home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Амелия

Жила-была на свете девочка, которой хотелось врезать кулаком по зеркалу. Всем она говорила, будто просто хочет увидеть, что находится с другой стороны, но на самом деле ей просто не хотелось смотреть на свое отражение. А еще — у нее появилась бы возможность украсть осколок, пока никто не видит, и вырезать им сердце из груди.

И вот однажды, пока никто не видел, она подошла к зеркалу и заставила себя собрать всю храбрость в кулак и последний раз взглянуть на себя. Но, как ни странно, там никто не отразился. В нем вообще ничего не отразилось. Растерявшись, она протянула руку, чтобы коснуться зеркала, и поняла, что его нет. Что ее рука легко проходит сквозь него.

Так оно и было.

Дело приняло еще более странный оборот, когда она пошла гулять по потустороннему миру и люди не сводили с нее глаз — и не потому, что она была уродина, а потому, что все хотели быть такими, как она. В школе дети спорили за право сесть рядом с ней в столовой. На вопросы учителя она всегда отвечала правильно. Почтовый ящик ее переполнялся любовными письмами от мальчишек, которые жить без нее не могли.

Поначалу ей это ужасно нравилось — как будто с поверхности ее тела при каждом появлении на людях взмывала ракета, — но скоро наскучило. Ей, понимаете ли, не хотелось раздавать автографы, когда она просто покупала жвачку на заправке. Она надевала розовую футболку — и к большой перемене в розовых футболках красовалась вся школа. Ей надоело постоянно улыбаться.

И тогда она поняла, что в зазеркалье всё примерно так же, как здесь. Никому до нее, по большому счету, нет дела. Люди подражали ей и восхищались ею не потому, что она была такая прекрасная, а потому, что им хотелось заполнить пустоту в своих жизнях, — и они воображали ей спасительницей.

Она решила вернуться обратно. Но нужно было сделать это украдкой, чтобы никто не видел: иначе народ повалил бы за ней толпой. Проблема была в том, что остаться одной у нее никак не получалось. Ей снилось, что ее преследуют какие-то люди, что они режутся о зеркальные осколки, пытаясь втиснуться в раму вслед за ней. Они лежали, истекая кровью, на полу и широко распахнутыми от удивления глазами смотрели, какой она стала в своем родном мире — никому не нужной и заурядной.

Когда терпение у нее иссякло, она пустилась наутек. Она знала, что люди бегут за ней, но ей уже некогда было о них думать. Она намеревалась пролететь сквозь вселенную через зеркало — и будь что будет. Но, домчавшись до заветного стекла, она лишь расшибла себе лоб: его заменили. На место волшебного портала поставили цельный кусок толстого, непроницаемого стекла. Она приложила к нему ладони. «Куда же ты? — спрашивали со всех сторон. — Можно и нам с тобой?» Она не отвечала. Она просто стояла у зеркала и смотрела на свою старую жизнь, где ее больше не было.


Я осторожно присела на краешек твоей постели.

— Привет, — шепнула я, потому что ты вообще могла еще спать под действием анестезии.

— Привет. — Твои веки несмело поднялись.

Ты казалась такой крошечной, даже с огромной шиной на ноге. Судя по всему, с этим новым стержнем в бедре у тебя больше не будет таких серьезных переломов. Я однажды видела хирурга-ортопеда в передаче по телеку. Он был вооружен дрелями, пилами, металлическими пластинами и прочими жуткими штуковинами — ни дать ни взять строитель, а не врач. От одной мысли, что всё это в тебя вколачивали, я бледнела и готова была шлепнуться в обморок.

Но я не могла объяснить тебе, почему этот перелом испугал меня сильнее всех предыдущих. Может, у меня в голове это происшествие смешалось с другими, помельче, но такими же страшными: как я прочла письмо о разводе, как папа позвонил мне из больницы и сказал, что мне придется ночевать одной. Я никому об этом не говорила, потому что у родителей, понятно, и своих хлопот хватало, но в ту ночь я так и не смогла заснуть. Я всю ночь просидела за кухонным столом с самым большим ножом в доме: вдруг вломятся грабители? Заснуть мне не давал чистый адреналин — и сомнение, что моя семья когда-нибудь вернется домой целой и невредимой.

Но вышло как раз наоборот. Домой вернулась не только ты, но и мама с папой. И они не просто разыгрывали для тебя спектакль — они действительно были вместе. Они дежурили у твоей постели посменно, они договаривали друг за друга начатые фразы. Я будто прошибла волшебное стекло — и очутилась в сказочном мире своего прошлого. Какая-то часть меня верила, что их воссоединил твой перелом, и если это было так, то страдала ты не зря. Но другая часть меня твердила только одно: «У тебя галлюцинации, Амелия, это счастливое семейство — всего-навсего мираж».

В Бога я, в общем-то, не верила, но можно было и перестраховаться: я заключила с высшими силами негласную сделку. Если мы снова заживем как одна семья, я больше не буду ныть. Я не буду дразнить сестру. Я не буду блевать. Я не буду себя резать.

Не буду, не буду, не буду.

Тебе же, видно, моего оптимизма не хватало. Мама говорила, что после операции ты постоянно плакала и ничего не хотела есть. Слезы были якобы вызваны анестезией, но я задалась целью тебя развеселить.

— Эй, Википедия, — сказала я, — хочешь «M&M’s»? Из пасхальных запасов.

Ты помотала головой.

— А мой «Айпод» хочешь одолжить?

— Не хочу слушать музыку, — пробормотала ты. — Ты не обязана хорошо ко мне относиться просто потому, что меня скоро не станет.

У меня по спине побежали мурашки. Мне что, не всё рассказали о твоей операции? Ты что, типа умирала?

— Что ты несешь?

— Мама хочет от меня избавиться, потому что со мной такое происходит. — Ты вытерла глаза кулачками. — Такой ребенок, как я, никому не нужен.

— С ума сошла? Ты же не серийный убийца. Не мучаешь бурундуков и вообще не делаешь ничего мерзкого. Ну разве что пытаешься за столом пропеть гимн отрыжками…

— Я только один раз это делала! — возмутилась ты. — Но сама подумай, Амелия, никто же не держит дома поломанные вещи. Их рано или поздно выкидывают.

— Уиллоу, уж поверь мне: никто не хочет от тебя избавиться. А если выгонят, я первая с тобой убегу.

Ты икнула.

— Клянешься?

Мы сцепились мизинцами, и я сказала:

— Клянусь!

— Мне нельзя летать на самолетах, — совершенно серьезно заявила ты, как будто нам немедленно нужно было планировать маршрут. — Врач сказал, что детекторы в аэропорту будут срабатывать. Дал маме справку.

Которую я, вероятно, забуду, как забыла другую справку перед последней нашей поездкой.

— Амелия, — спросила ты, — а куда мы поедем?

«Назад» — это была моя первая мысль. Но я не могла тебе объяснить, как туда добраться.

Может, в Будапешт? Я плохо представляла себе, где находится Будапешт, но мне нравилось это слово: оно как будто взрывалось на языке. Или в Шанхай. Или на Галапагосские острова, или на остров Скай. Мы сможем вдвоем объехать вокруг света, устроим такое сестринское цирковое шоу: девочка, которая ломает кости, и девочка, которая бьется на мелкие кусочки.

— Уиллоу, — сказала мама, — мне нужно с тобой поговорить.

Интересно, давно она наблюдала за нами с порога?

— Амелия, оставишь нас наедине?

— Ладно.

Я послушно выскользнула из комнаты. Но вместо того чтобы спуститься вниз, как она рассчитывала, я осталась в коридоре, где всё было прекрасно слышно.

— Уиллс, — сказала мама, — никто тебя не выгонит.

— Прости, что я сломала ногу, — сквозь слезы прошептала ты, — Я думала, если я долго ничего не буду ломать, ты решишь, что я нормальный ребенок…

— Всякое бывает, Уиллоу. — Я услышала всхлип кровати: мама присела. — И никто тебя не винит.

— Ты винишь. Ты жалеешь, что родила меня, Я сама слышала.

То, что случилось в следующий миг, пронеслось настоящим торнадо у меня в голове. Я думала об этом иске, испортившем нам жизнь. Я думала об отце, который, возможно, снова уйдет через считаные минуты. Я вспоминала, как жила еще год назад, когда на руках у меня не было шрамов, когда у меня еще была лучшая подруга, когда я не была толстой и проглоченная еда еще не падала мне в желудок свинцовыми брусками. Я думала о словах, которые мама произнесла в ответ, и о том, не ослышалась ли я.


предыдущая глава | Хрупкая душа | Шарлотта