home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ШАРЛОТТА

Август 2008 г.

Конвенция по вопросам остеопсатироза, проходящая раз в два года, в 2008 году проходила в Омахе. В гигантском отеле «Хилтон» с конференц-центром и бассейном собралось более пятисот семидесяти человек, похожих на тебя. В холле, где регистрировались участники, я почувствовала себя великаншей, а ты улыбнулась мне из своего кресла от уха до уха и сказала:

— Мама! Я здесь совсем нормальная.

Мы раньше никогда не ездили на эти конференции, не хватало денег. Шон не ночевал дома уже несколько месяцев, и хотя ты ни разу не спросила, почему, я понимала: ты всё замечаешь, но не хочешь слышать ответ. И я, если честно, тоже не хотела. Ни я, ни Шон не употребляли слово «развод», но факт остается фактом, даже если не называть вещи своими именами. Иногда я ловила себя на мысли: а что Шону хотелось бы на ужин? Или хватала трубку, чтобы позвонить ему на мобильный, но вовремя одумывалась. Когда он навещал тебя, ты ужасно радовалась. Я хотела, чтобы ты радовалась и другим вещам. Поэтому, когда мне на почту пришла реклама этой конвенции, я поняла: вот она, идеальная награда.

Теперь же, видя, каким зачарованным взглядом ты провожаешь своих ровесниц в инвалидных креслах, я поняла, что нужно было сделать это раньше. Даже Амелия не отпускала никаких язвительных комментариев — просто глазела на людей в креслах, на ходунках или даже на своих двоих, приветствующих друг друга, словно родственники после долгой разлуки. Девочки — и похожие на Амелию, и приземистые, как ты, — фотографировались на фотоаппараты «мыльницы». Мальчики того же возраста захватывали лифты, обмениваясь опытом по спуску и подъему в инвалидном кресле.

Маленькая девочка с черными локонами подошла к тебе, позвякивая скобками на ногах.

— Ты новенькая, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Уиллоу.

— А меня — Найам. Странное, конечно, имя: как будто должна быть буква «в», а ее нет. У тебя тоже странное имя. — Она посмотрела на Амелию. — А это твоя сестра? У нее тоже ОП?

— Нет.

— Ну что же, сама виновата. Самые лучшие развлечения устраивают для детей вроде нас.

За три выходных дня нам предстояло посетить сорок лекций на темы вроде «Планируем финансирование для детей с особенными нуждами», «Учимся составлять индивидуальный учебный план» и «Обратимся к врачу». У тебя была своя программа в «Детском клубе»: всевозможные ремесла, «охота за сокровищами», плавание, соревнования по видеоиграм, уроки самостоятельности и повышения самооценки. Мне вовсе не хотелось расставаться с тобой на целый день, но на каждом мероприятии присутствовали специально обученные медсестры. Детей с ОП ожидала «Ночь игр» и «Приключения Костлявого Мальчика и Молочницы». Даже Амелия могла ходить на семинары для братьев и сестер, не пораженных недугом.

— Найам, вот ты где! — Девочка-подросток, на вид — ровесница Амелии, подошла к нам в окружении детворы. — Нельзя же просто взять и убежать. А как зовут твою новую подружку?

— Уиллоу.

Девочка присела на корточки, чтобы ваши глаза были на одном уровне.

— Очень приятно, Уиллоу. Мы тут в лобби играем в карты, не хочешь присоединиться?

— Можно? — спросила ты.

— Если будешь осторожно себя вести. Амелия, отвези ее…

— Я помогу.

Какой-то мальчик отделился от толпы и взялся за ручки твоего кресла. У него были грязно-белые волосы, падавшие прямо на глаза, и улыбка, способная растопить ледник. А если не ледник, то по крайней мере Амелию, с которой он не сводил глаз.

— Разве что ты хочешь присоединиться…

Амелия, как бы невероятно это ни прозвучало, зарделась.

— Может, позже, — сказала она.

Хотя в гостинице были выделены номера, оборудованные под нужды инвалидов, мы забронировали обычную комнату. Нам с Амелией как-то не улыбалось пользоваться душем без стенки, а от одной мысли, что тебе придется брать сиденье напрокат, у меня мурашки бежали по коже. Мыться ты запросто могла в ванной, а голову мыть под краном. Прослушав доклад о современных исследованиях в области остеопсатироза, мы отправились на роскошный фуршет с низкими столиками, до которых легко доставали люди в инвалидных креслах.

— Отбой, — объявила я, и Амелия, не вынимая наушников «Айпода», зарылась под одеяло. Экран тускло мерцал сквозь ткань. Ты перевернулась на бок, уже наполовину погрузившись в сон.

— Мне здесь нравится, — сказала ты. — Я хочу остаться тут навсегда.

Я улыбнулась.

— Ну, когда все твои ОП-друзья разъедутся по домам, тут станет гораздо скучнее.

— А мы еще сюда приедем?

— Надеюсь, Уиллс.

— А в следующий раз папа поедет с нами?

Я смотрела, как цифры на электронных часах медленно перетекают друг в друга.

— Надеюсь, — повторила я.

Как мы, собственно, очутились на этой конвенции?

Однажды утром, пока вы с Амелией были еще в школе, я, как обычно, пекла. Я пристрастилась к этому занятию, меня успокаивал дзенский ритм, в котором нужно смешивать сахар с жиром, отделять яичные белки и пастеризовать молоко. По кухне витали пары ванили и карамели, корицы и аниса. Я взбивала чудесную глазурь, раскатывала великолепную корочку для пирогов и истово месила тесто. Чем больше двигались мои руки, тем ниже был риск неприятных мыслей.

Шел март. Два месяца, как Шон вышел из игры. Еще пару недель после нашей ссоры на раскопанной трассе я оставляла постельное белье у камина — на всякий случай. С моей стороны это можно было счесть попыткой извиниться. Он временами появлялся дома, чтобы проведать дочек, но в такие моменты я казалась себе четвертой лишней. Тогда я проверяла чековую книжку или мыла ванную, с замиранием сердца вслушиваясь в ваш смех.

Жалко, что мне не хватило мужества сказать ему простую вещь: да, я совершила ошибку, но ведь и ты не без греха. Квиты?

Иногда я томилась по Шону всем своим существом. Иногда злилась на него. Иногда мне хотелось повернуть время вспять и вернуться к тому мигу, когда он спросил: «Как насчет поездки в Диснейленд?» Но чаще всего меня занимал другой вопрос: как так получается, что голова работает быстро, а сердце еле переставляет ноги? Даже когда я обрела уверенность в собственных силах, даже когда я поверила, что мы справимся без него, я все равно продолжала его любить. Его уход был сравним с утратой чего-то неизменного, с вырванным зубом или ампутированной ногой. Ты знаешь, что этого не вернуть, но язык все равно нащупывает лунку в десне, а по ночам просыпаешься от фантомных болей в отрезанной конечности.

Поэтому каждое утро я пекла, чтобы забыться. Пекла, пока окна на кухне не запотевали и каждый вдох не приравнивался к сытному обеду. Пекла, пока кожа на руках не краснела, стершись до мяса, а на ногтях не нарастала мучная корка. Пекла, пока не переставала думать, почему тяжба движется всё медленнее. Пекла, пока не забывала, что мне нечем платить кредит за дом в следующем месяце. Пекла, пока в кухне не становилось так жарко, что я надевала лишь топик и шорты под фартук. Пока я не начинала воображать себя пленницей в золотом сдобном замке, собственноручно возведенном, пленницей, ждущей спасителя Шона, который должен пробить дрожжевой купол, прежде чем пленница задохнется.

Из сладких грез меня выдернул оглушительный звонок в дверь. Я как раз заканчивала фруктовую начинку и никого не ждала — мне вообще некого было ждать. На пороге стоял незнакомец. Под его взглядом я особенно явственно поняла, что, во-первых, почти раздета, а во-вторых, волосы у меня убелены сахарной пудрой.

— Мисс Конфитюр? — поинтересовался мужчина.

Он был невысокого роста, пухлый, с двойным подбородком и дугами залысин на голове. В руке он держал полный пакет моих бисквитов, перевязанный зеленой ленточкой.

— Это просто название, — сказала я. — Меня, конечно, зовут иначе.

— Но… — Он оценил мой наряд. — Вы же кондитер, верно?

— Да. Я кондитер. — Не золотоискательница, не проклятая стерва и даже не мать. Некая обособленная личность, простая и понятная, как нержавеющая сталь кастрюли. Я протянула ему руку. — Шарлотта О’Киф.

Он уверенно шагнул на наш коврик для ног.

— Мне бы хотелось купить вашей выпечки.

— Ну, для этого не нужно заходить в дом, — отмахнулась я. — Можете просто кинуть пару долларов в коробку.

— Нет, вы не поняли. Я хочу купить всю вашу выпечку. — Он протянул мне визитку с рельефными буквами. — Меня зовут Генри Де Вилль. Я владелец сети магазинчиков на заправках по всему штату. И мне хотелось бы стать вашим официальным представителем. — Он слегка покраснел. — Главным образом, потому что я сам постоянно их ем.

— Правда? — Я робко улыбнулась ему.

— Пару месяцев назад я ехал в гости к сестре, она живет тут неподалеку. Я заблудился и страшно хотел есть. И с тех пор я восемь раз возвращался сюда — по два часа на каждую поездку, — чтобы отведать ваших изделий. Может, я не самый умелый делец, но в вопросах вкусных десертов — настоящий профессор.

Согласилась я лишь через неделю. У меня не было ни времени, ни желания развозить кексы по всему Нью-Гэмпширу с первыми петухами; я не могла обещать точных объемов производства. На каждую проблему у Генри находилось решение — и на седьмой день мы с Марин набросали черновой вариант контракта, условия которого меня более-менее устраивали. Чтобы отпраздновать сделку, я испекла кофейный пирог с миндалем и голубикой. За мой кухонный стол Генри уселся уже в компании свежеиспеченной бизнес-леди.

— У меня никак не получается сформулировать это, — размышлял он, глядя, как я ставлю подпись. — Но в вашей выпечке есть нечто особенное. Ничего подобного я не ел. Это как наркотик.

Улыбнувшись своей самой сладкой улыбкой, я вернула подписанные бумаги, пока он не передумал. Потому что Генри Де-Билль был прав: в моей выпечке имелся ингредиент насыщеннее любого концентрата и пикантнее любой специи. Ингредиент, который все узнавали, но не могли назвать: раскаяние. Оно проявляется тогда, когда меньше всего ожидаешь.

На следующее утро мы отправились на спортивные состязания, где дети должны были пройти или проехать в кресле четверть мили, а то и целую половину. Когда тебе вручили вожделенный сертификат, мы быстро позавтракали, пока не начались групповые сессии. Амелия могла поспать подольше, а я собиралась посетить лекцию о телесном образе в жизни девочек с ОП.

В «Детской зоне» тебя приняли радушно: медсестре, давшей тебе «пять», удалось заставить тебя поднять правую руку выше, чем любому физиотерапевту. Оставив тебя там со спокойной душой, я решила вымыть руки перед началом лекций. Как и всё остальное в гостинице, туалеты были подстроены под детей с ОП: внешнюю дверь держали открытой, чтобы не затруднять проезд, на низеньком столике лежали мыло и полотенца.

Едва я пустила воду, как в туалет вошла какая-то женщина со стаканом молока в руке. Молоко раздавали для поддержки общего здорового духа, царившего на конвенции: ОП же возникает из-за дефицита коллагена, а не кальция.

— Мне это нравится, — с усмешкой сказала она. — Это, пожалуй, единственная конференция в мире, на которой в перерывах угощают молоком, а не кофе или соком.

— Так, наверно, дешевле, чем колоть всем памидронат, — сказала я, и женщина рассмеялась.

— Мы, кажется, не знакомы. Меня зовут Келли Клау, у моего сына Дэвида пятый тип.

— У моей Уиллоу третий. Меня зовут Шарлотта О’Киф.

— Уиллоу довольна?

— Уиллоу в раю. Ждет не дождется вечернего зоопарка.

Вечером сюда должен был наведаться передвижной зверинец.

За завтраком ты уже составила список животных, которых хочешь увидеть.

— А Дэвид обожает плавать. — Она всмотрелась в мое отражение в зеркале. — Не могу понять, где я могла видеть вас раньше…

— Ну, это наша первая конвенция.

— И имя какое-то знакомое…

Послышался шум воды, и из кабинки появилась женщина примерно нашего возраста. Установив ходунки перед специально заниженной раковиной, она включила кран.

— Вы читаете блог Крошки Тима? — спросила она.

— Конечно, — мигом отозвалась Келли. — Кто же его не читает?

Ну, например, я.

— Она подала иск об «ошибочном рождении». — Женщина вытерла руки и повернулась ко мне лицом. — По-моему, это омерзительно. И после этого вам еще хватило наглости приехать сюда! Нельзя сидеть на двух стульях. Нельзя сперва требовать денег, потому что жизнь с ОП, видите ли, хуже смерти, а потом приезжать на конвенцию и щебетать о том, как вашей дочке тут хорошо и как она сгорает от желания сходить в зоопарк.

Келли отступила от меня на шаг.

— Так это вы?

— Я не хотела…

— Поверить не могу, что некоторым родителям такое вообще приходит в голову! — воскликнула Келли. — Мы все с трудом сводим концы с концами, но я ни разу в жизни не жалела, что родила своего сына!

Меня била мелкая дрожь. Мне хотелось быть такой матерью, как Келли, и мужественно сносить болезнь своего ребенка. Мне хотелось походить на эту женщину — прямолинейную и уверенную в себе. Но помимо этого мне хотелось, чтобы у тебя была возможность вырасти такой же.

— Знаете, как я провела последние полгода? — спросила женщина с ОП. — Готовилась к паралимпийским играм. Я в команде по плаванию. Если бы ваша дочь однажды завоевала золотую медаль, это убедило бы вас, что ее жизнь чего-то да стоит?

— Вы не понимаете…

— Да нет, — возразила мне Келли. — Это вы не понимаете.

Она резко развернулась и молча вышла из туалета. Больная женщина последовала за ней. Я сделала напор сильнее, плеснула пригоршню воды в разгоряченное лицо. Потом, все еще не в силах унять бешеное сердцебиение, осторожно шагнула в коридор.

Родители уже собирались на девятичасовую сессию. Меня разоблачили. Я почувствовала на себе иголки сотен глаз, все перешептывались обо мне. Не отрывая глаз от узорного ковра, я двинулась сквозь гурьбу дерущихся мальчишек. Мимо меня прошла девушка с ОП — она несла на руках младенца, будучи практически с него размером. Сто шагов до лифта… пятьдесят… двадцать.

Едва створки разъехались, я заскочила в кабину и нажала на кнопку. Но закрыться беспрепятственно двери не смогли: в проем просунулся костыль. На пороге стоял мужчина, который вчера нас регистрировал. Но глаза его больше не горели приветливым огоньком, как еще двенадцать часов назад. Нет, теперь они были темными, как самая непроглядная ночь.

— Между прочим, — процедил он, — жизнь мне усложняет не болезнь, а такие люди, как вы.

С этими словами он отступил, и створки с металлическим лязгом сомкнулись.

Уже закрывшись в номере, я вспомнила, что Амелия, должно быть, еще спит. Но, хвала всевышнему, она уже куда-то смылась: не то завтракать, не то в самоволку, — в данный момент, признаться, мне было всё равно. Я легла на кровать и натянула одеяло на лицо. И только тогда позволила себе расплакаться.

Это было хуже, чем осуждение членов моего круга. Меня осуждал твой круг.


Если перестать кокетничать, я была абсолютным ничтожеством. Муж меня бросил. Мои материнские качества трещали по швам, приняв в себя американское судопроизводство. Я плакала, пока не опухли глаза, а щеки не заболели. Я плакала, пока внутри меня ничего не осталось. Тогда я встала и подошла к бюро у окна.

Там был телефон, книга записей и папка с перечнем услуг, предоставляемых гостиницей. В этой папке я нашла две открытки и два пустых листа писчей бумаги, которые я и вынула и над которыми занесла гостиничную ручку.

«Шон — подумав, написала я. — Я по тебе скучаю».

До этих событий мы с Шоном не разлучались ни на день, если не считать недели перед свадьбой. Хотя он к тому моменту уже переехал к нам с Амелией, я хотела создать хоть подобие предсвадебного возбуждения, так что последние дни холостяцкой жизни он провел на диване у приятеля с работы. Ему там страшно не понравилось. Он приезжал ко мне в ресторан на патрульной машине, и мы, уединившись в холодильной камере, целовались до потери пульса. Или же он приезжал пожелать Амелии спокойной ночи и притворялся, что уснул на диване перед телевизором. «Меня не проведешь», — твердила я ему. На самой церемонии Шон огорошил меня собственноручно составленной клятвой: «Я отдам тебе свое сердце и свою душу, — сказал он у алтаря. — Я буду защищать тебя, я буду твоим верным слугой. Я дам тебе настоящий дом и больше не позволю тебе выгонять меня на улицу». Все, включая меня, рассмеялись. Представить только: крохотная кроткая Шарлотта оказалась коварной обольстительницей и вертит своим мужиком, как хочет! Но с Шоном мне казалось, что я способна свалить с ног самого свирепого циклопа одним словом или легким касанием. Это было сильное чувство, это была другая «я», о существовании которой я даже не догадывалась.

Где-то в складчатых глубинах моего разума — в этих складках еще обычно таится надежда — жила вера, что наши отношения с Шоном еще можно спасти. А как могло быть иначе, если ты любишь человека, если вы произвели на свет новую жизнь? Такие нити не рвутся. Как и любую другую энергию, любовь нельзя рассеять — только перенаправить в иное русло. Сейчас я, вероятно, устремила всю свою энергию на тебя. Но это ведь нормально. Любовь колеблется в каждой семье, перераспределяясь между членами. На следующей неделе я могу сосредоточиться на Амелии, еще через месяц — на Шоне. Когда суд окончится, он вернется домой. И всё будет по-старому.

Других вариантов не было. Точнее, другой вариант был недопустим — тогда мне пришлось бы выбирать между твоим будущим и своим собственным.

Второе письмо написать было сложнее.

Дорогая Уиллоу!

Я не знаю, когда ты прочтешь эти строки и что уже успеет произойти к тому времени. Но я должна это написать, потому что ты заслуживаешь объяснения, как никто другой. Ты самое большое чудо в моей жизни — и самая страшная моя боль. Не потому что ты больна, а потому что я не в силах тебя излечить. И мне невыносимо горько смотреть на тебя, когда ты осознаёшь, что не сможешь сделать в этой жщни очень многого.

Я люблю тебя и буду любить всегда. Возможно, люблю тебя сильнее, чем следовало бы. Это единственное мое оправдание. Я считала, что если буду любить тебя достаточно сильно, то смогу свернуть горы. Смогу научить тебя летать. Мне было неважно, как это случится, главное, чтобы это всё же случилось. Я не думала о том, кого я могу ранить, — только о той, кого могу спасти.

Когда ты впервые сломала косточку у меня на руках, я плакала без остановки. Все эти годы я, наверное, силилась извиниться за то мгновение. И поэтому сейчас обратной дороги нет, хотя порой я очень хочу остановиться. Тем не менее не бывает ни минуты, чтобы я не беспокоилась о том, что из происходящего сейчас ты вспомнишь через много лет. Наши ссоры с отцом? А может, как твоя сестра изменилась до неузнаваемости? Или в памяти останется лишь тот день, когда мы с тобой целый час следили за улиткой, ползущей по нашему крыльцу? Или как я вырезала бутерброды в форме твоих инициалов? Вспомнишь ли ты, как, спеленав тебя после ванны, я сжимала тебя в объятиях чуть дольше, чем нужно было, чтобы вытереть всё тело?

Я всегда мечтала о том, как ты заживешь самостоятельно. Я представляю тебя врачом — скорее всего, потому что часто видела тебя в больнице. Я представляю себе мужчину, который безумно полюбит тебя, и, возможно, даже ребенка. Ребенка, за которого ты будешь сражаться также бесстрашно, как пыталась сражаться за тебя я.

Я не могла представить одного: как ты отсюда попадешь туда. Но однажды мне дали все необходимые стройматериалы, чтобы возвести этот мост. Я слишком поздно осознала, что мост этот будет построен из шипов и не выдержит нас всех.

Хорошие и дурные воспоминания никогда не пребывают в равновесии. Не знаю, почему я привыкла мерить твою жизнь моментами опасности — операциями, переломами, несчастными случаями, — а не моментами умиротворения. Возможно, я пессимистка. Возможно, реалистка. А возможно, всего лишь мать.

Ты всякое будешь слышать обо мне — и правду, и неправду. Важно лишь одно: я не хочу, чтобы случился еще один разлом.

Особенно если он будет не в кости, а в наших отношениях. Потому что против таких разломов, боюсь, медицина бессильна.


СЛИВОЧНАЯ КАРАМЕЛЬ | Хрупкая душа | cледующая глава