home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 2

Петр I торит через Кавказ персидскую тропу в Индию

Ништадтский мир 1721 года подвел логический конец Северной войне. Швеции пришлось не только вернуть Русскому царству, доживавшему свои последние дни, древние новгородские земли-пятины по берегам Финского залива и устье Невы, ной поступиться другими землями по берегах Балтики. Появившаяся на свет Российская империя ратной рукой отворила себе «окно в Европу», став обладателем таких прекрасных портов на Варяжском море, как столичный Санкт-Петербург, Ревель, Рига, строящейся морской крепости Кронштадт. То есть держава, до этого обладавшая только одним Северным морским путем через Архангельск с надолго замерзающим Белым морем, теперь «встала» на балтийских торговых дорогах.

Выхода в Средиземноморье Россия при Петре I Великом не получила. Даже взятие турецкой крепости Азов, запиравшей выход с Дона в Азовское море, не решал проблемы. Да и к тому же Азов после неудачного Прутского похода пришлось вернуть Оттоманской Порте. Но даже обладание им не давало Российскому государству никаких морских торговых выгод. Турецкие крепости Керчь, Енакиле и Анапа, ряд других надежно стерегли Керченский пролив. А черноморские проливы вообще были полностью в руках Турции.

В Стамбуле не зря считали Черное море своим внутренним бассейном, как и Мраморное море. А ведь оно когда-то называлось не Черным, а Русским морем. Его берега составляли или собственно османские владения, или земли подвластных султану Крымского ханства и Черкесии. При последнем русском царе и первом всероссийском императоре России Петре Великом не удалось закрепиться на Черноморье, хотя сил было затрачено много, людей погибли тысячи, а в далеком от моря городе Воронеже и других местах построен Азовский военный флот.

Россия, увеличившись заметно территориально, получив громадный вес в европейской политике, не могла расстаться с «мыслью о Востоке». Собственно говоря, история показала, что в своем геополитическом развитии Российское государство имело устремленность прежде всего не на заход солнца, а на его восход. Петр I не был бы одним из величайших реформаторов, если бы отказался от мысли утвердиться на Востоке. Он виделся ему в богатой Индии, к которой следовало проложить торговые пути, и в государствах Средней Азии, которые лежали на полпути к тому же сказочному Индостану.

Молодой империи, продемонстрировавшей Европе силу своей экономики, требовались устойчивые хозяйственные связи не только на Западе, но и на Востоке. Такое было понятно: без создания и укрепления новой широкой экономической базы государство никак не могло превратиться в сильную европейскую державу, уже вставшую на мировые морские торговые пути. Лучше всего это понимал государь-самодержец Петр Алексеевич Романов. Не зря же в мировой истории он получил проименование Великого.

Академик Е.В. Тарле в своей книге «Русский флот и внешняя политика Петра I» писал о новых внешнеполитических (говоря современным языком — геополитических) устремлениях выдающегося государя после победы над Швецией в Северной войне и завоевания выхода в Балтику:

«На Западе выход в море был найден. Прямая экономическая связь с Европой была создана, и мысль Петра обращается к Востоку. Персия, обширный восточный торговый караван-сарай, прямой при этом путь к волшебным богатствам Индии, приковывает к себе прежде всего внимание царя. Об Индии он думал, составляя в свое время инструкцию Бековичу-Черкасскому, об Индии шла речь и тогда, когда Петр хотел было отправить в 1723 г. Вице-адмирала Вильстера ко. Мадагаскару. Об открытии северного пути в Индию лелеялась мечта и тогда, когда за тридцать пять дней до смерти Петр подписал повеление об отправлении капитана I ранга Витуса Беринга на край Азии.

Снаряжая в 1716 г. Разведывательную экспедицию князя Черкасского в Хиву, Петр написал на его имя указ. В указе этом мы находим любопытный пункт (7-й). относящийся к купцу ("купчине"), которого царь повелевает (не называя его и предоставляя выбор начальнику экспедиции) взятье собой. "Также просить у него (хана хивинского. — Е. Т.) судов, п на них отпустить купчину по Амударье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее, пока суда могут идти, а оттоль бы ехал в Индию, примечая реки и озера и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной к Индии тою или другими реками, а возвратиться из Индии тем же путем, или же услышит в Индии еше лучший путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать".

Не довольствуясь этим, Петр приказал отрядить из этой же экспедиции в Индию морского офицера поручика Кожина, который под видом торгового человека ("под образом купчины") должен был "разведать о пряных зельях и других товарах" и для того "прислать ему Кожину двух человек добрых людей из купечества, и чтобы оные были не стары..."»

Следует заметить, что Индия была для Петра I заманчивой с детства, «Александрией». Это была первая светская повесть, получившая хождение на Руси, фантастическая по содержанию, рассказывающая о завоевательном походе Александра Македонского в Индию в 325—326 годах до нашей эры. Для любознательного маленького царевича «Александрию» специально проиллюстрировали.

Воцарившись со старшим братом Иваном, Петр I не забывает о сказочной Индии. В 1694 году он отправляет в эту загадочную страну купца Семена Маленького, поставив перед ним задачу собрать о ней как можно больше сведений. Купец был снабжен «из казны» товарами и деньгами. В Астрахани московскому купцу определили в товарищи посадского человека Ивана Севрина, дали ему в сопровождающие целовальника, толмача, конвой. По царскому указу астраханский воевода выдал Семену Маленькому грамоты к правителям Персии и Индии.

В ноябре 1694 года купец с караваном стругов добрался до персидских берегов. Оттуда с купеческими караванами русский торговый гость добрался до индийской земли, посетил ряд ее городов, в том числе Дели и Агру. Семен Маленький был представлен правителю из династии Великих Моголов, вручив ему свою верительную грамоту. По всей вероятности, он вел для царя путевые записки.

Распродав привезенные из Москвы товары, купец со своими товарищами отправился из Индии в обратный путь. На этот раз Семен Маленький решил добраться до Персии морем. Но в Персидском заливе их судно было ограблено морскими разбойниками с острова Бахрейн. Царский посланец умер в Шемахе; на чужой земле окончили свою жизнь и другие участники путешествия в Индию. До Астрахани добрался только Иван Севрин, который и рассказал о горестной судьбе своих товарищей...

На Восток, на берега Каспийского моря Петра I манило не только желание найти пути в сказочную Индию, открыть в нее для отечества торговый путь. Старшина одного из туркменских колен (родов) Ходжи-Нефес рассказал ему древнее предание, что прежде река Амударья впадала в Каспийское море и несла в своих водах золотоносные пески. Российское государство тогда собственной добычи золота, как и серебра, не имело. За пушнину брались в Европе монетные деньги, которые в Москве перечеканивались на рубли и копейки.

Подобный рассказ царь Петр 1 слышал и от одного армянского купца, бывшего в Москве. Он поведал молодому венценосцу о таинственной реке, которая текла в песках Средней Азии и называлась на местном наречии Золотой. Речь шла о реке Заравшан в Узбекистане, ранее впадавшей в Амударью. В ее пустынных окрестностях действительно нашли (уже в советское время) богатые месторождения золота.

Может быть, поэтому будущий всероссийский император гак загорелся найти старое русло Амударьи, выходящее к Каспию. Ему было известно, что реку отвели от моря хивинцы, которые рядом плотин перегородили Амударью и направили ее к Аральскому морю. Создавая экспедицию, получившую в истории название Хивинской, царь без колебаний назвал кандидатуру ее начальника — Александра Бековича-Черкасского.

У этого человека была удивительная судьба. Сын кабардинского князя, он был в детстве похищен из отчего дома и продан в рабство. Такое видится рядовым жизненным событием среди горцев западной части Северного Кавказа. В Москве он оказался неведомым для истории путем, попав к князю Борису Алексеевичу Голицыну через приказ Казанского двора. Бекович-Черкасский приглянулся царю Петру I и тот послал княжеского воспитанника учиться за границу морским наукам. Когда Александр получил офицерский чин, его воспитатель Голицын женил Александра на своей дочери красавице Марфе.

Известно, что Бекович-Черкасский был в числе лиц царского окружения. Государь не раз поручал ему различные поручения и был высокого мнения о способностях морского офицера. Поскольку Хивинский поход «совпадал» с задачей изучения каспийских берегов, то выбор самодержца случайным назвать нельзя.

Хивинской экспедиции Александра Бековича-Черкасского (кабардинского князя, до крещения носившего имя Девлет-Ги- рея) и Персидскому походу самого Петра I предшествовали кровавые события на Северном Кавказе, на южных границах России. К тому времени немногочисленные казацкие станицы на Тереке и за ним, на Гребнях, отстаивали свое существование постоянной упорной борьбой со своими соседями из числа «немирных» горцев. Шансов самостоятельно выстоять в таком противостоянии набиралось немного, и потому казачество променяло свою вольность на верное служение царю-батюшке под знаменами его астраханских воевод.

В 1707 году Терское казачье войско постигла большая военная беда. Страшный погром станиц устроил пришедший на Терек с Кубани Каиб-султан, большая часть конных «скопиш» которого составляли крымские подданные. Часть казачьих городков была разорена до основания, много людей убито, а еще большее число попало в плен и было продано в рабство. Однако и после такого разорения терцы удержались народном Тереке.

Через пять лет на его левобережье царским указом было переселено Гребенское казачье войско с реки Сунжи. Они отстроили на новом месте пять станиц, которые в скором времени стали многолюдными и богатыми хозяйством: Червленная, Шедринская, Новогладковская, Старогладковская и Курдюковская.

Повод для переселения на новое место гребенского казачества был веский, связанный прежде всего с зашитой государственной границы на Северном Кавказе. Во время Прутского похода царь Петр I повелел одному из своих ближайших сподвижников казанскому и астраханскому губернатору Петру Матвеевичу Апраксину нанести отвлекающий удар по Крымскому ханству, по его степным владениям на Кубани. Одновременно этот военный поход был наказанием для крымчаков, совершивших в последние годы немало разбойных нападений на русские села в Поволжье.

В августе 1711 года Апраксин, немалую часть войска которого составляла легкая калмыцкая конница, появился на Кубани. Там он разослал отряды вверх и вниз потечению реки, которые пожгли и опустошили ханские селения. Царское войско и калмыки с богатой военной добычей возвратились обратно, а Петру 1 губернатор Казани и Астрахани донес, что он в ходе похода «полонил» восточное крыло Крымского ханства.

Но это было еще не все. На обратном пути домой Апраксин получил вестьотом, что двадцать мурз крымских татар с конными отрядами, под общим командованием известного своими разбоями Чан-Араслана, идут из Саратовского и Пензенского уездов. Там крымчаки в том набеге разграбили немало русских сел и теперь с добычей и полоном возвращались назад. Апраксин отправил на перехват войска Чан-Араслана калмыцкого хана с его летучей конницей.

Калмыки напали на крымчаков, своих смертных врагов, отбили у них русский полон и добычу. Победа в степной битве была полной: из трех тысяч неприятельских всадников в живых оста- лисьтол ько один мурза и два простых воина, которым удалось уйти на Кубань. Весть о страшном побоище подняла на ноги «все Заку- банье». Новое войско крымских татар и черкесов, горя желанием отомстить калмыкам и Апраксину, кинулось в погоню. «Кубанцами» в числе семи тысяч предводительствовал Нурадин-султан.

5 сентября преследователи настигли войско казанского и астраханского губернатора на реке Чаны. В степи произошла «ужасная сеча», в которой конница крымского хана вновь оказалась наголову разбитой. Побежденных крымчаков стала до самых берегов Кубани неотступно преследовать калмыцкая конница. Калмыки возвратились в свои становища из кубанских степей с несметным богатством — захваченными стадами «до полумиллиона голов». Царь Петр I оставил им в награду за верную службу всю взятую добычу.

В том походе губернатор М.П. Апраксин познакомился с Кабардой и крепостью Терки, с состоянием дел на кавказской границе государства, то есть на Тереке, поскольку он был ответственен за нее. Особенно заинтересовала его жизнь кабардинцев и гребенских казаков, участников рейда на Кубань. Пограничная крепость по нижнему течению Терека до берега Каспия была достаточно прикрыта станицами терских казаков. Такого же прикрытия Терки со стороны Кабарды, находившейся под «высокой царской рукой», не имелось. В силу этого пограничная крепость становилась уязвимой для нападений со стороны Кубани и гор.

Тогда Апраксин и обратил внимание на гребенских казаков с их прекрасными боевыми качествами, которыми они «перекрывали» свою малолюдность в противостоянии с соседями, отстаивая «свой уединенный мыс» между Тереком и Нижней Сунжой. Надо заметить, что апраксинекое предложение переселиться на левый терский берег «противным» гребенцам не стало. Они в том же году переселились за Терек, поставив на новом месте пять своих городков. И стали в полном смысле этого слова пограничными стражниками.

Так сподвижник Петра Великого стал первым основателем Терской кордонной линии. В истории Терского казачьего войска говорится, что «развернулась потом от моря и до моря Кавказская линия, прославленная своими подвигами, проходящая сияющей полосой, как млечный небесный путь, через всю историю Кавказской войны втекушем столетии»...

Хивинская экспедиция имела целью исследование почти неизвестных берегов восточного Каспия и поиск торговых путей в Индию. Речь о каких-либо завоеваниях не шла, хотя Россия была готова взять под свой протекторат какие-то среднеазиатские земли вблизи оренбургских границ, как это было на Северном Кавказе.

Местом сбора экспедиционного отряда был назначен городок яицких казаков Гурьев близ самого устья современного Урала. Сам князь Бекович-Черкасский отплыл из Астрахани в 1714 году. Он имел указание царя обследовать восточные берега Каспия. Экспедиция со стороны смотрелась как демонстрация силы: в ее состав входило несколько бригантин и шхоут «Святой Петр». По итогам плавания была составлена карта «оным местам, где мы были». Предназначалась она для «топографического обеспечения» прежде всего морских военных сил.

Собственно говоря, это была не первая такая морская экспедиция на Каспии. Царь Петр 1 еще в 1699 году посылал небольшую эскадру для обследования западных и южных берегов Каспия. Но тогда начальник экспедиции датчанин Шельтруп попал в плен к персам и вскоре умер. Через год была отправлена другая экспедиция, о результатах плавания которой сведений не сохранилось. Но, вне всякого сомнения, задачи перед ней стояли те же, что и перед Шельтрупом.

Поход флотилии бригантин в 1714 году вдоль восточных берегов знаменовался важным событием: Бековичу-Черкасскому удалось обнаружить в Балханском заливе пересохшее устье Узбоя-Актам, которое ошибочно приняли за высохшее устье Амударьи. Проводник из местных кочевников уверял, что близ проходящей в этих местах большой караванной дороги есть плотина, которая удерживает воды реки и не дает им пути в Каспий.

Совершив успешное экспедиционное плавание, князь Александр Бекович-Черкасский в 1715 году прибыл в Москву с личным докладом государю. Он рассказал ему о всех перипетиях трудного плавания, сказав, что если заручиться поддержкой прикаспийских туркменских племен, то можно плотину прокопать. Тогда у Петра I и созрел грандиозный план повернуть Амударью по старому руслу в Каспийское море и таким образом создать единый водный путь по Волге, Каспию, Амударье в Среднюю Азию, а из нее посуше — в Индию. Сухопутная Хивинская экспедиция стала частью этого петровского плана, поражавшего своим размахом современников.

Экспедиция имеласильный воинский состав — более двух тысяч человек. С Кавказа в Хивинский поход отправлялся конный полк гребениов в пять сотен и часть терских казаков, преимущественно крещеных горцев. Отряд, который пополнили яицкие казаки и драгуны, простоял в бездействии в Гурьеве долго.

Причина была втом, что сам Бекович-Черкасский в 1716 году выбирал на восточном берегу Каспия возможные опорные пункты экспедиции и устраивал в них укрепления — Святого Петра, Александровское и Красноводское. Они были поставлены у мыса Тюп-Караган и у входа в Александровский и Балханский заливы. Это были места наиболее удобного сообщения по морю с Астраханью.

В том же году князь отправился в Гурьев морем с двумя ротами пехоты и многими мастеровыми людьми. До устья Волги — до Ракушечьей россыпи Александра Бековича-Черкасского сопровождали жена и дети. На обратном пути их барка (или лодка) попала в шторм и перевернулась. От всей его семьи в живых остался только маленький сын, которого чудом спас денщик князя Максим. Случившееся потрясло Бековича, но это не помешало ему исполнить волю государя.

Русский экспедиционный отряд выступил из Гурьев-городка только 7 июня 1717 года. Он двинулся по необъятной и неведомой сухой степи, где трава уже выгорала, по направлению к Хивинскому ханству, огражденному со всех четырех сторон от внешнего мира песками. В состав экспедиции входили 200 человек русских, армянских, бухарских и хивинских купцов. Последние воспользовались удобным случаем вернуться домой под надежной охраной царских воинских людей. Припасы и товары везли на верблюдах, телегах и арбах. Историк В.А. Погто писал об одной из задач руководителя Хивинского похода:

«По дороге, у плотин, заграждавших течение Амударъи к каспийскому бассейну, требовалось остановиться, чтобы устроить городок и произвести некоторые сооружения, долженствовавшие возвратить древнему Оксусу славное некогда течение его к морю Хвалынскому. В народе жило предание, что среднеазиатские ханы отвратили это течение, носившее великие богатства в виде золотого песка, к пустынному морю Аральскому именно для того, чтобы не дать Руси пробраться в глубину неведомого мира азиатских пустынь».

За шесть недель по безводной и голодной степи отряд Бековича-Черкасского, везя тяжести на верблюжьей «тяге», проделал путь почти в 1400 верст, претерпев «невообразимые лишения»; пало многолошадей. Проводником служил туркмен Ходжа-Нефес. По дороге отряд дважды подвергался нападениям киргизов (казахов) и туркмен, которые были отбиты на удивление легко. Наконец, экспедиция достигла озер, которые были образованы плотинами на Амударье.

Здесь русский отряд был атакован многотысячным войском хана Шир-Газы, состоявшим из конницы и ополченческой пехоты. Завязался «пищальный и лучный бой». Сражение длилось три дня. Спешившиеся казаки вели огневой бой из окопов, отражая вражеские атаки. Их потери не составили и десяти человек, когда хивинцев полегло около тысячи.

На четвертый день Шир-Гази начал переговоры, прислав в русский стан своих приближенных Кулунбея и Назара Ходжу. Хан клялся на Коране, что не сделает русским зла и больше не будет поднимать против них оружия. Офицеры под игру русских музыкантов угощались в ханском шатре. Князь Бекович-Черкасский получил приглашение посетить столицу Хивинского ханства. Поверив данной клятве, он принял предложения хана Шир-Гази посетить древний город, а для лучшего размещения и обеспечения отряда продовольствием разделить его на пять частей.

Бекович-Черкасский согласился на такое предложение прежде всего потому, что у отряда кончались припасы. Лично с собой в город ои взял большую часть офицеров и 700 человек казаков и драгун. Хану везли дорогие подарки: соболей, серебряную посуду, сукно. Прихватили даже позолоченную карету, которую «с бережением» везли из Астрахани. Она была запряжена цугом темно- серых лошадей. Хан Шир-Гази в долгу не остался: он подарил князю кровного скакуна с дорогим седлом.

Начальник экспедиции попался на «азиатскую хитрость», поверив хану, что в его столице нет места для размещения всего русского отряда. Позже участник Хивинского похода астраханский подьячий Михаил Волковой нов расскажет:

«И потому мирному состоянию, и по договорам, и по просьбе хивинского хана, и за умалением у него князя Черкасского провианта отдал имеющиеся при своей команде государственных служилых людей дня прокормления».

Когда части русского отряда втянулись в узкие улочки Хивы и пригородных селений, там их уже поджидали хитроумно устроенные засады. Нападение совершилось внезапно, и большая часть экспедиции оказалась истребленной, меньшая попала в плен и была обращена в невольников; рабство в ханстве процветало до самого вхождения его на правах вассала в состав Российской империи в конце XIX столетия.

Бековича-Черкасского и двух его сопровождавших — астраханца офицера-переводчика Михаила Заманова и Кирьяна Экономова схватили у самого ханского шатра, когда они хотели убедить Шир-Гази не творить зла. Их связали и тут же обезглавили. С убитых сняли кожу, набили сенной трухой, одели в мундиры и поставили в виде стражи у ворот дворца Шир-Гази. Голову князя Бековича хивинский хан послал в дар бухарскому эмиру. Тот отказался его принять, сказав, что послов и гостей не убивают.

Узнав о трагической гибели Хивинской экспедиции и князя Александра Бековича-Черкасского, царь Петр I приказал придворным на три дня одеться в траурные одежды.

В том же 1717 году из плена удалось бежать четырем участникам экспедиции, а спустя многие годы на родину сумели уйти еще два хивинских раба, бежавших из неволи через Персию. Один из них, гребенской казак из станицы Червленной Иван Демушкин, рассказывал о том несчастном походе:

«До Амударьи киргизы и туркмены сделали на нас два больших нападения, да и мы их оба раза как мякину по степи развеяли. Яицкие казаки даже дивовались, как мы супротив их длинных киргизских пик в шашки ходили. А мы как понажмем поганых халатников да погоним по-кабардинскому, так они и пики свои по полю разбросают; подберем мы эти шесты оберемками. да и после на дрова рубим и кашу варим...

За один переход от Хивы хан наконец замирился и просил остановить войска, а самого князя звал в гости в свой хивинский дворец. Собравшись ехать к хану, Бекович взял с собой наших гребенских казаков триста человек, у каких еще были лошади, и мы отправились, прибравшись в новые чекмени и бешметы с галуном, а коней поседпали наборной сбруей.

Хива город большой, обнесенный стеной с каланчами, да только улицы в нем очень уж тесные. У ворот нас встретили знатнейшие хивинские вельможи; они низко кланялись князю, а нам с усмешкой говорили:

Черкес-казак якши, рака будем кушай.

Уж и дали же они нам раки, изменники треклятые, трусы подлые, что умеют бить только лежачего. Справивши почетную встречу, повели они нас в город, а там у них были положены две засады за высокими глиняными заборами. Уличка, где эта ловушка была устроена и по которой мы шли, была узенькая и изгибалась, как змея, так что мы проезжали по два да и по три коня, и задним совсем не было видно передних людей за этими кривулями.

Как только миновали мы первую засаду, она поднялась и запрудила дорогу, и начали палить из пищалей. Наши остановились и не знают: вперед ли, назад ли действовать, а в это время показались новые орды с боков, и давай в нас жарить с заборов, с крыш, с деревьев и из окон домов. Вот в какую западню мы втюрились.

И не приведи Господи, какое там началось побоище: пули и камни сыпались на нас со всех сторон, и даже пиками трехсаженными донимали — вот как рыбу, что багрят зимой на Яике. Старшины и пятидесятники с самого начала крикнули:

— С коней долой, ружья в руки!

А потом все подают голос:

— В кучу, молодцы, в кучу!

А куды в кучу, коли двум-трем человекам с лошадьми и обернуться негде врастяжку, да и бились же не на живот, а на смерть, поколь ни одного человека не осталось на ногах. Раненые, и те отбивались лежачие, не желая отдаваться в полон хивинцам. Ни один человек не вышел тогда из треклятой трущобы: все там полегли, а изверги издевались даже над казацкими телами, отрезали головы и, вздевши их на длинные пики, носили по базарам.

Самого Бековича схватили раненого, поволокли во дворец и там вымучили у него приказ к отряду, чтобы расходились малыми частями по разным аулам. А когда войска разошлись таким глупым порядком, то в ту пору хивинцы одних побили, других разобрали по рукам и повернули в яссыри. С самого Бековича, после лютых мук, с живого содрали кожу, приговаривая:


— Не ходи, Девлет, в нашу землю, не отнимай у нас Амударьи-реки, не ищи золотых песков...»



Трагическая гибель князя Бековича-Черкасского и истребление русского экспедиционного отряда, которому предписывалось вежливое обращение с хивинцами: «чтоб с обывателями ласково и без тягостей обходиться» — не изменили восточных замыслов Петра I. Скорее всего наоборот. Восток становился дня него, великого государственника, притягательной силой.

Итак, Петр Великий замыслил очередной план, который поражал своей задумкой и географическим размахом — найти торговый путь на Индостанский полуостров, будь то посуше, рекам или морям Северного Ледовитого океана. Все же наиболее удобным, проще достигаемым и с достоверно известным оставался древний путь из Руси в Индию по Волге, Каспию, через Персию. Именно таким путем шли на Русскую земли восточные товары, в том числе и из Индии.

Часть этого пути была Российским государством уже обустроена. Нижний Новгород являлся крупным торговым центром. Здесь же строились мореходные суда, плававшие и по Волге. В волжском устье стояла Астраханская крепость, тоже немалый центр внешней торговли России. Русские купцы-мореходы хаживали к южным берегам Хвалынского(Каспийского) моря, к торговым городам Решт, Энзели, Баку. Но дальше — поближе к сказочной своими богатствами Индии — им пути не было. Этот участок торговой дороги персы не отдавали никому, ни арабам, ни афганцам.

Считается, что у царя Петра к 1710 году окончательно созрела мысль о военном походе по кавказскому берегу Каспия на самый юг, к берегам Персии. А.П. Волынский в своем «Оправдании о Персидском деле» писал насей счет следующее:

«...За несколько лет, прежде нежели я туда (в Персию. —А. Ш.) был послан, уже имел, конечно. Его Императорское Величество новое свое намерение... кроме меня и прежде меня довольно Его Императорское Величество о состоянии Персидского государства известен был от царя Арчила, грузинского и армянских патриархов, которые не хотели жить под игом персидским, неоднократно Его Императорское Величество, яко избавителя христианских обоих грузинского и армянского народов, просили о том из древних лет, и с тем от армянского и грузинского народов нарочных к Его Императорскому Величеству присланы тайно бывали, о чем и теперь в Коллегии Иностранной сыскать можно».

Волынский писал государю из Астрахани о том, что грузинский царь Вахтанг VI просит защитить христиан, живущих на Кавказе, и предлагает начать военные действия против шахской Персии. Губернатор докладывал в Санкт-Петербург:

«Вахтанг представляет о слабом нынешнем состоянии персидском и как персияне оружию нашему противиться не могут, ежели вы изволите против шаха в войну вступить, он, Вахтанг, может выставить на поле своих войск от 30 до 40 тысяч и обещает пройти до самой Гиспагани (Исфагана. —A.Ш.), ибо он персиян бабами называет».

Подобные сообщения приходят и из Армении. О помощи многострадальному народу просит армянский владетель Минас Вардапед. Гандзасирский катал и кос Нерсес пишет Петру I о тяжелой участи армян в странах мусульманского Востока и о том, что они ожидают помощь только от единоверной России. Среди прочего катал икос сообщает:

«...Персидские власти особенно рассвирепели, когда узнали, что на соединение с армянами прибудет принц грузинский Вахтанг с воинскими людьми».

Вся эта дипломатическая переписка с Кавказом шла через астраханского губернатора, через Посольский двор губернского центра. Сюда же стекается самая разная разведывательная информация о состоянии шахских войск, силе мятежников, выступающих против него, реальной военной помощи, которую русские войска могли получить от Грузии, армянского населения Закавказья, Кабарды, Осетии.

Благодаря стараниям астраханского губернатора А. П. Волконского, стремившегося отворить для России ворота Азии, с Персией уже был заключен выгодный для российского купечества (и для иранского тоже) договор. Его суть сводилась к следующему:

1. Русским и армянам разрешено было строить в Персии свои церкви.

2. Русские купцы получили право свободной торговли без таможенного осмотра товара.

3. Разрешено было вывозить через Россию в разные страны шелк-сырец, что позволяло сосредоточить всю торговлю шелком в руках русских купцов.

4. Разрешено построить большую пристань на западном берегу Каспийского моря.

5. В случае крушения русского корабля у персидских берегов местные власти должны были возвращать товары владельцам корабля и не брать пленных.

Петр I понимал, что «отворить» путь в Индию дальше берегов Каспия можно только вооруженной рукой. Но для этого России надо было утвердиться на кавказских и персидских берегах Каспия. И опять же только ценой значительных военных усилий, поскольку на Востоке привычная для Европы дипломатия, втом числе и тайная, особой роли не играла. Здесь все решала самая прозаическая сила.

Думается, что самодержец считал такое в своих замыслах наиболее осуществимым: надежда найти дорогу в Индийский океан через моря Се верного Ледовитого океана выглядела довольно призрачной, хотя, как тогда казалось, и вполне осуществимой. Государь бывал в Архангельске, выходил на кораблях в Белое и Карское моря, о многом был наслышан от мореходов-поморов.

Было решено учредить Персидскую (или Каспийскую) экспедицию. В отечественной истории ее чаше называют Персидским (или Каспийским) походом Петра I. Государьсам назвал базу формирования войска для овладения каспийскими берегами Кавказа и Персии — город-крепость Астрахань. Она служила тогда морским портом России на Каспийском море, здесь же базировалась пусть и немногочисленная военная флотилия. Персия же военного флота не имела.

Древнейшая часть города — Астраханский Кремль — был окружен каменной стеной высотой от 7 до 11 м, толщиной от 2,8 до 5,2 м. Крепостную стену усиливали семь башен, имевших потри, четыре и пять ярусов. Отдельные башни достигали 17-метровой высоты. Каждая башня имела бойницы для подошвенного, среднего и навесного «огненного боя». Четыре башни были глухими, а три — проезжими. Пречистенские ворота вели в так называемый Белый город, Никольские и Красные — к Волге. На ночь ворота наглухо запирались дубовым и створами, обитыми железом.

В Кремле находился Успенский собор, дом губернатора, архиерейские палаты, Троицкий монастырь с двумя церквями, приказная палата, Зелейный двор, жилые дома гарнизонных офицеров, местных дворян, посадских людей, монастырских и митрополичьих служителей. Всего в 1707 году в Астраханском Кремле насчитывалось 155 жилых дворов.

С восточной стороны к нему примыкал Белый город, превосходивший кремлевскую территорию раза в три. На стенах Белого города имелось 12 башен, семь из которых были проезжими: Гарянская, Кабацкая, Еосая, Спасская, Вознесенская, Решетчатая, Мочаговская. В этой части Астрахани находились Посольский, Житный, Табачный, Питейный и Кружечный дворы. Здесь же находился торговый центр города. Это были массивные каменные гостиные дворы. В Русском размешалось 75 купеческих лавок, в Индийском — 70. Меньшими размерами отличались Армянский и Персидский гостиные дворы. К ним примыкали торговые ряды: Большой, Рыбный, Мясной, Медовый, Калашный, Ветошный, Шапошный, Сапожный, Гарянекий.

Пригородные слободы опоясывал земляной вал с деревянной стеной с 14 башнями: 5 глухими и 9 проезжими. Среди девяти слобод имелась Пушкарская, в которой большей частью жили служилые вой некие люди.

Астрахань в начале петровского царствования стерегла государственную границу на Каспии. Недаром на городском гербе на лазоревом щите красовалась царская корона, а под ней — обнаженная белая восточная сабля с золотой рукоятью.

В состав огромной по территории Астраханской губернии входили следующие города с прилегающими землями: Астрахань, Гурьев-Яицкий, Дмитриевск, Петровск, Самара, Симбирск, Сызрань, Терки, Царицын, Красный Яр, Черный Яр и Кизляр. То есть по Волге ее границы доходили до казанских земель.

Астрахань, благодаря царю Алексею Михайловичу, считается колыбелью российского военно-морского флота, став первой стоянкой боевых парусников для морского плавания. В 1720 году в предисловии к «Морскому уставу» Петр I написал:

«Корабельное дело доселе у нас такое странное, что едва о нем слыхали. Сему доброхотному монарху (отцу Петра Великого — Алексею Михайловичу) пришло на память, воспринял он намерение делать корабли и навигацию на Каспийском море. И по неотменному желанию Его Величества вывезен был из Голландии капитан Давид Бутлер с кампанею мастеров и матросов, которые сделали корабль именем «Орел» (на 22 орудия. — А.Ш.) и яхту или галиот на Волге реке в Дединове и сплыли в Астрахань.

...И хотя намерение отеческое не получило конца своего, однако ж достойно оно есть всякого прославления понеже и довольно нам являет, какого духа был оный монарх, и от начинания того, яко от доброго семени, произошло нынешнее дело морское».

В исторических трудах часто пишут, что корабль «Орел» был сожжен разницами, когда они захватили Астрахань. В действительности же вольные люди атамана Стеньки Разина руку на парусник не подняли, и он продолжал стоять вместе с яхтой («полу-корабельем») на волжском притоке, реке Кутум, без дела и без движения.

В 1678 году было окончательно установлено, что днища и борта у судов сгнили, а палубные надстройки разрушились. Тогда астраханский воевода Матвей Тушкин «указал» разобрать «Орел» и яхту и годный лес передать на расходные нужды Делового двора. Такое «докончание» получила кораблестроительная программа царя Алексея Михайловича. Но великий сын продолжил достойное дело своего «тишайшего» отца...

Назначенный астраханским губернатором Артемий Петрович Волынский стал тем человеком, который принимал мореходные суда для Каспия, построенные на Казанской верфи. Присланный в Астрахань иноземный капитан Яков Рентальсовершил плавание с купцами на юг «отыскать удобную пристань, где б можно от всякого опасения и неудобства погоды обретаться кораблям и всяким мореходным судам».

В марте 1710 года капитан морского флота Яков Ренталь в докладной записке адмиралу Ф.М. Апраксину писал, что такое место на Каспийском море им найдено и осмотрено. Пристаньон предлагал построить в бухте города Баку, но на то требовалось разрешение Шемахинскогохана, вассала персидского шаха. С результатами длительного разведывательного плавания к юго-западным берегам Каспия был ознакомлен царь Петр 1, он остался доволен трудами капитана-иноземца на русской службе.

Губернатор Волынский имел поручение составить карту Каспийского моря. Основную работу над ней проделал поручик Федор Соймонов и капитан Яков Ренталь. Рисованная карта имела название «Картина плоская моря Каспийского от устья Волги реки протоки Ярковской до устья Куры реки по меридиану. Возвышения в градусах и минутах. Глубины в саженях и футах. Рисована в Астрахани 1719 года октября 15».

В конце 1721 года в Астрахани строится пильная ветряная мельница для распиловки брусяного леса. Это позволило в январе следующего года начать строить так называемые островные (мореходные) лодки и ластовые суда, предназначенные для перевозки грузов, в том числе и военных. Каждое такое плоскодонное судно брало на себя несколько ластов грузов; ласт по весу равнялся 120 пудам. Строили их в большой спешке в ожидании прибытия государя, в своем большинстве из сырого леса.

Вниз по Волге идут караваны речных судов с провиантом: хлебом, солониной, бочками уксуса и белого вина. Но хлеба воинским людям, собиравшимся в Астрахани, не хватает. Тогда Волынский, по приказу царя, идет на крайне непопулярную меру среди горожан. Он велит своим чиновникам составить опись провианта, имевшегося в амбарах у городских обывателей. Излишки отбирались в казну с условием возврата, когда весной по первой полной воде прибудет караван с хлебом.

Все это было заслугой губернатора А.П. Волынского, который трудился под царским оком, как говорится, не покладая рук. Одновременное делами административными, хозяйственными и посольскими ему приходилось присматривать за границей по Тереку. В ноябре 1721 года там стало неспокойно: «немирные» горцы большими силами начали совершать в целях грабежа нападения на казачьи станицы. Дело могло обернуться серьезным военным конфликтом.

В марте 1710 года капитан морского флота Яков Ренталь в докладной записке адмиралу Ф.М. Апраксину писал, что такое место на Каспийском море им найдено и осмотрено. Пристаньон предлагал построить в бухте города Баку, но на то требовалось разрешение Шемахинского хана, вассала персидского шаха. С результатами длительного разведывательного плавания к юго-западным берегам Каспия был ознакомлен царь Петр 1, он остался доволен трудами капитана-иноземца на русской службе.

Губернатор Волынский имел поручение составить карту Каспийского моря. Основную работу над ней проделал поручик Федор Соймонов и капитан Яков Ренталь. Рисованная карта имела название «Картина плоская моря Каспийского от устья Волги реки протоки Ярковской до устья Куры реки по меридиану. Возвышения в градусах и минутах. Глубины в саженях и футах. Рисована в Астрахани 1719 года октября 15».

В конце 1721 года в Астрахани строится пильная ветряная мельница для распиловки брусяного леса. Это позволило в январе следующего года начать строить так называемые островные (мореходные) лодки и ластовые суда, предназначенные для перевозки грузов, в том числе и военных. Каждое такое плоскодонное судно брало на себя несколько ластов грузов; ласт по весу равнялся 120 пудам. Строили их в большой спешке в ожидании прибытия государя, в своем большинстве из сырого леса.

Вниз по Волге идут караваны речных судов с провиантом: хлебом, солониной, бочками уксуса и белого вина. Но хлеба воинским людям, собиравшимся в Астрахани, не хватает. Тогда Волынский, по приказу царя, идет на крайне непопулярную меру среди горожан. Он велит своим чиновникам составить опись провианта, имевшегося в амбарах у городских обывателей. Излишки отбирались в казну с условием возврата, когда весной по первой полной воде прибудет караван с хлебом.

Все это было заслугой губернатора А.П. Волынского, который трудился под царским оком, как говорится, не покладая рук. Одновременное делами административными, хозяйственными и посольскими ему приходилось присматривать за границей по Тереку. В ноябре 1721 года там стало неспокойно: «немирные» горцы большими силами начали совершать в целях грабежа нападения на казачьи станицы. Дело могло обернуться серьезным военным конфликтом.

Тогда астраханский губернатор, собрав имевшиеся у него под рукой воинские силы, двинулся к Тереку и 5 декабря остановился в гребенском Щедринском городке. Отсюда и повелись военные действия против «неистовых» горцев. Волынский сообшал в Москву:

«При сем доношу, что я по окончании известных вам терских дел, с которыми довольно было труда, но слава Вышнему, что надобно было, то не упущено. Однако же порубили и в полон взяли сколько могли и бродили по болотам и степям как хотели и так счастливо сию начатую на Востоке компанию окончил, а шпаги из ножен не вынимал».

...Приготовления к походу в Персию Петр I начал через пять лет после официального завершения Северной войны, то есть в феврале 1722 года. Войскам, заранее сосредоточенным в городах Верхней Волги — в Ярославле, Угличе, Твери, Волочке, было приказано построить 200 островных лодок и 45 ластовых судов. Солдаты превратились в заправских корабелов, благо плотничать из них могли многие. К концу мая царский указ был выполнен, и новопостроенные суда собраны воедино в Нижнем Новгороде.

К этому же времени в Нижнем Новгороде сосредоточились и армейские войска, назначенные в Персидскую экспедицию. В число войск вошли два испытанных полка петровской гвардии из числа «потешных» — Преображенский и Семеновский, которым входе войны со шведами не раз приходилось на веслах и под парусами принимать участие в речных, озерных и морских плаваниях и баталиях. То есть недостатка в достаточно опытных матросах на малых парусных и гребных судах не было.

Первые суда из Нижнего Новгорода отправились вниз по Волге к Астрахани 2 июня. Каждая островная лодка брала на борт до 40 человеке их личным оружием и снаряжением. Больше месяца с волжских берегов виделась непривычная картина: на юг по реке тянулись лентами десятки судовых караванов. В назначенное место все суда и войска прибыли в первой половине июля.

Каспийская военная флотилия создавалась, как и все тогда в императорской России, с большими усилиями. Петр своей рукой летом 1722 года заложил Астраханский морской порт, куда стали собираться суда, предназначенные для Персидского похода. Официально военный порт был основан высочайшим указом от 4 ноября 1722 года. Тогда же была начата постройка большой верфи. Астраханское адмиралтейство просуществовало достаточно долго.

В те дни стороннему человеку казалось, что в Астрахани среди населения преобладают военные люди, настолько много их прибывало в город по волжскому пути. У пристани Ивановского монастыря на реке Кутум раскинулся быстро разраставшийся вширь военный лагерь из палаток и шалашей, благо тростника на речных берегах хватало всем. 2 июля государь приказал губернатору А. П. Волынскому:

«Солдат всех в лагерь назначенный поставить и велеть все островные лодки вытащить на берег и проконопатить, а прочие надлежит починить. Ластовые суда ввести в реку Кутум и нагружать припасами...»

Петр I лично осматривал суда, собираемые по его указам в состав Каспийской военной флотилии. Приказывалось на месте устранять недоделки. Так, на островных лодках было приказано доделать рулевые крюки и петли. Для хранения питьевой воды на судах во время похода изготовили тысячу бочек: бочаров собирали со всей Астрахани и ее пригородов.

Транспортные (ластовые) суда делятся на пять эскадр. Командиром первой был назначен капитан Геслер, второй — капитан Вильбоа, третьей — капитан-лейтенант князь Василий Урусов, четвертой — капитан-лейтенант Петр Пушкин и пятой — капитан-лейтенант князь Иван Урусов. Пристрастный смотр ластовым судам и их готовности к дальнему морскому походу проходил на реке Кутум.

Для устранения недоделок в самый короткий срок не хватало не только мастеровых людей, но и простых рабочих рук, особенно на тяжелых работах. Тогда государь приказал «пересмотреть» всех колодников, содержавшихся в астраханском остроге:

«Колодников, которые содержатся в смертных убийствах, оставить в остроге, а остальным составить списки и определить в адмиралтейские работы».

Русский флот Каспия по воле Петра был создан в самые короткие сроки. С Балтики прибыли морские офицеры, участники Северной войны на море. Многие из них прославили свои имена: Соймонов, братья Урусовы, Золотарев, Юшков, Лунин... В числе капитанов кораблей были опытные иноземцы на русской службе, не раз бороздившие каспийские воды, — Вильбоа и Карл фон Верден.

Корабельная армада, сосредоточенная у Астрахани, какой-то стройности в корабельной классификации не имела. Действительно, в Персидском походе приняло участие много судов самых различных типов. Один из исследователей отечественного флота петровского времени Б. Г. Островский по этому поводу писал следующее:

«Большое количество судов петровского флота не должно вводить нас в заблуждение. Суда того времени, все эти двухдонные, трехдонныс фрегаты, гекботы, шнявы, корабли бомбардирские, бригантины, галеры, яхты, галиоты, боты, флейты и т. д.. отнюдь не отличались боевыми и мореходными качествами. Они имели массу дефектов, с современной точки зрения совершенно не допустимых и приводивших подчас к немалым бедствиям во время плаваний и сражений. Суда обычно были малого водоизмещения, осадка не соответствовав расчетам, имели значительный дрейф, рангоут был слаб, множество всяких ненужных надстроек мешало управлению парусами и артиллерией...

При лавировкесуда требовали большого искусства от моряков, и потому заслужить звание опытного капитана было в то время делом нелегким».

Поражали и сами названия кораблей и транспортных судов, построенных специально для похода в Персию, о чем рассказывает «Табель о составе Каспийской флотилии в 1724 году». Так, гекботы, строившиеся в Нижнем Новгороде, носили названия городов и местностей: «Нижний Новгород», «Симбирск», «Царицын», «Зинзили», «Тму-Таракань», «Арарат»... Гекботы, построенные в Казани, имели «географическую привязку» к Персии и Кавказу: «Гилян», «Ряш», «Дагестан», эверс «Дербент». Много названий было связанос именами древнегреческих и древнеримских богов: «Марс», «Венус», «Вулкан», «Меркуриус»... Посыльные суда — почтботы именовались по своему прямому назначению: «Почтальон», «Курьер», « Штафет».« Сокол ».

Возглавить Каспийскую флотилию в ходе Персидского похода император Петр I поручил Федору Матвеевичу Апраксину (с 1717 года генерал-адмирал; во время Ништадтских переговоров получил право поднимать на флагманском корабле личный кейзер-флаг). Пожалуй, лучшей кандидатуры и быть не могло для этой цели. Учитывались боевые заслуги Апраксина в войне на море против флота Шведского королевства, его жизненный опыт, напористость и доверие самодержца.

Как потом оказалось, Каспийский поход для Апраксина оказался гораздо опаснее, чем даже рискованные боевые действия против шведов на Балтике. Генерал-адмирал чуть не погиб от коварной руки пленного лезгина, жителя селения Эндери (Андреевской деревни). Покушавшийся был отправлен в Астрахань и посажен в гак называемую «Черную палату». О дальнейшей его судьбе сведений нет.

...Перед началом похода в Персии началась настоящая междоусобная война, которая вполне «давала» право российскому монарху оказать помощь шаху, против которого на мятеж поднялось полстраны. Но с ним надо было установить контакт. Петр I для этого посылает в Шемаху офицера Степана Чеботаева с «особыми письмами и манифестами» в сопровождении 15 человек конвоя (каптенармус, капрал и 13 солдат). О результатах этой командировки ничего не известно, но, скорее всего, своей цели она не достигла.

В Грузию 2 июля из Астрахани к царю Вахтангу VI перед походом был направлен с письмами «бывшего царя Арчила Вахтанговича кравчий имеретинец князь Борис Турхистанов». Он должен был передать грузинскому царю, намеревавшемуся быть в Персидском походе союзником императора Петра I, такой наказ:

«Когда пойдет в случение к нам во владения Персидские, чтобы заказал подсмертию никакого разорения и тесноты не чинить; чтобы жили в домах и никакого страха не имели, понеже от того много зла посеется может, первое — разбегутся и нам все пусто будет, второе — что мы всех огорчим и через то все потеряем...»

Академик Е.В. Тарле в одной из своих работ так объяснял причины выступления Петра 1 в морской поход по Каспию летом 1723 года, а не позже, хотя еше не все приготовления к нему завершились:

«Большое восстание на восточных границах Персии крайне затрудняло для шаха сколько-нибудь серьезную организацию обороны. Имея сведения об этом, Петр, собственно, и решился объявить поход. Восстание давало ему разом две выгоды: во-первых, оно парализовывало часть сил шаха, а во-вторых, — облегчало царю возможность мотивировать свое предприятие желанием помочь «дружественному» тегеранскому властителю в его борьбе против мятежных подданных».

Как водится во всех войнах и военных кампаниях, они начинались не без причины на то. В городе Шемахе «персиане» учинили погром каравана русских купцов: они были ограблены и «побиты» среди беда дня, товары их расхищены. Шемахинский хан и его стражники оказались безучастными свидетелями (скорее всего — заинтересованными лицами) случившегося разбоя. Требование о возврате разграбленного местным владельцем — вассалом шаха Персии было полностью проигнорировано.

Персидский поход начался 15 июля 1723 года. В этот день суда с войсками стали один за другим выходить из Астрахани, держа курс к волжскому устью, а оттуда в открытое море и к кавказскому берегу. За устьем они сбивались в корабельные эскадры.

Вперед флотилии и сухопутных войск императором Петром I было послано царское обращение к персам и другим народам, живущим на западном берегу Каспия. Документ был составлен на персидском и татарском языках и размножен как прокламация. Российский государь возвещал, что идет во главе воинских сил помогать «нашему верному приятелю и соседу», «знатнейшему шаху персидскому» против бунтовщиков.

В этом же воззвании к населению противной стороны говорилось, что бунтовщики, обнажившие оружие против своего монарха «и наших российских людей, по силе трактатов и старому обыкновению для торгов туда приехавших, безвинно и немилосердно порубили, а их пожитки и товары на четыре миллиона рублей похитили, и таким образом противу трактатов и всеобщего покоя нашему государству вред причинили».

В своем обращении российский самодержец торжественно обещал местным жителям всяческую охрану их жизней и имущества от грабежей и насилия со стороны русских войск. Это обещание Петра I оказалось не пустым звуком и привлекло к нему личные симпатии как дагестанцев, так и персов. Дисциплинированность петровских войск на чужой территории стало одним из залогов успешности Персидского похода.

...Поход начинался одновременно и на море, и на суше. Суда флотилии несли на себе пехоту, артиллерию и экспедиционные тылы. Конница, как иррегулярная, так и регулярная драгунская, двигалась вдоль берега моря. Она вошла в земли Дагестана через Моздокскую степь.

Петр I лично предводительствовал сухопутными экспедиционными войсками и фактически командовал флотилией во время ее плавания к берегам Кавказа. Корабли флотилии во всем своем множестве зашли в Аграханский залив, подойдя к устью Терека.

Император сошел па береги осмотрел город-крепость Терки. Он остался недоволен его расположением в сырой и нездорой местности, что приводило к постоянным болезням людей и высокой смертности. Пехоте и артиллерии было приказано высаживаться («свозиться») на берег в стороны от Терок южнее, ближе к устью реки Койсу, «в песчаных буграх».

Флотилия подошла к назначенному месту высадки ранним утром 27 июля и стала на якорь. Петру I не терпелось съехать на берег, и он торопил лейтенанта Соймонова с подготовкой лодки. Шлюпка, над которой развевался императорский флаг, быстро пошла к дагестанскому берегу-. Но вблизи него начиналось мелководье, а у самой береговой кромки далеко тянулись густые заросли камыша. Тогда четыре гребца спрыгнули в воду и на доске перенесли государя на берег. Лейтенант Соймонов шел по пояс в воде и поддерживал императора рукой.

Всероссийский венценосец первым ступил на берег. С песчаных холмов открывался прекрасный вид на древнее Хвалынское море и степь, на краю которой, на юге, виднелись остроконечные горы. При входе в Аграханский залив смотрелась многочисленная русская флотилия, украшенная разноцветными флагами: «это была эмблема... будущего цветущего состояния края».

В тот день на Каспийской военной флотилии, как и на всем Российском императорском флоте, служили торжественный молебен. Это был викториальный день Гангутской победы над шведской эскадрой. Гангутом Петр Великий гордился всю жизнь, настолько значима была она для завершения Северной войны.Едва закончилось молебствие провозглашением «многолетия», как корабли окутались белыми облаками порохового дыма орудийного залпа. Пустынная местность у устья Сулака дрогнула от грохота десятков русских пушек, словно извещавших о вступлении императора России на дагестанскую землю.

В тот же день войска были свезены на берег, где начал обустраиваться походный лагерь. Петр I самолично выбрал для него место, удобное для размещения тысяч людей. Пехота и артиллерия провели на берегу Аграханского залива несколько спокойных дней в ожидании конницы, которая шла на соединение через Кумыкскую плоскость.

Экспедиционной кавалерии в начавшемся Персидском походе и пришлось выдержать первое боевое столкновение с местными горцами. Часть ее под командованием бригадира Ветеран и была послана занять Эндери (Андреевскую деревню), находившуюся недалеко от впоследствии построенной крепости Внезапной. Местный владелец решил встретить русских вооруженной рукой. Перед Эндери, в густом лесу, по которому проходила узкая и извилистая дорога, горцы устроили засаду. Бригадир Ветерани допустил грубейший просчет, не выслав вперед разведки. Поэтому передние кавалерийские эскадроны с началом огневого боя понесли от пуль чувствительные потери в людях.

После этого Ветерани допустил вторую грубейшую ошибку: вместо того, чтобы как можно скорее миновать лесное ущелье, он спешил своих драгун и повел в теснине оборонительный бой, чего делать в той ситуации никак было нельзя. Ошибку старшего начальника исправил храбрый полковник Наумов. Видя критическое положение отряда, он повел свой драгунский батальон (драгуны были тогда ездящей пехотой. —А.Ш.) вперед и, атакуя всюду неприятеля, ворвался в Эндери. Селение было взято приступом и разорено, много горцев попало в плен. Так отряду бригадира Ветерани была открыта дорога к Аграханскому заливу.

Поражение отряда Ветерани получило долгую жизнь в преданиях кумыкского народа. В них рассказывалось о том, как рейтары императора Петра Великого были сброшены с горной кручи сильным натиском чеченцев. В действительности все было совсем не так.

Когда Петру I доложили о происшествии, он решил наказать за нападение местные «горские племена». Калмыцкому хану Аюке было послано «приглашение» вторгнуться за Терек. Тот, устроив около Эндери свою ставку, начал привычно опустошать своей конницей ближнюю и дальнюю округу, построив на Мичике в Большой Чечне укрепление.

После «прохода» через Андрее векую деревню конница уже беспрепятственно соединилась с главными экспедиционными войсками. После этого государем был отдан приказ продолжить движение на юг посуше. Вдоль берега двинулась и Каспийская военная флотилия, готовая огнем корабельной артиллерии поддержать армейские части.

Когда русские войска перешли реку Сулак, стали прибывать посольства от шамхала Тарковского и других горских владельцев. Они изъявляли российскому государю свою покорность и верность. В искренность сказанного особой веры не было. В том сомневался и сам Петр I, хорошо понимавший «лукавый характер азиатцев». Не случайно он писал генерал-адмиралу Апраксину:

«Все они принимали меня с приятным лицом, но сия приятность их была такова же, как проповедь, о Христе реченная: «Что нам и Тебе Иисусе Сыне Бога живого».

Тем не менее император обнадеживал каждого из прибывавших к нему посланцев своим покровительством. Русские войска между тем продолжали свое движение вперед. В город Тарки, столицу шамхальства, они вступили 12 августа с распушенными знаменами и музыкой, под барабанный бой. Сам Петр I верхом, в парадном платье, ехал впереди гвардейских Преображенского и Семеновского полков, а за ним в карете, запряженной цугом, следовала императрица Екатерина I, которая редко покидала мужа в его походной жизни.

Тарковский шамхал Адиль-Гирей встретил императора верст за пять до города. Он приветствовал его, сойдя с коня, а потом преклонил колени перед каретой Екатерины I. Принятый в Тарках весьма радушно, Петр I прогостил у шамхала несколько дней. Хозяин преподнес высокому гостю в подарок шелковый персидский шатер и дорогого аргамака серой масти со сбруей с золотыми украшениями.

Шамхал Тарковский предлагал императору взять с собой в поход все его войско, но тот ограничился только несколькими искусными наездниками, которые могли вести разведку и быть толмачами. Взамен их он отправил к Адиль-Гирею двенадцать солдат, которые составили шамхалу почетный караул. Они оставались в Тарках до самой кончины Петра Великого.

15 августа, после обедни в походной церкви гвардейского Преображенского полка. Петр I положил несколько камней на землю, предложив сделать то же самое и всем присутствующим. Так на берегу Каспия появился высокий каменный курган. Спустя какое- то время на этом самом месте появился морской военный порт и городок, названный Петровском.

На следующий день войска вновь двинулись вперед. Теперь они двигались походным порядком с «бережением». Стало известно, что один из самых могущественных дагестанских владельцев каракайтагский уцмий Ахмет-хан собрал значительные силы и готовится преградить путь русским. Действительно, войско уцмия численностью до 16 тысяч человек попыталось под Утемишем остановить продвижение петровской экспедиции.

Произошел сильный бой, в котором действовала и артиллерия. Горцы были разбиты, селение Утемиш сожжено, а взятые пленные повешены в отмщение за убийство есаула и трех казаков по приказу уцмия Ахмет-хана. А эти люди доставили ему от императора России письмо самого миролюбивого содержания. Петр Великий совсем не собирался обнажать оружие против дагестанского правителя Каракайтага. О том утемишском бое он впоследствии рассказывал:

«Горцы... бились зело удивительно: в обществе они не держались, но персонально бились десперантно, так что, покинув ружья, резались кинжалами и саблями».

...Русские войска двинулись дальше на юг все тем же берегом Каспия, на древнюю Дербентскую крепость. 23 августа император Петр Великий совершил торжественный въезд в город-крепость: он отворил перед русскими свои ворота без боя. Местный хан, его вельможи и городское духовенство «со всем народом» встречало государя России перед воротами «с хлебом и солью». Дербентский хан в приветственной речи сказал:

«Дербент получил основание от Александра Македонского, а потому нет ничего приличнее и справедливее, как город, основанный великим монархом, передать во власть другому монарху, не менее великому».

После этой речи один из знатных дербентских беков преподнес Петру I на серебряном блюде, покрытом персидской парчой, ключи от города. Все эти вещи ныне хранятся в Санкт-Петербурге, в знаменитой Кунсткамере, устроенной основателем Российской империи при Академии наук.

У самых крепостных ворот выстроились пешие ханские воины с множеством отрядных значков. Затем было вынесено дербентское священное знамя Алия, которое оказалось «поверженным» к ногам Петра Великого. Такой церемонии древний город — «Золотые ворота Кавказа» — еще не видел в своей многовековой истории.

В тот день произошло еще одно событие. Местный летописец мирза Хедер Визеров говорит, что, когда российский государь подъехал к крепостным воротам, случилось сильное землетрясение и что Петр I, обратившись к встречавшим его, сказал:

«Сама природа делает мне торжественный прием и колеблет стены города перед моим могуществом».

...Покорение Дербентского ханства стало последним актом петровского Персидского похода. На Каспии разразился страшной силы шторм: морская стихия потопила у Дербента 12 транспортов (ластовых судов), которые доставили из Астрахани хлеб дня войск. Еще 17 судов, тоже груженных провиантом, буря уничтожила у острова Чечень. С собой же продовольствия посуше экспедиционные войска везли немного.

Перед Петром I встал вопрос: наступать ли дальше на Шемахи некое ханство и город Баку или на какое-то время прервать Персидский поход, продолжив его в гораздо более благоприятных условиях? Но виделось, что из-за отсутствия провианта войска не могли двигаться дальше на юг. Император решил возвратиться в Астрахань с большей частью экспедиционных сил.

В Дербентской крепости был оставлен достаточно сильный гарнизон. Остальные войска все тем же дагестанским берегом Каспия двинулись в обратный путь. Близ Сулака, где от него отделяется небольшая речка Аграхань, Петр 1 приказал заложить крепость Святого Креста, в которой тоже был оставлен гарнизон. На Сулаке император получил сразу несколько вестей о «возмущении» в Дагестане, начавшемся вскоре после страшного разгрома уцмия Каракайтага.

Признаки «возмущения» были замечены еще во время возвращения экспедиционных войск на Терек. Разбойные «партии немирных горцев» стали нападать на отставших солдат, грабить обозы, а под самыми Тарками был убит трубач императорского конвоя. То есть прикаспийские горы начали «дышать» войной. Войной, привычной для Северного Кавказа, имевшей название набеговой, служи вшей для горцев одним из средств существования во все времена.

В тоже самое время пришло тревожное сообщение из Дербента. Окрыленный уходом из-под крепости почти всех войск русских казикумыкский хан совершил нападение на редут, возведенный близ города на реке Дубасе. Горцы повели штурм укрепления, но его малочисленный гарнизон сражался отчаянно, выйдя из боя победителем. Нападавшие потеряли шестьсот человек, не считая раненых, и два отрядных (аульных) знамени.

Однако Петр I понимал, что начавшееся «возмущение» может охватить большую часть Дагестана, и тогда «скопища» горцев могут двинуться на русские укрепления по Тереку, на дербентский гарнизон, строящуюся крепость Святого Креста. А это могло привести к неоправданным потерям и серьезному военному конфликту. Требовалось действовать в той ситуации решительно и демонстрационно сильно.

Чтобы подавить мятежные очаги, в горы Дагестана был отправлен экспедиционный отряд под командованием атамана Краснощекова, состоявший в своем большинстве из донских казаков и калмыков. Удар наносился прежде всего по владениям каракайтагского уцмия, не смирившегося с понесенным под Утемишем порадением: «Атаман Краснощеков... истребил решительно все, что только еще оставалось там от прежнего погрома. Дагестан присмирел...»

Поход русских по суше и морю вдоль кавказского берега Каспия на юг, вне всякого сомнения, произвел должное впечатление на население подвластных шаху Персии земель. Здесь давно не видели похода такого многочисленного войска и особенно такого небывало большого числа кораблей. Это нашло свое выражение в народных преданиях. Так, сохранился следующий письменный источник, в котором говорилось следующее:

«В 1138 году Геджры, (т. е. хиджры, мусульманского летоисчисления. — Ред.) повелитель России и Казани, Петр, да упокоит Бог душу его, с победоносным войском, переправясь через Терек и Койсу, вступил во владения Дербента. Жители оного вышли навстречу сему могущественному царю с ключами города и были осчастливлены ласковым словом его.

Когда он подъезжал к Кирхклярским воротам, случилось землетрясение, природа, как заметил государь, хотя сделать ему торжественный прием, поколебав стены перед его могуществом. Во время пребывания его в Дербенте некоторые офицеры его войска принесли ему жалобу, что жители не продают им хлеба; добродушный царь, желая лично удостовериться в справедливости их жалобы, взял с собой переводчика и двух солдат и направился в первую попавшуюся улицу, Мемень Куче, вошел в один двор и застал хозяйку, раскладывающую только что испеченные чуреки.

Государь просил ее продать им 4 чурека, предлагая за них цену, которую она сама назначит, но хозяйка отвечала, что без позволения мужа она не может продать им хлеба, потому что годичный запас их оказывается недостаточным для продовольствия собственного их семейства; сказав это, она разломила один чурек на 4 части и подала по куску каждому из них, решительно отказавшись от платы, которую ей предлагали.

Император, довольный добротою этой женщины, наградил мужа ее и повелел каждому бедному семейству выдать по 2 четверти муки и по 20 аршин холста, что и было немедленно исполнено.

Развалившиеся места стены Дербента были возобновлены по его же приказанию.

Наконец, назначив правителем города Имам Кули Бека Кур- пи и оставив части своих войск в Нарыдж-Кале (Дербентской крепости.— А.Ш.), Петр I возвратился в Россию».

...В Астрахань император Петр Великий вернулся осенью 1723 года. 13 декабря он совершил торжественный въезд в первопрестольную Москву через триумфальные ворота. На них был изображен город Дербент, который венчала лаконичная надпись:

«Основан героем — покорен Великим».

Вернувшись в Россию, Петр 1 не расстался с мыслью завершения Персидского похода, так неожиданно прервавшегося, и приближения к заманчивой Индии. Командующим русскими войсками на берегах Каспия был оставлен генерал-майор Матюшкин, который получил от государя определенные инструкции.

Для упрочения российских позиций на Северном Кавказе, в приграничье Архангельской губернии, высочайшим повелением в крепость Святого Креста переселялось все Терское казачье войско. По рекам Сулаку и Аграхани водворялась тысяча семейств донских казаков. Их поселения получили название Аграханского казачьего войска.

Теперь на берегах Терека оставались одни гребенцы. Но после Хивинского похода князя Бековича-Черкасского число их заметно сократилось. На восстановление прежней численности ушло полвека. Гребенцов тоже хотели переселить на Сулак, но следствием таких слухов стали волнения среди них и желание уйти на Кубань к казакам-некрасовцам. Узнав об этом, Петр I принял разумное решение: они оставлялись на Тереке, чтобы «недремно» оберегать Терскую линию, то есть продолжать исполнять задачи пограничной стражи.

Генерал-майору Матюшкину еще в 1722 году ставилась задача организации экспедиции для занятия города-крепости Баку и устройства в Бакинской бухте базирования части Каспийской военной флотилии. Обладание Дербентом и Баку прочно обеспечивало удержание западного — кавказского побережья Каспийского моря и приближало Россию к границам собственно Персии.

Для завоевания Баку и в дальнейшем прикаспийских персидских провинций выделялся особый отряд в составе двух батальонов пехоты под командованием полковника Шипова. Когда тот запросил у императора подкрепления, то Петр I ответил ему так:

«Не дам. Стенька Разин с пятью сотнями казаков не боялся персиян, а я тебе даю два батальона регулярного войска».

В ноябре 1722 года отряд полковника Шипова на небольшой эскадре, которой командовал капитан-лейтенант Соймонов, вошел в Энзелийский залив. Высадка десанта у Пери-Базара и занятие Решта, столицы провинции Гилян, прошли беспрепятственно. Персы уступили город без боя по той причине, что они были ошеломлены появлением русского войска на своем берегу. После взятия Решта большая часть эскадры ушла к устью реки Куры: Соймонов имел приказ государя найти там место для строительства города, который должен был стать административным центром Восточного Закавказья.

Тем временем шахские власти в Гиляне пришли в себя: они стали требовать от полковника Шилова оставить Решт, угрожая в противном случае принудить его к тому силой. Пока шли такие переговоры, русские пехотинцы успели превратить каменное здание городского караван-сарая в настоящее укрепление. Одной из сильных сторон его было то, что во дворе оказался колодец. Когда Шипов ответил на требования противной стороны категорическим отказом, персы открыли боевые действия.

Шахские войска и местные ополченцы предприняли задень два штурма караван-сарая, но каждый раз русские успешно отбивались. Один из приступов шел при жестком артиллерийском обстреле караван-сарая. В ходе того боя погиб помощник Шипова храбрый капитан Рязанов, который со стены проводил рекогносцировку неприятельских сил.

Когда наступила ночь, 15-тысячное войско персов расположилось на ночлег, проявив обычную свою беспечность на войне. Шипов воспользовался этим и ночью сделал вылазку силами трех рот пехоты. Удар по неприятельскому лагерю наносился с двух сторон. Когда в ночи раздались дружные крики «ура!», разбуженных персов охватила такая паника, что в темноте они начали поражать друг друга и вскоре обратились в повальное бегство. На рассвете взору русских предстал брошенный лагерь, где лежали только одни мертвые тела, которых насчитали больше тысячи. Русским пришлось сразу же заняться захоронением их, чтобы избежать возникновения эпидемии: стояла сильная жара.

После этого ночного дела положение отряда полковника Шипова в Реште заметно упрочилось. Теперь ему на какое-то время не приходилось опасаться новых атак на город и укрепленный караван-сарай. К тому же неприятель ночных действий не проводил. За занятием Гиляна последовало овладение приморскими провинциями Мазандеранской и Астрабадской, на что больших усилий не потребовалось.

Пока на самом южном берегу Каспия проходили такие события, в Астрахани, Нижнем Новгороде и Казани были построены новые суда для Каспийской флотилии, понесшей сильный урон во время жестокого шторма у берегов Дагестана. К лету 1723 года флотилия имела в своем составе 73 судна самого различного предназначения. Конечно, они строились наскоро, с лихорадочной поспешностью, и потому не обладали хорошими мореходными качествами, но вполне годились для проведения десантных операций с учетом того, что Персия военного флота на Каспии не имела, если не считать больших лодок.

Одновременно с этой операцией генерал-майор Матюшкин приступил к покорению Бакинского ханства. 21 июля 1723 года русский десантный отряд высадился на берег около Баку и «обметался рогатками», то есть укрепил свой лагерь на берегу рогатками на случай нападения ханской конницы. Вскоре из крепости действительно последовала сильная вылазка, которую отбили без особого труда и почти без потерь.

Артиллерийским обстрелом с кораблей, которые встали в бухте на шпринг, русские пушкари быстро заставили замолчать орудия Бакинской крепости. Блокада ее длилась всего четыре дня. На пятый день осажденные выкинули белый флаг: они убоялись угрозы генерала Матюшкина поджечь город орудийным огнем, отчего «никто из жителей не спасется». 26 июня русские войска вступили в Баку, где их трофеями стали 80 разнокалиберных пушек.

Так всего за два неполных года Россия стала обладательницей всего кавказского побережья с сильными крепостями Дербент и Баку, а также трех персидских провинций. Император Петр Великий был настолько обрадован таким победным завершением Персидского похода, что произвел Матюшкина в генерал-лейтенанты. Поздравляя его с одержанными победами, самодержец писал, что более всего он доволен приобретением Баку, «понеже оная составляет всему нашему делу ключ».

Однако покорение прикаспийского Кавказа еще не означало утверждения здесь российской власти. По крайней мере, какая-то часть местного населения и феодальных правителей высказывала спокойствие «только наружное». В Сальянах произошел случай, который оставил кровавый след в истории Персидского похода. Историк В.А. Потто описывает его так:

«Вскоре после занятия Баку Матюшкин отправил в соседнюю Сальянскую область небольшой отряд из батальона драгун, под командой подполковника Зимбулатова. Сальянский наиб Гуссейн-бек встретил русские войска дружелюбно и распорядился, чтобы солдаты размешены были удобно. Все это, при свойственной русской натуре беспечности, привело к тому, что офицеры стали ездить в гости к наибу не только без прикрытия, но даже и без оружия. Однажды, когда все пировали таким образом в замке Гуссейна, толпа наемных убийц, подосланных, как говорят, его матерью, кинулась на офицеров и умертвила их самым варварским образом. Та же участь готовилась всему батальону, но драгуны, вовремя предупрежденные, сели на суда и отплыли в Бакинскую крепость».

После этого случая враждебное отношение стало замечаться во многих местах новоприобретенных Россией земель на Каспии. В Гиляне не прекращались нападения на отряд полковника Шипова. Хотя русская пехота выбила войско персов из Решта, те продолжали его блокировать с суши. Протекающий в пригородах Решта ручей Сиарутбар стал «заповедной линией» между сторонами, то есть линией фронта. Когда русские переходили Сиарутбар. то персы «спешили спасать свои животы», но на следующий же день снова возвращались на «свой» берег ручья, «ведя себя вызывающе».

Теперь экспедиционными войсками в Гилянской провинции командовал опытный воин, бригадир В.Я. Левашов, участвовавший еще в Азовском походе царя Петра I в 1696 году. Он участвовал и в делах против «закубанских» горцев и крымских татар. В его послужном списке были походы петровской армии, начиная с Нарвы и кончая Дербентом.

Назначая бригадира на смену Шипову (тот был назначен начальником русских войск в Сальянах в звании генерал-майора), Петр I не ошибся в выборе. Левашов сразу же стал действовать в Персии исключительно наступательно. Он двинул по нескольким направлениям подвижные, хотя и малочисленные колонны, желая очистить страну от враждебных сил на большом пространстве: от Решта до Мосула и от Кескера до Астары.

Русские отряды одерживали убедительные победы над персами. Под Рештом были разбиты и рассеяны «скопища», державшие в блокаде шиповский отряд. Пехота Левашова дошла до Л ошомо- дана, загнала неприятеля в Фумин, взяла штурмом хорошо укрепленный Сагман и, наконец, овладела важным Кескером, стоявшим на перекрестке оживленных дорог. Однако конечная эффективность этих побед оказалась на удивление низкой. В.А. Потто писал о них так:

«Все эти дела были громкие в военном отношении, но, к сожалению, не оставившие после себя никаких прочных следов в завоеванном крае. Разбитые водном месте, персияне свободно переходили в другое, и Левашову приходилось иногда отбиваться разом в нескольких пунктах, не имея возможности самому утвердиться ни в одном».

В последние два года жизни императора Петра Великого к нему несколько раз обращались с прошениями о помощи представители Армении. Так, в 1724 году в Санкт-Петербург пришло известное послание патриархов Исайи и Нерсеса с просьбой принять армянский народ под «высокое» покровительство России. Вот его перевод:

«В листе армянском к е. и. в. блаженной и вечнодостойной памяти от Исайя и Нерсеса, патриархов, и прочих знатнейших особ армянских из собрания армянского от 18 октября 1724 г. По переводу написано.

По Божьей милости великому самодержцу цесарю и государю Петру Алексеевичу нашему, нижеписаные последнейшие рабы страны армянской Исай и Нерсес, патриархи и прочие, которые ниже печати свои приложили, наперед сего о всех наших нуждах чрез четыре или пять писем в. в. доносили, но ни на которое резолюции не получили. И для того в такой безнадежности обретаемся, что якобы мы от в. в. (вашего величества. —  А.Ш.) в забвении оставлены, понеже чрез три или четыре уже года живем в таком распутиц, яко овцы без пастыря, и на единого токмо Бога и на в. в. полагаем надежду, а кроме в. в. ни на кого надежды не имеем.

До сего времени некоторых неприятелей мы имели со всех четырех сторон, по возможности от оных оборонялись и себя содерживали, а ныне пришло турецкого войска множество, и многие персидские города побрали, а именно: Теврис, Нагшивань, Эриван, Тифлис, Боргалюхазах, и намерены прийти в Генжу и к нам, о чем с великими слезами просим учинить нам как наискорее вспоможение хотя морем на нашу сторону. А о хлебе и прочем чтоб оные воинские люди не сумневались, мы можем приготовить хлеба тагаров (мера веса. —А.Ш.) тысяч пять или шесть, токмо б повелеть им придтить в провинции Карабахскую и Шемахинскую вскорости.

А ежели не будут, то по сущей истине турки поберут все месяца в три и христиан всех побьют и погубят, а мы иной надежды кроме в. в. не имеем. Того ради повторне просим в. в. ради Христа и Креста Господня приказать нас высвободить, в чем мы полагаемся на волю в. в.

Иван Карапет, присланный по указу в. в., хотел от нас ехать и просил у нас письма, но мы его удержали при себе, первое, для опасности его в дороге, другое, между нашими народы для лутчего оных воздержания. И что мы до сего времени над басурманами учинили, то все делали по соизволению и надеясь на милость в. и. в., и просим паки не оставить нас в своем императорского величества защищении и милости.

У того листа красная печать, в которой Исайя, патриарха, имя, да чернильных девять печатей, под которыми подписано:

Иван Карапет, Уган Юзбаши, Тархан Юзбаши, Багги Юзбаши, Аван Юзбаши, Сергей Юзбаши, Мелик Меглюк, Мелик Григоре.

Переведено в С.-Петербурге февраля в 22-й день 1725 г. С слов купеикого армянина Луки Ширванова».


10 ноября того же 1724 года от имени императора Петра I армянским патриархам Исайе и Нерсесу, юзбашам Авану и Мирзе, всему армянскому народу была послана грамота о принятии их под покровительство России. Таких грамот, скрепленных большой государственной печатью, было изготовлено две. Они были отправлены в Закавказье с двумя армянскими священниками, возвращавшимися на родину.

...Сейчас можно только гадать, как бы развивались дальнейшие события на персидском направлении и какие далеко идущие планы строил на каспийском Юге всероссийский император Петр I. Таких достоверных письменных свидетельств тому нет. Но смерть великого государя в 1725 году изменила на берегах Каспия и на Кавказе многое. Главное состояло в том, что присутствие здесь России стало быстро умаляться.

Воцарившаяся Екатерина I хотя и заявила о своем желании продолжить предначертания мужа, но она не обладала даже в малой толике его государственными достоинствами. «Птенцы гнезда Петрова» на деле оказались только хорошими исполнителями удивительной в истории воли самодержца. Никто из них, даже А.Д. Меншиков, не был похож на будущего Потемкина-Таврического. То есть в Санкт-Петербурге никто не ратовал за продолжение осуществления первоначальных зымыслов Петра Великого в отношении Кавказа, Персии и пугей в Индию. По крайней мере, не настаивали перед вдовой-государыней: при дворе плелись одна за другой интриги, и никому не оставалось дела до каких-то заморских земель южнее Астрахани.

Императрица, словно по инерции, все же несколько усилила Низовой (Персидский) корпус войсками. Но вызвано это было не столько продвижением еще дальше на юг, ближе к Индостану, сколько выявившимися несогласиями между Оттоманской Пор- той и Россией. И хотя эти две державы сообща вели войну против Персии, отношения между ними были непрочны потой причине, что в Стамбуле все чаше стали говорить о собственном желании владеть всем Закавказьем, Гиляном и немалым участком каспийского побережья.

Однако для утверждения на Каспии Турции предстояло прежде всего вытеснить русские войска из приморских провинций Персии. Положение тех в Гиляне, Мазендаране и Астрабаде становилось все опаснее. Низовой корпус удерживал за собой только отдельные пункты, повсюду действовали разбойные шайки, делая дороги небезопасными, податей в российскую казну никто не платил. Снабжение русских войск шло из Астрахани, а Каспийское море нередко штормовало и делало морской путь опасным для су- довлюбых классов и в гораздо поздние времена.

Постепенно стали сдаваться персам отдельные позиции. Были оставлены Сальяны, а их гарнизон отошел в Баку. Русские посты покинули берега Куры, отойдя тоже к крепости в Бакинской бухте. Это ободрило персов, и они «располагали идти» к этому городу, чтобы засесть у нефтяных источников и оттуда начать блокаду Баку.

Неспокойно стало в Дагестане. Дербентскому гарнизону теперь приходилось днем и ночью находиться в состоянии высокой бдительности, чтобы не быть неожиданно атакованным с гор. Шамхал Тарковский, обласканный Петром I и высказавший ему столько слов о своей преданности России, вступил в союзе казикумыкским ханом и уцмией Каракайтага. Теперь все трое только и думали о том, как бы разорить русские укрепленные поселения на реке Сулак.

Со стороны казалось, что положение русских на Сулакской линии почти безвыходное. Но наделе получилось все совсем иначе. Когда 25-тысячное войско шамхала, «столпившееся на Судаке», перешло в наступление, на пути «скопища» оказался небольшой Аграханский редут. Его защищал маленький гарнизон из 50 солдат-пехотинце в и сотни терских казаков под командованием подполковника Маслова.

Шамхал начал «тесную» осаду земляного редута. Однако его гарнизон не только отчаянно защищался, но и сумел провести дерзкую вылазку, которую венчал удар в штыки нескольких десятков масловских солдат. Вылазка так повлияла на умонастроения горцев, что они, перессорившись между собой, разошлись по аулам. Тарковский шамхал остался только со своими воинами, и ему тоже пришлось отступить от Аграханского редута в Тарки.

За эту победную страницу истории кавказских войн России все защитники редута получили награды. Для офицеров это было повышение в чине, а для нижних чинов немалые денежные награды. Унтер-офицеры получили по рублю серебром, а рядовые — по 50 копеек серебром.

Командующий русскими войсками на Кавказе генерал-лейтенант М.А. Матюшкин не думал оставлять такие вероломные действия шамхала не наказанными. Он приказал генерал-майору Кро- потову пойти военным походом в шамхальские владения и «истребить» те аулы, которые участвовали в нападении на Аграханский редут, угнать их скот.

Кропотову предписывалось «всячески трудиться, чтобы его, шамхала, добыть в свои руки». За голову изменника и клятвопреступника Матюшкин пообещал от двух до пяти тысяч рублей серебром. Две — если ему привезут мертвого шамхала, пять — если доставят живого, годного для показательного судебного разбирательства. Экспедиция в шамхальство выполнила свою задачу, но горского владельца «не добыла», поскольку тот вовремя бежал из своего стольного града, не думая его защищать.

Осенью экспедицию повторил полковник Еропкин. Его отряд дошел до столицы шамхальства: Тарки был взят, а шамхальский дворец разгромлен. Сам шамхал оказался загнанным в неприступные дагестанские горы. Военной поддержки беглец там не получил. Лишившись по сути дела всего, он одумался и весной добровольно явился в русский лагерь около Кумтер-Кале, сдавшись «с повинной головой» с откровенной надеждой на помилование и сохранение за своим родом немалых владений южнее пограничного Терека.

Командующий М.А. Матюшкин приказан арестовать шамхала как государственного преступника, ведь он присягал на верность России. Его судили и сослали в мурманскую Колу Архангельской губернии, где он и закончил свой жизненный путь. Императрица Екатерина I повелела уничтожить Тарковское шамхачьство как таковое. Матюшкин был произведен в генерал-аншефы. Позднее шахская Персия, овладев немалой частью Дагестана, восстановила шамхальство, которое стало ее вассалом.

Между тем ряды полков Низового корпуса заметно редели не от пуль и сабель персов, а от пагубного влияния на здоровье людей жаркого, влажного климата южного Прикаспия, прежде всего от малярии. Из Астрахани не успевали подвозить пополнения. Серьезно заболел испытанный в кавказских и персидских делах Матюшкин, и императрице Екатерине I пришлось удовлетворить его просьбу об отставке, отпустив с Каспия в Москву.

Замену ему в Санкт-Петербурге долго не находили, пока государыня не остановилась на кандидатуре генерал-аншефа князя Василия Владимировича Долгорукова. Это был опальный вельможа последних лет петровского правления (за участие к судьбе царевича Алексея он был лишен чинов и знаков отличия и был сослан в Казань на вечное жительство). В отечественной истории Долгоруков известен прежде всего жестоким усмирением на Дону восстания Кондратия Булавина.

Прибыв на Кавказ весной 1726 года, почти 70-летний генерал- аншеф В. В. Долгоруков свое командование начал с того, что лично познакомился с подчиненными ему войсками. Действовал он круто: по его настоянию многие военачальники и офицеры были немедленно удалены из кавказских войск, как не понимающие характера «местной войны». Уже одно это делало честь новому командующему.

Всему оставшемуся командному составу было увеличено денежное содержание, а войскам назначены «двойные рационы». Впервые кавказские казаки стали получать жалованье, которое у них после Долгорукова отобрали. Князь писал по этому поводу императрице Екатерине I:

«В русском войске есть две иностранные роты — армянская и грузинская, из которых каждая получает казенное содержание; русским казакам не дают ничего, а между тем они служат больше и неприятелю страшнее. Я определил им также денежные выдачи, ибо, по моему мнению, лучше платить своим, нежели чужим. Правда, армяне и грузины служат изрядно, однако же казаки действуют гораздо отважнее».

Новый командующий позаботился и об улучшении санитарного положения войск. Он совершил инспекционную поездку не морем, как это делалось до него, а посуше. Верхом он проехал весь путь из крепости Святого Креста до провинции Гилян через Дербент и Баку верхом «по-калмыцки», имея при себе только походные вьюки. Персам таким образом было показано в февральскую распутицу подчинение русским «и воды, и суши». Впоследствии князь В.В. Долгоруков писал:

«От роду моего не видывал, чтобы кто в мои лета начал жить калмыцким манером...»

Инспекционная поездка позволила генерал-аншефу Долгорукову уяснить картину военных действий, которые велись в зоне его ответственности. Он убедился, что успех русского оружия возможен только при ведении наступательных операций, прежде всего в горах, что вполне возможно, что уже в самом скором времени его войскам придется в Персии столкнуться с турками, «этими мнимыми приятелями». Видел он и другое: его поездка произвела сильное впечатление на местных ханов, султанов и прочих владельцев. Потому они и встречали командующего повсеместное необыкновенными почестями.

Долгоруков в самое короткое время провел ряд успешных наступательных «движений». Он без труда присоединил к России Кергеруцкую область, Асгару, Ленкорань и Кызыл-Агач. Командующий приказал поставить в них укрепления с русскими гарнизонами «во страх неприятелям, чтобы не думали о нашей слабости». Его действия, как считается, стали продолжением петровских замыслов на Персидский поход.

Князь В.Б. Долгоруков в начале следующего царствования получил производство в генерал-фельдмаршалы и оставил Кавказ. Теперь единого командования там не стало: уезжая в Санкт-Петербург, он поручил начальство над русскими войсками в персидском Прикаспии Левашову, а в Дагестане — генерал-лейтенанту Румянцеву, отцу великого екатерининского полководца П.А. Румянцева-Задунайского, героя сражений при Ларге и Кагуле.

В то время задачи русских войск на Каспийском театре военных действий резко изменились: после отъезда Долгорукова от них потребовали воздержаться от наступательных действий. Такая позиция официального Санкт-Петербурга сразу же ободрила персов. Аббас Кули-хан (будущий Налир-шах) объединился на время с самозванцем Измаилом, который выдавал себя за сына-наследника умершего шаха. Они решили напасть на русских в Реште с двух сторон, от Кескера и Лахиджана.

Генерал Левашов имел в Реште совсем мало войск. Но он блестяще вышел из вызревшей критической ситуации. Во главе небольшого отряда он выдвинулся от побережья в горы и занял позицию на пути, который связывал Кескер с Лахиджаном. Когда перед русскими появилось войско Аббас Кули-хана, то оно было стремительно атаковано, разбито и рассеянное обращено в бегство.

После победного окончания боя генерал Левашов сразу же повернул отряд против Измаила. И здесь он неожиданно столкнулся с третьей военной силой, которая тогда имелась в Персии. Это было войско шахского визиря Карчи-Баши, которое выступило в поход на самозванца Измаила. Визирь никак не ожидап встретиться с русскими, но ожесточенный бой состоялся сразу. Персы, преследуемые, бежали в Лахиджан, из которого, в свою очередь, поспешно бежал со своими отрядами Измаил. Лахиджан был присоединен к российским владениям в Персии.

Безнаказанно ушедший из Лахиджана Измаил потерпел от русских одно за другим три поражения — при Шефи, за рекой Казимой около Рутума и в Муганьской степи, уже на территории Северного Азербайджана. Вскоре против самозваного шахского сына- наследника ополчились сами персы. По свидетельству иранских историков, они заманили Измаила в ловушку, убили, а голову отправили в город Решт к русскому генералу.

Отряд Левашова только-только возвратился из похода в Решт, как появился новый противник, более грозный и опасный. Афганский военачальник Салдан-хан, распоряжавшийся в то время на большей части территории Персии, занял провинцию Мазенда- ран и прислал Левашову требование очистить Гилян и уйти в Россию. Генерал, в свою очередь, послал афганцам ответное требование в течение суток покинуть российские владения.

Чтобы подтвердить свои слова силой, Левашов составил небольшой отряд из 250 человек под командованием майора Юрлова и направил его против Салдан-хана. 20 декабря 1728 года отряд подошел к Лахиджану, где и произошло первое в истории столкновение русских с воинственными афганцами. Их насчитывалось четыре тысячи конных воинов, «закованных с головы до ног в железную броню». Афганцы по своей воинской организации совсем не походили на персидские «скопища».

Один из участников боя под Лахиджаном вспоминал: «Но мы, как древние греки, не считали врагов». 250 солдат-пехотиниев с криками «ура!» устремились в штыковую атаку, разбив противника в первой же атаке. На поле боя пало 600 афганцев. Победители взяли в качестве трофеев 450 лошадей, три знамени и сотни единиц холодного и огнестрельного оружия. Из трех ханов, командовавших афганцами, один был убит, а два других, будучи ранеными, бежали. Самого Салдан-хана с простреленной ногой телохранители сумели спасти, увезя в свою ближайшую крепость Казвин.

На какое-то время в северных областях Персидского государства установилось относительное спокойствие, хотя разбои происходили повсеместно. Однако в начале 1731 года «немирные» персы вновь стали собираться в большие партии. Это заставило Левашова в апреле 1731 года вновь создать экспедиционный отряд в 300 человек под командованием капитана Бундова. Тот получил приказ взять и уничтожить неприятельское укрепление (ретраншемент) в Фумине. Он стал пристанищем крупных «мятежных шаек». Отряд выполнил дело «молодецки»: укрепление было взято и разрушено, то есть срыто до основания руками пленных и солдат.

Разбитые в Фумине персы бежали в Кергеруцкую область и стали там усиливаться. Тогда капитан Бундов проследовал к Кергеру и там вторично разбил неприятеля, «превосходного в силах». На это разбой отличался жестокостью и кровопролитностью: русские потеряли четверть людей. Это объяснялось тем, что персы уже изучили тактику действий противника и вели столкновения «европейски более грамотно». Теперь победы русскому оружию давались гораздо более дорогой ценой.

В Дагестане у генерал-лейтенанта Румянцева тоже было неспокойно. Здесь от российского подданства отказались кюринцы и соседние с ними горские общества. Их посланцы заявили русскому командующему с вызовом следующее:

«Воровство и грабеж — наши занятия, также как ваши — соха и торговля. Грабежом жили наши отцы и деды, и если мы оставим их ремесло, как требуют русские, то будем вынуждены погибнут ь от голода».

С таким отказом от законности миропорядка, нежеланием отказаться от набегов на соседей Россия на Кавказе столкнется еще не раз. Собственно говоря, это было одной из главных причин многолетней Кавказской войны и многих мятежей в горном крае и карательных экспедиций русских войск за Терек и Кубань, в горы.

Румянцев начал наводить порядок в Дагестане вооруженной рукой после того, как «курелы», по всей видимости, жители Самурского округа, совершили большой набег на Северный Азербайджан, дойдя до берегов реки Куры. Румянцев доносил о том в Санкт-Петербург следующее:

«Курелы... предерзостно ворвались в Салья некую область, побили и пленили много русских людей, магазины с нашим провиантом сожгли без остатка, пожитки пограбили и учинили несказанные свирепства».

Несколько частных экспедиций в горы не смогли замирить «курелов». Тогда в поход пошел сам генерал-лейтенант Румянцев, который в бою около аула Магмада нанес мятежникам разгромное поражение. Их предводитель, Качай, был убит, а потери в людях оказались чувствительными. Потери русского отряда в 300 человек оказались тоже серьезными: более 70 человек было убито и ранено.

Те события дали полкам Низовского (Персидского) корпуса, воевавшего на берегах Каспия, прекрасную боевую закалку и опыт горной войны, славу первых кавказских побед. Это были следующие полки: Кабардинский, Куринский, Шнрванский, Апшеронский, Дагестанский, Тенгинский, Навагинский и Ставропольский. Боевой путь всех их был долог, и он и прекратили свое существование с ликвидацией старой Русской армии в начале 1918 года. Правда, некоторые из них возродились на короткое время в рядах белой Добровольческой армии на Юге России.

События в Дагестане после смерти Петра Великого историки считают зачатками, прообразом Кавказской войны, которая начнется с «легкой руки» царского наместника на Кавказе генерала от артиллерии А.П. Ермолова через 92 года.

Что же дали русскому воинству те первые боевые столкновения в дагестанских горах, на Кавказской пограничной линии и в Персии? Об этом хорошо сказал В.А. Потто в своей исследовательской работе под названием «Кавказская война»:

«Решимость с горстью людей бросаться на многочисленные скопища, отвага, предприимчивость, известная самостоятельность младших чинов, навык ориентироваться и применяться к условиям боя и местности, одним словом — те качества, которыми отличалось позднее большинство кавказских офицеров, очевидно, родились еще на персидской почве, а затем передовадись преемственно от одного полкового поколения к другому».

...Россия ушла из Персии после восшествия на престол императрицы Анны Иоанновны (Ивановны). Наступило время «бироновщины», одно из самых мрачных в отечественной истории. Генерал-фельдмаршал князь В.В. Долгоруков, опекавший кавказские дела в Санкт-Петербурге, сразу же попал в опалу, будучи заточен в Шлиссельбургскую крепость. Его оттуда вызволила только императрица Елизавета Петровная, вернув ему фельдмаршальский чин, награды и назначив президентом Военной коллегии.

Попал в немилость и генерал-лейтенант Румянцев, который был отозван из Дагестана. Теперь русскими войсками командовал на каспийских берегах один генерал Левашов. Императрица стала тяготиться дорогостоящей войной в Персии, которая не приносила казне никакой выгоды. Была и другая причина ухода русских войск из персидских владений. В Санкт-Петербурге опасались, что шах Надир, раз гром и в турок, может обратить свои взоры на север.

По заключенному мирному трактату Российская империя возвращала Персии ее провинции Гилян, Мазандеран и Астрабад. Генерал Левашов вывел стоявшие там полки Низового корпуса в Баку. Вскоре боевому сподвижнику Петра I Великого пришлось уступить свой пост немецкому принцу, генерал-лейтенанту на русской службе Людвигу Гессен-Гомбургскому (автору доноса на В.В.Долгорукова), ставленнику бироновщины — «немецкой партии» при российском императорском дворе.

Гессен-Гомбургский прибыл на Кавказ весной 1732 года, когда обстановка в горном крае заметно осложнилась из-за оставления русскими войсками персидского Прикаспия. Повсеместно усилились разбои, с которыми русское командование совладать оказалось не в силах. Близ стен Дербента был убит бригадир Лукей. Под Тарками попала в засаду и была истреблена воинская команда из 30 человек. В селении Эндери сошлось до десяти тысяч чеченцев, которые стали угрожать нападением на Кавказскую линию.

Немецкий принц ситуацией совершенно не владел. Прибывший с ним генерал-лейтенант граф Дуглас, командовавший войсками на реке Сулак, решил предпринять экспедицию в Чечню. Он поверил ложным слухам, что чеченцы, собравшиеся в Эндери, большей частью разошлись по своим аулам. В поход двинулись совсем небольшие силы — 500 человек пехоты и конницы под командованием полковника Коха.

Когда русский отряд вступил в дремучий предгорный лес, он был атакован горцами. Бой длился целый день, и полковнику Коху пришлось отдать приказ об отступлении. Потери русских только убитыми составили 200 человек. Потери были чувствительными, свидетельствовавшими о том, что ни граф Дуглас, ни его помощник Кох не имели понятия о характере войны в горных лесах и о том, как надо выходить в горах из боя.

У России были шансы удержать за собой приобретения Петра Великого в ходе Персидского похода на кавказском побережье Каспия. Но тут на арену вышла Оттоманская Порта, решившая нанести по персидским тылам разгромный удар конной армией Крымского ханства. Не обращая внимания на дипломатические протесты Санкт-Петербурга, турецкий султан отдал повеление хану Крыма пойти в поход на Персию кратчайшим путем, через Кубань и Дагестан, то есть пройтись по российским владениям на Кавказе.

Принцу Гессен-Гомбургскому в такой ситуации оставалось только одно: защитить государственную границу силой оружия. В июне 1733 года он, собрав войска, действительно занял выгодную позицию на берегах реки Сунжа, в районе современного города Грозного (по другим данным, у Исти-Су на Кумыкской плоскости). Войска (2500 человек) были разделены натри колонны. Первые две — генерала Еропкина и князя Волконского — перерывали дороги, ведущие от Сунжи на восток. Третьей, резервной, колонной начальствовал сам принц Людвиг Гессен-Гомбургский.

Битва состоялась 11 июля. Конница крымского хана — примерно 25 тысяч всадников повела атаку на русских со стороны аула Большой Чечен, где расположился вражеский стан. Удар пришелся на колонну князя Волконского. Тот собирался было уже отступать, как к нему подоспел с драгунами генерал Еропкин и принц с пехотой. Крымцы не дали прибывшему противнику перестроиться из походного положения в боевое и атаковали огромной конной лавой. Русский левый фланг в силу этого был опрокинут.

Еропкин (будущий рижский губернатор) оказался в гуще рукопашной свалки и получил сабельное ранение в лицо. Принц Гессен-Гомбургский спасся благодаря только резвости своего коня. Казалось, что ханское войско могло уже праздновать знатную победу. Но тут несколько пушечных залпов в неприятельское конное скопище на левом фланге резко изменило картину битвы. Ханская конница сразу пришла в страшный беспорядок. Русская пехота и кавалерия за несколько минут привели себя в порядок и отчаянными атакующими усилиями вырвали у врага победу.

Конная армия крымского хана в итоге бежала подальше, продолжая помышлять о прорыве через Дагестан в Персию: приказ турецкого султана был строг. Победителям досталось двенадцать знамен. Эти трофеи были отправлены в Санкт-Петербург, где с большим торжеством их повергли к стопам императрицы Анны Иоанновны.

Что же делал после победного сражения принц Гессен-Гомбургский? Он даже и не думал воспользоваться плодами блестящей победы, одержанной при соотношении сил один к десяти! С наступлением темноты принц приказал отступить за Сулак и без всякой на то надобности заперся в крепости Святой Крест. Крымская конница в итоге беспрепятственно вошла в Дагестан.

Это было равно поражению русских войск на Кавказе. Зиссерман, автор истории славного Кабардинского полка, писал о тех и последующих событиях на Кавказе:

«Я убежден, что ни один из предшественников немецкого принца — ни Матюшкин, ни Левашов, ни Румянцев — не заперлись бы в крепости, что было противно даже духу нашего войска. Конечно, боевые кавказские генералы не дали бы татарам опомниться и горячим преследованием заставили бы их рассеяться. Теперь вышло совершенно иначе. Пока русские сидели в крепости, разбитые татары бросились на гребенские городки, полонили сотни русских людей, взбунтовали весь южный Дагестан и даже пытались овладеть Дербентом. Три дня главные их силы бились под стенами этого города с небольшим отрядом полковника Ломана, но, будучи отражены, потянулись наконец к Шемахе, в персидские владения.

Часть их с награблен ной добычей пошла, однако же, обратно в Крым и на реке Куме, повыше урочища Мажар, столкнулись с Краснощековым, который шел на Сулак с полуторатысячной донской партией. На помощь к крымцам подоспели десять тысяч калмыков, некрасовцев и закубанских горцев. Окруженный со всех сторон, Краснощеков устроил вагенбург и засел в осаду. Бой длился двое суток, а на третьи на помощь русским подошли кабардинцы, под предводительством одного из старейших владельцев их, Бамата Кургонина, который оказался шурином калмыцкого вождя Дундука Омбы, а потому, свидившись с ним в тот же день, стал уговаривать его пропустить казаков без боя.

"Русские идут на Сулак, а не на тебя, — говорил он, — так мой совет не ввязываться в чужое дело. Если ты будешь драться заодно с татарами, то я стану за русских".

Эта угроза подействовала. К тому же Дундук давно искал случая примириться с русским правительством, и потому ночью отступил со своими калмыками к Кубани. С его уходом осада была снята, и Красношеков благополучно достиг Дагестана.

С прибытием Краснощекова принц выказал более военной решимости и приказал генералу Еропкину наказать дагестанцев за их возмущение. Еропкин двинулся прямо в Башлы, столицу, и двадцать первого октября взял ее приступом. Потеря наша при этом была громадна — в четыреста человек, но зато уничтожение аула, считавшегося в крае неприступным по своим укреплениям и местоположению, сразу восстановило авторитет русского оружия, и горы присмирели.

Нотак как ворота в Дагестан по-прежнемубыли открыты,то по следам пробившихся татар продолжали двигаться все новые и новые толпы, под личным предводительством крымского хана. Со стороны принца не было даже попытки остановить эти вторжения.

Зато чеченцы встретили хана в лесистом ушелье за Сунжей и нанесли ему такое поражение, что целый отряд крымских татар буквально был истреблен озлобленными горцами. В память этой победы чеченцы поставили в ушелье каменную башню, назвав ее Хан-Кале, то есть «Ханская крепость», отчего и самое ущелье получило впоследствии свое известное всем название Ханкальское».

...То, что почти весь Дагестан оказался занят крымскими татарами, сильно обеспокоил Санкт-Петербург. Императрица Анна Иоанновна и ее окружение теперь больше не доверяли «военному дарованию» принца Гессен-Гамбургского. В Дагестан был спешно отправлен генерал Левашов, проживавший в своей тамбовской вотчине. Но на Кавказской линии ему ничего не оставалась делать, как только удерживать местных горцев от мятежей, а русским войскам удерживаться на занимаемых позициях.

Когда в долине Самура начались «возмущения», туда был отправлен генерал Еропкин, который разорил четырнадцать селений и тем самым замирил горную область. Пока проходили эти события, завершились переговоры между Россией и шахской Персией: последней в 1735 году возвращались все города и земли, завоеванные у ней Петром I Великим.

Путь на Индостан, который так хотел заполучить великий российский реформатор-государственник, Россия не получила. Все петровские труды за десять лет после его смерти пошли прахом: линия государственной границы опять отодвинулась на Терек.

По договору с Персией уничтожалась крепость Святого Креста. Вместо нее на Тереке закладывается пограничная крепость Кизляр. Сюда с берегов Сулака переводятся еще так недавно поселенные там терцы и аграханцы. Терцы переименовывались в Кизлярское казачье войско. Аграханцы расселились тремя станицами — Коргалинекой, Дубовской и Бороздинской. Их казачье войско получило название Терско-семейного.

Через сто лет, в 1836 году, эти два войска, ввиду их малочисленности, соединили в один полк Кавказского линейного казачьего войска, получившего название Кизлярского. Когда линейцев разделят на Кубанское и Терское казачьи войска, Кизлярский полк войдет в состав последнего под названием Кизляро-Гребенского.

...Торговые пути, обладание ими до и после петровской эпохи являлись мощным катализатором экономического развития любого государства на карте мира. Поэтому в поисках путей в заманчивый своими сказочными богатствами Индостан (современные Индия, Пакистан и Бангладеш) Петр Великий большим оригиналом не был. По этому поводу хорошо высказался известный исследователь Е.В. Тарле в своей работе «Русский флот и внешняя политика Петра I»:

«Конечно, это не были лживо приписываемые впоследствии (вплоть до наших дней) Петру английскими, французскими и немецкими памфлетистами проекты «завоевания Индии». Петр хотел только, чтобы Россия поскорее наверстала упущенное, чтобы ей тоже довелось принять участие в торговле с великим Индостаном, которая уже с XVI века обогащала Португалию и Испанию, с XVII века — Португалию, Голландию и Англию, а со второй половины XVII столетия — еще и Францию. Речь шла о торговле, а не о покорении далекой колоссальной страны с ее пестрым и огромным населением.

Но что касается Персии, то речь шла отнюдь не только о посылке туда разведывательной экспедиции, которая могла бы помочь ориентироваться в дальнейших шагах к устранению прямых сношений с Индией. Персия сама по себе, а не только как возможная транзитная территория, была необычайно важна для русской торговли.

Имело значение и то обстоятельство, что Персии грозило турецкое нашествие, а допустить ее завоевание турками Петр ни в коем случае не хотел. Потому что это создало бы прямую опасность уже и для всего Астраханского края, последний же и так не был достаточно обеспечен при близком соседстве восточных кавказских племен, вассалов Персии.

Нечего удивляться, что если мечты о русской торговле заносили Петра к Чукотскому мысу и, как увидим дальше, даже на Мадагаскар (о нем почти ничего у нас тогда не знали), то гораздо более сильно овладела им в эти годы мысль о Каспийском море и о Персии. Которые сами по себе могли представлять большой экономический интерес для России и через которые гораздо короче путь до Индии, чем если идти туда морем из Петербурга.

Идея персидского похода 1722-1723 годов была с самого начала вполне ясна сотрудникам и соратникам Петра. Достигнув блестящих успехов своей цели на Балтике, Петр устремил взгляд на Каспийское море. Экономические интересы России были, безусловно, могучим стимулом и при Азовских походах, и при ведении труднейшей борьбы на побережье Балтийского моря, и при попытках попутно утвердить свое влияние в Мекленбурге. Теперь, после Ништадтского мира, царя с особенной силой охватило стремление установить и укрепить русские торговые связи даже с самыми отдаленными странами земли...»

Все это действительно было так. В Персидском походе Петра Великого видится историческое дерзание, инициатива, готовность к военному риску. Такие черты были во все времена свойственны смелым пионерам, пролагающим своими трудами новые пути. Петр I пошел в поход на Дербент и Баку, дальше на Персию в самой сложной для России дипломатической обстановке. Пройдет меньше века, и его попытку продвинуть государственную границу на персидскую территорию повторит Екатерина II, тоже Великая.

Первый всероссийский император, в отличие от императрицы Екатерины II, в своих персидских замыслах столкнулся с могущественной коалицией, враждебно смотревшую на Россию, ее военные и территориальные успехи. За спиной Оттоманской Порты зримо стояли Франция и Англия. И та же Англия посылала свой флот в Балтику для поддержки терпящей поражение Швеции. Петр Великий не мог это не знать и не видеть дипломатической изоляции.

Неудачный Прутский поход стал тому излишним подтверждением. Царской России тогда пришлось на время отказаться в пользу султанской Турции от таких земель и городов, как Грузия и Армения, Гянджа и Шемаха, Нахичевань. Но Дербент — «Золотые ворота Кавказа», портовый Баку, Ленкорань и три персидские провинции Прикаспия остались за ней. Другое дело, что племянница Петра Великого императрица Анна Иоанновна отказалась от завоеваний своего почитаемого дяди.

Отсутствие письменных и мемуарных свидетельств все же окружает цели Каспийского (или Персидского) похода Петра I большой тайной. Хотел ли он завоевать прямой торговый путь на Индостан? Или желал по суше продолжить Персидский поход до земель Индии? Об этом спорят не только отечественные историки.

Исследователи задаются и таким вопросом: как далеко дошел бы великий реформатор российского Отечества, не будь того злополучного шторма на Каспии, который оставил без провианта экспедиционные войска, стоявшие уже в Дербентской крепости?

Сегодня можно только гадать в спорах и на бумаге, не виделась ли Петру Великому с древних дербентских крепостных стен заманчивая Индия. О том государь, вне всякого сомнения, делился мыслями с ближайшими сподвижниками. Но тех дерзновенных мыслей история до нас не донесла. К сожалению, не все великие помыслы оставляют в ней подлинный, документальный след.


ГЛАВА 1 Кавказ среди исламского мира. Сближение с Россией | Схватка за Кавказ. XVI-XXI века | ГЛАВА 3 Екатерина Великая повторяет ошибку Петра Великого