на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



9. Подлинные убийцы Генриха IV

Черный человек, откуда вы явились?

Я явился из-под земли,

Полулисица-полуволк!

Пьер Жан де Беранже (1780–1857). Песни

27 декабря 1594 г. сын суконщика по имени Жан Шатель 19 лет от роду сумел проникнуть в Лувр в покои короля Генриха IV, который, вернувшись из Пикардии, принимал у себя знатных вельмож французского двора. Он нанес королю удар в лицо, порвав ему верхнюю губу и выбив зуб.

Шатель был тотчас же схвачен. У него нашли различные предметы религиозного культа: ризу Богоматери, несколько четок и др. Подвергнутый пыткам, молодой человек заявил, что «совершил этот поступок по собственному почину», объяснив его следующим образом: «Во многих местах мне довелось слышать, что следует считать истинным утверждение, признающее законным убийство короля с тех пор, как его перестал признавать папа римский».

Действительно, на Генриха IV продолжало распространяться действие знаменитой папской буллы «Ab immensa» об отлучении от церкви, в которой папа Сикст V обрушивался на «Генриха Бурбона, так называемого короля Наваррского, и на Генриха, тоже Бурбона, так сказать, принца де Конде, еретиков, а посему пожизненно лишавшихся наряду с их потомками права наследования любого герцогства, княжества или королевства».

Кроме того, булла освобождала подданных обоих принцев от присяги и обязывала «оказывать всяческую поддержку всем действиям, направленным против вышеупомянутых лиц». Не будем забывать и того, что папа Григорий XIII повелел исполнить Те Deum в соборе Санта-Мария-Маджоре и отслужил благодарственный молебен в соборе св. Людовика Французского в Риме соответственно 5 и 8 сентября 1572 г., чтобы возблагодарить Господа, допустившего кровавую резню в Варфоломеевскую ночь. А папская булла от 11 сентября того же года назначала особое празднование, дабы получить Божье благословение на уничтожение гугенотов и искоренение их ереси во Франции.

Нужно сказать, что протестанты Лангедока и Гюйени прибегали к подобным же эксцессам еще осенью 1561 г., и чинимые ими грабежи, насилие и массовые убийства лишь предшествовали Варфоломеевской ночи в Париже и других провинциях.

Указ об отлучении от церкви, исходивший от папы, избавлял ортодоксов от всяческих колебаний. Сначала проповедники Общества Иисуса ополчились на Генриха III, упрекая его в недостаточно активной борьбе против ереси и называя его Нероном, Сарданапалом, Иродом и т. п. Затем монах Жак Клеман, проведя ночь с Мари Лотарингской, герцогиней де Монпансье, сестрой герцога де Гиза, обратился за советом к своему начальнику, доминиканцу Бургуану, который, как и Мари Лотарингская, подтвердил, что нет никакого греха в том, чтобы убить короля Генриха III, и что, сделав это, он попадет прямо на небеса.

Перед лицом такой двойной награды, наполовину возданной ему авансом, наполовину обещанной в будущем, Жак Клеман, этот 22-летний монах, повышенная чувственность которого уже послужила причиной нескольких скандальных историй, более не колебался. В Сен-Клу ударом ножа в живот он убил короля. А чтобы монах не проговорился, его самого тут же на месте прикончили.

Сразу же вслед за этим монах-иезуит Хуан де Мариана принялся за дело и написал свой знаменитый трактат «De rege et Regis Justitione», который вышел в свет в 1599 г. и в котором было сказано, что Жак Клеман совершил «неслыханный, дивный подвиг».

После смерти Генриха III юридически, если не фактически, королем Франции стал тот, кого он назначил своим преемником в соответствии с салическим правом первородства, — то есть Генрих Наваррский. Но даже после его перехода в католичество и коронации в Шартре его противники не сложили оружия. И 22 попытки покушения на него напоминали ему о том, что некогда совершенное отлучение его от церкви не отменено и по-прежнему сохраняет силу.

Первое покушение было совершено неким Баррьером, побуждаемым отцом Варадом из ордена иезуитов. Баррьера казнили, но обвинить Варада не решились. А Нантский эдикт 1598 г., естественно, ничего не уладил.

После покушения Жана Шателя народ в ярости стал осаждать Клермонтский колледж (впоследствии Лицей Людовика Великого), так как он принадлежал иезуитам, у которых воспитывался Шатель. Полицейские провели там обыск и обнаружили в келье некоего отца Гиняра весьма компрометирующие документы. В частности, в одном из его пасквилей говорилось: «Героический поступок Жака Клемана, вдохновленный Святым Духом, был по праву одобрен». И еще: «Если невозможно покончить с ним без войны, нужно воевать. А если невозможна и война, нужно заставить его умереть».

Жан Шатель был казнен через четвертование 29 декабря 1594 г., через два дня после совершенного им преступления. Гиняру было предъявлено обвинение, но он не отказался от своих слов, категорически не желая признавать Генриха IV королем Франции, потому что папа «не признавал его»… Его повесили 7 января 1595 г., через девять дней после казни Жана Шателя, дом которого сровняли с землей, возведя на его месте искупительную пирамиду, а иезуитов изгнали из Франции по указу парламента. Позднее отец Жувеней из ордена иезуитов восхвалял отца Гиняра и сравнил его с Иисусом Христом, «спасителем людей».

Уехали не все иезуиты, и Генрих IV закрыл на это глаза, так как страшно их боялся. Ему не давал покоя его духовник отец Ко-тон, а также его любовницы и куртизаны, которые были приверженцами прежних идеологических течений. И, несмотря на увещевания парламента, председатель которого Ашилл де Арлей дал ему понять, что его поступок будет «фатальным для мира в королевстве и опасным для Вашего Величества…», король уступил иезуитам. Мотивы своего решения он назвал в письме к Сюлли, в котором он заявил, что иезуиты везде имеют своих шпионов и что его «беспокойная и несчастная жизнь хуже смерти».

Таким образом, иезуиты вернулись на официальных основаниях в 1604 г., и искупительная пирамида, воздвигнутая на месте жилища Жана Шателя, была разрушена. Это был триумф ордена.

Теперь следует расставить на шахматной доске Истории фигуры, которым предстоит разыграть эту зловещую партию.

В самом деле, иезуиты, основавшие свое общество в 1534 г., утвержденное папой Павлом III в 1540 г., были лишь папскими агентами, мастерами на все руки. А игру вело даже не папство, а испанские короли. Сначала это был Филипп II, претендовавший на французский трон[126], а затем его сын и наследник Филипп III. Но и оба эти суверена лишь действовали по указанию страшной и фанатичной испанской церкви. Покорные исполнители ее воли, они лишь говорили от ее имени, угрожая папе Клименту VIII тем, что «Испания перестанет ему повиноваться, если он позволит себе дать отпущение грехов Генриху IV…».

Так в 1590 г. посол Оливарес с наглостью испанских грандов заявил Сиксту V, что «католический король выйдет из повиновения римской церкви и будет толковать учение Христа, как сочтет нужным…». Такова была обстановка.

Этот поток беспощадной враждебности, подогреваемый религиозным фанатизмом, нашел во Франции своих сторонников среди некоторых лиц, составлявших, к сожалению, постоянное окружение короля.

Прежде всего это была его супруга Мария Медичи.

Родившаяся во Флоренции 26 апреля 1573 г. и скончавшаяся в изгнании в Кёльне 3 июля 1642 г., она была дочерью великого герцога Тосканского Франциска I и австрийской эрцгерцогини Жанны. Поэтому знаменитый план Генриха IV, нацеленный на ослабление роли Австрии, нашел в ее лице беспощадную противницу. Мария Медичи сочеталась браком с Генрихом IV 16 декабря 1600 г., а 27 сентября 1601 г. она произвела на свет сына, будущего короля Людовика XIII. Красивая, но высокомерная, упрямая и мстительная, она быстро надоела Генриху IV бесконечными сценами ревности. Сделавшись регентшей после его смерти в 1610 г. и полностью попав под влияние своих фаворитов Кончино Кончини и Леоноры Галигай, она отстранила прежних королевских советников, отказалась, естественно, от планов, нацеленных против Австрийского трона, и столкнулась в 1614 г. с недовольством аристократов в Генеральных штатах, с которыми 6 мая 1616 г. она подписала Луденское соглашение.

После казни Кончини она в апреле 1617 г. была выслана в Блуа. Ее освободил д’Эпернон, ее постоянный сообщник, и она предприняла отчаянную попытку борьбы со своим сыном, Людовиком XIII, но 7 августа 1620 г. в Пон-де-Се потерпела поражение. Ришелье помирил юного короля с матерью, от которой он издавна домогался интимных милостей.

Вновь заняв свое место в Королевском совете в 1622 г. после смерти герцога де Люиня, она попыталась отстранить Ришелье в день знаменитого «Праздника дураков», 11 ноября 1630 г.

Проведя несколько месяцев в заключении, в июле 1631 г. она бежала за границу. Потом она жила в Брюсселе, Лондоне и Кёльне, продолжая плести интриги против Ришелье в пользу Австрии, но так и не смогла больше вернуться во Францию.

Такова жизнь Марии Медичи, внучки Козима Медичи, олицетворявшего в апогее своей славы политическую мощь Флоренции, и правнучки Джованни Медичи по прозвищу Черная Повязка, одного из великих кондотьеров итальянского Возрождения.

Обратимся теперь к ее беззаветно преданному советнику Кончино Кончини, родившемуся во Флоренции приблизительно в 1575 г. и погибшему в Париже 24 апреля 1617 г. от пуль офицеров Николя д’Опиталя, маркиза де Витри, капитана гвардейцев.

В ответ на предъявление ордера на арест он попытался выхватить свою шпагу. Бунту против королевского приказа прощения не было.

Кончини был сыном флорентийского нотариуса, близкого к семье Медичи, которая, как мы знаем, в истоках своих была семьей простых флорентийских банкиров. Благодаря любви, которой воспылала к нему Леонора Галигай, молочная сестра и наперсница Марии Медичи, а затем — ее первая камеристка, он смог пристроиться при французском дворе. После смерти Генриха IV он купил маркизат Анкр, был назначен губернатором Нормандии, а затем — маршалом Франции, не имея ни малейшего понятия о военной стратегии и не пройдя военной службы. С 1611 г., после смерти короля, Мария Медичи прогнала Сюлли и поручила Кончини вершить впредь вместо него делами королевства. Он стал осуществлять тираническое правление с помощью целой сети своих наемных шпионов. Его вызывающе огромное богатство, его спесь вызвали возмущение и зависть знатных вельмож. Тогда по их совету Людовик XIII приказал г-ну де Витри, капитану Французской гвардии, арестовать его, посадить в тюрьму и предать суду. Что было дальше — нам известно.

Его супруга Леонора Галигай, обвиненная в колдовстве и порче «в отношении королевских особ», была приговорена к смертной казни. Ей отрубили голову, а тело затем сожгли. Их сына парламент объявил «лишенным дворянства и всяческих прав во Французском королевстве».

Леонора Галигай, в девичестве Леонора Дори (родилась в 1576 г. во Флоренции, а казнили ее в Париже 8 мая 1617 г.), была с 1601 г. супругой Кончино Кончини. На вопрос о том, к каким чарам она прибегла, чтобы обрести власть над Марией Медичи, она ответила, что лишь использовала превосходство умной женщины «над дурой».

Теперь мы приближаемся к самому центру паутины, которой был оплетен несчастный Генрих IV. В центре же ее воцарился Жан-Луи де Ла Валетт, герцог д’Эпернон.

Он родился в замке Комон в мае 1554 г., умер в замке Лош 13 января 1642 г. и был одним из «фаворитов» Генриха III наряду с такими «пэрами», как Келюс, Можирон, Сен-Мегрен, Жуаёз, Сен-Люк, д’О и Ливаро.

Нужно признать, что откровенный гомосексуализм этих «пэров особого рода» ничуть не мешал им проявлять мужественность в других делах. Действительно, д’Эпернон служил Генриху III верой и правдой как в армии, где он провел несколько блестящих операций, так и в области секретных переговоров, где он тоже сумел отличиться. Генрих III сделал его герцогом и пэром в 1581 г., адмиралом Франции в 1587 г., а также губернатором Меца, Тула и Вердена (знаменитых «трех епископств»), Прованса, Нормандии, Анжу, Пуату, Сентонжа.

Одним из последних он признал Генриха Наваррского законным преемником Генриха III и, несмотря на благосклонность Генри-ха IV, на протяжении всего царствования последнего сохранял почти открытую враждебность к нему. Дело в том, что он не забыл некоторых острот в духе Рабле, отпущенных некогда в его адрес Беарнцем в Лувре еще во времена Генриха III и содержавших намеки на их своеобразные нравы и на все то, что ему удалось благодаря им получить. Этого д’Эпернон никогда не смог простить Генриху IV.

Он находился в карете рядом с королем, когда тот был убит рукой Равальяка. Тотчас же он поспешил сделать все, чтобы регентство было поручено Марии Медичи, только что ставшей королевой Франции благодаря весьма опрометчивому согласию короля на ее коронацию. Д’Эпернон тщетно пытался оспорить у Кончини право на ведение дел и был окончательно отстранен от власти в 1616 г. с назначением Ришелье на пост первого министра. Ришелье лишил его губернаторства на всех землях, кроме Гюйени, с целью отправить его подальше от Парижа.

Обратимся теперь к той особе, которая, будучи в центре паутины, не извлекла тем не менее пользы из своих хитрых уловок. Ее звали Катрин-Генриетта де Бальзак д’Антрэг.

Она родилась в Орлеане в 1583 г. и умерла в Париже в 1633 г. Ее отцом был Франсуа д’Антрэг, губернатор Орлеана, а матерью — Мари Туше, ранее — фаворитка Карла IX, от которого у нее был сын Карл де Валуа, ставший в 1589 г. графом д’Овернь благодаря дару Екатерины Медичи, унаследовавшей графство Овернь в 1524 г. после своей матери Мадлен де Ла Тур д’Овернь.

После смерти Габриэль д’Эстре 10 апреля 1599 г. она стала любовницей Генриха IV, который буквально купил ее у семьи, заплатив вначале огромную сумму в 100 тыс. экю, а затем дав письменное обещание жениться на ней, которое она потребовала в качестве дополнительной платы. Вспомним мимоходом суждение Сюлли о Генриетте д’Антрэг: «Красива, стерва, но настоящая шлюха…» Вот текст этого брачного обещания, которое также числится среди причин, повлекших смерть Беарнца:

«Мы, Генрих IV, милостью Божьей король Франции и Наварры, обещаем и клянемся перед Богом, честно и словом короля мессиру Франсуа де Бальзаку, господину д’Антрэгу, кавалеру наших орденов, в том, что, беря в спутницы девицу Генриетту-Катрин де Бальзак, его дочь, в случае ее беременности через шесть месяцев, начиная с сегодняшнего дня, и разрешения ее от бремени сыном, мы немедленно возьмем ее в жены и сделаем своей законной супругой, официально заключив с ней брак перед лицом Святой Церкви и с соблюдением предусмотренных в таких случаях обрядов. С целью подтверждения настоящего обещания, мы обещаем и клянемся также в том, что утвердим и перепишем за нашей подписью данное обещание незамедлительно после получения от Его Святейшества Папы разрешения на расторжение нашего брака с госпожой Маргаритой Французской и на заключение нового брака, где нам будет угодно. Свидетельством этому является данное обещание, написанное и подписанное нами в лесу Мальзерб сегодня, первого октября 1599 года.

Генрих».

В тот же самый вечер в том же «лесу Мальзерб» Генриетта д’Антрэг принимала Генриха IV в своей постели, украшенной колоннами и балдахином, неистовствуя со всей силой своего темперамента, дабы обеспечить свое будущее царствование посредством беременности, которой жаждало все ее семейство.

Двор ожидал этой развязки с лукавой усмешкой. Двор начинал познавать сущность Беарнца. Так, Николя Рапен, главный судья Юрисдикции, мог написать после того, как король только увидел девицу д’Антрэг, шесть дней спустя после смерти Габриэли д’Эстре:

«Мадемуазель д’Антрэг уже выходит на первый план. Клин клином вышибается…»

И наконец, расскажем о последнем орудии этого заговора, о человеке, который в роковую пятницу 14 мая 1610 года невольно изменил своим поступком историю Европы и Франции вопреки политическим и любовным замыслам Генриха IV.

Это был Франсуа Равальяк. Он родился в Тувре, близ Ангулема, в 1578 г. и умер в Париже 27 мая 1610 г., через 13 дней после гибели своей жертвы. У него было тяжелое детство, он служил лакеем, клерком у прокурора, школьным учителем, затем стал послушником у монахов ордена фельянов, преобразованного из ордена Сито. Фельяны вскоре изгнали его по причине его психической неуравновешенности. Равальяк, начитавшись памфлетов, в которых повторялись идеи времен «Священной лиги»[127], оправдывающие монархоубийства, подобные убийству короля Генриха III доминиканцем Жаком Клеманом, принял решение отправиться пешком в Париж и убить Генриха IV. Дальнейшее нам известно.

Благоговейно прослушав мессу, он пешком последовал за королевской каретой, выехавшей из Лувра. Воспользовавшись затором на улице Ферронри, он нанес королю три удара ножом. Приговоренный к смерти 27 мая 1610 г., он выдержал пытки раскаленными щипцами, и расплавленным свинцом, и кипящим маслом, которое лили ему на раны после того, как предварительно обожгли ему правую руку серной кислотой. Под конец он был четвертован. Эта казнь длилась целый час.

Нужно признать, что, помимо серьезных противников, появившихся у Генриха IV на арене политической борьбы, у него возникло также и множество личных врагов. Его вульгарность, доходящая до грубости, его нечистоплотность и нередко неопрятный вид заставили покинуть Луврский дворец тех, кто еще сохранил дворянское достоинство. Так возник знаменитый отель Рамбуйе, наподобие парижского Лувра, в котором Жюли д’Анженн, герцогиня де Монтозье, отличавшаяся красотой и умом, создала великосветский салон, в котором искусство, поэзия, знания олицетворялись лучшими представителями тогдашнего общества: Ришелье, Конде, Ларошфуко, Малербом и др.

Однако в поведении Беарнца было нечто и похуже. И это не только отталкивало от него культурных людей, но и создавало ему смертных врагов.

Чтобы нас не обвинили в предвзятости, ограничимся цитатой из книги Раймона Риттера «Генрих IV собственной персоной» (издательство «Альбэн Мишель», 1944):

«Тем не менее уже известно, что такие тонкости абсолютно чужды Генриху IV, и лучше всего это можно заметить, выявив в его обращении и в его словах по отношению к собственным детям такую непристойность, которая, будучи ужасной сама по себе, предстает совершенно возмутительной в поведении отца. И в конце концов напрашивается вопрос, не является ли эта непристойность инстинктивным выходом сексуальной озабоченности стареющего фавна.

В сущности, это явление скорее физиологического, а возможно, и патологического характера, нежели чисто психологического. Особенно если вспомнить пристрастие сладострастного разбойника к молоденьким девушкам, а на последней стадии своей жизни и своей любовной карьеры — его явно извращенную манию больше всего ценить в своих амурных победах лишение их девственности.

Возникает серьезный вопрос, не утолял ли он бессознательно одно из самых тайных проявлений своей ненасытной чувственности, граничившей с развратом, внушая похотливые образы в ответ на первое плотское любопытство, свойственное детям, и развращая таким чудовищным образом детские души.

Ничего удивительного при таких обстоятельствах, когда малолетний принц (будущий Людовик XIII), наигравшись „в очень личные игры“ в кровати со своим отцом, начинает произносить новые слова и говорить вещи постыдные и непристойные, сообщая, что „эта штуковина“ у его папы гораздо длиннее, чем у него, что она „вот такая длинная“, и показывая при этом половину своей вытянутой руки».

Если, как утверждают физиономисты, душа откладывает свой след на лице человека в течение всей его жизни, ничего удивительного нет в том, что лицо Беарнца превратилось к концу жизни в лицо фавна, сатира, в засаде выслеживающего юных нимф.

По донесениям тайного агента, во время разграбления города Сэн-Жан-Пье-де-Пор протестантскими войсками, которыми он формально командовал, 14-летний Генрих Бурбон, будущий король Наваррский, якобы допускал самое страшное кощунство в городской церкви, всаживая в распятие кинжал и расстреливая из аркебузы статую Девы Марии. Нужно ли в этом усматривать ненависть и почти сознательное отречение от того, что олицетворяли тогда эти два изображения: безмолвный запрет на проявление его инстинктов, главным образом сексуальных?

Кстати, неверно величать добром то, что шло у него в основном от равнодушия. Неверно утверждать, что это он тайно пропустил повозки, груженные хлебом, в осаждаемый им же Париж, где люди умирали от голода после того, как он сжег близлежащие деревни. Эти повозки в действительности пропустил в город один из его военачальников, г-н де Живри, любовник красавицы Мари де Гиз, и сделал он это из любви к ней. Узнав об этом, Генрих Наваррский выгнал Живри из армии.

В те времена, когда его войска размещались в аббатстве Дам де Монмартр, он вступил в мимолетную связь с 17-летней аббатисой Клод де Бовилье, при этом обещая жениться на ней. Потом он ее бросает и мчится в аббатство де Лонгшан, чтобы лишить девственности прелестную монахиню, о красоте которой был наслышан: Катрин де Верден было тогда всего лишь 14 лет. Желая затем избавиться от нее, он сделал ее аббатисой и отослал в Сен-Луи-де-Вернон, а сам возвратился к Клод де Бовилье. Но она тоже быстро получила отставку, когда появилась Габриэль д’Эстре.

Как бы там ни было, даже с учетом того, что дело происходило во времена грубые, аномалии поведения Генриха IV в сексуальной области шокировали многих людей, которые, не будучи ни проте-стантами-пуританами, ни католиками-ортодоксами, тем не менее считали, что король обязан знать меру во всех своих поступках.

К этим презирающим его людям следует добавить его политических и религиозных врагов. В свои 57 лет он страстно влюбился в 14-летнюю Шарлотту де Монморанси, невесту Франсуа де Бассомпьера. Он заставил жениха отказаться от помолвки, чтобы выдать его невесту замуж за принца де Конде, в котором он рассчитывал обрести покладистого мужа королевской пассии. Когда он дошел до того, что попытался совместить свою старческую страсть с военными приготовлениями к походу против Австрии вплоть до стремления разжечь войну во всей Европе, чтобы заполучить свою возлюбленную, которая бежала в Брюссель вместе со своим супругом, тогда лишь немногие придворные смогли принимать его всерьез. Ему хранил верность лишь простой народ, который по-прежнему называл его «наш Генрих», не ведая, что он готов спалить Европу, чтобы, помимо всего прочего, затащить к себе в постель 14-летнюю красотку.

А его приближенные давно изучили этого сластолюбца. Они знали, что, если в голове Беарнца возникло желание овладеть женским телом, ничто больше не существовало для него и ни его интересы, ни чувство долга не заставили бы его отказаться от своей страсти. Судите сами.

20 октября 1587 г. Генрих, тогда еще просто Наваррский, разбил в Кутра близ Либурна войска Лиги. Вместо того чтобы, по неписаным законам, закрепить успех, он отпустил свое войско на отдых, а сам устремился в Нерак, чтобы похвастаться перед своей любовницей Корисандой де Грамон, графиней де Гиш, урожденной Дианой д’Одуэн, «которую он безумно желал», трофеями и знаменами, захваченными у католиков. Возмущенный этим поступком, Сюлли заметит, что «все плоды, обещанные этой великой и значительной победой, разлетелись в прах…» (см.: Сюлли. Мемуары).

И действительно, легкомыслие Генриха Наваррского привело к тому, что его немецкие и швейцарские наемники через неделю были полностью разгромлены герцогом де Гизом в битве при Вимори близ Монтаржи.

Не прошло и месяца, как в ноябре 1587 г. новое поражение настигло его в Оно близ Шартра. На сей раз немецкие всадники и швейцарские копейщики разбрелись кто куда за пределы королевства.

Что же делал Генрих Наваррский в это тревожное время? Он в Нераке наслаждается ласками Корисанды де Грамон, обещая ей свадьбу и корону. Но, во всяком случае, когда он подстроил своей супруге Маргарите де Валуа, сестре Генриха III, «каверзу» (по его выражению), последняя, живущая также в Нераке, где у нее в постели ночевал весь двор, заподозрила неладное, и задуманное убийство так и осталось в проекте (см.: Письмо Генриха Наваррского Корисанде де Грамон от 18 мая 1589 года).

Всю свою жизнь он шел на поводу у своих любовниц, которым достаточно было не пустить его к себе в постель, чтобы добиться всего, что они желали. Так, в момент подготовки к операции первостепенной важности по завоеванию Нормандии Генрих Наваррский оставил на произвол судьбы свою армию и удалился на месяц в Кэвр близ Суассона, влекомый неотразимыми прелестями красавицы Габриэли.

Затем, желая доставить ей удовольствие, он отказался от Нормандии, несмотря на настойчивые возражения своих военных советников, и приказал двигаться к Пикардии и осадить Нуайон. Когда этот осажденный город, понеся множество жертв, был взят, Генрих Наваррский по желанию все той же Габриэли назначил губернатором Нуайона ее отца Антуана д’Эстре, сын которого стал там епископом. Таким образом, красавице удалось пристроить все свое семейство.

Случаи подобного отказа от первейшего долга ради удовлетворения своих сексуальных позывов еще не раз бывали в жизни Генриха IV. Более того, иногда он внезапно покидал заседание Королевского совета, чтобы «расслабиться» в объятиях какой-нибудь быстро сговорчивой красотки. А Совет тем временем терпеливо ждал возвращения любвеобильного венценосца.

Жизнь Беарнца полна этих бесчисленных любовных историй, начиная от обычного изнасилования деревенской девушки, если эта простолюдинка вдруг оказывалась недостаточно понятливой (в Наварре в то время все еще существовало право первой брачной ночи, подкрепленное королевским указом в начале XVII в.), и кончая денежной сделкой, если речь шла о девушке из благородной семьи. Не было числа его незаконным детям, и (за редким исключением) он никогда не заботился о них.

Даже если какая-нибудь женщина, ставшая матерью его ребенка (когда-то опозоренная им и изгнанная из своей семьи из-за внебрачной беременности бедняжки), оказывалась затем в нужде,

Генрих Наваррский даже и слышать о ней ничего не хотел. Так, например, Эстер Имбер, дочь Жака Имбера, бальи из Они, в 1592 г. умерла в нищете, а он и не удосужился ее принять, выслушать, оказать хоть какую-то помощь своей бывшей возлюбленной и ее ребенку от него, то есть своему собственному потомку королевских кровей.

Поступая так, он нарушал традиции дворянства и королевских домов, согласно которым было не принято отказываться от своих побочных детей.

Во время торжественного въезда Габриэли д’Эстре в Париж там находилась Корисанда де Грамон. Однако король нанес ей столько оскорблений, что она предпочла вернуться в свой замок Ажетмо, близ По. А ведь прежде она часто оплачивала из своих средств содержание наемников Беарнца.

Ему было незнакомо понятие королевской чести. Любовницы бесстыдно изменяли ему, Габриэль д’Эстре, например, с герцогом де Бельгардом, а иногда с одним или двумя его простыми охранниками в течение одной ночи (см.: Письмо Бончиани великому герцогу Тосканскому Фердинанду Медичи).

Это нисколько не смущало его, возможно, даже разжигало его аппетит! Это предположение в определенной мере подтверждается, например, следующим эпизодом их интимной связи. Как-то раз Габриэль лежала в постели с Бельгардом (легко догадаться, чем они там были заняты), и тут их поспешно предупредили о приближении короля. Бельгард, голый, залез под высокую кровать, украшенную, как уже говорилось, колоннами и балдахином. Генрих IV вошел, поздоровался с лежащей на ложе красавицей, быстро разделся и лег подле нее. Насытившись ее любовью, он позвал Арфюру, наперсницу и первую камеристку герцогини де Бофор, и попросил ее принести сладостей. Потом, смакуя их, Генрих IV вдруг посмотрел Габриэли прямо в глаза, затем положил часть своего десерта на тарелку и протянул ее главному конюшему под кровать, сказав ему: «Ешьте! Никого нельзя обделять!»

И оставив их, пунцовых от стыда, Генрих IV удалился, хохоча во все горло.

Далеко не впервые он специально приходил таким образом на смену другим своим соперникам и при этом никогда не сердился на них. Можно предположить, что подобные ситуации напоминали ему прежние групповые изнасилования, в которых он участвовал со случайными приятелями, поймав какую-нибудь несчастную девушку, и которые, вероятно, действовали на него сексуально возбуждающе. Современное светское сводничество, практикуемое на развлекательных оргиях, помогает нам лучше понять эти странности, так как впоследствии король оставался столь же равнодушным, внезапно узнавая о неверности Генриетты д’Антрэг, нагло изменявшей ему с принцем де Жуанвилем из семейства Гизов. А между тем ради нее Генрих IV истратил огромные суммы, предназначенные на содержание своих солдат, воюющих с испанцами. Лишенные довольствия, эти полки подняли мятеж, и все это приводило в отчаяние преданного Сюлли, бессильного что-либо изменить. Из-за самодурства Беарнца Франция потеряла Кале, потом Амьен, и потребовалась шестимесячная осада для того, чтобы Амьен вновь стал французским.

Нужно признать, что Габриэль д’Эстре оказывала на короля в политике гораздо лучшее влияние, чем Генриетта д’Антрэг. По крайней мере именно она заставила короля издать 13 апреля 1598 г. Нантский эдикт[128]. Это послужило ей реабилитацией, оправдав пожалованный ей титул герцогини де Бофор. Но кем же она была раньше? Мы уже рассказывали, как Генрих Наваррский подарил аббатство де Манбюиссон сестре Габриэли, все незаконнорожденные дети которой были от разных отцов. Как видно, женщины этой семьи отличались своеобразием. Мать, послужив в молодости усладой своим многочисленным поклонникам, бросила затем своего супруга Антуана д’Эстре, губернатора Ла Фера, чтобы последовать в Овернь за молоденьким маркизом д’Аллегром. А в ту пору ей, этой ветреной супруге господина де ла Бурдезьера, являвшейся по очереди любовницей короля Франциска I, папы Климента VII и короля Карла V, исполнилось 46 лет и у нее уже были внуки. Но послушаем, что говорит Бассомпьер:

«16-летней девушкой Габриэль была продана своей матерью при посредничестве герцога д’Эпернона Генриху III за шесть тысяч экю. Монтини, которому было приказано вручить ей деньги, удержал из них две тысячи для себя. Габриэль быстро надоела королю. Тогда матушка продала ее богачу-финансисту Заме и кое-кому еще, затем — кардиналу де Гизу, прожившему с ней один год. Впоследствии Габриэль перешла к герцогу де Лонгвилю, потом к герцогу де Бельгарду и еще к нескольким аристократам, жившим неподалеку от Кэвра, к таким, например, как Брюней и Стеней. Наконец герцог де Бельгард представил ее Генриху IV» (см.: Бассомпьер. «Мемуары»).

Тут-то и началась ее трагическая судьба. Во всяком случае, пообещав в 1595 г. и красотке Габриэли жениться на ней и сделать их совместных детей наследниками короны, на деле он обманул ее, решив жениться на Марии Медичи. Стоит ли удивляться тому, что определенные враждебные силы стали тайно готовиться к убийству фаворитки, будучи не в силах ее отстранить. 8 апреля 1599 г., вернувшись из Фонтенбло, Габриэль поужинала и легла в постель со своим давним любовником, финансистом Заме, флорентийцем, ставленником семьи Медичи. Перед сном она почувствовала острые боли. 10 апреля, укрывшись в доме мадам де Сурди, она умерла в возрасте 26 лет. Генрих IV был буквально потрясен ее внезапной смертью. Но через шесть дней, 16 апреля 1599 г. ему поведали об одной юной красотке, кажется, еще девственнице, которая жила в Мальзербе со своими родителями. Ее звали Генриетта де Бальзак д’Антрэг. Дальнейшее нам известно. 30 апреля он сделал тщетную попытку проникнуть к ней в спальню. Мы уже описывали своднические торги между родителями девушки и королем.

Из всего сказанного можно заключить, что флорентийский клан отравил Габриэль д’Эстре, а другой клан, тот, который Сюлли назвал «поставщиками курочек ж наперсниками разврата», подготовил ей замену. С кафедры собора св. Петра за происходящим следил папа Климент VIII. И вот он, не решавшийся в течение нескольких недель расторгнуть брак Генриха Наваррского с Маргаритой де Валуа, 10 апреля 1599 г., вечером того самого дня, когда умерла королевская фаворитка, произнес страшные слова: «Бог позаботился об этом…» Эти слова стали понятны его близким, как только весть о ее смерти достигла Рима.

Шли годы, и постепенно близился конец этой жизни, которая могла, бы стать прекрасной, если бы не была полна всевозможных пороков. Тот, кто умеет читать между строк, поймет, что Генрих IV имел верных и бесценных подданных в лице Максимилиана де Бетюна, маркиза де Рони, которого король сделал герцогом де Сюлли, и Оливье де Серра, сеньора де Праделя ан Прованс. При поддержке Генриха IV оба эти министра быстро, уже к 1598 г., покончили с неслыханной нищетой, изнурявшей народ.

Тогда настало время великого заговора 1602 г., так называемого заговора Бирона.

Шарль де Гонто, барон де Бирон (1562 — 31 июля 1602), сначала числился у Генриха IV в бывших фаворитах и служил ему верой и правдой в Арке и Иври, при осаде Парижа и Руана. За это король сначала присвоил ему звание главного адмирала Франции (1592), потом — маршала Франции (1594), а затем в 1598 г. сделал его герцогом и пэром. Между тем герцог Савойский, завладевший маркизатом Салюс под прикрытием французских гражданских войск и обещавший вернуть его в соответствии с Вервенским мирным договором, впоследствии отказался это сделать и стал подстрекать маршала де Бирона поднять восстание.

Генрих IV пресек эти происки. Два корпуса французской армии вошли в Брессу и Савойю, разрушили укрепления и заставили герцога Савойского подписать Лионский договор, по которому герцог сохранял маркизат Салюс, уступая Франции Бюге, Брессу, земли Шекса и Вальроме (вследствие чего граница Франции устанавливалась по реке Роне), уплачивал 300 тыс. ливров в качестве контрибуции и лишался своей артиллерии вместе с боеприпасами.

Так и не научившись карать изменников, будь то женщины или мужчины, король ничего не стал предпринимать, чтобы обезвредить Бирона. А тот продолжал плести заговоры. Он был связан с

Филиппом III, королем Испании, и имел сообщника в лице Карла де Валуа, графа д’Овернь, сына Карла IX и Марии Туше и сводного брата Генриетты д’Антрэг. У них были совершенно ясные планы: сговор, заключенный этими двумя предателями с королем Испании и герцогом Савойским, предусматривал полное устранение королевской семьи, уничтожение юного дофина, будущего Людовика XIII, расчленение Франции с последующим присоединением ее земель к обоим заинтересованным государствам и учреждение выборной монархии, подчиненной Филиппу III.

Одновременно Бирон сформировал из отпущенных на отдых солдат воинские подразделения, обманным путем завлек гугенотов в свой лагерь и опрометчиво направил миланскому губернатору графу де Фуэнтесу письмо, в котором вызвался убить юного дофина Людовика. Новым королем Франции стал юный Генрих, незаконнорожденный сын Генриха IV и Генриетты д’Антрэг, родившийся в 1601 г. через несколько недель после младенца, ставшего затем Людовиком XIII. А мы с вами сейчас говорим, о событиях 1602 г.: в случае удачи заговора де Бирона и д’Оверня и полного исчезновения королевской семьи дальнейшее весьма легко предугадать. Вот как должны были бы развиваться события.

Генриетта д’Антрэг была любовницей принца де Жуанвиля, младшего отпрыска Лотарингского дома, ветви Гизов. Разумеется, ее назначили регентшей королевства, так как новому королю Генриху не исполнилось еще и года. А Жуанвиль, вероятно, смог бы на ней жениться. Тогда Лотарингский дом стал бы вести новую игру, и над будущим, а то и над жизнью незаконнорожденного королевского сына нависла бы серьезная угроза. И то, что не удалось сделать 45 заговорщикам, действовавшим по приказу Генриха III, наверняка могло бы свершиться теперь: Лотарингский род наконец-то стал бы обладателем короны Франции.

Заговор Бирона провалился. 15 июня 1602 г. один из агентов донес обо всем Сюлли. Узнав обо всем этом, Генрих IV принял меры по предупреждению гугенотского восстания и предотвращению вражеского вторжения с двух сторон: со стороны Пиренеев и со стороны Савойи. Затем он вызвал Бирона в Фонтенбло, не дав, однако, приказа об его аресте.

В течение нескольких дней король старался заставить его признаться, желая, вероятно, даровать ему взамен прощение. Это очередное проявление слабости Генриха IV было встречено Бироном упреками вперемешку с угрозами. Тогда, опасаясь все же за судьбу своей семьи и своей короны, король расстался с ним, бросив ему на прощание знаменитую фразу, которая недвусмысленно лишала его прежних титулов: «Прощайте, барон де Бирон…»

Он был арестован, как только вышел от короля, и вскоре предстал перед парламентом, обвиненный в государственной измене, за которую был приговорен к смертной казни. 31 июля 1602 г. во дворе Бастилии ему отрубили голову. Перед казнью он оказал палачу бешеное сопротивление. В конечном счете «палач нанес ему удар такой силы, что голова отлетела на середину двора», — сообщается в рукописи № 23 369 из фондов Национальной библиотеки.

Но вместе с Бироном был арестован и Карл де Валуа, граф д’Овернь. Франсуа д’Антрэг и его дочь Генриетта назывались как соучастники заговора. Вместо того чтобы поручить следователям, которые вели это дело, допросить их, Генрих IV ограничился самоличным допросом своей любовницы, которая без всякого труда доказала ему, что и она, и ее отец чисты, как стеклышко. Король, доведенный своей исступленной страстью почти до маразма, снял с Генриетты и ее отца все обвинения. Парламенту осталось лишь подчиниться его воле. А когда приговор суда был произнесен и Бирона казнили, Генрих IV, дабы не доводить до слез свою любовницу, простил ее сводного брата, графа д’Оверня.

Таким образом, семейство д’Антрэг не было повержено. Можно было начинать все сначала. К чему оно и приступило.

На следующий год, то есть весной 1603 г., всего лишь через восемь месяцев с того дня, когда Карлу де Валуа, графу д’Оверню было даровано столь неправдоподобное помилование, Генрих IV подписал разрешение на возвращение во Францию членов Общества Иисуса, один из которых стал даже постоянно находиться при дворе в качестве королевского духовника. А так как секретные правила ордена позволяли ему нарушать тайну исповеди, «ad majorem gloriam Dei» («к вящей славе Божией»), он доносил все, что слышал от короля, своим начальникам, а те — папе римскому.

Так начал создаваться новый заговор, повторявший в своих планах предыдущий. В феврале 1603 г. один из королевских секретарей по имени Лост, занимавшийся расшифровкой дипломатических депеш, был обвинен в передаче французских военных и политических секретов испанцам. Он пытался бежать и утонул в реке Марна. Или его утопили в ней: несчастные случаи бывали порой очень хорошо подготовлены.

Граф д’Овернь укрылся в своих владениях. Король безмолвствовал, огорченный всем происходящим.

Правосудие принялось за дело. Расследование, проведенное весьма суровыми методами, присущими той эпохе, выявило суть нового заговора. В чем она заключалась?

Генриетта д’Антрэг, став благодаря королевской милости маркизой де Вернейль, укрылась в Испании вместе со своими детьми: сыном Генрихом, ставшим герцогом де Вернейлем (который позже сделался епископом Меца), и дочерью Габриэлью Анжеликой, которая впоследствии вышла замуж за сына герцога д’Эпернона. Король Испании Филипп III обещал Генриетте содержание в 50 тыс. ливров и женитьбу ее сына на инфанте, то есть младшей дочери испанского короля, после чего нужно было дождаться смерти Генриха IV, которая, разумеется, как мы знаем, уже планировалась кое-кем и которую нужно было ускорить. Затем требовалось устранить юного дофина Людовика, которому тогда исполнилось самое большее три или четыре года. И это было совсем не сложно: на свете такое множество детских болезней! И уж на этот раз ничто не помешает Генриетте д’Антрэг возвести на трон своего сына, незаконнорожденного ребенка короля, а самой стать регентшей, а может быть, добиться и большего, как явствует из планов предыдущего заговора.

Узнав обо всех этих подробностях, Генрих IV впал в очередной раз в подавленное состояние. Однако по-ребячески он сразу смекнул, что это, возможно, позволит ему изъять его прежнее неосторожное обязательство жениться, подписанное в 1599 г. «в лесу Мальзерб». Все письма короля Испании, найденные при обыске в замке семьи д’Антрэг и свидетельствовавшие о предательстве отца Генриетты, о предательстве графа д’Оверня и самой красотки, не имели для Генриха IV такой ценности, как то обязательство. А Антуан де Ломени обнаружил эту бумагу в маленьком флаконе, заключенном в бутылку, которая была замурована в стене. На тайник указал сам Франсуа д’Антрэг, пытавшийся выторговать таким образом себе помилование.

Изъяв этот документ, Генрих IV решил, что все в порядке. Но расследование шло своим чередом, и не мог же он оставить его, когда дело касалось явных намерений убить венценосца. Поэтому парламент постановил арестовать графа д’Оверня и держать Генриетту д’Антрэг под домашним арестом в ее особняке в предместье Сен-Жермен.

Чтобы не оставаться без женских ласк, король оплатил прелести очень хорошенькой девушки по имени Жаклин де Бюэй, купив ее за 30 тыс. экю, которые Сюлли был вынужден, ворча, ему выложить. Затем в награду за ее таланты Генрих IV сделал красавицу Жаклин графиней де Море. Но от прошлого никуда не денешься… И король продолжал мечтать о Генриетте д’Антрэг. У него усилился старческий маразм, парализуя его королевскую твердость и даже чувство долга по отношению к Французскому королевству.

Зимой 1604 г. суд приговорил к смерти Карла де Валуа, графа д’Оверня, и Франсуа де Бальзака д’Антрэга за измену родине и намерение убить короля. Суд предлагал заключить Генриетту де Бальзак д’Антрэг, маркизу де Вернейль в какой-нибудь монастырь со строгим режимом.

Чтобы быть прощенным за всю сумятицу, которую он внес, разрушив ее планы, Генрих IV потребовал полного оправдания Генриетты, пользуясь правом королевского помилования. Потом, желая осушить слезы в ее прекрасных глазах, он заменил смертную казнь ее отца и сводного брата пожизненным заключением.

И, дабы вновь обрести во всей полноте эту огромную любовь, в которой она его заверила, король через два месяца приказал освободить ее отца Франсуа д’Антрэга. В то же время, поскольку граф д’Овернь посмел обвинить на суде свою сестру, что шокировало

Генриха IV, король оставил его в Бастилии. Бедняга пробыл там 12 лет, до 1616 г., то есть до того момента, когда Мария Медичи, оставшаяся регентшей Франции до 1614 г., заставила 13-летнего Людовика XIII подписать приказ об освобождении своего кузена Карла де Валуа, графа д’Оверня.

И, несмотря на такую снисходительность, или именно благодаря ей, возникли новые заговоры с целью устранения Генриха IV.

Впрочем, по своим итогам его царствование заслуживало отнюдь не отрицательной оценки. Если бы Генрих IV умел обуздывать свои сексуальные страсти, каким он мог бы быть великим королем! Имея таких незаурядных министров, как Сюлли, Оливье де Серр, Ашилл де Арлей, он совершил много преобразований, чем снискал себе признательность простого народа:

— Ордонанс 1595 г., запрещавший кредиторам описывать движимое имущество и земледельческие орудия крестьян;

— Ордонанс 1598 г., предохранявший крестьян от незаконных поборов со стороны солдат, определявшихся к ним на постой;

— Королевский указ 1600 г. (автором этого указа был Оливье де Серр), содержавший многочисленные меры по преобразованию французского сельского хозяйства;

— Ордонанс 1600 г., разрешавший свободную продажу зерна, что давало крестьянам возможность восстанавливать старые и осваивать новые земли;

— изданные в 1600 г. Общие положения о развитии мануфактур Бартоломея де Лаффена, позволявшие королю увеличивать число фабрик, мануфактур, хрустальных заводов и т. д. и обеспечить таким образом занятость многочисленных безработных;

— назначение в 1600 г. Брабансона Энфрея Брадлея директором плотин и каналов способствовало развитию судоходных каналов и дорожно-ремонтных работ, а также строительству новых, обсаженных вязами, которые крестьяне будут называть дорогами Рони;

— предпринятая в 1604 г. колонизация (в союзе с индейскими племенами) Атлантического побережья от устья Гудзона до залива Фанди, от южного берега Ньюфаундленда до островов и побережья залива Св. Лаврентия, от канадского побережья этого залива до озера Онтарио;

— в 1608 г. Самюэль де Шамплейн основал город Квебек, заключил тесный союз с индейскими племенами гуронов и алгонки-нов, освоил Великие озера вплоть до Верхнего озера и основал колонию Монреаль. Так родилась французская Канада.

Все плоды этой мудрой политики были сведены на нет из-за невероятной глупости Марии Медичи и по милости тех ничтожеств, которыми она себя окружила в период своего регентства.

Во внутренней политике в 1607 г. благодаря усилиям короля произошло окончательное присоединение графства Беарн к Франции.

Но жизнь этого короля уже подходила к концу. Возникали все новые и новые заговоры с целью его убийства, причиной которых был «великий план» Генриха IV (его так назвал Сюлли).

Этот план состоял из двух частей. Первая была нацелена на усмирение Австрийского дома силой оружия, победа Франции обеспечивала бы создание нового европейского порядка. А вторая — на создание христианской Европы в виде широкой конфедерации 15 государств, включающей в себя:

— шесть наследственных монархий,

— шесть выборных монархий,

— три республики.

Момент был благоприятный: Филипп III Испанский только что приказал изгнать морисков[129] и потерял во время осады Остенда 70 тыс. человек, а Рудольф II, император «Священной Римской империи», будучи неспособным к политической деятельности, «витал в облаках» алхимии. Вскоре он был свергнут восставшими подданными во главе со своим братом Матвеем.

С 1609 г. Генрих IV с помощью договора объединил герцога Баварского, германских протестантских принцев, королей Швеции, Дании, Англии, а также Соединенных провинций[130]. Последние были представлены штатгальтером Морицем Нассауским.

В это время встал вопрос о наследовании герцогств Клевского и Юлихского, на которые претендовали Электор Бранденбургский и граф де Нобург. Император оттеснил обоих протестантов и сам завладел этими герцогствами. Германские князья, выступившие против него, обратились к Генриху IV за помощью. Нельзя было упустить такой удобный случай.

Сюлли собрал армию, насчитывавшую 110 тыс. пехотинцев, 12 тыс. лошадей и 100 пушек. Это была самая мощная за всю историю той эпохи армия. Чтобы принять над ней командование, король должен был покинуть Париж 19 мая 1610 г. и выехать к войскам в Шампань.

Но 14 мая он был убит. Час его смерти настал, потому что накануне, 13 мая 1610 г., в соборе Сен-Дени он совершил ошибку (очередную слабость), допустив коронацию Марии Медичи, ставшей в результате этого королевой Франции.

Не стоит заблуждаться, считая, что Генрих IV действовал во имя осуществления своего «великого плана». Так как 29 апреля 1610 г. он дал знать эрцгерцогу Альбрехту, нидерландскому губернатору, что французские войска вскоре вступят на территорию Брабанта и встанут у стен Брюсселя с требованием о выдаче юной принцессы де Конде, урожденной Шарлотты де Монморанси.

Консервативно настроенные историки с более или менее выраженными монархическими взглядами утверждают, что в этой новой войне Генрих IV преследовал политические цели. Но все авторы, являвшиеся его современниками и жившие при дворе французского короля, неизменно подчеркивают, что король был буквально в ярости и не заботился ни о чем другом, кроме возвращения прелестной девочки силой оружия.

Что же касается Генриха II Бурбона, принца де Конде (который, как намекают летописи, был внебрачным сыном Генриха IV), то король хотел заставить его сменить супружеское ложе на соломенную подстилку в Бастилии. По свидетельству Беарнца, изъяснявшегося полунамеками, этот принц, видимо, действительно был его внебрачным сыном. Генрих IV не отказывался затащить даже своих невесток к себе в постель!

Что касается истинной причины этой войны, мы ограничимся тем, что процитируем следующих авторов: Николя де Нёфвиль, сеньор де Вильруа, государственный секретарь Генриха IV, в своих мемуарах пишет, например, что король однажды сказал Пекюису: «Пусть принцесса де Конде только вернется во Францию, и для решения Юлихского дела потребуется не более трех-четырех тысяч человек…»

Герцог де Сен-Симон в своих знаменитых мемуарах особо подчеркивает, что под предлогом решения проблемы наследования Клевского и Юлихского герцогств король Генрих IV «стремился прежде всего выступить против герцогини и похитить у нее красавицу, мысль о которой переполняла его любовью и яростью!». Герцогиня — это супруга упомянутого нидерландского губернатора, эрцгерцога, во дворце которой и остановились принц де Конде со своей молоденькой женой.

И вот, наконец, свидетельство Ришелье: «По всей видимости, покончив с разногласиями по Юлихскому делу и вырвав из рук иностранцев госпожу принцессу де Конде, он бы с ее помощью обуздал себя и остановился бы на достигнутом!»

Наконец, Вильгомблен еще более категоричен: «Есть мнение, что вся эта пышная подготовка к войне была прежде всего обусловлена, намечена и предпринята лишь с целью похитить силой это прелестное создание оттуда, где она укрывалась по совету своего мужа, и что, не будь этой любовной царапины, король в своем почтенном возрасте никогда бы не перешел границы своего королевства ради победы над своими соседями, и что он был решительно настроен начать именно с этого. И тем не менее, дабы не быть опозоренным, он прикрывал свои планы куда более благородными целями!»

Это означает следующее: Генрих IV, не осмеливаясь признать, что он затеял общеевропейскую войну с целью завладеть чужой молоденькой женой, 14-летней прелестницей, в то время как самому ему было 57 лет (к тому же ей он, возможно, фактически доводился свекром), официально заявил о своем намерении сокрушить мощь Австрийского дома. Но на деле у него давно не было этого намерения и он знал, что состояние его здоровья не позволит ему повторить свои военные подвиги — подвиги короля Наваррского прежних лет.

Он был, однако, целиком во власти своего маниакального стремления во что бы то ни стало завладеть Шарлоттой-Маргаритой де Монморанси, новоявленной принцессой де Конде.

Поразительно тем не менее другое: если принц де Конде категорически не желал принести королю в подарок свою юную супругу, то ей-то как раз с самого начала этой потрясающей авантюры страшно льстил интерес Беарнца к ее особе. Она уже мысленно видела себя королевой Франции.

Поэтому, когда король поручил маркизу де Кёвру, брату покойной Габриэли д’Эстре, похитить красавицу, она, по секрету предупрежденная об этом, заявила о своей готовности следовать за похитителями, посланными маркизом де Кёвром. К сожалению, Генрих IV, будучи неисправимым болтуном, не преминул похвастаться будущим успехом, подтрунивая над Марией Медичи. Ее гонец молниеносно примчался в Брюссель к принцессе Оранжской, у которой жила молодая чета Конде. Принц, бежавший в Кёльн, опасаясь быть убитым слугами Генриха IV, был предупрежден о готовившемся похищении и без труда пресек эту попытку.

С этого момента ход событий ускорился. Король в ярости от припадков ревности Марии Медичи несколько раз угрожал отправить ее «по ту сторону гор». Кроме того, узнав, что Шарлотта де Конде направила папе Павлу V, отсутствие нравственных принципов которого было широко известно, просьбу о расторжении своего брака, королева потребовала своей официальной коронации до начала военных действий. Тогда Генрих IV придумал, что официально заставит вернуться Шарлотту в качестве фрейлины Марии Медичи на церемонии в Сен-Дени. Королева с возмущением отказалась, спрашивая у короля, «за кого он ее принимает?». Генрих IV не стал настаивать.

Церемония коронации состоялась 13 мая 1610 г. Убийство короля произошло на следующий день. Существует несколько версий, объясняющих, куда направлялся монарх в тот день, когда произошло это убийство. По мнению Пьера де Л’Этуаля, как он пишет в своем «Регистре — Журнале Генриха IV», король решил съездить проведать заболевшего Сюлли в его Отель де л’Арсеналь. Рео в своих «Анекдотах» пишет, что король решил заняться сексуальным воспитанием Цезаря, герцога де Вандома, своего побочного сына от Габриэли д’Эстре, так как тот слишком мало интересовался женщинами. С этой целью он намеревался предложить ему отведать прелестей и талантов одной молодой певицы по имени Поле, которой он и сам уже наслаждался в течение нескольких недель.

Возможно, обе версии лишь дополняют одна другую. Вторая была покрыта тайной.

Подлинность лиц, реально участвовавших в тщательной подготовке убийства Генриха IV, подтверждается свидетельством Жаклин д’Эскоман, претерпевшей долгие и тяжкие мучения (она была брошена в тесный карцер, где пребывала без одежды среди собственных испражнений), что доказывает правдивость ее слов.

Звавшаяся в девичестве Жаклин де Вуайе, она родилась в маленькой деревушке Орфен в Иль-де-Франсе. Судьба не слишком баловала ее. Хромоножка, с немного нескладной фигурой, но с хорошеньким личиком, в юности она имела несчастье влюбиться в кадета французской гвардии по имени Исаак де Ла Варенн д’Эскоман. Французские гвардейцы вообще пользовались очень неважной репутацией, и среди многочисленных пороков, о которых не стоит долго рассуждать, было широко распространено сводничество.

Для Жаклин де Вуайе, которая стала в результате этого рокового брака Жаклин де Ла Варенн д’Эскоман и приобрела низший дворянский титул «дамуазель» (по происхождению она была простолюдинкой), медовый месяц обернулся адским месяцем… Железные кулаки ее супруга заставили бедняжку заниматься проституцией, чтобы молодожены могли обеспечить свое существование. Вскоре она забеременела, и, когда ребенок появился на свет, Исаак де Ла Варенн д’Эскоман бросил ее без всяких средств к существованию с ребенком на руках, отец которого был фактически неизвестен, принимая во внимание вынужденную профессию его матери.

Пристроив его к кормилице, она попыталась найти работу у какого-нибудь знатного сеньора благодаря имени, которое она носила, и на вполне законных основаниях. Какие-то сердобольные благодетели рекомендовали ее на службу к королеве Маргарите Наваррской, супруге Генриха IV, и можно было бы предположить, что «королева Марго», сама отличавшаяся скандальным образом жизни, сжалится над ней. Ничуть не бывало, ее выпроводили вон. В конце концов ей удалось устроиться в доме Мари, сестры Генриетты д’Антрэг (ставшей маркизой де Вернейль). Там она стала играть роль посредницы, устраивая тайные любовные свидания, передавая любовные послания, а также исполняя временами, когда это от нее требовалось, и иную роль, так как принимали ее на службу, будучи в курсе ее прежней профессии.

Так продолжалось некоторое время, потом Генриетта д’Антрэг попросила свою сестру уступить ей Жаклин для тех же целей. Скромность Жаклин д’Эскоман сыграла с ней злую шутку, и на свое несчастье она поступила в услужение к маркизе де Вернейль, где ее жизнь пошла по-новому.

Придя в дом к маркизе, она обнаружила, что он служил местом явки изменников Французского королевства со всего Парижа, где испанские и австрийские агенты Марии Медичи либо Генриетты д’Антрэг назначали встречи, чтобы успешнее мешать проведению политики Генриха IV.

Среди тайных агентов маркизы де Вернейль был Тома Робер, прево из Питивье, который таинственным образом умер, будучи отравленным в тюрьме, куда он был заключен после убийства короля, а также некий Седен, уже замешанный во втором заговоре графа д’Оверня и отца Генриетты д’Антрэг. Приговоренный к изгнанию в 1604 г., он тем не менее скрылся и преспокойно жил в Париже. Этот самый Седен был тайным секретарем маркизы, переправлявшим в Испанию детали нового заговора, детали, которые сообщали ему при посредничестве Жаклин д’Эскоман, еще не осознавшей своей роли, но по-прежнему хранившей молчание.

Время, однако, не щадило Генриетту д’Антрэг. Ей шел 27-й год, она была еще молода, но страшно растолстела, материнство ее не красило, и ожирение портило не только цвет лица, но и всю фигуру. Посему Генрих IV не проявлял больше по отношению к ней той покорности, которую так ценили в нем его тщеславные любовницы. И первой фавориткой короля сделалась Жаклин де Бюейль, ставшая графиней де Море.

Пришла зима 1608 г. В церкви Сен-Жан-де-ля-Грев монах-иезуит Гонтье читал проповедь с нападками на Генриха IV, и ни один из присутствовавших не мог усомниться в том, что, осыпая угрозами и оскорблениями протестантов, он на самом деле имел в виду короля, который якобы угрожал властвовавшему папе.

И вот рождественским утром 25 декабря 1608 г. в церковь вошел герцог д’Эпернон и набожно преклонил колени в ряду отдельно стоящих стульев. Затем, нисколько не боясь привлечь внимание людей, находившихся в этой церкви, вошла в свою очередь маркиза де Вернейль в сопровождении Жаклин д’Эскоман и опустилась на колени рядом с герцогом д’Эперноном. Перед ними устроилась д’Эскоман, чтобы лучше заслонить их от публики.

Но, находясь перед ними, она не могла пропустить мимо ушей их разговор, от которого у нее на голове волосы дыбом встали, так как речь шла не больше и не меньше, как об убийстве короля.

Через несколько дней Генриетта д’Антрэг уехала в Маркусси, оставив дома Жаклин д’Эскоман в качестве живого почтового ящика и на случай возникновения каких-либо поручений.

И вот в один прекрасный день в руки д’Эскоман попало одно из самых компрометирующих писем, предназначенных Седену для отправки в Испанию. Больше она не колебалась. Она решила спасти короля, раскрыв некоторым знатным сеньорам Французского двора заговор, имевший целью убийство Генриха IV. Но кто мог взять на себя оглашение скандала?

Проявив находчивость, Жаклин д’Эскоман остановилась на женщине, пользовавшейся покровительством короля и, следовательно, считавшей преданность ему своим долгом. Этой женщиной была Мари Лежар де Гурией. Почитательница Монтеня, «Опыты» которого она прочла в 18-летнем возрасте и который назвал ее через четыре года, в 1588 г., своей приемной дочерью, она достигла к тому времени 42 лет.

Ознакомившись с содержанием украденного письма и выслушав пересказ д’Эскоман подслушанного ею разговора в церкви Сен-Жан-де-ля-Грев, мадемуазель де Гурней не стала колебаться. Она в свою очередь решила посвятить в эту тайну своего друга графа де Шомбера. Анри де Шомбер, граф де Нантейль, заместитель суперинтенданта финансов, ужинал в Арсенале с герцогом де Сюлли, когда паж осторожно вручил ему записку. Мадемуазель де Гурней просила срочно поговорить с ней «по весьма важному делу».

После ужина Шомбер отправился к мадемуазель де Гурней и, вернувшись от нее через полчаса, потрясенный, все рассказал Сюлли. И тут можно судить о малодушии того, кто был в то время самым титулованным лицом во Франции в связи с занимаемыми им должностями: суперинтендантом финансов, главным начальником артиллерии, главным дорожным смотрителем Франции, комендантом Бастилии и т. д. И вот в чем признается он в своих «Мемуарах»: «Новость была слишком важной, чтобы проигнорировать ее или умолчать о ней. С другой стороны, сообщить о ней Его Величеству означало бы нажить себе многих беспощадных врагов из числа тех, на кого падало обвинение. Мы решили, что Шомбер расскажет об этом королю со всевозможной осмотрительностью и что, если Его Величество потребует узнать имена заговорщиков, он укажет ему на двух вышеупомянутых женщин, которые будут более в состоянии просветить его» (Сюлли. Мемуары).

Мадемуазель де Гурней и граф де Шомбер проявили не меньшую, если не большую осмотрительность, когда они узнали о порочном прошлом Жаклин д’Эскоман.

Несмотря на это, король узнал, что его любовница организовала новый заговор, покушаясь как на судьбы Французского королевства, так и на его собственную жизнь.

Между тем Мари д’Антрэг, сестра Генриетты, собиралась выйти замуж за герцога де Гиза. Все шло хорошо, пока та же самая Генриетта не отбила жениха у своей сестры. Он, будучи старшим в роду Гизов, был, однако, нерешительным и ветреным любовником. Все было готово к бракосочетанию маркизы де Вернейль с лотарингцем. Брачный контракт был подписан, и королевские дворы Европы поставлены в известность. Но Генрих IV, уязвленный ревностью, воспылал вдруг прежней страстью к Генриетте д’Антрэг.

Он пришел в дикую ярость и одной своей весьма многозначительной фразой, которую классические историки сочли необходимым несколько изменить, употребив литературное слово вместо гораздо менее литературного, выразил то, что он мог думать о маркизе де Вернейль: «Пусть принцам оставят хотя бы ляжки девок! Принцев и без того уж достаточно обобрали…»

Нужно заметить, что Генрих IV, еще живя при дворе последних Валуа, мог заключить, что знаменитый «крылатый эскадрон» королевы Екатерины Медичи состоял из девушек истинно дворянского происхождения, которые, однако, сочетали в себе цинизм проституток с изощренностью тайных агентов (за что королева им и платила). Поэтому он познал, во всех смыслах этого слова, лишь отрицательные стороны женской половины двора, тогда как девушки и женщины, наделенные истинной добродетелью, оставались ему неизвестными. Отсюда и его реакция на события.

Таким образом, он заставил де Гиза расторгнуть заключенный им брачный контракт, а потом сослал его в Прованс. И сразу же вслед за этим он возжелал занять свое прежнее место в постели маркизы де Вернейль. Там он открыл ей, что был осведомлен о новом заговоре, в котором, по слухам, была замешана и она сама.

Разумеется, было пущено в ход все, что оставалось от ее прежних прелестей, ее изощренность в любовных делах, прекрасное знание тайных эротических слабостей Беарнца, как и его способности к снисходительности во всем. В очередной раз король был побежден. А Генриетта д’Антрэг вышла чистой, как стеклышко, из этого неравного боя, в котором хитрость путем чувственного воздействия обеспечила себе победу над старческим безумием. Но это был сигнал тревоги. Кто же, спрашивала она себя, мог предать ее?

Тогда она вспомнила о Жаклин д’Эскоман. Лучшим способом проверить ее было обратиться за помощью к Шарлотте дю Тийе, фаворитке герцога д’Эпернона, исполнявшей все его поручения. Сделав вид, что Генриетта д’Антрэг поручала Жаклин д’Эскоман проверить дю Тийе, маркизе де Вернейль не составило труда заставить Жаклин д’Эскоман отправиться погостить к дю Тийе. И вот каждая из двух женщин принялась одурачивать другую. Однако в этой игре победила д’Эскоман. Ей удалось усыпить подозрения маркизы де Вернейль, оставшись связной между заговорщиками.

И они добились своего в пятницу 14 мая 1610 г. Совсем не исключено, что Равальяку был прекрасно известен заранее маршрут королевской кареты. Он находился у входа в Лувр, когда из этого здания вышел король. То, что он должен был сделать крюк, чтобы завезти своего побочного сына Цезаря де Вандома к уже упоминавшейся молоденькой певице по имени Поле, нисколько не смутило убийцу. Он просто пошел следом за каретой, мерно двигавшейся со скоростью шага запряженных в нее лошадей под эскортом, состоявшим лишь из нескольких всадников да нескольких выездных лакеев. Однако предоставим слово Пьеру де Л’Этуалю, который отмечает в своем «Регистре — Журнале Генриха IV» (далее: «Журнал Генриха IV»):

«В пятницу, 14 мая, в печальный и роковой для Франции день, в восемь часов утра король прослушал мессу в монастыре фелья-нов, по возвращении он удалился в свой кабинет вместе с герцогом де Вандомом, своим страстно любимым внебрачным сыном, который сообщил ему, что некто по имени Ла Бросс, астролог по профессии, поведал ему, что созвездие, под которым родился Его Величество, грозило ему в этот день большой опасностью: таким образом, он советовал ему поостеречься. На что король, смеясь, ответил де Вандому: „Ла Бросс — старый пройдоха, который зарится на мои деньги, а Вы — юный безумец, если верите ему. Наши дни сочтены Господом“. После чего герцог де Вандом пошел предупредить королеву, которая стала умолять короля не покидать Лувра до конца дня. На это последовал тот же ответ. После ужина король прилег вздремнуть, но сон не шел к нему. Печальный, взволнованный и погруженный в мечты, он поднялся, ходил некоторое время по комнате и снова лег на кровать. Не сумев заснуть и на этот раз, он встал и спросил у гвардейского жандарма, который час. Жандарм ответил, что было четыре часа, и добавил: „Сир, я вижу, что Ваше Величество в грусти и задумчивости, лучше бы Ему пойти прогуляться, это могло бы Его развеять“. „Хорошо, — промолвил король. — Что же, готовьте мою карету, поеду в Арсенал, повидаю герцога Сюлли, который занемог и принимает сегодня ванну“.

Когда карета была готова, он вышел из Лувра в сопровождении герцога де Монбазона, герцога д’Эпернона, маршала Лавардена, Роклора, Ла Форса, Мирбо и первого конюшего Лианкура. В то же время он поручил де Витри, капитану своих гвардейцев, пойти во дворец и поспешить с приготовлениями выхода королевы, поэтому он оставил своих гвардейцев в Лувре, так что короля сопровождало лишь небольшое число всадников и несколько выездных лакеев. К сожалению, окна кареты были открыты с обеих сторон, так как погода была хорошая и король хотел по дороге видеть приготовления, происходившие в городе. Когда его карета выехала с улицы Сент-Оноре на улицу Ферронери, она оказалась зажата между двумя фурами: одной, груженной вином, и другой — сеном. Образовался затор, и карета вынуждена была остановиться, так как улица была очень узкой из-за лавчонок, теснившихся у стены кладбища Сент-Инносан.

В создавшемся замешательстве большинство выездных лакеев перелезли через стену кладбища, чтобы быстрее добраться до конца улицы и там встретить королевскую карету. Возле кареты осталось лишь два лакея. Один из них прошел вперед, чтобы освободить проход. А другой наклонился поправить подвязку, когда появился этот негодяй, это исчадие ада по имени Франсуа Равальяк, уроженец Ангулема, который, пользуясь сутолокой, успел заметить, с какой стороны сидел король. Он вскочил на колесо кареты и вонзил свой обоюдоострый нож в короля, попав чуть выше сердца. Король вскрикнул: „Я ранен!“ Но это не испугало негодяя, который нанес королю второй удар уже прямо в сердце, от которого он умер, испустив глубокий вздох. За вторым ударом последовал третий, настолько сильна была ненависть убийцы к своему королю, но этот удар лишь задел руку герцога де Монбазона.

Поразительно, что никто из сидящих в карете сеньоров не заметил нападения на короля, и если бы это исчадие ада бросило свой нож, никто бы не знал, кого хватать. Но он оставался на месте, как бы красуясь и гордясь своим самым великим из убийств. Одни сеньоры пытались оказать помощь королю, другие бросились на убийцу. Когда тот был схвачен и взят под стражу, они постарались успокоить народ, пришедший в большое смятение от мысли, что король умер. Но волнение ничуть не улеглось и когда один из сеньоров громко сказал, что король только ранен, и потребовал принести вина. Однако портьеры на окнах кареты опустили и поспешили в Лувр, чтобы, как заявили они, перевязать короля» (Л’Этуаль. «Журнал Генриха IV»).

Тревожное настроение короля имело свои подспудные причины. Несколько раз он намекал на них, вплоть до того, что заявил своим близким: «Ах, проклятая коронация… Ты послужишь причиной моей смерти…»

Ранее он делился своими опасениями умереть в Париже: «Я умру в этом городе, я останусь в нем навсегда, потому что они убьют меня». В другой раз он говорил: «Они возлагают свои последние надежды на мою смерть».

Генрих IV (который был далеко не глуп) под словом «они» имел в виду членов Общества Иисуса. Об этом он говорил в письме к Сюлли. Но он также знал, что за этими фанатиками — иезуитами, бывшими лигистами[131], испанскими агентами, куртизанами и куртизанками вроде представителей семейства д’Антрэг — стояло Папство, которое никогда не сможет простить ему Нантского эдикта. И что убийцей или убийцами его. станут непременно неизвестные лица, наивные фанатики, которых истинные преступники бросят на произвол судьбы.

В те времена не было ни газет, ни радио. Дни недели были известны лишь тем, кто имел календарь, и большие отрезки времени обозначались при помощи названий крупных христианских праздников: первое воскресенье после Богоявления, пятница после начала Поста, Страстной четверг и т. д. Все это были даты, о которых приходской священник напоминал своей пастве. И сам календарь был весьма неоднозначным понятием: год в разных концах Европы начинался в разное время, и потребовалось более двух веков, чтобы григорианский календарь повсеместно пришел на смену юлианскому.

Поэтому не следует удивляться тому, что известие об убийстве Генриха IV доходило до людей в течение длительного периода. В тех местах, где должны были развернуться первые военные действия, то есть к северо-востоку от Франции — в Артуа, Эно, Фландрии и Брабанте, тогдашних испанских владениях, — весть о смерти короля как об уже свершившемся событии провозглашалась с 1 мая, дня св. Филиппа и именин короля Испании. Это известие распространялось примерно в течение недели. 9 мая 1610 г. один солдат посоветовал своей знакомой протестантке уехать из Парижа, так как положение могло стать опасным для протестантов.

Вначале коронация Марии Медичи была назначена на 10 мая, но затем ее перенесли на 13 мая. Однако, начиная уже с 11 мая, в провинции, где считалось, что коронация уже состоялась, отдельные люди прямо возвещали о том, что король был убит ударами ножа. Это служит доказательством того, что кое-кому было известно, что Генриха IV должны были убить на следующий день после коронации.

Они заговорили об этом преждевременно, не ведая о перенесении даты коронации на 13 мая. Наконец, Тома Робер, прево из Питивье, состоявший на службе семьи д’Антрэг, имел неосторожность сообщить об убийстве короля в момент, когда оно только совершалось. Значит, он уже был в курсе дела и только слишком поспешно проявил свою осведомленность. Мы уже рассказывали, как он был задушен в тюрьме, где он сидел, арестованный по приказу парламента.

Однако вернемся на место преступления и сделаем несколько весьма ценных наблюдений, упущенных из виду официальными историками. Эти наблюдения помогут нам кое в чем разобраться.

Когда знакомишься с подробностями, сообщенными Пьером де Л’Этуалем, приходит в голову лишь мысль о том, что королю была подстроена ловушка, в которую он угодил не без помощи своего эскорта. Вернемся снова к тем событиям. Эскорт состоял из «небольшого числа всадников и нескольких выездных лакеев». Само это небольшое число исключало всеобщую рассеянность. Действительно, от каждого всадника эскортировавшего эскадрона можно было требовать тем более напряженного внимания в том случае, если он был в малочисленной группе своих товарищей. Здесь же все происходило наоборот. Вспомним следующее:

1) Когда карета повернула за угол улицы Сент-Оноре, чтобы выехать на улицу Ферронери, обнаружилось, что путь преграждали две фуры, одна — груженная вином, другая — сеном. Возможно, что это было дело случая, но часто бывает так, что случаем управляет человек. Итак, карета остановилась.

2) Пьер де Л’Этуаль далее сообщает, что большинство выездных лакеев перебрались на кладбище Инносан, тянувшееся вдоль улицы, чтобы быстрее добраться до конца улицы и там встретить королевскую карету. Простой вопрос: как начальник эскорта (не могло же там не быть начальника эскорта) допустил этот разброд и забвение долга?

3) Ничего не говорится о «небольшом числе всадников». Что сделали они? Прошли по кладбищу? Едва ли, учитывая почтение, которое внушало само это место: с трудом можно представить себе всадников, скачущих по могилам. Если они находились позади кареты, они должны были видеть приближавшегося убийцу. Сомнительно также, чтобы все они находились впереди запряженных в карету лошадей, так как глава государства всегда охраняется спереди, сзади и с боков.

4) В тот момент с боков карета охранялась лишь двумя выездными лакеями. Но как бы случайно один из них отошел от кареты, направляясь к возчикам фур, загромоздивших проход, а другой, отойдя в сторону, наклонился, чтобы подтянуть свою подвязку.

5) Равальяк, который шел вслед за каретой от самого Лувра, ни у кого не вызывая при этом ни малейшего удивления, продолжал свой путь, не будучи остановленным всадниками эскорта, следовавшего позади кареты (еще раз возникает вопрос, а был ли вообще эскорт?), вскочил на колесо этой кареты и нанес королю три удара.

6) И, продолжает Пьер де Л’Этуаль, ни один из сеньоров, находившихся в карете, не видел, как король подвергся нападению. Кто же эти сеньоры? Среди них — Рикетти из флорентийской семьи, которая в 1570 г. приобрела поместье Мирабо в Провансе. Эти люди приехали во Францию, пользуясь протекцией Екатерины Медичи, супруги Генриха II. Разумеется, они были преданы Марии Медичи, которая была родом из Флоренции, как и они сами. В этой карете находился также Антуан, барон де Роклор, кастелян короля. Он стал маршалом Франции (спрашивается, с какой стати?) в 1614 г. (через четыре года после убийства короля) во время регентства Марии Медичи и «царствования» Кончини и его клики. В карете ехал и герцог де Монбазон, Эркюль де Роан. Там же Жак де Номпар де Комон, герцог де Ла Форс. Он был верным соратником «короля Наварры», но остался ли он таким же верным соратником «короля Франции»? Ведь впоследствии он вместе с Генрихом де Роаном участвовал в бунте недовольных, когда к власти пришел Людовик XIII. Возле короля тогда в карете находился и Жан де Бомануар, маркиз де Лаварден. Бывший лигист, в конце концов он продался Генриху IV за титулы маршала Франции и губернатора Мэна. Искренен ли переход в другой стан за такую плату? Не знаю… Наконец, там же тогда был и д’Эпернон. Все они составляли странный внутренний эскорт Генриха IV. И то, что ни один из них не только не удивился, видя, как Равальяк упорно следует за каретой или рядом с ней от самого Лувра, но еще и не заметил, как он вскочил на колесо кареты и нанес королю три удара. Все это лишь усиливает подозрение в их общем сговоре или по крайней мере в известном попустительстве некоторых из них, тех, кто специально смотрел в другую сторону. Как вскоре выяснится, д’Эпернон был главным убийцей.

7) Равальяк, нанеся королю удар, мог легко убежать, достаточно ему было бросить свой нож и скрыться из виду, бросившись через кладбище Инносан. Но этот полоумный, находившийся во власти внушенных ему идей, остался на месте, торжествуя, будучи уверенным, что на его стороне все королевство. Это не было предусмотрено, и знатные сеньоры должны были сами позаботиться о его аресте. Здесь встает один вопрос: где же всадники, эскортировавшие карету? И где же выездные лакеи?

Лишь после того, как их удалось вернуть назад, сеньоры, сопровождавшие Генриха IV, передали им убийцу, который был препровожден сначала в замок де Гонди, где состоялся его первый допрос. Кажется, от него не смогли добиться ничего, кроме его имени: Франсуа Равальяк.

Семья Гонди была также (как бы волею случая) флорентийского происхождения и обосновалась во Франции со времен Екатерины Медичи. И в день убийства короля в этом отеле находился глава семьи: Эммануэль де Гонди, командовавший галерами. Очевидно, что первое место заключения Равальяка было выбрано не наспех, и не даром его не доставили прямо в Консьержери[132], как это было принято.

Назавтра д’Эпернон привез его к себе домой на целый день, видимо, с целью убедить его хранить молчание. Перечитайте историю убийства герцога де Берри в нашей книге «Преступления и секреты государства». Методы применялись те же, только на месте д’Эпернона был Деказ, а на месте Равальяка — Лувель…

Между тем расследование шло более чем неторопливо. Отец д’Обиньи, священник церкви Сен-Северен, к которому часто приходил Равальяк, был допрошен весьма формально и очень быстро. Что же до остальных возможных свидетелей, то их просто проигнорировали. Сразу после смерти короля д’Эпернон совершил своего рода государственный переворот. Королева, коронованная накануне дня убийства, была сразу же объявлена регентшей королевства, а юный Людовик XIII был еще несовершеннолетним. Однако совершенно возмутительным является то, что в регентском совете заседали нунций Убалдини и посол Испании. Это убедительно доказывает, что убийство Генриха IV направлялось рукой иностранной державы, а также церкви.

Во время допроса Равальяк, впрочем, подчеркнул, что он нарочно ждал, когда Мария Медичи будет коронована и станет королевой Франции, чтобы затем убить короля. Хотя он сгорал от нетерпения совершить это, т. к., по его признанию, «его убедили в том, что французский народ ожидает этой смерти с таким же нетерпением».

По окончании этого краткого расследования Равальяк был очень быстро казнен. Должно быть, он понял всю тяжесть совершенного преступления и осознал свою вину лишь тогда, когда 26 мая 1610 г., через 12 дней после убийства, его привезли на место казни и там на него обрушился гнев разъяренной толпы. А когда он осмелился попросить успокоительное снадобье, чтобы иметь мужество вынести предстоявшие муки, ответом ему был яростный вопль толпы, требовавшей его смерти.

Через несколько дней Жаклин д’Эскоман представила во дворец правосудия написанное по всей форме обвинение против герцога д’Эпернона и Генриетты д’Антрэг под названием «Истинный манифест по поводу смерти Генриха IV».

Жаклин сразу же оказалась в тюрьме, а затем она была отправлена в монастырь. 15 января 1611 г., выйдя из него, она направилась к королеве Маргарите, которая когда-то отказалась взять ее к себе в услужение. Добившись того, что ее согласились принять и выслушать, она рассказала все, что знала о д’Эперноне и Генриетте д’Антрэг, сообщила, что принимала Равальяка по рекомендации последней, когда та была в Маркусси, а также то, что временно жила у мадемуазель дю Тийе.

Маргарита де Валуа, бывшая супруга Генриха IV, не сохранила добрых воспоминаний о своем муже, который хотел подстроить ей, как он выражался, «каверзу» и не заботился об обуздании своих сексуальных бесчинств. Она попросила Жаклин д’Эскоман зайти к ней вновь на следующий день. А на следующий день, 17 января 1611 г., когда она стала повторять в подробностях свой рассказ, Мария Медичи, королева Франции, коронованная накануне убийства своего супруга, и регентша королевства, была поставлена в известность. За портьерой подслушивали верные ей люди: вездесущий д’Эпернон и Пьер Жаннен. Последний, бывший лигист и бывший советник герцога де Майенна, главы «Священной лиги», которого Мария Медичи назначила в 1616 г. суперинтендантом финансов, отнюдь не симпатизировал Жаклин д’Эскоман.

По его приказу она была арестована и препровождена в Консьержери. Это не только не утолило ее жажду справедливости, но и вдохновило на немедленное сочинение нового обвинения, гласившего, что по приказу маркизы де Венейль был отравлен Тома Робер, прево из Питивье, который находился в тюрьме, куда он был заключен после убийства короля. Выслуживаясь перед семейством д’Антрэг, он допустил неосторожность, сообщив об убийстве Генриха IV еще в тот момент, когда оно только совершалось! Обвиненный в связи с этим в сообщничестве, он мог заговорить под «пыткой». Генриетта д’Антрэг заставила его замолчать навсегда.

Было решено устроить очную ставку мадемуазель дю Тийе и Жаклин д’Эскоман. Очная ставка обернулась в пользу последней. Слуга дю Тийе подтвердил обвинение д’Эскоман в том, что его хозяйка «содержала Равальяка во время его пребывания в Париже». И дю Тийе была вынуждена признать сей факт. Эта важная подробность осталась бы неизвестной, если бы мы не обнаружили ее в переписке Фоскарини, посла Венеции, который сообщил ее сенату Светлейшей республики (т. е. Венеции. — Прим. ред.).

Поэтому Пьер де Л’Этуаль в своем «Журнале Генриха IV», говоря о Жаклин д’Эскоман, отмечал: «Она хорошо и разумно говорит, будучи решительной, твердой и постоянной, без всяких отклонений в своих ответах и обвинениях, подкрепленных очень вескими доказательствами, что очень удивляет судей».

Нужно сказать, что обвиняемая не шла напролом. Как следует из тех же писем венецианского посла в сенат, она утверждала, что «Равальяк очень часто наведывался к мадемуазель дю Тийе, фаворитке герцога, что маркиза де Вернейль играла важную роль в этом деле, так как надеялась, что оно перерастет в восстание в королевстве, что тогда на ней женится герцог де Гиз, что ее объявят регентшей, ее юного сына, герцога де Вернейля — королем, а герцога д’Эпернона — констаблем и что она располагает доказательствами этих истин».

В письме от 18 января 1611 г. Фоскарини заявлял: «Пока непонятно, почему так поступает вышеназванная мадемуазель: из-за своего безумия или из желания опорочить герцога д’Эпернона и всех остальных».

Чтобы пустить следствие по ложному следу, прокурор Ла Гель по приказу королевского двора обвинил д’Эскоман в «колдовстве, изготовлении фальшивых денег и прочих преступлениях». Разразился такой скандал, что Первый председатель суда Ашилл де Арлей приказал прокурору удалиться. Тогда главный адвокат Сервен потребовал ареста герцога д’Эпернона, но, видимо, его не поддержали, и судьи перенесли обсуждение этого требования на другой день под предлогом того, что «ввиду важности данного вопроса необходимы более зрелые размышления» (см.: Письмо Фоскарини сенату Венеции).

Узнав о требовании арестовать его, д’Эпернон пришел в ярость и пригрозил главному адвокату, что убьет его.

30 января 1611 г. Первый председатель Ашилл де Арлей вызвал к себе домой маркизу де Вернейль и допрашивал ее пять часов подряд. Узнав об этом, Мария Медичи послала спросить у де Арлея, что он думает о данном процессе. Ответ был весьма красноречив, хотя и очень таинствен: «Скажите королеве, — ответил де Арлей посыльному, — что Бог определил мне жить в этом веке для того, чтобы видеть и слышать странные вещи, которые, я думал, мне никогда в жизни не доведется увидеть или услышать»[133].

Дворянин-посыльный, желая понять его намерения, чтобы доложить о них королеве, лицемерно заметил ему, что нет никаких доказательств, подтверждающих обвинения, выдвинутые Жаклин д’Эскоман. В ответ на это Ашилл деАрлей, воздев руки к небу, возразил:

«Доказательства? Их даже слишком много!»

Такой оборот дела никак не мог успокоить д’Эпернона, который уже видел себя раздираемым на части четырьмя лошадьми после обычных и специальных пыток, после пыток раскаленными щипцами с различными сопутствующими приспособлениями. Изо дня в день он с бьющимся сердцем вопрошал Антуана Сегье, главного адвоката парижского парламента, о ходе расследования. Наконец, однажды он осмелился обратиться к самому Ашиллу де Арлею. Но, будучи ничтожным гордецом, явился к нему в сапогах при шпорах, со шпагой на боку и привел своей наглостью в негодование Первого председателя. Принят он был, соответственно, хуже некуда:

— Мне нечего вам сказать, я ваш судья…

— Но я имел дерзость прийти к вам, чтобы найти в вашем лице друга…

— У меня нет друзей. Я буду судить вас по справедливости, довольствуйтесь этим.

Д’Эпернон пошел жаловаться королеве, которая попросила Ашилла де Арлея не обходиться столь сурово с герцогом и пэром. Но шло время, и в следственном досье скапливались факты, настолько серьезные, что судьи решили впредь вести расследование, тайно договорившись поклясться на Евангелии в том, что они никому ничего не будут сообщать о ходе следствия. Но нет такой клятвы, которая не могла бы быть куплена за золото. Поэтому тайные агенты Светлейшей республики продолжали получать сведения, которые, к счастью, не затерялись. Так, в письме от 2 февраля 1611 г. венецианский посол Фоскарини информировал сенат о главном признании дю Тийе:

«Мадемуазель дю Тийе созналась в том, что она была знакома с убийцей короля, которому она неоднократно давала средства на жизнь. Этому моменту судьи придают большое значение. Парламент проявляет решимость продолжать расследование и добраться до самой сути совершенного злодейства. Но многие считают, что силы, направлявшие и уводившие в сторону следствие, по-прежнему не дремлют. Д’Эскоман рассуждает очень здраво, и никто больше не утверждает, что ею движет безумие».

Тогда парламент попытался включить ее в группу подозреваемых, учинив ей допрос о ее собственных отношениях с Равальяком. Вот что произошло, по ее показаниям, несколько дней спустя после Рождества 1608 г. и мессы в церкви Сен-Жан-де-ля-Грев:

«Через несколько дней маркиза де Вернейль направила ко мне в Париж Равальяка, прибывшего из Маркусси, где находилась и она сама. Он вручил мне письмо, в котором говорилось: „Госпожа д’Эскоман, посылаю к Вам этого человека в сопровождении Этьена, лакея моего отца. Рекомендую Вам его, позаботьтесь о нем“. Я приняла Равальяка, не пытаясь выяснить, кто он, накормила его ужином и направила переночевать в город к некоему Ла Ривьеру, наперснику моей хозяйки. Однажды, когда Равальяк пришел обедать, я спросила у него, отчего маркиза питает к нему интерес. Он ответил, что причиной тому — его участие в делах герцога д’Эпернона. Успокоившись, я пошла за бумагами, намереваясь попросить его внести ясность в одно дело. Вернувшись, я увидела, что он исчез. Удивленная всеми этими странностями, я попыталась войти в доверие к сообщникам, чтобы побольше узнать».

К несчастью для Жаклин д’Эскоман, у нее не сохранилась эта записка от Генриетты д’Антрэг. Более того, она утверждала, что Равальяк в порыве угрызений совести или от страха сломал лезвие своего ножа, вонзив его между плитами, которыми был выложен пол в некой комнате. Ей указали на то, что в той комнате был паркет, а вовсе не выложенный плитами пол. Более того, вызывало сомнение, что Равальяк так запросто рассказывал о своих планах, к тому же за год до их осуществления. Ведь она утверждала, что дело происходило в 1609 г. Видимо, она добавляла кое-что от себя, чтобы ввести в заблуждение судей.

Из этих подробностей, оборачивавшихся против нее, члены парламента, допущенные ко двору, сумели извлечь выгоду. Те же из них, которые стремились лишь вершить правосудие, боялись поставить регентшу Марию Медичи, королеву Франции, в ситуацию, угрожавшую новой опустошительной гражданской войной. Поэтому 5 марта 1611 г. они вынесли возмутительное решение: дело откладывалось с учетом высокопоставленного положения обвиняемых, и обвинительница одна оставалась в тюрьме.

Пьер де Л’Этуаль в своем «Журнале Генриха IV» сказал об этом так: «Посягнув на великих мира сего во имя общего блага, схлопочешь лишь побои!»

Убедиться в этом пришлось и Ашиллу де Арлею, которого сменил на его посту де Верден, его коллега, происходивший из той же семьи, что и Катрин де Верден, которую Генрих, в то время еще Наваррский, бросился лишать девственности в ее Лонгжанском аббатстве, покуда его войска осаждали Париж, 17 лет назад. Поводом для смещения де Арлея послужило мнение, что он перестал справляться с обязанностями председателя парламента из-за своего преклонного возраста, плохого зрения и ослабления слуха (из письма нунция Убальдини от 29 марта 1611 г.).

Но он давно уже вызывал подозрения у происпанской и проватиканской группировок. В самом деле, когда-то он предал осуждению уже упомянутые творения иезуита Марианны, ратующие за цареубийство, а также не менее красноречивого иезуита Робера Беллар-мена, который в своей публикации «О суверенной власти папы» писал: «Когда церковь, отторгнув принца после тщетных отеческих укоров от причастия верующих, освобождает в случае необходимости его подданных от клятвы на верность и в конце концов низлагает упорствующего в своих заблуждениях суверена, тогда кто-то должен исполнить ее волю».

Яснее не скажешь. Этот апологет цареубийства был в 1930 г. Римом канонизирован и провозглашен «учителем церкви».

К великому сожалению, папа Пий XII не напомнил об этих принципах германскому духовенству, когда оно подписало конкордат с правительством Адольфа Гитлера, вменявший своим епископам в обязанность принесение клятвы верности нацистскому государству.

Когда Жан Шатель был приговорен к смерти и казнен, папа издал эдикт, резко порицавший этот приговор. А парламент под председательством Ашилла де Арлея приказал публично сжечь папский эдикт, как посягавший на всякое понятие правосудия и превозносящий убийство.

Можно вообразить себе ярость папы Сикста V, который уже подготовил другой заговор в Англии в 1587 г. с целью убийства королевы Елизаветы, ранее также отлученной от церкви его предшественником Пием V, бывшим великим инквизитором. Такая дерзость со стороны парламента и Ашилла де Арлея привела в ужас летописцев тех времен, вплоть до того, что ни один из них так и не решился описать сожжение папского указа. След этого события был обнаружен в архивах Ватикана лишь в наши дни, то есть три века спустя. Но вернемся к нашей истории.

Прошло четыре месяца. Жаклин д’Эскоман по-прежнему сидела в тюрьме. Надо было наконец вынести приговор и ей. По логике вещей и по юридическим законам того времени, ее должны были либо повесить за лжесвидетельство, либо оправдать. Но во втором случае ее обвинения остались бы в силе. А что было делать с великими мира сего, если против них выдвигались подобные обвинения?

Через некоторых своих ставленников в парламенте д’Эпернон решительно требовал смертного приговора для нее. Ему это не удалось, и девятью голосами против девяти Жаклин д’Эскоман была приговорена к пожизненному заключению. Для того чтобы поскорее ее умертвить, ее замуровали в нечто вроде узкой ниши в Консьержери, в которой было маленькое отверстие, достаточное для того, чтобы передавать ей хлеб и воду, но далеко не достаточное для того, чтобы выветривался запах испражнений. Она пробыла там вплоть до 1617 г., то есть в течение шести долгих лет, до того момента, когда Шарль д’Альбер де Люинь, выходец из тосканской семьи, носившей имя Томазо Альберти и в XV веке обосновавшейся в Венессинском графстве, стал первым министром Людовика XIII, который также сделал его герцогом и пэром в награду за его искусство соколиной охоты.

В тот год Шарль д’Альбер де Люинь приказал перевезти Жаклин д’Эскоман из Консьержери в монастырь Раскаявшихся девиц и поместить ее в новую одиночную и такую же узкую камеру, где она была замурована уже навеки. Ее заключение в женский монастырь еще надежнее исключало любое сношение с внешним миром. Там она и скончалась в невообразимой грязи, посреди своих испражнений и раздетая догола.

Нужно сказать, что де Люинь, выходец из мелкого дворянства, воспитанный при дворе, где он был пажом Генриха IV, затем «начальником Королевской соколиной охоты», стал пэром и герцогом, а потом коннетаблем, не имея никакого военного образования, а лишь благодаря дружбе с 14-летним королем Людовиком XIII, и в интересах этого придворного было вызывать недовольство знатных вельмож двора.

Он женился на Мари де Роан-Монбазон, ставшей впоследствии знаменитой под именем своего второго мужа, герцога де Шеврёз, участвуя во всех заговорах своего супруга, а также прославившись своими бесчисленными любовными подвигами.

Между прочим, Мари де Роан-Монбазон была дочерью Эркюля де Роана, герцога де Монбазона, сопровождавшего Генриха IV среди прочих придворных в карете в тот роковой день 14 мая 1610 г. И, допуская, что ее отец не был замешан в заговоре, он тем не менее был другом герцога д’Эпернона. Де Люинь, будучи любезным зятем, не пошел бы, разумеется, на освобождение Жаклин д’Эскоман. Напротив, он принял все необходимые меры для того, чтобы еще надежнее заставить ее замолчать.

Но, однако, 6 мая 1616 г., когда Мария Медичи подписывала в Лудене договор с Конде, восставшими принцами и Генеральными штатами, молодой Людовик XIII, два года назад достигший совершеннолетия, заявил и обещал следующее: «Будет проведено новое расследование причин смерти короля, моего отца…»

Но монархии устроены так, что короли сами являются пленниками в центре паутины под названием «двор». И крайне редко удается им иметь точные сведения о том, что происходит в самом низу, вдали от их славы.

Дворец правосудия, бывший Дворец короля, ставший Парламентским дворцом, был таинственным образом подожжен в 1618 г. Общественное мнение, не колеблясь ни минуты, заключило: пожар был устроен с целью уничтожения материалов процесса Равальяка и Жаклин д’Эскоман. И действительно, все документы исчезли. Альбер де Люинь, являвшийся тогда первым министром, был обвинен в поджоге с целью предания полному забвению обвинений Жаклин д’Эскоман. Как бы то ни было, по словам Филиппа Эрланже, бесполезно пытаться искать соответствующие исторические документы в архивах Вены, Брюсселя (перенесенных затем в Вену), Симанкаса (Испания), Турина, Гааги, так как ни одного документа по этому делу за период с конца апреля по 1 июля 1610 г. вообще не существует.

Лишь в «Большом хранилище» в Венеции и в тайных архивах Ватикана привилегированные историки смогли отыскать документы, дающие формальное описание закулисных действий различных политических и религиозных сил, которые, проявив упорство и не падая духом, сумели организовать убийство того, кто должен был войти в историю под вполне заслуженным прозвищем Похотливый Разбойник.

И, как уже говорилось, в понедельник 12 декабря 1622 г. в Лионском соборе в присутствии Марии Медичи, возвратившейся из своего изгнания в Блуа и вновь введенной в Государственный совет благодаря стараниям своего советника Армана дю Плесси де Ришелье, которого она сделала кардиналом, и в присутствии всего королевского двора Габриэль-Анжелика, незаконнорожденная дочь Генриха IV и Генриетты д’Антрэг, маркизы де Вернейль, обвенчалась с Бернаром де Ногаре, маркизом де Ла Валеттом, сыном герцога д’Эпернона.

Четыре года спустя, в 1626 г., она погибла от руки своего супруга. Этот факт подтверждается в мемуарах Франсуазы Ланглуа де Мотвиль, наперсницы Анны Австрийской.

Возможно, за эти четыре года Габриэль-Анжелике удалось узнать из случайно услышанного разговора или из секретных документов, хранившихся в семье ее свекра, правду о смерти короля, ее отца. Возможно, она не смолчала, прибегла к угрозам. Людовику XIII было в то время 24 года. Ришелье, который стал за два года до этого первым министром, первым делом отправился допросить Жаклин д’Эскоман в ее карцер в монастыре Раскаявшихся девиц. Он выведал тайну смерти Генриха IV. Это сослужило ему впоследствии хорошую службу: 11 ноября 1630 г., в день «Праздника Дураков», он сумел окончательно отделаться от Марии Медичи и ее высокопоставленных приспешников. Именно поэтому два года тому назад он лишил д’Эпернона-отца всех должностей и полномочий.

Тем не менее ему следовало проявлять осторожность, так как материалы досье исчезли во время пожара во дворце. И Ришелье этим ограничился.

Во всяком случае, вероятно, что яд, использованный Бернаром де Ногаре, маркизом де Ла Валеттом, чтобы заставить замолчать Габриэль-Анжелику, стал последней точкой в истории об убийстве Генриха IV.

И если бы не признания Анны Австрийской Франсуазе де Мотвиль, запомнившей и записавшей их, мы так и не узнали бы о том, как умерла незаконнорожденная дочь Генриха IV, потому что ее супруг избежал какого бы то ни было обвинения.

В 1638 г., в четвертый период так называемой 30-летней войны, Бернар де Ногаре сыграл весьма двусмысленную роль при осаде Фонтараби, проваленной им из зависти к Генриху Бурбону-Конде. Обвиненный в неудаче, он укрылся в Англии, был через год заочно приговорен к смерти и вынужден был дожидаться кончины Людовика XIII в 1643 г., чтобы возвратиться во Францию. Вернувшись, он добился кассации своего приговора благодаря Анне Австрийской, тогдашней регентше королевства, так как Людовику XIV было только пять лет. Делавшая все возможное во имя достижения целей испанской политики на протяжении всей жизни и предававшая Францию точно так же, как до нее Мария Медичи и Мария-Антуанетта — после, она не могла желать д’Эпернонам ничего, кроме добра.

По-видимому, прежде чем заключать брачный контракт, королям Франции следовало бы поразмышлять над словами, которые некогда сказал Соломон в своих притчах: «Да хранят тебя твои мудрость и ум от женщины-иностранки…»


8.  Покладистый отец: Карл Орлеанский, поэт | Драмы и секреты истории, 1306-1643 | 10.  «Великий план» Генриха IV и розенкрейцеры