home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 19

В шесть часов день был еще в полном разгаре. Ничто не может сравниться с поздними закатами и долгими вечерами, с такой полнотой одаривающими ощущением набравшей силу весны. Куда менее радостным обстоятельством, по мнению заместителя главного констебля сэра Джеймса Фриборна, было затянувшееся без видимых результатов пребывание команды Уэксфорда в Тэнкред-хаусе. А счета, которые постоянно росли! А расходы! Круглосуточная охрана мисс Дэвины Джонс? Во что это обойдется? Нет, девушке просто немыслимо дольше там оставаться. Он впервые столкнулся с подобным упрямством: в восемнадцать лет так упорствовать на уединении в этой обители зла!

Уэксфорд вышел из конюшен почти ровно в шесть. Солнце сияло во всю мощь, и воздух не сулил ни намека на вечернюю прохладу. Где-то вдали он различил шум, похожий на тот, которым сопровождается мощный ливень, если допустить, конечно, что лучезарный, без облачка, купол способен разразиться ливнем. Только приблизившись к парадному входу, он понял, что шумом обязан веселой игре струй в фонтане.

Кстати, раньше ему ни разу не приходило в голову, что это фонтан. Потоки воды выплескивались из трубы, проходившей где-то между ногами Аполлона и стволом дерева. Каскады струй, освещенные косыми лучами солнца, весело переливались цветами радуги. В легкой ряби резвились, выпрыгивая, рыбки. Фонтан настолько преобразил пейзаж, что даже дом утратил, похоже, былую мрачность, двор перестал казаться пустынным, а бассейн — мертвым. Тишина, некогда таинственно-давящая, отступила пред нежными музыкальными всплесками.

Он потянул за шнур звонка. Чей это автомобиль на подъездной дорожке за спиной? Спортивный, на вид не совсем удобный, но определенно новехонький, «моррис-гэраджиз». В дом его впустила Дэйзи. Во внешности девушки он снова уловил перемены: теперь она смотрелась подчеркнуто женственно. Одета по-прежнему в черное, но на этот раз вместо брюк облегающее платьице по фигуре, на ногах — туфли, а не ботинки. Волосы, по эдвардианской моде уложенные на висках кольцами, свободной волной прикрывали затылок.

В облике девушки он подметил нечто новое, едва уловимое. С ходу, пожалуй, не определить, что изменилось, но перемены сквозили во всем: в том, как она ступала, в манере держаться, в гордом повороте головы, в выражении глаз. Казалось, Дэйзи источала призрачное сияние. «Нет радости для взора и души в привычной красоте на грани дня и тьмы. Они лишь призраки в сиянии луны»[17].

— Вы открываете дверь, — не сдержал он упрека, — даже не зная, кто за ней. Или вы видели меня через окно?

— Нет, мы были в serre. Я включила фонтан.

— Вижу.

— Правда, очаровательно? Посмотрите, какие в нем играют радуги! Его струи смыли даже ту отвратительную злобу с лица Аполлона. Можно поверить, что он и вправду влюблен и страстно мечтает ее поцеловать… Нет, пожалуйста, не смотрите на меня так. Я знала, что все будет в порядке. Сердцем прочувствовала. Поняла, что это добрый человек.

Не слишком доверяя ее интуиции, Уэксфорд последовал за Дэйзи через холл, пытаясь угадать, кто тот второй, сокрытый таинственным «мы». Вход в столовую все еще был запечатан, дверь привязана к архитраву. Она шла впереди пружинистой легкой походкой — совершенно другая, изменившаяся девочка.

— Вы помните Николаса, — проговорила она, на мгновение приостановившись на пороге оранжереи. Затем повернулась к человеку, поджидавшему их внутри: — Это старший инспектор Уэксфорд, Николас, вы встречались с ним в больнице.

Николас Вирсон сидел в одном из глубоких плетеных кресел, явно не торопясь подняться навстречу Уэксфорду. Да и с чего бы? Руки он тоже не подал, лишь коротко кивнул, проговорив:

— Вечер добрый.

Приветствие, обычное в устах человека вдвое его старше.

Уэксфорд окинул Вирсона взглядом, потом осмотрелся. Место очаровательное, утопающее в зелени: ранняя азалия в цвету на просторной подставке, лимонное деревце в бело-голубой фарфоровой вазе, розовый цикламен на стеклянном столике, просевшем под тяжестью пышных соцветий. Он взглянул на Дэйзи, снова занявшую место рядом с Вирсоном, лишь недавно временно покинутое. Рядом с цветущим цикламеном он заметил два бокала с напитком, стоявшие совсем рядом. Водка? джин? или просто минеральная? Он вдруг пронзительно ясно почувствовал, что стало причиной перемен в ней, полыхающего на щеках румяца, исчезнувшей из глаз боли раненого зверька. Если б не обстоятельства, не пережитый ею кошмар, не память о том, что ей довелось испытать, он бы сказал, что девушка счастлива.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросила Дэйзи.

— Да нет, не стоит, если только это не минеральная. Тогда с удовольствием.

— Позвольте мне.

Голос Вирсона прозвучал так, словно за просьбой Уэксфорда скрывалась задача, посильная лишь Гаргантюа. Ну, скажем, воду необходимо извлечь из глубочайшего колодца или же поднять из погреба по ветхой лестнице. Важно любым путем избавить Дэйзи от усилий, просить о которых Уэксфорд не имел ни малейшего права. Передавая наполовину наполненный стакан, Вирсон сопроводил сей жест исполненным упрека взглядом.

— Спасибо. Дэйзи, я пришел узнать, не изменили вы решение остаться здесь?

— Забавно. И Николас тоже. Я хочу сказать, он приехал сюда, чтобы спросить о том же. — Она одарила молодого человека лучезарной улыбкой. Потом взяла его руку в свою, слегка задержав. — Николас так добр ко мне. Да и все вы. Каждый из вас. Но Николас кое-что для меня сделает, ведь правда?

Довольно странная фраза. Неужели она серьезно? Бесспорно, почудившаяся ему ирония — лишь плод его фантазии.

Казалось, Вирсона застали врасплох; что ж, такое возможно. На губах молодого человека мелькнула неуверенная улыбка:

— Все, что в моих силах, дорогая. — Похоже, он был настроен держать Уэксфорда не дальше определенных границ, но в тот момент забыл о предрассудках и снобизме, пробормотав против воли: — Я хочу, чтобы Дэйзи вернулась со мною в Майфлит. Ей вообще не следовало уезжать от нас. Но она так упряма… Не могли бы вы повлиять на нее, заставить понять, что она здесь в опасности? Я не нахожу покоя ни днем ни ночью, позволю заметить. Не могу даже спать. Готов и сам здесь остаться, но боюсь, это не совсем удобно.

Дэйзи при этих словах рассмеялась, и Уэксфорд подумал, что слышит ее смех, пожалуй, впервые. Как впервые слышит из уст молодого человека подобное заявление. Не слышал даже в дни своей юности, когда мужчине и женщине, не состоявшим в браке, считалось неприличным проводить ночь под одной крышей.

Совсем неудобно, Николас, — сказала девушка. — Удобно только дома. К тому же потребуется вечность, чтобы добраться отсюда до станции. Вы этого и представить не сможете, пока на себе не испытаете. — Она говорила с нежностью, по-прежнему не выпуская его руки. На мгновение лицо ее, когда она взглянула на Николаса, озарилось радостью. — К тому же вы ведь не полицейский. — В голосе послышались дразнящие нотки. — Вы уверены, что способны меня защитить?

— Я стреляю без промаха, — заявил Вирсон, словно престарелый полковник.

— Не хотелось бы, чтобы здесь снова пошло в ход оружие, мистер Вирсон, — довольно сухо заметил Уэксфорд.

От его слов девушка вздрогнула. Лицо стало сумрачным, словно тень от тучки, набежавшей на солнце, пала и на него.

— Одна из бабушкиных знакомых пригласила меня погостить у нее в Эдинбурге на выходные. Ишбел Максэмфайр. Помните, я как-то показала ее вам, Николас? Сказала, что пригласит также свою внучку, видимо полагая этим привлечь меня! Меня попросту передернуло! Конечно же, я сказала «нет». Может, как-нибудь в другой раз, но только не теперь.

— Жаль, — сказал Уэксфорд. — Очень жаль.

— И она не единственная. Престон Литтлбери пригласил меня в Форби. «Живите сколько хотите, дорогая. Будьте милостивы». Убеждена, он и не догадывается, что у этого выражения — «будьте милостивы» — есть и второе значение. Еще зовут к себе две подруги по школе. Я становлюсь популярна. Просто звезда.

— И все эти приглашения вы отвергли?

— Мистер Уэксфорд, я намерена жить здесь, в моем собственном доме. Я уверена, что это безопасно. Неужели вы не понимаете, что если сейчас я уеду, то могу никогда не вернуться обратно?

— Нам необходимо поймать тех двоих, — твердо ответил Уэксфорд. — А это вопрос только времени.

— Чрезвычайно длительного времени. — Вирсон неторопливо отпил воды — или джина? — из бокала. — Уже скоро месяц.

— Три недели, мистер Вирсон. Еще одна мысль, которую я хотел бы обсудить с вами, Дэйзи. Когда вы вернетесь к занятиям, неважно, через две или три недели, почему не подумать о том, чтобы последний семестр провести в пансионе?

Она ответила так, словно он предложил нечто чрезвычайно странное, почти неприличное. Разделяющая ее и Вирсона пропасть в характере и вкусах, которую он всегда ощущал, исчезла. В обоих ему вдруг почудилось горькое согласие, сходство, подкрепленное общими ценностями и одинаковой культурной базой.

— Я вовсе не собираюсь возвращаться в школу. Зачем это? После того, что произошло? Едва ли в будущем помогут мне отличные оценки.

— Но разве место в университете не связано с оценками?

Вирсон метнул в Уэксфорда взгляд, оценивающий подобное заявление по меньшей мере как дерзость.

— Место в университете, — отозвалась Дэйзи, — можно и не занимать. — Она говорила как-то странно. — Я просто сделала попытку, чтобы доставить удовольствие Дэвине, а теперь… Теперь ее уже ничем не порадуешь.

— Дэйзи бросила школу, — заметил Вирсон. — Все уже решено.

Уэксфорд понял, что сейчас последует какое-то откровение. Нечто старомодное и помпезное и вместе с тем ошеломляющее, как разорвавшаяся бомба. Дэйзи только что дала согласие стать моей женой. Но откровения не последовало. Вирсон сделал еще глоток.

— Я побуду еще, дорогая, если позволите, — сказал он. — Дадите мне перекусить или поедем куда-нибудь пообедать?

— Да этот дом просто забит едой, — легко проговорила девушка. — Как прежде. Бренда все утро что-то стряпала — сейчас, когда в доме осталась я одна, она просто не знает, чем еще занять себя.

— Вы заметно повеселели, — сумел выдавить из себя Уэксфорд, когда она провожала его к выходу.

— Да, я начинаю выкарабкиваться. — Нет, дело, похоже, не только в этом. Он не мог освободиться от мысли, что время от времени Дэйзи намеренно пытается вернуть ощущение прежней боли, просто приличия ради. Но боль выходила искусственной. Естественным же было счастье. Словно в нежданном приступе вины, она добавила: — В какой-то степени мне никогда о том не забыть. Полностью никогда не избавиться.

— В любом случае, не сейчас.

— В другом месте будет еще хуже.

— И все же мне бы хотелось, чтобы вы еще раз все взвесили. И возможность отъезда, и решение оставить школу… и университет. Хотя последнее не мое дело.

Ответный порыв Дэйзи его поразил. Они были уже у выхода, у распахнутой двери, и он собрался было шагнуть за порог, как девушка внезапно обвила его руками за шею и поцеловала. Поцелуи, жаркие и крепкие, пришлись на обе щеки. Он на мгновение ощутил прикосновение ее тела, источающего восторг и радость.

Уэксфорд решительно высвободился из объятий.

— Сделайте одолжение, — сказал он, как когда-то давно говаривал дочерям, обычно без толку, — доставьте мне удовольствие, поступив так, как я прошу.

Фонтан все так же бил неустанными струйками, и все так же плескались в мелких волнах декоративные рыбки.


— То есть мы утверждаем, что машина, которой воспользовались преступники, уехала, а возможно, и приехала лесом? Это был джип, может, «лендровер», что-то в этом духе, рассчитанный специально на бездорожье, и водитель знал этот лес как свои пять пальцев.

— Энди Гриффин знал его, это точно, — сказал Уэксфорд. — И его отец тоже, может, даже лучше всех. И Гэббитас знает лес отлично, и Кен Гаррисон, но этот похуже. Погибшие тоже прекрасно в нем ориентировались, а значит, вполне допустимо, что лес исхожен и Джоан Гарланд, и членами ее семьи.

— Ганнер Джонс сказал, что едва ли отыщет в нем дорогу. Зачем заводить об этом разговор? Только если внутренне ты уверен в обратном. Я его ни о чем не спрашивал, на то была его воля — выдать мне подобную информацию. Речь шла о том, кто проехал через лес, а не прошел сквозь него пешком; если допустить, что вы движетесь по интуиции или по компасу, рано или поздно вы попадаете на дорогу. Тот парень должен быть здорово натренирован, чтобы проехать на такой громаде по лесу в темноте, не зажигая огней, кроме габаритных, а то и вовсе без них.

— А второй шел перед машиной с фонарем, — сухо добавил Уэксфорд, — как на заре автомобильной эры.

— Что ж, может, и так. Это трудно представить, Редж, но что мы имеем взамен? Каким образом они разминулись с Биб Мью или Гэббитасом, почему не встретили их, если ехали по шоссе на Помфред-Монакорум?.. Разве что Гэббитас был одним из них — тем, вторым.

— А что вы думаете о мопеде? Не могли они проехать через лес на мопеде Энди Гриффина?

— Но Дэйзи отличила бы шум приближающегося мопеда от шума автомобиля. Не могу что-то вообразить себе Гэббитаса, оседлавшего заднее сиденье мопеда Энди. Мы держим в уме, надеюсь, что у Гэббитаса нет алиби на вторую половину дня и вечер одиннадцатого марта.

— Знаете, Майк, последнее время с алиби происходит нечто странное. Установить надежное алиби становится все труднее. С одной стороны, преступникам стало сложнее, с другой — в чем-то и легче. Думаю, дело все в том, что люди изолированы друг от друга. С одной стороны, их стало больше, но они все чаще и чаще предпочитают уединение.

Взгляд Бердена постепенно начал подергиваться пеленой, стекленеть, как всегда, стоило Уэксфорду завести свою «философию». С годами Уэксфорд научился остро подмечать подобные перемены, а поскольку ничего ценного, имеющего отношение к делу, добавить не мог, то оборвал себя на полуслове, пожелав напарнику спокойной ночи. Однако по дороге домой все продолжал размышлять об алиби и о том, что подозреваемым все реже удается подтвердить на деле клятвенные заверения.

Во времена спада и высокой безработицы мужчины стали реже выбираться в забегаловки. Кинотеатры пустовали, бесславно проиграв схватку за публику телевидению. В Кингсмаркхэме единственный кинотеатр закрыли лет пять назад. Почему-то стало больше одиноких людей, ведущих холостяцкую жизнь. Дети, вырастая, все реже остаются с родителями. По вечерам, а уж тем паче ночью, улицы Кингсмаркхэма, Стоуэртона и Помфреда пустеют, ни автомобиля, ни случайного прохожего, разве что промчится тяжелый грузовик, за рулем которого опять же водитель-одиночка. Одинокие мужчины и одинокие женщины, забившись в свои крошечные одиночные квартирки или комнатки, в одиночку проводят вечера у телевизоров.

Чего ж удивляться, как сложно установить точное местопребывание почти каждого, кто так или иначе связан с тем самым мартовским вечером. Кто подтвердит показания Гэббитаса, Ганнера Джонса или пусть даже Биб Мью? Кто может точно сказать, где были Кен Гаррисон, Джон Чоуни или Терри Гриффин, разве только, в двух последних случаях, их жены? Но свидетельские показания жен не учитываются. Все они были дома или на пути к дому, одни или с женами.


Исчезновение — слово довольно сильное; Ганнер Джонс просто отсутствовал. Звонок в магазин спортивного снаряжения на Холлоуэй-роуд подтвердил, что Ганнер взял несколько дней отпуска и уехал, не сказав куда, как частенько случалось. Уэксфорд видел в том некое совпадение. Джоан Гарланд владела магазином и куда-то исчезла. Ганнер, хорошо ее знавший и даже переписывавшийся с нею, тоже владел магазином и тоже «частенько куда-то исчезал». И еще одно совпадение, которое можно признать потрясающим, словно пронзило Уэксфорда: Ганнер Джонс продавал спортивное снаряжение, а Джоан Гарланд переоборудовала комнату в доме под гимнастический зал, набив ее этим самым снаряжением.

Могли они исчезнуть вместе и если так, то зачем?

Владельцы таверны «Радужная форель», что в Плаксэм-он-Дарте, горели желанием поделиться с сержантом Вайном всем, что знали о мистере Дж. Г. Джонсе. Да, он частенько к ним захаживал, когда гостевал по соседству. Они держали для постояльцев несколько комнат, и как-то однажды он даже остановился у них, но только однажды. Теперь же предпочитает снимать коттеджик по соседству. Соседство оказалось в добрых пятидесяти ярдах, в чем Вайн немедленно убедился на собственном опыте, отмерив это расстояние, пока шел вниз по тропинке, ведущей на берег реки.

Одиннадцатое марта? Обладатель лицензии на «Радужную форель» с полуслова понял, о чем говорит Вайн, не требуя дополнительных разъяснений. Глаза его взволнованно заблестели. Мистер Джонс совершенно точно был тут с десятого по пятнадцатое. Как пить дать, был, поскольку мистер Джонс расплачивался за выпивку только перед отъездом, а потому в те дни пришлось вести запись его расходов. Сумма показалась Вайну немыслимой для одного человека. Что же до одиннадцатого числа непосредственно, то хозяин не мог сказать с уверенностью, был или нет гость в тот вечер в таверне, поскольку точных дат на каждом пропущенном мистером Джонсом стакане не ставил.

С тех пор он Ганнера Джонса не видел, да и с чего бы вдруг. На сегодняшний день коттеджик пустует. Хозяин сказал, что на текущий год заблаговременного заказа от Ганнера Джонса не последовало. Коттеджик он арендовал раза четыре и в каждый свой приезд был один. То есть никогда не селился в коттедж вместе с кем-то. Однажды хозяин увидел его с какой-то женщиной за стойкой в «Радужной форели». Обычная женщина. Нет, больше он ничего добавить не сможет, вот разве что никакого впечатления на него лично та женщина не произвела. Нет, не казалась ни слишком молодой, ни слишком старой для Ганнера. Вполне согласен, что в этот раз Ганнер Джонс отправился порыбачить куда-то в другое место.

И все же что таил в себе конверт, хранившийся на камине на Ниневи-роуд? Любовное послание? Или набросок какого-то плана? Почему Ганнер Джонс сохранил конверт, уничтожив, судя по всему, содержимое? И самое важное — почему именно на нем он решил написать адреса, а потом столь небрежно передал его Бердену?


За ужином Дора исподволь завела разговор о том, не уехать ли куда в грядущие выходные. Что ж, может ехать, если ей хочется. Относительно себя он пока перспектив не видел. Жена принялась увлеченно читать что-то в журнале и на его вопрос, что так ее привлекло, ответила: очерк Огастина Кейси.

Уэксфорд с отвращением фыркнул.

— Редж, если ты дочитал «Владельцев Мидиана», дай книгу мне.

Он передал жене роман, а сам взял в руки «Прекрасный, как дерево», в который никак не мог вчитаться. Не поднимая головы и не отрывая глаз от книги, он спросил:

— Ты с ней разговариваешь?

— Ох, Редж, ради Бога, если ты о Шейле, то к чему эти иносказания? Я разговариваю с ней, как и прежде, просто тебя никогда нет дома, некому выхватить трубку.

— Когда она едет в Неваду?

— Недели через три.


Престон Литтлбери владел небольшим загородным домом в георгианском стиле в центре Форби. Форби звалось одно из пяти прелестнейших английских селений, чем и объяснялось, по словам владельца, его желание проводить здесь выходные. Если бы это очаровательное селение находилось под Лондоном, он жил бы там круглый год, но судьбе было угодно поместить его в Уилтшир.

Сказать по правде, сие владение в сторогом смысле слова загородным домом не являлось, иначе почему он оказался тут в четверг? Литтлбери улыбнулся, проговорив эту фразу тоном педанта, и поднес сплетенные пальцы рук с разведенными запястьями к подбородку. Улыбка получилась сдержанной, напряженной и покровительственной одновременно.

Судя по всему, жил он один. Комнаты напомнили Бэрри Вайну антикварную лавку, величественную и разделенную на отделы. Каждая вещь в них, заботливо ухоженная и великолепно сохранившаяся, смотрелась антикварной редкостью. Да и облик хозяина, мистера Литтлбери, с серебристой сединой, в серебристо-сером костюме, розовой рубашке из дорогого бутика и с серебристо-розовым галстуком-бабочкой, лишь усиливал впечатление. Он был старше, чем казался на первый взгляд, — тоже обычное, кстати, явление для истинного антиквара. Должно быть, ему далеко за семьдесят, подумал Бэрри. Когда мистер Литтлбери заговорил, голос его звучал, как у покойного Генри Фонды в роли профессора.

Витиеватая манера говорить не многим прояснила Вайну, чем он зарабатывает себе на жизнь, даже когда мистер Литтлбери принялся сам об этом рассказывать. Он был американцем, родился в филадельфии, жил в Цинциннати, штат Огайо, в то время как Харви Копленд преподавал там в университете. Именно тогда они и познакомились. Престон Литтлбери оказался знаком также с вице-ректором университета Юга. Он и сам в своем роде был академиком, работал в музее Виктории и Альберта, имел репутацию опытного искусствоведа и однажды написал даже столбец об антиквариате для общенациональной газеты. Похоже, что сейчас он занимался покупкой и продажей антикварного серебра и фарфора.

Вот и все, что удалось извлечь Вайну из туманных и уводящих в сторону витиеватостей Литтлбери. Пока он рассказывал, Вайн лишь послушно кивал головой, подобно фарфоровому китайскому болванчику.

— Я довольно много путешествовал, во все концы света, вы знаете, провел значительное время в Восточной Европе — благодарный рынок, знаете ли, особенно после «холодной войны». Позвольте поведать вам об одной забавной истории, имевшей место, когда я пересекал границу между Болгарией и Югославией…

Над Бэрри нависла угроза: он чуял, что придется выслушать очередной анекдот на вечную тему — бюрократической путаницы. Три подобных Вайн уже выдержал, а потому поспешил пресечь очередную попытку:

— Давайте побеседуем об Энди Гриффине, сэр. Одно время он работал на вас? Нам важно знать, где он мог быть за несколько дней до убийства.

Подобно большинству любителей поговорить, Литтлбери не нравилось, когда его прерывают.

— Что ж, хорошо, я именно к этому и подходил. Я в глаза не видел этого человека вот уже почти год. Вы знаете об этом?

Вайн кивнул, хотя на самом деле не знал. Признайся он в обратном, пришлось бы выслушивать дальнейшие разглагольствования мистера Литтлбери о приключениях на Балканах за весь последний год.

— Вы нанимали его?

— Можно и так выразиться, — осторожно проговорил Литтлбери, взвешивая каждое слово. — Все зависит от того, что вы подразумеваете под словом «нанимали». Если вы хотите сказать, что я включал его в… как это называется? Ах, да, вспомнил, в платежную ведомость, то со всей категоричностью позволю себе заявить вам, что это не так. Видите ли, это избавляет от необходимости, к примеру, делать отчисления на медицинскую страховку или же регистрироваться в той или иной налоговой инспекции. Если же, с другой стороны, вы имеете в виду случайную работу, роль чернорабочего, — тогда вы абсолютно правы. В течение весьма недолгого времени Энди Гриффин получат от меня, я бы сказал, минимальное жалованье. — Литтлбери снова соединил пальцы рук и устремил поверх них пронизывающий взгляд на Вайна. — Он исполнял такую интеллектуальную работу, как мытье автомашины и подметание территории. — Употребление последнего слова впервые выдало его филадельфийское происхождение. — Выводил на прогулку мою собачку, ныне, увы, отошедшую в мир иной. Однажды, помнится, поменял колесо, когда оно спустило, — прокололось, хочу добавить для вас лично, сержант.

— Вы когда-нибудь платили ему долларами?

Если бы кто-то сказал Вайну, что этот человек, само воплощение рафинированности, или, скорее, как определил бы он сам, цивилизованности, использует любимое выражение заключенных, привыкших к осторожности, он бы не поверил. Но Престон Литтлбери поступил именно так.

— Возможно.

Ответ сорвался с его губ так быстро, что Вайн едва разобрал его. Ну вот, сейчас последуют привычные уловки типа: «Если быть абсолютно честным с вами» или же: «Сказать вам по правде»… Прибегать к чудовищным клятвам, чтобы выгородить себя, к примеру: «Я невиновен, клянусь жизнью жены и детей», у Литтлбери пока оснований не было. Да впрочем, сдается, у него нет ни жены, ни детей. Одна собачонка, и та уже сдохла.

— И все же, сэр? Не могли бы вы припомнить точнее?

— Но это было так давно…

Чего он боится, подумал Вайн. Ну разве что скандала с Центральной налоговой инспекцией из-за нелегальных сделок. Вполне возможно, он имеет дело с долларами. Восточноевропейские страны предпочитают их фунтам стерлингов и ценят куда выше, чем собственную валюту.

— Мы обнаружили некоторое количество долларов… — И тут же поправил себя: — Э-э, долларовых банкнот, у Гриффина.

— Но это универсальная валюта, сержант.

— Да. Поэтому иногда вы могли платить ему долларами, сэр, постарайтесь вспомнить.

— Вполне возможно. Раз или два.

Не склонный более иллюстрировать каждый ответ забавной басенкой из собственной жизни, Литтлбери, казалось, сделался на редкость стеснительным. Словно лишился вдруг дара красноречия. Глаза его потеряли блеск, руки неподвижно застыли на коленях. Вздохнув, Вайн быстро проговорил:

— У вас есть банковский счет в Кингсмаркхэме, сэр?

— Нет.

Ответ прозвучал отрывисто и быстро. Вайн вспомнил, что он жил в Лондоне, то ли приезжал туда на выходные, то ли еще зачем. Наверняка ему случалось задержаться там до понедельника, а значит, могли понадобиться и наличные…

— Вы хотите еще о чем-то спросить? У меня сложилось впечатление, что вас интересует, скорее, Энди Гриффин, чем лично мои финансовые проблемы.

— Последние дни его жизни, мистер Литтлбери. Признаться, мы так и не знаем, где он их провел. — Вайн назвал собеседнику интересующие его даты. — С утра в воскресенье до второй половины дня во вторник.

— Уж точно не со мной. Я был в Лейпциге.


* * * | Бестия | * * *