home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Амелия

Февраль 2007 г.

За всю свою жизнь я ни разу никуда не ездила на каникулы. Я даже за пределы Нью-Гэмпшира не выезжала — не считая той поездки в Небраску вместе с тобой и с мамой. Но даже ты не будешь спорить, что три дня смотреть старые серии «Тома и Джерри» по больничному телевизору, пока у тебя берут анализы, — это не то же самое, что валяться на пляже или любоваться Большим каньоном. Так что можешь представить, как я обрадовалась, когда узнала, что мы всей семьей отправляемся в Диснейленд. Ехать мы собирались на зимних школьных каникулах. Посреди нашей гостиницы должен был ходить поезд-монорельс.

Мама начала составлять список аттракционов, которые нам нужно будет посетить. «Мир тесен», «Летающий слоненок Дамбо», «Полет Питера Пэна».

— Но это же для детей! — пожаловалась я.

— Это самые безопасные аттракционы, — сказала она.

— Может, «Космическая гора»? — предложила я.

— «Пираты Карибского моря», — ответила она.

— Отлично! — воскликнула я. — Впервые в жизни поеду на каникулы, а удовольствия никакого не получу!

С этими словами я вихрем вылетела из комнаты. И хотя не слышала их разговоров со второго этажа, общий смысл я могла представить: «Амелия опять капризничает».

Странно, но когда такое случается (а случается оно почти всегда), мама даже не пробует что-то исправить. Она слишком занята тобой и поручает это папе. Вот и еще один повод для зависти: тебе он родной отец, а мне всего лишь отчим. Своего родного отца я не знаю. Они с мамой расстались еще до моего рождения, и она клянется, что лучшего подарка, чем исчезнуть из нашей жизни, он и придумать не мог. Шон меня удочерил и ведет себя так, будто любит меня не меньше, чем тебя. Только в голове у меня типа как сидит здоровенная черная заноза: я всегда помню, что этого не может быть.

— Мел, — начал он, зайдя в мою комнату (я только ему разрешаю так себя называть, потому что это слово напоминает мне о школе), — я понимаю, что ты уже готова кататься на «взрослых» горках. Но мы не хотим, чтобы Уиллоу скучала.

«Ведь если Уиллоу заскучает, станет скучно всем нам!» Ему даже не пришлось произносить это вслух, я и так услышала.

— Мы просто хотим провести эти каникулы одной дружной семьей, — сказал он.

Я немного подумала и сказала:

— «Чашки».

Как будто это слово сказал кто-то другой.

Папа пообещал отстоять мою заявку, и хотя мама поначалу ни в какую не соглашалась — ты же можешь удариться об толстую штукатурку внутри чаши! — ему все же удалось ее убедить, что мы будем кружить, зажав тебя посредине, и ты не ушибешься. После переговоров он с такой гордостью улыбнулся мне, что я не нашла в себе сил сказать, насколько мне безразличны эти дурацкие «чашки».

Вспомнила о них я только потому, что несколько лет назад смотрела передачу о Диснейленде. Фея Колокольчик плыла по Волшебному Королевству, как комарик, прямо над головами посетителей. Одна семья, в которой дочки были примерно нашими ровесницами, пошла кататься на «чашки» в виде Безумного Шляпника. Я глаз не могла от них оторвать: у старшей дочки волосы были коричневые, как у меня, а отец, если прищуриться, был похож на нашего папу. Эта семейка выглядела такой счастливой, что у меня заболел живот. Я знала, что люди в этом ролике не были настоящей семьей, что «мама» и «папа» — это, скорее всего, два одиноких рекламных актера, а «детей» своих они впервые увидели утром перед съемками, но мне очень хотелось, чтобы они таки были семьей. Я хотела поверить, что они искренне смеются и улыбаются, когда их бешено крутит в аттракционе.

Выбери десять человек с улицы, посади их в одну комнату и спроси, кого им больше жаль, меня или тебя. Мы обе знаем, что ответ очевиден. Сложно заметить что-то за твоими шинами и повязками; сложно думать о чем-то другом, когда тебе пять лет, а выглядишь ты на два. Когда твои бедра так странно выгибаются, если тебе вообще удается пойти. Я не хочу сказать, что тебе пришлось проще. Я хочу сказать только то, что мне пришлось труднее. Ведь когда я думаю, что мне не повезло, я смотрю на тебя — и мне становится еще хуже из-за того, что я так подумала.

Можешь примерно представить себе, как я живу.

«Амелия, не прыгай на кровати: поранишь Уиллоу».

«Амелия, сколько раз я просила тебя не разбрасывать носки по полу? Уиллоу может споткнуться».

«Амелия, выключи телевизор».

Хотя я смотрела его всего полчаса, а ты по пять часов таращишься в экран, как зомби.

Я понимаю, что говорю, как законченная эгоистка, но, с другой стороны, это же все правда, я действительно так себя чувствую. Мне, может, всего двенадцать, но этих двенадцати лет хватило, чтобы понять: наша семья не такая, как другие семьи, и никогда такой не станет. Наглядный пример: какая семья собирает целый чемодан4бинтов и гипса «на всякий случай»? Какая мама целыми днями ищет информацию о больницах в Орландо?

Наконец наступил день отъезда. Пока папа загружал багажник, мы с тобой сидели за кухонным столом и играли в «камень-ножницы-бумага».

— Раз, два, три! — выкрикнула я, и мы обе выбросили «ножницы».

Я могла бы догадаться: ты всегда выбрасываешь «ножницы».

— Раз, два, три, — снова отсчитала я и теперь показала «камень». — Камень ломает ножницы, — сказала я и стукнула тебя по руке кулаком.

— Осторожней! — предупредила меня мама, хотя смотрела в другую сторону.

— Я выиграла.

— Ты всегда выигрываешь!

Я засмеялась.

— Потому что ты всегда выбрасываешь «ножницы»!

— Ножницы изобрел Леонардо да Винчи. — сказала ты.

Ты вообще знаешь кучу всего такого, о чем не знает больше никто и на что всем другим наплевать. Ты же все время читаешь, или лазишь в Интернете, или смотришь по каналу «История» передачи, от которых меня клонит в сон. Люди всегда удивлялись, встретив пятилетнего ребенка, которому известно, что сливной бачок звучит нотой ми-бемоль, а старейшее слово в английском языке — town, «город». Но мама говорила, что многие дети с ОП рано выучиваются читать и вообще у них «хорошее чувство языка». Я думала, это вроде мышцы: мозгами ты пользовалась чаще, чем остальными частями тела, которые могли сломаться. Неудивительно, что ты говорила, как маленький Эйнштейн.

— Я все взяла? — спросила мама, обращаясь к самой себе, и в стотысячный раз прошлась по списку. — Письмо! Амелия, нам нужна справка от врача.

Она имела в виду письмо от доктора Розенблада, в котором подтверждалось очевидное: ты больна ОП, ты лечишься у него в больнице — «для экстренных случаев». Прикольная формулировка, учитывая, что у тебя экстренный случай шел за экстренным случаем. Письмо лежало в бардачке вместе с документами на машину, инструкцией по эксплуатации от фирмы «Тойота», рваной картой Массачусетса, чеком из автомастерской и жвачкой без фантика, успевшей порасти плесенью. Я уже проводила инвентаризацию, пока мама расплачивалась за бензин.

— Если оно в машине, почему ты не можешь достать его по дороге в аэропорт?

— Потому что забуду, — объяснила мама.

В комнату вошел отец.

— Мы готовы, — провозгласил он. — Ну, что скажешь, Уиллоу? Поедем в гости к Микки?

Ты расплылась в довольной улыбке, как будто Микки Маус — это настоящая гигантская мышь, а не девочка-подросток в костюме, вынужденная подрабатывать летом.

— У Микки Мауса день рождения восемнадцатого ноября, — объявила ты, пока мы помогали тебе слезть с кресла. — Амелия выиграла у меня в «камень-ножницы-бумага».

— Это потому, что ты всегда выбрасываешь «ножницы», — заметил папа.

Мама, нахмурив брови, в последний раз заглянула в список.

— Шон, ты не забыл «мотрин»?

— Два флакона.

— А фотоаппарат?

— Черт, я его достал и положил на тумбочку… Солнышко, — обратился он ко мне, — сбегаешь за ним? А я тем временем усажу Уиллоу в машину.

Я кивнула и побежала вверх по лестнице. Спускаясь с фотоаппаратом, я увидела, что мама осталась в кухне одна. Она медленно обернулась на мои шаги, и я прочла на ее лице растерянность: она словно не знала, что делать, если Уиллоу нет рядом. Она выключила свет и заперла входную дверь, а я вприпрыжку бросилась к машине. Отдав папе фотоаппарат и пристегнувшись, я наконец позволила себе признать: пускай это и глупо для двенадцатилетней девушки, но я ужасно хотела скорее попасть в Диснейленд! Я мечтала о лучах солнца, о песнях из диснеевских мультфильмов и монорельсах посреди гостиницы… Я и думать забыла о письме доктора Розенблада.

А значит, во всем, что произошло, была виновата я.

Мы даже не добрались до этих идиотских «чашек». Пока мы прилетели и доехали до гостиницы, дело шло уже к вечеру. Только мы ступили на Главную улицу, с которой открывался вид на замок Золушки, как началась гроза. Ты сказала, что проголодалась, и мы свернули в старинное кафе-мороженое. Папа стоял в очереди, взяв тебя за руку, а мама как раз несла салфетки к столику, за которым сидела я.

— Смотри! — воскликнула я, указывая на громадного Гуфи, который пытался неуклюже погладить по голове кричащего младенца.

Б тот миг, когда мама выронила одну салфетку, а папа выпустил твою руку, чтобы достать кошелек, ты помчалась к окну — и поскользнулась на крохотном бумажном квадратике.

Мы все, словно в замедленной съемке, наблюдали, как у тебя подкашиваются ноги и ты с силой падаешь назад. Ты посмотрела на нас, и твои белки сверкнули голубой вспышкой — как бывало всегда, когда ты что-нибудь ломала.

Люди в Диснейленде как будто ожидали чего-то такого. Не успела мама объяснить мороженщику, что ты сломала ногу, как в кафе вбежали двое санитаров с носилками. Повинуясь маминым указаниям — она всегда указывает врачам, что им делать, — они кое-как взгромоздили тебя на носилки. Ты не плакала — с другой стороны, ты не плакала почти никогда. Однажды я сломала мизинец, играя в тетербол на школьной площадке, и закатила страшную истерику, когда палец покраснел и раздулся. Но ты не проронила ни слезинки даже тогда, когда сломанная кость в руке проткнула тебе кожу.

— Тебе не больно? — шепотом спросила я, пока санитары устанавливали носилки на колеса.

Прикусив нижнюю губу, ты кивнула.

У ворот нас уже ждала машина «скорой помощи». В последний раз взглянув на Главную улицу, на вершину металлического конуса, где примостилась «Космическая гора», на детей, которые вприпрыжку бежали внутрь, а не наружу, я забралась в машину, которую вызвали для нас с отцом, чтобы мы могли поехать вслед за «скорой» в больницу.

Мне было странно очутиться в другой приемной. В нашей больнице все тебя знали, а врачи слушались маму. Здесь же всем было на нее наплевать. Они сказали, что переломов в бедре может быть два, а из-за этого часто открывается внутреннее кровотечение. Мама пошла с тобою на рентген, а мы с папой остались сидеть на зеленых пластмассовых стульях в приемной.

— Мне очень жаль, Мел, — сказал он, но я только пожала плечами. — Может, перелом несложный и завтра мы сможем вернуться в парк.

Мужчина в черном костюме, которого мы встретили в Диснейленде, сказал, что даст нам какие-то «контрамарки», если мы вернемся на следующий день.

Был вечер субботы, и на людей, которые приходили в больницу, смотреть было куда интереснее, чем в телек. Два мальчика, которым уже пора было поступать в колледж, смеялись каждый раз, когда смотрели друг на друга: у обоих текла кровь по лбу, из одного и того же места. Старичок в расшитых блестками штанах схватился за правый бок, а девушка, говорившая только по-испански, еле удерживала на руках орущих близнецов.

Сквозь двойные двери справа от нас вдруг молнией вылетела мама, а за ней медсестра и еще какая-то женщина в полосатой юбке и красных туфлях на высоких каблуках.

— Письмо! — сквозь слезы выкрикнула мама. — Шон, куда ты дел письмо?

— Какое еще письмо? — спросил папа, но я уже поняла, о чем она. И в этот момент меня начало тошнить.

— Миссис О’Киф, — сказала женщина в красных туфлях, — пожалуйста, не при людях!

Она тронула маму за руку, и мама, иначе не скажешь, буквально сложилась пополам. Нас отвели в комнату с потрепанным красным диваном, маленьким овальным столиком и искусственными цветкми в вазе. На стене висела фотография с двумя пандами, и я старалась смотреть только на них, пока женщина в красных туфлях — она представилась Донной Роман из Департамента по вопросам семьи — разговаривала с нашими родителями.

— Доктор Райс связался с нами, поскольку его встревожил характер полученных Уиллоу травм, — сказала она. — Искривление руки и рентгеновские снимки показывают, что это не первый ее перелом.

— Уиллоу больна остеопсатирозом, — сказал папа.

— Я уже говорила ей! — вмешалась мама. — Но она и слушать не желает.

— Не имея на руках врачебного свидетельства, мы вынуждены более подробно изучить этот случай. Это простая формальность, ради защиты детей…

— Я хотела бы защитить своего ребенка! — Мамин голос резал, как бритва. — И я бы хотела вернуться к своему ребенку, чтобы сделать это.

— Доктор Райс — профессионал в своей области…

— Если бы он был профессионалом, то знал бы, что я не вру! — парировала мама.

— Насколько я поняла, доктор Райс пытается связаться с лечащим врачом вашей дочери, — сказала Донна Роман. — Но в субботу вечером выйти на связь довольно тяжело. Пока что я бы попросила вас подписать разрешение на полное медицинское обследование Уиллоу. Ей проверят все кости, сделают необходимые неврологические анализы… А мы тем временем можем побеседовать.

— Меньше всего Уиллоу нужны сейчас какие-то анализы, — сказала мама.

— Послушайте, мисс Роман, — вступился папа, — я офицер полиции. Неужели вы думаете, что я стал бы вам лгать?

— Я уже поговорила с вашей женой, мистер О’Киф, и непременно поговорю с вами… но сейчас меня интересует сестра Уиллоу.

Я открыла рот — и тут же закрыла, не сумев ничего сказать. Мама пристально смотрела на меня, как будто пыталась передать свои мысли, а я глядела в пол, пока передо мной не выросли красные каблуки.

— Ты, должно быть, Амелия, — сказала она, и я кивнула. — Давай-ка немного пройдемся. Что скажешь?

Когда мы выходили, путь нам перегородил полицейский, похожий на папу, когда он надевает форму.

— Пусть отвечают порознь! — скомандовала Донна Роман, и он кивнул. Затем она отвела меня к автомату со сладостями в конце коридора. — Чего ты хочешь? Лично я — поклонница шоколада, но ты, возможно, из тех девчонок, что дня не проживут без чипсов?

Сейчас, без родителей, она показалась мне гораздо приятнее. Я тут же указала на батончик «Сникерс», решив, что надо воспользоваться моментом.

— Ты, наверное, совсем не так представляла себе каникулы? — Я покачала головой. — С Уиллоу уже случалось что-то похожее?

— Конечно. У нее часто ломаются кости.

— А как это происходит?

Эта тетка вроде бы должна была быть умной, но явно не производила такого впечатления. А как вообще ломаются кости?

— Ну, она падает. Или ударяется обо что-то.

— «Ударяется»? Или же ее «ударяют»?

Однажды какой-то мальчик сбил тебя с ног во дворе детского сада. Ты, в общем-то, неплохо умела уклоняться, но в тот день бежала слишком медленно.

— И это бывает.

— А кто был рядом с Уиллоу, когда она сломала кость в этот раз?

Я вспомнила, как вы с папой стояли, держась за руку, у кассы.

— Мой папа.

Она поджала губы и скормила еще несколько монет в автомат, который теперь выплюнул бутылку воды. Открутила крышку. Я хотела, чтобы она предложила мне попить, но стеснялась просить.

— Он был в плохом настроении?

Я вспомнила папино лицо, когда мы мчались в больницу вслед за «скорой». Вспомнила его руки, сжатые в кулаки, пока мы ожидали известий о новом переломе Уиллоу.

— Да. В очень плохом настроении.

— По-твоему, он сделал это потому, что злился на Уиллоу?

— Сделал что?

Донна Роман опустилась на корточки, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Амелия, ты можешь мне обо всем рассказать. Обещаю, тебя никто не тронет.

Тут-то я и догадалась, что она имеет в виду.

— Папа не злился на Уиллоу! Он ее не бил. Произошел несчастный случай!

— Таких несчастных случаев можно избежать.

— Нет… Вы не понимаете… Это из-за Уиллоу…

— Что бы ни делали дети, это не оправдывает жестокого обращения с ними, — вполголоса пробормотала Донна Роман, но я все-таки расслышала ее слова. Потом она встала и зашагала обратно, даже не пытаясь услышать меня. — Мистер и миссис О’Киф, — сказала она, — мы вынуждены поместить ваших детей под опеку с целью защиты.

— Давайте просто поедем в участок и обо всем поговорим, — предложил папе полицейский.

Мама обхватила меня за плечи.

— «Опека с целью защиты»? Это как?

Донна Роман твердой рукой — правда, не без помощи полицейского — попыталась нас разъединить.

— Мы хотим гарантировать детям безопасность, пока вопрос не разрешится. Уиллоу переночует здесь.

Она попыталась вывести меня из комнаты, но я ухватилась за дверь.

— Амелия?! — закричала мама как безумная. — Что ты ей наговорила?!

— Я хотела сказать правду.

— Куда вы ведете мою дочь?

— Мама! — завизжала я, протягивая к ней руку.

— Идем, солнышко, идем, — приговаривала Донна Роман и все тянула меня.

Как я ни кричала и ни отбивалась, меня все же выволокли из больницы. За пять минут борьбы у меня онемели пальцы. Только тогда я поняла, почему ты не плачешь, когда тебе больно. Поняла, что бывает такая боль, которую не выплакать.

Я слышала выражение «приемная семья» по телевизору, встречала его в книжках, но мне всегда казалось, что туда отдают сирот и детей из гетто — ну, знаете, таких, у которых родители торгуют наркотиками. Я и не думала, что это имеет отношение к нормальным девочкам вроде меня, которые живут в милых домиках, получают кучу подарков на Рождество и никогда не ложатся спать голодными. Но, как выяснилось, миссис Уорд — хозяйка этого временного приюта — могла быть обычной мамой. И судя по фотографиям, облепившим всю свободную поверхность в доме вместо обоев, когда-то она и была обычной мамой. Она встретила нас на пороге в красном халате и тапочках, похожих на розовых поросят.

— Ты, наверное, Амелия, — сказала она, приоткрывая дверь.

Я ожидала увидеть целый выводок детей, но никого, кроме меня, там не оказалось. Миссис Уорд отвела меня в кухню, где пахло моющим средством и вареными макаронами, и поставила передо мной стакан молока и блюдце с шоколадным печеньем.

— Ты, должно быть, проголодалась, — сказала она, и хотя это было правдой, я помотала головой. Я не хотела у нее ничего брать: это значило бы, что я сдалась.

В моей спальне стоял комод, небольшая кровать, накрытая стеганым одеялом в вишенку, и телевизор с пультом. Родители никогда не поставили бы мне в комнату телевизор: мама говорит, что телевидение — это Корень Зла. Я сообщила об этом миссис Уорд, и она рассмеялась.

— Может, так оно и есть, — сказала она. — С другой стороны, бывают в жизни случаи, когда серия «Симпсоны» — лучшее лекарство.

Она достала из выдвижного ящика чистое полотенце и ночную рубашку на несколько размеров больше, чем нужно. Интересно, откуда это у нее? И давно ли тут спала девочка, которая носила эту рубашку и вытиралась этим полотенцем?

— Моя дверь — прямо по коридору, — сказала миссис Уорд. — Тебе еще что-нибудь нужно?

Да, нужно.

Мне нужна моя мама.

Мне нужен мой папа.

Мне нужна ты.

Мне нужно попасть домой.

— И долго, — выдавила я, — мне придется тут жить?

Это были первые слова, которые я произнесла в ее доме.

Миссис Уорд грустно улыбнулась.

— Я не знаю, Амелия.

— А мои родители… они тоже в приюте?

— Вроде того, — неуверенно ответила она.

— Я хочу увидеть Уиллоу.

— Завтра утром мы первым делом отправимся в больницу. Годится?

Я кивнула. Мне очень хотелось ей поверить. Обняв это обещание, как дома обнимала плюшевого лосенка, я могла проспать до утра. Я могла убедить себя, что все обязательно будет хорошо.

Улегшись, я попыталась вспомнить всю ту чушь, которую ты бормочешь перед сном, пока я кричу тебе: «Да замолчи же!» Чтобы проглотить пищу, лягушки закрывают глаза… Одного карандаша хватает на непрерывную линию длиной в тридцать пять миль… «Аргентина манит негра» — это палиндром…

Я, кажется, начала понимать, зачем ты таскаешь с собой эту ненужную информацию, как другие дети — любимые одеяла: повторяя эти факты вновь и вновь, я ощущала себя в безопасности. Почти. Только не знала почему. То ли потому, что приятно быть хоть в чем-то уверенной, когда вся жизнь вокруг состоит из вопросительных знаков, то ли потому, что это напоминало мне о тебе.

Я до сих пор чувствовала голод — а может, пустоту внутри, непонятно. Когда миссис Уорд ушла в свою спальню, я осторожно встала с кровати и на цыпочках прокралась в коридор. Включила свет, прошла в кухню, открыла холодильник. Мои босые ноги обдало холодом. Я уставилась на нарезки, запаянные в пластик, на груды яблок и персиков в нижнем отсеке, на солдатские шеренги апельсинового сока и молока. Услышав, как мне показалось, скрип половицы, я схватила все, что поместилось в руках: буханку хлеба, тарелку спагетти, горсть шоколадного печенья — и побежала обратно в комнату. Закрыв дверь, я разложила свои сокровища на постели.

Сначала — только печенье. Но тут живот заурчал, и я съела спагетти — брала я их руками, так как вилки не было. Потом я отщипнула хлеба, потом еще и еще. Не успела я опомниться, как остался один целлофан. «Что со мной? — подумала я, поймав свое отражение в зеркале. — Кто вообще способен есть буханку хлеба целиком?!» Я и внешне была довольно мерзкая: мышиного цвета волосья, вьющиеся в дождь, далеко посаженные глазенки, кривой передний зуб, жирная задница, торчащая из джинсов, как тесто из кадушки, — а внутри стала еще противнее. Я представила, что внутри у меня — громадная черная дыра, вроде той, о которой нам рассказывали на уроках физики. Эти черные дыры засасывают в себя всё. Учительница называла их «пылесос пустоты».

Все, что во мне было хорошего и доброго, всё, что мне приписывали люди, всё это было отравлено одним-единственным желанием, притаившимся в самом темном уголке моей души: желанием родиться в другой семье. Настоящая «Я» мечтала, чтобы ты вообще не рождалась на свет. Настоящая «Я» смотрела, как тебя грузят в «скорую», и хотела сама остаться в Диснейленде. Настоящая «Я» — бездонная яма, которая может проглотить буханку хлеба за десять минут и в ней еще останется свободное место.

Я ненавидела себя.

Даже не знаю, что заставило меня пойти в ванную (розочки на обоях, мыльце в форме зверюшек) и засунуть два пальца в горло. Может, я чувствовала, как по моим венам течет яд, и хотела выплеснуть его наружу. Может, я хотела себя наказать. Может, я хотела управлять той частью себя, которая управлению не поддавалась, и тогда, надеялась я, все остальное тоже вернется в норму. «Крыс никогда не рвет», — однажды сказала ты, и я вспомнила твои слова в тот момент. Одной рукой придерживая волосы, я блевала до тех пор, пока не опустела, пока, насквозь вспотев, не откинулась на спину и не подумала с облегчением: «Да, хотя бы это я могу, хотя бы тут я не напортачила, пускай мне и сделалось еще хуже». Желудок сводило в спазмах, на языке горчила желчь, ощущения были отвратительные — но теперь я, по крайней мере, могла найти этому физическую причину.

На подкашивающихся ногах я кое-как забралась в чужую постель и нащупала пульт. По глазам как будто прошлись наждачной бумагой, горло драло, но заснуть я не могла. Вместо этого я листала кабельные каналы, натыкаясь то на передачи об интерьерах, то на мультики, то на ночные ток-шоу, а то и на состязания поваров. На двадцать второй минуте «Шоу Дика Ван Дайка» показали рекламу Диснейленда — как будто дразнили меня, шутили надо мной, делали мне предупреждение. Кто-то будто пнул меня в живот: вот она, фея Колокольчик, вот эти счастливые лица, вот это довольное семейство, только что, наверно, слезшее с «чашек».

А если родители не вернутся?

Вдруг ты не выздоровеешь?

Вдруг мне придется остаться здесь навсегда?

Из глаз потекли слезы, и я закусила угол наволочки, чтобы миссис Уорд не услышала моих всхлипов. Выключив звук, я смотрела, как незнакомое семейство в полной тишине кружит на аттракционах Диснейленда.


CR `EME PATISSERIE | Хрупкая душа | cледующая глава