home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1979 год

Нью-Йорк

Джек, Джей-Ти и Ральф сидели на корточках в чулане под лестницей, ведущей на второй этаж в пентхаус Сент-Брайда. Здесь хранился пылесос, а десятилетние мальчишки обменивались бейсбольными карточками и делились секретами.

— Я поменяю тебе Кейта Фернандеса на Луиса Альварадо, — пообещал Джей-Ти.

— Я похож на идиота? — нахмурился Ральф. — Фернандес стоит троих из «Уайт Сокс».

— У меня есть Брюс Саттер, — сказал Джек. — Меняю на Фернандеса.

— Клёво!

Мальчики обменялись карточками и перевернули их, чтобы прочесть приведенную информацию. В воздухе плыл едва различимый запах жевательной резинки.

— А у меня Дон Байлор, — сказал Джей-Ти.

— В этом году Калифорния — отстой!

Ральф захихикал.

— Я бы карточкой с Байлором даже собачье дерьмо с улицы убирать не стал.

— Он самый ценный игрок, придурок!

Тем не менее Джей-Ти засунул карточку назад в пачку.

Неожиданно Ральф поднял вверх самую желанную бейсбольную карточку этого лета с изображением Уилли Старгелла из «Питтсбург Пайрэтс».

— Готов поменяться. Если сговоримся.

Джек порылся в своих карточках. Ральф не согласится ни на Палмера, ни на Гидри — лучших игроков, которые были в его коллекции. Существовала единственная карточка, на которую можно было выменять Старгелла, хотя сам игрок был откровенно дерьмовым аутфилдером в команде «Чикаго Уайт Соке» и не смог бы даже отбить крученый мяч, если бы тот висел перед его носом на веревке. И эта карточка Джека вызывала зависть юных коллекционеров.

— Ни фига себе! — выдохнул Джей-Ти. — У Джека есть Расти Кунц!

— Чувак, у тебя есть Кунц! — простонал Ральф.

— Мне нужен Кунц! — заорал Джей-Ти и покатился по полу, изображая истерику и одновременно смеясь до слез, так что даже начал задыхаться.

Ральф протянул руку за карточкой.

— Спорим, легче отдавать Кунца, когда знаешь, что получаешь настоящее сокровище.

— Ты это к чему?

Ральф, сложив губы бантиком, послал ему воздушный поцелуй.

— О Джек, — пискляво произнес он, — ты самый удивительный мальчик в школе!

Джей-Ти фыркнул.

— Рэчел Ковингтон готова установить на стадионе бигборд, так она в тебя влюбилась.

— Ничего не влюбилась, — рассердился Джек. — Она просто девочка.

Допустим, она частенько крутится возле него после того случая, как он заставил одного старшеклассника прекратить распускать слухи о том, что у нее месячные начались еще в восемь лет. И что с того, что у нее грудь вываливается из лифчика? У всех девчонок когда-нибудь она вырастет. К тому же, как казалось Джеку, от нее одни неприятности — наверное, она бьет по подбородку, когда бежишь на время или определенную дистанцию.

— Тили-тили тесто, Джек с Рэчел… — запел Ральф.

— Заткнись! — Джек вырвал карточку с Кунцем из рук Ральфа.

— Ты чего?

— Мне Рэчел Ковингтон не нравится, понятно?

— Да ладно тебе! — пробормотал Ральф.

Неожиданно дверь отворилась. Корасон, кухарка и экономка в одном лице, уперев кулаки в толстые бока, сердито взглянула на мальчишек.

— Вылезайте! — приказала она. — Мне нужно убирать.

Они выскочили из своего укрытия, прихватив коробочки с бейсбольными карточками. Джей-Ти с Ральфом толкали друг друга локтями, когда шли по коридору.

— У меня нет невесты! — крикнул им вслед Джек и так сильно сжал в кулаке карточку с Расти Кунцем, что она сломалась.


Оказалось, что Корасон не только, как обычно, подметает и пылесосит дом. Звонила мама Джека и предупредила, что ждет гостей. Джек сидел на табурете, наблюдая, как мексиканка терзает кусок теста на разделочной доске, и представлял, что это лицо Ральфа.

— Если хочешь есть, — сказала мексиканка, — отрежь себе хлеба.

— Я хлеба не хочу.

— Нет? Тогда чего ты уставился на тесто, как голодный?

Джек поставил локти на стол.

— Просто тоже хочу что-нибудь отмутузить.

Корасон придвинула к нему кусок теста.

— Прошу! — Она вытерла руки, оставив на фартуке бледно-желтые следы. — Что-то Джей-Ти с Ральфом убежали как ошпаренные.

Джек пожал плечами.

— Они неудачники.

— Неужели? Еще сегодня утром ты не мог дождаться, пока они придут. — Она обхватила ладонями руки Джека, и они стали вместе вымешивать тесто. — Вы поссорились?

— Рэчел Ковингтон мне не нравится. То есть я хочу сказать, что она мне нравится, но… но я ее не люблю. Я вообще девчонок не люблю.

— Они тебя дразнили?

— Я просто за нее заступился, потому что она не могла за себя постоять.

— Тогда ничего удивительного, что она запала на тебя, амиго.

Джек подпер щеку ладонью, не обращая внимания на то, что руки в муке.

— Кора, почему девчонки так себя ведут? Почему нельзя просто поблагодарить и все?

Корасон улыбнулась.

— Ты знаешь, как твоя мама составляет список тех, кому следует отправить открытку на Рождество? Она посылает их людям, которые присылают открытки ей, и с каждым годом этих людей становится все больше.

— Да уж, — пробормотал Джек. — А мне приходится облизывать эти чертовы марки!

— Следи за своими выражениями! — предупредила она. — Понимаешь, так и любовь. Один раз проявишь внимание, даже мимоходом, и ты навсегда в ее списке.

— А если я не хочу посылать Рэчел открытку в ответ?

Экономка засмеялась.

— Никогда не знаешь, что будет. Может, она все равно будет их присылать. А может, однажды пробежит список глазами и вычеркнет тебя.

— Я не хочу, чтобы она в меня влюблялась, — прошептал Джек. — Я скажу ей, чтобы перестала.

— Можешь сказать, но это ничего не изменит.

Джек ткнул кулаком в тесто.

— Почему?

— Потому что это ее сердце и только ей выбирать, кого любить, — ответила мексиканка.


Не было ничего удивительного в том, что Анна-Лиза Сент-Брайд брала под свое крыло и приводила в дом очередную «несчастную» в чулках и на высоких каблуках, которую отбила у сутенера на Седьмой авеню. Часто женщины приезжали в пентхаус с разбитой губой или сломанным носом, окутанные стыдом так же плотно, как и дешевым пальто, которое было на них надето. Около недели они жили в доме Сент-Брайдов, а потом появлялись из гостевой комнаты в джинсах и хлопчатобумажной рубашке; волосы, стянутые сзади в пучок, открывали заживающее лицо без грамма косметики. Джека всегда удивляли эти трансформации. Приходили старухами, а оказывались девушками-подростками.

Это были проститутки. Джеку этого знать не следовало, потому что ему было всего десять и его родители предпочитали делать вид, что проституции в Нью-Йорке не существует, как нет хулиганов, мэра-демократа и крыс в Централ-парк. Его в комнаты к гостям не пускали. Мать ходила туда-сюда, как Флоренс Найтингейл, носила им суп и одежду, а еще романы феминисток, таких как Бетти Фридан и Глория Стейнем. Отец как-то окрестил этих писательниц «цыпочками, которым не хватает настоящего мужика». Но хотя все делали вид, что между шлюхой наверху и приехавшей погостить двоюродной сестрой нет никакой разницы, Джек знал правду… и почему-то от этого знания у него всегда немного побаливал живот.


Как всегда, когда пентхаус блестел, а хлеб стоял в духовке, в воздухе витало ожидание. Джек сидел на лестнице и перебирал свои бейсбольные карточки, но на самом деле просто ждал, кто приедет в этот раз.

Без пятнадцати четыре приехала мама. А женщина, приехавшая с ней, оказалась совсем не женщиной.

Во-первых, она была меньше Джека. У нее были настолько большие глаза, что они занимали пол-лица, а такого грустного рта, больше похожего на крошечную прорезь, Джеку еще видеть не доводилось. Руки девочки нервно подергивались, как будто ей просто необходимо было что-то держать.

— Это Эмма, — сказала мама.

А девочка повернулась и стремглав бросилась назад в лифт.

Это было второе, что отличало ее от обычных «гостей»: она здесь оставаться не хотела.


— Отлично, — вздохнула Анна-Лиза, — в таком случае я еду в тюрьму.

Джозеф Сент-Брайд вздохнул.

— Анни, я понимаю, что у тебя разрывается сердце. Но ты не можешь забрать ребенка у родителей без разрешения опекунского совета.

— Ты ее видел? Что мне оставалось делать?

Она говорила так тихо, что Джеку пришлось напрячь слух, чтобы услышать разговор за закрытыми дверями библиотеки.

— Джозеф, ей всего девять лет. Ей девять лет, а ее сорокалетний дядя ее насилует!

Джек знал, что такое изнасилование: невозможно жить с такой матерью — предводительницей крестоносцев в борьбе против насилия над женщинами — и не знать этого. Изнасилование как-то связано с сексом, а секс — нечто слишком неприличное, о чем даже думать стыдно. Он попробовал представить, как Эмма, которая кричала и упиралась, когда ее несли наверх, занимается этим со взрослым мужчиной, и его чуть не вырвало.

— Пойди сам посмотри! — вдруг крикнула мама, и они поспешно вышли из библиотеки, настолько сосредоточенные на своем споре, что, слава богу, не заметили сидящего у дверей Джека.

Он тайком пробрался за ними. Они заперли девочку. Джек не помнил, чтобы за все годы, что мама занимается спасением несчастных женщин, она хотя бы раз кого-то закрывала в комнате.

Отец негромко постучал и вошел.

— Эмма, привет, — мягко сказал он. — Я муж Анны-Лизы.

Эмма открыла рот и начала кричать. Ее крик эхом отозвался у Джека в голове, и, вероятно, из-за него внизу даже лопнуло несколько хрустальных бокалов.

— Выйди, — велела мать, — она тебя боится.

Джозеф вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и посмотрел на Джека.

— Мне очень жаль, что ты стал этому свидетелем.

Джек пожал плечами.

— А мне жалко Эмму, — ответил он.


Анна-Лиза обратилась в суд и получила временную опеку над Эммой. Прошел месяц. Девочка начала есть, стала выглядеть здоровее. Но каждую ночь она пыталась сбежать.

Однажды ее нашли под лестницей, где любил прятаться Джек с приятелями. Один раз в мусоропроводе. Еще раз ей удалось выбежать в прихожую, где Корасон ее и догнала.

Мама говорила: все потому, что Джозеф напоминает Эмме о том, что с ней произошло.

— Меня выгоняют из собственного дома. Никуда не поеду! — возмущался отец, и ссора вспыхивала с новой силой.

Джек ничего не говорил, но сам думал, что маму должно перестать беспокоить то, от чего бежит Эмма. На его взгляд, тайна заключается в том; куда она направляется.


Джек соорудил ловушку для грабителей, натянув перед дверью нейлоновую леску, уверенный, что обязательно проснется от шума падающего на ковер тела. Он выпрыгнул из постели и увидел лежащую на полу полностью одетую Эмму.

Она взглянула на него, оценивая, не из тех ли он, кого стоит бояться.

— Все в порядке, — прошептал Джек. — Я никому не скажу.

До этой секунды он не думал о том, что придется хранить ее секрет, возможно, даже помочь ей бежать.

Эмма прищурилась.

— Гонишь!

В устах ребенка это слово прозвучало странно, как будто рой мух слетел с губ, когда она открыла рот. Джек протянул руку, чтобы помочь девочке встать, но она поднялась сама.

— Я хочу убраться отсюда.

— Ладно.

— И ты меня не остановишь.

Джек пожал плечами.

— И не собирался.

Он скрестил руки на груди, надеясь, что выглядит так же круто, как ему кажется.

Эмма прошла мимо него. Господи, если мама узнает, что он делает, ему несдобровать! Он смотрел, как девочка неслышно крадется по восточной дорожке, устилавшей лестницу.

— Эмма! — шепотом окликнул он.

Она обернулась.

— Ты бейсбол любишь?


Ему раньше и в голову не приходило проводить время с девчонкой, тем более дарить ей подарки, но они с Эммой заключили договор. За каждую ночь, когда она не будет убегать, он станет давать ей две бейсбольные карточки. Она понятия не имела, что Стив Ренко и Чак Рейни — отстой, что означало, что Джек жертвует своими самыми плохими карточками. Они сидели на полу в его комнате, и он учил ее отбивать мяч, показывал полупозиции, рассказывал о призе знаменитого питчера Сая Янга.

Она разговаривала мало. А когда открывала рот, то говорила ерунду. Рассказывала, что слышала, как кровать стучит о стену, когда ее мать с отцом этим занимаются, — просто омерзительно. Еще Эмма сказала, что Корасон давным-давно уже забыла, что такое мужчина. Как будто хотела своими словами шокировать Джека. Каждый раз, когда Эмма заводила свою песню, Джек смотрел, будут ли опять слетать с ее губ мухи, и молчал.

Однажды ночью он проснулся и обнаружил у своей кровати Эмму.

— Ты проспал.

Он взглянул на часы — два часа ночи.

— Прости, — пробормотал он, садясь на кровати. И вспомнил, что ему больше нечего дарить. — Эмма, я отдал тебе уже половину своих карточек. Больше я не могу отдать.

— Да?

Она казалась совсем маленькой в ночной сорочке и халате. Пояс халата был дважды обернут вокруг талии. Халат раньше принадлежал Джеку, мама просто вытащила его из шкафа.

Джек свесил ноги с кровати.

— Поэтому если хочешь уходить, то тебе лучше поспешить.

Эмма уставилась в пол. Странная девочка, всегда пристально разглядывает малейшие детали. Она знает, сколько веснушек у Джека на ухе, помнит, что на третьей ступеньке есть трещина в форме буквы «W».

— Может быть, завтра ночью, — сказала она.


Через неделю они лежали на его кровати, не касаясь друг друга. Джек еще раньше заметил, что с кем бы Эмма ни вступала в контакт, она всегда оставляла между собой и остальными несколько сантиметров.

— У тебя есть подружка? — спросила Эмма.

— Нет.

— Почему?

Джек пожал плечами.

— Не люблю девчонок.

— Меня же любишь.

Верно. Ее он любил. Он взглянул на Эмму. Вопрос, который он всегда хотел задать, распирал его изнутри.

— Куда ты все время рвешься?

Она не стала делать вид, что не поняла.

— Домой. Куда же еще?

Такого ответа Джек ожидал меньше всего.

— Но… ты не можешь, — запнулся он. — Ты же только что оттуда сбежала.

Эмма непонимающе смотрела на него.

— Это твоя мама забрала меня оттуда. С чего ты решил, что я хотела уйти?

Джек почувствовал, как заливается краской.

— Там было небезопасно. Твой дядя…

— Любит меня, — горячо заверила Эмма. — Он любит меня.

Джек готов был поспорить на все оставшиеся у него карточки, что Эмма даже не заметила, что плачет.


Джек застал Корасон в прачечной, где мексиканка отделяла белое белье от цветного.

— Может быть, если я повторю это еще раз семьсот, ты научишься выворачивать одежду, когда кладешь ее в корзину, а?

Он уселся на крышку сушилки, свесил ноги.

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Как узнать, что ты кого-то любишь?

Корасон подняла глаза, и на мгновение ее руки застыли.

— Это сложный вопрос, — ответила она. — Обычно ты сам себе должен на него ответить.

— Если любишь человека, хочешь о нем заботиться, верно?

Она лукаво улыбнулась.

— Кое-кто передумал насчет Рэчел Ковингтон?

— И если любишь человека, то не должен его обижать?

— Да, — согласилась Корасон, — но иногда, тем не менее, такое случается.

Да уж, только еще больше запутался! Джек поблагодарил Кору и бросился вон из прачечной, вверх по лестнице. Дверь в комнату Эммы была, как обычно, закрыта. Но ей как-то удалось украдкой выбраться из комнаты, когда никто не видел, потому что на пороге его спальни лежала стопка аккуратно перевязанных бейсбольных карточек.

Так он узнал, что девочка хочет сбежать.


Джеку казалось, что веки весят килограммов по пятнадцать каждое: почему так тяжело после полуночи не смыкать глаз? Он слез на пол и сделал еще пятьдесят приседаний, потом стал мерить шагами комнату. Его родители только-только легли спать. Он знал, что Эмма дождется, пока все крепко заснут, и только потом выскользнет из своей комнаты.

В двадцать минут второго Джек сглотнул и направился в комнату Эммы. Впервые он отправлялся в ее спальню, а не принимал гостью в своей. И хотя у него было лишь отдаленное представление о том, что могло произойти между Эммой и ее дядей, но он предположил, что случилось это все у нее в постели.

Джек решил: либо его план сработает, либо она своим криком перебудит весь дом.

Он повернул ключ в замке, который она без труда открывала, и в полоске света, падающего из коридора, проскользнул в комнату. Еще секунду назад Эмма лежала лицом к стене, а в следующую уже пристально смотрела на Джека огромными, как блюдца, глазами. Ее тело было напряжено, как струна.

— Тс-с, — успокоил Джек. — Это всего лишь я.

Похоже, Эмма не очень-то успокоилась. Она не шелохнулась и продолжала хранить мертвое молчание.

— Можно мне сесть?

Она не ответила. Джек ощутил, как закололо в животе от осознания того, что никто никогда раньше не спрашивал у нее разрешения. От его веса матрас прогнулся, и Эмма скатилась к его согнутому колену, как деревянный чурбан.

— Я хотел тебе кое-что показать, — прошептал он. — Я хотел тебе показать, что человек, который любит, не всегда причиняет боль.

Он глубоко вздохнул и взял ее за руку.

Она замерла. Они впервые дотронулись друг до друга, исключая те случайные прикосновения, когда обменивались бейсбольными карточками. Она ожидала, что он сделает еще что-то, что-то настолько отвратительное, что Джек даже не хотел об этом думать. Но он сидел, сжимая ее ладошку, пока Эмма не протянула вторую руку и не накрыла ею ладонь Джека, пока не заползла к нему на колени, как ребенок. Она уже и забыла, что ей всего-то девять лет.


Последняя неделя июня 2000 года Сейлем-Фоллз, Нью-Хэмпшир | Жестокие игры | 29  июня 2000 года Окружная тюрьма Кэрролла, Нью-Хэмпшир