home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава VI

Простые игры

О цветочных огнях и огненных кораблях, оживших куклах и фальшивых покойниках, лягушке-быке, циркулярных цикадах и прятках в чайной комнате

Тендзин-мацури — праздник города Осаки. Толстый сэнсэй Масуда сказал, что Тендзин отличается от Гиона темпом. Даже бубенцы вызванивают вроде похожую мелодию: «тим-тили-тили-тим…» Только в два раза быстрее.

После я поняла, насколько он был прав. Основное действо Тендзин-мацури происходит на реке. Смотрят на все это с мостов и берегов. А некоторые везунчики — с корабликов, но проникнуть туда тяжело. Мы торчали на мосту. Был закат, и панорама прибрежных небоскребов просматривалась в золотисто-оранжевой дымке. Вода тоже золотилась. И по ней ездили катерки с мужичками в белых кимоно. Мужички ритмично и быстро поднимали и опускали копья с флагами — полное ощущение стремительно гребущих весел. Только если забыть, что у каждого катера — мотор. На корме огромный барабан, кто-то выстукивает на нем все тот же бешеный Тендзин-ритм. За кормой вьются в ветре полотняные трубчатые карпы. Бешеный ритм барабана, золотая вода, летящий катер… Волосы откинуты со лба встречным ветром. Ритм тянет за собой, уводит, слепит память… Мы — крысы за дудочкой по дороге в реку. На носу катерка — рай. Рай жгущей щеки скорости, полузабытья барабанного ритма и золота заката. Брызги воды в лицо… Впрочем, это все не со мной. Я всего лишь стою на мосту. Однако людям с воображением всегда жилось лучше, чем всем остальным!

После лодок объявлен фейерверк. Темнеет, и толпа собралась порядочная. Японская толпа — разговор отдельный. Это не стадо. Это такой себе своеобразный конгломерат, добрую часть которого составляют парочки в кимоно. Все с веерами. Серьезные мужчины в костюмах и галстуках засовывают веер сзади за пояс брюк — так же его положено засовывать за оби (пояс от кимоно или юката [40]). Все довольно мирно, почти никто не толкается, пьяных не видать. Полицейские со светящимися палочками ловко и вежливо регулируют движение, разделяя встречные потоки. Никакой агрессии. Ощущение праздника. Я даже полюбила эту праздничную толпу, сверкающую стрекозами-бабочками на кимоно и крашеными волосами над строгими клеточками мужских юката… Перестук деревянных гета. Компании молодых людей сидят на тротуарах и что-то уплетают. В сумерках поражают светящиеся серьги и кулоны весьма взрослых особ, которые, словно дети малые, нацепили в уши мигающие красным и зеленым шарики, несут на палочках здоровенные ринго-аме — свежие яблоки в красной сахарной глазури, и самозабвенно ими хлюпают, разевая при этом рот во всю доступную ширину. Запах куриных шашлыков якитори, светящиеся огоньки продуктовых выездных ларьков, рыбки в бассейне торговца… И фейерверк. Однако лучший мы увидели в порту Кобе. Про него и расскажу в подробностях, чтобы два раза не повторяться.

Нам с Сашей удалось занять потрясающее местечко — на самом носу выдающегося в море мыса. Мы сидим верхом на заборе. Что рассказать про эту сказочную феерию? Огромные огненные шары, цветы, диски, светящиеся фонтаны и опадающие золотые деревья. Полтора часа, почти без перерывов. Ракеты пересекаются, прошивают одна другую, пролетают и взрываются, то недосягаемо далеко, то очень близко. Рот открывается, но кричать невозможно. Беззвучный крик. У меня, кажется, сейчас будет сердечный приступ. Разве такое бывает? Саша оборачивается через плечо: «Прекрати ругаться, я снимаю на камеру, и это будут смотреть дети!» А что еще можно сказать, если других слов нет? Саша плюет и выключает камеру. Ну ее…

После салюта нас с Сашей почему-то безумно завораживают мужчины в юката. Забыв обо всем, мы идем то за одним, то за другим и никак не можем опомниться. В конце концов забредаем в странное местечко. Такие, наверное, только в Японии бывают. Помните, когда-то в кинотеатрах стояли автоматы с игрушками? Бросаешь монетку и можешь разок поуправлять неловким подъемным краником, который теоретически способен зацепить игрушку и выкинуть ее через дыру в поддон. Но это только теоретически — практически такое проделать почти невозможно. Так вот — в Японии есть специальные залы, где стоят десятки таких автоматов с разными игрушками. И вполне уже взрослые дяденьки и тетеньки просаживают там кучу денег и времени. И надо сказать — частенько чего-нибудь добывают. Особенно забавно наблюдать за парочками — японский джентльмен ведет подъемный краник к выбранной игрушке, потом вытаскивает наконец немаленького мишку или поросенка и, раздуваясь от гордости, вручает его восхищенной барышне, которая затем восторженно несет трофей на виду у всех всю дорогу до дома. В общем — процесс захватывающий. Особенно если наблюдать за автоматом долго: когда оттуда что-нибудь вытаскивают, является служитель, отпирает дверцу и перекладывает игрушки так, чтобы одна непременно лежала близко к отверстию в поддоне, а еще лучше — нависала бы над ним — заманивала, так сказать.

В общем — развлеклись мы на полную катушку. Потом добрели до станции и доехали из Кобе до Осаки… Но на последнюю пересадку опоздали. И не очень далеко вроде. Однако дорога неизвестная. Пошли вдоль линии электрички: так, думаем, дойдем. Вот когда нам вспомнился поведанный Куникатой японский глагол «енсен-суру» — «следовать вдоль железной дороги». Тут столько этих самых дорог, что такой глагол весьма нужен. Но нет, на этот раз «следовать вдоль железной дороги» оказалось затруднительно: то забор, то поле…

В канаве раздается мощное коровье «му-у-у!».

— Это что еще??! Откуда корова, коровы-то не видать!

— Это не корова, — хихикает Сашка, — это местная лягушка-бык так орет!

— Нет, что правда???

— Правда, правда, я уже их раньше слышала!

— Чего только на белом свете не бывает!

А мы, кстати, заблудились! Саша говорит — придется такси вызывать. Ага, говорю — сейчас позвоним и скажем: заберите нас, мы тут стоим, не знаем где, под фонарем у синего столбика! Даже если найдут, еще ведь 20 баксов платить за доставку…

— А что, у тебя есть другие предложения?

— Есть! Вон видишь — полицейский участок. Мы сейчас достанем бумажку и ты на ней напишешь по-японски: «Податель сего не говорит ни на каком языке, кроме русского, очень прошу при потере доставить по такому-то адресу…» — и дальше адрес нашей общаги. Вот увидишь, довезут, они психи! Только ты не проговорись, что по-японски понимаем…

Мы, хихикая, пишем соответствующую бумажку и, подталкивая друг друга локтями — нет, ты, вперед, тебе всегда везет, — вваливаемся в полицейский участок и протягиваем ее дежурному. Дежурный уставляется на нас в некотором оторопении, усаживает на лавочку и звонит куда-то. И вызывает такси. Не такой уж он дурак оказался. Пожилой таксист включает счетчик, потом смотрит на нас и выключает его: улыбается — вываливайтесь, приехали, счетчик я выключил! И даже открывает нам дверь… Да, Япония безумная страна.

Два часа ночи. Маша сидит на полу в своей комнате.

— Ты чего не спишь?

— Вас жду, блин! Ходят тут всякие по ночам!

— А что за нас волноваться — два взрослых человека, владеющих японским языком!

— Чем вы там занимались допоздна, два взрослых человека?

— Мы… Ну мы, это… Сначала смотрели на мужчинок в кимоно, а потом пошли туда, где стоят автоматы с мишками. А потом нам полицейский такси вызвал…

— ЧТО?!

За стеной раздается сердитый хлопок дверью, и чьи-то грозные тяжелые шаги приближаются к Машиной комнате.

— Ага, доигрались, — зловеще сообщает Маша, — это сюда идет Эка с ремнем.

На пороге появляется Эка (с ремнем).

— Где они шлялись? — игнорируя нас, спрашивает она у Маши.

— Мы смотрели на автоматы с мишками!

— Ну чисто дети, — хихикает Эка.

— Я тебе сейчас расскажу про этих деточек, — уточняет Маша, — они еще гонялись по всему Кобе за мужчинками в кимоно! Два этих взрослых человека, владеющих японским языком! За что и попали в полицию!

Эйгамура — кинодеревня в Киото, нечто вроде заповедника, где представлены старые домишки. На их фоне и в их интерьерах снимают сериалы и дают разные пояснения о том, как делают кино. Довольно скучное местечко. Одна радость — комната ужасов.

Мы в Эйгамуру поехали с Дашей и ее двумя знакомыми японками. Даша — девочка из соседнего корпуса общаги, сама из Екатеринбурга, по образованию философ. Занимается тенденциями массовой культуры. Очень забавная особа — всегда готова составить компанию едущим к черту на кулички. Чем я беззастенчиво пользуюсь. Так вот — в японских комнатах ужаса не ездят в вагончиках, как у нас, а ходят пешком. Это намного страшнее. Запускают группами — точнее, компаниями. Сколько пришло приятелей, стольких и впускают. Странно, но в одиночестве почему-то никто не приходит! Нас запихнули в тамбур вчетвером. В глубине темных дебрей слышались отчаянные вопли зашедших ранее. Дашкина приятельница Чиико прислушалась и мечтательно промурлыкала: «Ну вот, мы тут стоим, а там некоторые уже наслаждаются…» Н-да. Я-то надеялась на фольклорные привидения. Действительность оказалась проще: могилки, трупы всякие, гробики, неожиданные звуки и падающие стены. И мимо всего этого надо идти. Меня, конечно, тут же выпихали вперед. Как всегда. Особенно приятно вспомнить полянку надгробных камешков. При нашем приближении они начали зловеще трястись и поскрипывать. «Давайте подождем, может кто оттуда вылезет», — предложила Даша. Мы остановились над могилками в сосредоточенном внимании. Могилки попритихли — очевидно, устали вздрагивать. «Ну и?» — переспросила Даша. В этот момент из динамика раздался вкрадчивый женский голос: «Пройдите дальше, пожалуйста». Мы просто покатились со смеху. После этого, понятно, началось светопреставление — мы гонялись за несчастными служащими, изображавшими трупы, и пытались пожать им руки. «Трупы» застенчиво прятались за решетку и оттуда робко махали нам испачканными кровью лапками… Я думаю, работники комнаты ужасов надолго запомнили этот визит. Кстати, вы не знаете, что будет записано в трудовой книжке такого вот служащего? «Служил в комнате ужасов на должности трупа»? Или, может, что-нибудь другое?

А еще мы с Дашей ездили в местечко Фусими-Момояма. Когда-то это был замковый город. Там спокойные каналы, вдоль них стоят старинные склады, растут ивы. По воде лодки старые ходят. Тихо, уютно, отовсюду запах саке — в этой местности расположены известные старинные сакеварные заводы и музей саке. Мы перепробовали много разных сортов — из бутылочек, и бочечек, и откуда угодно. Особенно интересно было заглядывать в лавки по продаже саке — там всю продукцию можно дегустировать, вроде как в испанских кабачках. Когда совсем осоловели — решили еще в замок сходить. Замок в Фусими сохранился условно: он не совсем настоящий — восстановленный. Но все равно красивый. С двумя башнями. От городка туда километра два по лесистому холму, пешком по пустынной аллее. Местами ползем на четвереньках. Не от крутизны, а скорее, от дегустаций. Внутрь нас не пустили — восстановительные работы еще не завершены. Но все равно приятно было — замок не маленький и выглядит как иллюстрация к старым японским фильмам. Звенящее одиночество башен. Красный закат. Запустение. Вороны над кровлей. Мертвая зона. Зависание пространства…

В последний утренний автобус по пятницам я пробираюсь воровато и осторожно. Сколько раз себе говорила — в пятницу выйди на десять минут раньше и едь в институт на предпоследнем автобусе. Но нет! Все как всегда у нас. А проблема в том, что по пятницам на последнем автобусе едет на ту же первую пару обожаемый сэнсэй Куниката (философ и скиф). И свободное место, как правило, всегда только одно — рядом с ним. Нет, я бы с ним поболтала с превеликим удовольствием, он тип неимоверно приятный… Одна беда — перед его лекцией в автобусе я всегда повторяю его же иероглифы. Ну не могу же я сесть рядом с ним и учить при нем его же иероглифы! Но сегодня, кажется, повезло. Я тщательно окинула взглядом салон, однако Куникаты не обнаружила. Слава богу, наверное, выехал раньше. На сиденье рядом с отвернувшимся к окну и уткнувшим нос в книгу щуплым пареньком прекрасно выучилось восемьдесят иероглифов. Я захихикала и закрыла книгу: скоро конечная — наша. Паренек рядом тоже завозился и сунул в сумку свой увесистый том. Конечно, ему тоже в иняз, куда же еще! Интересно, какой язык он учит? Мальчишка повернулся ко мне. Молния его сумки была расстегнута — я увидела древнегреческую надпись на обложке книги… «Привет», — улыбнулся мой сосед. Я обомлела. Это был философ Куниката!

В тот же день Куниката поведал нам на лекции две презабавные детали: слова «горизонт» в японском языке целых два. Одно означает горизонт на земле, а другое — на море! А слово «трусость» записывается одним иероглифом, значение которого прочитывается как «мелкое сердце». Кроме того, он еще прояснил один давно мучающий нас вопрос: тут иногда в жилых кварталах на углах домов и заборов снизу встречаются малюсенькие приставленные деревянные тории (ворота храмов синто). Зачем они? Оказывается, это означает, что тут «сико-ва даме-дес». Слово «даме» известно каждому из нас. Оно означает «нельзя». Таким образом, получается, что возле этих воротец нельзя делать некое «сико». Остается только выяснить, что это такое:

— Сэнсэй, а что такое «сико»?

— «Сико» — это «сико», — наставительно говорит Куниката и для пущей убедительности поворачивается ко всему классу боком и совершает несколько характерных движений руками в районе ширинки. После этой своеобразной демонстрации сомнений в том, что такое «сико», ни у кого не остается…

А преподаватели тем временем продолжают развлекать своих студентов японским театром. Не всех подряд, правда, а только тех, кто успел зарекомендовать себя заядлым театралом. Тут я, ясное дело, в первых рядах. На этот раз — очередь за бунраку.

Бунраку — традиционный японский кукольный театр. Только он предназначен вовсе не для детей. Театр ставит классические пьесы из старинной японской жизни с костюмами и прочим. Куклы бунраку — нечто удивительное. Они большие, человеку выше пояса. И фактически это куклы-фантомы. У них есть голова, кисти рук и ноги. (Правда, ноги — только у мужчин). Все остальное составляет кимоно и искусство кукловода. Куклу ведут три человека. Один — главный мастер — управляет головой и правой рукой. Второй — левой рукой. И третий — ногами. Всех этих красавцев на сцене видно. Но лицо открыто только у мастера. Два других кукловода одеты в черные костюмы с капюшонами на лицах. Чтобы быть выше кукол, кукловоды ходят в специальных сценических гета, которые скорее напоминают не обувь, а две небольшие табуретки со шнуровкой для ног.

Молоденький сэнсэй Кубори (тот самый, который мне дал билет в кабуки) показывал нам целый фильм о том, как управляют куклами бунраку. Это ужасно интересно — чтобы научится вести ноги куклы, тренируются с раннего детства около двадцать лет. Еще десять лет тренировок, и ты можешь начинать орудовать левой рукой. Еще десять лет — и переходи к голове… [41]

Куклы с их роскошными костюмами и белыми, совсем человеческими точеными лицами создают полное впечатление одушевленности. Они принимают абсолютно естественные позы, двигают глазами и действительно выражают эмоции. Ноги и руки кукол не существуют — руки кукловодов подставлены в нужное время и в нужном месте под кимоно кукол. Ошибешься на миллиметр — и иллюзия реальной жизни пропадет… А внутри шеи проходит корд — мастер подтягивает его пальцем, и кукла кивает головой. «Это нить жизни, — говорит кукловод — если ее случайно упустить, получится так. — Опускает, кукла безжизненно и резко роняет голову вперед. — Видите — это смерть, и ничем уже не поможешь…» Свой мир у кукол, свой взгляд. Интересно, как они относятся к кукловодам? Любят их? Ненавидят?

В коридоре театра бунраку стояли три наших молодых сэнсэя, включая дамского любимчика Хиротани, и раздавали студентам билеты. Впервые в жизни я увидела всю эту компанию без костюмов, галстуков и официальных лиц — в джинсах, футболках, кто-то даже в красных кроссовках. И вдруг стало понятно, что они совсем мальчишки. Наверняка младше меня. Удивительное открытие.

Пьеса, на которую мы ходили, называлась «Масляный ад». Старинная история про убийство хозяйки масляной лавки. Убийца и жертва долго борются на скользком от разлитого масла полу магазина. Жизнь и смерть кукол до ужаса напоминают человеческую…

Сэнсэй-архитектор Сакураи прислал мне имейл по-английски о том, что мне не мешало бы приехать к нему в университет Кинки — надо дооформить какие-то документы для офиса. Время для этого было не слишком удачное — назавтра мы собиралась на вечерние огни в Нару, а через два дня выезжали в Исэ. Я вежливо написала ему, что неплохо бы мне подъехать в четверг, если ему, конечно, удобно. (На самом деле — это и был единственный для меня возможный день). Поскольку дело было довольно тонкое, для уверенности в достаточной вежливости ответа я вызвала к компьютеру Эку — большого специалиста в официальном английском. Эка вполне одобрила послание, но заметила, что ей необходимо взглянуть на изначальное письмо сэнсэя. (Эка вообще ужасно тщательная.) Я покопалась в файлах и выдала ей послание.

— ЭТО ОНО И ЕСТЬ? — осведомилась Эка.

— Да, а что? Оно и есть! — письмо было очень официальное и вежливое, ничего необычного, если, конечно, не обращать внимания на шрифт — кегль размером, наверное, 70–80 (с полпальца высотой) и небесно-голубого цвета…

Эка облегченно вздохнула и поставила диагноз:

— В ответе можешь писать все что угодно!

В четверг все-таки пришлось отправиться в Кинки, где мне вручили бумаженцию, в которую надо будет вписать рабочую программу. Был конец сессии, и в мастерской ошивалось человек семь студентов. Они галдели, толкались и радостно со мной знакомились. Некоторые личности заползали в дверь вроде как по делу, но цель их была довольна прозрачна — посмотреть на меня.

— Привет, я Галина!

— Да мы, это, хи-хи, уже знаем, знаем!

Ну и народец… Сакураи задумчиво попросил аспиранта Фуруи (любимый ученик, помните?) покопаться в тумбочке за планшетами. Фуруи долго лазил в пыли и наконец вытащил оттуда бутылку красного французского шампанского.

— Откуда она? — поинтересовалась я.

— Ай, да кто его знает… — махнул рукой сэнсэй. — Подарил кто-то когда-то. Выпьем его и вся проблема…

Шампанское было хорошее. Забава после него тоже нашлась специфическая — ящик старинной каменной черепицы, снятой с храма в городе Канадзава. (Богатство полезного аспиранта — Косиды, владельца автомобиля.) Я тут же влезла в ящик с ногами и стала там воодушевленно шуршать. (Может, кто-то из вас меня и поймет.) Видя мой неподдельный восторг, сэнсэй Сакураи лично влез на шкаф и стащил оттуда пыльный кусок темно-рыжей деревянной балки:

— Вот, смотри, балка эпохи Нара [42]. С одной реставрации стырил… Правда, супер?

— Ага, супер! — Я вцепляюсь в балку мертвой хваткой и начинаю ее восторженно обнюхивать.

— А ты, что ли, никогда ничего с реставраций не тырила?

— Я??? Тырила, конечно. Керамзит и черепицу…

Сакураи хохочет:

— О’кей, значит — наш человек! Косида сейчас подвезет нас к одному храму, я его реставрировал. Лет двадцать назад. Поглядим чайную комнату. Она ничего, хоть и мелкая. Осторожно, смотри, этим кирпичом мы обычно подпираем дверь…

Да, все архитектурные кубла в мире одинаковы.

Храм оказывается маленьким как игрушка. «Ностальгия, — задумчиво говорит мне Сакураи. — Смотри сюда — если видишь перед входом занавеску и коврик на полу, значит, храм предназначен для осмотра сидя. Если этого нет — тогда, значит, надо остаться стоять. Это — сидячий храм. Садись давай, от этого же сразу впечатление меняется!»

На потолке я с удивлением замечаю братца огромного дракона из киотского храма Мёсиндзи — того самого, помните, который, как ни пойдешь, все на тебя смотрит. Этот не очень смотрит — низковато ему.

— А что, эти драконы такие типичные?

— Да, для храмов дзен они довольно обычная вещь.

Ну вот, а я-то думала, что такой дракон один в целом свете!

В саду Сакураи показывает мне изнанку крыши чайной комнаты, подшитую тонкими бамбуковыми стволами:

— Смотри, так редко делают.

— А сколько бамбук может прослужить?

— Лет сто… Но только тонкий, у толстого широкие поры, и он быстро гниет.

Вот уж никогда бы не подумала! Сакураи пинает основание домика:

— Гляди, сюда кладут доски от корпусов старых кораблей.

— Ух ты, а зачем???

— Ну… От этого, знаешь, такой особенный привкус у здания появляется… Что вы вообще тут с Косидой торчите? Лезьте внутрь, когда еще вас в храмовую чайную комнату пустят!

Два раза упрашивать нас не приходиться — мы шмыгаем в узкий коридор между обтянутых желтоватой бумагой стеночек и деловито шуршим внутри. По дороге всегда мрачный и молчаливый Косида вдруг дергает меня за рукав и сообщает: «Ты это, слушай его больше, он у нас с приветом! Доски корабельные в основания чайных комнат кладут потому, что они крепкие от десятилетий в соленой воде…» В чайной комнате хорошо. Только тесно, иногда просто хочется встать на четвереньки.

В таком виде наконец наболтавшийся с толстым монахом сэнсэй Сакураи и застает нас с Косидой: мы ползаем по комнате на четвереньках, высовываемся в окошки и двери и радостно орем друг другу: «Ку-ку!»

Уж не знаю, что он там про нас подумал, но только после этого случая к висящей в мастерской у Сакураи над столом фотке троих его детей прибавилась миленькая фотография нас с Косидой под пагодой. Очевидно, нас занесли в соответствующий семейный разряд и на этом закрыли дело. Ну и ладно!

А лето наконец-то вступает в свои права: начинается сезон цикад. Цикады тут называются «сэми». Это не просто милые поющие существа, как думают те, кто никогда их не видел. Нет, цикада — здоровенный (размером со спичечный коробок), гадкий, жесткий летучий бомбовоз, по форме похожий на гигантского слепня. Их много разных видов, и орут они что надо — все по-разному и в разное время дня. Одни с утра, другие ближе к полудню. Третьи вечером или ночью. Причем и там у них все поделено. Одни, например, орут с шести до девяти вечера, другие с девяти до одиннадцати.

И так далее. Голос у цикад, как циркулярная пила. Невозможно даже поверить, что это вообще голос. А еще они быстро дохнут — век «сэми» короток. И по всем тропинкам валяются здоровенные дохлые цикады. Перед издыханием они летают и кружат как безумные, вцепляются в волосы, орут благим матом и бьются о стены комнат. В таких случаях мы зовем Манаса — он расправляется с ними путем сшибания на лету полотенцем и последующего выкидывания с балкона.

Но вскоре мы лишимся этого сервиса, потому что Манас уезжает домой на побывку. Перед отъездом он производит несколько абсолютно необходимых вещей — например, разбивает дверное стекло в женском общежитии иняза. Что он там делал, остается загадкой — оттуда до его школы — пол-Осаки. Маша даже не поленилась это разбитое стекло сфотографировать. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится. А в нашей общаге Манас разбивает камеру слежения за черным ходом — чтобы в его отсутствие к нам спокойно друзья захаживали, как он объяснил. Да, рано администрация общежития облегченно вздохнула по поводу его отъезда! И нам с Машей тоже придется вздыхать, но не облегченно, а тяжело. Потому что теперь нам самим придется изобретать способы защиты от дохнущих цикад.

Если рассмотреть дохлую цикаду попристальней, то на конце брюшка виден ее огромный музыкальный аппарат. Как он работает — остается загадкой. Но не приведи господи наступить на дохлую цикаду. Есть у нас тут один болгарин Бобо — местный донжуан. Когда он с тобой разговаривает, то его красивое лицо преисполнено такого искреннего интереса и дружелюбия, что просто пнуть его хочется. И посильней. Так вот, однажды этот Бобо наступил на цикаду. То-то я порадовалась. Цикада затрещала под его ногой как безумная, а Бобо в диком ужасе запрыгал и завертелся, вообще не понимая, что происходит. Странно, что заикой не остался. Никогда не наступайте на дохлых цикад!


Глава V Начало лета | Япония. В краю маяков и храмов | Глава VII Путешествие в Исе, или Одиссея капитана Врунгеля