home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 14

Электронное табло на станции Кингсмаркхэм гласило, что здесь действует экспериментальная система очередей. Другими словами, вместо того чтобы удобно дожидаться своего череда у окошка кассы, когда перед тобой всего один-два человека, ты вынужден топтаться в длиннющем хвосте за веревочным ограждением. Похлеще, чем в Юстоне[5]. На открытой площадке, почти у платформы, с которой отбывал манчестерский поезд, красовалась надпись, приказывающая путешественникам: «Очередь занимать здесь».

Никаких объявлений о поезде, никакого плаката с пожеланием доброго пути, ни даже расписания, из которого явствовало бы, когда отходит поезд, ничего — одна лишь исходная посылка, что здесь будет очередь. Хуже чем в войну. Уэксфорд немного помнил войну, и хотя очередей в те времена избежать было трудно, их хотя бы не создавали официально.

Лучше б уж его подбросил Доналдсон. Уэксфорд отказался от его услуг из-за неизбывного страха перед автострадой и пробками. Поезда нынче скорые, к тому же пробок на железнодорожных путях нет, и по рабочим дням их не перекапывают и не ремонтируют, как постоянно случается на дорогах. Составы продолжают ходить в любую погоду, пусть даже разразится метель или буря.

В Кингсмаркхэме Уэксфорд купил газету, чтобы хоть чем-то занять себя по дороге до Виктории. Там он успеет купить другую, чтобы отвлечься от мыслей о Шейле и от событий вчерашнего вечера. С другой стороны, если поток его мыслей не остановил «Таймс», то где гарантия, что поможет «Индепендент»?

Очередь с неожиданной для нее элегантностью огибала широкое пространство перед платформой. Никто из пассажиров не протестовал, послушно пристраиваясь в хвост. Получался почти полный круг, словно люди вот-вот возьмутся за руки и начнут распевать «Старое доброе время»[6]. Чуть позже ограждение сняли, и ожидающие хлынули на перрон — не бурным потоком, но все же заметно подталкивая и распихивая друг друга, стремясь поскорее попасть в вагон.

Поезд сиял новизной, быстротой и модерном. Отыскав свое место, Уэксфорд быстро опустился на сиденье, уткнулся глазами в первую страницу газеты и тут же подумал о Шейле. Ее голос прозвенел в голове так отчетливо, что Уэксфорд вздрогнул.

— Ты решил его возненавидеть раньше, чем вы встретились!

Умеет же она становиться несносной! Ну чисто строптивая Катарина[7] — странно, что эта роль ей не удалась.

— Не будь смешной, Шейла! Я никогда ничего не решаю, пока не увижу человека.

— Что ж, всему бывает начало. О-о, я прекрасно понимаю, в чем дело! Ты просто ревнуешь — и знаешь, что у тебя есть повод. Ты знаешь, что прежде мне мало кто был важен, даже Эндрю. Я полюбила — первый раз в жизни, и ты заметил сигнал тревоги, почуял опасность! Ты возненавидишь каждого, кто мне понравится. И все почему? Да потому что боишься — боишься, что его я буду любить сильнее, чем тебя.

Бывало, они ссорились и раньше, довольно часто. Такие уж это характеры, из тех, что яростно скандалят, выходят из себя, принимают решения — окончательно и бесповоротно, и уже через минуту забывают, что породило бурю. Но на этот раз все иначе.

— Речь ведь сейчас не о любви, — возразил Уэксфорд. — Мы говорим о здравом смысле и разумном образе действий. Ты отвергла, не исключаю, самую лучшую роль из всех возможных ради того, чтобы тащиться на край света следом за этим…

— Не смей ничего говорить! Не смей оскорблять его!

— Я не могу его оскорбить. Чем можно оскорбить негодяя? Этого пропитого клоуна-сквернослова? Да самое страшное оскорбление, на которое я способен, ему только польстит!

— О Господи! Хорошо хоть я не пошла в тебя языком! Послушай, отец…

Уэксфорд уязвленно фыркнул:

— Отец?.. С каких это пор ты меня так называешь?

— Отлично. Я вообще никак не буду тебя называть. Послушай меня, хорошо? Я люблю его больше всего на свете. И никогда не оставлю!

— Ну-ну, ты же не на сцене в театре «Оливье»! — не сдержался Уэксфорд. Он видел, что у Шейлы перехватило дыхание. — А станешь продолжать в том же духе — тебя вообще туда не возьмут.

— Вот интересно, — сухо проговорила Шейла. (Нет, она все-таки многое от него унаследовала!) — Интересно, тебе никогда не приходило в голову, насколько неестественна та близость между родителями и детьми, которая была между мной и тобой с мамой, — все эти звонки по два раза на неделе, постоянные поездки к вам и все прочее. Ты никогда не задумывался, почему это?

— Да я и так знаю. Потому что мы всегда с тобой милы и любезны, всегда любили тебя. Да мы тебя просто избаловали, позволяли веревки вить, и вот наконец я собрался с духом, чтобы раскрыть тебе глаза — и на тебя, и на этого твоего урода…

Закончить фразу ему не удалось. То, что он намеревался выложить ей в качестве резюме, логически вытекающего из решения «собраться с духом», Уэксфорд так и не сказал, более того, уже успел забыть, о чем это он. Шейла бросила трубку еще до того, как он успел выговорить следующее слово.

Он понимал, что не стоило так говорить с дочерью. Когда-то давным-давно его матушка, искренне сожалея о чем-то, частенько приговаривала: «Слову не место!» — вспоминая, верно, какую-то фразу из своей юности. Если б и вправду можно было взять обратно то, что успел наговорить! Произнести бы волшебные матушкины слова — и вот уже не осталось ни ехидства, ни оскорблений, никакого следа от этих пяти минут разговора. Но не-ет… Ему ли не знать: слово вылетит — не воротишь, разве что время сгладит обиду, укутает дымкой забвения, как и прочие вехи человеческой жизни.

Радиотелефон лежал у него в кармане. Знамение дня — поезд, казалось, забит обладателями таких телефонов, не прерывавшими деловитых переговоров даже во время поездки. Еще совсем недавно подобное новшество было редкостью, сегодня же им мало кого удивишь. Может, позвонить Шейле? Вдруг она дома. А если дочь бросит трубку, услышав его голос? Обычно Уэксфорду было наплевать, что там о нем судачат, но сейчас он не мог и представить, что свидетелями его переживаний станут чужие люди.

А вот наконец и тележка с кофе и неизменными сандвичами в пластиковых упаковках — как раз такими, как он любил. Мир все же делится на два типа людей: тех, кто ест, чтобы успокоиться, и тех, кто от волнения в рот ничего не берет. Уэксфорд принадлежал к первым. Он позавтракал и собирался как следует пообедать, но устоять перед сандвичем с яйцом и беконом не мог. Умиротворенно жуя, Уэксфорд втайне надеялся, что, может, хоть встречи в «Ройял оук» слегка отвлекут его мысли от Шейлы.

На станции в Кру он взял такси. Таксист о тюрьме знал все: и где находится, и что вообще собой представляет. Интересно, кого он обычно туда подвозит, подумал Уэксфорд. Понятно, кого — посетителей; жен или возлюбленных. Пару лет назад страну всколыхнуло движение, участники которого требовали разрешить «супругам посещения наедине», однако инициативу эту быстренько пригасили. Похоже, секс слишком высоко ценился по шкале поощрений, чтобы разрешать его втуне.

Тюрьма оказалась довольно далеко, в долине реки Уилок, если верить таксисту. Название «Ройял оук», охотно, с интонациями гида-профессионала объяснил он Уэксфорду, восходит к легенде о древнем дереве, давно уж исчезнувшем, ветви которого укрыли от врагов короля Карла. Какого именно Карла, он не уточнил, и Уэксфорд задумался, сколько еще таких легендарных дубов разбросано по всей Англии. Никак не меньше, чем кроватей, на которых спала Елизавета I, уж это верно. Один, он знает точно, есть в Черитон Форест — излюбленном месте для пикников. Чтобы укрыться под кроной каждого, Карлу не хватило бы жизни.

Громада, бесконечная и ужасающая. Наверняка самая высоченная и длиннющая тюремная стена во всех центральных графствах. Ни кустика, ни деревца. Равнина, на которой теснилось несколько темно-красных кирпичных строений, была абсолютно голой, словно ее выбирали нарочно, дабы подчеркнуть всю абсурдность названия. «Тюрьма Ее Величества "Ройял оук"».

Прибыли.

Может, таксист вернется, чтобы увезти его обратно? В ответ Уэксфорд получил карточку с наванием таксомоторной фирмы. Можно позвонить. Такси рвануло с места с такой скоростью, словно водитель боялся, что, задержись он еще на мгновение, и придется остаться здесь навсегда.

Один из тюремных начальников, Дэвид Кейрнс, встретил Уэксфорда в довольно милой комнатке с ковром на полу и забранными в рамки репродукциями по стенам и предложил ему кофе. Прочие помещения мало чем отличались от обычных тюремных, разве что тут пахло получше. Пока Уэксфорд потягивал свой кофе, Кейрнс высказал предположение, что гостю известна история «Ройял оук» и причины, позволившие ей выстоять, несмотря на косые взгляды официальных лиц и недовольство министерства внутренних дел. Уэксфорд предположение подтвердил, однако это не помешало Кейрнсу продолжить свой экскурс в суть британской пенитенциарной системы. Было ясно, что он своим местом гордился, — эдакий идеалист с сияющими глазами.

Парадоксально, но в «Ройял оук» сажали самых жестоких и неисправимых преступников. Конечно, на то требовалось их согласие. Однако спрос настолько превышал предложение, что образовался своего рода лист ожидания длиною в сотню имен. И персонал, и обитатели называли друг друга по именам, а в распорядок дня входили групповая терапия и взаимные беседы-консультации. Заключенные были самыми разными, ибо — редкий случай — здесь не действовало Правило 43 о сегрегации, как не существовало и тюремной иерархии, согласно которой на самом верху находились убийцы и грабители, а на самой низшей ступени — насильники и сексуальные маньяки. Заключенных пересылали в «Ройял оук» по направлению: обычно по рекомендации тюремного главврача. Уэксфорд тотчас же вспомнил, что здешний главврач, Сэм Розенберг, хотел повидаться с ним до того, как он встретится с Джемом Хокингом. Ну и, как ему уже объяснили, здесь обращались друг к другу по именам, никаких там «сэр» или «доктор».

Кто-то из надзирателей проводил Уэксфорда к больнице, приютившейся в противоположном крыле. Они шагали мимо заключенных, почти свободно разгуливающих вокруг, — и все-таки «почти», а не «свободно», — одетых в комбинезоны или обычные спортивные костюмы. Уэксфорд не удержался и на секунду притормозил около окна, за которым шло занятие по групповой терапии. Мужчины сидели кругом, распахнув сердца и обнажив души — по крайней мере, так считал надзиратель, — и постигали науку извлекать на поверхность то тайное, что вызывает смятение в умах. Словно побитые собачонки, подумал Уэксфорд, жалкие, как большинство изолированных от общества людей.

Запах в больнице стоял почище, чем в стоуэртонской больнице: сок лайма, лизоль и пот. Что ж, все больницы пахнут одинаково, за исключением частных — там пахнет деньгами. Доктор Розенберг поджидал его в кабинете, напоминавшем сестринскую в Стоуэртоне. Сходство нарушалось лишь отсутствием сигаретного дыма. Из окна открывался вид на пустынную зеленую равнину, монотонность которой разнообразила лишь линия электропередач.

Только что принесли обед. Его вполне хватило бы на двоих: горка непривлекательной коричневатой слизи на груде отварного риса — возможно, цыпленок под соусом карри, а также «фирменный» фруктовый пирог и порция сухих сливок. Однако Уэксфорд ел для успокоения, а потому не торгуясь принял предложение Сэма Розенберга составить ему компанию, пока тот собирался рассказать ему о Джеме Хокинге.

Доктору было лет сорок: невысок, полноват, с круглым детским лицом и копной рано поседевших волос. Одет он был так же, как и заключенные: спортивный костюм и кроссовки.

— Ну, что вы об этом думаете? — Он махнул рукой, как бы охватывая жестом и потолок, и двери. — Об этом месте, я хочу сказать. Не очень-то вписывается в «систему», правда?

Уэксфорд понял, что под «системой» подразумеваются все прочие тюремные заведения, и согласился.

— Конечно, не похоже, что она работает. Ну, в смысле возвращения их на путь истинный. А с другой стороны, поди определи, что работает, а что нет, — мало кому из них в этой жизни выпадет шанс опять что-нибудь натворить. У всех пожизненный срок. — Сэм Розенберг собрал кусочком хлеба с тарелки остатки соуса. Похоже, обедом он остался более чем доволен. — Джем Хокинг попросился сюда сам. Он был осужден в сентябре, отправлен в Скрабз, а может, в Уондсуорт и чуть не разнес его на части. Сюда его перевели под Рождество, и он охотно включился в нашу систему, во все эти «проговаривания». Можно сказать, чувствует себя… э…э… как рыба в воде.

— Что он сделал?

— За что его посадили? Проник в помещение, где, предположительно, владелица оставляла на выходные выручку, выгреб из ее сумочки пятьсот фунтов или около того и забил живущую там женщину до полусмерти. Ей было семьдесят два года. Воспользовался семифунтовым молотком.

— Без огнестрельного оружия?

— Насколько я знаю, без. Попробуйте пирог, пожалуйста. Он с малиной и красной смородиной. Очень недурен. Мы пользуемся здесь искусственными сливками, поскольку я помешан на холестерине. То есть боюсь его до смерти, но убежден, что с этой проблемой можно справиться. Джем сейчас приболел. Считает, что дни его сочтены, хоть это и не так. По крайней мере, пока не так.

— Надеюсь, не от холестерина? — Уэксфорд чуть вздернул бровь.

— Конечно, нет. Кстати, я ни разу не проверял его кровь на холестерин. — Розенберг задумался. — Большинство лега… Извините, я не хотел вас обидеть, большинство полицейских все еще предвзято относятся к геям. Ну, думаю, вы сами слышали не раз всякие пошлости про гомиков и все такое. Вы тоже таких же взглядов? Да нет, видно, что нет. Но парикмахеров и танцовщиков, уверен, считаете гомосексуалистами. Ненастоящие мужчины. Когда-нибудь читали Жене?

— Немножко и давным-давно. — Уэксфорд постарался припомнить хоть одно название, и это ему удалось. — «Леди цветов».

— Я-то имел в виду «Разлад души». Жене лучше прочих дает понять, что геи могут быть такими же крутыми и безжалостными, как гетеросексуалы. А то и похлеще. Так что, помимо дамских портных, среди них встречаются и убийцы, и воры, и грабители.

— Вы хотите сказать, Джем Хокинг — один из них?

— Джему не пришлось испытать преследования, — ну, чтобы скрывать свою гомосексуальность; он, правда, и не трубил о ней во всеуслышание, но одна из причин, почему он попросился сюда, — чтобы в открытую говорить о гомосексуализме с другими. Проговаривать проблему день за днем, откровенно, в присутствии других. Знаете, против того мира, откуда он родом, больше всего предубеждений. Ну а потом он заболел.

— Спид?

Сэм Розенберг метнул в него быстрый взгляд.

— Вот видите, что приходит в голову прежде всего, стоит только заговорить о гомосексуальном сообществе? Должен сказать, через год-другой среди гетеросексуалов спид будет встречаться не реже. Это болезнь не геев. Правильно?

— Так Хокинг болен Спидом?

— Он вирусоноситель. Получил осложнения после гриппа. В «Ройял оук» была эпидемия, и Хокинг перенес его хуже, чем другие. Достаточно тяжело, чтобы загреметь в лазарет на неделю. Если повезет, к концу недели вернется обратно. Но он уверен, что у него — спидозависимая пневмония, а я просто сдрейфил и не решаюсь сказать ему правду. Вот потому он решил, что умирает, и попросил встречи с вами.

— Интересно, зачем?

— Этого уж я не знаю. Я не спрашивал, да если б и спросил, он не ответит. Хочет поговорить с вами. Кофе?..


Джем Хокинг был того же возраста, что и доктор, только смуглый и темноволосый, с недельной давности щетиной на щеках и подбородке. Будучи наслышан о новомодных веяниях в медицине, Уэксфорд ожидал, что Хокинг встретит его при полном параде, сидя на стуле, но тот оказался в постели. Видок у него был похуже, чем в свое время у Дэйзи. Руки, покоившиеся на красном одеяле, казались темно-синими от татуировки.

— Как дела? — Уэксфорд опустился на стул.

Хокинг ответил не сразу. Сначала поднес к губам

синеватый палец, потер их. Затем произнес:

— Неважно.

— Вы хотели рассказать мне о том, когда вы были в Кингсмаркхэме. Правильно?

— Прошлым маем. Ну что, сразу дымком запахло? Вот только костры уже отгорели.

— Некоторые, — кивнул Уэксфорд.

— Я умираю. Вам уже сказали?..

— Если верить врачу, не совсем так.

По лицу Джема Хокинга мелькнула кривая усмешка.

— Так они вам правду и скажут, — фыркнул он. — Даже здесь. Правду вообще мало кто любит — ни здесь, ни на воле. Кишка для нее тонка. Потянется куча подробностей, душа наизнанку. Того и гляди кого заденешь, да что ни скажи, только одно докажешь — какой ты ублюдок. Никогда в головенку не приходило?..

— Случалось, — отозвался Уэксфорд.

Похоже, что Хокингу меньше всего нужны от него подтверждения своих слов. Он помолчал, потом продолжил:

— Всю жизнь только и делаешь, что талдычишь: я ненавижу вас, ненавижу… Вот и вся правда. Или еще: я хочу сдохнуть, только боюсь этого, мать вашу… — Он судорожно вздохнул. — Я знаю, что умираю. Сначала один приступ, потом будет другой, сильнее, а с третьего сыграю в ящик. А то и еще раньше. Дейн загнулся хреново быстро.

— Кто такой Дейн?

— Может, успею сказать, прежде чем сдохну… Теперь уже можно… Чего мне терять-то? И так уже все потерял, кроме жизни, теперь вот и ей каюк. — Лицо Хокинга как бы сузилось, глаза ближе сдвинулись к переносице. Один из самых отвратительных типов, подумал Уэксфорд, с какими ему когда-либо приходилось иметь дело. — Хотите узнать кой о чем? Последняя радость, что мне осталась, — потрепаться с людьми о себе на краю могилы. Им, видишь ли, не по себе, а мне удовольствие: мои слова им поперек горла.

— Мне поперек не встанут.

— Да ладно, коп проклятый, чего ты ждал-то?

На этой фразе в палате возник санитар в джинсах и коротком белом халате. Когда Уэксфорд был помоложе, их называли «медбрат». Точно-точно, так и говорили: «медбрат» и «врачиха». Ни малейшего намека на сексизм, желания подчеркнуть половую принадлежность, просто ясное отражение, чего люди ждут от того или другого пола.

Уловив последние слова Хокинга, санитар зачитал долгую проповедь: зачем же грубить, Джем, никакой для того нет причины, грязные слова не помогут, лучше принять антибиотики, ведь все равно пора…

— A-а, все ни к черту, — буркнул Хокинг. — Пневмония — это вирус, ну? Все вы тут умники долбаные…

Уэксфорд терпеливо ждал, пока Хокинг, слабо протестуя, проглотит свои таблетки. Выглядит он и вправду совсем больным. И впрямь поверишь, что на смертном одре. Выжидая, пока санитар уйдет, Хокинг, повесив голову, внимательно разглядывал синеватые рисунки на руках.

— Спрашиваете, значит, кто такой Дейн? Сейчас объясню. Дейн жил со мной. Дейн Бишоп. Дейн Гейвин Дэвид Бишоп, если полностью. Ему и было-то всего двадцать четыре.

Казалось, в воздухе повисла фраза, готовая сорваться с его губ: «Я любил его». Уэксфорд прочел ее на лице Хокинга, но никаких сентиментов в отношении преступников не испытал. Тем более к убийце, забившему старуху молотком. И что из этого? Возможно ли любовью искупить вину? Возможно ли одной любовью возвысить человека?

— Мы вместе провернули то дельце в Кингсмаркхэме. Да вы уж об этом пронюхали. Еще до того, как ехать сюда, иначе только б я вас и видел.

— В какой-то степени это так… — согласился Уэксфорд.

— Дейну нужны были деньги на лекарство. Американское, но его можно достать и здесь. Название из трех букв, но это неважно.

— АЗТ.

— А вот и нет, головастый. Этот называется ДДИ. Дидеоксийнозин. В этих дерьмовых больницах его не достать.

Даже не пытайся оправдываться, мысленно оборвал его Уэксфорд. Надо было раньше думать. Он вспомнил о сержанте Мартине, глупо и безрассудно отчаянном, — умнице, добряке, честнейшем и добропорядочнейшем Мартине, из тех, кого называют солью земли.

— Этот Дейн Бишоп — он мертв?

Джем Хокинг молчал, не сводя с него глаз, взгляд источал ненависть и боль. Ненависть — оттого, что не вышло смутить полицейского, подумал Уэксфорд. Может, и весь смысл этого эксперимента, «признания», так сказать, — добиться его смятения, в котором Хокинг надеялся обрести удовлетворение.

— Умер от спида, надо полагать, — сказал вслух Уэксфорд. — И не очень давно.

— Умер раньше, чем удалось раздобыть это лекарство. Под конец все завертелось со страшной скоростью. Мы видели вашу листовку, его фото, и все прочее. Это вам не прыщ дерьмовый.

— У него было оружие, — сказал Уэксфорд. — Откуда?

— Вы меня спрашиваете? — Хокинг небрежно пожал плечами. — А то вы не знаете: достать пушку — совсем не проблема, если приспичит. Мне он не докладывал. Была и была, вот и все. «Магнум». — Он снова кинул на Уэксфорда косой взгляд. — Он выбросил пушку, взял и вышвырнул, когда уходил из банка.

— Ага-а, — тихо, почти про себя проговорил Уэксфорд.

— Боялся, что по ней его вычислят. Он тогда уже болел, а болезнь ослабляет. Превращает тебя в старика. Всего-то двадцать четыре года, а еле ноги таскал. Потому-то он того умника и прихлопнул: не выдержал напряга. Слабоват был. Я прикрывал отход, меня даже не было рядом, когда он пальнул в него.

— Вы жили вместе. Вы знали, что у него есть оружие.

— А я разве говорю «нет»?

— Вы купили автомобиль на имя Джорджа Брауна?

Хокинг кивнул.

— Купили тачку, немного шмотья за налик — боялись эти деньги держать. Считали, что тачку потом можно и перепродать. Я завернул их в газету и сунул в мусорный бак. Потом тачку загнали — неплохо придумано, а?

— Это называется «отмыванием денег», — холодно заметил Уэксфорд. — Когда речь идет о другом уровне.

— Он умер, так и не достав лекарства!

— Это я уже слышал.

Джем Хокинг приподнялся с подушки.

— Ну ты, ублюдок поганый! Да встреть я тебя в другом закоулке «системы», там, где я раньше срок мотал, тебя бы один на один со мной не оставили!

— Да что ты можешь-то, Джем? — Уэксфорд поднялся со стула. — Я же тебя уложу одной левой. Не выгорело у тебя вывести меня из равновесия. Даже произвести впечатления не сумел.

— Это все болезнь долбаная, — пробормотал Хокинг. — Подыхающему место только на свалке…

— Я бы так не сказал. Закон не освобождает и умирающего от обвинения в убийстве и ограблении.

— Ты не посмеешь!..

— Посмею, — кивнул Уэксфорд, выходя из палаты.

Поезд примчал его обратно в Юстон под проливным дождем, хлеставшим без передыху всю дорогу от Виктории до Кингсмаркхэма. Едва добравшись до дому, он набрал номер Шейлы и услышал ее голос — ледяной голос леди Макбет, потребовавшей: «Дай мне кинжалы!». Только Шейла требовала сообщений.


Глава 13 | Бестия | Глава 15