устроены, накопили боевой опыт.

Немного освоившись с делами, Тимофей отправился в Нововоскресеновку, в клуб, куда давно звали товарищи.

На улице возле школы, окруженная ребятами, стояла улыбчивая девушка с книжками и тетрадками в руках. Имя ее стало известно Тимофею еще раньше, чем он обратился с вопросом, как пройти к клубу.

— До свидания, Полина Марковна! — на всю улицу звенели детские голоса. Тут и глухой бы услышал, не то что пограничник, который обязан все видеть, слышать, знать об окружающем лучше гражданских.

— Наш клуб в центре села, — сказала она, — я иду в ту сторону, могу вас, товарищ, довести.

Он хотел помочь ей нести книжки и тетрадки, но она решительно ответила, что ни на кого не хочет перекладывать свои обязанности, как лицо самостоятельное. И вообще женщины в СССР должны на практике доказывать свое равноправие и независимость.

И тут обоим стало немного неловко.

— Как вас зовут, я уже знаю, — сказал он. — А меня — Тимофей.

— Очень приятно, — ответила она и покраснела. — Я вообще-то Пелагея, но это несовременное имя, и я прошу всех звать меня Полиной.

— А моя фамилия Строк'aч, но все ее произносят Стр'oкач, и я смирился настолько, что сам так говорю, — сказал он.

Оба засмеялись.

— Вот клуб. До свидания, — и пугливо ушла, ни разу не оглянувшись, хотя он настойчиво глядел, вслед…

Поженились они через год. Собрались друзья: несколько командиров-пограничников и учителей, пригласили председателя сельсовета. Хвалили чай и шанежки, приготовленные Полиной.

Сняли на окраине Нововоскресеновки, близко от заставы, комнатку.

Тимофей уже был начальником заставы. Полина много работала. В школе жизнь текла однообразно, а на заставе каждый новый день не походил на предыдущий.

Полина приходила на заставу заниматься с малограмотными бойцами, и оказывалось, что никого из ее учеников нет на месте. Через какое-то время появлялись окруженные бойцами, заросшие грязью, угрюмые или угодливо улыбающиеся хунхузы в длинных пальто на вате, в стеганых же куртках и штанах. Позади тащились их маньчжурские лошадки, а в санях-кошевках или в притороченных к седлам специальных мешках везли захваченные контрабандные товары. Иногда урок прерывался боевой тревогой.

Не раз со слезами глядела молодая учительница вслед мужу, уходившему навстречу смертельной опасности. И каждое его возвращение становилось праздником.

И, несмотря на все эти трудности, не только Тимофей, но и Полина очень любили жизнь на заставе, которая неразрывно слилась с их молодостью, любовью, рождением дочки.

Девочку назвали Людмилой. Вскоре, возвращаясь из командировки, счастливый отец заехал за женой, которая гостила после рождения дочки у родных, и повез их обратно на заставу на пароходе. Полина в каюте кормила девочку, Тимофей стоял на верхней палубе.

Из Благовещенска вверх по Амуру плыли пограничники и командиры Красной Армии с семьями, крестьяне, служащие. На пароходе мужчин было сравнительно немного, военнослужащих и вовсе мало.

Внезапно с того берега раздались выстрелы. За дальностью пули никого не задели. Тимофей, вытаскивая из деревянной потертой кобуры свой партизанский маузер, громко крикнул, чтоб женщины и дети ушли вниз. Командиры-пограничники и армейцы залегли тут же на палубе и открыли огонь из личного оружия, которое было малодейственно на таком расстоянии. Но все пассажиры парохода должны были знать, что у них есть защитники, принявшие бой.

Вскоре вырвался от берега серый бронекатерок и храбро ринулся прикрывать собою пароход. С катера длинно, басовито полоснули по маньчжурской стороне станкачи, пароход ходко пошел прочь от засады.

Зимой 1929 года с должности начальника заставы в Приамурье Строкача перевели в Даурский погранотряд помощником коменданта по строевой части. То была знаменитая Даурия. Кто из бойцов, командиров, политработников Красной Армии, пограничных войск, отслуживший в ее пределах, отдав ей свою молодость, позабудет те бурные годы и грозные события?! Даурия! У каждого, кто служил или воевал, была своя Даурия, даже если он не побывал в Забайкалье, был тот рубеж, с которого не позволяли сойти Боевой устав, солдатская совесть, верность присяге, преданность Большой земле, именуемой Родиной.

Здесь было плохо с едой («Черт бы побрал эту соленую кету три раза в день!»), а воду возили в специальных цистернах и выдавали по талончикам (талончик — ведро). Сюда приходилось везти даже лозу для рубки, чтоб обучать красноармейцев. Здесь скверно было с жильем. Платили «чумную надбавку» к зарплате, и, хотя чумой никто не болел, давило постоянно чувство жуткой угрозы.

Существовал приказ: в Даурии служат не более трех лет. И все, все можно было вынести ради того, чтоб высилась в неласковом краю, к которому не лежала душа, далеко видная с той, враждебной стороны, над рельсовой колеей красная арка с белой надписью: «СССР — страна социализма».

Вот теперь-то и получил Тимофей Строкач ответ на трудный вопрос — в какие формы выльется навязанная нам врагами пограничная борьба в Приморье, Приамурье, Даурии после разгрома здесь контрреволюционных, антисоветских сил. Теперь, на рубеже тридцатых годов, когда рухнула ставка империалистов на белогвардейщину, настало время пограничных конфликтов — мощь Страны Советов прощупывалась в широких масштабах.

Поселились Строкачи в селе Абагайтуй, где жили забайкальские казаки, вместе с другими семьями комсостава. Отвели им дом недавно сосланного на Север кулака. Ночами дико выл ветер, и даже неробкая Полина тогда не могла спать спокойно, сидела, кутаясь в шаль, над кроваткой дочки и все прислушивалась: где Тима и что там, на границе?

Вчера вечером пришел усталый, с ввалившимися глазами. Зачем-то принес винтовку, подсумок с патронами. Поужинал, постоял над безмятежно щебечущей полугодовалой Лялькой.

— Поля, я посплю немного. Придут из комендатуры — буди сразу.

— Сними хоть сапоги.

— Да, пожалуй, сейчас, сейчас…

Она подошла — он уже спал, в сапогах, даже ворот не расстегнул.

Стрельба началась минут через тридцать-сорок. Он сразу вскочил, надел фуражку. Взял винтовку, подошел к жене:

— Полюшка, в крайнем случае… не сдавайся… отстреливайся… До свидания. Но надеюсь, все будет хорошо…

Обнял и вышел.

Она, как и большинство жен командиров, хорошо стреляла. И в самом деле, с винтовкой было не так жутко, не так беспомощно.

Полина была готова ко всему. И жизни дочери и свою дешево не отдаст, станет стрелять до последнего патрона. А там, может, и их отец со своими пограничниками на выстрелы подоспеет.

Дальше думать ни о чем не хотелось.

Село замерло.

И тут сквозь надрыв непогоды услышала Полина новые звуки: где-то далеко родилось и стало близиться тарахтенье окованных железом колес, его покрыл торопливый лязг танковых гусениц. То на подмогу пограничникам и частям прикрытия торопились мотомехчасти регулярных войск Красной Армии.

От пограничников, которые знают, в какую сторону клонится под ветром знакомый кустик и каковы привычки «коллег» на сопредельной стороне, невозможно скрыть подготовку крупной провокации. Сотни больших и малых признаков говорили, что там, за пограничными знаками, вызревают большие события.

Дважды в удачно выбранные ночи, когда хлестал ледяным дождем ветер, проводил на ту сторону и встретил по возвращении две группы людей заместитель коменданта по строевой части Абагайтуевской комендатуры Строкач. Отлично выбрал он место перехода, что тоже стало залогом успеха важной операции. Ушли на задание товарищи — в последний раз пожал им Тимофей руки… Отправлялись, как говорилось тогда, «с полным сознанием долга» и принесли ценнейшие разведданные.

На первых порах, пока не подоспели мотомеханизированные войска, заставам и комендатурам пришлось трудно — враг навалился превосходящими силами. А после той переломной ночи, которую проводила слезами радости Полина Строкач, погнали, погнали врага вспять армейцы и пограничники. Командование ОКДВА предложило выделить от Абагайтуевской комендатуры возможное число людей в помощь полевым войскам с задачей отрезать пути отхода белокитайцам. Тимофей с отрядом красноармейцев после успешного выполнения этого задания вместе с частями РККА побывал в занятых городах Маньчжурия и Чжалайнор.

И еще пришлось отряду и наличному составу всех трех его комендатур организовать охрану плененной десятитысячной армии генерала Лян Чжун-дя, его штаба и самого командующего и нести караул вплоть до развязки конфликта. То была хоть и нелегкая, но уже отчасти окрашенная в юмористические тона операция с огромным контингентом полуголодных, оборванных, разговорчивых солдат, которые, наверное, впервые сытно ели, мылись дочиста, которых никто не ругал, не бил, не гнал на убой… Красноармейцы в зеленых фуражках (уже получившие за свое суровое благодушие звание «госападина капитана») с изумлением наблюдали за этим странным пленным табором, еще вчера бывшим войском.

Пришло время Тимофею покинуть Дальний Восток. Его посылали на учебу в Высшую пограничную школу. А на Востоке оставались детство, партизанская юность, молодость на погранзаставах… Здесь трудились мать и родные, здесь была могила отца. Тут работал таможенником изувеченный бандитом, но оставшийся верным погранвойскам боевой друг Петро Первушин.

Поезд уносил Тимофея в Москву, а он почти непрерывно курил и, не отрываясь, глядел в окно — прощался со своим родным, суровым краем.

На Дальний Восток Строкач больше не попал. После окончания ВПШ получил назначение на западную границу: сначала служил начальником мангруппы в Славутском погранотряде, потом на строевых и штабных должностях в Могилев-Подольском. К осени 1938 года майор Строкач принял командование Молдавским отрядом. В конце 1937-го его избрали депутатом Верховного Совета СССР, с 1938 года он — член ЦК КП Украины.

Начальников пограничных отрядов утверждал ЦК ВКП(б). В графе «Взыскания» послужного списка Строкача было неизменно чисто, графа наград и поощрений зато заполнялась густо: благодарности, грамоты, именные подарки — шашка, кавалерийское снаряжение, ружье, часы (страстному коннику, охотнику было это очень кстати!) — и первая правительственная награда — медаль «XX лет РККА».

К 1938 году, когда Тимофей принял отряд, он был и внешне уже не «дальневосточный» Строкач.

Теперь это был высокий, немного погрузневший мужчина с начинающим лысеть высоким лбом, русыми, с едва заметной рыжинкой волосами, всегда аккуратный, подтянутый, неизменно приветливый, ровный, спокойный в общении с людьми всех рангов, одинаково уважаемый и любимый подчиненными, коллегами-сослуживцами и начальниками.

Отряд стоял в Тирасполе; Тирас — древнее название Днестра, и река разделяла здесь два государства, два мира. Но между ними формально была не граница, а временная демаркационная линия — Советское правительство не признавало отторжения от страны Бессарабии.

Конечно, западная граница, хотя положение здесь год от года, а теперь уже месяц от месяца становилось все напряженнее, однако же отличалась от дальневосточной. В Европе на границах СССР враги предпочитали действовать не боем и разбоем, как то было в Азии, а без шума, учиняя «тихие» диверсии, убийства, провокации и иные нарушения и лишь только в редких случаях отваживаясь на открытые конфликты.

В октябре 1938 года отряд получил пополнение — то были молодые ребята 1917 и 1918 годов рождения, кандидаты партии и комсомольцы, народ отборный, они пришли в погранвойска по спецнабору. Ночью их привезли в Тирасполь и, одетых еще в гражданское, привели в казармы. Утром сыграли новичкам подъем, постригли, помыли, переодели в бушлаты, буденновки, сапоги и построили, разбив на роты и взводы.

На плацу стояли в строю несколько сот славных парней, из которых предстояло в самые жесткие сроки сделать настоящих пограничников.

Гремит команда: «Смирно! Равнение на середину!» Начальник учебного батальона капитан Архипов, красиво печатая шаг, идет навстречу начальнику отряда, отчетливо отдает рапорт. Сейчас важна каждая деталь — она навсегда запомнится новичкам. Майор Строкач и комиссар отряда Мухин идут вдоль строя неторопливо, внимательно вглядываясь в лица.

У начальника и комиссара впереди огромный напряженный день. Однако это касается только их, а молодежь из пополнения должна чувствовать — сейчас она в центре внимания.

Правофланговый — высоченный парень с энергичным, волевым лицом. Таким был сам Строкач 15 лет назад, когда добровольцем пришел в пограничные войска.

— Представьтесь, — говорит майор.

— Никольский Василий, — парень глядит на начальство открыто, смело, отвечает с достоинством. — Призван со станции Мга Ленинградской области. Бригадир слесарей, секретарь комитета комсомола завода. Кандидат партии.

— Вы? — обращается майор к другому бойцу, коренастому, спокойному.

— Сидоров Степан, уроженец села Путилова, что на Ладоге, сотрудник газеты «Мгинская правда», кандидат партии.

— Земляки? — кивает на Никольского комиссар.

— Так точно, и еще друзья, — отвечает тот.

— Вы? — говорит майор.

— Брютов Василий. Уроженец Алтая, кандидат партии, в армии с апреля этого года, был на комсомольской работе.

— Вы?.. Вы?.. Вы?..

Со всех концов страны. Но особенно много ленинградцев — при отборе в погранвойска не последнюю роль сыграла принадлежность к питерскому пролетариату.

Здесь же на плацу усаживает на травку майор Строкач пополнение, разрешает снять шлемы, сам снимает фуражку, отирает лоб, оглядывает слушателей. Сотни пар глаз устремлены на начотряда. Ослепительное солнце, очень тепло нынче в октябре. Простые слова говорил майор, а все запомнится надолго.

Каждое утро все трое Строкачей выходили из дому вместе — Тимофей Амвросиевич шел в отряд, Полина Марковна и Людмила — в школу. Раньше всех возвращалась второклашка, потом учительница, а у начальника отряда рабочий день порой захватывал и ночь. «Хозяйство» было большое, работа сложная.

Прибыл в погранотряд лейтенант Василий Тужлов, молодой, красивый, смышленый, полный энергии. Майор залюбовался ладным лейтенантом: перспективный командир. А лейтенант хоть и смущенно, но пытливо поглядывал на майора — тот произвел на него сильное впечатление высокой эрудицией, знанием службы, пониманием обстановки на границе.

— Есть у нас вакантное место помощника начальника заставы «Степная» номер пять. Участок охраны — девятнадцать километров по фронту. Расположена на берегу Днестра, восемь километров до Григориополя. Вокруг степь голая, ни куста, ни двора. Скала над рекой, обрыв, все вокруг далеко видно, и застава, естественно, на сопредельной стороне отлично видна… Как вы?..

И испытующе впился взгляд майора в лицо лейтенанта. Но тот не дрогнул:

— Я согласен, товарищ начальник отряда.

Строгач улыбнулся, кивнул:

— А мы и считали, что вы дадите согласие. Что ж, в добрый час, товарищ лейтенант. Ждите скоро в гости…

Тужлов стал начальником заставы очень скоро — его предшественник уехал за новым назначением. И почти тотчас судьба послала лейтенанту испытание.

С той стороны прорвались нарушители. Тужлов с бойцами обложил их и после двухдневной блокады одного сумел взять. Позвонил лейтенант в отряд, майор ответил:

— Сам приеду.

Через час черная длинная машина начальника отряда вынырнула из клубов пыли на проселке. Лейтенант подбежал с докладом, но майор раньше всего крепко пожал руку:

— Вот твое крещение. Пойдем, покажешь нарушителя.

Пятой на нарушителей «везло» чуть больше, чем другим заставам, но здесь был молодой командир — и комендант участка капитан Агарков, и сам майор Строгач уделяли Тужлову чуть больше внимания, чем другим лейтенантам.

Весной тридцать девятого, когда сообщили со «Степной», что получены данные о предстоящей заброске боевика, капитан и майор приехали и вместе с нарядом легли в засаду. Строгач поставил Тужлову задачу — обязательно взять лодку с боевиком. Вскоре после полуночи заплескали осторожно весла. Два богатыря-пограничника схватили лодку, а она оказалась на веревке, которая тянулась на тот берег. Нарушитель бросился в воду, его скрутили, но лодка скрылась во тьме. Боевик оказался русским белогвардейцем, шел на диверсию.

Уже летом сообщил Тужлов: на той стороне Днестра, против Григориополя, возник пляж. А в городе — воинские части, наверняка их собрались разведывать «королевские пограничники».

— Давайте откроем свой пляж, — предложил лейтенант.

Агарков доложил Строкачу, тот ободрил лукавую выдумку. Желающих купаться с нашей стороны нашлось множество: молодежь на лодках оккупировала пляж с утра до ночи, и пограничникам оставалось только наблюдать за поведением раздосадованных «соседей». Через две недели Тужлов доложил, что они пляж убрали. Майор засмеялся в телефонную трубку:

— Кончайте спектакль и вы…

«Крестники» Тимофея Амвросиевича из спецпополнения уже несли самостоятельную службу: Никольский стал заместителем политрука на заставе № 2 «Парканы», Сидоров работал в отрядной многотиражке «На страже социализма», Брютов был на комсомольской работе.

Полковник (с осени 1939 года) Строкач внимательно следил за ростом своих питомцев: достойным предлагал оставаться в кадрах, давал партийные рекомендации, рекомендовал в училища для строевых командиров и политработников.

Учась на краткосрочных курсах, Василий Никольский стал младшим политруком. Полковник приехал на заставу № 4, минуя комендатуры, вызвал его к себе.

— Почему нарушаете форму? — Ничего не понимающий замполитрука молчал. — Есть приказ о присвоении вам нового звания, а вы… — и подал специально привезенные алые «кубари».

В этот вечер свободные от нарядов пограничники провели вечер с начальником отряда. Сначала устроились в сушилке — только что вернулась иззябшая, в сырой одежде и обуви смена. На глиняном дымоходе сохли галифе и портянки. Все курили и говорили по душам, рассказывали о доме, о планах на дальнейшую жизнь… если не будет войны, давали читать письма матерей, жен, невест и «просто знакомых».

Потом перешли в столовую, поужинали. На столах в тарелках остался нарезанный крупными ломтями хлеб и в блюдцах колотый сахар. Полковник пил горячий чай из кружки. Крошил в сильных пальцах сахар и рассказывал, жевал душистый здешний хлеб, чутко слушал, опять рассказывал, снова слушал.

— От девушки письмо я получил, Тимофей Абросимович, — сказал доверительно Василий, когда все улеглись. (Он произносил отчество полковника на свой лад, в неслужебной обстановке тот любил обращение не по званию.) — Из Ленинграда…

— Не секрет?

— Нет, что вы, пожалуйста!

Хорошее было письмо, товарищеское: сообщала о своей жизни — о работе, прочитанных книгах, просмотренных пьесах и фильмах, интересовалась, что Вася читает, чем интересуется. Сквозь строчки, написанные ученическим еще почерком, проглядывали добрая и чистая душа, пытливый ум. Но особенно тронуло Тимофея Амвросиевича доверие молодого политрука, которого он хорошо знал, любил и ценил.

И, как в большинстве случаев, не ошибся в человеке.

Очень скоро он посетил заставу Тужлова, и тот признался:

— Одному, Тимофей Амвросиевич, тяжело жить.

— Не хочешь ли жениться?

Покрасневший Тужлов пробормотал что-то не очень понятное.

— Сейчас в отпуск нельзя, сам понимаешь почему. А потом поедешь, дадим из штаба замену. Зачем отпуск, Василий Михайлович, добрый розум говорыть: любощи не вкажешь. Но если ты еще в местную не влюблен, езжай, друже мий, и вези жену оттуда.

Говорилось с мрачноватым юмором, лукавым, перенятым от отца украинским подтекстом, который вольно или невольно брал в свою речь Строкач, когда бывало горьковато на душе.

После давно ожидаемых и подготовляемых летних событий 1940 года Тужлов поехал не куда-нибудь, а прямехонько в Москву и привез жену, только успевшую закончить десятилетку, из столицы…

К августу сорокового особенно стремительно неслось время в отряде. Только некоторые старшие командиры в штабе оказались привлеченными к разработке операции: начштаба майор Фадеев, его помощник майор Медведев, один из разведчиков, капитан Цыганов.

В штабной работе полковник Строкач сам разбирался отлично, высоко ее ставил и требовал от подчиненных филигранности, четкости в разработке операций; приблизительности в работе, расхлябанности, недисциплинированности не выносил, и в таких случаях ему изменяла обычная корректная сдержанность. Полковник вспыхивал — впрочем, самое большее, что он себе позволял, — повышать голос.

Но вот обнаруживается, что проштрафился штабной командир. Из штаба погранвойск округа пришла директива: для лучшей охраны границы там, где ее участки плохо просматриваются, натянуть нити между кустами. Это выполнено не было. Вызванный для объяснений начальник строевого отделения пренебрежительно сказал:

— Незачем такими пустяками заниматься. Ерунда это. Другие дела поважнее есть…

Полковника, который почти ежедневно бывал на границе, искал неутомимо новые методы ее охраны и ценил все новшества, даже подкинуло:

— Откуда у вас такое высокомерие? Это очень простой и эффективный способ распознавания места, где прошел нарушитель. Вы не дали себе труда понять и сочли пустяком. А кроме того: есть же приказ, который, как известно, не обсуждается. Идите и обдумайте все всерьез…

Ночью, накануне дня, к которому в отряде долго и тщательно готовились, стало известно: все обойдется мирно, румынское королевское правительство приняло все условия, территория Бессарабии будет очищена в течение трех суток. Начальнику пограничного отряда полковнику Строкачу предстояло подписать соответствующий документ от имени советской стороны.

На той стороне, возле моста через Днестр, соединяющего Тирасполь с Бендерами (совмещенный автогужевой и железнодорожный, дореволюционной постройки), поставили стол, стулья.

А близ старой крепости, на холмах, возле дороги, по берегу стояли толпы молчаливых людей. Ждали. Их отгоняли жандармы, они разбегались и вновь сходились неподалеку. Из крепости высыпали солдаты без оружия — тоже глядели, что происходит у моста. С нашей стороны, кроме комиссии и часового, возле никого не было; мост и берег были пусты, чтоб не обвинили нашу сторону в демонстрации силы.

За столом комиссии заседали советские и королевские представители; жарко палило солнце; тихо плескался о быки моста Днестр; неподвижно и молча ждала толпа на том берегу.

Но вот все встали из-за стола и высокий, видный с обоих берегов советский полковник поднял руку.

И тотчас все переменилось.

На румынской стороне появились над толпою красные знамена, флаги: «Да здравствует Советский Союз!» Там запели, закричали, двинулись к мосту. С восточного берега понеслись по нему нетерпеливые машины — отрядные грузовики, бронеавтомобили, тачанки, а впереди всех юрко шмыгнула на ту сторону «эмочка».

Полковник Строкач проводил ее внимательным взглядом и поехал на бывший пограничный пикет королевства. Все здесь брошено, кроме оружия. Красноармейцы приветствуют начальника отряда, ведут в кухню, канцелярию. Остались на стенах столовой фотографии малолетнего короля Михая, королевы-регентши Елены. Их изображения на брошенных под ноги тетрадках, журналах.

ЗИС-101 начальника отряда с красным металлическим флажком на радиаторе медленно двигался но дороге, запруженной демонстрантами, отходящими частями королевской армии с оружием и без оружия, военными повозками, крестьянскими возами.

На заднем сиденье лежал, широко разевая рот, огромный сом, поднесенный на берегу рыбаками. Они подошли толпою:

— Примите, чем богаты. Мы вас двадцать лет ждали!.. — И попросили «зирочки червоные».

Полковник предупредил комендантов и начальников застав, выдвигавшихся к новым местам дислокации, что не исключаются провокации, засады, обстрелы. Ничего подобного не было. При виде советской машины люди расступались, кричали «ура!». Бессарабцы, служившие в королевской армии, спрашивали: «Что нам делать?» — «Идите домой!» — ответил полковник. Они складывают где-нибудь в стороне оружие, срывают коричневые погоны, расходятся по домам. Дети смело подбегают, просят у «дяди-товарища» «зирочку». Красноармейцы раздают алые звездочки с фуражек. Предприимчивые хозяйчики в городках и местечках уже украсили свои заведения новыми вывесками: «Парикмахерская „Революция“», «Пекарня „СССР“, Моисей Зельцер и сын», «Ресторан „Ленинград“, Логин Чекченев и Кo»… Улыбается полковник Строкач.

Следом за пограничниками ходко движутся мотомеханизированные части Красной Армии.

…От моста их «эмка» прямо взяла направление на станцию Бендеры. В разведпункте, знакомом по фотографиям, все было открыто, в столах и шкафах пусто, во дворе дымился костер. Поковырял Цыганов палкой — все сгорело. Что делать?..

— Я же вас предупредил, Георгий Григорьевич, что они могли уехать поездом, — говорит полковник. — Станция-то рядом, а шоссейные дороги забиты войсками.

— И вы же говорили, Тимофей Амвросиевич, — полувозражает капитан, — что настоящий разведчик не сунется на вокзал, где его знает тьма народу, а постарается тихонько удрать в автомобиле.

— Да, мой друг, шансов было пятьдесят на пятьдесят… Ну дальше, дальше!.. — По-юношески нетерпеливый следопыт по-прежнему живет в тридцатисемилетнем Строкаче.

На перроне никого не было — опоздали. Операция срывалась. Оставалось одно — нестись вслед беглецу, удравшему неизвестно по какой дороге. Вероятность его поимки снижалась почти до нуля…

И тут к озадаченному майору подошла какая-то женщина: «Товарищ офицер, можно с вами поговорить?» — «Пожалуйста!» — «Я сейчас, — говорит она, — подведу вас к одному очень плохому человеку. Это румынский подлизник. Я русская, работала у помещика, спину гнула, этих бояр я ненавижу». И смело показала на пожилого почтенного господина. Не подведи она Цыганова к этому человеку, капитан бы мимо прошел. А тут быстренько достал еще раз фото, сравнил. «Господин Березовский, следуйте за мной. Идите не оглядываясь и не вздумайте бежать!..»

— Молодец, хвалю за настоящую работу, — говорит полковник. — И знаешь, что самым существенным было в твоей операции, — это уже доверительно, дружески сообщается. — То, что ты, Гоша, не опустил руки, не растерялся, вел дело до конца. Крупную птицу поймал, он знает очень много!

Белый офицер Березовский после гражданской войны ушел за рубеж, устроился переводчиком в разведывательном отделе генштаба — «Пляцувке». Он подбирал агентов, помогал готовить резидентуру.

— Пусть его приведут, — распорядился полковник.

Шла своим чередом трудная пограничная служба на западном рубеже в начале 1941 года.

Тревожный звонок с заставы раздался уже утром первого января:

— Товарищ первый, говорит Тужлов. Пять человек с сопредельной стороны на глазах пограничного наряда перешли по льду Прута, срубили кусты и возвратились. Явная провокация. За их действиями наблюдала группа немецких офицеров.

Начальник отряда отвечал только:

— Усилить наблюдение.

Он чувствовал: противник не успокоится. Капитана Агаркова об этом предупредил.

Ночью Тужлов оборудовал скрытый НП.

Утром пятеро опять перешли реку и принялись рубить кусты. Их окликнули: «Стой!» Не ушли. Пограничники дали залп, уложили двоих. С той стороны открыли сильный ружейный огонь. Полковник Строкач передал Тужлову: «Держись, смотри за флангами, чтобы не обошли. Идем к тебе на подмогу».

Полковник привел мангруппу, расположил на берегу. На той стороне уже стоял пехотный полк. Бой у заставы стих. На запрос Тужлова, что делать, начальник отряда велел на огонь отвечать, самим первыми не стрелять.

Ночью полк на той стороне запалил костры (мороз стоял чувствительный), продрогли королевские воины. А наутро на восточном берегу увидели они внушительную картину: с горы к реке могуче двинулись пехота, артиллерия, стали на виду; новые части пошли — и все к берегу, все с горы… Черно стало от войска. Кухни вкусно задымили, палатки рядами протянулись. Голодные, замерзшие солдаты на западном берегу в нарушение всех уставов и приказов принялись кричать:

— Рус, товариш, давай каша!..

В Бухаресте спохватились — попросили создать комиссию для разбора инцидента; в нее вошел и полковник Строкач. На допрос вызвали лейтенанта Тужлова. Вошел усталый, бледный после стольких боевых дней, но сдержанный, спокойный. Королевский полковник сказал: «Вот начальник советской заставы, из его подчиненных нет пострадавших, а у нас убитые и дверь пикета — вот, пожалуйста, фото! — пробита пулеметной очередью». Советский полковник ответил: «Лейтенант отстаивал рубеж оружием. Убитые солдаты в вашей форме на нашей стороне. Прошу взглянуть на фото». Признал королевский полковник: да, они начали, но причин перехода объяснять не стал.

Инцидент был исчерпан, сообщение об этом появилось в советской прессе.

Полковника Строкача вскоре назначили заместителем наркома внутренних дел Украины по войскам. На прощание объехал комендатуры, заставы.

— Что, Василий, твоя жена так плохо выглядит? — спросил полковник.

— Мать она, — отвечал лейтенант. — За ребенка волнуется.

— И за мужа тоже. — добавил замнаркома и обнял на прощание боевого товарища.

Поздравили в погранотряде полковника с боевым орденом Красной Звезды, полученным «за образцовое выполнение задания», и простились с хорошим командиром и сердечным человеком.

Шла весна 1941 года.

Из отряда докладывали в Киев, в наркомат: провокации учащаются. В апреле обстрел с той стороны: по пятой, тужловской, заставе выпущено несколько снарядов. Резкий протест. Снова та же комиссия, только от отряда представитель — новый его начальник. Майор Фадеев, как некогда Строкач, решительно потребовал ответа. Он последовал: «Стрельба произошла по вине недисциплинированного расчета». Это была наглость, вызов. Последний капрал знал ясно, что происходила пристрелка. На осколках снарядов отчетливо проступала маркировка: «Made in Germany».

20 июня вслед за сообщением ТАСС («По мнению советских кругов, слухи о намерении Германии… предпринять напдение на СССР лишены всякой почвы») возле города Броды — двести километров от границы — приземлились три немецких разведывательных самолета «фокке-вульф». Наглецов летчиков, которые заявили, что они «заблудились», взяли под стражу быстро оказавшиеся в том районе пограничники.

По распоряжению полковника Строкача майор Фадеев с помощью местных жителей вел разведку на ту сторону надо было хорошо знать, что там происходит; «до патрона» — как любил говорить полковник. И о сосредоточении войск регулярно информировал Киев, а Киев — Москву…

На оперативной карте в кабинете замнаркома по погранвойскам густо теснились значки, отмечавшие появление за кордоном воинских частей и соединений вермахта. Настойчиво рвались через границу из «генерал-губернаторства», из Румынии разнокалиберные агенты, резко активизировались националисты и их пособники.

Заместитель наркома Строкач добился введения для работников аппарата строевых занятий и регулярной стрельбы из личного оружия.

В последний раз в субботу провел педантичный Тимофей Амвросиевич строевые занятия во дворе большого дома на Жовтневой улице, пять, да так и остался на службе.

Семья была на даче под Киевом, и над Полиной Марковной, над Лялей раньше, чем над ним самим, проплывали нагруженные бомбами немецкие самолеты.

Среди лавины дел, обрушившихся на полковника Строкача в то утро с первых взрывов фашистских бомб и ответных ударов наших зенитных батарей, он нашел минуту и позвонил в Молдавский отряд, на пятую заставу, к Тужлову.

Ответили, что лейтенант в бою: противник на лодках стремится форсировать Прут. Застава отбивает очередную атаку, которым потерян счет. Прибегали из села парни, просили оружия.

На Львовщине было много труднее — здесь границу атаковали немецкие танковые части.

Нервно, лихорадочно бился пульс сражения в первые часы войны. В трагически неравном поединке дрались пограничные войска. Горели наблюдательные вышки и домики застав; через святыню границы — контрольно-следовую полосу — тяжело переползали жарко дышащие танки; автоматчики забрасывали гранатами приграничные дзоты; в пекле сражения, отстаивая родные рубежи, дрались, отбрасывали врага, гибли испытанные бойцы, краса и гордость пограничных войск страны.

Когда в июле ЦК Украины обязал замнаркома Строкача начать формирование двух партизанских полков, их костяк составили пограничники, коммунисты и комсомольцы Киева, рабочие и служащие, командирами были назначены капитаны госбезопасности Чехов и Щедрин, имевшие большой опыт службы в чекистских органах.

То были первые партизанские формирования на Украине, и опыт в их создании был ничтожным, взятым в основном еще из гражданской войны. Одни предлагали создавать отряды, группы, но прошло предложение полковника Строкача, который, как военный, предпочитал войсковую структуру. Формирование, обучение проходили на стадионе «Динамо», в других помещениях в центре города. Тайной не стало для жителей города, что создаются части ради действий в тылу врага. Проходили митинги, совещания командного состава, собрания, перед отправкой даже фотографировались. Было много веры в победу, в свои силы, никто еще не мог знать о тех особых условиях, в которых придется действовать в эту только начавшуюся, не похожую на все предшествующие войну. Трудности возникли уже на этапе переброски подразделений в тыл врага, так как стало ясно, что полком или батальоном линию фронта невозможно перейти.

Первый полк, которому предстояла передислокация в леса, выбросили с трудом, частями, он славно повоевал с врагом. Второму полку — он шел в безлесную местность — повезло меньше: столкнулся с превосходящими силами неприятеля, после героического боя почти полностью был уничтожен.

Горьким, но поучительным стал первый опыт. Формировались отряды — партизанские, диверсионные, разведывательные; некоторые отправлялись в рейдовые операции — и этот метод партизанской борьбы оказался очень эффективным. Полковник Строкач возвратился с фронта, где занимался выброской в тыл врага отрядов, и семьи уже не застал — она эвакуировалась. Киев стал фронтовым городом. Враг находился в четырех-пяти километрах. Улицы перегородили баррикады.

Поздним вечером 19 сентября замнаркома полковник Строкач в своем кабинете надел шинель, еще раз проверил свой старый безотказный маузер, вынул фотографии жены и дочери из партбилета, поглядел и убрал. Присел на минутку перед дальней неведомой дорогой. Потом привычно погасил свет и вышел.

Командир сводного полка НКВД подполковник Косарев доложил наркому Сергиенко о готовности к движению. Группа работников наркомата шла вместе с полком. Мокрый ветер нес по улицам опавшую листву, пепел, недогоревшие листы, еще вчера бывшие документами, книгами, тетрадями.

За Днепром, у села Волчки, встретили скопление автомашин и повозок, разрозненных войсковых частей. Едва рассвело, с воем раз за разом стали налетать вражеские пикировщики и штурмовики.

Старшие войсковые командиры собрали совет. Надо было посылать кого-то от наркомата и полка. Как-то так получилось, что все поглядели на Строкача. В наркоматской группе были люди старше полковника по положению и званию, по годам и жизненному опыту. Он дисциплинированно ждал.

— Идите, Тимофей Амвросиевич, вы боевой командир, пограничник, — сказал нарком. — Лучшей кандидатуры нам не найти.

Решили прорываться на северо-восток. Приходилось рассчитывать на самих себя — связи со штабом фронта не было. Бесчинствовала вражеская авиация. Бой длился 12 часов, но все же прорваться не удалось. У сельца Харьковцы полк НКВД окружили превосходящие силы врага, и только ночью, потеряв убитыми много товарищей, вырвались из окружения.

Перед станцией Барышевка ранним утром 22 сентября полковник Строкач дал краткий отдых измученным тремя бесплодными атаками бойцам и командирам. Впереди был мост через реку Трубеж, за ним водокачка, станционное помещение. Немецкие автоматчики вели обстрел с крыши станции, из помещения водокачки. Полковник приказал приготовить гранаты. По его сигналу — выстрелам из маузера — снова поднялись цепи бойцов. Он бежал, стреляя по вспышкам в окнах водокачки из трофейного «шмайсера». Ударили разрывы наших гранат. Немцы не выдержали, с криками скатывались с крыши вокзальчика, падали под пулями, отстреливаясь, отбегали к мосту. С надрывным отчаянным «ура!» ворвались бойцы Строкача на мост, пробежали его под огнем. Впереди, держась сплоченным маленьким отрядиком, действовали ребята в зеленых фуражках, так милых сердцу полковника.

Перед четвертой атакой, оказавшейся решающей, он сурово сказал:

— Надо усвоить всем нам одно: только сила оружия и нервов решит: либо нас ждет жизнь и спасение, либо смерть здесь, у этой станции и этого моста…

Обессиленные от невероятного физического и нервного напряжения, они свалились в лесопосадке за рекой Трубеж. Дальше двигаться большой колонной было равносильно самоубийству. Лесов здесь мало, дороги просматриваются, до линии фронта не меньше двухсот километров. Надо идти на восток отдельными группами, по 20–30 человек в каждой.

Предложение полковника приняли.

Попрощались и перед рассветом 23 сентября двинулись. Строкач повел группу работников наркомата. Шли по преимуществу ночами, а днем прятались в чаще деревьев, в оврагах. Тимофей Амвросиевич первым поднимался в вечерних сумерках: «Подъем, товарищи, пошли!» — и, высокий, подтянутый, он шел впереди.

В селе Ракитном на Черниговщине установили связь с подпольным райкомом партии. Его секретари Шинкаренко и Коломиец были одного мнения:

— До линии фронта вам не пройти, товарищ Строкач.

В самом деле, и вся группа, и в ней каждый человек выглядели очень приметно: кожаные пальто, шинели со знаками различия высоких рангов, армейских и наркоматских, все люди немолодые, начальственного обличья…

Местные товарищи помогли переодеться. На атлета Строкача все не находилось подходящей одежды. С неохотой расстался он со своей старой зеленой фуражкой, с шинелью, полы которой оказались в нескольких местах продырявлены пулями.

Полковник проинструктировал партизан, им оставили пару автоматов, пистолет, два маузера (Строкач отдал свой «шмайсер»).

И повел полковник Строкач своих товарищей дальше на восток — кругами оккупационного ада, по сравнению с которым Дантов ад показался бы детской выдумкой.

Шли полтысячи километров больше месяца Черниговщиной, Сумщиной, курской и орловской землей…

К своим вышли в конце октября в районе курского городка Малоархангельск. Прошли положенную проверку, и начальство на короткое время разрешило Строкачу съездить в Саратов — семья ведь не знала, что с ним. Из Киева звонил частенько, а потом замолк. Вошел в их комнату нежданным, худой, усталый, в шинели не по росту. Ляля, как увидела, просто прыгнула на отца, обняла — не оторвать. Полина Марковна молча плакала. Проговорили едва ли не всю ночь напролет — утром Тимофей Амвросиевич уезжал обратно в Москву. Рассказал скупо о выходе из окружения: «Стали мы однажды мечтать, кто какое желание заветное имеет. Один говорит: „Я бы крепкого чайку с лимоном выпил“. Другой: „Ванну принять, побриться, чистое белье надеть…“ Ну, словом, кто про что. А я: „Лег бы и уснул, хоть на досках, хоть на соломе, выспаться бы всласть“». Умолчал, что за все время, пока не вышли к своим, чувствовал ответственность за судьбу группы, толком не поспал ни разу; даже во сне преследовало опасение, что подбираются, окружают враги…

И в обороне Москвы принял участие Строкач, получивший в начале ноября 1941 года генеральское звание. Формировались из пограничников для защиты столицы части, и он командовал ими.

А как отбили врага, занялся партизанскими делами — тут генерал Строкач был особенно компетентен, полезен и работал с наибольшей отдачей.

В конце весны — начале лета 1942 года организационно оформились Центральный и территориальные республиканские и областные штабы партизанского движения. Строкач был назначен начальником УШПД — Украинского штаба партизанского движения с непосредственным подчинением ЦК КП(б) Украины.

Республика была захвачена врагом, а в штабе партизанского движения в Москве, на Тверском бульваре, восемнадцать, готовилось ее освобождение.

Поначалу штаб обосновался при Военном совете Юго-Западного фронта в Ворошиловграде. Здесь открылась партизанская школа, готовившая кадры для борьбы в районах, захваченных врагом. Суровая обстановка лета 1942 года на Юге заставляла штаб то и дело передислоцироваться все дальше на восток — из Ворошилограда в Меловое Воронежской области, потом в Россошь, Калач, затем в Сталинград и Саратов. И только в конце сентября приказом Ставки УШПД был переведен в Москву.

Но еще задолго до официального образования штаба генерал Строкач и ряд работников по поручению ЦК КП(б)У руководили партизанской борьбой на Украине.

В феврале 1942 года из вражеского тыла вышел отряд имени Буденного. Его командир, бывший оперуполномоченный милиции Иван Копенкин, и начштаба, недавний политрук погранзаставы Николай Подкорытов, явились на прием к генералу.

За буденновцами числилось уже много славных дел, об одном написала «Правда»: «Партизанский отряд под командованием К. провел крупную операцию на Полтавщине возле села Малая Обуховка».

«Товарищ К.» начал воевать еще в ночь на памятное июньское воскресенье — вместе с нарядом пограничников в городке близ кордона он выловил затаившегося фашистского ракетчика; оборонял Киев с теми же парнями в зеленых фуражках, потом учился в партизанской школе и хорошо воевал. Схожая судьба была и у Подкорытова. Только просили побольше боеприпасов, особенно патронов:

— Они для нас как хлеб и сало, товарищ Строкач. Хоть по пуду каждый понесет.

— Патронов или сала? — лукаво спросил генерал.

Он дал отряду, вновь идущему в немецкий тыл, радиостанцию, адреса подпольщиков, через которых буденновцы смогут связаться с местными партизанскими группами, и своих представителей для связи и работы в штабе отряда. Это была серьезная помощь. По существу, получал развитие новый этап в партизанском движении — прочная, надежная связь с Большой землей нужна была партизанам больше, чем «хлеб и сало», — нужна была как воздух[7]. В самый канун ухода отряда пришли Указы о присвоении Копенкину звания Героя и награждении орденами его бойцов. Генерал Строкач, посылавший реляции, очень волновался: поспеют ли Указы до ухода буденновцев; к счастью, поспели!

Бесчисленные трудности, связанные с подготовкой квалифицированных радистов (а равно и подрывников, штабистов, разведчиков), преодолевались в какой-то мере с помощью многочисленных энтузиастов партизанского движения и тех совсем юных и немолодых уже волонтеров, которые готовы были ради грядущей и еще очень далекой победы идти на любые испытания.

Этих последних присылали в школы комсомол и партия.

Едва ли кто-то из них был привлечен к учебе и работе, заброшен во вражеский тыл без беседы у генерала Строкача.

Как ни был он перегружен делами (а рабочий день — с утра до трех-четырех часов ночи), находил время для личного разговора с теми, кому предстояло идти во вражеский тыл через линию фронта или прыгать с парашютом на партизанские костры, а потом бессонными ночами работать ключом, рвать рельсы под эшелонами, добывать разведданные с риском для жизни…

Еще весной сорок второго в Ворошиловград из московской школы связи при ЦК ВЛКСМ прибыла группа девушек-радисток, уроженок Украины. Генерал сначала пригласил их всех к себе.

Вошли стеснительно, уселись. Полувоенная форма — гимнастерки без знаков различия, сапоги кирзовые. Лица очень юные, строгие. Постарше Ляли на какие-то шесть-семь лет…

— Товарищи! — генерал говорил, по давней привычке пограничника вглядываясь попристальнее в чьи-то особенно внимательные глаза, но и не упуская из поля зрения остальных слушателей. — Есть много корреспондентов, у которых село питание, они к тому же удалились от линии фронта. Прошу вас напрячь все свои силы, употребить все возможности для связи с этими товарищами. Надо очень, очень внимательно слушать их…

Генерал следил за выражением лица рослой, красивой чернобровой девушки; карие лучистые глаза ее выразили даже страдание, когда он упомянул о том, что от умения радиста «брать тыл» противника всегда зависят судьбы многих людей и порой случается, они погибают из-за плохой связи, неумения четко, правильно и быстро принять передачу.

Когда генерал отложил личные дела радистов, окончивших школу на «отлично», и стал приглашать их для индивидуальных бесед, одной из первых к нему привели ту «чернобриву и темнооку» украинку, которая так близко к сердцу приняла его рассказ. Ее звали Галина Ефремовна Бабий. Уроженка Винничины. Мама — учительница, отец — бухгалтер. Комсомолка. Окончила десять классов, училась в Харьковском институте инженеров железнодорожного транспорта и занималась в аэроклубе, летала на ПО-2, увлекалась спортом. Институт эвакуировали в Ташкент, и оттуда с третьего курса ушла добровольно в числе других своих землячек «на выполнение спецзадания». В характеристике, полученной в школе при Цекамоле, у немногих — Галя Бабий была в их числе — стояла выразительная аттестация: «Очень способна к связи».

— Нам нужен хороший радист… — начал генерал.

— Я полечу, — она сказала решительно, очень твердо.

Радисты нужны были здесь, а не в тылу врага, но она сама шла навстречу разговору, который неизбежно раскрывает характер человека.

— А если вы там попадетесь?

— Я не сдамся живой. Лучше себя убить, чем погибнуть под пытками.

— А если не сумеете застрелиться?

— Ничего они от меня не узнают.

Карие глаза стали совсем темными, но не жестокими и мрачными.

— Поработаете пока под руководством товарища Акаловского, — сказал генерал, словно не замечая ее разочарования. — Всё. Идите.

Акаловский был не простой связист, а связист-бог, человек, специально созданный для того, чтобы повелевать радиосвязью. Еще мальчишкой он стал известным в Харькове любителем-коротковолновиком и имел право связываться со своими коллегами на всем земном «шарике». Перед войной работал в Харьковском электромеханическом институте и с началом войны создал удачную радиостанцию для партизанских отрядов — РПО; первые группы, ушедшие в неприятельский тыл, были оснащены рациями Акаловского, которые выпускал завод в Харькове.

Генерал Строкач любил и ценил молодого инженера не только за ум и талант, но и за скромность, душевную чистоту, доброту.

Он принадлежал к известной семье украинских революционеров. Мать его, Вера Евгеньевна Акаловская, вместе с сестрой Лидией еще в гражданскую войну при немцах, гайдамаках, Петлюре, деникинцах, пилсудчиках работали в киевском подполье.

Акаловские в чистоте берегли революционные, интернациональные и национальные, украинские традиции, неотделимые от их высокой духовной культуры и противостоящие мещанским, буржуазным взглядам на мир. Так, приемного сына старшая сестра вопреки нормативным мнениям записала на себя: Акаловский Игорь Верович — она и в самом деле была мальчику и за мать и за отца. С конца тридцатых годов обе сестры находились на Востоке, от них приходили редкие письма.

Когда немец подошел к Харькову, Игорь забеспокоился: в городе оставались его младший брат Ивась Акаловский и двоюродная сестра Майя Блакитная — дочь Лидии и известного украинского поэта и журналиста Василия Эллана, умершего в 1925 году; Майя только кончила школу, Ивася ждал девятый класс. Игорю с трудом, в последнюю минуту, без вещей и денег, удалось втолкнуть обоих в поезд, на котором курсанты-радисты ехали в Ворошиловград.

В городе курсы заняли помещение детского сада. Отгородили Майе простыней уголок, в котором сложили плюшевых мишек и тряпичных кукол. Когда начались занятия, Майя с Ивасем стали ходить на занятия по морзянке. Карточек хлебных и продуктовых у них не было, денег тоже (Майя увезла из Харькова семейные фотографии, мамины грамоты да однотомник Маяковского; и одета она была в красный кожух и козловые сапоги, как мама в двадцатом, когда ей было столько лет, сколько сейчас Майке, ее еще поляки чуть было не утопили в Днепре). Кормил Игорь, и курсанты помогали, отрывая от своего отнюдь не роскошного пайка. Игорь повел сестру и брата к начальнику курсов, чтоб они могли официально оформиться, но тот либо поостерегся, либо в самом деле права не имел никого брать:

— Все уже укомплектовано. Да и люди проверены… Подождите, через два дня приедет генерал Строкач, он решит…

Появился генерал, и они пошли к нему.

Сбивчиво объяснили, что хотят на курсы. Он оглядел их обоих и ответил, что курсы им не нужны, пусть уезжают. Где их родные? Выслушал, посмотрел пристально: надо все-таки ехать в Павлодар. Но они этого не хотели, они принялись доказывать, что их место на фронте. Майя, увидя: генерала не переубедить, — сказала о культе революционного подполья в семье, о том, что они с Ивасем знают азбуку Морзе — это был ее последний, самый сильный довод.

Генерал задумчиво сказал, что по биографиям их у него возражений нет. И он дает им месяц сроку: пусть догонят группу и на практике докажут, что хотят стать радистами.

— Как себя покажете, так и будет…

После нового, 1942 года в селе Меловом под Воронежем сдали экзамены. Майя сдала на радиста первого (высшего) класса. Начали вызывать к начальнику курсов «на переговоры». Группа комплектовалась из двух радистов: у первого рация РПО, у второго питание. «Я буду как ты и Вера в гражданскую», — писала маме Майя. Но ее все отставляли; причины были все разные — то здоровье слабое, то нужна радистом в штабе, то вовсе отводили глаза. Стала добиваться — посылали к старшему начальнику. Кинулась к Игорю (с братом не было никакой «семейственности» — здоровались и расходились):

— Ты меня бережешь?

— Нет, Макса, я не мешаю тебе. Меня, сама знаешь, тоже не выпускают…

Тогда решилась: надо к Строкачу. Он на других не станет кивать, решит сам.

— Товарищ генерал, почему мне не верят, не пускают лететь к партизанам? Я комсомолка, курсы кончила на «отлично». Вы мне уже помогли, помогите еще…

Он сказал без раздражения, но недовольным тоном:

— Чего вам не хватает? Или я должен всю жизнь этим заниматься?

— Я хочу бороться.

— А тут тоже борьба. У нас две руки — одна там, другая здесь.

— Я хочу быть той рукой, товарищ генерал.

— Это не женское дело. Все девушки должны остаться при штабе. А мужчины-радисты пойдут туда — стрелять, тонуть в болотах, передавать нам радиограммы…

И тут она заплакала. И Строкач утешил: обещал «посодействовать», чтоб ее послали на задание. Но для Майи испытания еще не кончились.

Вызвали коммунистов. Она вновь рассказала свою биографию, о маме и тете Вере рассказала. Согласился Коваленко, судья с Кировоградщины. В самолете он все рассказывал ей о своей жене Оксане, какие у нее были косы. 12 марта их выбросили. В 130 километрах от места предполагаемой высадки. Внизу шел бой партизан с немцами. Начинался рассвет, и снежное поле, на которое они опускались, казалось Майе ядовито-голубого, очень приметного отовсюду цвета.

Коваленко получил пулю в грудь. Майя глотала снег и вытирала лицо, чтобы встретившие их партизаны не видели ее слез. Потом они собирали по полю грузовые мешки, принесли даже том Маяковского, прихваченный Майей в немецкий тыл. А она послала отсюда первую свою радиограмму, принятую Галей Бабий, завершив ее традиционной цифирью: «73-С» и «88» — «наилучшие пожелания», «целую»…

Из вражеского тыла вышла малая часть отряда Ивана Копенкина во главе с начштаба Николаем Подкорытовым. Подкорытов, человек смелый, умный, думающий, своим суровым и правдивым рассказом о партизанской одиссее лишний раз подтвердил давно вынашиваемые генералом Строкачем мысли о необходимости более широкого, целенаправленного, планомерного технического оснащения борьбы в тылу врага, разгоравшейся все сильнее. Отряды Ковпака, Сабурова, Емлютина, Дуки, бывшего командира-пограничника Наумова стали грозной для врага силой потому, что их деятельность корректируется штабом, они связаны «радиомостом» не только с УШПД, но и между собою. Совершенствование методов руководства движением со стороны штаба прямо-таки необходимо.

Надо безотлагательно просить помощи у Центрального штаба партизанского движения, у Ставки! К этому выводу пришел генерал Строкач.

Скромный, непритязательный в быту, любящий свое дело и умеющий работать отреченно, самозабвенно, он в интересах дела сейчас готов был адресоваться в самые высокие инстанции, вплоть до личного обращения к Верховному Главнокомандующему. Гремела на весь мир битва в Сталинграде, судьба войны решалась на берегах Волги, и в этот час Красной Армии огромную помощь оказывали партизаны и подпольщики. Их вклад в будущую победу может стать стократ большим, если движение получит необходимую помощь. Вопросы, связанные с новой, более значительной ролью партизанского движения, тревожили, конечно, не одного Строкача. Они назрели в масштабах всей страны, и вот пришло время их решать.

Осенью, когда генерал Строкач вслед за передислокацией в столицу штаба сам приехал в Москву, его вызвали в Ставку к Верховному. Незадолго перед этим руководитель ЦШПД генерал Пономаренко и командиры больших партизанских отрядов Украины были на приеме у Сталина, и здесь было принято решение об организации крупных рейдов на Правобережную Украину силами партизанских соединений Ковпака и Сабурова. Таким образом, получил развитие план, который давно волновал командующего партизанским движением на Украине. План обсуждался на заседаниях ЦК республики, и Сабуров и Ковпак получили задания разведать перспективы рейда. Когда были намечены маршруты тысячекилометрового невиданного рейда, о них доложили в Ставку, и там они получили одобрение. Верховный при этом сказал, что активная помощь партизан, на которую Ставка рассчитывает, значительно сократит сроки окончания войны. Было ясно: деятельность партизан получила высокую оценку.

Тимофей Амвросиевич, как депутат Верховного Совета СССР, несколько раз видел Сталина до войны, два-три раза присутствовал уже во время войны на совещаниях, но в личной беседе общался с Верховным впервые.

Непохожий на свои многочисленные портреты, в просторном, светлом, наполовину занятом огромным длинным столом кабинете, он выглядел простым, доступным.

Почти не выпуская часто гаснущей трубки из руки, он мягкими, неслышными шагами ходил по кабинету, слушал чрезвычайно внимательно, неожиданно останавливался и направлял на собеседника тяжелый взгляд.

Члены Украинского ЦК и генерал Строкач разместились компактно, вместе, наискось от них тоже группой сидели члены Политбюро и Государственного Комитета Обороны; главной фигурой ни на минуту не переставал быть Сталин, даже когда слово брал кто-то из этих последних. Он с внимательной, даже подчеркнутой чуткостью адресовался к Строкачу и сидевшему рядом с ним секретарю ЦК республики, худощавому, располагающе-симпатичному Коротченко. Вопрос касался будущего партизанского движения, предстоящего рейда на Правобережье, и Сталин задавал много вопросов. Робость, которая поначалу сковывала Тимофея Амвросиевича, прошла, он чувствовал себя спокойно и уверенно.

Потом по предложению Верховного они с Демьяном Сергеевичем ушли в приемную и составили изрядный список необходимого военного снаряжения и боеприпасов для партизанских отрядов Украины. Когда Строкач и Коротченко возвратились, Сталин взял у них бумагу и очень внимательно стал читать, только раз оторвавшись и мимоходом заметив, что боеприпасов могли бы попросить и побольше — ими армия вдосталь обеспечена до конца воины.

— А почему вы, товарищ Строкач, — вдруг остановившись, спросил Верховный, — не записали сюда пушки?

Тимофею Амвросиевичу неудобно было отвечать стоящему у стола Сталину сидя, как тот того требовал. Вдобавок он не понял, всерьез ли говорит собеседник или иронизирует над той массой требований, которые они внесли в список.

— Товарищ Сталин, — отвечал генерал Строкач, — пушки очень громоздки для партизан, даже сорокапятки.

Сталин тихо засмеялся, повел в воздухе трубкой:

— Вы не правы, товарищ Строкач. Пускай партизаны из пушек не сделают ни одного выстрела, но морально они их очень поддержат.

И приписал в конце списка:

«13 пушек 45 мм. Командующему артиллерией — обеспечить. И. Сталин».

Почему не 10 или 15, а именно 13, генерал Строкач так и не узнал. Возможно, оставался какой-то резерв.

От Верховного Тимофей Амвросиевич приехал веселый, окрыленный. Командирам соединений и отрядов присваивали воинские звания, для обслуживания партизан выделялся 101-й авиаполк Гризодубовой… И много иных благ ниспослано было с того дня — от великолепных ленд-лизовских радиостанций, легко принимавших из Москвы любого корреспондента во вражеском тылу, и портативных переносных типографий до новехоньких безотказных ППШ и противотанковых, большой разрушительной силы гранат.

На Тверском бульваре, восемнадцать, в главном здании, разместились ЦК КП(б) Украины, Верховный Совет республики и во дворе, в отдельном двухэтажном флигельке, — УШПД.

В штабе всегда было шумно, тесно, накурено. Юноши и пожилые люди, девушки и молодые женщины — многие в самом неожиданном одеянии и при оружии, представлявшем все арсеналы Европы. Украинская певучая мова, русско-украинский смешанный говор, русская твердая речь; степенные подрывники, молоденькие радистки, знающие себе цену снайперы, пропахшие лекарствами медицинские работники, шумливые газетчики, внимательно-рассеянные писатели, озабоченные работники штаба. Люди только что из немецкого тыла, заросшие, суровые, порой в промокших бурых повязках, за поясом «парабеллумы» или «вальтеры», на поясе — штык-тесак, на плече — «шмайсер», за широченным кожаным голенищем — рожки автоматов, пропахли дезинфекцией и дрянным трофейным эрзац-табаком. Потом они уже в «московском обличье»: модно подбритые височки и даже брови, пахнут «Тройным одеколоном», курят «Беломор» фабрики «Ява», скрипят кожей ремней, топочут вечными кирзовыми сапогами, ведут разговоры: «А она смеется и отвечает…» или: «Пока тут прохлаждался, немец там на наших напер…»

И вот уже эти ребята летят туда: подтянутые, строгие, новенькие награды на гимнастерках, черные, необбитые автоматы, пистолеты, наборные плексигласовые рукоятки у финских ножей. «Ну прощевайте, хлопцы, до встречи в Киеве…»

Улетели в ковпаковское соединение радистки — помощник начальника отделения связи Галя Бабий и ее подруга Клава Яковлева — координировать действия генералов Ковпака и Федорова. Настроение у всех было радостное — в Сталинграде добивали Паулюса. Гризодубова перед отлетом из Внуково расцеловала обеих. Генерал Строкач пожелал ни пуха ни пера (он посылал самых лучших радисток — дело было очень ответственное) и тихо, словно от себя, попросил:

— Девушки, прошу постараться соединить надежной связью оба отряда. Так это важно — словами не передать…

Задание выполнили с блеском. Но из тыла врага Галя возвратилась одна, напарница ее по просьбе Ковпака была оставлена у него на связи. В последнее время многое улучшилось в обеспечении партизан. С нового, 1943 года генерал Строкач издал приказ по УШПД: во избежание ошибок выброску людей и грузов должен сопровождать офицер штаба. Крупные же соединения часто сооружали аэродромы, на которые искусные летчики Гризодубовой сажали свои тяжелые «дугласы». А ведь было как — горько вспомнить: Галину подругу Веру Булавину забросили на дерево; повисла она, сбежались немцы: «Рус фальширмегер!» Русская парашютистка подстрелила шестерых, седьмую пулю себе оставила…

Увидев девушек, темпераментный Ковпак сердито закричал:

— Я прошу тол, а мне баб прислали…

Потом успокоился, задал традиционный, ставший у партизан почти поговоркой вопрос:

— Что нового от Строкача?

Когда пришел из Москвы приказ Галине возвратиться, тот же Ковпак забунтовал:

— Не пущу, ты мне тут нужна!

И только приказ Коротченко подействовал — отпустил не ругаясь. Это было хорошим признаком. И даже угостил партизанской кашей собственного приготовления, что уже считалось высшей формой проявления благодарности.

Когда Галина докладывала, генерал Строкач заразительно смеялся:

— Если Сидор Артемьевич не ругался и кашей потчевал, значит Дед был доволен вашей работой, Галя.

Через несколько дней проводил генерал знаменитого боевого подрывника из Харьковского отряда Героя Советского Союза Василия Яремчука.

Его привезли со сквозным пулевым ранением легких. Но заботы партизанской помощницы, какой-то тетки Мотри из Хинельских лесов, да искусство московских врачей, богатырское здоровье атлета Яремчука и природный оптимизм помогли ему воскреснуть из мертвых.

Генерал Строкач приехал к нему в госпиталь. Яремчук оказался очень приметен — грозные черные брови и добрые голубые глаза. А в прошлом был колхозником, студентом, шахтером, учителем. И вот стал подрывником. Сильный, несокрушимый характер!

— Добрый день, Василий Максимович. Вот вы какой. Говорят, немца кулаком убиваете…

— Здравствуйте, Тимофей Амвросиевич. А я вас таким и представлял. Богатырем, который как рукой махнет — и вся партизанская сила идет в наступление на эшелоны…

— Богатыри у нас Ковпак, Федоров, Сабуров, а я просто начальник штаба.

— Как-то я поинтересовался у Ковпака, боится ли он вообще когда-нибудь. Ответил: «Наибiльше боюсь, що не зроблю шкоды нiмцям до того, як уб'ють мене». И я тоже так. Когда первый эшелон подрывал, волновался точно на вступительных экзаменах в институт. Думал: хоть бы не пропасть, пока не загорится и не станут взрываться в вагонах снаряды. А потом уже и смерть не страшна. После были всякие эшелоны — с танками, боеприпасами, солдатами… У моей подрывной группы теперь такое правило: бросать под откос только ценные эшелоны.

— А как узнаете о них?

— Свои люди на станциях. А кроме того, немцы сами оповещают: перед составами с танками и с живой силой летят над дорогой самолеты и полосуют из пулеметов… А однажды вижу, катит эшелон на запад, у нас все готово, только надо хлопцам дать команду, чтоб крутили ручку электромашинки. Тут я кричу: «Отбой!» Увидел в окнах перевязанных фрицев.

— Пожалели раненых?

— Лежачего не бьют…

9 мая 1943 года Яремчук выступал на Третьем всеславянском митинге в Колонном зале. Говорил страстно, речь произвела сильное впечатление на всех, хотя в числе выступавших были отличные ораторы — писатель Фадеев, полковник Свобода, кинорежиссер Довженко…

Улетел Яремчук, а вскоре и генерал Строкач засобирался в неприятельский тыл.

Вылетали вечером 4 июня 1943 года из Внукова. Оперативная группа штаба, подрывники во главе с Ильей Стариновым, радисты — в их числе Галина Бабий, и даже кинооператор военкор Лев Кумок. Ждали генерала Строкача, а он в штабе тоже дисциплинированно ждал — Верховного все не было в Ставке, и не у кого было попросить окончательного разрешения на вылет. Уже все надели парашюты, потом сняли их; летчики нервничали — они должны были отвезти группу и вернуться через «пропускные ворота» над линией фронта затемно — в воздухе рыскали хищные «мессеры».

Когда прямо на летное поле выскочил знакомый строкачевский «шевроле», настроение у отлетавших было кислое.

— Отбой дали летчики, — ответил полковник Старинов на вопрос генерала Строкача.

— А Валентина Степановна?

— Она тоже считает, что ночь коротка и не успеть вернуться назад.

— Такие хлопцы, а одну женщину не смогли убедить…

То ли перед доводами Тимофея Амвросиевича, то ли перед обаянием его не устояла Гризодубова. Лунц, лучший пилот полка, пошел к «Дугласу»:

— Давайте в самолет, летим! Придется не через ворота, напрямую…

Над линией фронта, едва полоснули прожектора и загремели зенитки, пилот резко пошел на снижение. Неслись в каких-то трехстах метрах от земли. Сильно и точно колотили вражеские зенитки. Пламя близких разрывов плескало в оконца, и несколько раз осколки, пробив фюзеляж, плюхались в кабину. Прочертили цветные стежки трассы с истребителей, но скоро «мессеры» отстали — слишком низко летать они не решались. Стало тихо. Из кабины пилотов вышел неторопливый Лунц:

— На такой полет, товарищ генерал, можно решиться один раз в жизни.

Строкач серьезно, без улыбки, кивнул.

— Это верно. Но если бы зенитчики каждый раз попадали в цель, давно не было б авиации ни у немца, ни у нас.

Летели шесть часов. Внизу темнели леса Южной Белоруссии. Проплыла Припять сизой лентой.

— Огни!

— Сигналят, ура!

Это район Лельчиц, река Уборть. Район контролируют партизаны Сабурова.

Сели. В тишине хлопнула дверь. Запахло росистым лугом. Послышался рокот снижающегося самолета. Пока на руках закатывали в укрытие лунцевский «Дуглас», село еще несколько самолетов; из одного вышла, снимая шлем, улыбающаяся Гризодубова:

— Из-за вас, Тимофей Амвросиевич, нам тут дневку устраивать.

— Ничего, партизаны нас в обиду не дадут.

На лошадях поехали в лагерь Сабурова. Генерал Строкач, с пограничных годков не садившийся на коня, с радостью убедился, что наездник он по-прежнему уверенный и конь чутко слушается его.

Он обнимал прославленных партизанских командиров и комиссаров: Сабурова, Федорова Алексея, Бегму, Дружинина, Кизю, второго Федорова — Ивана, Маликова, Ковпака, Руднева, Мельника, Покровского. Подошел улыбающийся «товарищ Демьян» — секретарь ЦК КП(б)У Коротченко, поцеловались, заговорили о предстоящем совещании. Строкач привез утвержденный Ставкой план штаба по развертыванию боевой деятельности украинских партизан на весну — лето сорок третьего года. Красная Армия готовилась к битве за Харьков, Донбасс, Левобережье, за Днепр, и надо было согласовать с ее предстоящими наступлениями партизанскую тактику.

Совещания с командирами соединений и отрядов. Парад партизан. Вручение боевых наград. Поездки в отдаленные отряды. Беседы с партизанами — командирами и бойцами. Многие часы ночных раздумий над картами — чаще всего с Демьяном Сергеевичем Коротченко, а потом радисты, сменяясь для еды и краткого сна, отправляли шифровки в Москву. «Целые простыни» передавали на Тверской бульвар, восемнадцать. Невероятная работоспособность Строкача и Коротченко не только поражала окружающих, но и требовала подражания. Они оба как будто соревновались в выносливости: после бессонной ночи, даже не забираясь в свой сооруженный из плащ-палатки «курень», брились, потом купались в прозрачной ласковой речонке Уборть, пришивали свежие подворотнички, чистили сапоги, наскоро завтракали — и опять были готовы работать, работать.

Партизанские командиры поставили вопрос перед ЦК республики и штабом: какую политику вести в отношении отрядов украинских националистов? Участились случаи нападений и зверских расправ оуновцев с сочувствующим и помогающим партизанам населением. Генерал Строкач отвечал жестко, недвусмысленно: во-первых, разоблачать всеми методами; во-вторых, не вступать ни в какие контакты с ними, и особенно не позволять им навязывать хитроумные «договоры о нейтралитете»; в-третьих, помнить: борьба с гитлеризмом — главная задача времени, и если националисты первыми не нападают, самим не разворачивать против них боевых операций, но в то же время всеми средствами, вплоть до применения оружия, препятствовать им обижать население.

Проводили в рейды соединения Алексея Федорова, Ковпака, Бегмы, молодого боевого генерала Наумова, сменившего зеленую фуражку пограничника на папаху с алой лентой. И осталась группа работников ЦК и штаба один на один с наступавшей на партизанскую Малую землю сорокатысячной армией карателей. Конечно, невозможно было скрыть от врага факт пребывания на Уборти десятка партизанских генералов, прилеты и отлеты многочисленных транспортных самолетов в течение целого месяца. И немецкое командование, занятое начавшейся на Курской дуге битвою, все же сумело оценить опасность, которая таилась в зловещей для него встрече партизанских вожаков с партийными и военными руководителями движения.

И вот ежедневно стали наведываться «гости» — в безоблачном небе с утра до вечера нудно зудели «рамы», прилетали на бомбежки и штурмовки леса «хейнкели» и «мессершмитты». Часть товарищей генерал Строкач отправил, осталась малая группа из штаба, и она попала в самое пекло — фашистские автоматчики уже неотступно шли по следам, не давая отдыха. Сам совершенно не спал, измучился, почернел даже. Стали лезть в голову воспоминания о скитаниях осенью сорок первого… Своим сказал с усмешкой: «Я уж себя уничтожу так, что немец ни орденов, ни пуговиц не найдет…»

Вот тут-то прямо с неба и свалился на ближнее ржаное поле бесстрашный «Дуглас». Из него вышли Наумов и Лунц. Спасители, верные товарищи в трудный час смертных испытаний!

— Я прибыл в «веселую» пору, — пожимая руку Строкачу, сказал Наумов. — Передали вашу радиограмму, оставил своих на начальника штаба — и к вам на выручку. Вижу, «котогонка» в самом разгаре…

Стемнело.

Бойцы наумовского отряда уже вели перестрелку с наседавшими немцами. Тимофей Амвросиевич, пока всех сидящих в самолете не вызвал по имени, не разрешил закрыть дверь. Почва была трудная, песчаная, и даже опытный пилот Лунц с трудом поднял машину в воздух. «Дуглас», едва не скапотировав, пронесся над бегущими по полю, стреляющими гитлеровскими солдатами…

Перед самым форсированием Днепра партизаны осуществляли грандиозную по масштабам совместную с Красной Армией операцию, разработанную штабом.

Вот уже освобожден Киев, и к границам Родины подходит Красная Армия. Штаб посылает своих партизан теперь в оккупированную Польшу, Чехословакию. Появляются в УШПД радисты, подрывники, газетчики, бойцы и командиры, что уже не во вражеском тылу, а на свободной земле своей ходят. Прибегает к генералу Строкачу взволнованная радистка Майя Блакитная, возмужавшая, загорелая и красивая той особенной красотой, какую дает женщине сознание своей чистоты и исполненного трудного долга. А брата ее Игоря Акаловского вызывает генерал Строкач:

— Готовьтесь лететь в Словакию в составе оперативной группы…

Туда же собирается и Вячеслав Квитинский, минер не менее талантливый, чем известный Василий Яремчук. Он сидит в кабинете Строкача и рассказывает о себе: родом из Белоруссии, служил в артиллерии, стал подрывником в тех войсках, где фронт со всех четырех сторон, а тыла нет.

— Смотрите там, — наставляет Тимофей Амвросиевич. — Вы первые ласточки, которые за пределами страны будут представлять ее Европе. Несите наше знамя высоко! Воюйте там так же, как здесь, на Украине.

Крутолобый, упрямый, крепкий, прощается Вячеслав с генералом Строкачем. Он немногословен, как и все белорусы. И так же надежен. В нем осталось многое от его учителей, под командованием которых он целых два года партизанил на Украине, — бывших пограничников Николая Подкорытова и Андрея Грабчака.

Вскоре после освобождения Украины, осенью 1944 года, начальник УШПД генерал-лейтенант Строкач получил новое назначение — заместителем наркома внутренних дел республики и одновременно начальником Управления по борьбе с бандитизмом.

Сдал генерал Строкач дела по УШПД, принял дела в наркомате и уже следующим утром отправился из Киева в Ровно.

В «мерседесе» их было трое: водитель, бывалый воин Иван Трощенко, замнаркома генерал Строкач и его адъютант капитан Леонид Фридман, вечно улыбающийся, довольный миром юноша. Позади шел «студебеккер» с охраной, двумя десятками автоматчиков во главе с лейтенантом.

Изношенный за войну «студер» все отставал, и в конце концов его надоело дожидаться — лимузин умчался вперед. За Новоград-Волынским дорогу обступил лес.

Их обстреляли на повороте дороги, когда машина замедлила ход. Били из ручного пулемета и автомата. Капитан схватился за свой ППД, генерал расстегнул кобуру огромного своего маузера:

— Стрелять пока не надо, Ваня, гони на полную!

В облаке пыли, поднятой «мерседесом», в них нелегко было попасть, и вскоре стрельба стихла. Через несколько километров находилась резервная пограничная часть, генерал велел свернуть к ней.

У шлагбаума он сказал подошедшему лейтенанту в зеленой фуражке:

— Нас только что обстреляли из леса возле поворота, вот здесь, — и указал место на карте.

Лейтенант побежал к полевому телефону: «Боевая тревога!» В расположении забили в рельс, послышались отрывистые команды, лай рвущихся с поводков служебных собак. Через несколько минут полосатая балка шлагбаума ушла вверх, и два «студебеккера», полные пограничников, с ревом рванулись к дороге.

Генерал вышел из машины и с волнением принялся расхаживать взад и вперед. Пограничники действовали, как всегда, быстро, умело, сноровисто.

Не прошло и часа, как «студебеккеры», теперь их было уже три, подъехали к КПП. Окруженные солдатами, шли двое не очень молодых мужчин, заросших щетиной, со связанными назад руками. Их взяли с немецким пулеметом неподалеку от того места, где они стреляли: бандиты и не думали отпираться, сказали, что имели приказ командира рия (отделения) устроить на дороге засаду.

Генерал даже не допросил оуновцев, приказал отправить в Ровно. Подозвал командира пограничников:

— За смелые и энергичные действия объявляю всем участникам поимки бандитов благодарность.

Подошел понурый командир охраны — шуточное ли дело, замнаркома попал под огонь.

— Вы не виноваты, лейтенант, — сказал генерал. — Мы поедем теперь медленнее.

В Ровно одним из первых представился генералу начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Дядюн. Он вошел в кабинет четким строевым шагом бывалого солдата:

— Товарищ генерал-лейтенант…

— Хорошо, хорошо, товарищ майор, — прервал его доклад Тимофей Амвросиевич. — Давайте поздороваемся, и прошу вас к карте. Мы с вами просто так поговорим, как старые боевые товарищи.

Суровое лицо майора просветлело. Он крепко пожал протянутую ему руку — уважительный тон генерала произвел на него сильное впечатление. Они в самом деле уже встречались — в начале весны 1941 года полковник Строкач привел полк пехоты для борьбы с бандеровцами, начавшими под руководством своих эмиссаров — гитлеровских агентов — бандитские операции в предвидении войны против СССР. Во время прочесывания лесов и познакомились.

— Ну рассказывайте, Андрей Семенович, о себе и о делах.

Майор Дядюн принадлежал к числу тех незаметных и незаменимых работников, на которых всегда все держится благодаря их уму, энергии и преданности работе.

Дядюн мальчишкой-красноармейцем прошел вдогонку за бегущим деникинским воинством от Орла до Черного моря. Потом явился домой, в Донбасс. И старый дед его по прозвищу Крым (он молодым туда ходил на заработки) встретил внука так: «Ты дэ був? В бильшовиках. Воны уси грабители. И мать твоя кацапка…» Бросил внуков подарок — табаку пачку — и ушел. А в другую войну, Отечественную, немцы убили его сына, Андреева отца, за то, что Андрей и два его брата воевали во внутренних войсках, в танковых, в коннице. Погнали деда копать немцам оборону. А он был, по характеристике Андрея Семеновича, «купоросный», вспыхнул и сказал полицаю: «Не буду рыть окопы против своих сынов. Иди отсюда, предатель!» Привел тот автоматчика, и немец убил сына деда Крыма, а дед на похоронах кричал, что внуки его придут и отомстят за смерть отца. Те самые внуки, которых он обзывал «кацапами»…

У генерала Строкача Дядюн вскоре стал одним из тех настоящих помощников, с которыми служебные отношения у людей, преданных делу самоотреченно, сами собою переходят в большую человеческую дружбу.

Тимофей Амвросиевич быстро вошел в курс местных дел.

Руководители оуновского движения могли внедрять свою идеологию только с помощью методов террора и в среду темную, некультурную, забитую. Потому что лозунг «Украина для украинцев» по своей изуверской, националистической сути был враждебен народу, не отвечал его исконным чаяниям ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Он звал к изоляции от других народов, объявлял их всех врагами. Поляки становились «ляхами», русские — «кацапами», украинцы, не исповедующие национализма, советские люди — «схидняками», «восточниками».

Злобен, свиреп, живуч национализм в среде, где не любили книг, где полуграмотный униатский поп был проповедником, учителем, пастырем; невежество, духовное убожество не желало знать, как живут другие люди и народы за теми вон горами и лесами; ненависть к строю, при котором «нельзя нажиться», «стать богатым», который проповедует равенство между людьми и народами, стала основой мировоззрения руководителей ОУН и одураченных ими селян. Националистические керивники (руководители) в свое время преданно и покорно работали на польскую дефензиву, перед войной оказались слугами гитлеровского абвера. Уходя с Украины, немцы оставили бандеровской УПА (повстанческой армии) до ста тысяч единиц оружия. Сам Степан Бандера отсиживался в Мюнхене, как считалось, «под домашним арестом», представлял его в Западной Украине командующий УПА Клим Саур.

Советские армии почти безостановочно вели мощные наступления. Рушилась гитлеровская национал-социалистская империя, которую идеологи ОУН считали для себя образцом, идеалом государственного устройства. Даже самому темному бандиту становилось ясно: если Советы сокрушили Гитлера и гонят его миллионные армии, то какая же участь ждет УПА?.. В августе 1944 года правительство УССР объявило, что прощение ждет всех, кто добровольно выйдет из лесов и сдаст оружие. Чтобы предотвратить распад своей армии, керивники (руководители) ОУН начали невиданные по жестокости действия против частей Красной Армии, пограничных и внутренних войск и особенно против тех селян, кто сочувствовал Советской власти или является ее представителем.

Черный приметный «мерседес» генерала Строкача и «студебеккер» со взводом автоматчиков скоро узнали жители многих городов и сел Ровенщины, Волыни, Тернопольщины. Оперативная группа наркомата и подчиненные ей войсковые подразделения и части действовали активно, смело, методично: сначала в тесном боевом взаимодействии с пограничниками от бандитских отрядов была очищена погранзона, потом все усиливающиеся удары начали принимать бандгруппы, действующие в глубинных лесных районах.

Строкач, приезжая в село, не упускал возможности поговорить с населением, особенно со старыми людьми.

Очень скоро большое человеческое обаяние Тимофея Амвросиевича прошибало стену отчужденности, которой ограждались здешние жители от пришлых людей. Генерал отлично говорил по-украински, мастерски владел шуткой, юмором, не лез в карман за острым словцом и скоро стал чрезвычайно популярен среди населения.

И точно в ответ на это появилась на столе генерала стопка документов, взятых при разгроме районного «схрона» в Бережанах, что на Тернопольщине. В одной из бумаг оказались скрупулезно собранные данные о Строкаче и его ближайшем окружении. Давались словесный портрет генерала, подробная его биография, привычки (в анкетах учитывалось все, вплоть до наклонностей к вину; у Строкача в этой графе стояло «не пьет»), по каким улицам ходит и в сопровождении кого, план здания, где разместилась опергруппа наркомата, и местонахождение кабинета замнаркома; все это заключал решительный вывод: «взять живьем».

После обнаружения этого документа и зная намерения врага, генерал Строкач не изменил своему правилу и по-прежнему посещал села и вступал в беседы с людьми:

— Бывают у вас бандиты?

— Почему не сообщаете властям об их бесчинствах?

— Читаете ли советские газеты и листовки, где печатаются сводки Совинформбюро, сообщается о восстановлении разрушенного войной народного хозяйства?

Отвечали не сразу, долго рассматривали с детски-беззастенчивым любопытством моложавого, приветливого генерала, его улыбчивого адъютанта, никогда не выпускающего из рук автомата, молоденьких солдат охраны с медалями и комсомольскими значками на гимнастерках.

Потом наконец раздавались из-за спин ответы вроде:

— Вы, червоны, пришли и уйдете, а нам перед бандерами ответ держать…

— Явятся, скажут: большевикам служишь, и шворку на шею…

— Они уже разуверились в оуновцах, — говорил Строкач подчиненным, — но они еще мало знают о нашей силе и нашей правде…

А оуновский террор продолжался.

Из Гороховского района, что на юге Волыни, тяжелое известие. Приехала в село учительница, молодая красивая девушка. Руководитель «боивки» — боевой группы националистов — взялся ее завербовать, да получил решительный отпор. Задушена шворкой, возле убитой записка, что казнена как изменница украинского народа…

В Торчине той же Волынской области убили весь районный партийный и комсомольский актив; уцелел только начальник районного отдела НКВД, и то потому, что был в отъезде. Действовал тут «куринь» (батальон) или целый полк УПА…

В России Столыпин некогда насаждал хуторскую систему как опору кулачества: при «санационном» режиме Пилсудского опорой его были «осадники», селившиеся на крошечных хуторках. На одном из таких хуторов в стодоле (овине) бойцы, преследующие банду, увидели леденящую душу картину. На стуле, прикрученный к нему проволокой, сидел молодой солдат. С него был снят скальп.

В карманах гимнастерки лежали его воинская книжка, комсомольский билет, фотографии матери и какой-то девушки…

Освидетельствовавший убитого врач сказал, что казнь совершил человек, знавший искусство хирурга…

Население оказывалось терроризированным бандеровцами. Малейшее подозрение в сочувствии «красным» — и в хате человека появляются ночные гости из «боивки СБ» — боевой группы службы безпеки (безопасности, бандеровского гестапо), поднимают с постели обреченного человека.

— Ты такой-то?

— Я.

— Ты зраднык. Боивка заочно приговорила тебя ликвидировать, как небезпечного для украиньского народу.

И тут же на глазах жены и детей происходит казнь. Палач подходит к жертве сзади, вынимает из кармана и набрасывает на шею сплетенную из конского волоса бечевку — шворку. Короткая конвульсия — и нет человека. Ему надевают на шею бирку с надписью: «Ликвидирован как зраднык украиньского народу. СБ», а потрясенной жене говорят:

— Не закапывай, а то и тебя задавим, и детей.

И она не смеет хоронить мужа на кладбище, а со страхом закапывает через несколько дней где-нибудь в усадьбе…

Но велика сила вековой приниженности, привычки покоряться господам положения: приходят «красные», советские, и редко кто из смертельно обиженных бандеровцами пожалуется на них. Все же эти, что убивают, — «свои», а те, «червоны», «схидняки», — «чужие». И со сдержанной, далеко вглубь загнанной яростью против них, с болью за них беседует с этими людьми генерал Строкач. Бывает же так: борешься за свободу человека, а он не желает этой свободы. Потому что не ведает о ней или за свободу принимает несвободу. Присылают молодых учительниц, а бандеровцы их привязывают к деревьям и разрывают — «зрадныцы украиньского народу». Появляются в горах геологи, ищут полезные ископаемые, а их оуновцы тащат в свои «схроны» и убивают после допросов и пыток — как же, «кацапы» позарились на «чужое добро». Организаторам колхозов та же шворка на шею: «зраднык»…

Окружают солдаты «схрон» — ход замаскирован дерном, тяжелый, спертый дух вырывается из ямы.

— Вылазь, гады, а то гранаты сейчас кинем!

Тишина, только ветер свистит в голых ветвях. И вот один за другим щелкают внизу выстрелы. Генерал Строкач переглядывается с майором Дядюном. Эсбисты! Это зверье не сдается — после всего, что совершили, на помилование рассчитывать они не могут. Или районные проводники («фюреры») — один убьет всех, потом сам стреляется.

Из других «схронов» лезут заросшие дядьки и парни. Допрос ведет Дядюн, генерал сидит в стороне, адъютант возле него.

— Чому ты мовчишь?

— А я не можу балакаты з вами на языке гнобытникив Украины. Вы оккупанты.

— Дур-рак! Як бы не Россия, вас бы нимцы забралы.

— Тут жид сидит, не буду балакаты.

— Капитан Фридман, — говорит генерал, — я не хочу, чтобы вы подвергались оскорблениям со стороны этого бандита. Пожалуйста, выйдите.

— Ну говори теперь! — приказывает Дядюн.

Но бандеровцу, в сущности, говорить уже нечего: кроме очень ограниченного набора пропагандистских фраз и злобы, он ничем не располагает. Ему показывают кинофильм о Советской Украине на украинском языке, и он вдруг начинает плакать — не представлял, что такие картины существуют, что есть украинские актеры, писатели, театры, города.

К генералу Строкачу просится на прием лейтенант. Из пограничного училища. Их прибыла из Ленинграда целая рота.

Заходит смущенный майор Дядюн:

— Тимофей Амвросиевич, этих хлопцев всех распределили по группам, а одного, ну копия мой сын Юрка, и тоже Юрой звать… Я оставил его при опергруппе — ведь нам нужен один офицер. Может, этот останется живой…

Как хорошо понимает один отец другого! В этой ужасной войне и генерал Строкач делал такие вот робкие попытки уберечь юные жизни, хоть одну.

— А что я ему скажу? — растерянно спрашивает генерал у майора, и в это время входит лейтенант. Ну конечно же, круглое, румяное, симпатичное лицо, скрипят новенькие ремни, и старательно начищены кирзовые сапоги.

— Товарищ генерал, я жалуюсь впервые в жизни. Товарищ майор мне не доверяет, в дело не посылает, говорит, что я тут нужен. А я офицер, комсомолец. Прошу…

Его просьбу генерал удовлетворил. А через несколько дней в кабинет вошел после очередной операции майор Дядюн. Суровый, подтянутый всегда, железный Дядюн был раздавлен. На волынское село Череваки Маневичского района бандиты налетели и перебили весь гарнизон. Рота автоматчиков с пулеметом прикрывала сельсовет. А лейтенант Юра, тот самый, ротой командовал. Лежит на бруствере, весь изрешечен пулями, диск автомата пустой, в «максиме» все ленты расстреляны…

И отвернулся майор, прервался голос.

После долгой паузы спросил генерал:

— Опять банда из дивизии Рудого?

— Да!

— Надо его брать, Андрей Семенович. Любой ценой. Подойдите к карте…

В одном из «схронов» взяли бандита под кличкой Волк. Он рассказал, что в скором времени ожидается приезд генерала УПА первой степени Рудого, он же Кайдаш, командира дивизии «Завихост», заместителя командующего УПА Клима Саура.

Это были сведения первостепенной важности, и поскольку Волк дал их добровольно, конечно, желая спасти свою жизнь, на суде его ожидало какое-то снисхождение.

И вдруг раскрылось за Волком то, чего простить нельзя было. Одна из женщин, чьи близкие были убиты бандитом, не побоялась рассказать о нем.

Снова Волка вызвали на допрос.

— Так це було? — спросил майор Дядюн.

— Наказ був, — отвечал бандеровец.

— Де диты?

— От вас ховаються.

— Мы с детьми не воюем. Говори!

— А помилование будет?

— Это решит суд. Отвечай!

Генерал Строкач во все время допроса молчал. Только курил. Хотя сердце подкатывало под самое горло…

Жена офицера-пограничника с двумя ребятишками уходила от немцев. Позади горела застава, где был муж ее и его товарищи. Оттуда доносился лязг гусениц, выстрелы, лай собак… Ночью она спрятала детей в копнах сена, а когда они уснули, зарылась в другую копну и задремала.

Утром на нее наткнулись немецкие автоматчики и застрелили. У детей хватило сообразительности не закричать в это время.

Их нашел дед из ближнего села и, таясь, привел домой:

— Бабка, бог дал нам диток.

От немцев их удалось скрыть, а эсбисты в конце концов пронюхали и явились:

— У тебе большевицки диты ховаються?

— Ниц нема.

Били деда и бабку шомполами. Дед выдержал, а бабка в конце концов созналась. Пришел тогда Волк с подручными, и у них были шворки…

— Дитэй, дитэй зачем удавыв? — снова спрашивает Дядюн.

— Такий був наказ, — следует ответ.

— Почему тоби далы псевдо «Вивк»? — только один вопрос задал генерал Строкач.

— А у меня образина похожа, — и он усмехнулся, точно волк оскалился.

Не колеблясь, утвердил генерал решение суда: расстрелять…

Это произошло уже после взятия Рудого.

Брали его в Корытнинском лесу уже в разгар зимы. Когда сотня, сопровождавшая сани с больным тифом Рудым, втянулась в лес, войскам, расположенным в огромном по размерам оцеплении, генерал Строкач приказал начать сжимать кольцо. Приказ был категорический: брать бандеровского генерала только живым. В этом заключался смысл всей операции. Сотня шла верхом на лошадях. Опытные пулеметчики, прошедшие в пехоте всю войну насквозь, быстренько отсекли охрану от саней. Под убийственным кинжальным огнем бандиты полегли все. Осталось у саней, запряженных тройкой, человека три-четыре. Они начали отстреливаться и скоро были перебиты, но в это время возница оголтело погнал тройку по дороге навстречу цепи наших солдат в маскхалатах, идущих от опушки с автоматами наперевес.

Другого ничего не оставалось — майор Дядюн приказал снайперу снять лошадь, лучше коренника. Хлопнул выстрел, и сани в клубе снежной пыли остановились. Конь бился в упряжке, другие дико рвались. К саням подбежал командир автоматчиков, молодой лейтенант: «Клади оружие, гад!» — и тут же упал, сраженный несколькими пулями. Возница (потом оказалось — это была женщина-врач) выстрелить больше не успела — по ней ударил из своей винтовки снайпер.

В куче тулупов на санях лежал кто-то, вытянув желтую, неживую руку. Развернули тулупы. Показалось худое воспаленное лицо в ржаво-рыжей бородке, спутанные красные волосы прикрывала полковничья папаха с золотым трезубцем. Открылись глубоко запавшие светлые глаза, оглядели без страха всех, кто окружил сани:

— Эх, подлюки, командующего в плен сдалы…

— Кто ты? — спросил майор Дядюн.

— Я Кайдаш — Рудой, командующий группой УПА «Завихост». Верти себе дырку для ордена…

И сник, потерял сознание.

— Поймали мы, хлопцы, великую птицу, — с облегчением проговорил майор. — Это та самая борода, которая от крови стала рыжей.

И пошел с докладом навстречу саням, в которых ехал генерал Строкач.

Через несколько дней, когда пленный немного оправился, начался поединок генерала Строкача с ним.

Больница в Ровно, куда на излечение поместили Рудого, была по приказу генерала Строкача взята пограничниками под крепкую охрану: не исключалось, что бандеровцы попытаются освободить своего командующего.

Утром Тимофей Амвросиевич приходил в палату, принося с собой сладости, фрукты или бутылочку коньяку, а также порой какую-нибудь книгу — Рудой был чрезвычайно любознателен.

— Здравствуйте, Юрий Александрович! — сказал, войдя первый раз в палату, Строкач.

— Здравствуйте… — и тот запнулся, — пан генерал.

— Ну какой я пан? — отвечал генерал.

— Не товарищем же вас называть — вы мне в батьки годитесь.

— Зовите меня по имени-отчеству, знаете ведь как?

— Добре знаю, Тимофей Амвросиевич.

Настоящее имя бандеровского генерала было Юрий Александрович Стельмащук. Рудой, Кайдаш — то были псевдопрозвища, обязательные для деятеля ОУН или УПА. Ему исполнилось тридцать лет. Жениться времени не было — все учился да воевал.

Родился он в семье зажиточного крестьянина на хуторе в Торчинском районе Волынской области. Еще до завершения учебы в Луцкой гимназии вступил в молодежную организацию ОУН. Хотел пойти в университет, но велели ему ехать учиться в Германию. Накануне войны с СССР окончил там офицерскую школу и был заброшен в Западную Украину для диверсионной работы. Быстро продвинулся как бандеровский командир, сражаясь с советскими партизанами. Когда Красная Армия изгоняла из пределов Украины войска Гитлера, приказ по УПА был не ввязываться в бои с регулярными частями, пропустить их и развернуть военные действия против пограничных и внутренних войск.

— Сколько войск было у вас, Юрий Александрович? — спросил генерал Строкач.

— В разное время по-разному, от трех до пяти тысяч.

На все вопросы отвечал охотно. Ничего, что касалось его, не скрывал.

— Будет мне прощение или расстреляете меня? — часто спрашивал он, и худощавое, нервное, с красной, как глина, бородой лицо его напрягалось в мучительном ожидании. — Ведь я много ваших убил, да еще и поляков пятнадцать тысяч.

— Как себя станешь вести, — отвечал генерал. — Но только знай: за прошлое мстить мы тебе не станем. Советская власть вообще не мстит. Оправдайся разумным поведением, и дорогу в будущее никто тебе не закроет.

— Да, крепко надо думать! — говорил Рудой вполне искренне, он сразу понял, что хитрить со Строкачем бесполезно, тот все равно быстро раскрывал любую фальшь. — Знаю, немцев вы розтрощите, ведь вон радио говорит: скоро Берлин возьмете…

Однажды в добрую минуту спросил Тимофей Амвросиевич:

— Зачем ты, Стельмащук, к ним пошел?

— Люблю Украину.

— А я разве ее не люблю?!

— Так вы ж схидняк. А схидняки уси коммунисты.

То был предел, за который незачем было переходить. Этот человек уже не мог мыслить иначе — мировоззрение, по его глубокому убеждению, определялось географической принадлежностью…

Блистательная победа над Германией произвела на Рудого невероятно сильное впечатление. В один из приходов генерала Строкача рассказал ему о командующем УПА, члене Центрального провода (предводительства) ОУН:

— Для захвата Клима Саура надо вам приехать с великою силою в Клеванский лис…

В тот же день Строкач отдал необходимые распоряжения.

— Поедешь с нами? — спросил он метавшегося по комнате Рудого.

— Поеду! — решительно ответил тот.

Его посадили в «мерседес» четвертым, рядом пристроилась женщина-военврач, лечившая Рудого.

Войска двигались с конца ночи. Солдаты шли в лесу, имея локтевую связь с соседями слева и справа. Рудой страшно волновался, даже несколько раз терял сознание, и военврач приводила его в чувство. Приехали на лесной хуторок. «Оця хата! — сказал Рудой. — Нет, не ця, поихалы дали». Леонид перегнулся к генералу, сказал шепотом: «Он не умышленно нас путает?» Тимофей Амвросиевич уверенно ответил: «Нет!»

Быстро стемнело. Весенний лес пел, щебетал, ворковал о счастье жизни. В мир вошла первая мирная весна, и молодые солдаты весело перекликались с птицами. Генерал приказал ни на минуту не ослаблять наблюдение, войска не снимать. Людей кормить поочередно небольшими подразделениями.

«Мерседес» и его верный спутник «студебеккер» по ночной дороге двинулись на Ровно.

Рудой вглядывался в окружающую темень, рассеченную мертвенным светом фар.

— Сейчас тут ямы на дороге будут, — предупредил он. — И завалы. Я тут всегда засады делал. Пусть солдаты подталкивают машину.

Повозился на своем месте, снова занервничал:

— Воны тут блызко!

И опять:

— Ты, капитан, если выйдет неустойка и наши налетят, меня первого застрели. А потом сами стреляйтесь. Бо ремни будут тянуть.

Все остальные пассажиры молчали. Леонид вставил в гранаты запалы. Даже всегда невозмутимый, спокойный генерал Строкач вытащил и положил на колени свой маузер.

В Ровно из Управления сразу же генерал соединился по рации с майором Дядюном. Тот сообщил, что внутри кольца организовано патрулирование, солдаты по всему периметру жгут костры.

Уже перед рассветом — спать не ложились — позвонил из Клевани командир пограничников:

— Товарищ замнаркома, при попытке вырваться из кольца из ручного пулемета убит Клим Саур. Бандитский генерал со всей охраной был, при орденах и оружии. Приметы: на щеке шрам, среднего телосложения, лет сорока с небольшим.

— Немедленно под сильной охраной доставьте тела убитых в Ровно, — распорядился генерал.

Утром посадили в «мерседес» Рудого и поехали в Управление НКВД.

Открыли дверь гаража, где на полу лежало несколько трупов.

— Смотри, — сказал генерал.

Рудой взглянул и зашатался:

— Це вин! — и упал без сознания. Когда очнулся, заплакал: — Вот и увиделись мы, Клим Саур!..

Когда генерал Строкач предложил ему выступить печатно и устно с обращением к населению, Рудой согласился. Одобренную Киевом листовку-обращение с его подписью через несколько дней стали сбрасывать над лесами самолеты.

Победа над Германией, разгром руководства УПА и гибель посланца Степана Бандеры, листовки от имени широко известного в Западной Украине Рудого с призывом выходить из лесов и сдаваться — все это надломило бандеровское движение. Оно пошло на убыль, потому что стали таять его резервы: в ярых сторонниках поколебалась вера, у терроризированного бандитами населения росла надежда на избавление от бандеровщины.

По распоряжению генерала Строкача майор Дядюн повез Юрия Стельмащука по тем местам, где тот раньше действовал. И раскаявшийся бандит выступал перед населением с разоблачением бандеровщины. В селах не являлись на эти собрания лишь те, кто не мог ходить, — малые дети и древние старики. Рудой говорил искренне и с большим чувством, не без пафоса.

— Громадяне земли украинськой! — начинал он. — Перед вамы стоить и говорыть з вамы колышний командующий группой УПА «Завихост», а по-вашему — бандыт…

Рудой дал слово генералу Строкачу: не позволять себе никаких нарушений, не пытаться бежать и в выступлениях придерживаться согласованного текста. Однажды Тимофей Амвросиевич приехал на его выступление. Майор Дядюн доложил, что Рудой данного слова не нарушил ни разу, только порой просил водки перед выступлением да однажды заикнулся, что хотел бы побывать на родном хуторе… Генерал сидел в набитом людьми сельском клубе, на сцене рядом с ним, за столом, накрытым красным ситцем, поместились предколхоза и майор Дядюн.

— Не верьте оуновским верховодам! — говорил Рудой в душной тишине. — Они обманулы и вас, и мене. Выходые из лисив, вас не будут карать за колышние злочинства.

Когда он замолчал, тишина стала еще гуще и тяжелее. Слышен был скрип сапог автоматчиков, неторопливо шагавших взад-вперед возле крыльца и у окон.

Как всегда в таких случаях, сидящие в задних рядах мужики угрюмо и подавленно молчали. Смелее были бабы.

Вот привстала одна с ребенком на руках и полуразочарованно сказала:

— Оце такый ты?

— Оце я и есть… — с легким замешательством отвечал Рудой. Но он тут же оправился — следующий вопрос был уже привычный:

— На що ж ты людэй убывав?

— Такой был наказ.

Но теперь уже люди не удовлетворились ответом и загудели. Тогда он с жестом предельного отчаяния, поразившим Тимофея Амвросиевича, сказал:

— Как попал в ОУН, обещали свободу, а все залили кровью…

Генерал сам повез Рудого на его хутор. В хате Стельмащуков жили другие люди — сельсовет отдал ее бедняцкой семье.

Рудой сказал:

— А я, Тимофей Амвросиевич, иначе и не думав. Вы вси таки. Знав я, що це так получится… — Он плакал и целовал стену хаты. Взял горсть земли и, положив в платок, бережно завязал его.

Генерал Строкач ответил Рудому:

— А кто воскресит убитых тобой? Сколько на тебе невинной крови!..

Пошли они к машине — один высокий, большой, надежный, другой худой, нервный, ссутулившийся. Очень разные. И не примирившиеся.

Несколько времени спустя министр внутренних дел Украины генерал Строкач узнал: Юрий Стельмащук покушался на побег. Хотел скрыться за рубеж и перебраться в Канаду. Его разоблачили, судили и приговорили к расстрелу.

Сердце стало чаще тревожить Строкача. За год до ухода в отставку получил генерал назначение на пост начальника Главного управления пограничных и внутренних войск страны.

Тимофей Строкач вновь пришел к пограничникам этим войскам всегда принадлежало его сердце.

А это сердце теперь все чаще напоминало о себе.

Слишком большую нагрузку несло оно всегда. Ему был отмерен, как всякому человеческому сердцу, век, а оно проработало только шесть десятков лет.

Зато жизнь, которую хранило это большое сердце, была настоящей — бурной, полнокровной, стремительной.

Остается сказать, что, кроме тех близких к Тимофею Амвросиевичу людей, о которых читателю известно, живет на свете хороший человек, такой же умный и сердечный, как его отец, — Василий Строкач.

Он рассказал: был однажды на кладбище и увидел, что у могилы отца его стоят на коленях двое седых ветеранов и рыдают. Приехали в Киев издалека старые солдаты поклониться праху своего командира.

Какие были времена,

Какие люди были!

Эти слова великого поэта о том времени, и их можно отнести ко многим достойным людям того поколения, к которому принадлежал Тимофей Строкач.

В детстве он все ждал большого чуда. А этим чудом обернулась сама жизнь.

Все дело оказалось в том, как ее прожить.

Георгий Миронов


Кузьма Синилов | Пограничники | Алексей Лопатин