home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Шарлотта

Январь 2008 г.

Всё началось с пятна в форме рыбы ската, проступившего на потолке столовой. Пятно было влажное — значит, что-то не в порядке с трубами в ванной на втором этаже. Однако пятно продолжало расти, пока не превратилось из ската в целую морскую волну. Добрую половину потолка, казалось, залепило чаинками. С час проковырявшись под раковинами и ванной, сантехник наконец вернулся в кухню, где я варила соус для спагетти.

— Кислота, — провозгласил он.

— Нет… Всего лишь маринара.

— В трубах, — уточнил он. — Не знаю уж, что вы туда смывали, но они все разъедены.

— Мы смываем то же, что и все другие люди. Девочки, насколько я знаю, не увлекаются химическими экспериментами в душе.

Сантехник лишь развел руками.

— Я могу поменять трубы, но, если вы не устраните причину неполадки, всё повторится опять.

Его визит стоил триста пятьдесят долларов и, по моим подсчетам, был нам не по карману. О втором визите и речи быть не могло.

— Хорошо.

Еще тридцать долларов уйдет на покраску потолка — и то, если красить будем сами. Вот такая складывалась картина: мы третий раз за неделю едим макароны, потому что они дешевле мяса, потому что тебе понадобилась новая обувь, потому что мы официально обнищали.

Стрелки ползли к шести часам. В это время Шон обычно приходил домой. После той катастрофической дачи показаний прошло уже почти три месяца, хотя из наших разговоров ты вообще не должна была знать, что мы пытались это сделать. Мы говорили о том, что сказал начальник полиции местным газетчикам насчет акта вандализма в школе. О том, стоит ли Шону сдавать экзамены на следователя. Говорили об Амелии, которая со вчерашнего дня вышла на словесную забастовку и общалась исключительно посредством пантомимы. О том, что ты сегодня смогла сама прогуляться по окрестностям, а мне не нужно было бегать за тобой с инвалидным креслом на случай, если откажут ноги.

Мы не говорили о судебном иске.

Я росла в семье, где кризис не начинался, пока о нем не заговаривали. О том, что у мамы рак груди, я узнала лишь через несколько месяцев, когда было уже слишком поздно. Когда я была маленькая, отца трижды увольняли, но это никогда не становилось предметом обсуждения: в один прекрасный день он снова надевал костюм и отправлялся в новый офис, как будто привычный ход вещей в принципе не был нарушен. Единственным местом, где мы могли излить свои страхи и тревоги, была исповедальня. Единственное утешение мог даровать нам Господь.

Я клялась, что в моей семье играть будут в открытую. Никаких секретов, никаких тайных намерений и розовых очков, в которых не были бы видны безобразные узловатые наросты на дереве семейной жизни. Но я забыла одну важную вещь: люди, которые не говорят о своих проблемах, вскоре начинают притворяться, будто проблем у них нет. С другой стороны, люди, которые об этом говорят, ссорятся, страдают и чувствуют себя несчастными.

— Девочки, — крикнула я, — ужинать!

Две пары ног затопали по лестнице. Твои шаги были осторожными — одна стопа нерешительно подтягивалась за другой, Тогда как Амелия примчалась в кухню, словно потерявший управление водитель.

— О боже, — простонала она, — опять спагетти?

Нужно отдать мне должное: я не просто распечатала коробку с полуфабрикатом. Я сама замесила тесто, раскатала его и нарезала полосками.

— Нет, теперь мы будем есть феттучини, — не моргнув глазом, парировала я. — Можешь накрывать на стол.

Амелия сунулась в холодильник.

— Срочно в номер: у нас закончился сок!

— На этой неделе попьем воды. Это полезнее.

— И, кстати сказать, дешевле. Давай так. Возьмите двадцать баксов из моего университетского фонда и расщедритесь на куриные котлеты.

— Ммм… Что это за звук? — нахмурилась я. — А, поняла. Это звук, который люди издают, когда им не смешно.

Амелия не сдержала улыбки.

— Завтра, будь добра, дай нам хоть чуть-чуть протеина.

— Напомни, чтобы я купила тофу.

— Фу-у… — Она водрузила груду тарелок на стол. — Тогда напомни, чтобы я покончила с собой перед обедом.

Ты подбежала к своему детскому стулу. Конечно, мы его так не называли: тебе же было уже почти шесть лет и ты считала себя вполне взрослой девочкой. Вот только достать до стола сама ты не могла, слишком уж была маленькой.

— Чтобы приготовить миллиард фунтов макарон, понадобится семьдесят пять тысяч бассейнов воды, — сказала ты.

Амелия, ссутулившись, села рядом с тобой.

— А чтобы съесть миллиард фунтов макарон, надо всего-навсего родиться в семье О’Киф.

— Возможно, если будете и дальше жаловаться, я приготовлю завтра какой-нибудь деликатес… Например, кальмаров. Или бараньи потроха. Или телячьи мозги. Это всё протеин, Амелия…

— Когда-то давным-давно в Шотландии жил мужчина по имени Сони Бин. Так вот, он ел людей! — объявила ты. — Где-то тысячу людей съел.

— Мы, к счастью, еще до такого не докатились.

— А если бы докатились, — личико твое просияло, — из меня получилось бы прекрасное филе.

— Ладно, хватит. — Я шлепнула тебе на тарелку щедрую порцию горячей пасты. — Приятного аппетита!

Я покосилась на часы: десять минут седьмого.

— А где же папа? — спросила Амелия, словно прочтя мои мысли.

— Придется нам его подождать. Думаю, он вернется с минуты на минуту.

Но пять минут спустя Шон так и не явился. Ты нетерпеливо ерзала в своем детском стульчике, Амелия лениво ковыряла слипшуюся пасту на тарелке.

— Хуже, чем макароны, могут быть только холодные макароны, — пробормотала она.

— Ешьте, — смилостивилась я, и вы с сестрой налетели на феттучини, как ястребы на добычу.

Я же только смотрела на свою тарелку: голод миновал. Через несколько минут вы уже отнесли посуду в раковину. Сантехник спустился сказать, что закончил, и оставил счет на кухонном столе. Дважды звонил телефон, и оба раза трубку брала одна из вас.

В половине восьмого я позвонила Шону на мобильный, и меня тотчас переключили на автоответчик.

В восемь я соскребла ледяное содержимое своей тарелки в мусорное ведро.

В пол девятого уложила тебя спать.

Без четверти девять позвонила в участок.

— Меня зовут Шарлотта О’Киф, — сказала я. — Вы не знаете, Шон сегодня вышел на вечернюю смену?

— Он ушел примерно без пяти шесть, — ответила диспетчер.

— Ах да, конечно, — небрежно ответила я, как будто просто об этом забыла. Не хотела, чтобы она приняла меня за жену, которая не знает, где ее муж.

В одиннадцать ноль шесть я сидела, не включая свет, на диване в гостиной, которую мы часто называли «семейной комнатой», и размышляла, можем ли мы и впредь ее так называть, если наша семья рушится на глазах. И тут дверь робко приотворилась. Шон на цыпочках прокрался в коридор, и я зажгла лампу.

— Ого! — сказала я. — Пробки, наверное, были зверские.

Он замер.

— Тыне спишь…

— Мы ждали тебя к ужину. Тарелка еще на столе, если тебе хочется попробовать ископаемых феттучини.

— Я после работы заглянул с ребятами в бар. Я собирался позвонить…

Я закончила предложение за него:

—.. Но не хотел со мной разговаривать.

Он подошел ближе, и я смогла унюхать его лосьон после бритья. Лакричные конфеты и легкая примесь дыма. Можете завязать мне глаза — и я все равно смогу найти Шона в толпе других мужчин при помощи оставшихся органов чувств. Но идентификация — это еще не доскональное познание. Человек, в которого ты влюбился много лет назад, может выглядеть по-прежнему, по-прежнему говорить и пахнуть, но измениться всем своим существом.

Думаю, Шон мог сказать то же самое обо мне.

Он сел напротив.

— Что ты хочешь услышать, Шарлотта? Хочешь, чтобы я соврал, будто с радостью возвращаюсь домой каждый вечер?

— Нет. — Я сглотнула ком в горле. — Я хочу… Чтобы всё было по-старому.

— Тогда остановись, — тихо сказал он. — Просто брось начатое.

Странная штука выбор. Спросите племя туземцев, всю жизнь питавшееся личинками и корешками, несчастны ли они, — и они лишь пожмут плечами. Но угостите их филе миньон под трюфельным соусом, а потом верните к подножному корму — и они до конца своих дней будут вспоминать ваше угощение. Если не знаешь, что есть выход, никогда его не проглядишь. Марин Гейтс предложила награду, которая мне и не снилась. Как я теперь могла отказаться от шанса ее заполучить? С каждым переломом, с каждым долларом мы всё глубже будем сползать в долговую яму, и я буду думать об одном: я должна была дерзнуть.

Шон покачал головой.

— Так я и думал.

— Я думаю о будущем Уиллоу…

— А я думаю о нашем настоящем. Ей плевать на деньги. Ей нужно, чтобы родители ее любили. Но в суде она услышит кое-что совершенно другое.

— Тогда скажи, что нам делать, Шон? Ждать, что Уиллоу перестанет ломать кости? Или что ты… — Я осеклась.

— Что я что? Найду работу получше? Выиграю в гребаной лотерее? Говори уже прямо, Шарлотта. Тебе кажется, что я не в силах вас обеспечить.

— Я такого никогда не говорила…

— А и не надо было. И так было ясно. Знаешь, раньше ты говорила, что я спас вас с Амелией. Но в конечном итоге я вас, наверное, и погубил.

— Дело не в тебе. Дело в нашей семье.

— Которую ты рушишь собственными руками! Боже мой, Шарлотта, кем ты себя возомнила?

— Всего лишь матерью.

— Мученицей, вот кем, — поправил меня Шон. — Когда нужно позаботиться о Уиллоу, никто с тобой не сравнится. Ты просто идеал. Ты представить не можешь, что кто-то может сделать ей лучше. Ты разве не понимаешь, что это полная херня?

Горло у меня как будто сжалось.

— Ну, прости, что я не идеал.

— Нет, — сказал Шон, — но ты ждешь, что все мы станем идеальными. — Вздохнув, он подошел к камину, возле которого аккуратной стопкой лежало сложенное постельное белье. — А теперь будь добра, освободи мою кровать.

Мне кое-как удалось сдержать рыдания до спальни. Там я легла на его половину матраса, пытаясь найти точное место, где он спит. Я зарылась лицом в подушку, все еще пахнущую его шампунем. Сменив простыни после того как он начал спать на диване, я не стала стирать наволочку — специально. И теперь не знала, зачем это сделала. Чтобы притворяться, будто он по-прежнему рядом? Чтобы у меня осталась хоть частица его, если он вообще не вернется?

В день нашей свадьбы Шон сказал, что готов заслонить меня собственным телом от пули. Я понимала, что он ждет ответного признания, но я не могла ему соврать. Амелия нуждалась во мне. А вот если бы эта пресловутая пуля летела в Амелию, я не задумываясь кинулась бы наперерез.

Кем же я тогда получаюсь — очень хорошей матерью или очень плохой женой?

Вот только это не пуля и в нас никто не целился. Это скорее мчащий навстречу поезд, от которого я смогу спасти свою дочь, лишь бросившись на рельсы. Одна проблема: ко мне была привязана моя лучшая подруга.

Одно дело — жертвовать собой ради человека. Другое — впутывать в это третье лицо. Лицо, которое тебя знало и безгранично тебе доверяло.

А всё казалось таким простым: иск подтвердил бы, что нам приходится тяжело, и сделал нашу жизнь легче. Но в спешных попытках разглядеть луч надежды я не заметила грозовых туч, а именно того, что, обвинив Пайпер и переманив Шона, я разорву эти отношения. Теперь уже было слишком поздно. Даже если я позвоню Марин и велю отозвать иск, Пайпер все равно меня не простит. А Шон будет и дальше смотреть на меня с осуждением.

Вы можете сто раз повторять себе, что готовы пожертвовать всем на свете ради достижения своей цели. Но это лишь уловка-22: всё то, что вы готовы потерять, и есть вы сами. Потеряете их — потеряете себя.

На миг я представила, как крадусь по лестнице вниз и, опустившись перед Шоном на колени, извиняюсь. Представила, как прошу его начать всё с чистого листа. Но тут я подняла взгляд и в щели приоткрытой двери увидела белый треугольник твоего личика.

— Мамуля, — сказала ты, неуклюже ковыляя ко мне и взбираясь на кровать, — тебе приснился страшный сон?

Ты прижалась ко мне спиной.

— Да, Уиллс. Очень страшный сон.

— Побыть с тобой?

Я обняла тебя, словно заключила в скобки.

— Останься со мной навсегда, — сказала я.

Рождество в этом году выдалось слишком теплое — скорее зеленое, чем белое. Должно быть, этим матушка природа лишний раз доказывала известный тезис: жизнь всегда складывается не так, как мы хотим. После двух недель жары зима наконец обрушилась на нас. В ту ночь выпал снег. Воздух наполнился запахом дыма из труб.

Когда я спустилась, было семь часов и Шон уже уехал на работу, оставив после себя аккуратную стопку постельного белья в прачечной и пустую кружку из-под кофе в раковине. Ты, потирая глаза, пожаловалась:

— У меня замерзли ноги.

— Обуйся. А где Амелия?

— Еще спит.

Была суббота — незачем будить ее спозаранку. Я заметила, как ты потираешь бедро, скорее всего, даже не осознавая этого. Тебе нужно было разрабатывать тазовые мышцы, но заниматься гимнастикой было еще больно.

— У меня предложение. Если принесешь газету, испеку тебе на завтрак вафли.

По твоему лицу было видно, что ты делаешь подсчеты в уме. До почтового ящика четверть мили, а на улице мороз.

— С мороженым?

— С клубникой, — торговалась я.

— Ладно.

Ты отправилась в прихожую натягивать куртку прямо поверх пижамы, а потом я помогла тебе закрепить скобы на ногах и впихнуть стопы в низенькие ботинки, способные их вместить.

— Осторожно, — предупредила я, пока ты застегивала «молнию». — Уиллоу, ты меня слышишь?

— Да, я буду осторожна, — как попугайчик, повторила ты и, распахнув дверь, вышла на улицу.

Я стояла в дверном проеме несколько минут, пока ты не развернулась и, упершись руками в бока, не сказала сердито:

— Да не упаду я! Хватит за мной следить.

Тогда я закрыла дверь, но продолжила наблюдать за тобой в окно. Потом, вернувшись в кухню, включила вафельницу и начала собирать необходимые ингредиенты. Для готовки я решила воспользоваться пластмассовой миской, которую ты так любила, потому что могла ее запросто поднять.

Потом я снова вышла на крыльцо, чтобы ждать тебя там. Но тебя нигде не было видно. Всё пространство от подъезда до почтового ящика было открыто. Я торопливо натянула первые попавшиеся ботинки и выбежала из дома. Примерно на полпути я увидела следы на снегу, сквозь который еще пробивалась мертвая трава. Следы вели к пруду.

— Уиллоу! — крикнула я. — Уиллоу!

Черт побери Шона, который не послушался меня и не засыпал этот пруд!

И вдруг я тебя увидела — у самой кромки камышей, что опоясывали подернутую тонким льдом воду.

Одна твоя нога уже стояла на льду.

— Уиллоу… — сказала я уже тише, чтобы не спугнуть тебя. Но когда ты обернулась на мой зов, подошва соскользнула — и ты наклонилась вперед, расставив руки, чтобы смягчить падение.

Я это предвидела и потому, когда ты обернулась, уже бежала тебе навстречу. Лед, на который я ступила, был еще слишком тонким и не выдержал моего веса. Я почувствовала, как подо мной крошится его нежно-зеленая корка. Ботинок наполнился обжигающей ледяной водой, но я все-таки успела обхватить тебя и не дать упасть.

Промокнув чуть не до пояса, я перекинула тебя через плечо, словно куль с мукой. Ты едва дышала. Я попятилась назад, выдернув ногу из ила со дна пруда, и плюхнулась на задницу, послужив тебе подушкой безопасности.

— Ты цела? — прошептала я. — Ничего не сломала?

Ты быстро проверила всё свое тело и помотала головой.

— Что ты вообще думала7.] Ты же знаешь, что нельзя…

— А Амелии можно ходить по льду, — пискнула ты в ответ.

— Во-первых, ты не Амелия. А во-вторых, лед еще слишком слабый.

Ты вывернулась из моих объятий.

— Как и я сама!

Я осторожно развернула тебя и усадила к себе на колени, раскинув твои ножки по сторонам. Когда дети садятся в такую позу на качелях, это называется «паучок». Хотя тебе, конечно, не разрешали этого: слишком велика вероятность, что твоя нога застрянет в цепях.

— Нет, это не так, — заверила я ее. — Уиллоу, ты самый сильный человек, которого я знаю.

— Но тебе все равно хотелось бы, чтобы я не ездила в каталке. И не ложилась постоянно в больницу.

Шон настаивал, чтобы от тебя ничего не скрывали. И я наивно предположила, что после той беседы, если у тебя и оставались какие-то сомнения, мои поступки сумели их развеять. Но я-то волновалась о том, что ты услышишь, а не о том, что прочтешь между строк.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что мне придется говорить неправду? Это обычное притворство, Уиллоу. — Я на миг замолчала. — Представь, что ты пришла в школу и одна девочка спрашивает, нравятся ли тебе ее кроссовки. А они тебе совсем не нравятся. Тебе кажется, что уродливей кроссовок не найти во всем мире. Ты ведь не скажешь ей об этом, правда? Потому что иначе она огорчится.

— Это называется «ложь».

— Я знаю. И в большинстве случаев лгать нельзя. Можно лгать только тогда, когда хочешь пощадить чьи-то чувства.

Ты непонимающе уставилась на меня.

— Но ты же не щадишь моих чувств.

У меня в животе как будто провернули нож.

— Я не со зла.

— Значит, — поразмыслив, сказала ты, — это вроде как «День противоположностей», в который иногда играет Амелия?

Амелия изобрела эту игру примерно в твоем возрасте. Будучи уже тогда трудным ребенком, она отказывалась делать уроки, а когда мы на нее прикрикивали, хохотала и, напомнив, что сегодня День противоположностей, признавалась, что уроки уже готовы. Или третировала тебя, дразнясь Стеклянной Жопой, а когда ты прибегала к нам в слезах, опять ссылалась на День противоположностей и уверяла, что на самом деле так зовут самую красивую принцессу. Я так и не поняла, зачем Амелия придумала эту игру: от избытка воображения или в рамках своей бесконечной диверсии.

Но, может, хоть это поможет мне разрубить узел и, подобно Румпелыптильцхен, сплести из лжи золотую пряжу.

— Точно, — кивнула я. — Совсем как «День противоположностей».

Тогда ты так ласково мне улыбнулась, что я почувствовала, как между нами тает лед.

— Хорошо, — сказала ты. — Я тоже мечтаю, чтобы ты не рождалась на свет.

Когда мы с Шоном только начали встречаться, я оставляла ему гостинцы в почтовом ящике. Сахарное печенье в виде его инициалов, ромовую бабу, липкие булочки с засахаренными орешками, миндальные ириски. Обращение «сладкий мой» я понимала буквально. Я представляла, как он открывает ящик, чтобы достать счета и каталоги, а видит там мармелад, кусок медовика или сливочную помадку. «Ты не разлюбишь меня, если я наберу тридцать фунтов?» — спрашивал Шон, а я со смехом отвечала: «А с чего ты взял, что я тебя люблю?»

Конечно, я его любила. Но проявлять любовь мне всегда было проще, чем высказывать. Само слово «любовь» напоминало мне миндаль в сахаре: маленькое, милое, сладкое до невозможности. В его присутствии я начинала сиять, я ощущала себя Солнцем в созвездии его объятий. Но когда я пыталась высказать свои чувства, они словно ссыхались, становились похожи на бабочку, пришпиленную к застекленному планшету, или видеосъемку полета кометы. Каждую ночь, обнимая, он щекотал мне ухо фразой «Я люблю тебя», и кто-то как будто прокалывал хрупкий мыльный пузырь. Он ждал. И хотя я понимала, что он не хочет на меня давить, мое молчание его разочаровывало.

Однажды, выйдя с работы и не успев еще даже отряхнуть руки от муки (я торопилась за Амелией в школу), я обнаружила под «дворником» на лобовом стекле каталожную карточку с надписью «Я люблю тебя».

Карточку я положила в «бардачок» и тем же вечером подбросила Шону в почтовый ящик свежеиспеченные трюфели.

На следующий день после работы на лобовом стекле меня ожидал уже лист бумаги восемь с половиной на одиннадцать дюймов. Всё с теми же словами.

Я позвонила Шону и сказала:

— Победа за мной.

— Думаю, победит дружба, — ответил он.

Я испекла лавандовую панна котта и оставила ее на счете от «Мастеркард».

Он сравнял счет плакатной панелью. Послание можно было прочесть еще из окна ресторана, что мигом превратило меня в мишень для насмешек со стороны метрдотеля и шеф-повара.

— Да что с тобой? — удивлялась Пайпер. — Просто скажи ему о своих чувствах, и дело с концом.

Но Пайпер не понимала, и я не могла ей объяснить. Когда ты проявляешь свои чувства к человеку, они кажутся искренними и свежими. А когда говоришь, за словами может стоять одна лишь привычка или ожидание взаимности. Этими тремя словами пользуются все подряд. Обыкновенные слоги не могли вместить всего того, что я чувствовала по отношению к Шону, Я хотела, чтобы он испытал то же, что испытывала я рядом с ним, — это изумительное сочетание спокойствия, развратности и чуда. Хотела, чтобы он знал: всего лишь раз попробовав его, я безнадежно пристрастилась. Поэтому я предпочла испечь тирамису и оставить его под бандеролью от «Амазона» и листовкой каких-то наемных маляров.

На этот раз Шон позвонил мне.

— Между прочим, лазить в чужой почтовый ящик — это уголовно наказуемое дело, — сказал он.

— Тогда арестуй меня, — предложила я.

В тот день я вышла из ресторана в сопровождении всех своих сослуживцев, которые следили за нашим романом, как за спортивным матчем. Нашим глазам предстала машина, целиком обернутая в пергамент. Буквы, каждая размером с меня, складывались в слова «Я на диете».

Разумеется, я напекла ему булочек с маком, но на следующий день, когда я принесла уже имбирное печенье, булочки лежали нетронутые. Еще через день я не смогла даже впихнуть клубничную ватрушку в переполненный ящик. Пришлось занести ее домой. Шон открыл мне в растянутой белой майке. Из-за затылка, пронизывая его золотые волосы, бил яркий свет.

— Почему ты не ешь мое угощение? — спросила я.

Он с ленцой мне усмехнулся.

— А почему ты мне не отвечаешь?

— А ты разве не видишь?

— Не вижу что?

— Что я люблю тебя.

Он отворил разделявшую нас сетку, стиснул меня в объятиях и страстно поцеловал в губы.

— Наконец-то! — засмеялся он. — Я уже чертовски оголодал.


В то утро мы не стали печь вафли. Вместо этого мы наготовили коричного хлеба, овсяного печенья и ванильных брауни. Я разрешила тебе лизнуть и ложку, и кулинарную лопатку, и миску для теста. Часов в одиннадцать в кухню прибежала свежая после душа Амелия.

— Армия какой страны придет к нам на обед? — воскликнула она, но тут же схватила кукурузный кекс, надломила его и вдохнула теплый пар. — А можно вам помочь?

Мы сделали малиновый пирог и сливовые тарталетки, яблочные тортики, крученое печенье и миндальные бисквиты. Мы куховарили до тех пор, пока в кладовке не осталось припасов, пока я не забыла то, что ты сказала мне у пруда, пока не закончился сахар, пока мы все не перестали замечать отсутствие отца, пока не наелись досыта.

— А что теперь? — спросила Амелия. В кухне уже не было свободного места от выпечки.

Я так давно ничего не пекла, что, начав, не смогла остановиться. Наверное, я подсознательно еще была настроена на обслуживание целого ресторана, а не одной семьи (тем более неполной).

— Можем раздать соседям, — предложила ты.

— Ни за что! — возмутилась Амелия. — Пускай покупают.

— Мы пока не открыли свой бизнес, — заметила я.

— Так давай откроем! Торгуют же овощами возле домов. Мы с Уиллоу сделаем огромную вывеску «Сладости от Шарлотты», ты всё это завернешь…

— Возьмем закрытую коробку из-под обуви, — продолжала ты, — сделаем в крышке прорезь, и покупатели будут бросать туда деньги. Десять долларов за каждый пирог.

— Десять долларов? — фыркнула Амелия. — Скорее один, тупица…

— Мама! Она назвала меня тупицей…

Я представляла себе выбеленные стены, стеклянную витрину, столики кованого железа с мраморными столешницами. Представляла ряды фисташковых кексов в промышленной печи, тающее во рту безе и звонкое теньканье кассового аппарата.

— «Конфитюр», — перебила я тебя, и вы обе обернулись на мой голос. — Так и напишите на вывеске.


В ту ночь, когда Шон вернулся домой, я крепко спала. Когда же я проснулась, он уже снова ушел. Я бы и не знала, что он ночевал дома, если бы не кружка, оставленная в раковине.

В животе резало, но я увещевала себя, что это просто голод, а не досада. Спустившись в кухню, я поджарила тост и достала хрустящий белый фильтр для кофеварки.

Когда мы с Шоном только поженились, он каждое утро готовил мне кофе. Сам он кофе не пил, но вставал на службу рано и так программировал кофеварку, чтобы свежая порция ждала меня аккурат после душа. Уже с двумя ложками сахара. Иногда рядом лежала записка «До скорого!» или «Уже соскучился».

В это утро в кухне было холодно. Пустая кофеварка не издавала ни звука.

Я отмерила нужное количество воды и кофейных зерен и нажала на кнопку, чтобы жидкость стекала в графин. Потянувшись было за кружкой в шкаф, я вдруг передумала и взяла кружку Шона из раковины. Помыла ее и налила себе кофе, который оказался слишком крепким и горчил. Мне стало интересно, касались ли губы Шона ободка в тех же местах, в которых касалась его я.

Я никогда не доверяла женщинам, которые утверждали, что их брак распался в одночасье. «Разве ты ничего не понимала? — думала я. — Неужели ты не замечала тревожных сигналов?» Так вот, позвольте доложить: когда изо всех сил гасишь огонь прямо перед собой, перестаешь замечать пекло у себя за спиной. Я не могла вспомнить, когда мы с Шоном последний раз над чем-то смеялись. Не помнила, когда я последний раз его поцеловала, — просто так, без всякой причины. Я так увлеклась заботой о тебе, что осталась абсолютно беззащитной.

Иногда вы с Амелией играли в настольные игры. Ты бросала кость — и она застревала в складке диванной обивки или скатывалась на пол. «По новой!» — говорила ты в таких случаях. Второй шанс — это несложно. Вот чего мне сейчас хотелось: по новой. Но, честно признаться, с чего начать — я не знала.

Я вылила кофе в раковину и какое-то время наблюдала, как он исчезает в стоке.

Кофеин мне был ни к чему. И кофе мне готовить поутру не надо. Выйдя из кухни, я накинула куртку (судя по запаху, Шона) и пошла за газетой.

Зеленый ящик, предназначенный для местной газеты, был пуст. Должно быть, Шон забрал ее перед уходом — куда бы он ни ушел. Слегка огорчившись, я оглянулась по сторонам и тут заметила тележку с выпечкой, которую мы вчера выставили на подъездной дорожке.

В тележке осталась только обувная коробка, из которой Амелия смастерила эдакую «основанную на доверии» кассу. Рядом торчал знак, на котором ты блестками вывела слово «Конфитюр».

Подобрав коробку, я со всех ног бросилась к вам в спальню.

— Девочки! — крикнула я. — Вы только гляньте!

Вы как по команде повернулись ко мне, не успев еще выпутаться из кокона сна.

— Боже мой… — промычала Амелия, косясь на часы.

Я присела на твою кровать и раскрыла коробку.

— Где ты взяла эти деньги? — спросила ты, и этого было достаточно, чтобы Амелия тоже подскочила.

— Какие еще деньги? — заинтересовалась она.

— Это наша выручка! — пояснила я.

— Дай сюда. — Амелия выхватила у меня коробку и стала раскладывать деньги по кучкам. Там нашлись купюры и монеты всех номиналов. — Да тут, наверное, целая сотня баксов!

Ты переползла со своей кровати на кровать Амелии.

— Мы разбогатели, — сказала ты и, зачерпнув несколько банкнот, осыпала себя ими.

— На что ж мы их потратим? — спросила Амелия.

— Надо купить обезьянку, — сказала ты.

— Обезьяны стоят гораздо дороже, — презрительно фыркнула Амелия. — Лучше купить телек нам в комнату.

А я подумала, что нам надо расплатиться за кредитку, но вы вряд ли поддержали бы меня.

— У нас уже есть телевизор. В гостиной, — напомнила ты.

— Ну и дурацкая обезьяна нам тоже не нужна!

— Девочки, — вмешалась я. — На всех угодить можно только одним способом: напечь еще и заработать больше. — Я по очереди заглянула вам обеим в глаза. — Ну что? Чего ждем?

Вы бросились в ванную, откуда вскоре донесся шум воды и методичный скрип ворсинок на зубных щетках. Я застелила тебе постель, а когда повторяла эту же процедуру на кровати Амелии, то, поправляя одеяло, случайно задела матрас — и наружу вылетела стайка конфетных фантиков, целлофан из-под хлеба и несколько пакетиков из-под крекеров. «Подростки», — подумала я, сметая мусор в ведро.

Из ванной был слышен ваш ожесточенный спор на тему, кто же не закрутил колпачок на зубной пасте. Я снова взяла в руки коробку и подбросила пригоршню банкнот в воздух. Но вместо бумажного шелеста я слышала перезвон серебряных монет — песню надежды.


«БОЖЕСТВЕННЫЕ» | Хрупкая душа | cледующая глава