home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Шон

Когда я вернулся на работу, первым, что я увидел, был мой портрет с подписью «Разыскивается!», приклеенный возле вешалки со свежей, только из химчистки, формой. Лицо моё пересекало выведенное красным фломастером слово «ЗАДЕРЖАН».

— Очень смешно, — пробормотал я, срывая плакат.

— Шон О’Киф! — сказал мой коллега, протягивая другому воображаемый микрофон. — Вы только что выиграли Суперкубок по американскому футболу! Что вы планируете делать в дальнейшем?

Тот вскинул кулаки в воздух и торжественно воскликнул:

— Для начала съезжу в Диснейленд!

Все расхохотались.

— Кстати, звонили из турбюро. Сказали, что забронировали гебе билеты в Гуантанамо на следующий отпуск.

Капитан велел всем замолчать.

— Не сердись, Шон, ты же знаешь — мы просто шутим. А если серьезно, как Уиллоу?

— Нормально.

— Если мы можем тебе чем-то помочь… — Конец предложения растаял как дым.

Я улыбнулся, как будто меня это нисколько не задело. Как будто мог шутить над самим собой, а не просто служить посмешищем.

— Вам что, заняться больше нечем? Вы же не во Флориде.

Отсмеявшись, ребята разошлись, и я остался в раздевалке один. Первым делом я врезал кулаком по железной дверце своего шкафчика, распахнув его настежь. Оттуда вылетела бумажка — еще один мой портрет, только теперь с пририсованными ушами Микки Мауса. Внизу была приписка: «Мир тесен».

Вместо того чтобы переодеться, я отправился в диспетчерскую и схватил с полки телефонную книгу (там хранится целая стопка). Я просматривал рекламные объявления, пока не нашел нужную фамилию — фамилию, которую слышал множество раз в ночных роликах: «Роберт Рамирез, адвокат истца: Потому что вы достойны лучшего!»

«Да, достоин, — подумал я. — И моя семья достойна».

Я набрал номер.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я бы хотел назначить встречу.

В своем доме я исполнял обязанности ночного сторожа. Когда вы обе уже спали, а Шарлотта только укладывалась, приняв душ, я должен был погасить везде свет, запереть двери и совершить последний обход помещения. Пока тебе не сняли гипс, ты спала на диване в гостиной. Я уже выключил было лампу в кухне, когда вспомнил об этом, подошел и, подтянув край одеяла к твоему подбородку, поцеловал тебя в лоб.

После я заглянул к Амелии и наконец пошел в нашу спальню. Шарлотта, обернувшись полотенцем, чистила зубы у зеркала в ванной. Волосы у нее еще не высохли. Подкравшись сзади, я коснулся ее плеч и обернул одну кудряшку вокруг пальца.

— Мне так нравятся твои волосы, — сказал я, наблюдая, как прядь снова заворачивается в спиральку. — У них как будто есть память.

— Не то что память — разум! — сказала она и тряхнула кудрявой гривой.

Склонившись над раковиной, она тщательно прополоскала рот, а когда распрямилась, я ее поцеловал.

— Свежее дыхание.

Она рассмеялась.

— Мы что, снимаемся в рекламе зубной пасты?

Наши взгляды встретились в зеркальном отражении. Я всегда задавался вопросом: видит ли она все то, что вижу я, глядя на нее? В конце концов, заметила ли она, что мои волосы уже редеют на макушке?

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— А как ты поняла, что я чего-то от тебя хочу?

— Мы женаты семь лет.

Я прошел за ней в спальню и молча наблюдал, как она сбрасывает полотенце и ныряет в футболку на несколько размеров больше. Я понимаю, что тебе, как и любому ребенку, неловко об этом слышать, но мне ужасно нравилось, что твоя мама — даже семь лет спустя — стеснялась переодеваться передо мной. Как будто я не помнил наизусть каждый дюйм ее тела.

— Завтра я хочу сводить вас с Уиллоу в одно место, — сказал я. — В юридическую контору.

Ошарашенная, Шарлотта опустилась на кровать.

— Но зачем?

Я сомневался, что смогу выразить словами эмоции, которые служили мне объяснением.

— Как с нами обращались… Арест… Я не могу спустить им это с рук.

Она непонимающе уставилась на меня.

— Ты же сам сказал, чтобы мы ехали домой и забыли обо всем. Жизнь, дескать, продолжается.

— Да, а знаешь, как продолжилась моя жизнь сегодня? Весь департамент поднял меня на смех. Я теперь навсегда останусь копом, которого угораздило попасть в кутузку. Они испортили мне репутацию, а репутация — это главное в работе. — Я присел рядом, все еще полный сомнений. Каждый день я сражался во имя правды, боролся за нее, отстаивал ее идеалы — но сам подчас не мог ее сказать. Особенно, если сказать правду означало обнажить душу. — Они отобрали у меня семью. Я сидел в камере, думал о вас, и мне хотелось одного: сделать кому-то больно. Мне хотелось превратиться в человека, за которого они меня приняли.

Шарлотта подняла глаза.

— Кто «они»?

Наши пальцы несмело переплелись.

— Это, я надеюсь, нам объяснит адвокат.

Стены в офисе Роберта Рамиреза были оклеены аннулированными чеками выплат, которых он добился для своих бывших клиентов. Сложив руки за спиной, я не спеша прохаживался по приемной, иногда подаваясь вперед, чтобы прочесть сумму. «В пользу такого-то выплачено триста пятьдесят тысяч долларов». «Один миллион двести тысяч». «Восемьсот девяносто тысяч». Амелия крутилась вокруг кофейного автомата — машины с неожиданно стильным дизайном. Просто ставишь стаканчик и жмешь на кнопку, выбрав нужный вкус.

— Мам, можно я куплю чашку кофе?

— Нет, — ответила Шарлотта. Она сидела на диване рядом с тобой и постоянно поправляла гипс, соскальзывавший по грубой коже обивки.

— А чай? Чай там тоже есть. И какао.

— Я сказала, нет!

Секретарша встала из-за стола.

— Мистер Рамирез готов вас принять.

Я подхватил тебя на руки, и мы гуськом потянулись за секретаршей, которая привела нас в конференц-зал со стенами из матового стекла. Она же открыла нам дверь, но мне все равно пришлось наклонить тебя, чтобы просочиться в проем. Войдя, я сразу же уставился на Рамиреза: не хотел пропустить выражения его лица, когда он впервые тебя увидит.

— Здравствуйте, мистер О’Киф, — сказал он, протягивая руку.

Я пожал ее и представил свою семью:

— Это моя жена Шарлотта и мои дочки — Амелия и Уиллоу.

— Очень приятно, дамы, — сказал Рамирез и попросил секретаршу принести цветные мелки и книжки-раскраски.

Из-за спины послышалось презрительное хмыканье: это Амелия давала понять, что раскраски — развлечение для детворы, а не для девушек, которые уже носят пробные лифчики.

— Стомиллиардный мелок, выпущенный компанией «Крэйола», был цвета «голубой барвинок», — сказала ты.

Рамирез изумленно вскинул брови.

— Интересная информация, — согласился он и представил нам женщину, стоявшую рядом: — Марин Гейтс, моя помощница.

Выглядела она соответствующе. С черными волосами, стянутыми на затылке, и в этом костюме цвета морской волны она могла бы быть симпатичной, но что-то меня в ней отталкивало. Подумав, я решил, что виноват ее рот. Она как будто готова была с минуты на минуту плюнуть какой-то гадостью, а то и ядом.

— Я пригласил Марин на нашу встречу в качестве наблюдателя, — сказал Рамирез. — Прошу вас, садитесь.

Но прежде чем мы исполнили его просьбу, в комнату вернулась секретарша с раскрасками и протянула их Шарлотте. Это были черно-белые книжицы с надписью «Роберт Рамирез, эсквайр» сверху титульных страниц.

— Ты только взгляни, — сказала твоя мама, бросая в мою сторону испепеляющий взгляд, — уже изобрели раскраски на тему вреда, причиненного физическому лицу!

Рамирез ухмыльнулся.

— Интернет — это с трана чудес.

Кресла в этом зале оказались слишком узкими для твоего гипса. После трех неудачных попыток примостить тебя я сдался и усадил тебя к себе на колени.

— Чем я могу быть вам полезен, мистер О’Киф? — спросил адвокат.

— Вообще-то, не «мистер О’Киф», а «сержант О’Киф», — поправил я его. — Я работаю в полиции Бэнктона, штат Нью-Гэмпшир, уже девятнадцать лет. Мы всей семьей только что вернулись из поездки в Диснейленд, и вот что нас к вам привело… Меня никогда в жизни так не унижали. Согласитесь, что может быть безобиднее поездки в Диснейленд? Но нет: нас с женой арестовали, детей взяли под государственную опеку, моя младшая дочь, испуганная до смерти, осталась совсем одна в больнице… — Я перевел дыхание. — Неприкосновенность частной жизни — одна из основополагающих гражданских свобод. И эту свободу у нас бесцеремонно отняли.

Марин Гейтс прокашлялась.

— Я вижу, ваши неприятные воспоминания еще совсем свежи, сержант О’Киф… Мы с радостью вам поможем, но вы должны взять себя в руки и начать с самого начала. Зачем вы с семьей поехали в Диснейленд?

И я ей обо всем рассказал. О том, что ты больна ОП. О том, как мы покупали мороженое и ты упала. Рассказал, как мужчины в черных костюмах вывели нас из парка и сами вызвали «скорую», словно хотели побыстрее от нас избавиться. Рассказал о женщине, которая забрала Амелию, о многочасовых допросах в участке, о том, как мне никто не верил. Рассказал, что надо мной издеваются сослуживцы.

— Мне нужны конкретные фамилии, — сказал я. — Я хочу подать в суд, и как можно скорее. Я подам иск против Диснейленда, против больницы, против Управления по делам семьи. Пускай их, во-первых, уволят, а во-вторых, заставят заплатить нам за пережитые унижения.

Когда я договорил, лицо у меня горело огнем. Я не смел взглянуть на твою маму: не хотел знать, как она отнеслась к моему рассказу.

Рамирез кивнул.

— Иск, который вы предлагаете подать, относится к самым затратным, сержант О’Киф. Любой адвокат сперва произведет оценку рентабельности, и я сразу могу заявить: никакой денежной суммы вам не присудят.

— Но эти чеки в приемной…

— …выписаны тем истцам, которые предъявляли обоснованные жалобы. Судя же по вашему рассказу, работники Диснейленда, больницы и УДС просто выполняли свой профессиональный долг. Врачи по закону обязаны докладывать о подозрительных травмах у несовершеннолетних пациентов. Не получив объяснительного письма, полиция штата была вправе вас задержать. Сотрудники УДС должны защищать детей, особенно когда ребенок еще слишком мал, чтобы самостоятельно рассказать о состоянии своего здоровья. Как офицер полиции, вы сами, отбросив лишние эмоции, сможете увидеть четкую картину: как только из Нью-Гэмпшира поступила подтверждающая информация, детей вам вернули, а вас с супругой выпустили на свободу… Разумеется, вам пришлось пережить немало неприятных моментов. Но стыд — это еще не повод для подачи судебного иска.

— А как же моральный ущерб? — вспыхнул я. — Вы хоть представляете, каково нам пришлось? И мне, и моим детям?

— Уверен, это сущие пустяки по сравнению с эмоциональной нагрузкой, к которой обязывает диагноз вашей дочери. — Шарлотта, насторожившись, подняла глаза. Адвокат сочувственно ей улыбнулся. — Вам, наверное, приходится очень тяжело. — Он нахмурил брови. — Я, если честно, не очень много знаю об этом остео…

— Остеопсатирозе, — тихо подсказала ему Шарлотта.

— Сколько переломов было у Уиллоу?

— Пятьдесят два, — ответила ты сама. — А вы знали, что единственная кость в человеческом теле, которую никто никогда не ломал, катаясь на лыжах, — это кость во внутреннем ухе?

— Нет, не знал, — удивленно откликнулся Рамирез. — Она у вас особенная девочка, не так ли?

Я пожал плечами. Ты была Уиллоу, и всё тут. Ты не была ни на кого похожа. Я понял это сразу, еще в роддоме — как только мне дали подержать тебя, обернутую в несколько слоев защитного поролона. Твоя душа была гораздо сильнее тела. И что бы ни твердили врачи, я всегда верил, что именно поэтому твои кости постоянно ломаются. Разве сможет обычный скелет выдержать сердце размером с целый мир?

Марин Гейтс опять прокашлялась.

— Как вы зачали Уиллоу?

Амелия, о присутствии которой я уже успел забыть, издала неопределенный звук, обозначавший, наверное, высшую степень отвращения.

— Это же мерзко! — фыркнула она, и я строго на нее глянул, приказывая замолчать.

— Зачатие было непростым, — сказала Шарлотта. — Мы уже собирались попробовать искусственное осеменение, когда я узнала, что беременна.

— Мерзко-мерзко, — снова фыркнула Амелия.

— Амелия! — Я передал тебя маме и потянул твою сестру за руку. — Подожди нас в коридоре, — процедил я сквозь зубы.

Когда мы вернулись в приемную, секретарша смерила нас долгим взглядом, но ничего не сказала.

— А что дальше? — Амелия будто бросала мне вызов. — Расскажешь ей о своем геморрое?

— Довольно, — прошипел я, стараясь не взорваться на глазах у секретарши. — Мы скоро закончим.

Уже в коридоре я услышал цоканье каблуков секретарши и ее голос, обращенный к Амелии:

— Хочешь чашку какао?

Когда я вошел в конференц-зал, Шарлотта еще продолжала рассказывать:

— …но мне было тридцать восемь лет. А знаете, что пишут в карточке, когда вам тридцать восемь? «Старородящая». Я боялась, что ребенок родится с синдромом Дауна, а об ОП и слыхом не слыхивала!

— Вам делали амниоцентез?

— Эта процедура не определяет ОП. Его нужно искать специально, если кто-то в семье уже страдал от этой болезни. Но у Уиллоу возникла спонтанная мутация, наследственность здесь ни при чем.

— Значит, вы не знали о болезни Уиллоу до ее рождения? — уточнил Рамирез.

— Узнали, когда второе УЗИ показало кучу переломов, — ответил я за Шарлотту. — Послушайте, мы с вами уже закончили или как? Если вы не хотите браться за это дело, найдутся…

— А помнишь эту странную штуку на первом УЗИ? — спросила вдруг Шарлотта у меня.

— Какую еще «странную штуку»? — оживился Рамирез.

— Лаборантке показалось, что картинка мозга слишком чистая.

— Не бывает «слишком чистой» картинки, — возразил я.

Рамирез и его помощница переглянулись.

— И что на это сказала ваш гинеколог?

— Ничего. — Шарлотта пожала плечами. — Никто и не упоминал об ОП, пока на двадцать седьмой неделе я не пошла на второе УЗИ. Тогда и обнаружились переломы.

Рамирез повернулся к Марин Гейтс.

— Узнай, можно ли диагностировать эту болезнь на внутриутробной стадии, — приказал он и снова заговорил с Шарлоттой: — Вы предоставите нам доступ к своим медицинским карточкам? Мы должны скрупулезно изучить этот вопрос, чтобы понять, имеются ли основания для иска…

— Мы же, кажется, не подаем никакого иска, — удивился я.

— А может, и подаете, офицер О’Киф. — Роберт Рамирез внимательно смотрел на тебя, словно хотел запомнить черты твоего лица. — Вот только не тот, который планировали.


* * * | Хрупкая душа | Марин