на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



ПРЕСТУПЛЕНИЯ КОММУНИЗМА


«Жизнь проиграла смерти, но память побеждает в борьбе с небытием»

Цветэн Тодоров Заблуждения памяти



История — это «наука человеческих бедствий»1*, по выражению Р. Кено, и наш бурный век красноречиво подтверждает эту формулу. Разумеется, и в минувшие времена иные народы и государства демонстрировали примеры массового насилия. Главные европейские державы замешаны в торговле черными рабами; французская колонизация, несмотря на известные положительные стороны, была отмечена, вплоть до конца колониальной эпохи, рядом отвратительных эпизодов. Культ насилия, до сих пор в определенной степени присущий североамериканскому обществу, корнями уходит во времена истребления индейцев и рабства черных.


* Авторские примечания обозначаются арабскими цифрами и расположены в конце книги. (Прим. ред. )


Тем не менее наш век явно превзошел в этом отношении предшествующие века. Достаточно беглого ретроспективного обзора, чтобы прийти к выводу, что XX век — это столетие грандиозных гуманитарных катастроф: две мировые войны, нацизм, не говоря о локальных катастрофах в Армении, Биафре, Руанде и других странах. Оттоманская империя осуществила подлинный геноцид армян, Германия — евреев и цыган. Италия Муссолини отметилась убийствами эфиопов. Чехи с трудом, но признали, что их поведение по отношению к судетским немцам в 1945—1946 годах не заслуживает, мягко говоря, одобрения. Даже маленькая Швейцария в наши дни уличена в использовании золота, украденного нацистами у истребленных ими евреев, хотя это деяние всё же нельзя полностью отождествлять с геноцидом.

Среди трагедий, потрясавших мир в XX веке, коммунизм — этот грандиозный феномен эпохи, начавшейся в 1917 году и окончившейся в Москве в 1991, — занимает одно из самых значительных мест. Коммунизм родился ранее фашизма и нацизма и пережил их на много лет, затронув четыре великих континента.

Что в точности мы подразумеваем под термином «коммунизм»? Необходимо сразу же сказать о различии между доктриной и практикой коммунизма. Как философское и политическое учение коммунизм существует века, даже тысячелетия. Разве Платон в диалоге О государстве не обосновал идею коммунистического города, где люди не развращены богатством и властью, где царствуют мудрость, порядок и справедливость? А такой выдающийся мыслитель и государственный деятель, как сэр Томас Мор, канцлер Англии в 1530-х годах, автор знаменитой Утопии, сложивший голову под топором палача Генриха VIII, — разве не был он провозвестником «идеального» государства? Утопические воззрения выглядят вполне законными как средство социальной критики. Они участвуют в борьбе идей, они вдохновляют наши демократии. Однако тот коммунизм, о котором пойдет речь здесь, не принадлежит заоблачному миру высоких идей. Это очень реальный коммунизм, существовавший на земле в определенное время, в определенных странах, воплотившийся в фигурах известных вождей — Ленина, Сталина, Мао Цзэдуна, Хо Ши Мина, Ким Ир Сена, Кастро.

Какова бы ни была степень причастности коммунистических учений, возникших до 1917 года, к практике реального коммунизма — а это мы еще рассмотрим, — все-таки именно коммунизм запустил машину систематических репрессий, доходивших временами до высшей степени государственного террора. Так ли уж неповинна во всем этом идеология? Ограниченные или схоластические умы могут сколько угодно утверждать, что реальный коммунизм не имеет ничего общего с коммунизмом идеальным. Действительно, бессмысленно было бы возлагать на учения, явившиеся на свет еще до Иисуса Христа или в Средние века, или даже в девятнадцатом веке, ответственность за то, что вершилось в двадцатом... Однако, как написал Игнасио Силоне, «в действительности, революции, как деревья, познаются по плодам своим». И русские социал-демократы, известные под именем «большевиков», не без оснований решили свою партию переименовать вскоре после захвата власти в «Российскую коммунистическую»*. И так же не случайно у стен Кремля они воздвигли монумент во славу тех, кого считали своими предтечами — Мора и Кампанеллы**.


* На VII съезде в марте 1918 года. (Прим. ред. )

**Имеется в виду созданный по предложению Ленина памятник-обелиск выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся. Памятник был открыт 7 ноября 1918 года в Александровском саду. На обелиске были высечены имена; Маркс, Энгельс, Либкнехт, Лассаль, Бебель, Кампанелла, Мелье, Уинстлей, Т. Мор, Сен-Симон, Вальян, Фурье, Жорес, Прудон, Бакунин, Черышевский, Лавров, Михайловский, Плеханов. (Прим. ред. )


От преступлений единичных, от резни ограниченной, вызываемой обстоятельствами, коммунистические режимы в целях обеспечения своей власти переходили к преступлениям массовым, к террору как средству управления. Правда, через некоторый промежуток времени (несколько лет для стран Восточной Европы и несколько десятилетий для Советского Союза или Китая) террор терял свою свирепость, режимы стабилизировались, система каждодневного подавления становилась более мягкой, ограничиваясь в основном цензурой всех средств массовой информации, жестким контролем границ и высылкой диссидентов. Но «память о терроре» продолжала жить, и страх населения перед возможными репрессиями способствовал надежности и эффективности управления. Ни один из коммунистических экспериментов, бывших временами весьма популярными на Западе, не смог избежать этой закономерности: ни Китай «Великого Кормчего», ни Корея Ким Ир Сена, ни даже Вьетнам «доброго дядюшки Хо», ни Куба пламенного Фиделя и его фанатичного сподвижника Че Гевары; нельзя не упомянуть в этом ряду и Эфиопию Менгисту, Анголу Нето и Афганистан Наджибуллы.

Преступления коммунизма не укладываются в рамки законности и обычая ни с точки зрения исторической, ни с точки зрения моральной. В этой книге преступная сторона коммунизма рассматривается как одно из его основных, конституирующих свойств. Возможно, раньше вопрос не ставился именно таким образом. Нам возразят, что большинство этих деяний отвечает понятию «законности»: они совершались государственными учреждениями и по законам режимов, признанных международным сообществом, режимов, чьи руководители принимались с большой помпой властями демократических государств, режимов, с которыми заключались международные договоры и соглашения. Но разве не так же обстояло дело и с нацизмом? Преступления, которые мы рассматриваем в этой книге, не квалифицируются как преступления в соответствии с юридическими нормами коммунистических государств, их надо рассматривать с точки зрения неписаного кодекса естественных и неотъемлемых прав рода человеческого.

Исторический анализ коммунистических режимов и коммунистических партий, их политики, отношений со своим обществом и со всем остальным миром не сводится к измерению размаха этих преступлений, размаха террора и репрессий. В СССР и странах «народной демократии» после смерти Сталина, в Китае — после смерти Мао, террор смягчился, общество начало «расцветать всеми цветами», мирное сосуществование — даже если оно было «продолжением классовой борьбы в других формах» — стало реальной нормой международной жизни. Однако архивные документы, показания многочисленных свидетелей убедительно доказывают, что террор был с самого начала основной составляющей современного коммунизма. Отбросим мысль о том, что единичный случай убийства заложников, единичный расстрел возмутившихся рабочих, массовая гибель от голода крестьян отдельной местности — всего лишь «происшествие», относящееся к той или иной стране, к тому или иному времени. Мы исследовали каждый участок этого обширного поля и убедились, что коммунистическая система была преступной во все времена своего существования.

Так о чем же мы будем говорить, о каких именно преступлениях? Преступления коммунизма неисчислимы: назовем прежде всего преступления против духа, а также против культуры вообще и национальных культур в частности. По распоряжению Сталина были взорваны сотни церквей в Москве и других городах России; Чаушеску снес исторический центр Бухареста, воздвигнув на его месте, в угоду своей мегаломании, помпезные здания и проложив широченные проспекты; Пол Пот заставил разобрать по камешку кафедральный собор в Пномпене и оставил разрушаться в гуще джунглей храмы Ангкора; во время маоистской «культурной революции» хунвейбинами были сожжены или уничтожены другим путем бесценные художественные сокровища. Но как бы ни были тяжелы эти варварские акции для отдельных народов и для всего человечества, еще более тяжким грузом ложатся на их плечи массовые убийства людей, гибель мужчин, женщин, детей.

Мы остановимся только на преступлениях против личности, что составляет суть такого явления, как террор. Мы включаем их в общий перечень, не уточняя, какая практика характеризует тот или иной режим. Расправа осуществлялась самыми различными способами: расстрел, повешение, утопление, забивание до смерти; смерть в результате искусственно вызванного голода, оставление на произвол судьбы жертвы с запретом оказывать ей помощь; депортация — смерть во время транспортировки (передвижение пешим порядком или в неприспособленных вагонах), в местах высылки и принудительных работ (изнурительный труд, болезни, недоедание, холод). Использовались также боевые отравляющие вещества, организовывались автомобильные катастрофы. Что касается периодов, именуемых гражданской войной, то в этом случае провести различие между теми, кто погиб в вооруженных столкновениях с властью, и жертвами массовой резни среди гражданского населения достаточно сложно.

Всё-таки мы можем подвести предварительный итог, который дает общее представление о масштабах потерь и позволяет воочию увидеть размах преступлений:

– СССР: 20 миллионов убитых;

– Китай: 65 миллионов убитых;

– Вьетнам: 1 миллион убитых;

– Северная Корея: 2 миллиона убитых;

– Камбоджа: 2 миллиона убитых;

– Восточная Европа: 1 миллион убитых;

– Латинская Америка: 150 тысяч убитых;

– Африка: 1, 7 миллиона убитых;

– Афганистан: 1, 5 миллиона убитых;

– международное коммунистическое движение и партии коммунистов, не стоящие у власти: 10 тысяч убитых.

Общее число убитых приближается к отметке в сто миллионов.

Эти данные обнаруживают большую диспропорцию. «Пальма первенства», бесспорно, принадлежит маленькой Камбодже, где Пол Пот за три с половиной года уничтожил самым жесточайшим образом — всеобщим голодом, варварскими пытками — четвертую часть всего населения страны. Опыт маоистов, однако, поражает своим размахом в том, что касается абсолютного числа жертв. Что же до России времен Ленина и Сталина, то кровь стынет в жилах от продуманности, логики и безжалостной последовательности этого эксперимента.

На первоначальной стадии изучения темы нельзя исчерпать вопрос, требующий дальнейшего углубления и прежде всего определения самого понятия «преступление». Оно должно отвечать «объективным» и юридическим критериям. С понятием «преступления, совершенные государством» юристы впервые столкнулись в 1945 году при учреждении союзниками Международного военного трибунала для суда над нацистскими преступниками. Природу этих преступлений определяет статья 6 Устава Нюрнбергского трибунала, в которой упоминаются три основных вида преступлений: преступления против мира, военные преступления, преступления против человечности. Исследуя в совокупности преступления, совершенные ленинско-сталинским, а затем и другими коммунистическими режимами, мы встречаемся со всеми этими тремя категориями.

Преступлениями против мира согласно статье 6а Устава являются: "Планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений и заверений либо участие в общем плане или заговоре, направленном на осуществление любого из указанных действий". Сталин, бесспорно, совершил эти преступления; примеры тому — тайное сотрудничество с Гитлером, вылившееся в заключение соглашений от 23 августа и 28 сентября 1939 года, раздел Польши и аннексия Советским Союзом государств Балтии, Северной Буковины и Бессарабии. Советско-германский договор от 23 августа, обезопасив Германию от угрозы войны на два фронта, напрямую способствовал развязыванию Второй мировой войны. Новое преступление против мира Сталин совершил, предприняв 30 ноября 1939 года агрессию против Финляндии. Внезапное нападение Северной Кореи на Южную Корею 25 июня 1050 года и последующая интервенция вооруженных сил коммунистического Китая — явления того же порядка. Подрывная деятельность, проводившаяся одно время при поддержке коммунистических партий, финансируемых Москвой, также может считаться преступлением против мира, ибо зачастую имеет следствием развязывание войн; так, коммунистический переворот в Афганистане привел 27 декабря 1979 года к крупномасштабному вторжению советских войск в эту страну и началу войны, которая до сих пор не закончилась.

Военные преступления определены в статье 6b как «исключительные нарушения законов и обычаев войны: убийства, истязания и увод в рабство или для других целей гражданского населения оккупированной территории; убийства или истязания военнопленных или лиц, находящихся в море; убийства заложников; грабеж общественной или частной собственности; бессмысленное разрушение населенных пунктов; разорение, не оправданное военной необходимостью». Эти законы и обычаи были записаны в различных конвенциях, из которых наиболее известна Гаагская конвенция 1907 года, гласящая: «Во время войны гражданское население и участники боевых действий остаются под защитой принципов права, установленного цивилизованными народами, законов гуманности и требований совести».

А ведь множество военных преступлений были совершены по распоряжению Сталина или с его одобрения. Ликвидация почти всех польских офицеров, сдавшихся в плен в 1939 году (4, 5 тысячи расстрелянных в Катыни — всего лишь один эпизод этой акции), — самый наглядный тому пример, получивший широкую огласку. Но преступления несравненно большего размаха остались по существу незамеченными, в их числе — убийства или смерть в лагерях ГУЛАГа тысяч немецких солдат и офицеров, попавших в плен в 1943—1945 годах; прибавим к этому массовые изнасилования солдатами Красной Армии женщин в оккупированной Германии, не говоря уже о систематическом разграблении промышленных предприятий в странах, занятых Красной Армией. К той же самой статье 6b надо отнести и судьбы организованных участников сопротивления, боровшихся с коммунистической властью с оружием в руках, когда они попадали в плен и отправлялись на расстрел или в ссылку: участь бойцов польского антинацистского сопротивления (ПОВ и АК), «лесных братьев» в Литве и украинских партизан, афганских моджахедов и т. д.

Понятие «преступление против человечности» впервые появилось в совместной декларации правительств Великобритании, Франции и России от 18 мая 1915 года по поводу массовых убийств армян, совершаемых в Турции. Эти убийства были квалифицированы как «новое преступление Турции против человечности и цивилизации». Зверства нацистов побудили Нюрнбергский трибунал заново определить это понятие в своем Уставе (раздел 6с): «... убийства, истребление, обращение в рабство, ссылка и другие жестокие меры, направленные против гражданского населения до или во время войны, или преследование по политическим, расовым либо религиозным мотивам с целью осуществления или в связи с любым преступлением, подлежат юрисдикции трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет».

В своей обвинительной речи в Нюрнберге представитель обвинения от Франции Франсуа де Ментон подчеркнул идеологическую значимость этих преступлений: «Я намерен показать Вам, что эта всеохватывающая организованная преступность проистекает из того, что я позволил бы себе назвать преступлением против человеческого духа, из доктрины, отвергающей все духовные, основанные на разуме и морали ценности, выработанные людьми за тысячелетия их движения по пути прогресса. Эта доктрина стремится отбросить человечество к варварству, но не к естественному и стихийному варварству примитивных народов, а к варварству, осознающему себя, использующему в этих целях все материальные средства, которые современная наука поставила на службу человеку. Преступление против духа — вот в чем первородный грех национал-социализма, откуда исходят все его преступления. Эта чудовищная доктрина называется расизмом. <... > Будь это преступления против мира или военные преступления, это преступления не случайные, их нельзя оторвать от всей цепи событий, они систематичны, они непосредственно и необходимо вытекают из той чудовищной доктрины, которой добровольно служили руководители нацистской Германии».

Франсуа де Ментон указал также, что депортации, призванные обеспечить дополнительной рабочей силой германскую военную машину или истребить противников режима, были «естественным следствием национал-социалистской доктрины, для которой сам по себе человек не имеет никакой ценности, если он не поставлен на службу немецкой расе». Во всех заявлениях Нюрнбергского трибунала выделяется одна важнейшая черта преступлений против человечности: вся мощь государства была поставлена на службу преступной политике. Однако юрисдикция трибунала распространялась лишь на преступления, совершенные во время Второй мировой войны. Необходимо было охватить юридически и ситуации, не относящиеся ко времени этой войны. Новый французский Уголовный кодекс, принятый 23 июля 1992 года, так определяет преступление против человечности: «Депортация, обращение в рабство и систематическая практика казней без суда и следствия, похищение людей, пытки и прочие акты негуманного обращения по политическим, философским, расовым или религиозным мотивам согласно заранее выработанному плану, осуществляемому против какой-либо группы гражданского населения» (курсив наш. —С. К).

Отметим, что все эти определения и, в частности, недавнее определение французского законодательства вполне соответствуют многочисленным преступлениям, совершенным при Ленине и особенно при Сталине, а затем и в других странах, где правили коммунисты, за исключением (требующим еще проверки) Кубы и сандинистского Никарагуа. Принципиальное положение кажется нам бесспорным: коммунистические режимы создают государства, «действующие в условиях идеологической гегемонии». Именно во имя доктрины, положенной в основу коммунистической системы, были уничтожены десятки миллионов невинных людей без какого-либо предъявления им обвинения, являющихся в глазах этой системы преступниками лишь потому, что они принадлежат к дворянам, буржуазии, кулакам... украинцам... даже рабочим или... к членам партии коммунистов! Нетерпимость была положена в основу программы действий. Недаром глава советских профсоюзов Томский заявлял 13 ноября 1927 года в «Труде»: «У нас тоже могут существовать другие партии. Но вот в чем каше принципиальное отличие от Запада, <... > У нас одна партия правит, а все остальные сидят в тюрьме»2.

Понятие преступления против человечности включает в себя ряд точно обозначенных преступлений. Самым характерным из них является геноцид. В связи с геноцидом, осуществленным нацистами в отношении евреев, и с целью уточнения статьи 6с Нюрнбергского трибунала в Конвенции ООН от 9 декабря 1948 года понятию «геноцид» было дано следующее определение: «Под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую: а) убийство членов такой группы; b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы; с) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее; d) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения среди членов такой группы; е) насильственная передача детей, принадлежащих одной группе людей, в другую».

Новый французский Уголовный кодекс расширяет понятие геноцида - «Деяния, совершенные в соответствии с предварительно составленным планом, приведшие к полному или частичному истреблению национального, этнического, расового или религиозного сообщества или другой группы, выделенной по произвольному критерию» (курсив наш - С. К. ). Эта юридическая формула ничуть не противоречит философскому подходу Андре Фроссара, для которого «преступление против человечности — всякое убийство любого человека под единственным предлогом, что он вообще появился на свет»3. Василий Гроссман в великолепной повести Все течет говорит об Иване Григорьевиче, человеке, вернувшемся из лагерей: «Он оставался тем, кем был от рождения, — человеком»*. Потому-то он и был подвергнут гонениям. Французское толкование позволяет подчеркнуть, что геноцид не всегда бывает того типа, какой обрушили нацисты на евреев и цыган, — его жертвами могут стать и социальные группы. В книге русского историка-социалиста Сергея Мельгунова Красный террор в России, изданной в Берлине в 1924 году, приводится инструкция, данная одним из первых шефов ЧК Лацисом своим подручным: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, — пишет Лацис 1 ноября 1918 года, — Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого»4.


* Здесь и далее повесть В. Гроссмана Всё течёт цитируется по изданию: Гроссман В., Собрание сочинений в 4-х т., М. «Вагриус», 1998, т. 4.


С самого начала Ленин и его сподвижники определили для себя рамки беспощадной «классовой войны», когда политические и идеологические оппоненты, а также упрямо неподдающееся население рассматриваются как злейшие враги, подлежащие уничтожению. Большевики решили устранить физически, придав этому законную форму, любую оппозицию, любое сопротивление, пусть даже и пассивное, их власти. Устранению подлежали не только политические, но и социальные группы, такие как дворянство, буржуазия, интеллигенция, духовенство, а также группы профессиональные — армейские и флотские офицеры, чины жандармерии и т. д. Эти действия зачастую принимали характер геноцида. Проводимое с 1920 года расказачивание, несомненно, подходило под определение «геноцид»: группа населения, расположенная в пределах строго очерченной территории, казаки, уничтожалась как таковая, мужчин расстреливали, детей, женщин и стариков депортировали, поселения стирались с лица земли или передавались новым поселенцам, не принадлежащим к казачьему сословию. Ленин, уподобивший казачьи области Вандее времен Французской революции, был намерен применить к ним метод, который Гракх Бабеф, «изобретатель» современного коммунизма, назвал в 1795 году «популицидом»5.

Раскулачивание 1930—1932 годов было всего лишь повторением расказачивания в гораздо больших масштабах. Предпринятое по требованию Сталина, оно проводилось под официальным лозунгом, усердно повторяемым пропагандой: «Ликвидация кулачества как класса». Кулаки, оказывающие сопротивление коллективизации, были расстреляны, другие — вместе с женщинами, стариками и детьми — подверглись высылке. Конечно, они не были ликвидированы поголовно, но тяжкий принудительный труд в необжитых районах Сибири и Крайнего Севера оставлял им мало надежд на выживание. Сотни тысяч людей сложили там свои головы, но точное число жертв так и осталось неизвестным. Что же касается грандиозного голода 1932—1933 годов на Украине, вызванного упорным сопротивлением крестьян насильственной коллективизации, то он за несколько месяцев обрек на гибель б миллионов человек.

Здесь классовый геноцид смыкается с геноцидом расовым: голодная смерть детей украинского кулака, жертв сталинского режима, «тянет на весах» столько же, сколько голодная смерть еврейского ребенка в гетто Варшавы, жертвы режима нацистского. Знак равенства между двумя этими фактами ни в коем случае не затрагивает исключительности «освенцимского феномена»: мобилизации современных технических средств для налаживания самого настоящего «промышленного процесса» — строительства подлинной «фабрики уничтожения» с использованием газа и кремационных печей. Но подчеркнем все же одну особенность многих коммунистических режимов: систематическое использование голода как оружия — власть стремится взять под контроль все наличные запасы продовольствия и через систему рационирования, зачастую довольно сложную, перераспределять их по своему усмотрению в зависимости от «заслуг» тех или иных субъектов. Такой прием может дойти до провоцирования голода, охватывающего гигантские пространства. Вспомним, что начиная с 1918 года странам, находившимся под властью коммунистов, пришлось испытать ужасы голода, уносившего сотни тысяч, если не миллионы жертв. Даже в последние десятилетия два государства Африки, провозгласившие «марксистский путь развития», — Эфиопия и Мозамбик — были опустошены подобным образом.

Можно подвести первый общий итог этим преступлениям:

– расстрелы без суда и следствия десятков тысяч заложников и находящихся в местах заключения лиц и убийства сотен тысяч взбунтовавшихся рабочих и крестьян в период 1918—1922 годов;

– голод 1921—1922 годов, послуживший причиной смерти 5 миллионов человек;

– уничтожение и депортация донских казаков в 1920 году;

– гибель десятков тысяч заключенных концентрационных лагерей в 1918—1930 годах;

– большой террор 1937—1938 годов, в ходе которого было уничтожено около 690 тысяч человек;

– депортация двух миллионов кулаков (и причисленных к ним) в 1930—1932 годах;

– уничтожение посредством неоказания помощи во время организованного властями голода шести миллионов украинцев в 1932—1933 годах;

– депортация сотен тысяч поляков, украинцев, жителей государств Прибалтики, Молдавии и Бессарабии в 1939—1941 годах, а затем в 1944—1946 годах;

– депортация жителей Республики немцев Поволжья в 1941 году;

– депортация крымских татар в 1944 году;

– депортация чеченцев, ингушей и ряда других кавказских народностей в 1944 году;

– депортация и ликвидация городского населения Камбоджи в 1975—1978 годах;

– постепенное уничтожение тибетцев Китаем, начиная с 1950 года, и т. д.

Это далеко не полный перечень преступлений ленинизма и сталинизма и их почти точных копий, совершенных режимами Мао Цзэдуна, Ким Ир Сена, Пол Пота.

Тут остается одна, чисто гносеологическая проблема. Имеет ли право историк пользоваться при характеристике и толковании фактов понятиями «преступление против человечности», «геноцид», относящимися к области юридической? Не слишком ли эти понятия зависят от конкретного события — осуждения нацизма в Нюрнберге, — чтобы стать частью исторического исследования, целью которого является анализ основных сторон явления, актуальных не только на данный момент, но и в дальнейшей перспективе? И не слишком ли обременены эти понятия весьма эмоциональными «оценками», способными исказить объективность исторического анализа?

На первый вопрос отвечает современная история, показывающая, что практика массовых убийств, совершаемых государством или партией, отождествленной с государством, не относится лишь к нацистскому государству или к нацистской партии. Босния, Руанда дали доказательства того, что эта практика по-прежнему существует, к тому же она является одной из основных черт XX столетия.

Что касается второго вопроса, то речь не идет о возвращении к концепциям прошлого века, когда историк часто слову «понять» предпочитал слово «осудить». Однако может ли историк, оказавшись лицом к лицу с неисчислимыми человеческими трагедиями, причиной которых были определенная идеология и политика, полностью пренебречь принципами, с которыми связана наша иудео-христианская цивилизация и наша демократическая культура, — таким, например, как уважение к человеческой личности? Многие известные историки без всяких колебаний применяют термин «преступления против человечности», как, например, Жан-Пьер Азема в статье Аушвиц6 («Освенцим») или Пьер Видаль-Наке, который в связи с процессом Тувье в своих Размышлениях о геноциде пишет: «Говорят о Катыни, об убийствах Советами пленных польских офицеров. Катынь полностью подпадает под определения Нюрнберга»7. Таким образом, нам представляется, что мы вполне законно можем употреблять эти определения применительно к преступлениям, совершенным коммунистическими режимами.

Помимо вопроса о прямой ответственности коммунистов, стоявших у власти, возникает вопрос и о пособничестве. Канадский Уголовный кодекс, модернизированный в 1987 году, устанавливает в статье 7 (3. 77), что причастность к правонарушению, определяемому как «преступление против человечности», включает в себя покушение, пособничество, подстрекательство, совет, одобрение или фактическое согласие (курсив наш — С. К. ). Кроме того, преступлениями против человечности считаются: покушение, участие в заговоре, согласие с уже совершенным деянием, совет, помощь или одобрение свершившегося факта [статья 7 (3. 76)] (курсив наш — С. К). Мы видим, что на протяжении 20-50-х годов коммунисты всего мира и многие другие люди вовсю аплодировали сначала политике Ленина, а затем политике Сталина. Сотни тысяч людей состояли в рядах Коммунистического Интернационала в национальных секциях «всемирной революционной партии». В 50-70-е годы другие сотни тысяч пели хвалу «Великому Кормчему», «большому скачку» и «культурной революции» в Китае. Да и совсем недавно немало было тех, кто радовался захвату власти Пол Потом9. Многие из них ответят нам: «Мы ничего не знали». Это правда: утаивание, засекречивание всегда было одним из излюбленных защитных средств коммунистической власти. Но достаточно часто неведение было результатом слепой и воинствующей веры. Ведь уже с 40-50-х годов стали известны многие факты, и оспаривать их было трудно. Многие из этих громогласных подпевал разочаровались в своих вчерашних идолах, но, к сожалению, они сделали это тихо и незаметно. Но как же мы должны оценивать подобную аморальность: молча отказаться от своих взглядов, о которых когда-то заявлялось во всеуслышание, и не извлечь из прошлого никаких уроков!

В 1969 году один из первых исследователей коммунистического террора Роберт Конквест писал: «... трудно устоять перед искушением составить полный перечень неверных толкований и ошибок, допущенных на Западе [в оценке сталинского государства] <... > Мы решили остановиться лишь на нескольких наиболее типичных ошибках, допущенных теми, кто претендует на ясность выводов, моральную зрелость, неподкупность и политическую эрудицию. Один из важных аспектов сталинских репрессий — их воздействие на мировое общественное мнение. Сталин сам учитывал этот аспект, давая распоряжение о проведении процесса Зиновьева». Далее Конквест цитирует слова известного историка-эмигранта Б. Николаевского: «... на все такие доводы* он презрительно отвечает: "Ничего, проглотят!"». «Многие действительно "проглотили", — пишет Конквест, — и это один из факторов, сделавших возможным проведение массовых репрессий в СССР. Суды в особенности были бы малоубедительны, если бы какие-нибудь иностранные и посему "независимые" комментаторы не придавали им юридического значения... » И Конквест делает суровый вывод о том, что есть полное основание «предположить, что если бы процесс Зиновьева [в 1936 поду] был во всеуслышание и более или менее единодушно осужден на Западе, то Сталин, возможно, не действовал так беспощадно... Те, кто «проглотили» тогда советские процессы, стали до некоторой степени соучастниками дальнейших репрессий, пыток и смерти ни в чем не повинных людей»10. Если уж такой мерой измерять моральное и духовное соучастие известного числа некоммунистов, то что же тогда сказать о коммунистах? И как тут не вспомнить о Луи Арагоне, призывавшем в 1931 году создать тайную коммунистическую полицию во Франции11 (правда, потом он публично сожалел об этом и порой выступал с критикой сталинизма).


*Об отношении общественного мнения Европы. (Прим. перев. )


Йозеф Бергер, бывший функционер Коминтерна, «вычищенный» из партии и побывавший в лагерях, цитирует письмо одного из бывших узников ГУЛАГа, оставшегося членом партии и после возвращения из лагерей: «Коммунисты моего поколения приняли власть Сталина. Они одобряли его преступления. Я имею в виду не только советских коммунистов, но и членов других коммунистических партий во всем мире, и это пятно лежит на каждом из нас в отдельности и на всех вместе. И стереть это пятно мы можем только единственным путем: добиться, чтобы такое никогда не повторилось. Что же произошло? Потеряли ли мы разум или теперь мы можем считаться изменниками делу коммунизма? Правда заключается в том, что все мы, включая наиболее близко стоящих к Сталину товарищей, принимали эти преступления за полную противоположность тому, чем они были на самом деле. Нам они представлялись самым большим вкладом в дело борьбы за решающую победу социализма. Мы истово верили, что чем больше растет значение коммунистической партии в Советском Союзе и во всем мире, тем ближе победа социализма. Мы никак не могли представить себе, что внутри самого коммунизма возникнет такое противоречие между политикой и этикой»12.

Бергер со своей стороны вносит необходимое уточнение: «Я считаю, что если можно осуждать позицию тех, кто принял политику Сталина, то это осуждение не стоит распространять на всех коммунистов огульно; еще труднее упрекать их в том, что они допустили все эти преступления. Думать, что эти люди могли противодействовать замыслам Сталина, значит, ничего не понимать в его византийском деспотизме». Бергера «извиняет» то, что он находился в Советском Союзе и потому оказался захваченным сатанинской машиной, вырваться из чрева которой не было ни малейшей возможности. Всё это, возможно, и так, но как быть с коммунистами Западной Европы? Они не находились под непосредственным владычеством НКВД, так какое же ослепление вынуждало их по-прежнему превозносить систему и ее главаря? Надо было отцеживать информацию поистине колдовским фильтром, чтобы держать их в столь впечатляющем подчинении! В своем замечательном труде о русской революции Советская трагедия 13 Мартин Мала приподнимает краешек занавеса, говоря о «парадоксе великого идеала, приведшего к великому злодеянию». Другой крупный исследователь коммунизма Анни Кригель настаивает на почти не известной взаимосвязи двух ликов коммунизма: один источает сияние, другой — покрыт мраком.

Цветан Тодоров первым дал объяснение этому парадоксу: «Живущий в условиях западной демократии склонен считать, что тоталитарная система совершенно чужда устремлениям человека. Однако тоталитаризм не мог бы продержаться столь долго, не мог бы увлечь за собой стольких людей, если бы дело обстояло именно так. Но устрашающий механизм тоталитаризма, напротив, работает на редкость эффективно. Коммунистическая идеология рисует перед нами соблазнительную картину прекрасного будущего и побуждает нас стремиться к его созиданию: желание переделать мир во имя идеала — не есть ли это неотъемлемое качество человеческой личности? <... > Более того, коммунистическое общество освобождает индивидуума от ответственности: всё решает оно. А ответственность зачастую представляется весьма тяжким бременем. <... > Для многих привлекательность тоталитарной системы проистекает из неосознанной боязни свободы и ответственности — вот где причина популярности всех авторитарных режимов (такова мысль Эриха Фромма, изложенная им в Бегстве от свободы); а о существовании добровольного рабства говорил еще Ла Боэси»14*.


* Этьсн Ла Боэси — французский гуманист XVI века, автор трактата Рассуждение о добровольном рабстве (Прим. перев. )


Причастность тех, кто вовлечен в добровольное рабство, к злодеяниям никогда не носила и не носит абстрактного характера. Сам факт принятия и (или) ведения пропаганды, призванной скрывать правду, означал и будет означать активное соучастие в преступлениях. Ибо существует единственное средство — хотя не всегда действенное, как только что показала трагедия в Руанде, — борьбы против массовых преступлений, замышляемых и творимых втайне, и это средство — гласность.

Анализ сути феномена коммунистической власти — диктатуры и террора — не слишком легкая задача. Жан Элленштейн определил сталинизм как гибрид методов греческих тиранов и восточных деспотов. Формула соблазнительная, однако она не объясняет своеобразия этого опыта новейшей истории, его всеохватности, весьма отличной от диктатур, знакомых нам по прошлым периодам. Посмотрим же, каково оказалось в реальности коммунистическое правление в разных странах.

Прежде всего стоит напомнить о русской традиции подавления инакомыслия. Большевики боролись с самодержавным режимом царской России, но жестокости этого режима бледнеют в сравнении с ужасами большевистского господства. Российский император предавал своих политических противников суду, где защита могла излагать свои аргументы наравне с обвинением (если не в большем объеме) и призывать в свидетели общественное мнение страны, которого при большевиках вообще не существовало, а также общественное мнение всего мира. Как на предварительном следствии, так и после осуждения с арестантами обходились в соответствии с установленным регламентом, а режим ссылки был сравнительно легким. Ссыльные имели право взять с собой семьи, им было позволено читать и писать что угодно, государство определяло на их содержание известную сумму денег, они могли заниматься охотой и рыбной ловлей, свободно встречаться с товарищами «по несчастью». И Ленин, и Сталин могли убедиться в этом на собственном опыте. Даже Записки из мертвого дома Достоевского, так поразившие в свое время многие умы, представляются довольно безобидными на фоне коммунистических злодеяний. Разумеется, в царской России жестоко подавлялись бунты и восстания. За период 1825—1917 годов в России было приговорено к смертной казни за политические преступления 6360 человек, в 3932 случаях приговоры были приведены в исполнение: 191 — с 1825 по 1905 год и 3741 — с 1906 по1910 год. Но большевики превысили эти цифры уже к марту 1918 года, всего за четыре месяца пребывания у власти. Число жертв царских репрессий не идет ни в какое сравнение с жертвами коммунистического террора.

В 20—40-е годы коммунисты яростно клеймили террор фашистских режимов. Но даже при беглом рассмотрении выясняется, что и здесь сравнение не в пользу обличителей. Итальянский фашизм, первым появившийся на исторической сцене и открыто называвший себя «тоталитарным», сажал в тюрьмы и подвергал жестокому обращению своих политических оппонентов. Тем не менее крайне редко дело доходило до убийств, и в середине 30-х годов в Италии насчитывалось несколько сотен политических заключенных и несколько большее число confinati — лиц, высланных под гласный надзор полиции на острова Средиземного моря. Правда, число политических изгнанников достигало нескольких десятков тысяч.

Накануне войны нацистский террор был направлен против нескольких групп: противников режима, в первую очередь коммунистов, социал-демократов, анархистов и деятелей профсоюзов — они подвергались открытому преследованию, их сажали в тюрьму, но главным образом, помещали в концентрационные лагеря, где они подвергались весьма жестокому обращению. С 1933 по 1939 год в тюрьмах и концлагерях было уничтожено, по суду или без суда, 20 тысяч левых активистов; мы не будем говорить здесь о жертвах сведения внутренних нацистских счетов («Ночь длинных ножей» в июле 1934 года). В другую категорию обреченных на смерть попали немцы, не отвечавшие критерию «представитель здоровой арийской расы», — психически больные, беспомощные инвалиды, старики. Гитлер осуществил страшную акцию в связи с началом войны:. 70 тысяч немцев стали жертвами программы эвтаназии, погибнув в газовых камерах с конца 1939 по начало 1941 года. Программа была свернута ввиду резкого протеста Церкви, но газовые камеры пригодились для ликвидации третьей группы жертв — евреев.

Перед войной меры, направленные на ограничение прав евреев, были широко распространены в Германии, их апогеем стал погром, известный как «Хрустальная ночь», в результате которого несколько сот человек были убиты и 35 тысяч заключены в концлагеря. Однако с началом войны и особенно после нападения на СССР нацисты развязали подлинный террор, итогом которого стали: 15 миллионов убитых среди гражданского населения оккупированных стран, 5, 1 миллиона уничтоженных евреев, 3, 3 миллиона советских военнопленных, 1, 1 миллиона умерших в концентрационных лагерях, сотни тысяч цыган. Добавим к этим жертвам 8 миллионов человек, депортированных для принудительных работ в промышленности и сельском хозяйстве Германии, и 1, 6 миллиона выживших узников концлагерей.

Нацистский террор поражал воображение людей по трем причинам: вопервых, он непосредственно затронул европейцев; во-вторых, нацисты были побеждены, а их главари осуждены в Нюрнберге, их деяния были официально квалифицированы как преступления и заклеймены. И, наконец, разоблачение геноцида оказалось шоковым, преступления потрясали своим внешне иррациональным характером, своей масштабностью и жестокостью.

Мы не ставим себе целью заниматься этой мрачной сравнительной арифметикой, двойной бухгалтерией ужаса, устанавливать иерархию жестокостей. Но факты упрямы, и они показывают, что преступления коммунистов затронули около ста миллионов человек, тогда как нацисты расправились с 25 миллионами. Это простое сопоставление побуждает задуматься о сходстве между режимом, который начиная с 1945 года рассматривается как самый преступный режим нашего века, и другим, который пользовался до 1991 года международным признанием, до сих пор является правящим в некоторых странах и сохраняет своих приверженцев по всему миру. И хотя многие коммунистические партии запоздало осудили преступления сталинизма, они, по большей части, не отреклись от принципов Ленина и не задались вопросом о своей собственной причастности к феномену террора.

Методы, пущенные в ход Лениным и возведенные в систему Сталиным, не только схожи с методами нацистов, но являются их предтечей. Нацисты были во многом подражателями коммунистов. Рудольф Гесс, организатор лагеря в Освенциме, ставший затем его комендантом, оставил знаменательное свидетельство: «Руководство Имперской Безопасности распорядилось доставить комендантам лагерей достаточно подробную документацию, касающуюся русских концентрационных лагерей. Свидетельства очевидцев, беглецов из этих лагерей, дали нам ясную картину условий тамошней жизни. Следует особенно подчеркнуть, что путь, выбранный русскими для уничтожения целых популяций, заключался в использовании людей на каторжных работах»15. Однако тот факт, что масштабы и методы массовых насилий были впервые введены коммунистами и наци могли лишь перенять этот опыт, не означает всё же, по нашему мнению, что можно установить прямую связь между приходом большевиков к власти и появлением нацизма.

На рубеже 20-х и 30-х годов ГПУ положило начало методу квотирования: каждая область, каждый район должны были арестовать, выслать или расстрелять определенный процент лиц, принадлежащих к «чуждым социальным группам». Этот процент спускался сверху как партийная директива. Безумие планирования и учета, мания статистики захватили не только сферу экономики, но и определили тактику и стратегию террора. Начиная с 1920 года, с победы Красной Армии над белыми в Крыму, стали применяться эти статистические, даже социологические методы: жертвы отбирались по строго определенным критериям, на основании анкет, заполнения которых никто не мог избежать. Тот же самый «социологический» метод применялся Советами при организации массовых высылок из Балтийских государств и оккупированной части Польши в 1939—1941 годах. Перевозка высылаемых в товарных вагонах — непременная деталь таких акций — представлялась настолько важной, что в 1943—1944 годах, в самый разгар войны с нацистами, Сталин счел возможным отозвать с фронта тысячи вагонов и десятки тысяч солдат специальных войск НКВД, чтобы в кратчайший срок провести массовую депортацию народов Кавказа. Эта логика геноцида, когда можно пожертвовать на какое-то время успехами в борьбе с внешними врагами ради уничтожения части своего народа, объявленной врагом внутренним, нашла свое крайнее выражение в пароксизмах Пол Пота и его красных кхмеров.

Мысль о сходстве нацизма и коммунизма в том, что касается их методов уничтожения людей, многим кажется кощунственной. Но вот Василий Гроссман, чья мать была убита нацистами в Бердичевском гетто, первым написавший о Треблинке, один из составителей Черной книги об истреблении евреев на территории СССР, заставляет одного из персонажей повести Все течет, украинскую крестьянку, так рассказывать о голоде на Украине: «... и писатели пишут, и сам Сталин, и все в одну точку: кулаки, паразиты, хлеб жгут, детей убивают, и прямо объявили: поднимать ярость масс против них, уничтожать их всех, как класс, проклятых <... > И никакой к ним жалости: они не люди, а не разберешь «что за твари». А дальше рассказчица переходит к другому: «Как немцы могли у евреев детей в камерах душить?.. » И героиня повести заключает: «Кто слово такое придумал — кулачье, неужели Ленин? Чтобы их убить, надо было объявить — кулаки не люди. Вот также как немцы говорили: жиды не люди... »

Как мы видим, удар наносится не столько по отдельной личности, сколько по группе людей. Эта группа, определяемая деятелями террора как «вражеская», является частью общества, и, согласно логике геноцида, она искореняется именно как группа. И тогда механизмы сегрегации и отторжения, свойственные «классовому тоталитаризму», становятся удивительно похожи на методы «расового тоталитаризма». Нацисты предполагали выстроить свое общество будущего на основе «чистоты расы», коммунисты — на основе пролетариата, очищенного от всякой «буржуазной скверны». Переделка обоих обществ замышлялась в похожей манере, даже если критерии отторжения неугодных и были разными. Поэтому несостоятельны претензии коммунизма на универсальность, всеобщность: коли план предназначен для осуществления в мировом масштабе, а какая-то часть человечества провозглашается недостойной этого нового идеального мира, то отличие от нацизма лишь в одном: здесь — страты (классы), там — раса. Злодеяния последователей Ленина, Сталина, маоистов, опыт Камбоджи ставят перед человечеством — и перед правоведами и историками в частности — новую проблему: как квалифицировать преступления по политико-идеологическим мотивам, направленные на уничтожение не только отдельных личностей или ограниченных групп оппонентов, но и огромных масс людей, являющихся частью всего общества? Надо ли вводить новое определение? Некоторые англо-саксонские авторы полагают, что надо, и предлагают термин «политицид». Или следует пойти по пути чешских юристов, называющих все преступления, совершенные при режиме коммунистов, просто «коммунистическими преступлениями»?

Что мы знаем о преступлениях коммунизма? Что хотим узнать? Почему надо было ждать конца века, чтобы эта тема стала предметом научного исследования? Ведь очевидно, что изучение преступлений сталинизма и коммунизма идет с огромным опозданием в сравнении с изучением нацистских преступлений, несмотря на то что на Востоке немало трудов посвящено этой теме.

Здесь нельзя не обратить внимание на поразительный контраст. Победители 1945 года законно поставили в центр своего приговора нацизму его преступления, и особенно геноцид евреев. С тех пор многочисленные исследователи во всем мире работают в этой области. На эту тему написаны сотни книг, сняты десятки фильмов — в их числе такие знаменитые и разные по стилю, кяк Ночь и туман, Выбор Софи, Шоа, Список Шиндлера. Так, Рауль Хильберг поставил в центр своего важнейшего произведения подробное описание методов умерщвления евреев в Третьем рейхе16.

Однако нет подобных же исследований коммунистических преступлений. И если Гиммлер или Эйхман стали для всего мира символами современного варварства, то многим и многим ничего не скажут имена Дзержинского, Ягоды или Ежова. Что же касается Ленина, Мао, Хо Ши Мина и даже Сталина, то, как ни удивительно, о них говорят порой чуть ли не с благоговением. Лото, государственная организация Франции, легкомысленно соединила с именами Сталина и Мао Цзэдуна одно из своих публичных мероприятий. Возможно ли использование имен Гитлера или Геббельса для подобных акций?

Исключительное внимание к преступлениям гитлеризма полностью обоснованно. Оно отвечает стремлению тех, кто стал жертвой этих преступлений, свидетельствовать против них, стремлению ученых понять их, помогает нравственным и политическим авторитетам еще раз утвердить демократические ценности. Но почему так слаб отклик на свидетельства преступлений коммунизма? Что мешает политикам разомкнуть уста? И, главное, откуда это «академическое» молчание о катастрофе, охватывавшей на протяжении восьми десятков лет треть человечества на четырех континентах? Откуда эта неспособность поставить в центр изучения коммунизма прежде всего такую важную проблему, как проблему массовых и систематических преступлений против человечности? Неужели все дело в нашей неспособности их понять? Или, может быть, стоит говорить о намеренном отказе от знания, о боязни проникнуть в суть?

Причины расплывчатости наших представлений о преступлениях коммунизма сложны и многообразны. Главную роль играет здесь извечное стремление преступников стереть следы своих преступлений и оправдать то, чего не удалось утаить. «Тайный доклад» Хрущева в феврале 1956 года, ставший первым признанием коммунистического вождя в преступлениях, совершенных коммунистической властью, представлял собою также и попытку палача замаскировать и скрыть свои собственные злодеяния в период нахождения на посту руководителя коммунистов Украины, где террор свирепствовал особенно люто, возложив вину за них на одного Сталина, вынуждавшего подчиняться его приказам. Помимо этого утаивалась большая часть преступлений — говорилось только о жертвах среди коммунистов, число которых было гораздо меньше, чем среди других групп населения. Да и преступления эти были затуманены эвфемизмом «последствия культа личности» Сталина с целью продлить существование системы с теми же принципами, теми же структурами и теми же кадрами.

Сам Хрущев ярко засвидетельствовал это в своих Воспоминаниях, рассказывая, на какое сопротивление он наткнулся при подготовке «тайного доклада» со стороны своих коллег по Политбюро и, в частности, со стороны одного из самых доверенных лиц Сталина: «Каганович <... > Такой подхалим, как Каганович, да он отца родного зарезал бы, если бы Сталин лишь моргнул и сказал бы, что это нужно сделать в интересах какого-то сталинского дела. Сталину и не требовалось втягивать Кагановича: тот сам больше всех кричал, где надо и где не надо, из кожи вон лез в угодничестве перед Сталиным, арестовывая налево и направо и разоблачая «врагов» <... > Это были позиции <... > шкурные. Это было желание уйти от ответственности, и если состоялось преступление, то замять их и прикрыть»17. Полная недоступность архивов в коммунистических странах, всеобщий контроль над прессой, средствами масс-медиа, связями с заграницей, пропаганда «достижений» режима — вся система дезинформации была вправлена в первую очередь на то, чтобы воспрепятствовать раскрытию правды о преступлениях.

Не останавливаясь на простом утаивании своих злодеяний, палачи всячески боролись с теми, кто пытался проинформировать общество. Ведь у некоторых наблюдателей и аналитиков уже был опыт подобного просвещения современников. После Второй мировой войны это особенно ярко проявилось во Франции в двух случаях. В январе — апреле 1949 года в Париже состоялся судебный процесс, в котором столкнулись Виктор Кравченко, бывший советский крупный функционер, автор нашумевшей книги Я выбрал свободу, раскрывающей подлинную сущность сталинского строя, и коммунистическая газета «Lettres francaises", возглавляемая Луи Арагоном, пытавшаяся доказать лживость книги Кравченко и даже моральную нечистоплотность самого автора. С ноября 1950 по январь 1951 года проходил, опять же в Париже, другой процесс меж той же газетой и Давидом Руссе. Давид Руссе, литератор, бывший троцкист, депортированный нацистами в Германию, получил в 1946 году премию Ренодо за свою книгу Концентрационный мир. 12 ноября 1949 года Руссе призвал всех бывших заключенных нацистских лагерей образовать комиссию для сбора сведений о советских концлагерях, и на него тут же набросилась коммунистическая пресса, отрицавшая само существование этих лагерей. Вслед за призывом Руссе в «Figaro litteraire» 25 февраля 1950 года появилась статья «По поводу расследования о советских лагерях. Кто хуже, Сатана или Вельзевул?». Автором ее была Маргарет Бубер-Нейман, обладательница вдвойне страшного опыта пребывания и в нацистских лагерях, и в советских.

Против людей, пытавшихся пробудить человеческое сознание, вели систематическую борьбу, используя весь арсенал мощного современного государства. Их лишали возможности работать, на них клеветали, их запугивали. А. Солженицын, В. Буковский, А. Зиновьев, Л. Плющ были изгнаны из своей страны, А. Сахаров выслан в Горький, генерал Петр Григоренко помещен в психиатрическую больницу, болгарский диссидент Марков убит уколом отравленного зонта.

При таком давлении многие, не способные признать своим общество, где припеваючи живут доносчики и истязатели, не решались открыто заявить о себе. В уже цитированной нами повести Все течет Гроссман описал такое отчаянное положение. В отличие от евреев, о трагедии которых не давало забыть мировое еврейство, жертвы коммунизма и их близкие долгое время были лишены права на живую память, на поминальную молитву, на возмещение потерь — всё это было запрещено.

А когда, в отдельных случаях, палачам не удавалось скрыть правду о расстрелах, о концлагерях, об искусственно созданном голоде, они пытались обелить злодеяния, нанося на них аляповатый грим. Чтобы оправдать свое право на террор, они пользовались ходячей риторикой революционных фраз: «лес рубят — щепки летят», «нельзя сделать яичницу, не разбив яйца». Владимир Буковский метко ответил на такие ухищрения, сказав, что он видел много разбитых яиц, но ни разу не отведал яичницы. Самым худшим из этих приемов было, пожалуй, извращение языка. Магический словарь превращал систему концлагерей в систему перевоспитания, а палачей — в воспитателей, призванных сделать из людей старого, «прогнившего» общества «нового человека». Зеков — так называли заключенных в советских концлагерях — силой принуждали поверить в поработившую их систему. В Китае узники именовались «обучающимися»: они должны были обучаться правильному, партийному мышлению и отказаться от своих собственных неправильных убеждений.

Как это часто случается, ложь не обязательно бывает простой противоположностью, sensu stricto*, правды и держится на ее подпорках. Слова, вывернутые наизнанку, приобретают другой смысл, искажающий общую перспективу: мы сталкиваемся с социальным и политическим астигматизмом. Однако если деформированное коммунистической пропагандой зрение можно сравнительно легко исправить, то очень трудно возвратить правильное восприятие действительности. Предрассудки и предубеждения живучи. В своей массированной, беззастенчивой пропаганде, в основе которой лежит именно извращение языка, коммунисты действуют как борцы дзюдо: каждую атаку на них они превращают в контратаку, даже критику их террористических методов направляя против самих критиков. И каждый раз какой-нибудь перелицованный коммунистический догмат еще теснее сплачивает ряды активистов и сочувствующих. Так они перевернули первый принцип вероисповедания, сформулированный в свое время Тертуллианом: «Верую, ибо абсурдно».


* В прямом смысле слова (лат).


Одураченные беззастенчивой контрпропагандой, многие интеллектуалы буквально проституируют себя. В 1928 году Горький принимает предложение совершить «экскурсию» на Соловецкие острова, в экспериментальный концлагерь, который затем, по выражению Солженицына, «дал метастазы», породив систему ГУЛАГа. Об этих островах Горький написал восторженные слова, воздав заодно хвалу и советскому правительству, придумавшему этот лагерь. Французский писатель, гонкуровский лауреат 1916 года, Анри Барбюс, за хорошие деньги, не колеблясь, принялся воскурять фимиам сталинскому режиму. В 1928 году он писал о «великолепной Грузии», той самой Грузии, где в 1921 году Сталин руками своего прислужника Орджоникидзе учинил форменную резню, той самой Грузии, где начал свою зловещую карьеру Берия, будущий шеф НКВД, изощренный интриган и садист. В 1935 году Барбюс пишет апологетическую книгу Сталин, становясь тем самым первым официальным сталинским биографом. Корыстолюбие, бесхарактерность, тщеславие, восхищение могучей силой, революционный пыл — каковы бы ни были мотивы, тоталитарные диктатуры всегда находили нужных им подпевал. Коммунистическая диктатура в этом смысле не отличается от других.

По отношению к пропаганде коммунистов Запад долгое время демонстрировал исключительную слепоту, объясняемую и наивным легковерием перед лицом изощреннейшей системы, и боязнью советской мощи, и цинизмом политиканов и дельцов. Эта слепота проявилась в Ялте, когда Рузвельт отдал в руки Сталина всю Восточную Европу в обмен на формальное обещание, что тот как можно скорее проведет в этих странах свободные выборы. Прагматическая лживость присутствовала и в Москве, когда в декабре 1944 года генерал де Голль предал коммунистическому молоху несчастную Польшу, получив за то гарантии социального и политического мира, подтвержденные по возвращении в Париж Морисом Торезом.

Это ослепление было подкреплено, почти узаконено, убеждением коммунистов и вообще многих левых на Западе, что восточно-европейские страны встали на путь «построения социализма», что утопия эта — причина социальных и политических конфликтов в демократических государствах— станет там реальностью. Величие этой реальности подчеркивала в своей посмертно вышедшей работе Укоренение18 Симона Вайль: «Революционные рабочие счастливы иметь за собой государство. Государство, придающее их действиям характер законности, характер обоснованности, характер реальности, т. е. то, что может дать только государство, власть. И в то же время государство это слишюм географически удалено, чтобы давить на них». Коммунизм выставлял в то время свое светлое лицо: он ссылался на гуманистов эпохи Просвещения, на традицию борьбы за социальное освобождение человека, взывал к мечте о «подлинном равенстве», о «благоденствии для всех», воплотившемся в идеях Гракха Бабефа. И это сияющее лицо почти полностью закрывало лик тьмы.

К этому нежеланию — намеренному или нет — знать о размахе преступлений коммунизма добавлялось обычное равнодушие наших современников к своим братьям по разуму. Вовсе не потому, что человек вообще черств душой. Напротив, сколько раз в пограничных ситуациях он показывает, как много хранится в нем неожиданных ресурсов солидарности, дружбы, привязанности и даже любви. Но, подчеркивает Цветан Тодоров, «память о наших бедах мешает нам проникнуться страданиями других»19. И в самом деле, какой европейский или азиатский народ после выхода из Первой, а затем и Второй мировой войны не был занят залечиванием нанесенных многочисленными бедствиями ран? Трудности, которые пришлось пережить Франции в мрачные периоды истории, достаточно впечатляющи. Время, или, вернее, безвременье, оккупации по-прежнему отравляет сознание французов. И то же самое происходит и с историей периода наци в Германии, фашистов в Италии, франкистов в Испании, гражданской войны в Греции и т. д. В нашем веке железа и крови каждый был слишком обременен своими несчастьями, чтобы сочувствовать несчастьям других.

То, что размах преступлений коммунизма был как бы затемнен для западного взгляда, объясняется еще тремя, более специфическими причинами. Первая заключается в приверженности самой идее революции как претворявшейся в жизнь на протяжении XIX и XX веков. Мы и сегодня не до конца попрощались с ней. Ее символы — красное знамя, Интернационал, поднятый кверху кулак—вновь появляются при каждой сколько-нибудь яркой революционной вспышке. Че Гевара снова в моде. Активно и открыто действуют революционные группы, они совершенно законно выражают свои взгляды и с презрением встречают малейшую попытку критически поразмыслить о преступлениях их предшественников. Ничуть не смущаясь, они повторяют старые речи, оправдывающие Ленина, Троцкого или Мао Цзэдуна. Никто не застрахован от этого, и некоторые авторы этой книги верили в свое время в коммунистическую ложь.

Вторая причина — участие Советов в победе над нацизмом, что позволило коммунистам маскировать под горячий патриотизм свои конечные цели захвата власти. Начиная с июня 1941 года все коммунистические партии в оккупированных странах приступили к активному, и зачастую вооруженному, сопротивлению нацистским или итальянским оккупантам. Как и другие участники Сопротивления, коммунисты дорого заплатили за свою борьбу — тысячи расстрелянных, убитых в боях, депортированных. Коммунисты сыграли на этих жертвах, чтобы освятить идеи коммунизма и представить всякую критику в свой адрес как кощунственную. Кроме того, многие некоммунисты в процессе борьбы против общего врага оказались связаны с коммунистами узами солидарности, узами совместно пролитой крови, а это мешало им непредвзято посмотреть на своих боевых товарищей. Во Франции тактика голлистов во многом определялась этими общими воспоминаниями и тем, что генерал де Голль использовал СССР как противовес в трениях с американцами20.

Участие коммунистов в войне, их вклад в победу над нацизмом решительным образом способствовали торжеству понятия «антифашизм» как критерия истинности для левых, и, конечно же, коммунисты постарались выставить себя лучшими представителями и лучшими защитниками антифашизма. Антифашизм стал для коммунизма престижной «товарной маркой», и им не составляло труда во имя антифашизма затыкать рты непокорным. Побежденный нацизм был определен победителями-союзниками как абсолютное Зло, что автоматически переместило коммунизм в лагерь Добра. Это стало очевидным на Нюрнбергском процессе, где Советы выступали в роли обвинителей. В результате были быстро сняты с обсуждения такие щекотливые, с позиций демократических ценностей, вопросы, как заключение Советско-германского пакта о ненападении 1939 года и расстрелы в Катыни. Победа над нацизмом оборачивалась доказательством превосходства советской системы. Во всю мощь коммунистическая пропаганда использовала и настроения, господствовавшие тогда в странах Европы, освобожденных англичанами и американцами: чувство благодарности по отношению к Красной Армии (поскольку они не подверглись ее оккупации) и чувство вины перед народами Советского Союза, принесшего огромные жертвы ради Победы.

В то же время условия «освобождения» Красной Армией Восточной Европы оставались совершенно неверно истолкованными на Западе. Историки не замечали различия между двумя типами освобождения: один привел к восстановлению демократии, другой открыл дорогу к установлению диктатур. В Центральной и Восточной Европе советская система по сути претендовала на наследство Тысячелетнего рейха, и Витольд Гомбрович в нескольких точных образах представил трагедию этих народов: «Окончание войны не принесло полякам освобождения. В этой унылой Центральной Европе она означала лишь то, что на смену одной ночи пришла другая, палачей Гитлера заменили палачи Сталина. В то время как возвышенные души в парижских кафе приветствовали ликующим пением «освобождение польского народа от феодального ига», в самой Польше те же самые сигареты перешли из одних рук в другие и попрежнему жгли человеческую кожу»21. Вот где находится разлом между двумя типами европейского опыта. Однако очень скоро некоторым авторам удалось приподнять край занавеса над методами обращения в СССР с освобожденными от нацизма поляками, немцами, чехами и словаками22. Третья причина «затемнения» более изощренна, а также более деликатна. После 1945 года геноцид еврейского народа казался парадигмой новейшего варварства, заняв все обозримое поле массового террора в XX веке. Коммунисты, отрицая на первых порах специфику нацистских преследований евреев, быстро сообразили, какую выгоду они могут извлечь из признания этой специфики для регулярного реанимирования антифашизма. Призрак «гнусного чрева, еще способного плодоносить» — знаменитая формула Бертольда Брехта — регулярно возникал в их пропаганде по всякому поводу и вовсе без повода. В более поздние времена, подчеркивая «единичность» геноцида евреев и сосредотачивая внимание на исключительности этих зверств, они препятствовали распознаванию явлений того же порядка в коммунистическом мире. Да и можно ли было вообразить, чтобы те, кто своей победой в войне способствовали крушению человеконенавистнической системы, сами действовали теми же методами? Наиболее распространенной реакцией на постановку подобного вопроса был отказ вообще рассматривать такой парадокс.

Первый крутой поворот в официальном признании коммунистических преступлений произошел 24 февраля 1956 года. В тот вечер первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев поднялся на трибуну XX съезда Коммунистической партии Советского Союза. Заседание было наглухо закрыто для гостей, присутствовали только делегаты съезда. В полном молчании, ошеломленные, слушали они, как первый секретарь партии методично разрушал образ «отца народов», «гениального Сталина», бывшего на протяжении тридцати лет героем в глазах всего мирового коммунизма. Этот доклад, известный как «тайный доклад Хрущева», стал основной точкой разлома современного коммунизма. Впервые коммунистический руководитель самого высокого ранга признавал официально, хотя только перед своими товарищей по партии, что режиму, захватившему власть в 1917 году, были свойственны *уклоны» самого преступного характера.

«Господин X» сокрушил одно из главных табу советского режима по многим соображениям. Главная его цель заключалась в том, чтобы приписать злодеяния коммунизма одному Сталину и таким образом ограничить вред, наносимый режиму подобным разоблачением. Равным образом его решение объяснялось и желанием нанести удар по клану сталинистов, сопротивлявшихся действиям Хрущева, которые противоречили методам их былого хозяина; впрочем, летом 1957 года эти люди были отстранены от всех высоких постов. Заметим в этой связи, что в первый раз после 1934 года за их «политической смертью» не последовала смерть реальная, и, оценивая эту простую «деталь», можно понять, что мотивация Хрущева была более глубокой. Его, годами стоявшего во главе Украины, причастного к совершению и сокрытию огромного количества убийств, тяготила пролитая кровь. В своих воспоминаниях, несомненно приукрашивая себя, Хрущев так рисует свое душевное состояние: «Меня мучила мысль: "Вот кончится съезд, будет принята резолюция, и всё это формально. А что дальше? На нашей совести останутся сотни тысяч безвинно расстрелянных людей... "23.

И сразу же он резко упрекает своих товарищей: «Как быть с прошлыми расстрелами и арестами? <... > Ведь мы уже знаем, что люди, подвергавшиеся репрессиям, были невиновны и не являлись врагами народа. Это — честные люди, преданные партии, революции, ленинскому делу строительства социализма в СССР. <... > Невозможно скрыть. Люди будут выходить из тюрем, приезжать к родным, расскажут родственникам, друзьям, товарищам, как всё было.

<... > Именно на <... > съезде мы должны чистосердечно рассказать всю правду о жизни и деятельности нашей партии <... > Когда от бывших заключенных партия узнает правду, нам скажут: позвольте, как же это так? Состоялся XX съезд, и там нам ни о чем не рассказали? И мы ничего не сумеем ответить. Сказать, что мы ничего не знали, будет ложь. <... > Даже у людей, которые совершили преступления, раз в жизни наступает такой момент, когда они могут сознаться, и это принесет им если не оправдание, то снисхождение»24.

Некоторые из этих людей, непосредственно принимавших участие в преступлениях Сталина и своим продвижением по карьерной лестнице обязанных уничтожению предшественников на высоких постах, выражали в какой-то степени сожаление — сожаление, конечно, деланное, небескорыстное, сожаление политиканов, но все же сожаление. Однако это вовсе не значило, что кто-то из них пытался остановить убийства. У Хрущева хватило на это решимости, хотя в том же 1956 году он не колеблясь двинул советские танки на восставший Будапешт.

В 1961 году на XXII съезде КПСС Хрущев говорил уже не только о жертвах среди коммунистов; он напомнил обо всех жертвах Сталина и даже предложил воздвигнуть им памятник в Москве. Это был явный подступ к черте, за которой пришлось бы затронуть сам принцип режима: монополию партии на абсолютную власть. Памятник никогда не был поставлен. В 1962 году первый секретарь разрешил публикацию Одного дня Ивана Денисовича Александра Солженицына, и не прошло двух лет, как 14 октября 1964 года Хрущев был насильственно смещен со всех своих постов. За этим, однако, не последовало его ликвидации, он тихо умер своей смертью в 1971 году.

Все аналитики признают решающее значение «тайного доклада», резко перечеркнувшего траекторию полета коммунизма XX века. Франсуа Фюре, порвавший в 1954 году с Французской коммунистической партией, писал в связи с этим: «Итак, тайный доклад февраля 1956 года сразу же, как только он стал известен на Западе, решительно изменил статус коммунистической идеи во всем мире. Изобличающий преступления Сталина голос донесся не с Запада, он прозвучал из Москвы, из ее святая святых, из Кремля. Он принадлежал не коммунисту-отступнику, но первому коммунисту мира, главе Коммунистической партии Советского Союза. Вместо того, чтобы вызывать подозрения в предательстве, что происходило с прежними выступлениями экс-коммунистов, он был подтвержден всем авторитетом, каким наделяла партия своего вождя. <... > Могучая власть тайного доклада над умами подтверждается тем, что не нашлось никого, кто осмелился бы его опровергать»25.

Этот факт тем более парадоксален, что с самого начала многие современники предостерегали большевиков против подобных действий. С 1917—1918 годов внутри социалистического движения противостояли друг другу поверившие в «свет с Востока» и беспощадные критики большевиков. Особенно споры касались методов Ленина: насилия, преступлений, террора. Несмотря на то, что в 20—50-е годы темная сторона большевистского эксперимента разоблачалась множеством свидетелей, жертв и специалистов по изучению режима в бесчисленных статьях и книгах, нужно было дожидаться, пока сами стоящие у власти коммунисты не признают, пусть осторожно и в ограниченных масштабах, эту реальность, чтобы в общественном мнении все шире и шире начало проявляться сознание истинности произошедшей драмы. Признание коммунистов было половинчатым, поскольку касалось только пострадавших товарищей по партии, но все-таки это было признание. Оно снимало обвинение в клевете с прежних свидетельств и явилось первым подтверждением того, что каждый подозревал уже давно: коммунизм стал причиной многих трагедий России.

Руководители «братских партий» не торопились вступать на путь разоблачений. От первооткрывателя Хрущева они сильно отстали: надо было ждать годы, чтобы Коммунистическая партия Китая отделила в политике Мао на «великие заслуги» — до 1957 года —от «великих ошибок» последующкх лет. Вьетнамцы увильнули от решения этого вопроса, осудив лишь геноцид, учиненный Пол Потом. Что же касается Кастро, тот вообще отрицал, что под его руководством совершались какие-либо насилия.

До того момента разоблачение коммунистических преступлений было делом либо врагов коммунизма, либо троцкистских или анархистских диссидентов; они не давали особенного эффекта. Желание изобличить преступников было так же сильно у тех, кто спасся от коммунистических убийц, как и у тех, кто вырвался из лап нацистов. Но их слушали плохо или не слушали вовсе. Особенно это относится к Франции, где советский концентрационный опыт затронул непосредственно очень узкий круг людей, таких, например, как насильственно мобилизованные в германскую армию жители Эльзаса и Лота рингии 26. Показания свидетелей, труды независимых комиссий, созданных по инициативе отдельных личностей (как, например, упоминавшаяся выше комиссия Давида Руссе или Комиссия по раскрытию правды о сталинском режиме), тут же перекрывались барабанным боем коммунистических пропагандистов, сопровождаемым трусливым или равнодушным молчанием. Это молчание, следовавшее за краткими вспышками интереса после появления таких неопровержимых свидетельств, как Архипелаг ГУЛАГ Александра Солженицына, или Колымские рассказы Варлама Шаламова, или Смертоносная утопия Пин Ятхая27, демонстрирует закоснелость западного общества перед лицом коммунистического феномена. До настоящего времени оно не хотело признавать, что коммунистическая система имеет, по сути, криминальный характер. Своим отказом оно способствовало распространению лжи, в том смысле, как это понимал Ницше: «Отказаться видеть то, что видишь, отказаться видеть что-то так, как оно есть».

Несмотря на все трудности, с которыми сталкивались приступающие к рассмотрению этого вопроса, такие попытки не прекращались. В 20—50-е годы исследования — за неимением более достоверных сведений, тщательно скрываемых советским режимом, — базировались в основном на свидетельствах перебежчиков. Эти свидетельства были спорными для историков, как всякие свидетельские показания. К тому же они постоянно дискредитировались наемными или добровольными адептами коммунизма. Как можно было поверить в 1959 году описанию ГУЛАГа, данному перебежчиком из высших чинов КГБ, которое приводил в своей книге Поль Бартон?28 Да и что думать о самом Бартоне (настоящее имя Иржи Велтрусский), одном из организаторов Пражского антинацистского восстания 1945 года, принужденном бежать из своей страны в 1948 году? Однако сопоставление его сведений с данными ставших недавно доступными архивов показало, что Бартон в 1959 году был прав.

В 70—80-е годы великий труд Архипелаг ГУЛАГ, а следом Узлы, посвященные революции в России, потрясали умы. Это было потрясение литературой, потрясение гениальностью летописца, раскрывшего всю страшную суть описываемой им системы. Но Солженицын с большим трудом пробивал защитный покров лжи, наталкиваясь на сильное сопротивление; некоему журналисту из влиятельной французской газеты даже пришло в голову сравнить Солженицына в 1975 году с Пьером Лавалем, Дорио и Деа*, «принимавшими наци, как освободителей»29. Тем не менее свидетельство Солженицына первым пробило брешь в равнодушии общества, наравне с шаламовскими рассказами о Колыме и книгой Пин Ятхая о Камбодже. Совсем недавно один из ведущих советских диссидентов времен Брежнева Владимир Буковский выступил с еще одним громким протестом (известным под названием Процесс в Москве), требуя осудить действия коммунистического режима на новом Нюрнбергском процессе30. Книга Буковского имела заслуженный успех на Западе. Одновременно пышным цветом расцвели и реабилитирующие Сталина публикации31.


*Пьер Л аваль (1883—1945) — французский политический деятель, министр во многих предвоенных правительствах, дважды занимал пост Председателя кабинета министров; некоторое время возглавлял колаборационистское правительство Виши. В 1945 г. бежал вместе с немецкими оккупантами, но был арестован американцами в Австрии и передан французским властям. В том же году расстрелян по приговору суда. Жак Дорио (1898—1945) проделал путь от генерального секретаря Союза коммунистической молодежи Франции (1924) до основателя и вождя фашистской Французской народной партии (1936). Организовал и возглавил «антибольшевистский легион», сражавшийся в составе германских войск на Восточном фронте. Марсель Деа (1894—1955), — в предвоенные годы фашиствующий журналист, выступавший за «умиротворение» Гитлера (статья «Умирать за Данциг?»), член правительства Виши. После разгрома Германии бежал из Франции. (Прим. ред. )


Какие же мотивы могут сейчас, в самом конце XX века, побудить нас к реанимации исследований в этой области, столь трагической, столь мрачной, столь чреватой полемикой? Сегодня архивы не только подтверждают отдельные свидетельства, но и позволяют идти гораздо дальше. Тайники карательных органов бывшего Советского Союза, бывших стран народной демократии Камбоджи проливают свет на ужасающую реальность: массовый и систематический характер террора, который в огромном большинстве случаев смыкался с преступлениями против человечности. Настал час подойти научно — с документированными неопровержимыми фактами, освободившись от всяких политико-идеологических нагрузок, — к решению периодически возникающего перед всеми наблюдателями вопроса: какое место занимают преступления в коммунистической системе?

Каким может быть в этой перспективе наш специфический вклад? Наша работа основывается прежде всего на понимании нами долга историка. Никакая тема не может быть табуирована для историка, никакие соображения — политические, идеологические или личные — не должны помешать познанию, извлечению из-под спуда и истолкованию фактов, особенно когда факты долго и умышленно утаивались в секретных архивах и в глубинах угнетенного сознания. Ибо история коммунистического террора составляет важнейшую сторону европейской истории XX века, одну из граней огромной историографической проблемы тоталитаризма. У этой проблемы есть не только гитлеровская, но и ленинско-сталинская версия, и нельзя удовлетвориться слепой на один глаз историей, игнорирующей коммунистическую сторону проблемы. Не более пригодна и позиция, в которой история коммунизма замыкается в национальных, социальных и культурных рамках. Тем более что феномен тоталитаризма не ограничен Европой и советским экспериментом. Равным образом он имел отношение и к маоистскому Китаю, и к Северной Корее, и к Камбодже Пол Пота. Каждый национальный коммунистический режим был связан своего рода пуповиной с советским материнским организмом и по-своему способствовал развитию этого мирового движения. История феномена, который нам предстоит рассматривать, есть история явления, захватывавшего во всем мире одну позицию за другой и затронувшего все человечество.

Еще один наш долг — долг памяти. Существует нравственная обязанность чтить память мертвых, тем более если эти мертвые — невинные и безымянные жертвы молоха абсолютной власти, стремившейся стереть даже воспоминание о них. После падения Берлинской стены, после краха центра коммунистического могущества в Москве Европа, родина трагического эксперимента, встала на путь восстановления общей памяти. Авторы этой книги тоже носители такой памяти: судьба одного из них связана с Центральной Европой, судьба другого — с идеями революции и ее практикой — событиями 1968 года и более поздними.

Необходимость исполнения этого двойного долга перед историей и памятью обусловлена разными факторами. В одних случаях он касается стран, где коммунизм никогда не давил ни на общество, ни на государство, — таких как Великобритания, Австралия, Бельгия и т. д. В других — речь идет о странах, где коммунизм, даже не будучи у власти, обладал возможностями тревожащими (Соединенные Штаты после 1946 года) или угрожающими (Франция, Италия, Испания, Греция, Португалия). В тех странах, где коммунизм только что утратил власть, принадлежавшую ему на протяжении десятилетий, — в России, в странах Восточной Европы — обязательность отдания этого долга очевидна. И, наконец, он мерцает слабым огоньком во мраке тех стран, где коммунисты еще стоят у власти, — Китай, Северная Корея, Куба, Лаос, Вьетнам.

Поэтому позиция наших современников разнится в свете истории и памяти. В первых двух случаях это относительно простое положение узнающих и размышляющих. В третьем случае они сталкиваются с необходимостью национального примирения, независимо от того, подвергаются палачи наказанию или нет. В этом отношении объединенная Германия являет удивительный, граничащий с чудом пример, тем более впечатляющий на фоне развала Югославии.

Но в бывшей Чехословакии (превратившейся в Чехию и Словакию), Польше, Камбодже еще очень свежа память о страданиях времен коммунизма. Некоторая степень амнезии, стихийной или предписанной официально, кажется здесь необходимой для того, чтобы залечить моральные, психические, эмоциональные раны, нанесенные всем и каждому полувековым, или около того, господством коммунизма. Там же, где коммунизм все еще у власти, палачи и их наследники либо придерживаются тактики систематического запирательства, как в Китае или на Кубе, либо не стесняются открыто отстаивать террор как метод управления — примером здесь служит Северная Корея.

Этот долг перед историей и перед памятью, несомненно, относится к категориям моральным. И некоторые могут спросить нас: «А кто уполномочил вас определять Добро и Зло?»

Мы обратимся здесь к тем целям, которые имела в виду Католическая Церковь, когда с разницей в несколько дней папа Пий XI осудил в двух энцикликах нацизм (Mit Brennender Sorge, 14 марта 1937 года) и коммунизм (Divini redemptoris, 19 марта 1937 года). В последней утверждалось, что Богом дарованы человеку «право на жизнь, право на неприкосновенность личности и на необходимые средства к существованию; право придерживаться до смертного конца стези, указанной Богом; право на объединение в общества, на собственность и на пользование этой собственностью». И если даже признавать некоторое лицемерие Церкви, спокойно взиравшей на обогащение одних за счет других, ее слово об уважении к человеческому достоинству не становится менее значимым.

Еще в 1931 году Пий XI писал в энциклике Quadragesimo Anno: «Коммунизм в своем учении и в своих действиях преследует две цели, которые он не держит в тайне, не идет к ним окольными путями, а, напротив, заявляет о них совершенно открыто и стремится к их достижению всеми средствами, не останавливаясь перед насилием. Эти цели — ведение беспощадной классовой борьбы и полное исчезновение частной собственности. Здесьнет ничего, на что бы он не решился, здесь нет ничего, что он стал бы уважать. Там, где он захватывает власть, он являет себя диким и бесчеловечным до такой степени, что в это нельзя было бы поверить, если бы об этом не свидетельствовали чудовищные убийства и разрушения, совершенные им в Восточной Европе и в Азии». Предостережение исходило от института, который в течение многих веков во имя своей веры оправдывал убийство еретиков, покрывал Инквизицию, душил свободомыслие и которому еще предстояло благословить диктаторские режимы Франко и Салазара.

Однако если Церковь играла присущую ей роль морального цензора, то какова же должна быть реакция историка на «героические» рассказы о «доблетях» сторонников коммунизма и патетические свидетельства их жертв? В Замогильных записках Франсуа Рене де Шатобриан пишет: «Когда в этом мерзком безмолвии раздаются только звон рабских цепей и голоса доносчиков, когда все трепещет перед тираном и так же опасно попасть к нему в фавор, как и навлечь на себя его немилость, тогда является историк, и ему поручено вершить народное отмщение. Пусть благоденствует Нерон, в его империи уже родился Тацит»32. Мы далеки от мысли взвалить на свои плечи бремя загадочного «народного отмщения», в которое, кстати, Шатобриан к концу своей жизни не верил, но на своем скромном уровне историк должен, почти независимо от своей воли, стать голосом тех, кто не мог в условиях террора сказать правду о своей участи. Он здесь, чтобы выполнять работу исследователя, идущего по пути: память — история — познание; его первейший долг состоит в установлении фактов и элементов истины, которые и становятся основой познания. Но помимо того, его отношения с историей коммунизма имеют особый характер: он вынужден стать историографом лжи. И если даже открывшиеся архивы предоставят ему необходимые материалы, в обращении с ними он должен остерегаться наивного простодушия: ведь множество сложных вопросов являются предметом контроверз, не лишенных нередко задней мысли. Тем не менее результатом этого исследования должен быть приговор, основанный на непреложном принципе уважения к законам представительной демократии и — особенно — признания ценности человеческой жизни и человеческого достоинства.

Помимо общих соображений, у некоторых из авторов этой книги существуют и личные причины, побуждающие приступить к работе по исполнению долга перед историей и памятью. Авторам когда-то вовсе не было чуждо преклонение перед идеями коммунизма. Более того, на своем скромном уровне они принимали участие в идейной борьбе внутри коммунистического стана, вставая в одном случае на сторону ленинско-сталинских ортодоксов, в дру-ом — на сторону «ревизионистов» и диссидентов (троцкистов, маоистов). Именно потому, что они долгое время находились среди приверженцев лагеря левых, им стоит проанализировать причины своего былого ослепления. Работа мысли уже направила их по пути познания, отмеченному, как вехами, вы-ором темы своего исследования, своими научными публикациями и своим сотрудничеством в журналах «La Nouvelle Alternative», «Commumsme». Данная книга — промежуточный итог таких размышлений. Взяться за нее побудило еще и сознание того, что нельзя оставить правым экстремистам привилегию быть единственными глашатаями истины в этом вопросе; мы анализируем и осуждаем преступления коммунизма не во имя национал-фашистских идей, а во имя демократических ценностей.

В нашей книге много слов и мало изобразительного материала. Здесь мы касаемся причины трудностей в освещении коммунистических злодеяний. В современном информационно-насыщенном обществе изобразительный материал — фотографический или телевизионный — самый убедительный путь воздействия на общественное мнение. Мы же располагаем лишь редкими фото из архивов ГУЛАГа и подобных учреждений Китая, нет никаких фотографий, относящихся к раскулачиванию или к голоду времени «большого скачка». Победители Нюрнберга могли пользоваться фото- и киноизображениями горы трупов в лагере Берген-Бельзен, фотографиями, сделанными самими палачами, как, например, та, где изображен немецкий офицер, расстреливающий женщину с ребенком на руках. Ничего подобного не предоставляет нам мир коммунизма, где террор проводился в условиях строжайшей тайны.

Пусть же читатель не удовлетворяется лишь приведенными здесь иллюстративными документами. Пусть не пожалеет он труда, чтобы познать, страница за страницей, тот крестный путь, которым прошли миллионы людей. Пусть напряжет все силы своего воображения, чтобы представить себе грандиозную трагедию, оставившую на долгие годы глубокий след в мировой истории. И тогда перед ним встанет, пожалуй, самый важный вопрос: почему? Почему Ленин, Троцкий, Сталин и другие считали необходимым уничтожать всех, кто представлялся им «врагами»? Почему сочли они себя вправе преступить священную заповедь, обращенную ко всему человечеству: «Не убий»? Мы попытаемся ответить на этот вопрос к концу этой книги.











Большевизм — социальная болезнь XX века | Черная книга коммунизма. Преступления, террор, репрессии | Николя Верт