home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Пайпер

Через четыре месяца я родилась заново. Когда-то мне приходилось брать бумажную перфоленту, чтобы измерить высоту стояния дна матки, — теперь же я умела определять размеры оконного проема при помощи рулетки. Раньше я слушала сердцебиение плода стетоскопом, а теперь искала арматуру и провода в гипсовой стене специальным детектором. Раньше я проводила тесты на четверных экранах, а теперь устанавливала веранды. Я настолько увлекалась изучением тонкостей ремонтных работ, что стала разбираться в них не хуже, чем в медицине, и могла уже скоро получить лицензию строителя-подрядчика.

Сперва я отремонтировала ванную, потом столовую. В спальнях на втором этаже я сняла ковровое покрытие и положила паркет. На этой неделе я собиралась начать красить стены в кухне под мрамор. Как только я доделывала комнату, она автоматически возвращалась в мой список для нового ремонта.

Конечно, я помешалась не на ровном месте, а отчасти потому, что хотела снова стать профессионалкой в каком-то деле. В деле, которое раньше было мне недоступно, а значит, я не могла ничего напортачить. Отчасти же — потому что считала, что, изменив обстановку целиком и полностью, смогу найти уголок, где вновь почувствую себя комфортно.

Пристанищем моим стала скобяная лавка «Обюкон». Никто из моих знакомых там не отоваривался. Если в продуктовом магазине или аптеке я могла наткнуться на кого-то из бывших пациенток, то в «Обюконе» я блаженно блуждала между стеллажами и не боялась разоблачить свое инкогнито. Я ходила туда по три-четыре раза в неделю, чтобы подолгу глазеть на лазерные нивелиры и свёрла, армейские шеренги брусков, взбухшие тюбики полимерной краски и медные трубки. Сидя на полу, я перебирала образцы красок и повторяла названия цветов: «шелковичное вино», «лазурь Ривьеры», «остывшая лава». Так можно было бы назвать отпускные фотографии из мест, куда мне всегда хотелось поехать.

«Ньюбэрипортский синий» входил в коллекцию исторических цветов Бенджамина Мура. Это была темная, сероватая синева, словно океан во время дождя. Я, кстати, однажды была в Ньюбэрипорте: мы с Шарлоттой снимали летом домик на острове Плам, для обеих наших семей. Ты была еще совсем легкая, и даже со всем снаряжением тебя можно было без проблем носить к пляжу. Теоретически отпуск должен был иыгь идеальным: упав на мягкий песок, ты бы ничего не сломала; Амелия с Эммой могли наряжаться русалочками, вплетая в волосы выброшенные морем водоросли; Шон и Роб могли приезжать к нам на выходные, мы были совсем рядом. Не предусмотрели мы лишь одного: вода была настолько холодная, что, даже зайдя по щиколотки, ты вся кукожилась от боли. Вы, детвора, могли целыми днями бултыхаться в мелких прибрежных лужицах, которых солнце успевало прогревать, но мы с Шарлоттой туда не влезали.

Поэтому однажды в воскресенье, когда мужчины повезли детей завтракать в кафе, мы с Шарлоттой решили попробовать бугибординг, даже если бы эта затея привела к серьезному переохлаждению наших организмов. Втиснувшись в купальники («Они и должны облегать тело!» — сказала я Шарлотте, когда та пожаловалась на объем своих бедер), мы понесли доски к кромке воды. Едва опустив ногу в прилив, я в ужасе отскочила и взвизгнула:

— Ни за что!

Шарлотта ухмыльнулась.

— Остыла, так сказать, к приключениям?

— Очень смешно, — откликнулась я, но, к моему огромному удивлению, Шарлотта запросто зашагала по волнам, а вскоре поплыла к той волне, которую могла оседлать.

— Ну что, терпимо? — крикнула я.

— Как анестезия — ничего не чувствую ниже пояса! — крикнула она в ответ.

В этот момент океан вдруг вздыбился и, напрягши одну продолговатую водную мышцу, швырнул вопящую Шарлотту обратно на берег.

Она встала, убирая мокрые пряди с лица.

— Трусиха! — бросила она мне.

И чтобы убедить ее в обратном, я, задержав дыхание, вошла в воду.

Боже мой, ну и холодная же она была! Кое-как взгромоздившись на доску, я неуклюже поплыла рядом с Шарлоттой.

— Мы погибнем, — заявила я. — Мы тут погибнем, и наши тела найдут на берегу, как Эмма вчера нашла кроссовку…

— Вот и она! — крикнула Шарлотта, и я, обернувшись, успела заметить выросшую за нами колоссальную стену воды. — Греби! — велела она, и я повиновалась.

Но я не поймала волну — скорее, она на меня обрушилась, выбив из легких остатки воздуха и погрузив меня вверх тормашками под воду. Доска, привязанная к запястью, дважды стукнула меня по голове, в лицо и в волосы посыпался песок, под пальцами захрустели битые ракушки, а дно морское подо мною накренилось. Внезапно чья-то рука ухватила меня за лямку купальника и потащила вперед.

— Вставай! — скомандовала Шарлотта, всем своим весом прижимая меня к песку, чтобы волна не увлекла меня обратно.

Я проглотила добрую кварту соленой воды, в глазах жгло, на щеке и ладонях проступила кровь.

— Господи Иисусе… — прокашляла я, вытирая нос.

Шарлотта постучала меня по спине кулаком.

— Просто дыши.

— Легко… сказать.

Через некоторое время я снова почувствовала пальцы на руках и ногах, но облегчения это не принесло, ведь вернулась и боль.

— Спасибо, что… спасла утопающую.

— Да ну его к черту! — сказала Шарлотта. — Еще не хватало платить за домик самой.

Я рассмеялась. Шарлотта помогла мне встать, и мы побрели по пляжу, волоча доски за собой, словно щенят на поводках.

— Что скажем мужикам? — спросила я.

— Что нас взяли в сборную по серфингу.

— Ага, это объяснит порез у меня на щеке.

— Тренеру очень понравилась моя задница, он начал ко мне приставать, и тебе пришлось отстаивать мою честь, — предложила свой вариант Шарлотта.

Заросли камышей шепотом обменивались секретами. Слева виднелась песчаная полоса, где вчера играли Амелия с Эммой: они выписывали свои имена палочками. Им хотелось проверить, сохранятся ли надписи сегодня или их смоет прибоем.

«Амелия и Эмма», — гласила надпись.

«ЛДНВВ». Лучшие друзья на веки веков.

Я взяла Шарлотту под руку, и мы вместе начали долгий подъем к дому.

Сейчас, сидя на полу скобяной лавки «Обюкон» с веером образцов, я поняла, что с тех пор ни разу не ездила в Ньюбэри-порт. Мы с Шарлоттой не раз об этом заговаривали, но ей не хотелось загодя арендовать дом, не зная, в гипсе ты будешь тем летом или без него. Возможно, Роб с Эммой съездят туда следующим летом.

А вот я туда точно не поеду. В этом сомнений не было. Я не хотела ехать туда без Шарлотты.

Взяв с полки квартовую банку краски, я пошла в конец прохода, где специальный автомат смешивал нужный оттенок. Я попросила «Ньюбэрипортский синий», хотя еще не знала, какую именно стену лучше им выкрасить. Пускай пока постоит в подвале. Авось пригодится.


Вышла из «Обюкона» я уже затемно. Когда вернулась домой, Роб как раз полоскал тарелки и расставлял их в посудомоечной машине. Услышав мои шаги, он даже не обернулся, и я поняла, что он на меня зол.

— Ну давай уже, не держи в себе, — сказала я.

Он закрыл кран и захлопнул дверцу машины.

— Где тебя носило?

— Я… потеряла счет времени. Я была в скобяной лавке.

— Опять? Чего тебе еще не хватало?

Я устало опустилась на стул.

— Не знаю, Роб. Просто мне сейчас там хорошо.

— А знаешь, что было бы хорошо для меня? — спросил Роб. — Если бы у меня была жена.

— Вот это да, Роб. Я и не подозревала, что ты играешь в сериалах…

— Ты сегодня ничего не забыла сделать?

— Да вроде бы нет.

— Эмма ждала, когда ты отвезешь ее на каток.

Я зажмурилась. Фигурное катание. Открылся новый сезон. Я должна была записать ее на индивидуальные курсы, чтобы весной она смогла участвовать в соревнованиях: тренер говорит, она уже готова. Команду набирали из тех, кто первым подаст заявку. Возможно, мы упустили шанс.

— Я компенсирую…

— Не надо ничего компенсировать. Она позвонила вся в слезах, и мне пришлось уйти из клиники, чтобы вовремя ее туда привезти. — Он сел напротив и посмотрел на меня. — Чем ты занималась весь день, Пайпер?

Я хотела напомнить ему о новой плитке на полу в прихожей и новой обмотке прямо над этим столом. Но не стала. Я лишь опустила глаза и прошептала:

— Не знаю. Честное слово, понятия не имею.

— Пайпер, ты должна начать жить заново. Если не начнешь, это будет означать, что она победила.

— Ты не знаешь, каково это…

— Это я-то не знаю? Я, по-твоему, не врач? Для меня врачебная ошибка — это пустой звук?

— Я не это имела в виду…

— Ко мне сегодня приходила Амелия.

Я изумленно на него уставилась.

— Амелия?

— Да. Снимала брекеты.

— Шарлотта ни за что не позволила бы…

— В аду нет столько гнева, сколько в девочке-подростке со скобками на зубах. Я на девяносто девять процентов уверен, что Шарлотта не знала о ее приходе.

Я почувствовала, что у меня горит лицо.

— Как ты думаешь, людям не покажется странным, что ты лечил дочь женщины, подавшей на нас в суд?

— На тебя, — поправил он. — Она подала в суд на тебя.

Я чуть не упала со стула.

— Я не верю своим ушам.

— А я не верю, что ты ожидала, будто я вышвырну Амелию из кабинета.

— Знаешь что, Роб? Ты должен был ее вышвырнуть. Ты мой муж.

Роб встал.

— А она — моя пациентка. Это моя работа. На которую мне, в отличие от тебя, не плевать.

Он вышел из кухни, а я лишь бессильно потирала виски. Я чувствовала себя самолетом в режиме ожидания — кружила и кружила над аэропортом, не смея приземлиться из-за плохой видимости. В этот миг я так сильно ненавидела Шарлотту, что ненависть сжалась в твердый, холодный камушек у меня в животе. Роб был прав: всё, что я из себя представляла, оказалось отвергнуто и обессмыслено из-за ее поступка.

И в этот миг я осознала, что кое-что общее у нас оставалось: Шарлотта чувствовала себя точно так же из-за моего поступка.

На следующее утро я решила измениться. Завела будильник, чтобы не проспать, как обычно, школьный автобус, приготовила Эмме завтрак: гренки в яйце и жареный бекон. Настороженному Робу пожелала удачного дня на работе. Вместо того чтобы ремонтировать дом, просто убралась. Съездила за продуктами — пускай и в соседний городок, где риск встретить знакомых был минимальным. Встретила Эмму после уроков с формой в сумке.

— Ты повезешь меня на каток? — недоверчиво переспросила она.

— А что?

— Да ничего.

Чуть помедлив, она разразилась гневной речью о том, как это нечестно — давать контрольную по алгебре, хотя учитель знал, что в тот день ее в школе не будет и отвечать на дополнительные вопросы она не сможет.

«Как же я по этому всему соскучилась… — подумала я. — Мне так недоставало Эммы». Протянув руку, я погладила ее волосы.

— Это еще что такое?

— Я просто люблю тебя. Вот и всё.

Эмма вскинула бровь.

— Мама, ты меня пугаешь. Ты же не заболела раком, ничего такого?

— Нет. Просто я понимаю, что в последнее время тебе не хватало моего… внимания. Понимаю и сожалею об этом.

Мы ждали зеленого сигнала светофора. Она повернулась ко мне лицом.

— Шарлотта — сука, — заявила она, и я даже не пожурила ее за сквернословие. — Все знают, что ты не виновата в том, что случилось с Уиллоу.

— Все?

— Ну я уж точно знаю.

«И мне этого достаточно», — поняла я.

Несколько минут спустя мы были уже на катке. Краснощекие мальчишки выезжали через главный вход, волоча на спинах гигантские мешки с хоккейной формой. Меня всегда забавлял контраст между изящными фигуристками и зверской наружности хоккеистами.

И лишь зайдя внутрь, я поняла, что кое о чем забыла, — даже не то что забыла, а умышленно заблокировала в памяти: Амелия тоже тут будет.

Она очень сильно изменилась: вся в черном, в перчатках без пальцев, обтерханных джинсах и военных ботинках, еще и эти синие волосы. Между ней с Шарлоттой разгорелся спор.

— Мне плевать, кто меня слышит! — вопила она. — Я тебе сказала, что не хочу больше кататься на коньках.

Эмма крепко вцепилась мне в руку.

— Спокойно, — еле слышно приказала она.

Но было уже слишком поздно. Городок у нас маленький, а история громкая. Все присутствующие — и дети, и мамы — ждали, чем разрешится наша встреча. И ты — ты тоже заметила меня с лавки, полускрытая сумкой Амелии.

На правую руку тебе наложили гипс. Как же ты ее сломала на этот раз? Еще четыре месяца назад я бы знала все подробности.

Но, в отличие от Шарлотты, мне своим грязным бельем размахивать не хотелось. Задержав дыхание, я потащила тебя к раздевалке.

— Ну хорошо. Сколько длится этот урок? Час?

— Мама…

— Я, наверное, пока съезжу в химчистку, не буду тут околачиваться…

— Мама. — Эмма взяла меня за руку, словно совсем маленькая девочка. — Не ты это начала.

Я кивнула, не зная, что еще ответить. Я ждала от своей лучшей подруги одного — честности. Если последние шесть лет жизни она подспудно верила, что я допустила жестокую ошибку во время ее беременности, почему же не сказала об этом ни слова? «Кстати, а как так вышло, что ты не…» Возможно, с моей стороны наивно было верить, что молчание — это знак довольства и благодушия, а не питательная среда для зарождения вопросов. Возможно, глупо было верить, что друзей связывают взаимные обязательства. Но я верила. И для начала мне хотелось бы услышать хоть какое-то объяснение.

Эмма зашнуровала коньки и поспешила на лед. Выждав с минуту, я вышла из раздевалки и замерла у изогнутого плексигласового барьера. В одном конце катка сгрудились новички — целая сороконожка из детворы в ватных штанах и велосипедных шлемах. Лапки свои эта сороконожка расставляла несуразным треугольником. Когда падала одна девочка, вслед за ней валились и все остальные. Эффект домино. Еще совсем недавно Эмма была точно такой же, но сейчас она уже переместилась на другой конец катка и в данный момент репетировала «волчок» под пристальным надзором тренера.

Ни Амелии, ни тебя, ни даже Шарлотты нигде не было видно.

Когда я дошла до машины, пульс уже почти вернулся к норме. Я села за руль, завела мотор. Когда в окошко постучали, я подскочила на месте.

Укутав нос и рот шарфом, Шарлотта смотрела на меня слезящимися от ветра глазами. Поколебавшись, я все-таки опустила стекло.

Судя по ее виду, страдала она не меньше моего.

— Я… я просто хотела тебе кое-что сказать. — Она сделала паузу. — В этом не было ничего личного.

Молчание далось мне сильной болью. Я сжала зубы.

— Мне дали шанс обеспечить Уиллоу на всю оставшуюся жизнь. — Облачка пара, вырывавшиеся изо рта, свивались в венок вокруг ее лица. — Я не виню тебя за то, что ты меня ненавидишь. Но не нужно меня осуждать, Пайпер. Потому что если бы Уиллоу была твоей дочерью… я знаю, ты поступила бы точно так же.

Ее слова повисли в морозном воздухе, на гильотине оконного стекла, и я не сразу отважилась их оттуда снять.

— Выходит, ты не так уж хорошо меня знаешь, Шарлотта, — холодно ответила я и поехала прочь, не оглядываясь.


Через десять минут я ворвалась в кабинет Роба прямо посреди консультации.

— Пайпер, — недрогнувшим голосом сказал он, косясь на родителей и их дочь, еще явно не достигшую подросткового возраста. Все трое уставились на мои растрепанные волосы, сопливый нос и ручейки слез на щеках. — Я сейчас немного занят.

— Ну, — быстро отозвалась мамаша, — вам, наверное, лучше остаться вдвоем.

— Миссис Спифилд…

— Нет-нет, что вы. — Она встала и увела за собой всё семейство. — Мы подождем.

Они поспешно удалились, ожидая, должно быть, что я с минуты на минуту совершу самоубийство. В общем-то, они были не далеки от истины.

— Ну что, довольна? — взорвался Роб. — Из-за тебя я только что, скорее всего, потерял пациента.

— А как насчет «Что случилось, Пайпер? Чем я могу тебе помочь?»?

— Ну, прошу прощения великодушно! Карту сочувствия у нас в доме разыгрывали уже так часто, что рисунок стерся. Боже ты мой, я тут, вообще-то, пытаюсь руководить клиникой…

— Я только что встретила Шарлотту на катке.

— И?

— Ты что, шутишь?

— Вы живете в одном городе. Очень маленьком городе. Удивительно, что ваши пути не пересеклись раньше. И что она сделала? Побежала за тобой с мечом? Предложила пойти разобраться на стадион? Пайпер, ты же взрослая женщина!

Я чувствовала себя, как бык, выпущенный из загона. Поначалу — свобода, облегчение… Но тут атакует пикадор.

— Я уйду, — тихо сказала я. — Поеду заберу Эмму, но ты, надеюсь, прежде чем возвращаться домой, подумаешь о своем поведении.

— О своем поведении? Я все время тебя поддерживал. Ни слова не сказал, когда ты перестала практиковать и превратилась в Тая Пеннингтона[11] в юбке. Пришел счет за древесные брусья на две штуки? Без проблем! Ты забыла, что Эмме надо на репетицию хора, потому что заболталась о сантехнике в «Обюконе»? Ничего страшного! Забавно даже, что ты превратилась в такого самоделкина. Потому что наша помощь тебе не нужна. Ты теперь живешь по принципу «сделай сам» — и прежде всего, «пожалей себя сам»!

— Дело не в жалости к себе. — Щеки у меня пылали. Слышно ли наш спор Спифилдам в приемной? А медсестрам?

— Я знаю, чего тебе от меня надо, Пайпер. И я больше не уверен, что могу тебе это дать. — Роб отошел к окну и взглянул на парковку. — Я в последнее время часто вспоминал о Стивене.

Когда Робу было двенадцать, его старший брат покончил с собой. Повесился в шкафу. И именно Роб обнаружил его тело. Мне понадобилось немало времени, чтобы убедить Роба обзавестись потомством: он боялся, что психическое расстройство его брата отпечаталось в его генах. Но я даже не подозревала, что за последние месяцы сама же собственноручно оттащила Роба обратно — в ту жуткую пору детства.

— Тогда никто еще не знал о биполярных расстройствах, никто не знал, как их лечить. Мои родители прожили семнадцать лет в кромешном аду. В детстве каждый день зависел от настроения Стивена. Так я и научился обращаться с людьми, всецело поглощенными собой.

Я почувствовала, как чувство вины занозой втыкается в мое сердце. Шарлотта причинила мне боль, а я в ответ причинила боль Робу. Быть может, мы всегда поступаем так с нашими любимыми; палим впотьмах, не глядя — и только питим осознаём, что ранили того, кого оберегали.

— С тех пор как тебе вручили повестку я только об этом и думаю, — продолжал Роб. — А если бы родители знали заранее? Если бы их предупредили, что Стивен покончит с собой, не дожив до восемнадцати?

Я не могла шелохнуться.

— Может, тогда они уделяли бы ему больше внимания? Радовались бы вместе с ним коротким передышкам между обострениями? Или бы избавили и себя, и меня от этой бесконечной нервотрепки?

Я представила, как Роб заходит к брату в комнату позвать его обедать, а застает Стивена висящим в шкафу За все время нашего знакомства я ни разу не видела, чтобы моя свекровь улыбалась не только губами, но и глазами. Не в этом ли крылась причина?

— Это не одно и то же, — сквозь зубы процедила я.

— Почему?

— Биполярные расстройства нельзя диагностировать на внутриутробном этапе. Ты не понимаешь главного.

Роб посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты уверена?


Амелия | Хрупкая душа | Марин