на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Разрушители

Взрослым очень трудно понять, что у маленьких детей нет уважения к вещам. Они не разрушают их умышленно — они разрушают бессознательно. Как-то я застал нормальную счастливую девочку в нашей учительской за выжиганием дырок в каминной доске орехового дерева с помощью раскаленной докрасна кочерги. Когда я ее окликнул, она вздрогнула и подняла на меня удивленные глаза. «Я это делала, не думая», — сказала она, и это было правдой. Я стал свидетелем какого-то символического действия вне контроля сознания. Дело в том, что у взрослых есть чувство собственности в отношении ценных вещей, а у детей — нет. Так что совместная жизнь детей и взрослых неизбежно приводит к конфликтам по поводу материальных вещей. В Саммерхилле дети могут разжечь камин за 5 минут до того, как пойти спать. Они щедро насыплют туда угля, потому что он для них — только черные камушки, в то время как для меня эти камушки означают расходы в 300 фунтов в год. Дети повсюду оставляют свет включенным, потому что он никак не связывается ими со счетами за электричество.

Мебель для ребенка практически не существует, так что мы покупаем для Саммерхилла старые автомобильные и автобусные сиденья. За месяц-другой они превращаются в щепки. То и дело за едой какой-ни- будь ребенок, коротая время в ожидании второго блюда, скручивает свою вилку практически в узел. Обычно это делается бессознательно, в лучшем случае лишь наполовину осознанно. И не только школьным имуществом пренебрегает ребенок и разрушает его: он через три недели после покупки бросит под дождем и свой новый велосипед.

Склонность ломать и разрушать у детей в возрасте 9 или 10 лет не является ни злостной, ни антиобщественной. Просто у них еще нет представления о вещах как о чьей-то собственности. Когда на детей нападают приступы фантазии, они хватают простыни и одеяла и устраивают из своих комнат пиратские корабли, в результате чего, конечно, простыни становятся черными, а одеяла рвутся. Но какое значение имеет грязная простыня, если ты поднял черный флаг и дал бортовой залп!

По существу, любой человек, который пытается дать детям свободу, должен быть миллионером, ведь так несправедливо, что естественная беззаботность детей постоянно наталкивается на экономические трудности взрослых.

Меня не трогают призывы поборников дисциплины, считающих, что надо заставить детей уважать собственность, поскольку это означало бы принести детскую игру в жертву имуществу. Я полагаю, что ребенку следует предоставить возможность прийти к пониманию ценности вещей на основании собственного свободного выбора. Когда дети выходят из предподросткового этапа безразличия к имуществу, они приобретают уважение к собственности. Если ребенок естественно прожил период равнодушия к вещам, мало вероятно, чтобы он когда-нибудь стал спекулянтом и эксплуататором.

Девочки обычно не наносят слишком серьезных разрушений, потому что их фантазии не требуют пиратских кораблей и гангстерских разборок. Однако, чтобы быть справедливым к мальчикам, надо признать, что состояние девичьей комнаты довольно-таки скверное. И меня не убеждают их объяснения, что все поломки произошли в результате стычек с приходившими в гости мальчиками.

Несколько лет назад, чтобы утеплить детские спальни, мы покрыли их стены бивербордом [38]. Этот биверборд похож на толстый слой халвы, и маленькому ребенку достаточно один раз взглянуть на него, чтобы тут же начать ковырять в нем дырочки. Стена, покрытая бивербордом в комнате для пинг-понга, напоминала Берлин после бомбардировок. Бивербордный зуд похож на зуд в носу — он обычно вполне бессознателен и, аналогично другим формам детской разрушительности, часто имеет скрытый мотив, причем, как правило, творческий. Если мальчику нужен кусок металла, чтобы сделать киль для лодки, он, конечно, возьмет гвоздь, попадись тот ему на глаза, в противном случае новый корабел, не колеблясь, воспользуется каким-нибудь моим дорогим мелким инструментом, имеющим, на свое несчастье, подходящий размер. Резец, как и гвоздь, для ребенка — просто кусок металла. Один смышленый парень однажды просмолил крышу очень дорогой специальной кистью для побелки.

За многие годы работы мы поняли, что у детей совершенно другие ценности, нежели у взрослых. Если школа пытается развивать детей, развешивая прекрасные классические полотна по стенам и расставляя в комнатах красивую мебель, она берется за дело не с того конца. Дети — дикари и, пока не попросят культуры, должны жить в настолько примитивной и неформальной среде, какую мы только можем им предоставить.

Помню, переехав в наш нынешний дом, мы все прямо умирали, глядя, как мальчишки бросают ножи в прекрасные дубовые двери. Мы спешно добыли два старых железнодорожных вагона и превратили их в бунгало. Там наши дикари могли метать свои ножи сколько влезет. Тем не менее сегодня, 40 лет спустя, эти вагоны выглядят совсем неплохо. Их населяют мальчишки в возрасте от 12 до 16 лет. Большинство мальчиков уже достигли стадии заботы о комфорте и украшении своего жилища и содержат свои купе в чистоте и порядке. Другие живут в грязи, и обычно это мальчики, недавно перешедшие к нам из закрытых частных школ.

В Самммерхилле вы легко отличите детей, недавно поступивших к нам из таких школ. Они всегда — самые грязные, неумытые и в самой заношенной одежде. Им нужно какое-то время, чтобы изжить свои примитивные стремления, которые прежней школой просто подавлялись, и в условиях свободы естественным образом приобрести социальные навыки.

Самое уязвимое место в свободной школе — мастерская. Поначалу наша мастерская была всегда открыта для детей. В результате инструменты без конца терялись или ломались. Девятилетний ребенок с легкостью использует тонкий резец в качестве отвертки или возьмет плоскогубцы, чтобы починить свой велосипед, и оставит их валяться на дороге.

Тогда я решил завести свою личную мастерскую, отделенную от основной перегородкой и дверью с замком. Но совесть не оставляла меня в покое. Я чувствовал, что веду себя эгоистично и антиобщественно. В конце концов я сломал перегородку. Через полгода там, где была моя личная мастерская, не осталось ни одного хорошего инструмента. Один мальчик извел весь запас проволоки, мастеря шплинты для своего мотоцикла. Другой попробовал вставить резец в привод работающего токарного станка. Полированные отделочные молоточки для работы по меди и серебру использовались для разбивания кирпичей. Инструменты исчезали и уже никогда не обнаруживались. Но что хуже всего, совершенно вымирал интерес к ремеслам. Старшие ребята говорили, что нет смысла ходить в эту мастерскую, поскольку там искорежены все инструменты. И они действительно были искорежены. У рубанков появились зубы, а пилы остались без зубов.

Тогда я предложил на общем собрании школы, чтобы моя мастерская снова запиралась. Предложение приняли. Но, показывая школу посетителям, всякий раз, когда мне приходилось отпирать дверь моей мастерской, я испытывал чувство стыда. Как же так? Свобода — и запертые двери? Это действительно выглядело скверно, и я решил организовать в школе еще одну, дополнительную мастерскую, которая всегда будет открыта. И сделал, оборудовав ее всем необходимым — верстаком, тисками, пилами, зубилами, рубанками, молотками и т. д.

Однажды, месяца 4 спустя, я показывал школу группе гостей. Пока я отпирал дверь моей мастерской, один из них сказал: «Это не очень похоже на свободу, верно?»

«Видите ли, — поспешно ответил я, — у детей есть другая мастерская, которая всегда открыта. Пойдемте, я покажу вам ее». Так вот: там не осталось ничего, кроме верстака. Даже тиски исчезли. В каких темных углах наших 12 акров попрятались все зубила и молотки, я так никогда и не узнал.

Положение дел в мастерской продолжало беспокоить персонал. Больше всего тревожился я, потому что для меня инструменты — немалая ценность. Я пришел к выводу, что ошибка заключалась в совместном пользовании инструментами. А что, если, сказал я себе, ввести элемент собственничества, то есть пусть каждый ребенок, который действительно хочет иметь инструменты, имеет свой собственный набор, тогда ситуация, наверное, изменится.

Я вынес это предложение на собрание. Идея была принята хорошо. В следующем семестре некоторые старшие ребята привезли из дома собственные наборы инструментов. Они содержали их в отличном состоянии и пользовались ими гораздо более аккуратно, чем раньше. Возможно, источник большинства проблем в Саммерхилле — очень уж широкий спектр возрастов, потому что инструменты, безусловно, почти ничего не значат для самых маленьких мальчиков и девочек. Теперь наш учитель ручного труда держит мастерскую закрытой. Я великодушно позволяю нескольким старшим ученикам пользоваться моей мастерской, когда им хочется. Они не наносят ей никакого урона, потому что достигли той стадии, на которой должный уход за инструментами — осознанное условие хорошей работы. К тому же они научились понимать разницу между свободой и вседозволенностью.

Тем не менее в последнее время двери в Саммерхилле стали запираться все чаще. В одну из суббот я вынес этот вопрос на общее собрание. «Мне это не нравится, — сказал я. — Сегодня утром я ходил с посетителями по школе, и мне пришлось отпирать мастерскую, лабораторию, гончарную и театр. Я предлагаю, чтобы в течение дня все общественные помещения были открыты». Последовал шквал возражений. «Лаборатория должна быть заперта, потому что там есть ядовитые вещества, — говорили одни, — а раз гончарная соединена с лабораторией, ее тоже придется держать запертой».

«Мы не будем оставлять мастерскую открытой! Посмотри, что произошло с инструментами в прошлый раз», — вторили другие.

«Хорошо, хорошо, — взмолился я. — Мы можем по крайней мере оставлять открытым театр, никто ведь не унесет сцену под мышкой».

Тут разом вскочили драматурги, режиссер, актеры, актрисы, осветитель. Слово взял осветитель. «Ты не закрыл театр сегодня утром, а днем какой-то идиот повключал все софиты, да так их и оставил. Три киловатта по шесть пенсов за киловатт». Другой сказал: «Малыши берут наши костюмы и наряжаются в них».

Голосование показало, что мое предложение — оставлять двери незапертыми — поддерживают всего две руки: моя собственная и семилетней девочки. Как я позднее выяснил, она думала, что мы голосуем еще по предыдущему предложению — о том, чтобы семилетним детям разрешили ходить в кино. Дети на своем опыте поняли, что личную собственность следует уважать.

Печальная истина состоит в том, что мы, взрослые, чаще больше озабочены сохранностью своих вещей, чем благополучием детей. Мой рояль, мои столярные инструменты, моя одежда — и тысячи других вещей — стали частью человека. Видеть свой рубанок, который используют не по назначению, вызывает чуть ли не физическую боль. Любовь к своим вещам часто сильнее любви к детям. Всякое «не трогай это!» есть предпочтение вещи ребенку. Ребенок — постоянный источник досады, потому что его желания неизменно конфликтуют с собственническими инстинктами взрослого.

Трое маленьких мальчиков однажды позаимствовали мой дорогой электрический карманный фонарь. Они начали исследовать его устройство и разломали фонарь. Сказать, что я порадовался их исследовательскому порыву, означало бы солгать. Я был раздосадован, несмотря на то что догадывался о психологической подоплеке этого акта разрушения: символически фонарь представлял собой отцовский фаллос.

Иногда я мечтаю заполучить в ученики сына миллионера. В своих фантазиях я позволяю ему пускаться в любые эксперименты — за счет его отца!Ведь дать свободу невротичному ребенку — дело дорогое. Ни один нормальный ребенок не захочет забивать гвозди в телевизор. Мне вспоминается вопрос, который всегда возникает, где бы я ни выступал: «Что бы вы сделали, если бы мальчик принялся забивать гвозди в рояль?» Я уже стал таким специалистом, что часто могу заранее указать человека, который его задает. Обычно это женщина, которая сидит в первом ряду и на протяжении всей лекции время от времени неодобрительно покачивает головой.

Лучший ответ на этот вопрос таков: совершенно неважно, что вы сделаете с этим ребенком, если в целом ваше отношение к нему — правиль- нов. Вы можете даже силой оттащить ребенка от рояля, это совершенно несущественно, если только не создаете у ребенка ощущения нечистой совести по поводу забивания гвоздей. До тех пор пока вы не начали рассуждать о гвоздях в терминах добра и зла, вы не можете причинить никакого вреда. Вред приносит только использование слов вроде плохой, грязный, безобразный.

Вернемся к юному забивателю гвоздей. Конечно, желательно, чтобы у него были вместо рояля какие-то деревяшки, в которые можно забивать гвозди. Всякий ребенок имеет право на инструменты, с помощью которых он может выразить себя. И эти инструменты должны быть исключительно его собственностью, постарайтесь только не забыть, что он не станет слишком высоко ценить их.

Настойчивая разрушительная активность трудного ребенка отличается от актов разрушения, совершаемых нормальными детьми. У последних они обычно вызваны не ненавистью или страхом, их разрушения — проявление творческой фантазии, в которой нет никакого злого умысла. Подлинная разрушительность — ненависть в действии. Символически она означает убийство. Она свойственна не только трудным детям. Люди, чьи дома в войну были заняты военными, знают, что солдаты гораздо более склонны к разрушению, чем дети. И это естественно, потому что разрушение — это их работа.

Созидание — признак жизни, разрушение означает смерть. Ребе- нок-разрушитель действует против жизни. Склонность к разрушению, которую проявляют трудные дети, многоаспектна. Кто-то завидует брату или сестре, которых, как он чувствует, любят больше, чем его. В другом случае это может быть бунт против всезапрешающей власти. Вполне вероятно и простое любопытство, желание посмотреть, что там внутри. Главное, что должно нас беспокоить, — не разрушение вещи само по себе, а подавленная ненависть, нашедшая в нем выход, которая при соответствующих условиях может сделать ребенка садистом.

Вопрос этот жизненно важен. Он связан с нездоровьем нашего мира, в котором ненависть сопровождает человека от детской до могилы. Конечно, в мире немало и любви. Если бы ее не было, о человечестве пришлось бы только скорбеть. Каждый родитель и каждый педагог должны очень постараться обнаружить в себе эту любовь.


Чувство неполноценности и фантазии | Саммерхилл — воспитание свободой | cледующая глава