home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Вирус

ГРЕНОБЛЬ,

25 октября 2007

«Уехать как можно скорее», — единственная мысль, которая крутится в голове у Натана, пока они мчатся в центр города, чтобы забрать машину.

То и дело вспыхивая в памяти, его преследует образ приставленного к виску револьвера. Символ назревающей автотрепанации, это оружие — кошмарный протез, который его рассудок сгенерировал, чтобы указать на эмоциональное перенасыщение.

И защитить Натана.

Спасти от тех, кто убил его друзей. Ствол револьвера направлен не на него, а на злокачественные опухоли, которые возникают и растут в его мозгу под общим воздействием страха и разложения.

Натан напряженно думает. Он постепенно усваивает хаотично разбросанные факты. Они едкими ручейками струятся по коре его мозга, затекая во все впадины.

Натан готов действовать.

Он подгоняет Лору и Камиллу. Двоюродная сестра передвигается с трудом, она была глубоко потрясена, увидев тело Бахии. Она не может переварить это загробное видение. Натан знает, что придется запастись терпением. А пока им нельзя терять время.

«Позднее».

Лора неустанно требует объяснений, но в ответ всякий раз звучит одно и то же:

— Некогда… Быстрее… Потом посмотрим.

— Но я не могу уехать. У меня полно дел. У меня занятия, и потом…

— Занятий больше не будет. Ты тоже в опасности. Те, кто убил Бахию и Александра, наверняка возьмутся за нас. Если я ошибаюсь — отлично. Но лучше нам убраться подальше отсюда и остаться в живых! Видела, что они сделали с Бахией? Доверься мне, это все, чего я прошу.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Кто эти люди?

— Некогда.

— Но мне нужно хотя бы заглянуть домой, забрать вещи. И потом, куда мы поедем?

— Возьмешь одежду у Камиллы.

«Задерживаться слишком опасно».

— Куда поедем — пока не знаю. Я хочу, чтобы мы оказались подальше от этого города, и тогда… Ну, тогда я решу. Так ты с нами?

Она, видимо, сомневается. Но недолго.

И уверенно отвечает:

— Да.

Ее черные глаза сияют тысячей оттенков. От Лоры пахнет жасмином, этот запах существует с начала времен. Она кладет руку Натану на плечо. Он сглатывает слюну. Он хочет ее. Нестерпимо. Она, конечно, догадывается. На ее лице пляшут веснушки. Натан мало-помалу берет себя в руки.

В голове у него проясняется. У Лоры, очевидно, тоже.

«Хоть что-то».

Образ револьвера чуть было не свел его с ума, но теперь, увидев его так четко, Натан знает, где таятся слабые места.


Меньше чем через пять минут они добираются до машины. Натан сажает Камиллу вперед, чтобы следить за ней. Лора пока не очень-то осознает опасность, и он может на некоторое время предоставить ее самой себе.

«Достаточно будет периодически поглядывать на нее в зеркало заднего вида».

Из-за прокладки трамвайных путей на то, чтобы пересечь Гренобль и доехать до улицы, где живет Натан, у них уходит двадцать пять минут. Очутившись в квартале О-Клер, он подает Лоре знак, чтобы она оставалась стеречь машину и присматривать за Камиллой. И бросается вверх по лестнице, боясь, что его уже ждут с распростертыми объятиями. У него хорошая реакция, но она не пригождается. Да и в любом случае, что бы он сделал, если бы столкнулся нос к носу с психопатом-мясником, вооруженным ножами? Ведь его специализация — строить теории о символической жестокости, положив ноги на стол и блуждая взглядом где-то далеко.

«Квартира пуста».

Облегчение.

Натан набивает две-три большие сумки, как попало запихнув туда теплую одежду, походное снаряжение — палатку, спальные мешки, фонари, свечи, перочинные ножи, — а заодно и записи, сделанные за последние недели.

«Что нам понадобится?»

Он сует в сумку несколько консервных банок и два батона колбасы. Нет времени, чтобы взять что-то еще.

Только кассету с записью берберской лютни — в память о Бахии, чье тело брошено в нищей комнатушке университетского общежития на другом конце города. О Бахии, чьи останки положат в наскоро сколоченный деревянный ящик, великодушно предоставленный в счет страховки, которую она оплачивала с тех пор, как приехала во Францию. О Бахии, чье тело через несколько дней, после приезда пожарных, фликов и судмедэкспертов, вернется в родное захолустье.

Перед выходом Натан включает компьютер. Он переводит все деньги со своего накопительного счета на текущий, не так уж и много, конечно, но хватит, чтобы прожить месяц-другой и заправлять машину. Он думает взять с собой банковскую карту и чековую книжку. Нет, только не чековую книжку. До выезда из Гренобля он снимет со счета максимально допустимую сумму.

«Безопаснее расплачиваться наличными».

У них есть способы проследить за нами.

Дени зарезали прямо на рабочем месте, среди десятков других кабинетов, где было полно чиновников. И никто ничего не видел и не слышал! А ведь он, наверное, кричал, когда они вонзали лезвия ему в живот. Либо эти палачи чокнутые, либо уверены, что их не тронут.

Он возвращается в машину. Камилла по-прежнему подавлена. Лора пересела вперед и разговаривает с ней. Камилла смотрит на нее невидящим взглядом. С приходом Натана на лице Лоры появляется жизнеутверждающая улыбка. Он доверяет ей.

Прежде чем тронуться с места, Натан додумывается потребовать у них мобильные телефоны. Камилла с отсутствующим видом указывает на свою сумку. Лора сопротивляется. Несколько минут он вынужден настаивать, увещевая ее, что в случае необходимости они всегда смогут позвонить из телефонной будки. Этот аргумент в конце концов убеждает ее.

Натан совершает последний рейс и кладет телефоны в ящик стола. Он берет переносной радиоприемник — его единственная победа над собственной технофобией — и закрывает дверь на ключ. На все про все ушло двадцать-тридцать минут.

Он смотрит на себя в зеркало заднего вида.

«Вот уж действительно — черт знает что!»

Лора улыбается ему. Она видит, как его раздирают противоречия. Должно быть, со стороны он выглядит забавно. Мысль об этом немного приободряет Натана. Он заезжает в табачную лавку и покупает три блока красных «Джон Плеер Спешиал». Последняя деталь. Он включает зажигание и трогается.

Они отправились в путь.

На юг: Сен-Марселен, Роман, Баланс… А там видно будет.


До севера Монтелимара они едут без остановок. Камилла спит, а Лора молчит, вопросительно глядя на Натана в зеркало заднего вида. Он пытается ответить ей. По вниманию или досаде, отражающейся на лице девушки, он понимает, устраивает ли ее ответ. Ему нужно объяснить ей, что произошло за эти два месяца. Два месяца поисков, гипотез и дряни. Он избавляет ее от подробностей, но она, кажется, хочет их услышать, словно стремится узнать и понять все. Он подводит итог, переходя к самому главному, — не только для нее, но и для себя. Это помогает ему разобраться в некоторых чересчур поспешно проведенных параллелях. Она внимательно слушает, поднимая брови в знак поощрения, когда он доводит цепочку размышлений до конца.

Натан рад, что отправился с ней в это импровизированное путешествие. Она решила последовать за ним. Похоже, она внезапно поняла, чего он боится, даже не задавая вопросов. Он говорит ей об этом.

— Мне очень приятно, что ты с нами.

— Спасибо.

— Нет, я говорю это не для того, чтобы ты благодарила меня. Просто… рад, что ты с нами, вот и все…

Взгляд ее черных глаз не оставляет его.

— …хотя никак не возьму в толк, почему ты согласилась пуститься в эту гротескную и безнадежную эскападу.

Она уклоняется от скрытого вопроса.

— Мне тоже приятно быть рядом с тобой.

«Умеет смутить меня».

— Очень приятно.

Натан не знает, что ответить.

— И с Камиллой тоже. Я волнуюсь за нее. У нее шок. Я пыталась подобрать нужные слова, пока ты грузил вещи в машину, но это деликатный вопрос. Она еще переживает случившееся. Думаю, она отождествляет себя с Бахией. К тому же я не так уж хорошо ее знаю, хотя и представляю себе ее характер благодаря твоим рассказам. Трудно найти слова, на которые она отзовется.

— Вот как, я уже рассказывал тебе о ней?

Она опускает и снова поднимает голову.

— Ты рассказывал о стольких вещах… Ты ведь разговорчив. О Мари, об отце, об Андре и еще о Тами, с которым Мари живет с тех пор, как смирилась со смертью твоего отца.

— Об этом тоже?

— Да, но очень мало — о себе.

У нее всегда есть готовый ответ. Даже если ей требуются две-три секунды, чтобы озвучить его.

Натан меняет тему.

— Поговори с Камиллой еще. Остановимся на первой стоянке у магистрали, и она пересядет к тебе, назад. В любом случае, мы ведь не будем вечно ехать вот так, на юг. Мне нужно подумать, куда мы могли бы отправиться.

— О’кей, без проблем. Я хотела задать один-единственный вопрос, Натан. Ты же все-таки осознаешь, что это черт знает что?

— Да.

— Я и не сомневалась, просто хотела уточнить.

Меньше чем через три километра им попадается очередная заправка. Они останавливаются, и Лора уводит Камиллу, пока Натан заливает полный бак. Машин мало. Спасаясь от ледяного ветра, Натан натягивает поверх рубашки свитер и засовывает руки в карманы. Наткнувшись на зажигалку, он вспоминает, что хочет курить. Откапывает в багажнике блок, распечатывает его и закуривает первую сигарету с тех пор, как они выехали. Холод мешает как следует насладиться вкусом, и Натан, не докурив, давит сигарету ногой.

Он решает, что на следующем съезде они свернут с автострады. Женщины возвращаются после небольшой прогулки. У Камиллы мокрое лицо, она постепенно выходит из оцепенения. В туалете Лора велела ей подержать голову под струей воды, и это, очевидно, произвело должный эффект. Мистраль разбудил Камиллу окончательно. Теперь она удивленно смотрит на Натана, ее каштановые локоны слиплись на лбу и затылке. Скрестив руки, она дрожит от холода. Брат протягивает ей куртку.

— Где мы?

Вымученная улыбка.

— Рядом с Монтелимаром.

— Ты хочешь увезти нас еще дальше?

— Пока не знаю…

Пауза.

— Надо обсудить это.

— Дай сигарету и купи мне кофе, пожалуйста. Мне нужно собраться с мыслями.

— Тебе лучше?

— Кажется, да. Отхожу. Я отключилась на три-четыре часа, но мне было приятно слышать голос Лоры, пока мы ехали.

Она запускает руку в волосы.

— Что за бред ты придумал?

«А ей и правда лучше».

Ее замечание не злит Натана, а, наоборот, заставляет улыбнуться.

— Хотя это не так уж важно.

Она тихонько добавляет:

— Ну… по-моему.

Вот это в духе Камиллы!

Он поворачивается к Лоре.

— Ты тоже будешь кофе?

— Он на меня не действует, но спасибо, выпью с удовольствием.


Вернувшись, Натан видит, что его двоюродная сестра улыбается, прислонившись к машине. Тишину нарушает шум двигателей. Выкурив две-три сигареты, Камилла обращается к Натану.

— Ты что-нибудь решил, или мы и дальше будем пилить неизвестно куда?

— Думаю, на первое время нам стоит оставить магистраль и вернуться немного на север.

— Мы могли бы поехать к твоей маме в Рош, — предполагает Камилла.

— Не хочу ее впутывать. Мало ли что. Представь, что будет, если они за нами проследят! Но я знаю, куда ехать. Есть одно тихое местечко к северу от Турнон-сюр-Рон. Туда не так трудно добраться. Оно в нескольких километрах от главной магистрали. В это время года там должно быть довольно спокойно. Может, это как раз то, что нам нужно.

— Далеко отсюда?

— Если выедем прямо сейчас, к ночи будем там.

— Отлично.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против палаток?

Ему никто не отвечает. Все помнят о Бахии, Дени и Александре.

И еще долго будут помнить.


Сен-Бартельми-ле-Плен — маленькая деревушка, примостившаяся на вершине горного хребта. Она возвышается над руслом Роны и ущельями Дюзона. Через четыре километра крутая дорога уходит вниз и влево. Им встречаются несколько уединенных домиков, некоторые из них разрушены. Потом главная дорога переходит в проселочную, а та — в простую тропу. Какое-то время машина петляет по ухабам долины, которая зажата между отвесными склонами и усеяна изъеденными эрозией гранитными блоками. Тени исчезают.

Натан глушит двигатель.

До них доносится гул мощного, но невидимого потока. Звуки их шагов перекрываются шумом разбивающейся о камни воды. Вместо того, чтобы говорить, перекрикивая этот шум, они предпочитают помолчать. Здесь ветер, дующий в долине Роны, теряет силу. Становится почти тепло. Солнце уже скрылось за величественными горными грядами, окружившими их.

В воздухе чувствуется резкий прелый запах.

Солнце, прогрев эту местность, ускорило осенние процессы гниения. Уголок порос акациями, земля устлана опавшими листьями. Однако пешеходная тропа, начинающаяся у их ног, напротив, прочерчена очень четко, по ней наверняка регулярно ходят нудисты, воскресные гуляки и любители горных велосипедов. Непостоянство, вырывающееся за пределы мира, который стремится к забытью. Натан десятки раз приезжал сюда на своей первой машине. Он сразу полюбил это местечко. Любовные похождения, прогулки с друзьями, ночевки под открытым небом и всевозможные попойки.

«Все это осталось далеко позади».

Натан достает вещи из багажника, теперь они понесут сумки на плечах. Он ведет Камиллу и Лору по второй тропе, пролегающей вдоль старой ограды, по направлению к потоку, текущему в пятистах метрах внизу. Русло закупорено и почти потеряло способность пропускать воду. Натан переходит его первым, без сумки, чтобы закрепить на противоположном берегу веревку и обеспечить женщинам более надежную переправу. Камилла два раза оступается. У Лоры же не возникает никаких трудностей. Похоже, она держится за веревку только ради того, чтобы сделать приятное Натану. Он отвязывает импровизированный поручень, и они на несколько десятков метров поднимаются по другому берегу, а затем углубляются в лес и выходят на поляну. Прежде здесь, видимо, было пастбище, но теперь все заросло ежевикой и дроком.

Уже стемнело.

Камилла просит их подождать. Она устала продираться сквозь кусты ежевики, царапающие ее сквозь брюки. Тропинка, по которой Натан ходил пару лет назад, почти исчезла. Он скорее угадывает ее, чем видит.

— Далеко еще? Я уже ничего не вижу и до смерти устала.

— Метров двести-триста.

Ехидный голос Лоры:

— По крайней мере, тут нас никто не найдет.

— Натан все продумал, — подхватывает Камилла.

— Я подыщу уютный уголок, чтобы поставить палатку.

— А палатка только одна?

— Не волнуйтесь, я буду спать снаружи. Ненавижу ютиться в тесноте… К тому же я, кажется, храплю.

Пройдя чуть дальше, Натан ставит сумку на землю и вынимает складной нож.

— Вот мы и пришли.

Он углубляется в непроходимые с виду заросли и несколько десятков метров упорно продвигается вперед, пока не находит поросший травой и скрытый от посторонних глаз участок, достаточно просторный, чтобы разбить здесь лагерь. Он срезает кусты и приминает высокую траву, которая послужит им подстилкой. Дрок поднимается довольно высоко, укрывая их от любопытных взглядов. Потом нужно будет прикрыть палатку ветками, чтобы ее не было видно из окрестностей Сен-Бартельми.

Вечно эта забота о деталях. И в то же время стойкое ощущение, будто ты погружен во мрак, связанный по рукам и ногам.

Покончив с этим, он возвращается назад и обнаруживает, что женщины спокойно сидят на сумках. Камилла знакомит Лору с прелестями курения конопли. Она предлагает и Натану, но тот отказывается. Он предпочитает никотин.

Через пару минут палатка поставлена, и Натан готовит еду, первую за сегодняшний день. Лора научилась забивать косяки. Под воздействием наркотика девушки отзываются на любое движение Натана взрывом хохота. Однако Лора бросает в его сторону проницательный взгляд, который не вяжется с их поведением.

Начало ожидания.

«Чего мы ждем?»


Влажно.

Влага покрывает и камни, и листья. Под густой зеленью, пересекаемой руслом реки, виднеются давние следы сельскохозяйственных работ.

Уже четыре дня и четыре ночи они сидят в зарослях дрока. Впервые за последние недели Натан чувствует умиротворение. Лора держит его за руку. По крайней мере, так ему кажется. Камилла растянулась на траве среди кустов дрока.

Они выпили.

У его ног валяется бутылка из-под водки. Проглотив равиоли с сыром, он вскоре присоединился к Лоре и Камилле, активно потреблявшим спиртное. Должно быть, уже час или два часа ночи, но у него не хватает смелости взглянуть на часы.

Они проводят время в повседневных заботах: слушают по местному радио региональные новости, моются в ближайшем горном потоке и устраивают экскурсии по ущельям Дюзона, не дальше двухсот метров вверх по течению.

Едва возникает повторяющийся или напоминающий присутствие человека шум, Натан просит всех замолчать и беспокойно оглядывает окрестности.

На второй день они отчетливо видели двух людей в яркой одежде, которые прогуливались, поднимаясь вверх по тропинке на южном склоне долины. Палатку оттуда не заметно, но Натан успокоился, только когда они скрылись. Опасаясь, что они вернутся, он рекомендовал Лоре и Камилле пару часов посидеть тихо. Лора сочла эти предосторожности глупыми, но в памяти Камиллы еще живо воспоминание о найденном теле Бахии, и она молча подчинилась параноидальным требованиям брата.

Вечерами они опорожняют бутылки, купленные Натаном в минимаркете при въезде в Сен-Жан-де-Мюзоль, в четырех километрах вниз по реке от большого римского моста. Так быстрее пролетают ночи, да и проще заснуть на ухабистой земле. В палатке спит одна Камилла. Лора предпочитает ложиться рядом.

— Хочу насладиться свежим воздухом.

Камилла предлагала ночевать в палатке по очереди, чтобы спастись от вездесущей влаги. Натан отказался. Она пробовала настоять, но он был непреклонен.

Никто так и не заговорил о причинах их пребывания в долине Дюзона. И в конце концов Натан почти убедил себя, что это ни к чему. Возможно, рано или поздно все же придется это обсудить. А может и нет. Никто, похоже, не торопится. По меньшей мере, нынешним вечером. Да и есть ли им, что сказать друг другу?

Сегодня ночь особенно теплая. Выпив лишнего, Камилла разлеглась на траве возле палатки. Она спит. Натан наслаждается мгновением, опершись о ствол дикой вишни, в одной руке он держит стакан, а в другой — руку Лоры. Уже час или два они перекидываются банальными фразами.

Она прижимается к нему. Ее голова лежит у него на плече, и Натан чувствует аромат ее волос. Он пробует заговорить, но слова застряли в горле. В оцепенении он не может ни шевельнуться, ни дотронуться до нее, ни обнять. Он ждет инициативы от Лоры, ей решать, когда и где.

Его влечет к ней.

Под действием алкоголя он предается мечтам. Часть ночи дремлет, пока наконец не проваливается в глубокий, но беспокойный сон.

Просыпается он разбитый, с жутким похмельем, как в былые времена. Камилла все-таки доползла до палатки и спит как убитая. Только ноги в ботинках торчат из проема. Зато Лора уже встала и суетится у газовой горелки. От нее пахнет мылом. До Натана доносится приятный аромат горячего кофе. Он до нитки промок от выпавшей росы, но чувствует, как твердеет его член.

— Как спалось? — с насмешкой спрашивает Лора.

Еле ворочая языком:

— А ты как думаешь?

— Нам нужно поговорить, когда проснется Камилла. Мы четыре дня торчим тут без дела. Я понимаю, что ты университетский преподаватель, и у тебя полно времени, а Камилла не работает, но я-то совсем в другом положении, и рано или поздно мне все равно придется уехать. Согласна, нам здесь хорошо. Приятно отрешиться от гренобльской суеты, но моя мама наверняка беспокоится о том, где я. Хозяин квартиры и банкир — тоже, я уж не говорю об администрации факультета.

— Ладно, поговорим.

Она поудобнее усаживается напротив, облегающий синий пуловер крупной вязки выгодно подчеркивает грудь. Когда она двигается, показываются — о нет, ненадолго, всего на долю секунды — ее бедра, которые до сих пор были целомудренно прикрыты плотной юбкой. Она замечает нескромный взгляд Натана.

— Я тебя слушаю.

— Первое. На данный момент это важнее всего, иначе я не смогу продолжать и…

Она прерывает его:

— У меня то же самое. Хочешь, я начну? Мне кажется, мы говорим об одном и том же. Или сначала выпьешь кофе?

Натан соглашается. Она наливает горячий напиток в приготовленную для него чашку.

Лора оказывается более резкой, чем он мог представить. Нет, не резкой, — прямолинейной. И находит слова, которые он пытается подобрать с самого начала июля. Ну, может, и не совсем те.

— Я хочу тебя.

— А…

— Правда. И в сексуальном плане тоже.

Натан молчит.

— Честно говоря, я не могу рассказать тебе о той части моей жизни, которой ты не знаешь.

За последние четыре дня его желание усилилось.

— Ты же понимаешь, мы не будем вечно держаться за ручку, как вчера вечером. Только вот… по множеству причин, которые не так-то легко объяснить, между нами ничего не будет. И точка. Так что я больше не буду участвовать вместе с вами в этой эскападе, временной передышке, во всей этой бредятине — называй ее как хочешь. Я не поеду с тобой и Камиллой ни в Прива, ни в Уарзазат. Сегодня ночью я поняла это. И все прояснилось. Я сяду на первый попавшийся автобус и вернусь в Гренобль, к карандашам и тетрадям, к вечерним занятиям, к нормальной жизни.

Натана мучит одна мысль:

«Что-то не так в этой утренней беседе!»

Что-то не сходится, но Натан не может точно определить, что.

Небольшое усилие, и он найдет ответ.

Он еще не проснулся окончательно. Но скоро кофе возымеет над ним действие.

— Сможешь подвезти меня до Турнона? Прямо сейчас.

Натан не заинтересован в этом. Он не отвечает. Пока нет. Что-то не так, и он пытается понять, что именно.

— Ну или ближе к полудню, пойдет?

Натан видит себя сидящим рядом с Лорой. Почти что у ее ног. У этой девушки будоражащий взгляд. Что поразительно, в то же время почти неподвижный. Черны не только ее глаза, но и взгляд. Сплетая пальцы, Лора сжимает их так сильно, что они белеют, почти лишенные притока крови. Спокойствие ее голоса — видимость. Что-то выбивается из ритма. Красивая картинка, но слишком неестественная.

— Тогда у меня будет время поговорить с Камиллой, попрощаться с ней. Думаю, ее не очень это удивит.

Нервная волна пробегает по левой кисти Лоры, потом по предплечью. Натан снова замечает ее под ухом, у сухожилия. Она теряется в волосах и опять появляется с другой стороны лица, под надбровной дугой, а затем падает к правому уголку рта. Когда Лора говорит, ее губы подрагивают.

За спиной Натана слышится шорох палатки.

— Твоя двоюродная сестра мне очень понравилась. Мы сразу нашли общий язык. От нее исходит что-то такое… Я не хотела бы огорчить ее слишком поспешным отъездом.

Ноги больше не торчат из палатки.

«Камилла слушает?»

Найти слова.

Нужные слова.

Натан должен отреагировать, быстро, не колеблясь.

— …я сделаю еще кофе.

Когда она приподнимается и отводит взгляд в сторону, Натан ловит ее за запястья и мягко притягивает к себе, не говоря ни слова. Она вроде бы сопротивляется, но без особого энтузиазма, и в конце концов уступает. Он почти удивлен, что она так легко сдалась. Будто ничего и не было сказано. Она не произносит ни слова, чтобы остановить его. Натан вновь позволяет эмоциям захлестнуть его с головой.

У Лоры холодные руки, но он готов поклясться, что в момент поцелуя ее губы обжигающе горячи.

Перед ними открывается огромное поле возможностей.


День пролетает незаметно. Можно легко говорить обо всем, и каждый слушает то, что накопилось у других. Отношения Лоры и Натана. Место Камиллы. Общие тревоги. Неугасающее желание Натана во всем разобраться. Живые — с живыми. Живые и мертвые. Мертвые, и то, как тяжко их отсутствие сказывается на жизнях всех троих. Мертвые — с мертвыми.

Четыре дня уединения благотворно повлияли на всех. Камилла чувствует себя лучше. Натан наконец-то обрел Лору. Теперь он знает, почему она улыбалась ему.

Они решили, что больше ни на одну ночь не задержатся в долине Дюзона. Натан складывает палатку, собирает сумки и заметает явные следы их пребывания. Они быстро добираются до машины. Если путь туда показался им вечностью, то возвращение длится меньше двадцати минут. Камилла захлопывает багажник. Натан трогает с места. Они отправляются в Прива.

Втроем.


ВНЕШНИЙ МИР,

15 августа 2002

Свершилось, меня выпустили на волю, освободили от одних цепей, чтобы я нашла себе другие. Сахар держит дверцу открытой и велит мне покинуть клетку. Я — крыса с красными глазами. В нерешительности она бегает кругами и скалит зубы, готовая вцепиться в руку, которая ее подталкивает. Не отрубят ли ей голову, едва она высунется из клетки? И все же крыса в конце концов кидается вперед по белому коридору, ведущему к выходу из лаборатории.

Это самка.

Она несет смерть и надежду. Из ее рта, ноздрей, ануса и влагалища лезут черви. Белые шелковистые черви, тонкие и прозрачные. Тысячи червей струятся между ее лапами, расползаясь во всех направлениях.

Я представляю, как они копошатся у меня под кожей, скользят вдоль мышц и сухожилий. Догадываюсь об их противоестественном вторжении, происходящем за глазными яблоками и в животе, о том, как эта беспозвоночная масса движется к цели, лавируя в моих ротовых и вагинальных выделениях.

Черви пищат. Их желеобразная процессия колышется от стона, по ней пробегают непрерывные волны звука, то приглушенного, то пронзительного. Есть что-то жуткое в этом тихом писке, который слышу я одна. Моя плоть вибрирует от него, как от ударной волны только что разорвавшейся бомбы.

Ошибки первых экспериментов далеко позади. Карола потрудилась на славу.

Технология выверена.

Технология — это я.


Быстро бросаю взгляд направо. Я выбрала бар наугад. Пока не знаю, что меня там ждет и как я буду действовать. Не знаю, какой сегодня день и где я нахожусь.

Человек-в-сером сказал:

— В первый раз это не имеет никакого значения.

Когда он выпустил меня из машины, я оцепенела от его безумного взгляда. Я прочла в нем отчаяние камикадзе, готового подорвать себя.

Боюсь стать такой же, как он.

Такой же безобразной.

Еще один взгляд — налево. Должно быть, сейчас около десяти вечера. В баре пахнет сигаретным дымом и пивом. Юные туристы сгрудились за столиками вокруг танцпола. Некоторые уже изрядно набрались. Давящая атмосфера и старомодная обстановка. Похоже на манок для туристов, который открывается только на лето. Не сказать, чтобы в нем кипела жизнь.

«Но я ведь не за жизнью пришла».

Или как раз наоборот, какая разница.

Выбираю молодого человека, одиноко сидящего у стойки и тщетно пытающегося привлечь внимание симпатичной официантки с глубоким декольте. Одет довольно хорошо, выглядит уверенным. Его взгляд падает на меня. Улыбаюсь ему. Он забывает об официантке и отвечает на мою улыбку.

На сегодня хватит и одного. Человек-в-сером не требует от меня большего.

Я одета как студентка на каникулах. Короткие обтягивающие шорты, тонкая кофта с открытыми плечами, пара кожаных сандалий и большие серебряные кольца в ушах. Без макияжа — ничего лишнего. Просто небольшая проверка, чтобы посмотреть, что будет. Человек-в-сером сам придумал этот образ. Он любит поиграть в такие игры. Свою страсть к игре в куклы он обнаружил в тот день, когда отдал меня на растерзание похотливым психам в зале 120. Ему доставляют удовольствие мелочи. Он лично покупает или мастерит мне наряды. И безупречно выполняет новые для себя функции сутенера, словно занимался этим всю жизнь. Его приспособляемость не знает границ. Даже я удивляюсь этому. Хотя и не должна бы.

Он выбирает одежду, а я — подопытного.

Эксперименту предшествовали ожесточенные споры, но Сахар так боялся все провалить, что в конце концов сдался. Изначально должна была идти не я. Они подготовили десять молодых женщин, под завязку нашпигованных передатчиками и вирусами благодаря стараниям доброго доктора Каролы. Все физически полноценные. Большинство — шизофренички. Эти идиоты поняли, что операция обречена на неудачу только в день «Д», когда, выпустив подопытных, увидели, как те кидаются на все, что движется: мужчин, женщин, стариков, детей и алкоголиков. Выйдя из замкнутого пространства лаборатории, где им было спокойно, женщины стали неуправляемыми. Их пришлось отлавливать и водворять обратно в клетку — и делать все так, чтобы местные жители ничего не заподозрили. Последнюю они скрутили как раз тогда, когда она раздевалась посреди площади, призывая окружающих надругаться над ее телом.

Гнев Сахара утих лишь десять дней спустя, после того как он лично провел вскрытие самой стойкой из женщин, пока она была еще жива. Прежде ее звали Северина. Я встречалась с ней, когда ее предложили человеку-в-сером. Ее поместили в изолятор после смерти матери. Она тяжело переносила сексуальное насилие якобы лечивших ее санитаров. И когда однажды она воткнула одному из них вилку в глаз, начальство сделало окончательное заключение о ее недееспособности. Марк Коломбе, директор больницы Сент-Элен, отдал Северину в подарок человеку-в-сером. Сахар был доволен. А директор — рад, что отделался так легко. Подопытная № 7: неудача. Но все же ученые СЕРИМЕКСа неплохо позабавились.

Теперь, после всех лабораторных опытов, проводившихся в зале 120, я должна участвовать в применении так называемого метода «случайного распространения». Просто чтобы посмотреть, как вирус будет распространяться в реальных условиях. Затем нужно попытаться оценить его развитие, составить точные отчеты о зараженных лицах, их перемещениях и предполагаемом состоянии здоровья. Проследить, как поведет себя паразит, выпущенный на волю. Выживет ли? Станет ли взаимодействовать с человеческим телом или же, напротив, будет быстро уничтожен?

Я здесь, чтобы проверить его эффективность.

Прослеживаемость, обеспечение безопасности операций, проникновение, принятие или отторжение — все это не мое дело. Я здесь, чтобы распространить его и проверить эффективность. И лучший способ — это физический контакт.

Плотский грех.

Я болезнетворный микроб.

Мое тело — всего лишь паразит. Я наполовину органическая, наполовину искусственная субстанция, на которую возложены самые безумные надежды Сахара. Я биотехнологический вирус, способный вызвать проблемы функционирования, а иначе говоря — выход из строя всех систем.

Но даже это было бы слишком просто. Я еще и моральная подоснова заразы. Мое тело — вновь обретенная Вавилонская башня, его распирает от идей и молекулярного разнообразия. Тело, которым мужчины должны насытиться, прежде чем предстать перед Ваал-Верифом. Открытое и доступное всем, чтобы стал возможен новый завет с богами. Мое тело не что иное, как дух, верный Астарте и ее господину.

Я психотехнология власти, и никто меня не остановит.

Вот в чем суть этого вируса: прогнившее тело и оправдание телесной гнили.

Тело, кровь и Сахар, слившиеся в единую троицу.

— Что меня больше всего в тебе удивляет, так это то, что ты выживаешь после любых инъекций, переносишь ударные дозы, и это никогда не отражается на твоем сознании.

— Почему тебя это удивляет?

— Все остальные умерли!

— Повторяю: почему тебя это удивляет?

— Но ты все еще жива.

— Ты считаешь, что я выгляжу как живая? Именно это ты только что сказал. Я что, похожа на живое существо?

Он хохочет во все горло. Питается моей яростью.

— О да, ты живая. Даже чересчур, впрочем, в этом, конечно, виноват я сам. Я так закалил тебя, что ты стала несокрушимой.

— Ты думаешь, я несокрушима?

— Ты самая сильная, Иезавель. Сильнее меня. Чище.

— Чище?

— Никто никогда не осквернял тебя.

— Да? А как тогда называется то, что ты со мной делаешь? Где тут чистота?

Он отмахивается от моего замечания и отвечает, по своему обыкновению, обиняками.

— Ты чиста, никто не может сравниться с тобой или осквернить. То, чему ты подвергаешься, должно было бы осквернить тебя, но не имеет никакого действия, потому что тебя поддерживает Астарта…

— Ты псих!

— …а бог завета дал нам технологии, чтобы укрепить тебя, сделать непобедимой.

— Так почему же слабы другие? Они ведь тоже несли свой крест! И тоже должны были бы стать несокрушимыми.

Но я уже знаю ответ.

— Ты родилась подопытной, Иезавель. И выросла подопытной. У тебя сформировались физиология и психика подопытного. Молодые женщины вокруг — всего лишь жалкие копии. Ты метаконцепт. Системообразующий принцип, кормилица, муравьиная матка. Твои дочери станут такими же сильными. И даже еще сильнее. А твои сестры — слабые, хрупкие, надломленные. Я не могу рассчитывать на них, ты же понимаешь. Это был бы слишком большой риск для всех нас. Зато твои дочери…

Он не заканчивает фразу и, улыбаясь, смотрит на меня так пристально, что мне становится не по себе:

— Мои дочери?

Он опять смеется. Он любит застать меня врасплох. Позволяет мне нападать, а потом мстит, наслаждаясь эффектом, произведенным его репликой.

— Мои дочери?!!!

Он смеется еще больше, обнажая желтые от табака зубы.

«Мои дочери».

— О каких это дочерях ты говоришь?


ПРИВА,

6 ноября 2001

Уже тридцать километров они едут молча. С тех пор, как они покинули долину Роны и начали медленный извилистый подъем к перевалу Эскрине, Натан никак не может сосредоточиться на причинах, побудивших их отправиться в Прива. Так работает его мысль: она порхает от одной детали к другой. Идеи в его голове прилаживаются друг к другу, выстраиваются в цепочки, ощупью продвигаются вперед, и в итоге из них складывается целостная картина его жизни и мировосприятия. Через последовательные уточнения, ненавязчивые вопросы и внесение бесконечных изменений в первоначальную расстановку.

Натан глушит двигатель. Должно быть, уже почти полдень. Прямо перед ними возвышается фасад огромной больницы Сент-Элен. Все окна, за исключением тех, что обрамляют главный вход, закрыты решетками. От здания веет строгостью и холодным прагматизмом. Бурые стены сочатся грязью и плесенью. На фасад, обращенный к северу, приходится смотреть против света. И от этого он производит еще более зловещее впечатление.

Натан входит первым. Он направляется к отделу, который, судя по всему, должен быть регистратурой, и ждет, пока девушка за стойкой соизволит обратить на него внимание.

Через пару секунд она наконец поднимает на него глаза и с очаровательной улыбкой спрашивает, к какому пациенту он пришел.

— Вообще-то ни к какому. Я хотел бы встретиться с кем-нибудь из лаборатории СЕРИМЕКС.

— Вы ошиблись адресом, я не знаю лаборатории с таким названием.

— Позволю себе настоять, я уверен, что все правильно. Проверьте, пожалуйста.

В конце концов секретарша нехотя звонит администратору. К телефону никто не подходит. Она просит их подождать некоторое время и предлагает присесть в кресла, предусмотренные для этого справа от входа, что они и делают.

Натан в недоумении, пока женщина занята, он подходит к Лоре и Камилле.

— Вам не кажется странным, что она никогда не слышала о СЕРИМЕКСе?

Камилла собирается что-то ответить, но их прерывает секретарша, вышедшая из-за стойки. Улыбка исчезла с ее лица.

— Я передала вашу просьбу начальнику, он был удивлен и ответил, что узнает у директора больницы. Он только что перезвонил мне и распорядился отвести вас прямо в кабинет директора. Там вас ждут мой начальник и директор. Пожалуйста, пройдемте со мной.


Они еле поспевают за секретаршей, которая проводит их по лабиринтам психиатрической лечебницы до двери, на которой золотыми буквами выведено: «Профессор Марк Коломбе. Директор». Натан и девушки молча переглядываются. Они не ожидали так быстро оказаться прямо в кабинете директора. И по-прежнему ни одного упоминания о СЕРИМЕКСе. Помешкав, секретарша неуверенно стучит в дверь. Столкнувшись с настойчивым взглядом Натана, она опускает глаза, все так же переминаясь с ноги на ногу.

Натан спрашивает себя, что ждет их в кабинете.

«Отчего ей так неловко?»

Дверь открывается, за ней стоит лысый пятидесятилетний мужчина с внушительным животом, каким-то чудом втиснувшийся в коричневый костюм, который явно ему мал. Он жестом велит женщине оставить их, и она молниеносно исчезает, даже не взглянув в их сторону. Он обращается к ним, приглашая внутрь, а сам выходит.

Они оказываются в огромной комнате с непритязательной обстановкой в стиле брежневской эпохи. Почти по всему периметру выстроились массивные шкафы со стеклянными дверцами, таящие в себе сотни папок и всевозможных бумаг. На дальней стене висит дюжина портретов каких-то важных людей, очевидно, бывших директоров больницы. В центре разместился необъятный письменный стол лакированного дерева, заваленный книгами и документами, а на нем — лампа таких размеров, что при других обстоятельствах она выглядела бы явно неуместно. Перед столом спинками к ним стоят три дорогих кресла.

Из-за стола их внимательно рассматривают два человека. Первый — по их предположению, директор больницы — вольготно усевшись в кожаном кресле, курит с недовольным выражением лица. Он кажется таким старым, что трудно даже сказать, сколько ему лет. Несмотря на пугающую худобу и совершенно лысый череп, Натан находит его элегантным. Второй, помоложе, держится чуть в стороне. Хотя он выглядит добродушным и не так скован, как его начальник, судя по всему, он нервничает куда больше. В его взгляде читается сильное волнение.

Первый мужчина поднимается, огибает стол и идет им навстречу — с распростертыми объятиями и зловещей улыбкой на губах.

— Добро пожаловать к нам, господин Сёкс.

Его голос окрашен легким англосаксонским акцентом.

«А тон ледяной».

Лору и Камиллу мужчина словно не замечает.


— Мы ждем вас уже не первый день.

Натан удивленно оборачивается к Камилле.

— Точнее, нас предупредили о вашем визите четыре дня назад, и мы уже отчаялись было вас увидеть. Куда же вы пропали, господин Сёкс? Мы волновались… Но простите, я, кажется, пренебрег своими обязанностями! Не угодно ли сесть?

Эта фраза звучит как приказ, а не как приглашение. Они садятся напротив второго мужчины, который по-прежнему стоит, тогда как старик возвращается в кресло.

Натан прерывает молчание:

— Мы хотим встретиться с исследователями или уполномоченными лицами СЕРИМЕКСа, но ваша секретарша только что сказала, что…

— Не обращайте внимания на эти мелочи, господин Сёкс. Она просто ошиблась, однако, как видите, все быстро прояснилось.

— Меня удивляет, что мы так легко очутились в кабинете директора и что нас здесь ждали, хотя мы даже не представились у регистратуры. И похоже, вы знаете мое имя, что еще удивительнее…

Улыбка старика расползается шире:

— Мы с большим интересом следим за вашими трудами по вопросам сексуальности и доминирования, господин Сёкс. Прошу, не нужно излишней скромности! В исследовательском мире вы далеко не безвестны, о ваших научных достижениях наслышана вся Франция, а может, и весь мир. Поэтому-то я и знаю ваше имя. Ну как, разрешилась первая загадка?

Натан неуверенно кивает, и мужчина принимает это за утвердительный ответ.

— Вот и хорошо.

Он переводит дух.

— Что касается причин нашей встречи в этом кабинете, то мы осведомлены, что вы ищете информацию о СЕРИМЕКСе. Это перекликается с интересом, который мы питаем к вашим работам. Вам ведь небезызвестно, что некоторые исследования, которыми я руковожу в этом центре, близки по направлению к вашим трудам. Мы уже давно стремимся войти с вами в контакт, чтобы сопоставить наши… точки зрения по этим вопросам.

— Что значит «мы осведомлены, что вы ищете информацию»?

— «Осведомлены» — это, конечно, громко сказано… Один из ваших студентов связался с нами несколько дней назад, чтобы сообщить о вашем желании встретиться. Обычно мы скрыты от посторонних глаз, и найти нас не так легко. Мы ведь делаем лишь первые шаги в исследованиях, касающихся этой области и…

— Речь идет о Лоике Эшене?

По лицу старика пробегает тень. Но мгновенно исчезает. Очевидно, он не привык, чтобы его перебивали. Улыбка возвращается почти тотчас же.

— Да-да, господин Эшен! Интересный и интересующийся молодой человек, с которым нам посчастливилось работать — в прошлом году он проходил у нас стажировку. Если мне не изменяет память, мы не задумываясь взяли его, узнав, что он посещает ваши лекции.

Натану не дает покоя англосаксонский акцент старика, он не вяжется с написанным на двери именем.

— А вы кто, простите?

— Тысяча извинений, мы не представились. Надеюсь, вы простите нам эту оплошность? Это Марк Коломбе, директор больницы Сент-Элен, который вот уже почти пятнадцать лет любезнейше предоставляет нам часть своих помещений и материала…

«Материала?»

— …а я Гзавье Лапорт-Доб,[38] директор Центра исследований в области инновации и эмпирического маркетинга, которым вы так интересуетесь последние несколько недель. Не могли бы вы, в свою очередь, представить ваших очаровательных спутниц? Если только они не пожелают представиться сами.

Натан в замешательстве от столь официального тона беседы. Он не ожидал такого приема. Несколько минут назад он еще представлял себе, что встретится с какими-то темными личностями, работающими в подставной организации, которая, как он подозревал, заказала убийство его друзей. И вот они здесь, сидят в удобных креслах и ведут неторопливый разговор о науке с директором исследовательского центра, заявляющим к тому же, что он давний почитатель доктора Сёкса.

Натан оборачивается к задумчивой Лоре, потом к Камилле — она в сильнейшем недоумении. Лапорт-Доб весело смотрит на них, вскинув руки, словно чтобы показать, что ждет ответа.

«Что-то здесь не так».

Не говорить правду.

Натан надеется, что, услышав ложь, девушки не выдадут его. Он не очень-то понимает, на чем основано такое решение. Но пока это единственное, что пришло ему в голову. Наверное, причина в его извечном внимании к деталям: акцент старика.

«Странно, что человек его возраста занимает такой ответственный пост».

Одетый в дорогой костюм, он похож скорее на главу фирмы, чем на директора лаборатории. Но это еще ничего не доказывает. Возможно, в итоге всем этим мелочам найдется логическое объяснение.

Натан отвечает коротко.

— Это Камилла, подруга, которая ненадолго остановилась у меня в Гренобле и случайно оказалась вовлечена в это небольшое путешествие в Прива. Я также рад представить вам Лору, студентку, которая проходит практику под моим руководством.

Он специально не назвал их фамилий. Директора, похоже, это не смутило, и он удовлетворенно сложил руки.

— Замечательно. Просто превосходно. Рад познакомиться с вами, девушки. Еще раз примите мои извинения за нелюбезный прием, оказанный секретаршей. Не желаете выпить чего-нибудь? Кофе, газировки? Будь добр, Марк, сходи за нашим Даниэлем и вели ему принести сюда прохладительные напитки. И предупреди Седрика и Каролу, что у нас гости. А может, вы хотите осмотреть лабораторию? Тогда я познакомил бы вас с нашими исследованиями, и вам стало бы понятнее, чем мы занимаемся. Кто знает, быть может, мы найдем точки соприкосновения, а в будущем даже станем сотрудничать! Ведь мы столькому можем научиться у вашего профессора.

Подкрепляя слово делом, он поднимается и снова окликает директора больницы.

— Марк, постой! Лучше скажи Даниэлю, чтобы он принес все в мой кабинет. Там нам будет удобнее беседовать.

В его голосе нет и тени высокомерия, когда он обращается к молодым гостям.

«Влиятельный человек, занимающий ответственную должность, никогда не разговаривает на равных с такими людьми, как мы».

Мысль о том, что учтивые речи и дружелюбие — всего лишь ширма, за которой что-то скрыто, не выходит у него из головы.

Испуганный взгляд секретарши, взволнованное молчание директора.

«Почему Коломбе не сядет в собственное кресло, за собственный стол?»

Гзавье Лапорт-Доб ведет себя так, будто настоящий хозяин здесь он.

Натан снова вопросительно смотрит на Камиллу и Лору. Последняя машинально улыбается ему. А двоюродная сестра молча дает понять, что у нее сложилось такое же впечатление. Он пожимает плечами. Что еще они могут сделать на данный момент, кроме как принять приглашение?

Смущенная улыбка.

— Ну что, пойдем?

— Я пойду, — отвечает Камилла.

Лора тоже соглашается и встает за спиной у Камиллы, словно для того, чтобы не оказаться рядом с Натаном. Он замечает это и бросает на нее вопросительный взгляд, но она не отвечает. Он вспоминает прошлую ночь и вкус ее губ. Их нежность.

«Почему она сторонится меня? Может, жалеет, что так легко уступила?»

У них не было времени поговорить об этом.


Экскурсия начинается. Трудно понять, что за человек этот Гзавье Лапорт-Доб. Он выглядит уверенным, но есть что-то странное в его поведении.

«Интонации? Торопливые движения? Манера обращения с подчиненными или то, как он держит себя в целом?»

Старик словоохотлив. Коротко представляя им встреченных в коридорах людей, он рассказывает об их деятельности и своей жизни, предвосхищая некоторые вопросы Натана.

— Вы наверняка заметили, что я из Соединенных Штатов. Родился в Нью-Йорке в конце двадцатых годов. Другое образование. Другая эпоха. Мой отец был металлургическим магнатом на Восточном берегу. Предприниматель от рождения. Я сохранил о нем лишь смутные воспоминания. От него у меня не осталось даже фамилии, которой мать предпочла лишить меня из-за проблем с наследством и долгов. Мы обосновались в Калифорнии. Изучив физику и химию, я основал исследовательскую лабораторию, которая занималась вопросами применения микрочипов. Что за прекрасная эпоха! Все было дозволено, правда ведь? Скучаю по тому времени. По задору молодого ученого, трудящегося на благо науки. Я никогда не стремился к власти. Меня увлекало только одно: наука и технологический прогресс. Сколько сил я на это положил!

У Натана возникает неприятное ощущение, что собеседник лжет. Взгляд старика мрачнеет, но вскоре он уже снова сияет голливудской улыбкой.

— Да зачем я все это рассказываю? Никого ведь не интересуют перипетии моего жизненного пути. Я просто старый болтун. Поговорим лучше о настоящем и о нашей сегодняшней деятельности. В конце концов ради этого вы и приехали.

Он обращается к идущему навстречу молодому человеку.

— А, Седрик! Подойдите, я представлю вас нашим гостям.

— Добрый день.

Говорит он сухо.

«С гораздо меньшим энтузиазмом, чем начальник».

— Познакомьтесь, это Седрик Фоб, на данный момент он руководит перспективным научным проектом по применению нанотехнологий в фармацевтике. Как видите, для лаборатории, специализирующейся в сфере маркетинга, у нас крайне разносторонние интересы. Мы занялись исследованиями в области постгеномики…

Натан хмурит брови, что, видимо, забавляет старика.

— Простите, я говорю так, словно вы в этих делах специалист. Если выражаться более понятным языком, постгеномические исследования включают в себя все, что так или иначе связано с генотипом. Нано- и биотехнологии позволяют нам все глубже проникать в таинственный мир протеома.[39]

Гзавье Лапорт-Доб шагает очень медленно. Он шумно дышит и обрывает каждую фразу, чтобы перевести дух.

— Фармацевтические исследования — второе направление нашей деятельности.

Они подходят к лифту.

— Но господин Фоб расскажет вам об этом гораздо лучше, чем я.

Двери лифта открываются. Они заходят в кабину, и директор нажимает на кнопку третьего подземного этажа. Лифт идет вниз. Седрик Фоб почесывает подбородок, а Гзавье Лапорт-Доб между тем с усмешкой наблюдает за происходящим.

«Счастливейший из людей».

Окруженный блистательными учеными.

— Органы и клетки человеческого тела сильно изнашиваются со временем, а порой имеют и врожденные дефекты. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что именно это обычно называют старостью. И мы считаем вполне правомерной надежду на то, что будут найдены средства частично или полностью компенсировать эти недостатки.

Восторженное восклицание директора:

— Что за чудесная и обширная программа, не правда ли?

Натан из вежливости соглашается.

— К примеру, мы изучаем возможности, которые даст нам соединение электроники с живыми клетками. Речь идет о нейронах или, проще говоря, нервных клетках. Быть может, однажды это позволит восстановить связь с нервными окончаниями, утраченную из-за аварии или болезни, и даже заменить какой-нибудь орган чувств! Конечно, все это мечты, но наша работа как раз и состоит в том, чтобы мечты в более или менее близком будущем воплотились в жизнь.

Фоб словно рассказывает заученное, его бесстрастный голос контрастирует с воодушевлением старика:

— Как вы понимаете, на сегодняшний день взаимодействие нейрона с электронным прибором на кремниевой основе изучено далеко не полностью. И вопреки историям из научно-фантастических книг и фильмов мозг и компьютер функционируют в абсолютно разных режимах. Простите, если эти научные термины ни о чем вам не говорят, но существует, к примеру, значительная разница между подвижностью электронов кремния и ионов воды.

— О, в этом Седрик мастер! Мечтать и в то же время рассчитывать скорость движения частиц. Я бы его часами слушал.

Натан ждет, что будет дальше, его раздражают постоянные вмешательства старика. Не обратив особого внимания на замечание Лапорт-Доба и лишь слегка пожав плечами в ответ, Фоб продолжает.

— Отсюда интерес к тканевой инженерии, занимающей пограничное положение между биологией и техническими разработками и направленной на создание гибридов, в которых живые клетки были бы соединены с наноструктурными материалами, органическими полимерами или минералами. Целью по-прежнему остается замена неполноценных тканей. Мы даже обдумываем, как наделить эти материалы способностью к автоматическому объединению, чтобы они могли вступать в тесное взаимодействие с окружающими тканями. Разумеется, это всего лишь теория, но не исключено, что в один прекрасный день она превратится в практику.

На лице Фоба появляется двусмысленная ухмылка, выражающая нечто среднее между удовольствием от хорошо рассказанного урока и цинизмом.

Двери лифта открываются, за ними — белый коридор, похожий на вестибюль частной клиники.

— Как светло! — восклицает Камилла. — Никак не ожидала увидеть такой яркий свет под землей, на глубине трех этажей.

— Мы можем позволить себе эту роскошь, госпожа Сёкс. Будьте любезны, Седрик, расскажите нам о вашей фотогальванической краске!

«Госпожа Сёкс?»

Лапорт-Доб знает ее фамилию.

«А я ее не называл».

— Одна из наших исследовательских групп разработала нанонити, преобразующие свет в электроэнергию.

Натан машинально кивает.

— В космонавтике, например, это позволило бы облегчить межпланетные зонды и орбитальные спутники. Вы только представьте, чтобы долететь до границ солнечной системы, больше не понадобятся гигантские панели солнечных батарей. Достаточно будет нанести соответствующее покрытие прямо на спутник.

— И у нас уже есть патент на эту технологию, — с гордостью уточняет Лапорт-Доб. — Мы зарегистрировали его два года назад. Все хотят заполучить наш метод, но мы пока отказываемся продавать его.

Натану начинает надоедать пустословие. Он понимает, что во время этой сверхконтролируемой экскурсии они не узнают ничего по-настоящему интересного. Фоб продолжает рекламировать центр, пока они идут по очередному коридору. Натан слушает краем уха. В нем понемногу пробуждаются рефлексы исследователя.

«Гигантский центр! Откуда же у них деньги?»

— …если же говорить об исследованиях, которые меня особенно привлекают, — продолжает Фоб, — то это совершенствование существующих методов лечения. Взять хотя бы рак. Сегодня против него применяют, порой не очень удачно, препарат под названием метотрексат. Я руковожу проектом, направленным на разработку наночастиц, которые снабжены молекулярной системой, отвечающей за то, чтобы существующие медикаменты с большей эффективностью доставлялись к строго определенным клеткам. После лабораторных опытов, которые проводились на опухолевых клетках, мы пришли к выводу, что метотрексат убивает в сто раз больше раковых клеток, если им управлять посредством наночастиц. Важнейшее достижение в области медицины. Вы, конечно, представляете себе, какие последствия оно может повлечь.

Камилла очень внимательно прислушивается к беседе, ее ввели в заблуждение красивые речи, гуманистические и якобы бескорыстные. Натана это огорчает.

— …и такое применение тоже возможно, совместно с одним из наших американских партнеров мы разработали гальванический микроэлемент, который работает на сахаре и использует в качестве горючего содержащуюся в крови человека глюкозу. Он мог бы стать источником питания для кардиостимулятора или вживленного слухового аппарата. Вообразите: роботы, которые питаются сахаром, умные нанороботы-лекари, внедряемые в человеческое тело, способные прибегнуть к хирургическому вмешательству или впрыскиванию лекарства. Это сулит нам гениальные терапевтические решения.

Натан морщится.

«Или непредвиденные эпидемии».

Эти идеи кажутся ему немного нездоровыми. Его мысли возвращаются к Лоре, к их встрече. К лаборатории. К лекциям и студентам. К Бахии, к Александру. Он стискивает зубы.

Головная боль.

«Подумать о чем-нибудь другом».

Седрик Фоб подводит итог:

— Конечно, риск есть, но он ничтожен.

Уйти.

Натан готовится предупредить Камиллу и Лору, но тут они наконец подходят к кабинету директора СЕРИМЕКСа. Вероятно, прошло уже добрых полчаса с тех пор, как они покинули кабинет Коломбе.

Вставляя микропроцессорную карту в прорезь рядом с дверью, Лапорт-Доб покрикивает:

— Ладно, ладно! Хватит разговоров!

Он заходит внутрь, следом — Седрик Фоб, Марк Коломбе и секретарь, который присоединился к ним по пути и пару мгновений нашептывал что-то ему на ухо, — вероятно, это тот самый Даниэль, которого директор вызывал в кабинет к Коломбе. А также две женщины, которых еще несколько секунд назад с ними не было. Одна довольно молодая, полноватая, задумчивая. Другая постарше, лет сорока, с виду жесткая и решительная.

Долю секунды Натан колеблется. Смотрит на часы. На них 13.27. Камилла и Лора тоже заходят.

Он решает последовать за ними.


Кабинет огромен. Первое, что поражает Натана, — это роскошь всех находящихся здесь предметов, от ковров до мебели, включая безделушки, которыми завален стоящий в центре стол. Его желание покинуть это место вступает в еще большее противоречие с любопытством.

Стаканы и бутылки расставлены на круглом дубовом столике справа от них, возле библиотеки, где хранится, по-видимому, не одна тысяча трудов, добрая часть которых — на английском и немецком языках. Старик назвался специалистом по микроэлектронике, однако круг его чтения выдает крайне разносторонние интересы и свидетельствует о редкой любознательности. Краем глаза Натан замечает справочники по социологии, философии и истории религий. На этих полках, должно быть, уместились достижения англосаксонской мысли за пару веков. Впечатляет.

У него за спиной раздается восхищенный свист. Увидев комнату, Камилла не смогла сдержать удивления. Лапорт-Доб рад, что представился случай снова заговорить.

— Я вижу, вам нравятся наши условия труда. Теперь мы сможем познакомиться поближе и в приятной обстановке обсудить будущее сотрудничество. Что вы об этом думаете, мой дорогой Натан?

«Кто говорил о сотрудничестве?»

Присутствие всех этих ученых, пришедших специально ради него, хотя предполагалось, что его приезд в Прива станет неожиданностью, начинает раздражать Натана. Этот визит становится похожим на деловой коктейль. Он словно оказался в Гренобле, окруженный официальными лицами в галстуках, в день закладки первого камня футбольного стадиона, после того как деревья парка Поль-Мистраль были спилены под свист и возгласы местных жителей. Официальные лица внимательно, с любопытством разглядывают его.

Натан начинает злиться.

Из-за пассивности Камиллы и Лоры — особенно Лоры — ему не по себе. Если все это немедленно не прекратится, он взорвется. Давно пришло время прояснить ситуацию, даже если это не понравится здешним хозяевам.

Все, кто сопровождал их, а также те, кто присоединился недавно, собрались вокруг Лапорт-Доба с бокалами в руках. Всего человек двадцать. Натан хочет использовать эту возможность. Теперь говорить будет он. Он чувствует угрозу и рассчитывает, что даст им это понять.

— Все это и впрямь впечатляет, но какова связь между вашими исследованиями и маркетингом? Я, признаться, не пойму. Я ведь социолог, а не биохимик! Что я буду здесь делать? Заботитесь о благе человечества? Ну и на здоровье! Почему же это должно интересовать меня?

Все в изумлении уставились на него. Кое-кто потупил взор. Озадаченный, Лапорт-Доб собирается ответить, но Натан продолжает:

— И раз уж зашла речь, признаться, мне еще непонятнее, к чему вся эта суета, эта экскурсия по вашему центру. Насколько мне известно, меня никто не приглашал. И никаких контактов у нас раньше не было. Предполагается, что я ничего не знаю о вашем существовании, равно как и вы о моем. Я не ваш клиент, между тем вы, судя по всему, пытаетесь что-то продать мне. Но что? Я все жду, когда же вы заговорите об этом, и мне кажется, совсем не обязательно собирать для этого двадцать или тридцать человек.

Воцаряется неловкое молчание.

Улыбка Гзавье Лапорт-Доба угасла. А если присмотреться, то и вовсе исчезла. Осталась только тень улыбки. Иллюзия, которая вот-вот развеется. Церемония вдруг принимает другой оборот.

Фоб смотрит на директора, и в его взгляде читается: «Я же говорил, это пустая трата времени!»

Натан продолжает:

— Я не привык сотрудничать с частными организациями. Впрочем, как и с государственными. Не выношу этого. Мне нравится работать со своими друзьями. И точка. Троих друзей я недавно потерял. Вам ясно?

Говоря это, он подходит вплотную к Лапорт-Добу, стоящему вместе с Фобом позади письменного стола. Старик отвечает на его взгляд так резко, что Натан вздрагивает. Понимание утрачено, Натану не остается ничего, кроме как уйти.

Он отворачивается и видит Лору, ошеломленную его словами.

Он направляется к двери, и тут на глаза ему попадается толстая бежевая папка. На ее обложке написан текст, который Натан успевает бегло прочесть.

«Или имя Зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо это число человеческое; число его — шестьсот шестьдесят шесть».[40]


Мысли мелькают у него в голове.

«Число человеческое?»

Ему вспоминаются факты, которые они с Камиллой отобрали несколько дней назад. Он должен узнать об этом больше. Рядом с папкой лежит микропроцессорная карта, неосмотрительно оставленная здесь директором.

— Чего бы тебе сейчас хотелось, Камилла?

Сестра улыбается, она хорошо его знает. Все взгляды устремляются на нее, от нее ждут ответа. Натан пользуется моментом, чтобы как можно незаметнее взять карту. Он еще не знает, что будет с ней делать. Но они не уйдут с пустыми руками.

— Пойдем отсюда!

Лора стоит возле библиотеки. Натан жестом приглашает ее присоединиться. Камилла уже впереди, направляется к двери. Все остальные ошеломлены. Никто не двигается.

«Тем лучше».

Хотя нет, в руках у Лапорт-Доба уже появилась телефонная трубка.

— Сматываемся.

Они выходят из кабинета и добегают до лифта. Молча вваливаются туда и через несколько мгновений оказываются в одном из многочисленных коридоров больницы. Никто не говорит ни слова.

Натан импровизирует дальше.

«Спрятаться где-нибудь».

Дождаться ночи и вернуться в кабинет, чтобы открыть ту папку. Или украсть. Там видно будет. Если они сейчас выйдут из больницы, то никогда больше не попадут сюда. Во всяком случае, не через парадный вход. Эта карта — их единственный шанс узнать больше.

Число человеческое. Что-то начинает проясняться.

«Где бы спрятаться?»

Он посвящает девушек в свои планы.

— То, что я сейчас скажу, наверняка покажется вам совершеннейшей глупостью…

Лора, потрясенная их уходом и стремительным бегством по коридору, прерывает его.

— На твоем счету уже не одна глупость.

— …знаю, знаю.

Комментарий Камиллы:

— Надо отдать должное, твоя импровизированная речь произвела впечатление.

— Я собираюсь просидеть тут до ночи, а потом вернуться и обыскать кабинет, в котором мы только что были.

Крик Лоры:

— Что?!

Натан берет ее за предплечье, пытаясь успокоить.

— Хватит кричать, они нас найдут.

— Кричу когда хочу, и мне плевать, что они слышат! Ты совсем сбрендил, Натан!

— Лора, мне ведь обидно!

— Ты что, не понял, что эти типы со странностями? Ты не почувствовал этого сразу, как только они начали хвастать своими пробирками, научными достижениями? Ты прав, идея глупая. К тому же мы все равно не сможем войти.

Натан достает из кармана украденную у Лапорт-Доба карту и протягивает ей.

Лора подносит ладонь ко рту.

— Безумие…

Потом:

— Где ты ее взял?

— Вопрос не в том, где я ее взял, а в том, что нам с ней делать. У нас меньше десяти секунд, чтобы решить. Потом будет поздно. Что касается меня, то я решил: я иду туда. А вы что будете делать? Вы со мной или уходите?

Лора настаивает:

— Скажи сначала, что ты хочешь там найти.

— Потом скажу, доверьтесь мне. Сейчас нет времени обсуждать.

— Я с тобой.

— Отлично! Лора?

— Это глупо.

— У тебя три секунды. Три…

— Ты совсем потерял голову, Натан!

— …два…

— Хватит!

— …один… ноль! Что ты решила?

— А у меня что, есть выбор?

— Чудно! Как думаете, в какую сторону нам пойти?

Камилла указывает на лестницу в конце коридора.

— Туда. На пятый этаж. Кажется, там отделение для легких больных. Там наверняка найдется утолок, где можно притаиться, чтобы никто не заметил. Притворимся посетителями, а там посмотрим.

Натан уже направляется к лестнице.

— Пошли.

Девушки идут за ним по пятам.

Пока они бегут по лестнице, перепрыгивая ступеньки, Лора бросает на Натана разъяренные взгляды. Ее ноздри слегка раздуваются в такт дыханию. Под прозрачной кожей бьется голубая венка. У нее совсем нет одышки. Меньше чем за двадцать секунд они добираются до пятого этажа. Это действительно отделение для легких больных, тихое место, куда, похоже, редко кто-либо заглядывает. Ни одного врача или пациента в коридорах. В воздухе витает слабый запах эфира. Слегка отдает хлоркой. По всей видимости, не самое посещаемое место.

«Тем лучше, это облегчает задачу».

Они наугад выбирают палату и запираются там на ключ.


ПРИВА,

15 августа 2002

Молодой человек поворачивается ко мне.

«Созрел».

Провал операции не в моих интересах. Они следят за мной на расстоянии с помощью электроники. Через пару столиков сидят два громилы в светлых брюках и куртках и пялятся на меня. Никто не обращает на них внимания. Чувствую себя сильной, как тысяча женщин. Я запрограммирована на это. Я готова на все, чтобы хоть на долю секунды усыпить его бдительность. Но этим вечером он настороже.

«О том, чтобы сделать неверный шаг, не может быть и речи».

Молодого человека зовут Эндрю. Не очень хорошо говорит по-французски. Довольно симпатичный парень. Неважно. Сосредоточенный на приемах обольщения, он даже не замечает, что я первая подхожу и заговариваю с ним. Очевидно, он считает, что обязан этим своему одеколону или природному обаянию. Я мысленно улыбаюсь, но не показываю ему этого. В глубине бара сидит другой, тот, что с самого начала привлек мое внимание. Я засомневалась. Он выглядит слишком нежным. В его глазах я увидела слабость. Профессиональное чутье заставило меня отбросить этот вариант. Никаких эмоций, никаких чувств. Слишком опасно. Слишком велика вероятность ошибки.

Эндрю только что исполнилось двадцать пять. Идеально подходящие данные. Он пришел сюда, чтобы утолить сексуальный голод. Должно быть, часто меняет партнерш. Живет в кемпинге в двух километрах от города. Там полно немок, голландок и парижанок, приехавших на юг Франции позагорать. Запоминаю адрес.

Он отвечает требованиям отбора, это чувствуется сразу.

Предполагается, что я всего лишь делаю свою работу, но я и не подумаю ограничиться этим. Пусть Сахар убьет меня по возвращении, мне плевать. Сегодня я решаю, чего хочу от мужчины. Нормальному человеку не понять, какое наслаждение я собираюсь получить от этого. Диктовать свои правила. Навязывать свои желания. Сегодня вечером я теряю девственность во второй раз. Только вот слово «девственность» звучит крайне двусмысленно, когда речь идет обо мне. Сегодня я капитан корабля, хоть они и напичкали меня индикаторами.

Это первый мужчина, которого выбираю я.

Я думаю о своих дочерях. Знаю, сейчас не время, но мысль о них приходит внезапно.


— Какие еще дочери?

«Почему он смеялся?»

Теперь я знаю ответ. Вот уже два дня. Человек-в-сером сообщил мне его мимоходом, во время обычного разговора о том, как я веду себя на людях.

Ради удовольствия причинить мне боль.

Тогда же он рассказал о новом эксперименте, объектом которого я стану. О том, какой ценой меня выпустят на волю из его чертовых лабораторий.

Такой вот короткий поводок, сделанный специально для меня.

— Нужно, чтобы ты притягивала мужские взгляды, это не так трудно! Ты должна держаться как соблазнительница. Не должна показывать своих эмоций. И нам совершенно все равно, нравится тебе жертва или нет!

— Неужели ты знаешь, что такое соблазнение?

Он не оценил шутку, побагровел. Но каким-то непонятным образом, безо всякого перехода, его лицо вдруг просветлело, и он заулыбался. Ненавижу эту улыбку.

— Скоро ты выйдешь отсюда, Иезавель.

Я приготовилась обороняться.

— Я придумал для тебя новую миссию. Конец лабораторной жизни. Оставим ее пациенткам психбольницы, которых Марк в избытке поставляет нам для опытов.

— И что же это?


— Мы перейдем к экспериментам в реальных условиях.

— То есть?

— Будем применять так называемый метод «случайного распространения».

Я потеряла дар речи.

— Ты ведь знаешь, в чем он состоит?

Когда имеешь дело с человеком-в-сером, нужно ожидать худшего.

— Да.

— Мы выпустим тебя в общественном месте. Я предпочитаю не говорить, где, надеюсь, тебя это не смущает?

— Как тебе угодно.

— Завтра я изложу задачу подробно, тебе нужно будет найти мужчину, пока достаточно и одного, и показать нам, на что ты способна, моя маленькая Иезавель.

— Как тебе угодно.

— Ты должна будешь соблазнить его, отвести куда-нибудь и там заняться им, показать ему все, чему мы тебя учили. Понимаешь, о чем я?

— Хм-м…

— Проделаешь то, чему я тебя учил, и за работу примутся нановирусики Каролы. Просто отдашься на волю процессам, которые они запустят в твоем теле и в теле мужчины. За тебя будут говорить гены, милая моя Иезавель. Я уверен, ты готова к этому.

— Прекрати!

— Ты ведь только этого и ждала.

— Прекрати!

Я закричала.

Но он продолжал свою песню.

Невозмутимый.

— Тебе нужно будет замечать любые его реакции. Будь внимательна, ты не должна ничего пропустить. Возможно, он не выживет после ваших утех. Вполне вероятно, что негативная реакция проявится, как только вирусы попадут в его кровь или пищеварительный тракт. Я готовил тебя ко всему этому.

Мне вспомнился один подопытный, который начал мутировать прямо во мне, когда мы были в зале 120. Чтобы перенести эти ежедневные ужасы, я закрывала глаза, поэтому почувствовала изменение его тела раньше, чем увидела. Кошмарное ощущение. Его член начал расти в моем влагалище, разрывая плоть и причиняя нестерпимую боль. Страдания заставили меня открыть глаза, и, увидев масштабы трансформации, я не смогла сдержать рвотный рефлекс. В нем не осталось ничего человеческого. Лицо — сплошная опухоль. Реакция отторжения. Чтобы расцепить нас, понадобилось трое мужчин. Я замкнулась в молчании и десять дней не могла проглотить ни крошки. Провал. Ничего не помню, вообще ничего. Они позволили ему перерождаться дальше, и это длилось еще три дня, пока не отказало сердце. Кажется, я при этом присутствовала. Сахар показал мне видео, как только я пришла в себя.

— …если он не выживет, мы не сможем мгновенно оказаться рядом, чтобы помочь. Тебе придется разобраться самой и составить полный отчет. Все ясно?

Я машинально кивнула.

— Ты наша охотница, наша сердцеедка, маленькая моя Иезавель. Но ты делаешь это не ради себя и даже не ради меня. А ради бога завета. И ради отмщения за твою прародительницу, преданную мужчинами. Ты носительница вируса. Та, что может активизировать его, та, что управляет сексуальным удовольствием и наслаждением, дабы поставить их на службу Ваал-Верифу. Единственная, у кого достанет сил совершить все это.

Он сглотнул, возбужденный.

— Я завидую тебе, Иезавель. Твоя плоть отмечена Ваал-Верифом. Мы всего лишь его слуги, а ты — избранная. Этот вирус ниспослан тебе самим богом завета. Мы его подручные, а ты единственная, кто полностью принял его. Этот вирус — могущество женщины, дарующей жизнь, и конец господству мужчин. Благодаря тебе мы вступаем в новую эру. Эру внесения радикальных поправок в человеческий геном. Абсолютного контроля над структурой ДНК живых организмов. Ты десница Ваал-Верифа, его инструмент, действующий во имя нашего общего спасения. Теперь пророчество может исполниться. Наконец та цивилизация, которую мы знали, уходит в прошлое. Боги возвращаются, и никто уже не воспрепятствует этому.

Он замолчал и успокоился, вновь овладев собой. Хотя еще пару секунд назад бился в истерике, поднимал глаза к небу и взывал к тем самым богам, которым он поклоняется.

Мне не удалось скрыть от него панику. Он был доволен произведенным эффектом. Но этого ему было мало.

— Хочешь, я расскажу про твоих дочерей?

— Нет!

Он сделал вид, что не слышал ответа.

— Тебе было бы интересно про них услышать?

— Ты худшее из порождений Астарты!

— Дешевые увертки! Я лишь посланник бога завета на земле, не более того. Осуждать меня — значит осуждать нашего Властелина. А ты не смеешь его осуждать…

— Говори.

И он заговорил.

Младенец женского пола, появившийся на свет из моего чрева, выжил. Скоро ей исполнится три года. Она абсолютно здорова. Ее тело с удивительной легкостью адаптировалось к генетическим модификациям. Ученые центра под руководством Каролы каждый день обнаруживают новые структуры. Через несколько лет она станет куда сильнее меня. Новое поколение солдат на службе у Властелина. Пришествие высшей расы, искусственно созданной людьми и богами.

Вскоре после рождения девочки они выявили у нее невероятную способность переносить любые боли, лишения и несерьезные повреждения. В организме стали быстро развиваться раковые клетки, но он так же быстро подавил и разрушил часть из них. Только часть, ибо, каким бы неслыханным это ни показалось, если некоторые больные клетки практически спонтанно самоуничтожались под действием механизмов естественного отбора, то оставшиеся включались в общие биологические процессы. Таким образом, болезнь становится неотъемлемой и функциональной частью живого. Больное тело порождает новую форму жизни. И так происходит с каждым заболеванием, от обычных до самых редких.

Они с радостью ухватились за это и достали из хранилища все замороженные пробы. Ребенок, чьего имени я не знаю, справляется со всеми образцами органического происхождения, какими они только могут его заразить. Не просто справляется, но и питается ими. Вместо того, чтобы переработать внедренные вирусы или бактерии и вывести их из организма, девочка использует их для собственного биологического развития. По словам Сахара, она стирает границы между здоровым и нездоровым, моральным и аморальным, между добром и злом. Мне становится очевидно, чем его это привлекает.

Снова мистическое обоснование.

Заручившись достигнутыми результатами, они предприняли попытку — и весьма успешную — клонировать ребенка. Похоже, они не остановятся ни перед какими мерзостями. Они сделали сотни копий, десятки из которых выжили, а точнее — сорок семь. Сахар уже говорит о них как о своей будущей армии, во главе со мной и моей дочерью. Только девочки (в ряде случаев еще младенцы) от нескольких недель до двух лет.

Предполагается, что клоны будут бесконечно самовоспроизводиться и моделировать необходимую для выживания биологическую эволюцию.

Мужчины больше не нужны, так как не приносят пользы. Несокрушимые женщины-бойцы, более выносливые, чем их мать. Более выносливые, чем все поколения женщин, которых тысячелетиями держали в подчинении и угнетали. Исторический переворот, совершенный именем богов и благодаря науке. Запрограммированная евгеника. Его маленькие «Иези», как он их называет. Его убийцы-сердцеедки, предназначенные для того, чтобы создавать и воссоздавать только то, что предусмотрено и предусматриваемо.

Что касается ученых, то никто и никогда не тревожил их, словно они неприкасаемы, невидимы, словно их не существует. Ни один сосед или не в меру любознательный местный чиновник — никто не сует нос в их темные дела. Если кто-то из ученых, персонала или личной охраны Сахара задает слишком много вопросов, он заканчивает в зале 120 или с пулей в затылке.

Хотя нет, была история с той немецкой исследовательницей, Анке.

Молодая идеалистка, тридцать четыре года, вся жизнь впереди, — перед ней были открыты двери лучших международных исследовательских институтов. Долгие месяцы она верила в утопию научно-технического прогресса. Стремясь скорее продвинуться вперед, взбежать по карьерной лестнице, она приняла предложение СЕРИМЕКСа и его спонсоров о найме на работу. Она уже предвкушала получение Нобелевской премии. А потом ее направили в фиолетовый отсек, и ее видение вопроса кардинально изменилось.

Конечно, никто не попадает в команду Ханса Финхтера случайно. Нужно иметь природную склонность к повиновению и адаптации, а также недюжинный ум и энергичность. Все это было у Анке Дрешер. Процедура приема на работу проста: заполнение анкеты, подписание контракта и вживление нескольких чипов геолокации, не ломающихся обнаружению. И только тогда ученого знакомят с тем, что его ждет, позволив понаблюдать со стороны за текущим экспериментом. О том, чтобы отказаться, уже не может быть и речи, — разве что опуститься до незавидного положения подопытного Каролы в зале 120. Но этого Анке, естественно, не знала. Она была счастлива, что так быстро доросла до приглашения в команду Финхтера, и не прочла контракт целиком.

Анке терпела полгода, а это уже подвиг. Большей части ее предшественников в среднем удавалось продержаться не больше трех месяцев, после чего они оказывались за зеркальными стеклами зала 120. Но она была идеалисткой, к тому же, очевидно, немного наивной. Она пыталась мягко протестовать. Но Сахару неведома мягкость. Анке хотела напугать их судом, указав на юридические недостатки контракта и пригрозив рассказать об исследованиях, хотя на самом деле видела лишь ничтожную их часть.

Я была там в тот день, когда она подписала свой смертный приговор.

— Вы предлагаете мне посетить осеннюю школу «Модулярные функции 2001», финансируемую европейской общественной организацией. Вы знаете, что я не буду участвовать на таких условиях, я заявляла об этом еще несколько месяцев назад. Я не продаюсь военным. Да будет вам известно, десятки тысяч студентов и практикантов во всем мире, какова бы ни была их специализация, подтвердят, что ученый никоим образом не может сотрудничать с людьми, чья единственная цель — использовать прогресс для развития вооружений. Как можно опуститься от фундаментальной науки до прикладной, до техники, до скобяной лавки?

На этом ей следовало бы остановиться.

Может, они и не придали бы этому значения. Посчитали бы минутной слабостью и напичкали Анке имеющимися на такой случай таблетками. Но она все говорила и говорила, и, разочаровавшись в ней, они упивались ее речью безо всяких возражений. Чем больше она говорила, тем меньше они возражали. Финхтер позвал Фоба и Фирмини, и они продолжили слушать вместе. Анке даже не отдавала себе отчета, что перед ней комиссия специалистов, принимающая выпускной экзамен.

Она говорила о том, какую опасность некоторые исследования представляют для окружающей среды, для людей, и особенно для женщин. Анке была превосходно осведомлена, и прежде чем приступить к действию, они хотели узнать, как много информации она сможет выдать. Наконец Карола и Фоб начали проявлять раздражение. Анке заметила перемену в их поведении, но не смогла удержаться и добавила:

— Бог ты мой, должен же здесь найтись хоть кто-то, кто не будет молчать при виде всего этого! В наши дни процветает отвратительная подпольная торговля, связанная с деторождением, расширение рынка медицинских товаров и услуг благодаря био- и нанотехнологиям, якобы этически оправданное.

Анке увлеклась. Ей хотелось высказать все, что было на сердце, но получалось как-то сумбурно. Терпение Каролы лопнуло.

— Довольно! Вы ничего не понимаете. Добрая воля сторонников прогресса безгранична, дорогая моя Анке. Сегодня все готовы жить с искусственными органами, так же, как привыкли жить в мире ядерной энергии и атомной угрозы. И если они еще утверждают, что думают самостоятельно, то это лишь попытка продлить иллюзию свободной воли, иллюзию, которую они питают по поводу собственной инициативы, тогда как мы, ученые, всегда решали за них. Бедная Анке, раскройте же глаза! Когда человек согласился с существованием генетического кода и с тем, что ему объясняют, как этот код работает, он признал, что, в сущности, является лишь органическим придатком, громоздким периферийным устройством, подсоединенным к всемирной сети через информационный терминал. К счастью, человек эпохи постмодерна осознает это гораздо лучше, чем вы. Нравится вам это или нет, он признает, что его породила технологическая цивилизация — как биотехнологическую форму жизни, в которой цивилизация нуждается для непрерывного развития и роста. Право и долг ученых — принимать решение о генной коррекции, когда это необходимо. Она нужна человеку, как нужно было одомашнивание животных, позволившее улучшить породы путем отбора качеств, непригодных для жизни в дикой природе.

Анке слушала, пораженная.

— Но самое интересное впереди. Приведу один пример. Будущее искусственного оплодотворения, конечно, не в лечении бесплодия, а в выборе качеств эмбриона. На это есть спрос, Анке, посмотрите вокруг — все жаждут этого. Пары умоляют дать им такой шанс. По какому праву им отказывают, согласно чьим нравственным убеждениям? Во всяком случае, это не убеждения большинства. С такими прискорбными ограничениями сталкиваются и другие методы и технологии. Гормоны роста, пренатальные исследования — примеров сколько угодно. Конец генетической лотерее, отныне у нас есть возможность выбирать, сортировать, оценивать и брать лучшее. Зачем лишать себя выбора? Биотехнологические нанопротезы позволяют сгладить человеческие недостатки и улучшить рабочие характеристики. И мы, ученые СЕРИМЕКСа, возлагаем на это все наши надежды, разве вы не знали? Разве вы не разделяете наших идей? Видимо, нет, и поверьте, я сожалею, так как вы были одним из лучших сотрудников.

Она сделала упор на слово «были».

— Что такое ваша сила по сравнению с силой набирающего обороты прогресса, с пришествием нового человечества? Благодаря чудесам технологических достижений слепой сможет видеть, бесплодная женщина — родить ребенка, инвалид — двигаться, слабоумный и невежда обретут знания, импотент — наслаждение, а производитель — каналы сбыта товаров. Это и отличает человека от животных: он способен мутировать, не дожидаясь, пока тысячелетия и эрозия горных пород подведут его к этому мелкими, последовательными и ужасно медленными шажками. Но вы не примете участия в проекте, госпожа Дрешер.

— Но…

— Это не вопрос и не предупреждение. Вы не примете участия в проекте — это факт.

Сказав это, Карола вызвала по внутренней связи двух мужчин в белом из своей команды. В сопровождении тех, кто присутствовал при беседе, они провели Анке через лабиринт подземных коридоров больницы Сент-Элен и остановились у двери, которой она прежде не видела. Карола поднесла указательный палец к люминесцентному микроскопу, установленному рядом с дверной ручкой. Он считал коды доступа, высеченные фемтосекундным лазером на внутренней стороне ее ногтя. Раздался металлический скрежет, и дверь открылась — за ней оказался зал 120.

Во второй комнате уже бесились двое шизофреников.

Фирмини наблюдала сцену с нескрываемым удовольствием.

— Как нам повезло, что у нас всегда есть сырье.

— Жутко полезный человек этот Даниэль Бедда.

— Сырье само плывет к нам в руки, даже когда мы этого не ждем.

— Значит, еще быстрее заполним протокол наблюдений, — подытожил Финхтер.

Моя очередь наступила через три четверти часа, Фирмини подготовила для меня первоклассную программу.

Сразу после Анке.

Ее сердце отказало вскоре после второй инъекции, с начала процедуры прошло всего двадцать минут.

Я непобедима. Я верю в это. Нет, лучше, — знаю. Так сказал человек-в-сером. Я не должна поддаваться таким мыслям. Я слишком много вынесла, чтобы сдаться теперь.

Эндрю, молодой турист, которого я выбрала, что-то говорит мне. Должно быть, прошло уже несколько минут с того момента, как я перестала его слушать. Похоже, он принимает это за молчаливое согласие. По крайней мере, молчание нисколько не смущает его и не мешает обнять меня за талию, продолжая шутить. Я увожу его из бара. Мы пересекаем площадь и проходим несколько сотен метров по направлению к выезду из города. Ступаем на извилистую тропинку соснового леса. Воздух теплый. Где-то надрываются сверчки. Я снимаю шорты и трусики. Мы ложимся на ковер из сосновых иголок. Поднимаю глаза. Небо усыпано звездами, одна ярче другой.

«Какая из них — Астарта?»

Какая звезда моя?

Может, и никакая.


Проходит четверть часа. Молодой англичанин глуповато улыбается. Он быстро заснул под действием седативного средства, которое я держала под языком во время акта и незаметно передала ему, когда он кончил. Не очень впечатляюще. Да и не очень изобретательно. Я не испытала ни малейшего удовольствия. Достаю из сумки приготовленный Каролой шприц и ввожу ему под кожу раствор с наночипами геолокации. Прокол не виден невооруженным глазом. Теперь его передвижения можно будет отследить. Куда бы он ни пошел и что бы ни сделал, человек-в-сером узнает об этом. Ему расскажут датчики. Сердечный ритм, уровень адреналина в крови, давление, температура — наночипы отправят полный отчет о физическом и эмоциональном состоянии молодого человека.

Главное, они будут держать нас в курсе относительно возможного распространения вируса, которым я, вероятно, заразила его в тот момент, когда он кончал. Вирус становится еще эффективнее, если есть согласие.

Контроль невозможен без доверия. А доверие — всего лишь мягкое напоминание о самоконтроле.

Я оставляю молодого человека наедине с его фантазиями о фаллической славе, Сахар уже на месте и ждет меня в машине.

Я должна представить рапорт.


ПРИВА,

7 ноября 2007

Вот уже час, как Натан курит сигарету за сигаретой. Он вкратце объясняет Лоре и Камилле, что заставило его принять такое решение. Рассказывает о папке и о надписи на обложке. Говорит, что понимает — все эти дни он вел себя не очень-то разумно, особенно в последние часы. Что они еще могут передумать и уйти, что он не обидится.

И снова прикуривает.

Камилла замечает, что из-за запаха дыма их могут обнаружить. Он тушит сигарету и чуть приоткрывает окно, чтобы проветрить палату. Лора поражена его наглостью. Их преследователи наверняка видели, что они не вышли из больницы. Где-то там, должно быть, уже кричит директор.

Между тем из коридора не доносится ни звука. Время идет, в комнате сгущаются сумерки. Сидя на кровати, Натан думает, что хотел бы остаться с Лорой наедине. Достаточно лишь раз взглянуть на нее, чтобы убедиться, что именно в эту минуту она не разделяет его чувств. Ему хочется курить.

«Чем я рискую?»

Ответ: Бахия, Александр, Дени.

Тела со следами пыток.

Камилла и Лора шепчутся в углу. И о чем они могут говорить? Он достает из пачки «Джон Плейер» сигарету и чиркает спичкой. Девушки перестают шушукаться и одновременно поворачивают к нему головы, в их взглядах читается упрек. Он пожимает плечами и продолжает.

«И это человеческое число…»

Число не волнует его само по себе. Его значение и математические свойства достаточно известны, чтобы проследить историю. Находка для фанатов, стремящихся приписать всему живому числовые значения. Уникальность числа заключается главным образом в том, что кое-кому из одержимых этой идеей ученых оно мерещится практически всюду, от Ветхого Завета до числа и золотого сечения, включая высоту Голгофы, где был распят Христос. Натан уже не помнит точной цифры, но составляющие ее элементы в сумме дают число 18, которое, в свою очередь, может быть разделено на три равные части: 18 = 6x3 = 6 + 6 + 6. Отсюда знаменитое число Зверя 666, которому противостоит 999, число антизверя. Значит, число человеческое, — потому что соотносится с человеческими математическими расчетами.

«Всего-навсего вычисления».

Нет, здесь должно быть что-то еще.

С тех пор как в окно перестало бить солнце, температура заметно упала.

Время бежит быстро, только шум машин, проезжающих по улице в нескольких десятках метров под ними, нарушает затишье. Ни звука внутри здания. Больничная тишина. Камилла подходит к Натану. Когда она дотрагивается до него, чтобы обратить на себя внимание, он вздрагивает.

— Я не заметила, что ты спишь.

— Я дремал.

Он поворачивается к ней.

— Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо. Я с полудня не курила, теперь голова заболит. И потом, это помогает мне не уснуть… Желание курить, я имею в виду.

— Понимаю.

Он садится на край кровати. Трет глаза и кашляет.

— Сколько времени?

— Скоро час.

Лишь некоторое время спустя эта информация пробивается сквозь окутавшую его дымку сна. Натан не дремал, а крепко спал. Он встает и подходит к окну, надеясь увидеть там что-нибудь интересное, отвлечься. Но в этот час улица пуста.

Он закуривает и окидывает взглядом палату. В потемках уже почти ничего не различить. Камилла и Лора отдыхают на кровати. Он стоит так добрых полчаса, потом закуривает последнюю сигарету из пачки, чтобы унять терзающий его голод. Идет попить в маленькую ванную, расположенную около входа. Открывает кран — воды нет.

— Черт.

— Как думаете, они поджидают нас внизу? Меня мучит эта мысль.

— Понятия не имею, Камилла, но с того момента, как мы вошли в эту лечебницу, я не перестаю вспоминать Бахию и Александра и говорю себе, что с нами может случиться то же самое.

— Думаешь?

— Предполагаю. А может, мы параноики. Может, ответ на наши вопросы нужно искать где-то между Лионом и Греноблем, может, он никак не связан с больницей Сент-Элен.

Он чувствует, что в голосе появляются тревожные нотки, и старается подавить их.

— В худшем случае мы можем попасть в комиссариат Прива за попытку взлома. Подумаешь, проведем ночь в участке, зато в себя придем.

Лора прерывает их. Она указывает на дверь.

— Уже 2.10, пошли.

Они покидают палату и возвращаются тем же путем, не встретив никого, кроме санитара, от которого им удается вовремя спрятаться в шкаф. Меньше чем через пятнадцать минут они оказываются перед кабинетом директора.

Лора не скрывает удивления.

— Странно… Я считала их такими последовательными, осторожными.

Натану хочется, чтобы ответ звучал непринужденно:

— Посмотрим, может, они ждут нас внутри.

Получилось громче, чем он предполагал. Несколько секунд его слова эхом отдаются в коридоре, и эти мгновения кажутся им вечностью. Он достает из кармана карту и вставляет в считывающее устройство. Дверь открывается с тихим щелчком. Они быстро заходят внутрь и запираются, прежде чем зажечь свет.

К большому облегчению Натана папка по-прежнему лежит на столе, там, где он ее и заметил. Ему не почудилось. Надпись на месте, никаких других пометок нет. «Или имя Зверя, или число имени его…» Едва он начинает расстегивать опоясывающий папку кожаный ремешок, раздается громкий голос:

— Добрый вечер, уважаемый господин Сёкс!

Дверь широко распахнута, с порога на них смотрит Лапорт-Доб, по бокам — два амбала. Стоящий рядом мужчина с насмешливой улыбкой направляет на них револьвер.

«Никаких шансов на побег».

Старик переоделся. На нем темный костюм и серая водолазка. Немигающие взгляды его головорезов устремлены на троих непрошеных гостей, в то время как сам он с рассчитанной небрежностью смахивает с рукавов пиджака воображаемые пылинки.

На лице директора появляется выражение удовольствия.

— Мы ждали вашего визита.

Ледяной тон. Вместо притворной любезности и дрожащего голоска, какой был у него днем, — сухой, резкий, стальной голос. Натан замер. Он надеялся, что успеет ознакомиться с содержимым папки. Он не очень-то сомневался в исходе их рейда, неоднократные предостережения Лоры укрепили его в этом предчувствии. Но интуиция подсказывала, что до утра он узнает правду. Это единственное, на что он уповал, похищая карту.

— Кто бы мог подумать, что у провинциального профессора хватит наглости сделать такое! Удивительно, не правда ли, дорогой Тексье?

Лапорт-Доб поворачивает голову к коренастому мужчине, держащему в руке револьвер.

— Жаль, конечно… Лучше б вы выбрали побег…

Натан стискивает зубы.

— Не могу поверить — вы что, действительно надеялись, что мы не будем вас здесь ждать? Вы меня очень разочаровываете. У меня пропала карта, служащая, дежурившая при входе, не видела, чтобы кто-нибудь покидал здание. Какая наивность! Или вы на это и рассчитывали? В конце концов и такое возможно. Но это только сильнее расстраивает меня. Не знаю, я воображал себе проницательный, чуткий ум. Я читал ваши работы и ожидал от вас большего.

Натан не двигается.

— Ну и что, собственно, вы искали?

Лапорт-Доб надвигается на них, оттесняя к стене.

— Вас интересует эта папка? Ведь так? По вашим глазам, в которых светится глупая смешная ярость, я вижу, что так. Я прав? Вам, наверное, хотелось бы узнать, что там внутри? Как забавно. Правда, забавно, Тексье?

Он смеется, обнажая идеальные зубы. Тот, кого он назвал Тексье, расплывается в садистской улыбке, и у Натана пропадает последняя надежда на благоприятный исход.

— Или, может, вы успели заглянуть туда?

Он безразлично поигрывает ремешком папки.

— Нет.

К сожалению.

— Как я могу вам верить? Вы шипите, как змея. В вашем голосе слышится ложь. Вы поселили в моей душе сомнения, и мне теперь нелегко будет от них избавиться.

Он умолкает и на мгновение задумывается. Ни один из его подручных не шелохнется.

— Я, конечно, взволнован и разочарован, но главное — эта история глубоко оскорбила меня. Вы перешли все границы. Сегодня вы поставили меня в очень неудобное положение не только перед моими служащими, но и перед руководством. Однако вы, похоже, кое-чего не знаете: я, как и все присутствующие, подотчетное лицо. Я слон. А вы — пешка. К несчастью, мое начальство не столь сговорчиво, как я. Не знаю, что вы видели в этой папке. Хотелось бы верить, ради вашего блага и блага ваших подруг, что вы говорите правду и не успели открыть ее. Искренне на это надеюсь. Тем не менее, как вы понимаете, я не могу сделать вид, будто ничего не произошло. К тому же у меня… как это сказать… есть на этот счет определенные предписания.

Внезапно Натан, собрав все силы, с яростным криком кидается на старика, на лету хватая со стола нож для бумаги. Но прежде чем он успевает приблизиться к жертве, в комнате раздается громкий хлопок.

Крик.

«Два».

Бешеный прыжок Натана прерывается. К его ногам падает листок. Он опускает руки, смотрит на пол, затем с трудом поднимает голову. Лапорт-Доб по-прежнему не сводит с Натана глаз, гнев искажает его лицо. Он не отступил ни на шаг.

Натан смотрит на свою правую руку, разжимает ладонь, и нож падает на пол. Кажется, будто падение длится вечность. Он внимательно прислушивается, концентрируется, бросает вдогонку за ножом все свои чувства, но до его ушей не доносится ни единого звука, он ничего не видит. Ему холодно, он перестает чувствовать свои пальцы и наконец валится на паркет.

В лужу собственной крови.

За его спиной раздается окрик, который слышат только Лора и Камилла:

— Отведите женщин в подземный блок. И чтобы ни звука, незачем ставить всех в известность. Если будут кричать, вы знаете, что делать. Фоб наверняка где-то здесь. Если нет, срочно вызовите его. И разыщите Каролу, она, наверное, дома. Скажите, что это приказ Сахара и что он скоро будет здесь. Я немедленно предупрежу его. Бедда и Коломбе также должны быть у меня в кабинете через полчаса.

Пару секунд он разглядывает тело Натана, распростертое у его ног, и добавляет:

— А потом я займусь этим пакостником.


ПРИВА,

17 ноября 2007

О Астарта, мать моя, услышь мольбу твоей дочери, твоей посланницы в мире людей. Узри кровь, бурлящую в моих венах и толчками омывающую стенки черепа. Тебе ведь знаком гнев Сахара? Услышь, как стекло с глухим стуком разбивается о мое нагое тело. Ощути зияющие раны, которыми они покрыли мои бока и руки, — из них выскальзывают длинные черви, белые и шелковистые. Почувствуй их медленное продвижение к поверхности моего тела. Пойми, они стремятся покинуть его, и я не хочу больше удерживать их.

Узри мое сомнение, о Астарта, багряная царица. Укажи мне путь, я так в этом нуждаюсь. Прямо сейчас. Молю, пошли мне одно из тех спасительных видений. Неделями я ищу тебя во тьме, но ты мне больше не являешься. Нет больше ни багрянца, ни пламени, ничего. Я схожу с ума. Ты исчезла без следа. Мне страшно. День и ночь я дрожу. Теперь, когда вирус во мне, ты покидаешь меня?

Ты моя мать. Ты нужна мне.

Прямо сейчас.


ПРИВА,

15 ноября 2007

Кругом темно и влажно, давящая атмосфера. Сознание тонет в оглушительном шелесте крыльев. Невозможно думать. Физически невозможно сосредоточиться в этом гомоне. Никакой возможности для работы нейронов. Поле, обычно занимаемое мыслью, усеяно противопехотными минами и кратерами, глубокими, как колодцы. Непроходимый путь. Один только вид траектории, прочерченной красным мелом по этому смертельному лабиринту, заставляет его взвыть от боли.

Натан пытается продвинуться вперед.

У него в голове разрываются бомбы, образуя глубокие ямы. В них свистит ледяной ветер. Вой переходит в крик, а потом в грохот дробилки, вокруг которой плодится множество микроскопических резаков, вгрызающихся в плоть. Ни единой капли крови. Ожидая увидеть ее, Натан начинает щупать руками. Он роется в студенистой массе мозга и вынимает оттуда пальцы, отчаянно надеясь обнаружить на них следы крови. Шелест крыльев мешает ему сосредоточиться.

Может, там все-таки есть кровь?

«Никак не могу увидеть ее».

Перед глазами плывет. Но это не просто муть. Есть еще что-то. Одноцветная муть.

Красная.

Кровь, которую он ищет в черепной коробке, заливает глазные яблоки. Он теряет равновесие и падает.

Натан кричит. Приподнявшись, он пробует нащупать в темноте стол, шкаф, какой-нибудь предмет, за который можно было бы ухватиться. Натыкается на металлический поручень, который крепится к стене. Краснота исчезла, но оглушительный шум по-прежнему здесь.

Внезапно он чувствует себя легким, как птица. Он почти потерял вес, только на руки, вцепившиеся в поручень, еще действует сила тяжести. Ощущение покоя побуждает его разжать пальцы и обхватить руками голову, чтобы защитить от возможных ударов.

Череп цел.

Раны, в которые он еще несколько минут назад погружал пальцы, затянулись.

Его тело поднимается над полом, парит в комнате без потолка. Он раздет, и его член, как ни странно, висит, — единственное, что противоречит видимому отсутствию притяжения. Тело удерживают невидимые руки. Пол сплошь покрыт желтоватыми лужицами. От них исходит сильный запах мочи. Лужицы разрастаются и сливаются воедино.

Моча поднимается все выше, стремительно поглощая стоящую в комнате мебель.

Теперь здесь остался только Натан, и его член свисает над этим бассейном мочи. Натан хочет повернуться, чтобы избежать контакта с жидкостью, в которую вот-вот окунется, но у него не выходит. Он напрягает мышцы рук, бедер, живота, но они не слушаются.

«Уровень поднимается».

Паника.

Когда между жидкостью и его пенисом остается всего тридцать сантиметров, раздается слабый всплеск, и движение резко прекращается.

Тишина, почти абсолютная.

Гул исчез. Натан слышит, как бьется его сердце.

Озноб.

По поверхности жидкости пробегает ветерок, у Натана встают дыбом волосы. Его охватывает чувство абсолютной пустоты. Жидкость колышется. Легкая рябь, потом бульканье. Она темнеет, постепенно покрываясь чем-то, что Натан принимает за водяных пауков. Со всех сторон стекаются паукообразные на длинных ножках, на него надвигается целое полчище. Точнее, на его пенис, свешивающийся вниз.

Когда пауки уже почти добрались до вертикали члена, из жидкости с головокружительной скоростью поднимается полая трубка диаметром в четыре сантиметра и за пару секунд втягивает в себя пенис. Натан в панике. Его сердечный ритм ускоряется, когда он видит, что пауки теснятся у нижнего отверстия уретральной трубки, излучающей яркое сияние. Пенис невыносимо зудит. Натан сжимает светящуюся трубку руками, тщетно пытаясь оторвать ее. Трубка образует с его членом единое целое, и он едва не лопается от паразитов, в огромном количестве проникающих внутрь. Руки Натана сжимаются. Мышцы предплечий каменеют в мертвой хватке. До него вновь доносится шелест крыльев.

Вытаращив глаза, Натан открывает рот, чтобы закричать, но не может издать ни звука.

Теперь под ним торчит множество других трубок разных размеров, они поддерживают его тяжелеющее тело. Внезапно комнату озаряет свет. Шум, запах и жидкость исчезают так же стремительно, как появились.

Сознание Натана меркнет.

Провал.


Утром десятого дня к Натану возвращается ясность мысли. Смутное представление о времени, прошедшем с того момента, как он упал в кабинете Лапорт-Доба. Ни малейшего понятия о том, в какое время суток он очнулся. Единственные ориентиры — слабая боль в шее и чудовищная мигрень. На то, чтобы выйти из забытья, в котором он пребывал все эти дни, у Натана уходят целые сутки, по крайней мере он предполагает, что часовая стрелка совершила полный оборот.

Он понимает, что раздет.

Первая реакция — попытаться сесть на койке. Но шея болит куда сильнее, чем он думал. Он осторожно подносит к ней правую руку. И натыкается на отвратительный вздувшийся шрам. Указательным пальцем он нащупывает торчащие нити, шов еще не сняли. Натан никак не может вспомнить, что с ним произошло. Выяснит потом. Главное, его лечат.

В палате приятная температура. Натан осматривается. Из углубления в потолке льется рассеянный синеватый свет. Судя по тому, сколько места занимают кровать, умывальник и небольшой унитаз, палата, в которой он находится, не превышает по размеру семи-восьми квадратных метров. Стены и потолок белые и гладкие. Белая краска нанесена прямо на бетон. Хотя, возможно, между ними есть тонкий слой штукатурки. Ни одной панели или плаката. Ни окна, ни слухового окошка. Только черная металлическая кровать, керамические раковина и унитаз.

Самое интересное в палате — это дверь. Металлическая дверь шириной в шестьдесят или семьдесят сантиметров и более двух метров высотой, висящая на вваренных в бетон петлях. Нерушимая на вид. В ней два окошка, закрытые снаружи заслонками. Верхнее, очевидно, предназначено для наблюдения за палатой.

«Я узник».

Второе окошко, довольно широкое, но низкое, служит, вероятно, для передачи пищи. Натан переводит взгляд на раковину.

Он в одиночной камере.

Здесь нет крыс, деревянной миски или посланий, выцарапанных ножом на стенах, как в сериалах про полицию, но тем не менее кто-то держит его в плену. Как давно? Как ни странно, его это не волнует. Словно ему наплевать.

Сейчас это не главное.

Наверное, действуют успокоительные, которые ему кололи, пока он спал. Кроме того, он не хочет ни есть, ни пить.

«Меня кормили».

Натан пытается воскресить в памяти основные события, произошедшие за последние сутки-двое, однако несмотря на то, что, судя по состоянию раны, он находится здесь уже довольно давно, он ничего не помнит. Три, четыре дня. Может, больше. В него стреляли.

«Кто?»

Мужчина. Нет, несколько мужчин.

«Где?»

В кабинете директора больницы.

Теперь он все вспоминает. Экскурсия, бег по лестницам, попытка взлома, выстрел. Сколько нужно времени, чтобы кожа затянулась после пулевого ранения? Таким вопросом он никогда прежде не интересовался.

Натан поднимается. С трудом. Он едва держится на ногах. Колени дрожат так, словно он пробежал марафонскую дистанцию.

Льющийся из плафона свет становится ярче и постепенно меняет оттенок, переходя в желтый. Натан не сразу замечает это, настолько замедлились его рефлексы.

Все вокруг начинает кружиться.

Головокружение вынуждает его снова сесть на край кровати. Перед глазами сплошное расплывчатое пятно. Он вытягивается во весь рост, не потрудившись накрыться одеялом, и ждет, пока это пройдет.

И вдруг осознает, что он один.

«Где же Лора и Камилла? Живы ли они еще?»

Ответ: да, конечно.

«Заточены ли они, как и он, в подземельях СЕРИМЕКСа? И вообще, находится ли он по-прежнему в Прива?»

Ответ: нельзя утверждать наверняка.

Его охватывает страх.

Вся эта белизна, пусть даже синеватая или желтоватая, вызывает тревогу.

«Где я?»

Палата вращается с бешеной скоростью. Из-за двери слышится вой, сопровождаемый короткими резкими вскриками.

Натан закрывает глаза и пару мгновений пребывает во власти бредовых видений. Потом он валится на матрас и снова теряет сознание.


ПРИВА,

17 ноября 2007

— Господин Лапорт-Доб, почему их не поместят в зал 120?

Лоик Эшен старается скрыть нетерпение.

— Слушай, дурак, пока Хозяин не примет решения, мы просто следим за ними, и все, точка. И нечего было назначать мне встречу ради такого вопроса.

— Сахар что, свихнулся? Мы же не будем держать их тут неделями? Вы ведь знаете, что Сёкса ищут…

Гзавье Лапорт-Доб раздраженно обрывает его.

— Насколько мне известно, не здесь.

Глаза Лоика горят гневом.

— В конце концов давайте рассуждать здраво, — рано или поздно все равно найдется кто-нибудь, кто сообщит его приметы или приметы девушек, это же очевидно! Во-первых, секретарша, которая дежурила у входа… Кстати, где она? Сегодня утром я ее не видел.

Директор ухмыляется, поглаживая голову.

— Вы же ее не…

— А что нам оставалось делать? Как раз сейчас она успешно проходит вторую серию опытов в зале 120. Просто терминатор по части размножения. Уже перепортила мне двух подопытных самок и одного самца. Поразительная выносливость. Редко встретишь такую боевую малышку. Почти такая же сильная, как Иезавель…

По его нижней губе стекает тоненькая струйка слюны.

«Старый козел», — думает Лоик, но берет себя в руки.

— Не используйте таких слов, когда говорите об Иезавели, господин Лапорт-Доб. Вы знаете, что ставите под угрозу нашу общую физическую неприкосновенность.

— Ты думаешь, Хозяин остановится на нашей физической неприкосновенности? Очень наивно.

— Я не то хотел сказать.

— Не нужно со мной так разговаривать, Лоик! По-моему, ты превышаешь свои полномочия. Ты хороший сотрудник, об этом и говорить нечего, и у Сахара ты, бесспорно, на хорошем счету. Хотя я не очень-то понимаю, почему. Наверное потому, что тебе долгое время поручали заниматься его дочерью и ты одного с ней возраста. Короче. Я надеюсь, ты не такой идиот, чтобы испытывать к ней какие бы то ни было чувства.

Лоик на долю секунды опускает глаза, прежде чем снова спокойно посмотреть на старика.

— Мне показалось, или ты сейчас смутился?

На этот раз Лоик не опускает глаз.

— Вам показалось.

— Хорошо… Ты быстро отреагировал, когда Сёкс и его друзья начали нас разыскивать, и снабжал нас ценными сведениями об их передвижениях. Вспомни, ты делал только то, что мы тебе велели. И ничего больше. Любая неудачная инициатива с твоей стороны повлекла бы за собой ответственность.

— Я редко ошибаюсь.

— Твое предчувствие оказалось верным. И это единственная причина, по которой я согласился на эту встречу. Но не вздумай вообразить, что это дает тебе право путаться у меня под ногами. Знаю я таких молодых карьеристов… я их здесь много повидал, и почти все кончили в зале 120. Если я могу дать тебе совет, — не закусывай удила. Я и сам был таким, как ты, и закоснел бы в калифорнийской дыре, если бы не встретил Питера с его видениями, предчувствиями и его гением.

Он вынимает из кармана платок и промокает лоб. Потом обходит письменный стол и осторожно садится в кожаное кресло. Поднимает голову.

— Так что вопрос о пленных закрыт. До нового приказа, то есть до тех пор, пока Сахар не даст новых инструкций, мы ничего не предпринимаем. Ясно?

Потом:

— Можешь идти.

Но Лоик не шевелится и продолжает пристально смотреть на него.

— Я только что велел тебе выйти! Ты что, ждешь, пока тебя выведут мои люди?

— Ну, я…

— Что еще?

— Я просил о встрече с конкретной целью. Вопрос о зале 120 был лишь предлогом.

— Короче!

— Я хотел бы получить разрешение еженедельно посещать Сёкса.

— Что?! Ты хочешь взбесить меня? О чем мы только что говорили? Разве я не ясно выразился?

— Я прошу лишь разрешить мне еженедельные посещения, на час или даже меньше, чтобы я мог побеседовать с ним и попытаться выяснить, какую пользу нам удастся извлечь из всего этого. Возможно, есть вариант получше, чем отправить его в зал 120 для опытов.

Старик встает и скептически смотрит на него.

— Объясни.

— Сёкс — особенный подопытный. Я уверен, Сахар тоже так считает, этим объясняется его нерешительность и то, что он так печется о Сёксе. Он содержится в специальных условиях и даже не привязан в своей камере! С помощью освещения имитируется время суток, чтобы не сбились его биологические часы. Пищу приносят в установленное время. Она сбалансирована. Все же есть более эффективные способы заставить человека заговорить, вы не находите?

— У Сахара пока не все карты на руках. В его проекте остались кое-какие бреши.

— И есть вероятность, что Сёкс заполнит хотя бы одну из них, верно?

— Ну, можно и так сказать.

— Я так и думал.

— Продолжай.

— Я считаю, нужно наставить Сёкса на путь истинный. Есть много способов сделать это. Но прежде всего мы должны точно узнать, что у него на уме. Получше изучить его, прощупать слабые места. Для этого мне потребуется побеседовать с ним. Он ведь на какое-то время останется там?

— Сахар может передумать в любой момент, если в его распоряжении появятся новые сведения, но пока ничего не решено окончательно.

— Две, три недели? Больше?

— Я бы сказал, как минимум месяц.

— Великолепно.

— Хорошо. Даю тебе разрешение на ежедневные посещения.

Лоик доволен. Такого он не ожидал. Старик в очередной раз доказал свою проницательность и не стал ставить палки в колеса. Он все же старается не особенно демонстрировать свою радость. Наедине с милейшим Натаном — какое же удовольствие!

— Ни слова Сахару.

— Как я понимаю, это должно остаться между нами?

— Да, ты правильно понял. Во всяком случае, пока. Я оставляю за собой право все отменить, если ты потерпишь неудачу или если я почувствую, что Сёкс пытается манипулировать тобой. А если кто-то и сообщит об этом Сахару, это буду я. Запомни хорошенько. И даже не пытайся обойти меня.

— Вы переоцениваете Натана, господин Лапорт-Доб. Он не крепче остальных. Достаточно лишь надавить в нужном месте. К тому же вы недооцениваете меня. У меня, в отличие от вас, есть как минимум один козырь.

— Какой?

— Я единственный, кто знаком с Сёксом уже больше года. Признайте, это преимущество пригодится вам в тот день, когда Сахар потребует от вас отчет.

— Возможно, Лоик, возможно.

Директор улыбается, снова устроившись за письменным столом. Он контролирует ситуацию.

— До свидания, Лоик. Я отдам соответствующие распоряжения. На какое время ты хотел бы назначить посещения?

— Утром, перед завтраком.

— Почему?

— У меня есть идея на этот счет.

— Договорились.

Лоик подходит к двери, на мгновение останавливается и оборачивается к директору.

— Последний вопрос. Что с девушкой? С Камиллой.

Старик улыбается.

— Ею по очереди занимаются два моих человека. Не знаю, как еще мы могли бы ее использовать. Сахар по-прежнему не хочет, чтобы я ее трогал. Я имею в виду, с научной целью.

— Он прав.

— Почему?

— Не забывайте, она — хорошее средство давления на Сёкса. Мертвая или просто покалеченная она станет для нас совершенно бесполезной.

Лапорт-Доб ухмыляется.

— Вы не пожалеете.

— Я никогда ни о чем не жалею. Ты в этом деле можешь только проиграть, а я — только выиграть. При любом раскладе. Между нами пропасть, Лоик. Такая огромная, что у тебя не хватает ума правильно оценить ее глубину. Можешь идти.


ПРИВА,

18 ноября 2007

Натану снится тот же кошмар. Каждый раз появляются новые детали. Происходят незначительные изменения. Но фабула сна и его конец всегда одни и те же. Он висит в воздухе, а под ним — море мочи, которое стремится выкачать из него энергию и наводнить его внутренности паразитами через пенис. Иногда жидкость кипит, в других случаях — тверда и холодна, как металл. Паразитами оказываются то липкие гусеницы, то полупрозрачные черви, то суетливые паукообразные. Видения становятся все короче, но с каждым разом очертания насекомых вырисовываются отчетливее.

Только однажды их заменили маленькие белые мыши с красными глазами. У Натана возникло ощущение, что он может узнать точное количество грызунов, которыми кишит поверхность жидкости. Он четко осознавал, что мышей можно сосчитать.

«Число человеческое», — не раз шепнул ему чей-то голос, пока животные методично раздирали его внутренности.

— Какое число?

Голос ответил:

— Это число знают все. И ты тоже. Ты должен показать свою мудрость и ум и найти ответ. Повторяю тебе, число известно всем, ибо это число Зверя, число человеческое.

Голос умолк.


Камилла дрожит, сидя на матрасе в позе зародыша. Она больше часа оттирала тело с водой. Чтобы смыть следы рвоты. Чтобы в очередной раз отмыться после двух подонков, которые день и ночь сторожат ее дверь, не давая ей и трех часов покоя. Чтобы содрать с себя их грязь, их пот, смешанный с ее потом, их клейкую сперму. Эти десять дней она провела в аду.

Матрас воняет мочой. Белье меняют каждый день, но она не может сдержаться и добежать до небольшого унитаза, стоящего справа от раковины. Живот сводит от страха, и она ходит под себя. А успокоившись, возвращается к раковине и опять наполняет желудок водой. И все начинается заново. От этого ритуала ей становится легче, она и сама не очень понимает, почему. Своеобразный способ очистить тело изнутри с помощью большого количества воды.

Камилла осунулась, похудела, волосы нечесаные. У нее отобрали одежду. Каждый день она мастерит себе платье из простыни. От одного только ощущения наготы желудок сводят болезненные судороги.

А со вчерашнего дня — никого.

Они больше не возвращались.

Ей лишь просунули еду через специальное отверстие в двери. В любом случае, она ничего не может проглотить. Все, что она съедает, через минуту выходит наружу. Она задается вопросом о том, когда вернутся ее палачи. А они вернутся, в этом она уверена. Но потом начинает сомневаться. В какую извращенную игру они с ней играют? Она совсем утратила способность думать. Десять дней страданий уничтожили ее.

Тем не менее Камилла продолжает то и дело ходить к раковине и до крови драить кожу.

Тереть, тереть, тереть сильнее.

Проходит два, три дня — никого. У нее возникают сотни вопросов.

«Жив ли Натан? Как долго еще ей оставаться здесь и терпеть все это?»

Внезапное прекращение физических мучений успокаивает ее и в то же время сводит с ума. Она хочет повеситься и скручивает из простыней импровизированную веревку, но не находит, где ее закрепить. Думает, как бы перерезать себе вены. Еду приносят без приборов, на металлическом подносе, и она пытается смять или разломить его, чтобы получилось холодное оружие, но тщетно. Пробует вонзить сложенный поднос себе в шею, но охрана проявляет бдительность и отнимает его. Тогда она начинает запихивать в горло простыни, надеясь, что задохнется, но снова вмешиваются охранники и уносят их. В конце концов она решает больше не есть. Без толку. Приходит мужчина в белом халате, с бегающими глазками, и насильно кормит Камиллу, пока ее крепко держат два охранника.

Ее тело ей больше не принадлежит.

Свернувшись клубком, Камилла плачет с громкими всхлипами. Ничто уже не может сдержать ее слезы. Литры соленой воды. Целый ручей, река, океан.


Натан открывает глаза. Ему лучше. Шея уже не болит. Мигрень прошла, он впервые спал без кошмаров. Заточение не так уж пугает его. Он с удивлением осознает, что даже неплохо переносит его. Для него нет ничего нового в том, чтобы часами сидеть или лежать, погрузившись в размышления. Обычно в минуты сильной усталости или задумчивости он почти не двигается, сидя за письменным столом или лежа на кровати. Конечно, сама мысль о заключении приводит его в дикую ярость, но ему удается подавить этот порыв и сконцентрироваться на анализе ситуации.

Через несколько минут охранник просунет в окошко завтрак.

«Хочется есть».

Натан быстро сообразил, что раз его держат здесь и так хорошо с ним обращаются, то относительно него не было принято никакого радикального и окончательного решения. На первый взгляд можно даже сказать, что он под защитой у своих тюремщиков. Ни пыток, ни побоев, ни внезапных посещений днем или ночью, ни особых приемов, ни резкого сигнала побудки или оглушительной музыки, призванных расшатать его нервную систему. Пища хорошая, сбалансированная. Он пьет достаточно. И даже получает по бокалу вина с каждой порцией еды.

«Они берегут меня».

Гзавье Лапорт-Доб.

Его начальник или начальство.

С первого взгляда на старика Натан понял, что тот действует не от своего имени, что он подотчетное лицо, а не главное звено цепи. При необходимости старик уже нанес бы ему визит. Значит, они ждут кого-то. Шефа, ответственных за финансы, акционеров или кого-то в этом роде.

«Может, дело просто в деньгах».

В любом случае, отчитаться предстоит серьезно. Они подвергаются огромному риску, удерживая его в плену. Гренобльская полиция в курсе его действий. После убийства Бахии и Александра университет наверняка должен был заявить о его исчезновении.

Остается узнать, что стало с Лорой и Камиллой. Но и тут у него не так много сведений. Исходя из того, что они с Камиллой родственники, он предполагает, что она еще жива. Когда придет время переговоров, она будет полезным средством давления. С какой бы стороны Натан ни рассматривал этот вопрос, на ум приходит только такой ответ, он кажется очевидным. И успокаивает его. Натан не может представить себе тело Камиллы, искромсанное ножом. Эта мысль ему невыносима.

«Лора?»

Загадка.

Они вроде бы не должны знать о ее связи с Натаном. Такая же студентка, как и остальные. Как Бахия и Александр. Ни больше ни меньше. Просто пешка, оказавшаяся не в том месте не в то время. Если бы только он не настоял, чтобы она ехала с ними… Он ни о чем не жалеет, но предпочел бы оказаться в таком положении один. Не было бы всех этих противоречивых эмоций и чувства вины, он был бы более независим.

Натан осматривается. Он пробовал попросить у охранника бумагу и ручку, но у того, видимо, есть на этот счет указания. Он не реагирует на постоянные просьбы Натана.

Натан снова думает об этом числе человеческом, занявшем важное место в его кошмарах, но не может явственно вспомнить, с какой точки зрения открывается ему этот вопрос. Все смешалось. Тем не менее он чувствует, что в осином гнезде, в которое он угодил, это число имеет конкретное значение.

Не все объясняется пресловутой математической красотой. Он отчетливо сознает, что ученые СЕРИМЕКСа не играют в эту игру. Слишком просто. Только вот какой еще подход попробовать? Помимо двусмысленных умозаключений, которые сегодня возбуждают любопытство лишь у некоторых извращенцев, страдающих эдиповым комплексом, Натану абсолютно ничего не известно о выражении «число человеческое». Он догадывается о его смысле, но не понимает, как это можно использовать. Больше всего его смущает латентное противопоставление, заключенное в прилагательном «человеческий». Выходит, есть числа человеческие и нечеловеческие, то есть божественные. Он не уверен, что мыслит в правильном направлении. Нечеловеческие и божественные. Это не одно и то же. Нечеловеческие — значит, свойственные богам? Или нечеловеческие — относящиеся к людям, которые не заслуживают такового звания?

Натан смутно ощущает важность религиозной и мистической константы, стоящей за работами СЕРИМЕКСа. Насколько ему известно, теология различает два способа потерять человечность. Первый — отказаться от моральных ценностей, лежащих в ее основе. Убивать, избивать, насиловать. Но это сомнительный пункт: некоторые убийства, совершаемые в военное время ради благого дела, не осуждаются обществом. Лозунг «Смерть чеченцам», брошенный российским правительством, шокировал лишь ничтожную часть мирового населения. То же и с мирными жителями Ирака. Американское государство истязает и убивает во имя мнимой борьбы добра со злом. Иногда эти события становятся новостью номер один на несколько дней или даже недель, но что потом? В любом случае, другие страны совершают то же самое — с разной степенью тяжести, безнаказанно или нет, богатые они или бедные, промышленно развитые или развивающиеся, демократические или диктаторские, белые или желтые.

«Так что это тупик бесчеловечности».

Один из негласных принципов государственности для граждан западных обществ. Право на бесчеловечность в некотором смысле еще нужно заслужить. Она стала признаком определенного уровня развития.

Цинизм палачей.

Второй способ, конечно, приоритетнее: божественная сущность. Подразумевается, что, созданные по образу и подобию бога или богов, люди стремятся вновь обрести божественную, то есть нечеловеческую, сущность. Но сколько бы Натан ни вдумывался, ему не очень ясны пути достижения божественной сущности. Он неверующий, поэтому ему весьма трудно подпасть под очарование наделенных общими правами Святого духа, Отца-бородача и сына его Иисуса. Если отбросить сам символ, что за ним скрывается? Связь с био- и нанотехнологиями, маркетингом, фармацевтическими исследованиями и трансгуманистами? Тупик нечеловеческого. Вот и все.

В конечном счете разобраться в этой проблеме поможет только один вопрос. Кто способен преступить черту между человеческим и нечеловеческим, если не сам человек?

«Какой же человек из всего этого гадючника преступает черту? Лапорт-Доб?»

Очевидно, нет.

«Тогда кто же?»

Натан предпочитает не смотреть на вещи с позиций морали. Это не приводит ни к чему, кроме обострения чувства вины. И как люди могут до сих пор оправдываться такими жалкими соображениями? Сегодня мораль — это старый дряхлый гермафродит с неузнаваемым лицом. Пол? Не определен. Гуманность? Запылилась. Возраст? Одно можно сказать с уверенностью, Человек ее не знал. Со времен Адама и Евы он довольствовался тем, что описывал ее, основываясь на каких-то смутных воспоминаниях, на генетике, евгенике или теории Дарвина. Кто может почитать ее в наши дни? Как на нее могут ссылаться в такой научной лаборатории, как СЕРИМЕКС? Когда боготворят Адама Смита или Эйнштейна, это еще понятно. По меньшей мере Натан может представить себе это в общих чертах. Но мораль!

И еще эта тема ума и мудрости, нужных для расшифровки. Он вспоминает фразу, которую прочитал на папке:

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число Зверя…»

Неужели этот отрывок из Библии — всего лишь трактат по арифметике? Во всем этом просматривается нечто странное. Искусная помесь картезианской рассудительности и научного рационализма, в центре — морализаторское иудеохристианское ядро, и все это приправлено новейшими технологиями и генетическими манипуляциями. Обжигающий бульон из науки и религии, как в старые добрые времена, когда ведьм жгли на кострах? Новые боги и старые мифы. Мамонт культуры породил сектантскую мышь.

Это все больше напоминает систему, придуманную для оправдания коммерческих или религиозных интересов. Натан должен сосредоточиться на этом направлении, чтобы понять, прячется ли кто-то за этим механизмом, и если да, то кто. Единственная проблема в том, что на данный момент он мало что может сделать. Велика вероятность, что скоро он начнет ходить кругами. Он и его друзья оказались втянуты в самую гущу. Они стали частью процесса, сами того не желая. Чтобы остановить машину, если это еще возможно, прежде всего следует попытаться понять ее.

«Если бы только у меня хватило времени заглянуть в эту проклятую папку!»

Нужно было позаботиться о том, чтобы заблокировать дверь в кабинет.

«Когда ко мне кто-нибудь придет?»

Когда наконец решится его участь?

Пока он, сидя на кровати, задает себе подобные вопросы, у него за спиной раздается непривычный лязг ключей в замочной скважине. Когда настает время приема пищи, охранник ограничивается тем, что просовывает поднос в окошко.

«Посетитель?»

Дверь открывается.


ШОМЕРАК,

18 ноября 2007

Сахар мечется уже десять дней. Он делает мою жизнь нестерпимой. Ходит за мной по пятам. Я больше не выношу его одержимости, слишком важное значение в наших повседневных занятиях приобретает ритуал. Выверен каждый жест. Каждый предмет должен находиться на своем месте, в строго определенном положении. И я один из этих предметов. Теперь я образую единое целое с движимыми и недвижимыми составляющими моего тюремного окружения, которые он перемещает согласно своему постоянно меняющемуся видению правил устройства нашей жизни. Это распределение доводит меня до крайности.

Я сознаю, что ритуализация повседневного всегда тревожила меня и в то же время придавала уверенности. Разновидность дисциплины, которая держала меня в форме. Заставляла, получив мое безмолвное согласие, выполнять все эти движения и идти вперед, к завтрашнему дню. Или просто-напросто к следующей минуте. Без этого я бы уже давно умерла. Потерялась в мире человека-в-сером, где-то между его прорицаниями и навязчивыми идеями. Там нет места Иезавели. Я плохо представляю себе, куда она могла бы втиснуться. В какой ящик? В какую ячейку? Наверное, он поместил бы меня в автоматическую камеру хранения своего мозга, ожидая, что мне удастся выжить.

«Я меняюсь».

Целиком отдавшись проекту, он не замечает этого, но метаморфоза в самом разгаре. В последние месяцы я открыла для себя другие миры, другие видения того, что меня окружает. Меняется моя система координат. Я быстро схватываю. Этой способностью к адаптации я обязана ему. Я словно путешественница без багажа и одежды, десятилетия назад пустившая корни на перекрестке, посаженная там, пред лицом вечного движения, исчезновения дорог и созидания новых, одна шире другой. Для Сахара существует один-единственный путь, в одном направлении, такой же узкий и каменистый, как и его душа. Он держит меня на цепи, по которой ежедневно проезжают тысячи машин. На непрочной цепи. Сахар пугает меня все больше и больше. Я чувствую, что отдаляюсь от него. Думаю, он тоже отдаляется от меня, но не отдает себе отчета.

Именно это вызывает у меня тревогу. Сахар, человек-в-сером и мечты об Астарте — вот все мои ориентиры. Что будет, если однажды эти три столпа рухнут?

«Этот храм — мой дом».

От страха я готова биться головой о стену.

Сахар постоянно взбешен глупостью и некомпетентностью Джона. Мне уже не раз доставалось из-за этого в последние дни. Каждый вечер, когда он возвращается из центра, мне приходится выслушивать нескончаемые монологи. Независимо от того, сплю я или нет, он начинает громко говорить. Швыряет на пол вещи, беспричинно избивает меня, просто чтобы разрядиться. Я снова сплю с ним. Невыносимая ситуация. Для нас обоих. У меня впервые складывается впечатление, что он медлительный, отсталый.

На девятый день заточения Натана, ближе к двум часам ночи, Сахар влетает в комнату, как фурия.

— Какой идиот! Он загубит все мои планы!

Он дрожит от ярости.

— Кто?

— Тупица Джон, кто же еще?

— Что он сделал?

— Что он сделал?! Ты еще глупее его, раз задаешь такие вопросы!

Я получаю жестокий удар по затылку. Но не издаю ни малейшего стона, не вскрикиваю от боли.

— Я все должен делать сам, иначе вы отклонитесь от курса. Это сильнее вас. Вы все время отклоняетесь! Да будет мне свидетелем Ваал-Вериф, вы некомпетентны! Мне всегда приходится справляться в одиночку.

Еще один удар. На этот раз кулаком. Сильнее. В шею. Мне приходится сесть, чтобы выдержать. Внезапно Сахар смягчается.

— Он позволил двоим охранникам делать с девчонкой все, что угодно. С двоюродной сестрой Сёкса.

— С Камиллой?

— Ну конечно, с Камиллой.

«Камилла отдана на поругание охранникам».

Она в их грязных лапах.

Сахар опять выходит из себя. Я больше ничего не говорю и на какое-то время опускаю голову, чтобы он успокоился. Стараюсь не думать о том, чему подверглась девушка. Выжидаю несколько секунд, прежде чем поднять голову, и все же стараюсь не смотреть ему в глаза. Кто знает… Он развязывает шнурки. Снимает правый ботинок.

«Сначала всегда правый».

— Хорошо хоть Тексье меня предупредил. С завтрашнего дня я велел прекратить издевательства.

Облегчение.

Он снимает левый ботинок, начинает стягивать носки. Сперва левый. Затем правый. И продолжает объяснять.

— Она наше единственное средство давления. Ни в коем случае нельзя, чтобы они испортили мне ее. Напугать — да, только без последствий для физического состояния, это может возмутить Сёкса.

Он кладет куртку на стул возле моего письменного стола. Расстегивает рубашку.

— Они ею уже девять дней занимаются, довольно. Теперь нужно, чтоб они мне ее на ноги поставили. Тексье сказал, она травмирована. Да что она о себе возомнила? При первом же удобном случае отправится в зал 120.

Он ухмыляется, снимая рубашку. Я стискиваю зубы. Главное, не противоречить ему.

— Но пока она мне нужна. Это мой последний козырь, который способен заставить жалкого профессоришку передумать.

Я хмурюсь. Он замечает это и бросает на меня недобрый взгляд. В этот момент он как раз складывает рубашку. И предпочитает не прерываться. Я снова опускаю голову.

— В любом случае, волей-неволей, а передумать ему придется.

Он остался в одних трусах.

— Я надеялся, что Джон своего добьется, хоть и не очень в это верил. Этот тип только палку знает. Но в таком возрасте уже и за нее не может как следует взяться. Держу его только из-за денег, и он это знает. Через пару месяцев станет совсем бесполезным.

Он закончил раздеваться. Подходит к шкафу.

— Лоик тоже перестарался.

Он достает из шкафа серую ризу из тонкой ткани. Надевает ее, не прекращая говорить. Пугающая худоба. Думаю, он почти не ест. Питается одним салатом. От человека-в-сером исходит непереносимый едкий запах. Постыдно болтается вялый член. Я отворачиваюсь.

— Он попросил разрешения каждое утро посещать Сёкса. Начиная с завтрашнего дня. И Джон позволил! Глупый старик, он даже пытался скрыть это от меня! К счастью для него и для нас, у Тексье везде есть уши. Ценный сотрудник. Он также предупредил меня, что не следует доверять Фобу и Фирмини. По его словам, они стали слишком часто совершать проступки, заговариваться. Но ему свойственна чрезмерная подозрительность, так что я пока посмотрю.

Он затягивает плетеную тесьму, которая удерживает полы его церковного облачения. Подходит к кровати. У меня начинает подрагивать правая рука. Он садится.

— У нас есть еще несколько недель до окончательного срока, чтобы принять решение. Если у Лоика не получится, отвезем их в Ком-Бабелию. Фоб и Фирмини объяснят Сёксу, чего мы от него хотим. Я не особенно рассчитываю на их умение убеждать. Если уж Лоик ничего не добьется, то у них шансов мало. Впрочем, есть еще фактор Камиллы, кто знает! Этот профессор заинтриговал меня. Он отрицает очевидное, но есть что-то поразительное в его сопротивлении. Что-то непредсказуемое. Я считал его трусливым. Слабаком. И это его упорное стремление понять… Джон думает, причина в малодушии. Смеется над ним. А по-моему, не стоит. Что-то подсказывает мне, что Сёкс стал ключевой фигурой нашего проекта. Он может оказаться полезен для нас, и в одном лагере, и в другом. У меня предчувствие. Правда, я пока не знаю, как. Тебе известно, что я ценю непредсказуемое. Цель, к которой нужно стремиться. Еще один элемент, которым нужно овладеть и интегрировать в большой проект. Кирпичик, принесенный Ваал-Верифом. Ничто не случайно.

Он почесывает голову.

— По поводу Лоры…

Он морщится. Пару секунд. Насчет Лоры у него свои планы.

А у меня свои.

Он догадывается, и это заставляет его рассмеяться.

— Короче говоря, все должно быть закончено к следующему году или в течение января. Я очень доволен. Все идет по плану. Оборудование готово и проходит тестирование. На место уже прибыла делегация ученых СЕРИМЕКСа. Производители-спонсоры больше не доставляют нам хлопот. Мы хорошо поработали. И необходимое количество подопытных наверняка есть. В крайнем случае, если мы не переубедим Сёкса, если Лоик, Фоб и Фирмини потерпят неудачу, если не помогут и кулаки Тексье, то у нас появится еще несколько подопытных, которых можно будет пустить в дело. Их много не бывает, как любит повторять Карола.

Он расправляет на коленях полы ризы.

— В конце концов, позволяя Лоику попытать удачу и подняться, я ничем не рискую.

Он жестом велит мне подойти.

— Определенно, он хороший сотрудник. Я был таким же в его годы. Горячность, неутолимая жажда успеха, готовность на любой риск. Он превращает страх в энергию. Даже если ему не удастся убедить Сёкса, он устроит так, что это обернется в нашу пользу, а значит, и в его. Он мне нравится.

Я медлю, но не слишком. Не сопротивляюсь. Он любит, чтобы я сопротивлялась. Тогда у него появляется предлог. А я совсем не хочу доставлять ему лишнее удовольствие.

— А ты что думаешь об этом Лоике?

Или все-таки отказать ему…

— Ничего, как всегда.

Может, отказать ему?

— Забудь этот вопрос.

Не теперь. Нужно держаться. Я должна подождать еще. Он дотрагивается до меня правой рукой. Всегда правой. И только потом левой. Всегда один и тот же порядок. Тот же церемониал. Вредоносную машину не ломают, когда она хорошо смазана. Главное — держаться. Держаться как можно дольше.

Я держусь уже века.


ПРИВА,

19 ноября 2007

— Добрый день, профессор.

«Лоик? А он что здесь делает?»

Натан настолько удивлен, что забывает о своей наготе. Молодой человек легким кивком указывает ему на простыню, глядя на низ его живота.

— Извини.

Перед Натаном открываются новые просторы для размышлений. Лоик и СЕРИМЕКС. Сказанное Гзавье Лапорт-Добом во время визита. Совпадения. Информированность СЕРИМЕКСа о его занятиях и перемещениях. Лоик? Натан совершенно не ожидал такого. Это многое объясняет.

«Нужно прийти в себя».

Лоик вместо завтрака.

Небольшое изменение распорядка. У Натана есть возможность привыкнуть.

— Что ты здесь делаешь? Ты на них работаешь?

— Я не буду отвечать на вопросы. Нет смысла задавать их. Ты только теряешь свое время, а я — свое. Я пришел ненадолго.

— Я…

— Замолчи, или я уйду!

Натан успокаивается. Через минуту Лоик убеждается, что он больше не раскроет рта.

— Я пришел задать тебе всего один вопрос. И я не хочу, чтобы ты отвечал на него. По крайней мере сейчас. Вопрос позволит тебе точнее обрисовать контуры проблемы, с которой мы столкнулись. Говоря «мы», я подразумеваю не только тебя и меня, но и еще некоторых действующих лиц, и весьма влиятельных. Я сообщаю исходные данные. Ты их обдумываешь и осознаешь, в каком проекте мы все участвуем. А потом находишь способ тоже включиться в него. Я не могу объяснить всего. И тем более не могу ответить за тебя. Исключено. Это повлияет на твой взгляд. Мне нужно, чтобы ты был абсолютно свободен в суждениях и принял верное решение. Ты лучше меня знаешь методики погружения в сомнение и методики убеждения. Забудь их. Вот тебе та, с которой ты, возможно, еще не знаком. Пока что воспринимай ее как небольшую игру между нами двумя, не более того. Итак: один вопрос, отвечать не надо. Если понял, кивни.

Натан кивает.

— Почему я отказался участвовать в убийстве Бахии, хоть и знал все подробности расправы над ней от Оливье Тексье?

Натан кидается к двери, которая уже закрылась за Лоиком. Он колотит по ней руками и ногами, выкрикивая оскорбления в адрес посетителя.


ПРИВА,

19 ноября 2007

— Этот Лоик Эшен великолепен, не находишь?

Человек-в-сером не скрывает возбуждения.

Тексье кивает.

— Да, Хозяин.

— Ты слышал запись его первого визита к Сёксу? Просто прелесть. Какой талант! Ты почувствовал тонкость? Он удивил меня, я и вообразить такого не мог.

— А все-таки воображение у вас богатое, Хозяин.

— Хорошо, что напомнил. А то я на минуту позабыл. Следи за каждым его шагом вне камеры профессора. А я займусь тем, что будет происходить внутри. Каждые два часа я должен получать отчет. Следи, чтобы он не допустил ошибки. В случае крайней необходимости можешь звонить мне на мобильный, днем и ночью.

— Сесть ему на хвост и нейтрализовать, если он сделает хоть один неверный шаг?

— Ты быстро схватываешь, и как раз то, что нужно. Сразу отсекаешь лишнее. Это мне в тебе и нравится. Оперативность и эффективность. Если он хоть чуть отклонится от порученного задания, доставишь его ко мне. Я решу, что делать дальше. Приказ вступает в силу немедленно.

— Слушаюсь, Хозяин.


ПРИВА,

21 ноября 2007

Утро четырнадцатого дня. Приходит Лоик. На сей раз он вооружен. Натану понадобилось два дня, чтобы успокоиться.

— На всякий случай я захватил револьвер, но уверен, сегодня он мне не пригодится. Или я ошибаюсь? Ты отлично усвоил правила нашей маленькой игры и будешь им следовать, потому что знаешь: прояви ты хоть малейший признак нетерпения, и я больше не вернусь. И потому что тебе любопытно услышать другие вопросы. Порой они будут болезненными. Но не всегда, уверяю тебя.

Лоик велит Натану сесть на кровать. А сам устраивается на табурете, который охранник просунул в дверь перед тем, как выйти и включить запирающий механизм. На Лоике серые брюки и белая рубашка, поверх нее он накинул куртку, которая очень ему идет. Светлые волосы аккуратно пострижены и уложены. Он выглядит старше своих лет.

Натан беспрекословно подчиняется.

«Я не в том положении, чтобы спорить».

Сколько бы Натан ни обдумывал эту проблему, он всякий раз сталкивался с серьезной преградой, которая мешает ему броситься на Лоика при первой же возможности: с жаждой понять. Что бы ни случилось, главное — сохранять ясность ума и не поддаваться желанию оторвать мучителю голову.

— Прежде чем задать тебе вопрос дня, я хотел бы рассказать одну небольшую историю. Ты ведь не против историй?

Видя нерешительность пленника, он добавляет:

— Можешь отвечать на формальные вопросы «да» или «нет», я разрешаю. Ты же обещаешь, что будешь вести себя спокойно?

Натан стискивает зубы.

— Да.

— Ты действительно хочешь услышать эту небольшую историю?

— Да.

— Хорошо. Среди авторов, о которых ты нам рассказывал, чьи труды учил анализировать и критиковать, мне особенно близок один — Сергей Чахотин. Он был, как и я, утопистом и верил в реализацию грандиозных планов. В тридцатые-сороковые годы этот великий русский ученый, к сожалению, не понятый своими земляками, мечтал о лучшем мире без социалистической идеологии. Изучив нацистскую и сталинскую пропаганду и их влияние на индивидуума, он оставил нам потрясающее концептуальное наследие — самые эффективные методы управления людьми. Естественно, сегодня его труды немного устарели и нуждаются в значительной доработке, но теоретическая база не теряет ценности и актуальности. Я долго занимался ею, однако некоторые детали мне пока не ясны. Так что попрошу тебя слушать это краткое изложение предельно внимательно. Впоследствии мне понадобится твоя помощь. Но в данный момент я хочу только, чтобы ты сосредоточился. Твой анализ очень пригодится нам, когда придет время. Ты готов?

Натан кивает.

— Согласно Чахотину, биологическим видам свойственны врожденные инстинкты, в соответствии с которыми можно классифицировать рефлексы человека. Рефлексы обусловлены этими инстинктами, позволяющими изучать поведение и действия индивидуума. Это боевой инстинкт, то есть стремление к захвату власти, пищевой — жажда экономической и материальной выгоды, половой, в основном связанный с сексуальностью, и оборонительный, имеющий отношение к родительским чувствам. Опираясь на результаты изучения соответствующих рефлексов, Чахотин утверждает, что методы политической пропаганды направлены на манипуляцию людьми. Все это тебе известно.

Он, видимо, ждет ответа или кивка, но напрасно.

— Итак… Чтобы управлять людьми, достаточно воздействовать на один или несколько рефлексов, опираясь на присущее каждому человеку иррациональное начало, основанное на верованиях и на потребностях, которые нужно удовлетворить. Таков человек, Натан, нравится тебе это или нет. У него есть потребность верить и подчиняться вождям, лидерам. Грандиозный замысел Чахотина состоял в том, чтобы с помощью этих знаний уберечь людей от бурного проявления страстей и инстинктов, создать у них иммунитет против яда, источаемого их психикой. А затем максимально эффективно руководить ими. Индивидуальный подход к каждому. Вот что самое интересное. Чахотин был провидцем, но родился слишком рано. Как все гении, он опережал свое время и не обладал техническими и экономическими средствами, необходимыми, чтобы претворить мечту в жизнь. В его распоряжении были лишь незначительные достижения психологии масс и первые плоды опросов общественного мнения. Он надеялся добиться желаемого, объединив эти результаты. Но этого было далеко не достаточно, и он лишь зря терял время. В те годы его приравнивали к простым рекламщикам. Ты знал это?

Натан трясет головой, показывая, что не знал.

— Еще вчера это казалось невероятным, но сегодня все изменилось. Индивидуализированное, персонализированное управление людьми возможно. Мы глубоко убеждены в этом. В нашем распоряжении математические модели, умные наночипы и подопытные. У нас есть технологии, позволяющие реализовать идеи Чахотина на практике. В настоящий момент в СЕРИМЕКСе идет тестирование вирусов, которые позволяют с помощью мощных компьютеров контролировать и в случае необходимости изменять самые сложные психические импульсы человека. Уже получены убедительные результаты опытов над людьми.

Лоик облизывает губы.

— А теперь поговорим немного о твоей двоюродной сестре Камилле. Ты быстро поймешь, как с ней связана моя небольшая история. Тебе известно, что у Камиллы чрезмерно развит материнский инстинкт. Уважаемый нами ученый причислял его к оборонительным. Очевидно, это связано с ее прошлым, с потерей родителей и всем остальным. Тебе лучше знать. У тебя будет время поразмыслить над этим до завтра. Ты для нее как родной брат. А может, даже как сын. Она и сама не разберется, насколько я понимаю. Другой психосоциолог, Густав Лебон, еще в конце XIX века утверждал, что женщины, равно как дети и дикари, — прелестное сравнение, — принадлежат к низшим формам эволюции. По его мнению, женщинам, в отличие от мужчин, свойственны импульсивность, доверчивость, безнравственность, простодушие и излишняя чувствительность, поэтому анализировать их поведение легче. И скучнее. Однако с последним я не соглашусь. Общение с нашими подопытными самками многое мне дает. Камилла заинтриговала меня. Может, она подобна тем женщинам-дикаркам, о которых писал Лебон? В конце концов, почему бы и нет. Я убежден в этом лишь наполовину. Подтвердятся ли на ней теории Сергея Чахотина? Очень любопытно было бы узнать.

Молодой человек встает и кладет правую руку в карман куртки. Натан делает над собой усилие, чтобы не вскочить. Он колеблется — сдаться ему или броситься на Лоика. Их разделяют от силы два метра. Не так уж сложно добраться до него прежде, чем он вынет оружие. Лоик продолжает.

— И тут мы подходим к следующему вопросу. К какому методу Камилла окажется восприимчивее: к психотехническому насилию или к более традиционному коллективному физическому?

Лоик выходит, с ухмылкой направив на него револьвер. Натан замирает, совершенно не способный к сопротивлению, лицо у него бледное и гладкое, словно пляж, по которому прокатилась большая волна.

У него перед глазами стоит картина.

Десятки мужчин. Сотни. Свастики, нацистские песни. Оглушительные залпы. Хороводы, хохот, оскаленные зубы.

Бесовский бал.

На котором Камилла — королева.


Камилле наконец-то удается преодолеть страх и вытянуться на кровати, как следует закутавшись в простыню, чтобы ее тела не было видно в глазок, откуда тюремщики время от времени бросают на нее наглые взгляды.

«Заснуть невозможно».

Даже после стольких дней, которые она провела в одиночестве, ни с кем не разговаривая. Навязчивая мысль о том, что охранники вернутся.

«Как давно я здесь?»

Ей трудно запомнить, когда дают еду. И сколько раз. Искусственное освещение. Время наверняка искажено. Шаги за дверью. Она дремлет урывками.

«Какое сейчас время суток? Между ужином и завтраком? Между обедом и ужином?»

Она не может сказать.

Невозможно сосредоточиться на всех этих подробностях, на их значении.

Реальность перемешана с кошмарами, дремота — с периодами бодрости. Она потеряла нить событий, понимание своей роли в них. Порой тело снова доставляет ей страдания. Камилла принимается кричать без причины. Она выкрикивает все, что приходит на ум, пытаясь выразить свою ярость и бессилие, и видит себя со стороны. Ее сознание раздваивается, и она со странным чувством, без сострадания смотрит на саму себя, бьющуюся о стены. Когда эти шумные приступы наконец заканчиваются, она впадает в глубокое оцепенение, из которого выходит несколько часов спустя, потеряв всякие ориентиры во времени и пространстве.

«Где я? Как давно? Какой сегодня день? За что? Что я сделала? Разве я это заслужила?»

Возможно.

«Нет!»

Возможно.

Слова проносятся во всех направлениях. Мелькают в голове, рвутся наружу, пронизывают время, от вчерашнего дня к сегодняшнему, в настоящий момент, всегда. Колотятся о стены. Скользят вдоль рук и ног. Брошенные в дверь, отскакивают прямо в лицо. Белый свет. Синий. Желтый. Разрыв влагалища почти зарубцевался. На боках следы от ногтей. Пот. Опустошающее действие сильных наркотиков или глубинный ужас абстинентного синдрома. Крики, вой. Повторяющиеся обмороки.

И наконец, как награда, — соленые слезы. Вспышки, несущие успокоение. Теплое гнездышко, где можно свернуться калачиком.

Как на руках у Мари, когда умерли родители.


Утром пятнадцатого дня Лоик опять приходит в камеру к Натану. Без табурета. Без револьвера. С очередным вопросом. Ответа нет, как всегда. Он звучит лишь в голове Натана, готовой лопнуть от переполняющих ее вопросов и предположений. Настает утро шестнадцатого дня, семнадцатого и так далее, это продолжается неделями. Новый день — новый вопрос. Новая доля ужаса и тревоги с каждым посещением. Новая гора отбросов, которые он по привычке перебирает, сортирует и анализирует, чтобы не сойти с ума.

Чтобы выжить.

И отыскать единственно верный ответ.

С каждым разом Лоик проводит в камере все меньше времени. Иногда он приходит только для того, чтобы задать вопрос. Но зачастую сопровождает его небольшой историей из жизни, на первый взгляд никак не связанной с вопросом. И все же между ними всегда есть глубокая связь. Понять это сразу Натану мешает гнев, кипящая в крови бессильная ярость или гложущее его чувство вины. Метод Лоика безупречен. Днями и ночами Натан размышляет, разрабатывает план объяснения и ждет следующего вопроса. Эти посещения, как кокаин, вызывают вполне предсказуемую зависимость. Стоит пропустить хоть одно, и Натан погружается в пучину сомнений и страданий.

Лоик играет и на этом. Его не было на тридцать восьмой, сорок третий и сорок пятый день. Заходя в камеру после такого перерыва, он обнаруживает, что Натан лежит на кровати вялый, не способный издать ни звука. Тогда Лоик испытывает невероятную гордость. Он знает, что Сахар слышит его благодаря спрятанному в комнате жучку.

Чувствуя, что Натан вот-вот сорвется, Лоик начинает давить на то, какой он компетентный ученый и какую пользу мог бы принести СЕРИМЕКСу. Рассуждает о склонности Натана к анализу, о ценных познаниях в сфере властных отношений, методов убеждения и возможностей их применения. Обращается к нему то на «вы», то на «ты», путая его и выступая сразу в нескольких ролях: восхищенного ученика, советника и наставника.

— И вы, Натан, тоже можете стать провидцем. Подумайте, сколько мы сделали бы вместе.

Но Лоик — всего лишь мальчишка. Натан считает его посещения. С самого начала.

Семнадцатый день: «Я все еще жив».

Это единственный выход, который он нашел, пытаясь привести в порядок мысли, отделить плевелы от пшеницы, понять, где мед, а где деготь.

Двадцать девятый день: «Я все еще жив».

Чтобы замедлить его реакцию, Натану стали давать меньше еды, но он держится.

Тридцать седьмой день: «Я все еще жив».

Над Лоиком стоит кто-то еще, и он хочет сломить Натана. В этом слабость Лоика.

Сорок восьмой день: «Я все еще жив».

Натан крепче, чем он думает.

Пятьдесят первый день: «Я все еще жив».

Этим утром Лоик не приходит.


ПРИВА,

28 декабря 2007

Сахар слушает.

Каждый день в одно и то же время.

Сидя по привычке на краю кресла в зале аудио- и видеонаблюдения. С прямой спиной, сложив руки на коленях. Он не питает иллюзий. На двадцать четвертом посещении он понял, что Лоик потерпел неудачу. На тридцать первом убедился в этом. А начиная с тридцать второго принял необходимые меры.


ПРИВА,

31 декабря 2007

Пятьдесят третий день заключения. Охваченный предчувствием, Натан проснулся очень рано и теперь сидит на кровати по-турецки, пытаясь уловить малейший шум, малейшее движение в воздухе. Еще ни разу с тех пор, как они уехали из Гренобля девять недель назад, его ум не был так ясен. Он остро ощущает любые колебания, производимые движением его тела в пространстве.

«Сегодня посещения не будет».

Лоик больше не придет. Он убежден в этом. Следующая его мысль — о том, как просто удерживать в плену трех человек, так, что никто не поднимет тревоги и не сможет отыскать их. Троих — и еще десятки других. Ибо все говорит о том, что он, Камилла и Лора не единственные пленники. Лоик упоминал о подопытных. Сколько их?

Через несколько часов он отчетливо слышит в коридоре перешептывания. Раздаются приглушенные голоса мужчин и женщин, порой до Натана долетают обрывки фраз, которые ему удается разобрать. Похоже, все заняты перетаскиванием коробок, мебели, оборудования. Тяжелые шаги. Новые. Он готов поклясться, что не слышал их прежде. Очевидно, что-то носят. Шорох, по полу волочат какие-то предметы. Настают минуты затишья, но его вновь нарушает шепот, который становится все громче. Натан внимательно вслушивается в те слова, что успевает уловить. Ему кажется, что еду дают позже. Примерно два часа разницы с привычным распорядком. На них это не похоже. До сих пор они действовали с механической точностью.

Он закрывает глаза, как ему думается, в 11 утра и больше не открывает их. Проходит день, размеченный криками, — они доносятся издалека или свысока и отдаются в самых нижних коридорах, которых никак не должны были достигнуть. Их улавливает чуткий слух Натана-слепца. В его уме волнами прорисовывается география тюремного пространства. Сидя на кровати, он, слепая лысая мышь, угадывает границы, высоту, проемы и ответвления.

Пару мгновений над ним кружит огромная муха.

«Частичка внешнего мира».

В тюрьме повеяло чем-то новым. Сколько бы Натан ни искал, даже в отдаленных уголках его памяти нет и тени воспоминания о насекомом, которое летало бы в этих четырех стенах. Близится конец, но он пока не готовится к смерти. Он недостаточно о ней знает. Ему известны не все детали.

Никто не открывает дверь в этот день. Он ждет до самого позднего часа, но тяжелая стальная дверь по-прежнему на запоре. В конце концов он засыпает, терзаемый сомнениями.

Утром пятьдесят четвертого дня, на рассвете, его будит лязг ключей. Руки и ноги затекли, веки тяжелые, чувства притупились. Он больше не ощущает плотности воздуха. Повернув голову, Натан видит, что дверь широко распахнута. В проеме застыли Камилла и Лора, на которых направлено несколько стволов.

Они стоят к нему спиной.


Зал 120 | Вирусный маркетинг | Число человеческое