на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 8

1845 год. Апогей Кавказской войны. Даргинская экспедиция

Россия в своем летописании не знала более продолжительной войны, чем Кавказская. Естественно, ее история полна самых различных перипетий, в которых русское оружие не всегда блистало. Причины тому видятся самые разные, и потому их видимая таинственность по сей день приковывает к себе подлинный исследовательский интерес.

Пожалуй, с начала 90-х годов XX столетия больше всего разговоров ведется о событиях 1845 года, вернее о печально известной Даргинской экспедиции, предпринятой в горы только что назначенным царским наместником и главнокомандующим на Кавказе графом (за взятие Даргоон получил княжеский титул) М.С. Воронцовым. При этом многие пишущие о войне с имаматом Шамиля как-то забывают, что именно неудача похода на столицу имама — укрепленный аул Дарго — стала переломным эпизодом для всего хода Кавказской войны.

Здесь, пожалуй, следует обратиться к авторитетному мнению генерала Ростислава Андреевича Фалеева, выдающеюся мыслителя-геополитика старой России. Специалисты считают, что его работы по восточной, кавказской политике Российской империи являются одними из лучших отечественных исследований. О политике императора Николая 1 на Кавказе в 1840-х годах он писал следующее:

«...Главное начальство на Кавказе было вверено покойному князю М.С. Воронцову, облеченному полномочными правами. Постоянные неудачи предшествовавших походов приписывали тогда не ложной системе, но неискусному командованию лии, которым было вверено начальство. Полагаясь на громкую известность князя Воронцова, ждали самых решительных успехов с первого шага его на Кавказе.

Первоначальное военное предприятие князя Воронцова, даргинский поход, было решено под влиянием этих ожиданий и исполнено по образцу прежних экспедиций, только в больших размерах; но оно же было и последним предприятием в этом роде. Урок был достаточный. Поход, предпринятый в горы с многочисленным и превосходным войском, снабженным всевозможными средствами, одушевленным личным предводительством знаменитого и уполномоченного генерала, кончился потерею пяти тысяч человек и трех орудий, без малейшего результата.

С тех пор произошел перелом в Кавказской войне. Нельзя сказать, чтобы князь Воронцов заменил прежние головоломные экспедиции цельной системой, вполне примененной к настоящему положению дела. Во время его начальствования наступление происходило систематически только в одном углу военного театра, на чеченской плоскости...

Со всем тем образ действий князя Воронцова был проникнут одною общею идеею и действительно произвел благодетельный перелом в Кавказской войне».

Даргинская экспедиция имела поучительную предысторию в начале 1840-х годов. Она связана прежде всего с крупными успехами Шамиля в создании мусульманского государственного образования — имамата. Вождь «немирных» горцев сумел объединить под своими знаменами и личной властью вольные общества Горного Дагестана и тейпов Чечни. Имаматом Шамиль руководил через фанатично (пока) преданных ему наибов.

Российское присутствие на Северном Кавказе поколебалось рядом военных неудач. В 1840 году произошло восстание в казалось бы «замиренной» Чечне, аукрепления Черноморской береговой линии подверглись нападениям черкесских племен. В следующем году отряды Шамиля напали на Аварию. В 1842 году неудачей закончилась военная экспедиция генерала П.Х. Грабе в Ичкерию. В 1843 году Шамиль захватил Аварию, нанес поражение русским войскам в Северном Дагестане. Вспыхнули восстания в шамхальстве Тарковском и Мехтулинском ханстве. В 1844 году на сторону имама перешел генерал-майор царской службы, султан Елисуйский Даниель-бек...

В столице царского наместничества Тифлисе такая консолидация враждебных России сил на Северном Кавказе (в его восточной части) не прошла незамеченной. Не случайно в июне 1841 года главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом генерал Е.А. Головин писал военному министру князю А.И. Чернышеву:

«Можно сказать утвердительно, что мы еще не имели на Кавказе врага лютейшего и опаснейшего, как Шамиль. Стечением обстоятельств власть его получила характер духовно-военной, той самой, которою в начале исламизма меч Мухаммеда поколебал три части вселенной».

Усиление Шамиля было связано в те годы не столько с его военными успехами и военными неудачами войск Отдельного корпуса, сколько с социальными процессами, которые происходили в горах. Иначе говоря, имам Шамиль оказался в удивительно выгодной идеологической позиции, которой не обладал ни один из его предшественников. Пожалуй, лучше всего о том сказал генерал Р.А. Фадеев в своем аналитическом труде «Шестьдесят лет Кавказской войны», почти забытом в Отечестве в прошлом, XX веке:

«...Главная опасность для русского владычества на кавказском перешейке состояла не столько в неодолимости гор, как в настроении племен, окружающих горы. Если бы враждебная нам сила ограничивалась независимыми горцами, эту опасность можно было бы рассчитать математически и всегда противопоставить ей достаточные средства. Но как уже сказано, вся разница между покорными и непокорными мусульманскими племенами состояла только в относительной крепости их земли; одним этим они мерили свои отношения к нам.

Всякое вторжение мюридов влекло за собой восстание мирных, так что в случае внешней войны невозможно было рассчитать обширность пожара, который мог разгореться в нашем тылу. Все вокруг мюридов не только сочувствовало им, но даже было направлено почти официально к тому, чтобы при первой возможности протянуть им руку. В этом отношении управление краем было еще более ошибочным, чем самый образ ведения войны.

В мусульманстве вся общественная и частная жизнь людей, все отношения определены раз и навсегда шариатом; так что в чисто мусульманском духе всякое законодательство становится невозможным: оно навеки утверждено неизменною волею божией, и все люди, совершенно равные между собою, одинаково обязаны ему повиноваться.

На практике в мусульманских землях существуют многие нарушения этого коренного закона; но правило неизменно, и мюридизм, подчинив все духовному закону беспрекословно, только довел до конца учение, общее всем мусульманам. Истолкователями закона, естественно, должны быть духовные, которые этому учатся, и потому введение в какую-нибудь страну законоположения по шариату предает всю власть над народом духовенству. Нечего и говорить, что на Кавказе мусульманское духовенство было втайне предано мюридизму. Это учение осуществляло самые задушевные убеждения и желания его.

При прежнем племенном устройстве духовенство не пользовалось влиянием. Горские и подгорные племена подчинялись или владетелям, ил и высшему сословию, или народному собранию; но вообще управлялись по древнему обычаю, иногда очень сложным и уравновешенным образом.

С двадцатых годов началось уничтожение властей, созданных народною жизнью, и стало распространяться господство шариата. К этому одинаково стремились и кавказское начальство, и Шамиль со своими последователями. Мюридизм напрягал все силы, чтобы истребить местных правителей и высшие сословия, искоренить стародавние народные обычаи, разделявшие и отличавшие племена, заменяя их повсеместным владычеством шариата и духовенства.

Кавказское начальство делало то же самое в покорных обществах, по вполне понятной причине: ему легче было основать народное управление на шариате, писаном законе, чем на неизвестных племенных обычаях, которые надо было еще привести в ясность и узаконить в такое время, когда на Кавказе не существовало даже правильно организованных местных властей.

Но только по этой системе русскими руками обрабатывали почву, на которой потом сеяли мюридизм. Учение исправительного тариката разносилось по Кавказу лицами, состоявшими на русском жалованье. Чего было ждать от населения, вооруженного и невежественного, которому ежегодно проповедовали самые зажигательные идеи, между тем как оно видело своими глазами бессилие русского оружия против мюридизма, сбросившего маску? Естественно, все подгорное население ждало только удобного случая, и мюридизм мог питать самые фантастические надежды...»

Такова, по Р.А. Фадееву, была подоплека неудовлетворительного «идеологического состояния» почвы для проведения в 1845 году глубокой Даргинской экспедиции. Или. иначе говоря, именно в 1840-е годы мюридизм торжествовал в горах Дагестана, Чечне и отчасти в Черкесии и ряде других горных областях. Но имамат Шамиля смогло многим причинам утвердиться только на чеченской и большей части дагестанской земле. Как бы сегодня не писали отдельные авторы, победного шествия имамата и идей мюридизма по Северному Кавказу не произошло. И дело здесь не только в присутствии русских войск, которые продолжали вести военные действия против «немирных» горцев.

Воронцов сменил на посту главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом генерала А.И. Нейдгардта. Принимая поручение императора Николая I «замирить» Кавказ, граф М.С. Воронцов получил самостоятельность в принятии решения на ответственные военные действия. Будучи достаточно опытным военачальником, умелым администратором и тонким политиком, он совершенно не был знаком с условиями ведения горной войны, тем более в условиях Кавказа, который стал для николаевской империи узлом самых удивительных противоречий.

К его прибытию на Кавказ в окружении государя в конце 1844 года уже вызрел план завершения войны с Шамилем, высочайше утвержденный в декабре. Его суть состояла в том, чтобы одним решающим ударом разгромить противную сторону. Поэтому Воронцов перед отъездом из Санкт-Петербурга получил из строгих и лагоничных уст монарха следующее повеление:

«1) Разбить, буде можно, скопища Шамиля.

Проникнуть в центр его владычества.В нем утвердиться».

То есть вопрос о Даргинской экспедиции в принципе был решен на берегах Невы. Почему именно о Даргинской? Потому, что к середине 1840-х годов столицей имама Шамиля стал высокогорный аул Дарго, хорошо укрепленный и прекрасно защищенный самой природой. Селение и было «центром владычества» Шамиля, к которому, в случае опасности, должны были быстро стянуться «скопища» имама, то есть главные силы мюридов из гор Дагестана, Малой и Большой Чечни.

В ходе похода русских войск на Дарго им действительно пришлось столкнуться с главными силами войска мюридов, а не только с местным ополчением. Многие опытные кавказские генералы, когда новый главнокомандующий, только прибывший на театр войны, поднял вопрос о необходимости скорой организации Даргинской экспедиции, высказали свои протесты. Но граф Воронцов был непреклонен: в Санкт-Петербурге от него ждали самых решительных, победных действий.

Собственно говоря, идея нанесения дальнего удара поставке имама Шамиля была не нова. Генерал-адъютант А.И. Нейдгардт, командовавший до Воронцова Отдельным Кавказским корпусом, поступил «прямодушно», не предприняв «бесцельного и погибельного Даргинского похода», на котором так настаивали в императорском окружении.

Более того, Нейдгардт, по окончании военной кампании года, составил следующее «предположение» (оперативный план) действий Отдельного корпуса на следующую кампанию. В нем говорилось:

«...Войска на всей Кавказской линии употребить в течение года к устройству Лабинской и передовой Чеченской линий, на заложение крепости в Маиортупе или Ачхое, и для окончания построек в крепостях и укреплениях Надеждинской, Владикавказа. Воздвиженской, Грозной, Куринского укрепления и Внезапной, oграничиваясь при сем одной только обороною наших пределов от набегов горцев».

Предположение это он представил на высочайшее государя императора «благоусмотрение». Но в Санкт-Петербурге мыслили о кампании 1845 года совсем иначе, и решение о смене главнокомандующего на Кавказе было уже фактически принято. Оставались только формальности, выражавшиеся в подписании соответствующего императорского указа и отправке в почетную отставку Нейдгардта, человека на царской службе вполне заслуженного.

В Санкт-Петербурге, в Главном штабе еще не осознавали, что глубокие рейды в горы желаемых результатов не приносили. С уходом русских войск на равнины мюриды опять занимали прежние позиции, которые защищались ими при новой горной экспедиции противника. Каждый раз это обходилось для сторон немалыми людскими потерями. То есть требовалось в ходе горной войны менять тактику боевых действий, но чтобы дойти до осознания этого, потребовалась драматическая Даргинская экспедиция. Имамат представлял из себя незнакомую и малодоступную горнуюстра- ну, и борьба с ним требовала изменений и в стратегии Кавказской войны.

То, что тактика экспедиций в горы, когда войска уходили туда обремененные большими, малоподвижными обозами, была малоэффективной, на Кавказе осознавали многие. Так, в ходе обсуждения возможности похода на Дарго командир Самурского отряда генерал князь М.З. Аргутинский-Долгоруков еще в августе 1844 года писал корпусному командиру о своих оправдавшихся опасениях:

«Войска, двинувшись вперед, будут иметь более или менее жаркие дела с неприятелем, что, однако ж, не помешает им, может быть, идти вперед. Неприятель, по мере движения нашего вперед, будет отступать вглубь страны, хотя, конечно, терпя урон от бою, но не расстраиваясь совершенно. Дальность отступления неприятеля будет зависеть от дальности движения войск наших, и неприятель, без сомнения, пользуясь местностью и большею движимостью, всегда имеет возможность предохранить себя от наших решительных ударов...

Движение наше вглубь страны будет зависеть от запасов продовольствия, которые будем иметь с собою, но во всяком случае должно будет прекращено, так сказать, в виду более или менее сильного неприятеля, который при возвращении нашем не упустит случая преследовать войска наши, к чему также будет много способствовать большая его движимость...

Таким образом, край, в который мы сделаем вторжение, будет опять оставлен нами. Кроме некоторого разорения, которому подвергнутся жители, средства неприятеля, заключающиеся в его вооруженных силах, останутся без большого изменения...

Нельзя, однако ж, предполагать, чтобы войска при движении этом, которые необходимо должны быть, не расстроили материального своего состава. И тем не сделались бы менее способными к тем движениям, которые необходимо должны быть зимою, когда неприятель, пользуясь удалением войск наших на зимние квартиры, будет делать покушения возвратить те потери, которые уже он имеет в настоящее время...

Наступательное движение наше в Аварию, Гумбет и Андию и возвращение оттуда без всяких по вероятности решительных результатов не может произвести выгодного для нас впечатления, как в жителях занятого ныне неприятелем края, так и во всех жителях Дагестана, ныне нам покорных...

Движение наше в край, который в следующем году необходимо должен быть прочно занят нашими войсками, откроет неприятелю самые удобные пути вторжения. И даже по неудачам, которые могут быть им теперь испытаны, научит его употребить на следующий год все средства к сильнейшему нам сопротивлению на более слабых пунктах его оборонительной линии...

Доложив Вашему превосходительству о последствиях вторжения, которые, по моему мнению, должны по вероятности последовать, я обращаюсь теперь к вопросу Вашего превосходительства, считаю ли я возможным вторжение в Аварию с войсками, для того предназначенными? Не давая решительного ответа, можно ли это сделать, я, однако ж, уверенный в войсках вверенного мне отряда, смело могу сказать, что войска эти сделают все, что от них будет требоваться. Более сильное сопротивление неприятеля увеличит только потери храбрых, но предприятие может удасться. Остается только решить, будут ли потери соответствовать последствиям этой экспедиции».

Этот документ, вышедший из-под руки генерала князя Аргутинского-Долгорукова и отправленный в адрес еще не уволенного в отставку Нейдгардта, стал известен заинтересованной общественности только в 1859 году. Публикация в «Военном вестнике», подтверждавшая опасения старых кавказских генералов в отношении Даргинской экспедиции, словно предсказала ее реальные последствия.

Так думали «старые кавказцы». Император же Николай I, изучив по карте Главного штаба расположение войск на Кавказской укрепленной линии, вернее — на ее левом фланге, высочайше соизволил повелеть:

«...Произвести наступательные движения в горы, для чего войска, собранные у Воздвиженской крепости, т. е. Чеченский отряд, двинуть к Маиортупу и в соединении у этого Аула с войсками, имеющими прибыть с Кумыкской плоскости через Куринское укрепление, оба отряда сии направить в Дарго (столицу Шамиля), которое разорив, следовать в Андию; войскам же Дагестанского отряда в то же время произвести наступательное движение от Чиркея, через Салатау и Гумбет в Андию же. Сосредоточенные таким образом в Андии Чеченский, Кумыкский и Дагестанский отряды должны оставаться там такое время, какое нужно будет по соображению обстоятельств на месте, причем для вящего обеспечения Андии построить временное укрепление для 6-батальонного гарнизона».

Такой план, возможно, был хорош для командно-штабной игры на карте, но не для задуманной операции «проникновения» в самый центр владений имама Шамиля. Или, иначе говоря, оперативной ситуацией могли владеть только на месте, а не в далеком от театра Кавказской войны столичном городе на берегах реки Невы

В главном штабе исходили при замысливании Даргинского похода из наличия сил на левом фланге Кавказской линии. Действительно, силы трех отдельных отрядов — Чеченского, Кумыкского и Дагестанского были значительны: 37 батальонов пехоты, саперный батальон, три роты стрелков, тысяча человек грузинской пешей милиции, 38 с половиной сотен конницы и 58 орудий.

Но, как показала подготовка к большому походу в горы, главнокомандующий М.С. Воронцов мог взять с собой только менее трети этих сил, а в кавалерии и того меньше. К тому же боевые и санитарные потери, задержка с прибытием пополнений приводила к большому недокомплекту людей в пехотных частях. Батальоны имели в среднем по 715 штыков вместо примерно одной тысячи. Наиболее укомплектованным на то время являлся Навагинский полк, батальоны которого имели по 828 штыков, менее укомплектованным был Прагский полк — всего по 547 штыков в батальоне. Стрелковые роты вместо 180 бойцов исчислялись в 132 человека.

Вне всякого сомнения, оказавшись на месте, Воронцов имел возможность ознакомиться со многими мнениями относительно похода на Дарго. Как человек здравомыслящий, он не мог не видеть рискованность предприятия, на котором настаивали в Санкт- Петербурге. Но не выполнить волю государя главнокомандующий Отдельным корпусом просто не мог: находясь столь малое время на Кавказе, он тогда еще не осознал правильность ермоловской тактики применительно к имамату Шамиля и тактические ошибки многих своих предшественников.

Даргинская экспедиция не потребовала большого времени для своей организации. Основу ее сил составили Чеченский отряд генерала А. Н. Л идерса и Дагестанский отряд генерала князя В.О. Бебутова, военачальников достаточно опытных и хорошо знакомых с ведением войны в горах. Лезгинскому и Самурскому отрядам ставились вспомогательные задачи: они вели отвлекающие действия, «наблюдая» за неприятелем в зонах своей ответственности. Главное командование экспедицией царский наместник М.С. Воронцов взял на себя.

В состав Чеченского отряда, уходившего в горы из крепости Внезапной, вошли следующие силы пехоты: 12 батальонов из семи полков — Литовского, Прагского, Замосцкого, Люблинского, На- вагинского, Куринского и Кабардинского, две роты 5-го саперного батальона, рога Кавказского стрелкового батальона и две дружины (тысяча человек) Грузинской пешей милиции. Пехотные батальоны полного штатного состава, естественно, не имели: недокомплект был и в офицерах, и в нижних чинах.

Конница состояла из 13 сотен кавказских линейных казаков (из полков — Кавказского, Кубанского, Ставропольского и Моздокского) и кавказской милиции (Кабардинской, Дигорской и Грузинской).

Орудий в горы бралось 28 вместе с зарядными ящиками. Полные батареи для участия в походе взяли из Кавказской гренадерской, 14-й и 20-й артиллерийских бригад.

Обоз Чеченского отряда генерала Лидерса был громоздок. Перевозочные средства состояли из черводарского транспорта в 1000 вьючных лошадей и запасного парка 14-й артиллерийской бригады, состоявшей из 20 ящиков и 200 вьюков. Немалая часть провианта для первых походных дней неслась на солдатских плечах. (Лошади черводарской породы использовались для вьючных перевозок в походах.)

Дагестанский отряд генерала Бебутова сосредоточился в Те- мир-Хан-Шуре. Он состоял из 9 неполного комплекта батальонов пехотных полков — Минского, Житомирского, Апшеронского и Кабардинского, двух рот 5-го саперного батальона, двух рот Кавказского стрелкового батальона. Отрядная кавалерия была немногочисленна, она состояла из трех сборных сотен кавказских линейных (полки терцев — Гребенской, Кизлярский, Семейный) и донских казаков, дагестанских всадников. Из 14-й и 19-й артиллерийских бригад бралось 18 орудий. Обоз состоял из такого же черводарского транспорта в тысячу вьючных лошадей и полубригады конно-подвижного магазина (380 вьючных лошадей).

Один из участников похода так отозвался о составе экспедиции: «Сравнительная для кавказских операций многочисленность отряда, многочисленность свиты, обозов и полная разнородность состава — все это подало повод к шутливому наименованию отряда — "армией Ксеркса"».

В своих «Воспоминаниях» A.M. Дондуков-Корсаков говорит, что такое название готовящейся экспедиции дали «старые кавказцы». По его словам, они видели в действительно большой свите царского наместника и сопровождавшем войска обозе серьезные препятствия для движения в горных лесах. Ксеркс известен в истории Древнего мира как персидский царь из династии Ахеменидов. обладавший огромной армией и правивший в 486—465 годах до нашей эры.

Подготовка к большому походу на столицу Шамиля аул Дарго велась не только в чисто военном отношении. Чтобы ослабить силы имама, против него была предпринята и моральная акция в виде двух прокламаций. Участник Даргинской экспедиции «очевидец» В.П. Норов (специалисты склонны считать, что это был капитан Норов из 3-го саперного батальона) описывает «пропагандистскую войну» в 1845 году так:

«Главнокомандующий войсками на Кавказе и кавказский наместник граф Воронцов, согласно с Высочайшей волей — склонить немирные горские племена к покорности не силою оружия, а преимущественно добрыми мерами — еще с прибытием своим в марте месяце в Керчь, 14-го числа марта же, издал прокламацию к жителям Дагестана следующего содержания:

"Жители Дагестана!

Его Императорское Величество, удостоив меня Высочайшим доверием, соизволил облечь меня полною властью и повелеть мне водворить мир в стране вашей, восстановить порядок и спокойствие, возвратить всем племенам кавказским тишину и безопасность, которые одни могут обеспечить счастье и благоденствие края.

Многолетний опыт показал мне, что не с оружием в руках и не беспрерывными враждебными действиями вы можите снискать си и благодеяния. Напротив того, упорствуя в дерзком сопротивлении, вы подвергаете опасностям ваши семейства, вы нарушаете благосостояние вашей страны, которую вовлекаете в неизбежные бедствия войны; вы принуждаете правительство употреблять против вас меры строгости, кои будут для вас гибельны.

Жители Дагестана! Подумайте о затруднительном положении, до коего довели вас честолюбие и коварные нарушения некоторых людей, употребляющих во зло ваше доверие и вводящих вас в заблуждение. Подумайте о бедственных последствиях, какие неминуемо произойдут от продолжительного настоящего положения вашего.

Если же вы отвратите слух ваш от спасительных слов, мною к вам обращаемых, то будучи обязан сражаться с вами, я призову на вас гнев Божий за пролитую кровь. Но для меня было бы гораздо утешительнее, чтобы вы, вняв гласу рассудка, доставили мне случай привести в полное исполнение благодетельные предначертания Государя Императора. Единственная цель их состоит в том, чтобы прекратить претерпеваемые вами бедствия и даровать вам блага, каких вы можете желать.

Имейте полное ко мне доверие и знайте, что все, что бы не обещал я вам от имени Государя Императора, будет свято соблюдено и исполнено.

Ваша вера, ваши законы и обычаи, ваши жены и дети, ваше имущество, ваши земли останутся неприкосновенными. Могущество и прямодушие России будут надежными для них покровом и залогом вашего благоденствия.

От вас будет зависеть стяжать сии благодеяния. От вас же зависеть будет, отвергнув их, навлечь на вашу страну, на вас самих все бедствия войны.

Жители Дагестана!

Обсудите внимательно слова мои. Да послужат они вам руководством в ваших действиях. Мне же остается повторить: имейте веру во мне, положитесь на мои обещания, и вы увидите, что они свято будут исполнены".

Того же 14 марта главнокомандующий, по Высочайшему повелению, для обращения в свои ряды находящихся в разных местах у горцев беглых наших солдат, обратился к ним с воззванием:

"Главнокомандующий войсками на Кавказе, генерал-адъютант граф Воронцов, объявляет сим по Высочайшему Государя Императора повелению всем русским солдатам, бежавшим из разных полков и команд в горы до ниже означенного числа (14 марта 1845 года), что те из них, которые добровольно явятся из бегов, Всемилостивейше прощаются и поступят по-прежнему без всякого наказания или какого-либо взыскания на службу.

Таковой Всемилостивейшей Государя Императора милости исключаются:

Те из беглых, которые обвиняются в убийстве, и Те, которые бежали с часов.

Главнокомандующий надеется, что беглые солдаты поспешат воспользоваться Монаршим прошением и милостью и не захотят оставаться долее в нищете и среди иноверцев".

Прокламация, переложенная на татарский язык, и воззвание на русском языке разосланы были с лазутчиками по принадлежности во всеобщее сведение.

Дагестанские племена, не вняв к радушному к ним обращению графа Воронцова, остались по-прежнему врагами русских: в разных местах бывшие у них совещания о покорности и водворения дружелюбных с нами отношений оканчивались, по наущению Шамиля и его приближенных, без всякого результата. Что же касается беглых солдат наших, то весьма немногие на воззвание главнокомандующего перешли по-прежнему в свои ряды; впрочем, взятому в плен, так равно и добровольно перешедшему к горцам, освободиться от них, есть дело трудное и требует необыкновенной смышлености».

...Даргинская экспедиция была объединена общим замыслом и конечной целью — взятием резиденции имама Шамиля. Известно, что перед походом Воронцов встретился со старым кавказцем генералом Р.К. Фрейтагом. Они имели между собой доверительную, откровенную беседу. После нее главнокомандующий утратил недавнюю полную уверенность в победном исходе похода. Только этим можно объяснить слова из его письма от 30 мая 1845 года военному министру князю А.И. Чернышеву:

«Повергните меня к стопам Его Величества, я не смею надеяться на большой успех нашего предприятия, но сделаю, разумеется, все, что будет от меня зависеть, чтобы выполнить Его желание и оправдать Его доверенность...»

Приказом датой выступления всех четырех воинских отрядов был назначен день 31 мая. Однако Лезгинскому отряду генерал-лейтенанта Г.Е. Швариа пришлось двинуться в горы уже 25 мая. Он имел задачу не допустить усиления сил Шамиля лезгинами, которыми предводительствовал елисуйский султан Даниель-бек и мулла Шабан. Получив известие о том, что отряд противника в две тысячи человек отправляется на усиление войска имама, Шварц поспешил нанести по неприятелю упреждающий удар. Он выступил в поход, взяв с собой два дивизиона спешенных драгун, две роты Тифлисского егерского полка и два орудия.

Противники встретились 3! мая у горы Кок. Разведка донесла неверные данные о войске Даниель-бека, недавнего генерал-майора русской службы. У него было не две тысячи воинов-ополченцев, а до пяти тысяч человек. Используя численное превосходство, лезгины у подошвы горы Кок «сильно атаковали» отряд генерала Шварца, но. потеряв убитыми до 150 человек, были отбиты картечью и штыками. Потери русского отряда в том бою составили 29 человек убитых и раненых.

Нападавшие лезгины после неудачного для них боя большей частью рассеялись по своим аулам, в то лето больше не собираясь в значительные «скопища». На них удручающе подействовала гибель их имамского наиба Магомеда-Анджикула-Махмуда-оглы, сраженного в рукопашной схватке егерским подпоручиком Деменским.

После этого русский Лезгинский отряд остановил свое продвижение в горы, чтобы иметь возможность «наблюдать» за соседями-горцами, не давая им возможность пойти к Шамилю большими силами для действий против отряда Воронцова. Одновременно прикрывалась Лезгинская укрепленная линия, которая защищала Восточную Грузию с городом Тифлисом от разбойных нападений «немирных» горцев.

Самурский отряд генерала князя Аргутинского-Долгорукова пришел в движение 1 июня, выступив к берегам реки Кара-Косу, притока Сулака. Однако переправиться через нее в течение четырех дней не удалось по двум причинам. Во-первых, прошедшие сильные дожди сильно размыли берега. Во-вторых, на противоположном левом берегу русских поджидал неприятель под командованием одного из известных военачальников Шамиля — Кибит- Магомы. Перестрелка через Кара-Койсу продолжалась до 5 июня.

Отряд Воронцова, выступивший из крепости Внезапной 31 мая, пройдя по левому берегу Сулака через селения Чир-юрт и Хубар, 3 июня в ауле Гертме соединился с Дагестанским отрядом. Шамиль знал о движении сил противника, но пока каких-то активных действий не предпринимал: ему еще не верилось, что русские решили зайти так далеко в его горные владения и напасть на его столицу Дарго. Во всяком случае, смелость Даргинской операции произвела на него известное впечатление.

Но при этом Шамиль оставался верен своей излюбленной тактике. Он не препятствовал продвижению русских войск в горы и при этом стремился всегда плотно закрыть им возможные пути отхода к своим крепостям. Горцы редко ввязывались в открытые большие схватки, предпочитая действовать из засад в горных лесах и ушельях, по которым проходил и дороги. Обилием же их горный край не отличался.

Сделав дневку в Гертме, Воронцов приказал занять Теренгульский овраг, который мюриды оставили без боя. Наследующий день русский отряд должен был выступить к селению Гумбет. Туда вели две дороги: одна шла через Мичикальский хребет, другая — через перевал Кырк. Однако данные о них были настолько противоречивы, что главнокомандующий выдвинул вперед.сильный отряд при 8 горных орудиях под командованием генерала Д.В. Пассека, чтобы проверить дорогу через перевал Кырк.

Начальное движение отряда горцами не было замечено: они ожидали появления русских со стороны Мичикала. Им (около 3 тысяч человек) пришлось спешно перебираться на гору Анчимсер, которая господствовала над перевалом Кырк. Выполняя приказ Воронцова, генерал Пассе к атаковал неприятеля на Анчимсере и занял господствующую высоту', потеряв 17 человек ранеными. Большого боя за перевал не случилось. При движении к Мичикальской позиции в отряде от изнурения, холода и голода пало до 200 лошадей; почти все они принадлежали грузинской конной милиции.

6 июня Дагестанский отряд выступил к бывшему укреплению Удачное, а Чеченский отряд подтянулся к горе Анчимсер. Первая неделя Даргинского похода обнадеживала его участников, особенно графа Воронцова. Неприятель сопротивления не оказывал, а позиции на горе Анчимсер сдал после непродолжительной перестрелки.

Натакие настроения не повлияло даже то, что экспедиция началась не в самых лучших для такого предприятия погодных условиях. В горах шли снегопады, резко снизилась температура. На перевале Кырк мороз доходил до 6 градусов. По пути войскам приходилось разбирать завалы, устроенные горцами. Причем работать зачастую приходилось под свист пуль. Ночные караулы, не имея возможности разводить костры, мерзли. В результате у 200 человек в отряде были отморожены ноги. Иначе говоря, Даргинская экспедиция стала нести санитарные потери.

Затем авангард генерала Пассека занял с боем гору Зунумеер, находившуюся в пятнадцати верстах от Анчимсера. Благодаря этому перед русскими открывалась дорога ктак называемым Андийским воротам. В эти дни в экспедиционном отряде «открылся падеж» лошадей: дороги были покрыты снегом, который лишал животных подножного корма.

13 июня русские стали готовиться к вступлению в область Андию. Но оказалось, что все ее селения в тот день поглощал огонь. Как сообщили лазутчики, Шамиль обманом заставил жителей покинуть жилища, которые были подожжены мюридами. Сам имам со своим войском отошел еще дальше, предоставив противнику без боя занять позицию на Буцуркальских высотах. Складывалось впечатление, что Шамиль усомнился в возможности противостоять русским, имевшим артиллерию, и потому открыл им путь в Андию. Но это был его тактический прием, военная хитрость.

Но уже на следующий день, утром 14 июня, Шамиль дал противнику сильный бой, выразившийся в перестрелках. До 6 тысяч горцев с тремя орудиями заняли высоты и до вечера 15-го вели обстрел русских позиций, расположенных ниже. Бой шел на линии между аулами Анди и Гогатль. Мюриды отступили, оставив противнику свои позиции. В этом деле экспедиционный отряд потерял убитыми шесть человек, в том числе одного обер-офицера. Среди раненых оказался батальонный командир Кабардинского полка князь А.И. Барятинский, будущий генерал-фельдмаршал, принявший в плен имама Шамиля. Потери не свидетельствовали о каком-то действительно жарком бое.

Воронцов расположил свои войска походным лагерем между Анди и Гогатлем. Здесь выяснилось, что запасы продовольствия и фуража находятся на исходе. На исходе оказался и перевязочный материал. К тому же стояла ненастная погода, холода.

Главнокомандующий возложил задачу организации бесперебойной доставки провианта и фуража на командира Дагестанского отряда генерала князя В.О. Бебутова. Однако на доставку довольствия ушло больше времени, чем рассчитывалось: «Ожидая прибытия транспорта, войска оставались в Андии трое или четверо суток без хлеба, получая только немного водки и мяса и деля один сухарь на десятерых...»

То ожидание транспорта с провиантом окончательно утвердило главнокомандующего русскими войсками на Кавказе во мнении, что вести горную войну с Шамилем надо по-ермоловски, закрепившись в Чечне и оттуда ведя системное, обеспеченное всем необходимым, наступление на имамат. И то, что действия против него со стороны Дагестана должны носить вспомогательный характер.

Генерал М.З. Аргутинский-Долгоруков, близко знавший Воронцова во время его кавказского наместничества, в своем рассказе о Даргинской экспедиции, опубликованном в «Военном сборнике в конце Кавказской войны, приводит такое его осознанное высказывание о событиях в Андии:

«...Если мы когда-нибудь пожелаем прочно утвердиться в Андии, то не со стороны Чиркея и Внезапной можем мы получить наше продовольствие; это почти невозможно летом и совершенно невозможно с осени до весны. Если обстоятельства заставят нас снова стать обладателями этой страны, то надо начать занятием и укреплением Маиортупа, как левой оконечности передовой Чеченской линии, потом прорубить в два ружейных выстрела просеку по дороге от Маиортупа к Дарго, устроить хороший форт для 4 или 5 батальонов в Дарго, а оттуда до Аиди прогулка».

Эти слова М.С. Воронцова, одного из стратегов Кавказской войны, свидетельствуют о том, что еще в начале Даргинской экспедиции, но уже зайдя высоко в горы, он понял ошибочность ее замысла. И подсознательно то, что в борьбе с имамом Шамилем надо руководствоваться ермоловской тактикой, а не волеизъявлениями государя императора и его окружения, далекого от Кавказа и войны в его высокогорье.

Казалось бы, что в рамках разумного Воронцову следовало принять решение об отводе Чеченского и Дагестанского отрядов на исходные позиции. Он не сомневался в том, что его кавказские войска возьмут резиденцию имама штурмом. Но стоял вопрос: какой ценой будет достигнута эта победа? И. что не менее важно, станет ли взятие Дар го серьезным военным поражением Шамиля?

Повернуть с полпути и уйти с горной Андии в предгорья означало одно: отступление, пусть и почти бескровное. Горцы пока всюду отходили перед противником, не упорствуя в перестрелках, которые велись ими с дальних дистанций. Рукопашных схваток они пока избегали. Смириться с такой ситуацией будущий генерал-фельдмаршал и светлейший князь М.С. Воронцов не мог. Поэтому он и решил довести Даргинскую экспедицию до конца, не считаясь с возможными потерями.

Человек, прослуживший в рядах русской армии более полувека, имел репутацию способного и бесстрашного военачальника. Послужной список его выглядел впечатляюще. Начав армейскую службу потому времени очень поздно (в 19 лет), воевал он часто. Боевым крещением для него стал в 1803-1805 годах Кавказ. В 1805-1807 годах воевал против наполеоновских войск, в 1809-1811 года — против турок на Дунае, в 1812-1814 — против Наполеона. Прославился в сражении при Краоне, в.котором его войска целый день держались против неприятельской армии, предводительствуемой самим императором французов. Командовал армейским корпусом. В 1823 году граф Воронцов был назначен Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором. В этой должности участвовал в Русско-турецкой войне 1828—1829 годов. Кавказским наместником и главнокомандующим стал в 1844 году, в самый сложный периоде Шамилем. Через десять лет по состоянию здоровья убыл в длительный отпуск и вскоре уволен в отставку.

...Русские войска не двигались вперед в ожидании подвоза провианта с 14 по 20 июня. Шамиль сосредоточил на Азалских высотах вокруг аул а Анди около двух тысяч мюридов, которые издалека время от времени обстреливали лагерь противника. Имам сам руководил действиями своих воинов. Воронцов приказал не отвечать на такую пальбу, чтобы беречь ружейные патроны. Было приказано беречь и главный провиант — сухари: суточная порция растягивалась надвое суток.

20 июня Воронцов во главе отряда, выйдя из аула Анди, занял перевал Речел, который отделял Андию от Чечни. Горцы после перестрелки поспешно оставили здесь свои позиции. К месту боя подоспел отряд Хаджи-Мурата, которому, преследуемому, тоже пришлось скрыться в горах.

26 июня из укрепления Евгеньевское подошел первый транспорт с провиантом. 4 июля подошел большой транспорт, охраняемый войсками генерала Бебутова. Им пришлось выдержать по пути несколько стычек с горцами, действовавшими из засад, и потому он задержался в пути на лишних четыре дня; потери составили 41 человек убитыми и ранеными.

Поход на аул Дарго главными силами начался утром 6 июля. Для прикрытия тыла в селении Гогатль оставлялся отряд полковника В.А. Бельгарда. Авангардом командовал генерал К.Я. Белявский, левой обходной колонной — полковник В.М. Козловский, правой — полковник барон П.П. Меллер-Закомельский, арьергардом — генерал И.М. Лабынцев. Действиями главных экспедиционных сил начальствовал генерал Ф.К. Клюгефон Клюгенау, оставивший после себя обстоятельные воспоминания о Даргинском походе.

Всего на столицу имамата наступал отряд численностью в 9562 человека: 7940 пехотинцев, 1218 кавалеристов и 342 артиллериста. Отряд состоял из 10 с половиной батальонов пехоты, 4 рот саперов, 3 рот стрелков, 2 дружин пешей грузинской милиции, 4 сотен казаков и 9 сотен кавказской конной милиции (1133 всадника). Артиллерия состояла из двух легких и 14 горных орудий.

Отряд прошел до последнего перевала перед Дарго путь в 14 верст за полдня. Эти версты проходились авангардом в постоянных столкновениях с горцами, которые устроили по извилистой горной дороге в дремучем лесу немало больших и малых завалов, откуда наступающие русские обстреливались частым огнем из ружей. Ряд завалов (всего семь) пришлось брать штурмом. Во время таких схваток смертельное пулевое ранение получили генерал Б.Б. Фок и подполковник Генерального штаба Р.П. Левисон.

Завалы штурмовались авангардом генерала Белявского, причем особо отличились егеря 1-го батальона Литовского полка. Они выполнили приказ главнокомандующего, который гласил: «Не стрелять при штурме завалов, но брать их холодным оружием». Поэтому все семь завалов брались ударами в штыки головным батальоном авангарда.

Когда Шамиль понял, что русских остановить невозможно, он приказал жителям Дарго покинуть его, а мюридам умышленно поджечь брошенное селение. Имам с большей частью своих сил переправился через реку Аксай, «потянулся по противолежащим высотам». Другая часть его войска заняла левый берег Аксая, имея возможность издали обстреливать идущего к горящему аулу противника. «Свое жилище» Шамиль сдал без боя.

Когда наступающие батальоны русских стрелков вышли из леса, перед их взорами открылся пылающий во всех концах Дарго. Авангард генерала Белявского спустился с гор и занял резиденцию имама. Бивак раскинули около аула, куда вскоре с отрядной конницей прибыл главнокомандующий.

Остальные экспедиционные войска спускались с гор всю ночь, а арьергард прибыл к 8 часам утра следующего дня. Боевые столкновения 7 июля показали один серьезный изъян в организации Даргинской экспедиции: авангард отряда постоянно вырывался вперед, и следующие за ним силы не всегда вовремя оказывали впереди идущим огневую поддержку.

Отдельные современные исследователи Кавказской войны, прежде всего злополучной Даргинской экспедиции, пытаются изобразить взятие столицы имама Шамиля — высокогорного аула Дарго, — как военное предприятие, связанное с большими людскими потерями. Но так ли это было на самом деле? Потери воронцовского отряда (9562 бойца) в день взятия Дарго известны точно — 205 человек и «много лошадей». Погибло 36: один генерал, один штаб- и 2 обер-офицера, 28 солдат и 4 милиционера. Ранено — 137 (в том числе легко) и контужено 32 человека. То есть общие потери составили чуть больше двух процентов численности отряда, взявшего столицу имамата. Убитых оказалось немногим больше трети одного (!) процента

Шамиль отказался защищать свою ставку, как это было в случае взятия русскими войсками аула Ахульго. Он решил нанести противнику поражение (или большие потери) при его уходе с высокогорья вниз. К тому же его людской урон вдень 6 июля, по сведениям лазутчиков, тоже оказался значительным, но каким, истории не известно.

Дальше события под Дарго разворачивались так. Горцы всю ночь и утро 7 июля обстреливали пушечными ядрами лагерь противника со стороны селения Белгатой. Воронцов решил занять аул. Был сформирован отряд под командованием генерала Лабынцева из 5 батальонов пехоты, 4 рот стрелков, саперов и егерей, 4 казачьих сотен и 2 — грузинской конной милиции при 6 горных орудиях. Горцы было заняли оборону в жилищах Белгатоя, но кавказцы, перейдя реку Аксай, выбили их из аула.

За Белгатоем находилась открытая местность, которая позволила казакам и грузинам-милиционерам некоторое время преследовать защитников аула. Тем временем пехота генерала Лабынцева в рукопашных схватках отбила у мюридов кладбище у селения Цонтери и заняла там позицию. Когда отряд возвращался к Дарго, горцы попытались отрезать его у переправы через Аксай, но были отбиты огнем из горных орудий, понеся при этом большие потери. Воронцову даже пришлось высылать для огневой поддержки две роты егерей с несколькими орудиями.

Отряд, проводивший операцию у селений Белгатой и Цонтери, потерял 30 человек убитыми и 187 ранеными. Итогом боя стал отход русских из взятого ими аула и занятие вновь отрядами Шамиля левого берега реки Аксай. Понесенные потери оказались бесполезными, и царский наместник Воронцов это понял. Сожжение белгатойских хуторов (саманников), являвшихся собственностью Шамиля, настроения войск не подняло. Барон Н.И. Дельвиг о том дне писал:

«Уныние навели не потери, к чему так привыкли кавказские войска, а сознание в их бесполезности».

7-го числа Воронцов отдал приказ сжечь резиденцию имама, вернее предать огню то, что уцелело после еще не потухшего пожара. Речь шла не о саклях, а о дворце Шамиля и дворцовых, служебных постройках, которые мюриды-факельщики не тронули. Не тронули они и русские избы на западной окраине аула за нешироким рукавом Аксая, «служившие помещением изменникам беглым русским, бежавшим к Шамилю из своих рядов в разное время» (жившим около Дарго особой, отдельной слободой, преимущественно мастеровых разного рода).

День 8 июля прошел под окончательно сожженным и разоренным аулом Дарго так, как его описал в своих мемуарах В. И. Норов: «...Священнослужители на избранном месте служили собором благодарственное молебствие по случаю счастливого занятия Дарго; при сем присутствовали: главнокомандующий и прочие генералы, а от войск наряжены были по 20-ти человеке каждого батальона. После молебствия совершена панихида о падших воинах 6-го и 7-го числа, а также и о несчастных пленных наших, замученных Шамилем в начале весны сего года у орехового дерева, на соседних с Дарго высотах Белгатойских...»

О последнем следует сказать особо. В Дарго в тяжелых условиях содержались 29 русских пленных — офицеров, юнкеров и унтер-офицеров. Большинство из них оказалось в плену в 1843 году. Тогда войско мюридов овладело Былаканским укреплением, которое защищала мушкетерская рота Апшеронского полка под командованием поручика Доманского, и укреплением в Гоцатле, где гарнизоном стояла рота Тифлисского полка. Пленные сумели передать через лазутчика письмо командованию в крепость Грозная, в котором говорилось о своем тяжком положении.

Из Грозной с лазутчиком пришел ответ, в котором говорилось, что пленники могут надеяться на скорое освобождение, что при нападении на Дарго они получат свободу. Пленные письмо не уничтожили. Охрана их сразу же донесла Шамилю о том, что настроение русских как-то резко изменилось и они «повеселели». Имам приказал предать их пыткам и вызнать то, что послужило перемене настроения. Но допросы с пытками ничего не дали. Тогда было велено провести повальный обыск, и, казалось бы надежно спрятанный лист бумаги нашли. Нашелся и переводчик.

«По обычаю решать все немедленно, Шамиль тут же отдал приказание, чтоб всех 29 человек умертвить, дабы тем прекратить всякую для них надежду на освобождение. На другой день закованные и связанные невинные жертвы варварства приведены были на Белгатойские высоты, где привязали их всех вместе к ореховому дереву до 2-х сажен в обхвате; между тем приготовлены были два орудия, заряженные картечью, и поставлены на самую близкую дистанцию от рокового для несчастных дерева. Приехал Шамиль; немедленно фитили из рук подлых наших же дезертиров опустились на затравки и два картечных выстрела положили коней существованию большей части несчастных; остальные, коих пощадила картечь, по приказанию Шамиля, наскакавшими мюридами были изрублены и изувечены страшным образом».

...Удерживать сожженный Дарго, находясь при этом во вражеском окружении, смысла никакого не было. Настроение в войсках оставляло желать лучшего: погода испортилась — шел дождь со снегом, провиант и фураж подходили к концу. Но уйти из аула, который становился ловушкой, Воронцов не мог до прибытия транспорта с продовольствием. Он тогда не знал, что горцы сумели по дороге в Дарго отбить часть обозов с продовольствием, много вьючных лошадей погибло в горных ущельях.

Возвращаться прежней дорогой экспедиционный отряд не мог по той простой причине, что неприятель счел бы это за свою военную победу. Оставалось продолжить движение по горным лесам в направлении к укреплению Герзель-аул на территории Чечни. Об отступлении главнокомандующий не хотел и слышать. Оставалось только дождаться прибытия транспорта с провиантом. Генералу Клюге фон Клюгенау было приказано с частью отряда идти навстречу транспорту, чтобы перегрузить в солдатские ранцы часть продуктов и боеприпасов и таким образом доставить их в лагерь у Дарго.

Походная колонна провиантского отряда показалась утром 10 июля. Его авангардом командовал генерал Д.В. Пассек, арьергардом — генерал В.М. Викторов. Горцы многократно предпринимали попытки отрезать арьергардную часть транспорта с продовольствием: арьергардное охранение с трудом отбивало такие атаки. В конце концов оно, после гибели Викторова и потеряв два орудия, отступило, оставив врагу часть вьюков.

Экспедиционный отряд отправился от аула Дарго в обратный путь 11 июля. Генерал Д.В. Пассек, известный своей «легендарной храбростью» и бесшабашной удалью (это стало причиной его гибели в той экспедиции), вновь командовал авангардом. Арьергард возглавил раненый полковник И.А. Ронжевский. Обозы разместились в середине походной колонны под прикрытием стрелковых рот. Раненых отправили в Темир Хан Шуру, для чего был сформирован специальный отряд из сил Дагестанского отряда.

Перед выходом из Дарго главнокомандующий издал приказ о бережливости, который был прочитан в каждой роте и сотне. В нем особо подчеркивалось о сбережении патронов и сухарного провианта:

«Храбростью и неустрашимостью войск предводимого мною отряда я совершенно доволен, но к неудовольствию моему я заметил, что войска стреляют часто попусту и при пальбе на месте боя, вероятно от поспешности, роняют патроны: я сам это видел. Кроме вреда, что эти патроны достаются неприятелю, который после того ими же стреляет в нас, храброму солдату стрелять попусту не должно. Начальникам частей прочесть это всем нижним чинам по ротно и сказать, что я желаю, чтобы они стреляли редко, да метко, а патроны, как сухарь, про нужду берегли».

...Шамиль успел основательно подготовиться к началу движения воронцовского отряда от сожженного аула Дарго. Горцы применили испытанную тактику: дорога с гор во многих местах была перекрыта завалами из поваленных деревьев и камней, при этом они не гнушались использовать для этой цели трупы людей и лошадей. Этим они стремились нагнать на противника физиологический и мистический ужас.

Участник Даргинской экспедиции, сражавшийся в рядах отрядного авангарда, описывает один из боев за овладение завалом, случившийся 11 июля:

«...Головной Люблинский батальон без приказания двинулся вперед и стал подходить к тому месту дороги, которое затоплено было глиною и где неприятель, готовя для нас решительный удар, воспользовался минувшею ночью и навалил на этом месте на протяжении до 30 сажень груды обнаженных и страшно изувеченных наших человеческих и конских трупов, доставшихся в ею руки после дела вчерашнего числа; составив таким образом небывалый доселе завал из трупов и заняв боковые по сторонам высоты и местность впереди завала на полуружейный выстрел, горцы открыли убийственный по люблинцам огонь, лишь только они вступили на этот страшный завал.

Никакая сила уже не могла удержать люблинцев; они, по колено в глине, топча трупы своих товарищей, стремились достигнуть поляны, поражаемые смертельным огнем; командовавший батальоном ротмистр Беклемишев, перерезывая себе дорогу через батальон, тщетно старался остановить люблинцев; они его не слышали, а может быть, и не хотели слушать...»

В ночь с 11 на 12-е число горцы окружили походный стан — вагенбург арьергарда и, по всей видимости, собирались ею атаковать. Но наличие у русских нескольких орудий и зарядов картечи удержала Шамиля от ночного нападения. Однако спокойно спать противнику они не дали. Очевидец описывает ту ночь так:

«...Вагенбург лежал в котловине, окруженный со всех сторон на хороший ружейный выстрел горами. В полночь поднял всех на ноги залп из нескольких сот ружей кругом с гор, а затем в брани по- русски отчетливо различались слова: " Гаур, гаур, есть генерал, давай его сюда, шкура на барабан", и за повторением этих слов несколько раз следовали опять выстрелы, продолжавшиеся до ранней зари».

Постоянно нападая на походную колонну Даргинского отряда со всех сторон, свободно маневрируя по окрестным оврагам и лесам, отряды Шамиля, сами неся огромные потери, наносили каждодневно отступавшим большой урон, сумев отбить большую часть обоза. Пока противник по ходу движения занимался разбором завалов, горцы обстреливали их из ружей. Особенно много завалов оказалось на горном подъеме через хребет, который отделял аул Гурдали от соседнего селения Шуани.

Бой за обладание дорогой через горный хребет состоялся 14 июля. Генерал А.Н. Лидере взял завалы штурмом, лично ведя вперед три колонны штурмующих, которых поддерживали своим огнем артиллеристы. Пока шли схватки за завапы, горцы напали на отрядный обоз, и хотя не отбили его, но успели порубить много раненых. В тот день потери экспедиционного отряда составили 61 человек убитыми и 220 ранеными, контуженными и пропавшими без вести. На следующий день погибло 15 человек, ранено и контужено 67 человек.

После захвата 16 июля с боем на высотах аула Шаухал-Берды, в Даргинском отряде патронов почти не оставалось. Раненых же стало вдвое больше — их насчитывалось уже около 1500 человек. Шамиль понимал, что русские могут получить помощь от Гер- зель-аула, и, собрав все свои войска воедино, он 17 и 18 июля несколько раз атаковал их походный лагерь у Шаухал-Берды. Однако эти нападения были отбиты, причем оборонявшаяся сторона потеряла в ходе двухдневных боев 12 человек убитыми и 31 ранеными. То есть об успешности этих последних нападений мюридов, исходя из нанесенных ими противнику потерь, говорить не приходится.

18 июля в 7 часов вечера по дороге из Мискита показался отряд русских войск, спешивший на помощь экспедиционным войскам. Это был генерал Р. К. Фрейтаг, начальник левого фланга Кавказской укрепленной линии. Перед выходом из Дарго царский наместник отправил ему приказ идти навстречу от укрепления Герзель-аула с силами, которые удастся собрать. Для верности приказ был послан пятью конными вестниками пятью различными путями. Фрейтаг привел с собой 7 с половиной батальонов пехоты, три казачьи сотни и 13 орудий. Кавказские войска соединились у урочища Мискит и расположились там лагерем.

Даргинский отряд, согласно официальному отчету, потерял с 13 по 20 июля убитыми 294 человека, ранеными — 778 и пропавшими без вести —40 человек. Потери отрядов имама Шамиля неизвестны.

Отдохнув, войска 20 июля двинулись к Герзель-аулу. Горцы больше не показывались. В 4 часа дня главнокомандующий граф М.С. Воронцов въехал в это укрепление в сопровождении музыки и песен. Экспедиционным войскам был дан положенный отдых, после чего они разошлись по своим квартирам. Кавказскую милицию распустили по домам. Раненых и больных определили в госпитали и лазареты.

Так закончилась Даргинская экспедиция войск Отдельного Кавказского корпуса под командованием самого царского наместника на Кавказе. Захват очередной столицы имамата, резиденции Шамиля — селения Дарго — прошел успешно. Но то, что произошло после того, как русские войска вошли в горящий и безлюдный аул, ошеломило и участников экспедиции, и современников.

Из плана императора Николая I новый главнокомандующий Отдельным корпусом выполнил только его второй пункт: аул Дарго был взят, да еще малой кровью. Воронцов не смог реализовать первый и последний — третий пункты плана монарха. «Разбить, буде можно, скопища Шамиля» ему не удалось, равно как и утвердиться в «центре владычества Шамиля».

Кавказский наместник не мог не отметить храбрость, стойкость и неустрашимость войск Отдельного корпуса, участвовавших в Даргинской экспедиции. Был издан приказ № 69, в котором говорилось:

«Воины главного действующего отряда!

Наконец твердостью, усердием и неустрашимостью вы исполнили трудный и славный подвиг, повеление Государя нашего, ожидания России и наше собственное желание. С самого начала кампании неприятель со всеми своими сборищами не смог вам противостоять; он оставил нам без боя и Хубарские высоты, и крепкую Бартунайскую позицию; он надеялся остановить нас на Мичикале, но славным подвигом взятия горы Анчимеера оттуда прогнан, преодолев все трудности природы, мы пошли к Андийским воротам, где он не смел нас ожидать и сам предал огню и опустошению богатое андийское население; за Андией он захотел держаться на позиции, но постыдно прогнан с оной горстью наших храбрецов.

Когда мы увидели опять сборища Шамиля на горах, мы опять пошли на них, рассеяли толпы их и дошли до самого Технуиала. Около Андии, где русские до сего еще никогда не были, мы жили спокойно, сколько нам было нужно, но этого еще было недовольно; нужно было дойти до самого гнезда Шамиля, мы пошли в Дарго и хотя нашли дорогу труднейшую и леса, в которых они сильно защищались, ничто не могло нам противостоять, и Шамиль вынужден был начать разрушение своего жилища и заведений, которое мы после в полной мере довершили.

По затруднению доставлять туда продовольствие, было невозможно и бесполезно оставаться долго в Дарго, но мы пошли оттуда не назад, не отступая, но пошли опять прямо на него же; грудью сбили его с позиции у дер. Цонтери и потом, все наступая, гнали его с позиции на позицию, пока уже близко к Герзель-аулу мы соединились с храбрым генералом Фрейтагом, который по первому от нас призыву, собрав с невероятною скоростью сильный отряд, пришел к нам навстречу; тогда силы неприятельские обратились на наш арьергард, но и тут с потерею и со стыдом отбиты.

Такие подвиги не могли быть исполнены без урона, мы потеряли несколько достойных начальников и храбрых солдат; это жребий войны: истинно русский всегда готов умереть за Государя и отечество, но мы имеем то утешение, что ни один раненый, какого бы он не был звания, нами не оставлен, ни один не попался в руки неприятеля и мы вчерашнего числа дошли благополучно до нашего укрепления и вам можно будет отдохнуть от трудов и утешаться воспоминаниями о военных подвигах.

Государь будет вами доволен; слух о нашем походе долго будет служить в горах страшилищем для врагов наших и доказательством, что для русского солдата нет ничего невозможного.

Я горжусьтем, что имел честь вами начальствовать и разделять с вами труды и опасности; от всей души благодарю вас за усердие, терпение и неустрашимость, вами оказанные, и займусь теперь приятным долгом уведомить Всемилостивейшего нашего Государя о подвигах всех и каждого».

В приказе № 69 граф М.С. Воронцов, собственно говоря, дал личную оценку результатам Даргинской экспедиции, за которую он удостоился титула светлейшего князя. Вполне понятно, что в таком приказе он не мог говорить о понесенных людских потерях...

Как же оценивали Даргинский поход рядовые его участники — нижние чины Отдельного Кавказского корпуса? Солдаты мемуаров не писали, если разве только не считать разжалованных офицеров и волонтеров. Но в память об экспедиции к Дарго, о главнокомандующем Воронцове осталась солдатская песня, которая лучше всего передает настроение людей, участников событий летом 1845 года. Вот она, «воронцовская» песня:


Ура! Граф Воронцов, ура, ура, ура, ура!

Мы шагнули молодцами

Через Андийские ворота;

Царские знамена с нами

Возле снежного хребта.


Против шашек, пуль штыками

Дружно грянем мы ура!

От маршей мы отдохнули,

Русский Бог велик, ура!

Царь-Отец наш верно скажет:

«Ай, спасибо» за труды;

Всякому вождю из нас докажет,

Что его достойны мы;


Первый он ведет нас к бою

И лелеет как детей;

Барабан наш бьет к покою,

Он не спит среди ночей,

И от холода, от зноя

Терпит только за людей.


Ура! Граф Воронцов, ура, ура, ура, ура!


Указал царь православный

Цель похода нам Дарго;

Там приют Шамиля давний;

Логовище там его.


Предстоит еще бой главный

Но кавказцам ничего.

Вот пришли... теперь штык славный

Встрепенись, тебе пора.


Чу... бегут. На всех страх равный

Ты нагнал, наш граф, ура!

Ура, князь Воронцов, ура, ура, ура, ура!

Ура, князь Воронцов, ура, ура, ура, ура!


Один из героев Даргинской экспедиции граф К. К. Бенкендорф, «имевший честь командовать» пехотным батальоном, писал в своих мемуарах (впервые опубликованы на французском языке в Париже):

«Много крови было пролито с той и другой стороны. Дарго было в развалинах, Андия была одно время занята, Ичкерия пройдена с одного конца до другого; никогда еще наши знамена не проникали так далеко в горы, никогда еще дух войск не стоял на такой высоте, никогда еще не покрывали себя на Кавказе войска наши большей славой, никогда еще не обладали мы здесь столь значительными силами, и никогда еше не давали мы столько боев, а между тем могущество Шамиля остаюсь во всей своей силе.

Причина тому — очень ясная. Ошиблись в значении Дарго и Андии, еще раз обманулись в значении в горах наших бесполезных побед и еще раз ошиблись в результатах и последствиях нашего вторжения.

Главный результат кампании — это большой и основательный урок для будущего. Дай Бог, чтобы урок этот был плодотворен по отношению предприятия этих более смелых, чех\1 полезных экспедиций, выполнение которых поручается лицам, мало знакомым с условиями ведения войны на Кавказе и слишком занятых своей воинской славой. Перед нами налицо опыт, купленный достаточно дорогой пеной, чтобы служить нам предостережением в будущем и чтобы утвердить среди нас более рациональные принципы, которые мы теперь и предлагаем для умиротворения края.

Эти принципы всегда во все времена использовались мудрыми и мыслящими деятелями, которым был близок край и которые в своих соображениях не увлекались ничем тем, что шло вразрез с общим благом.

В этой кампании Кавказская армия пожала новые лавры и получила новое право на признательность России, а будущие поколения, более нашего поколения счастливые, будут пожинать там, где мы сеяли, и из этих чудных, еще диких и невозделанных ныне земель извлекут всю цену пролитой здесь нами крови.

Войска в эту кампанию к вождю, сумевшему руководить ими, преисполнились еще большим доверием, а Государь в героизме этой армии, для которой не было невозможного и твердость которой преодолела все препятствия, получил новую гарантию своего могущества.

Очевидно, что Шамиль припомнил эти снега и скалы Дагестана, которые не остановили наши войска, припомнил и кровавые бон в Чечне, которые никогда не могли утомить нас. когда, в своей проповеди в горах, весной 1846 года, незадолго до его вторжения в Кабарду, он говорил своим, со свойственной ему смелостью языка:

"Я готов всех вас отдать за один из этих русских полков, которых так много у Великого Императора, с русскими войсками весь мир был бы у моих ног, и все человечество преклонилось бы перед единым Богом, единый пророк которого Магомет, и я единый им избранный имам ваш".

...Даргинский поход 1845 года символизировал собой один из самых крупных провалов в стратегии и тактике ведения официальным Санкт-Петербургом затяжной Кавказской войны. С этим в оценке похода, который в солдатской среде кавказцев получил название «сухарной экспедиции», исследователям надо, бесспорно, согласиться.

Но любой провал в разумных руках обычно ведет к пониманию его причин, видимых и невидимых. Тогда в корне меняется отношение к государственному делу, каким была для Российской империи Кавказская война, ставшая с самого своего начала клубком международных противоречий, поскольку о ее ходе и развитии пеклись не только в Санкт-Петербурге, столице наместничества на Кавказе в городе Тифлисе и высокогорных резиденциях Шамиля. О той войне многими десятилетиями «заботились» в Стамбуле и Тегеране, Лондоне и Париже, да и в ряде других европейских столиц, которые особо не симпатизировали к России.

Какие бы мнения сейчас не высказывались о руководителе Даргинского похода М.С. Воронцове, ставшем, находясь уже не у кавказских дел, генерал-фельдмаршалом, следует признать следующее. Под влиянием той экспедиции и переписки с отставным полководцем А.С. Ермоловым он достаточно скоро и убежденно пришел к выводу, что стратегия и тактика Кавказской войны неверна, что ее надо в корне менять. В одном из донесений, опубликованном в «Военном сборнике», с места событий царский наместник с откровением писал:

«Все мы ...в Петербурге и здесь, были в самом полном заблуждении насчет свойства дороги от Анди в Дарго, только пройдя ее, мы могли убедиться в нашей ошибке; но несмотря на все встреченные нами трудности, для преодоления которых необходим был весь героизм наших войск, я не раскаиваюсь, что ходил туда...

Здесь, особенно после легкого нашего прибытия в Андию, распространилось общее мнение, что мы должны и можем идти в Дарго, и мне было стыдно возвратиться на плоскость, не разрушив гнезда главного нашего врага; все нравственное влияние было бы потеряно...»

К слову сказать, отдельные историки почему-то считают, что Даргинский поход 1845 года явился некой «вершиной» действий царских войск на высокогорье Чечни и Дагестана до середины 1840-х годов. В «Архиве графа Воронцова» имеется ермоловское письмо, которое свидетельски проливает свет на сей счет:

«...Итак, не говоря уже за себя, чье имя уже почти не вспоминается среди живущих, но за позднейшее время скажу, что несправедливо утверждаешь ты, что войска Русские не появлялись там, где они были в прошедшем 1845 году. Частию по самой той дороге, по которой ты шел на Дарго, покойный генерал Розен и генерал Вельяминов переправились через Аксай и далее в селение Беной...

Теперь в Москве пехотный Бутырский полк, который, помнится, был даже в Дарго. Оно не имело нынешней знаменитости, ибо не было подозреваемо о Шамиле, и верно его никто не знал. Владычествовал тогда Кази-Мулла...»

События лета 1845 года не свидетельствуют о каком-то крупном поражении Отдельного Кавказского корпуса в горах. Если 12-тысячный воинский отряд, находившийся в походе по неприятельской территории, теряет в боях по ходу обратного движения (ноне во время взятия резиденции имама аула Дарго) около 4 тысяч человек убитыми, ранеными, больными и пропавшими без вести, то эта цифра не свидетельствует о его разгроме. А, как известно, войска Даргинской экспедиции не составляли и четверти русских войск на Северном Кавказе.

Серьезные исследователи прошлого и настоящего, которые не руководствуются какими-то конъюнктурными соображениями, сходятся в одном. В действительном главном звучании событий Даргинского похода. Он стал «пограничной вехой» в переменах в стратегии Кавказской войны. Именно с лета того года и император Николай I, и Главный штаб, и кавказское военное начальство отступились от практиковавшейся тактики «блиц-бросков» с задействованием большого числа войск и тяжелых вооружений (артиллерии прежде всего). Началось ермоловское планомерное наступление в горы Чечни и Дагестана, то есть в высокогорные владения имама Шамиля. В таких условиях солдат зачастую больше действовал не ружьем и штыком, а топором для рубки просек в «разбойных лесах». Такая тактика и привела к триумфу кавказских войск России, которые завершали горную войну под водительством генерал- фельдмаршала князя А.И. Барятинского.

Поход к Дарго, этой новой столице имамата, не стал трагедией для Отдельного Кавказского корпуса. Не то было соотношение сил и духа сторон даже в 1840-х годах, начало которых стало вершиной власти и успехов Шамиля в горных районах Чечни и Дагестана. Не случайно после событий с 1840 по 1843 год писалось следующее:

«...Теперь Россия имела дело не с разрозненными племенами, а с государством, в распоряжении которого были тысячи храбрых и фанатичных воинов, послушных воле одного человека».

Таким было эхо воронцовской Даргинской экспедиции в Кавказской войне. Именное 1845 года начнется кривая падения военных и политических успехов Шамиля, которая приведет его в Гуниб, где он со своими последними мюридами сложит свое оружие и признает полное поражение от России. Победительница поступите ним, как это хорошо известно, самым милостивым образом. Поймет это и сам бывший имам, вступивший в ее подданство и давший в том публичную клятву.


ГЛАВА 7 Присоединение Восточной Армении к России. Паскевич-Эриванский | Схватка за Кавказ. XVI-XXI века | ГЛАВА 9 Крымская война на Кавказе. Севастопольская цена Карса