home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 5

Далеко впереди над невидимой еще рекой поднимался густой туман. Белесые клубы плыли в лучах прохладного утреннего солнца, превращаясь в удивительно красивую искрящуюся дымку, пронизанную золотыми копьями, разбавленным молоком растекались по степи, совершенно скрывая из вида берег по ту сторону реки.

Туман превратил переправу через Валушу в призрачную дорогу берегинь, в заколдованное царство, где за комковатой белесой кисеей может скрываться все что угодно, – и чудо, к которому стремился всю жизнь, и потаенный страх, которого пытался избежать изо всех сил. Когда караван подъехал ближе, стали видны ярко-красные наконечники высоченных верстовых столбов, прошивших постепенно редеющую дымку. Острые, срубленные наискось, они казались стрелами невероятного гиганта, царапающими небо.

Обережные столбы, поставленные Орденом Змееловов. Как вешки, что вбивали в землю дудочники вокруг проклятых деревень, создавая круги, запирающие внутри невидимой границы живых пока людей вместе с порожденной ими нежитью, только крепче. Я привстала с телеги, всматриваясь вдаль поверх головы возничего: меж ближайшими столбами, поставленными точно перед переправой, была будто бы натянута едва заметная крупноячеистая сеть, поблескивающая синими огоньками. То самое заклинание, которое не обойдешь, не разрушишь – увязнешь, как муха в паутине. Как там рассказывал словоохотливый торговец, пригласивший нас с Искрой ехать в его телеге, – Лиходолье охотно принимает любого пришлого, а вот обратно без служителя Ордена уже не выйдешь.

Я поморщилась, опускаясь обратно на тугой тюк с хлопком. Тот же «вешковый круг», что я видела рядом с проклятой деревней Гнилой Лес. Только здесь и «вешки» гораздо больше, и запертая территория несравнимо обширней. Шутка ли – огромный кусок степи отделен от Славении такими вот столбами. Я видела, что завелось внутри небольшого «вешкового круга» в Гнилом Лесу. Что могло породить Лиходолье – оставалось только догадываться…

У единственной переправы на четыре парома вытянулась длинная-предлинная очередь из телег, набитых добром, крытых белой парусиной ромалийских фургонов и конных всадников. Гвалт стоял такой, что хоть уши затыкай – отовсюду доносилась невообразимая мешанина из витиеватых ругательств кочевого народа, короткой и понятной площадной брани бывалых торговцев и громких окриков погонщиков животных, пригнанных на Чернореченский рынок в качестве товара. Издалека было видно, что с славенского берега все паромы уходили с грузом, а вот обратно три из четырех возвращались порожними. Не сезон, что ли, чтобы обратно ехать?

– Весна – самое удачное время для ярмарки. – Сидевший впереди рядом с возницей торговец обернулся ко мне, положив на спинку грубоватого деревянного сиденья холеную длиннопалую кисть. – Девки в Черноречье расцветают, прямо как степь вокруг, и с огромным удовольствием тратят на обновки деньги, заработанные за осень и зиму. Впрочем, не только девкам весной бес под ребро вселяется. Чего только у меня не заказывали перед отъездом! Специально приезжали в Черноречье, весточки из самого Златополя направляли, да каждая весточка с длинным таким списком, иногда с целой улицы. Кому рубашку шелковую с оборками привезти, кому куклу фарфоровую, на ребенка похожую, кому охотничий нож с заговором на удачу… Всех не упомнишь, потому записывать приходится. – Чернявый усмехнулся, похлопал себя ладонью по грудине. – Торговцы, они, знаешь ли, про покупателей своих иногда знают побольше, чем домочадцы или исповедники, и потому самые лучшие никогда не раскрывают тайну, кому и что когда вез.

– Почему, интересно? – Я переложила посох на колени и откинулась на обрешетку. Искра ехал где-то неподалеку на дареном ромалийцем коне, то и дело осаживая слишком наглого или ретивого возницу, пытавшегося вклиниться в середину очереди к парому без спроса. Из-за этого иногда вспыхивали драки, но успокаивались, даже толком не начавшись, – караванщики быстро растаскивали драчунов в разные стороны, отвешивали по подзатыльнику и отправляли к телегам. Иначе очередь замедлялась, а это не нравилось никому.

– А мало ли, у кого какие странные пристрастия, – усмехнулся торговец, мимоходом разглаживая тонкие усы, аккуратной щеточкой топорщившиеся над верхней губой. – Когда девка просит к лету привезти прозрачную шелковую сорочку с кружевами, чтобы на посиделках поразить избранника в самое сердце, печень и то, что находится пониже, то это еще куда ни шло. Но бывало, что состоятельный и солидный мужчина заказывал по особым меркам женское белье и чулки на подвязках с бантами. Не для женушки или полюбовницы, а для себя.

– Ему-то зачем? – изумилась я, краем глаза замечая подъехавшего поближе Искру. Харлекин давно снял с себя и плащ, и куртку и теперь красовался в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами и распущенной шнуровкой, не обращая ни малейшего внимания на утреннюю прохладу и сырость. Словно грело его что-то изнутри, распирало так, что становилось жарко и майской ночью на холодной земле, и среди утреннего тумана, поднимающегося от реки.

– А я почем знаю? – Мой собеседник пожал плечами и улыбнулся. – Я всего лишь привожу то, о чем меня просят и за что платят. Можно сказать, что я продавец счастья и контрабандист мечты. Потому что мне нравится возить людям радость, нравится доставать то, о чем они давно мечтали, но думали, что отыскать подобную вещь невозможно. Кстати, у меня и для тебя подарочек есть – отдам, когда переберемся на тот берег Валуши. А то смотреть на тебя горестно – «зрячая», а на глазах размахрившаяся мешковина. Ни к чему вызывать в людях ненужную жалость или брезгливость своим внешним видом, когда уж его-то можно легко изменить.

Я невольно усмехнулась. Да уж, со сменой внешнего вида он почти угадал. Чего уж проще – было бы желание…

На удивление, очередь быстро продвигалась. Еще с полчаса назад мне со своего тюка были видны лишь вереница фургонов, спины возниц да зловещие столбы, острия которых оказались выкрашенными красной краской, теперь я могла разглядеть выступившие из туманной дымки остовы причала, к которому как раз неторопливо подплывал один из паромов. На нем сгрудилось два десятка человек, бледных, испуганно жавшихся друг к другу. Женщины держали худых до прозрачности детей за руки, сгибаясь под тяжестью объемных заплечных мешков, мужчины нервно переминались с ноги на ногу, то затравленно оглядываясь через плечо, то хватаясь за простецкое крестьянское оружие на поясе – большой тяжелый нож или топор.

И один только человек, стоявший поодаль и укутанный в широкий темно-зеленый плащ, лучился глубоким, невозмутимым спокойствием, будто бы ему и дела не было до горстки перепуганных людей, покидавших Лиходолье.

Паром легонько стукнулся о доски причала. Народ, до того нервно озиравшийся вокруг, едва ли не бегом сошел на берег и, не оглядываясь, торопливо направился прочь от реки, крестясь украдкой и вознося молитву неведомому мне богу. И с каждым шагом отпускало их глубоко укоренившееся чувство страха, будто бы оставаясь где-то позади, в клубах тумана. За невидимым кругом, образованным высоченными столбами.

– Осади!

Резкий окрик, произнесенный низким, раскатистым голосом Искры, произвел впечатление и на возницу, попытавшегося влезть вперед нас в очередь, и на лошадь, которая обреченно тянула груженную с верхом телегу. Человек дернулся от неожиданности, как от удара кнутом, а животное и вовсе шарахнулось прочь, опасно качнув повозку. Началась перепалка, но какая-то вялая и затеваемая больше от скуки, чем от желания всерьез оспорить свое право первым подъехать к берегу.

Я отвернулась, рассмотрев под напускной желчностью и склочностью возницы затаенный страх. Здесь боятся многие, даже те, кого наняли в качестве охраны. Прячут свой страх перед неведомым Лиходольем, окутанным невнятными, пугающими слухами и рассказами местных о лютой нечисти, за показной храбростью, громким голосом и натужным безрадостным смехом. Не боялся только человек, вызвавший Искру на поединок, – он спокойно ехал в середине каравана, развалившись на мешках, и вроде как дремал, подложив под голову свернутый плащ с вышитым знаком Ордена Змееловов у ворота. Украдкой я наблюдала за ним, отмечая и тяжелый револьвер с длинным стволом, висящий на бедре, и правую руку, скрытую под перчаткой из потертой кожи. Странное дело, но когда я взглянула на Ризара – так называл орденца караванщик – шассьим взглядом, то оказалось, что рука его будто бы живет своей жизнью отдельно от тела. Потому что спокойная, флегматичная синева ореола Ризаровой души резко пропадала у правого локтя, обращаясь в переливчато-алый цвет, какой обычно бывает у харлекинов, но не у людей. Я вообще никогда не встречала, чтобы многоцветный ореол изменялся по частям, а не полностью – даже у нежити. Впрочем, возможности узнать ганслингера поближе мне все равно не представилось за то время, что мы с Искрой добирались до Валуши – орденец держался со всеми подчеркнуто обособленно, рта лишний раз не раскрывал, а на меня и вовсе косился с подозрением, явно не доверяя «зрячей» с повязкой на глазах…

Через полчаса берег реки стал значительно ближе. Заостренные верстовые столбы, снизу доверху изрезанные непонятными значками, тоже. Стала видна едва заметная голубоватая паутинка заклинания, растянутая между столбами, как рыболовная сеть, перегородившая течение в самом узком месте реки.

– На крайний слева загружайтесь!

Паромщик торопил очередь, размахивая над головой обтрепанной белой тряпицей, больше похожей на обрывок ветхой простыни. Я пригляделась – за поясом низкорослого, кряжистого мужика торчал еще один «флажок», ярко-красный и почти новый, обметанный по краю светлой льняной ниткой.

Застучали по деревянному настилу подбитые железом конские копыта, чуть качнулся на волнах паром, когда лошади завезли на него телегу и остановились.

– Слезай, Змейка. – Я вздрогнула и обернулась. Искра, уже спешившийся, протягивал ко мне руки прямо поверх тележной обрешетки. – Река неспокойная, а Валушкиным переправам я не доверяю.

– И отчего же? – Краем глаза я заметила, как несколько дюжих молодцев баграми оттолкнули паром от причала и он медленно, еле слышно поскрипывая, поплыл к выступающему из редеющего тумана берегу.

– Из-за жадности человеческой. – Харлекин не стал ждать с протянутыми руками, пока я вдоволь наозираюсь по сторонам, и просто выхватил меня из телеги, как ребенка, и аккуратно поставил на сырые, скользкие доски рядом с собой. – Ты посмотри, как этот плот нагружен – осел по самые края. Если под нами окажется водоворот или поднимутся волны, то мы попросту пойдем ко дну.

– Ты решил меня напугать? – поинтересовалась я, на всякий случай отходя подальше от веревочных «бортов», больше напоминавших потрепанную рыбацкую сеть. Больно уж хлипким показалось мне ограждение, за которым плескалась сизая холодная вода, подернутая легкой туманной дымкой.

– Предупредить, милая. – Искра неожиданно притянул меня к себе, крепко обнял, едва ли не с головой укрывая тяжелым шерстяным плащом. Небритый колючий подбородок с тихим шуршанием потерся о мою макушку. – За этой рекой нет выдачи ни змееловам, ни стражникам. Никому. Мы будем сами по себе.

– Ты считаешь такую жизнь счастливой? – негромко поинтересовалась я, не поднимая головы, и сразу же почувствовала, как ладонь, по-хозяйски лежащая у меня на пояснице, остывает и твердеет, обращаясь в тяжелый холодный металл.

– Я хочу хотя бы попробовать. Не понравится – вернемся.

– Думаешь, Лиходолье нас выпустит?

Искра отодвинулся, рука, сохранившая человеческий вид, выскользнула из-под плаща, крепкие пальцы осторожно легли мне на подбородок, заставляя приподнять лицо и заглянуть в яркие лисьи глаза, которые, как мне показалось, впервые с момента нашего знакомства перестали быть усталыми и чуточку затравленными. Напротив, в них сверкал азарт, странное, непонятное мне предвкушение.

– Для начала пускай хотя бы попытается остановить.

Я усмехнулась про себя. После того как харлекин каким-то чудом вырвался из тугих клещей Загряды, уверенности в собственной непобедимости в нем ощутимо прибавилось. В чем-то я его понимала – рядом с таким чудовищем, как Госпожа Загряды, и дудочники-змееловы, и нечисть, осевшая в Лиходолье, казались чем-то мелким, незначительным. Нечисть можно убить закаленной сталью, огнем или деревом, с людьми, вставшими на пути, расправиться еще легче, а вот что можно было бы сделать с тем ворохом голодных, но обладающих неким разумом щупалец, – неизвестно. Скорее всего – ничего значительного. То, что мы смогли какое-то время сопротивляться Госпоже Загряды, а потом ускользнуть относительно целыми и невредимыми, – огромная удача, граничащая с чудом, но… Откровенно говоря, я бы не стала рассчитывать на подобные подарки судьбы в будущем.

Высокий, крутой берег наплывал на нас из тумана. Рябь на воде создавала иллюзию, что не паром движется к суше, а сам берег с широким, потемневшим от времени и непогоды причалом подбирается с каждой минутой все ближе и ближе, как легендарная черепаха, на панцире которой за долгие-долгие годы ее жизни возник настоящий остров с деревьями, травами и живностью. Теплая ладонь харлекина неторопливо соскользнула с моей щеки и нырнула под плащ, охватывая меня за пояс, на котором висел мешочек с таррами.

– Еще немного, Змейка. И мы на воле.

Он сказал что-то еще, но я не разобрала из-за шума ветра, свободно скользящего над свинцово-серой водой, покрытой мелкой рябью.

За рекой выдачи нет. Никого и никому. В Лиходолье нет соглядатаев, которые в любой момент могут донести на тебя городской страже или, что хуже, в Орден Змееловов, да и сам Орден власть там имеет весьма зыбкую и призрачную. Она еще сильна здесь, в Черноречье, небольшом городке, выросшем у переправы через Валушу, но за его пределами незаметно тает, как горящая свеча на окне. И никто, разве что безумец, не станет искать золотую шассу на просторах засушливой и опасной степи в одиночку, а даже если и решится кто-нибудь… Пусть. Степь велика, потеряться в ней легко, а уж сгинуть навеки и того легче.

Я крепко обняла Искру, прижалась лицом к его груди и так и стояла, пока паром не стукнулся о доски причала на южном берегу реки…


Бывалые путешественники, равно как и местные жители, в один голос твердившие, что нет ничего прекрасней цветущей степи по весне, как оказалось, недоговаривали очень и очень многое. К примеру, те счастливчики, которые имели удовольствие с комфортом пересекать эту самую степь на хорошей крытой повозке, наблюдая роскошное многоцветье из окна, как-то упускали из виду бесконечные порывы холодного сухого ветра, вызывающие ломоту в костях, и внезапную смену погоды, когда ясное небо неожиданно затягивалось тучами и проливалось дождем. Путешественники, заранее запасшиеся водой и дорожным пайком, взахлеб рассказывали об интересной жизни кочевых народов, о красоте бескрайних лугов, о необъятных просторах, но как-то забывали упомянуть о том, что кочевники переселялись с места на место не от хорошей жизни, а потому, что летом мелкие речки пересыхали и люди вынуждены были рыть глубокие колодцы или перебираться к одному из рукавов Валуши, которые мелели только в самую лютую засуху, – иначе смерть, человеку без воды долго не протянуть.

Викториан пробыл в Черноречье всего около двух недель, но за этот недолгий срок успел возненавидеть и вечернюю сырость, и холодные утренние туманы, и полуденный зной, перемежаемый стылым ветром, когда в плаще жарко, а без плаща мгновенно простужаешься. Пожалуй, в горах ему не было так же худо, как в степи, – с тяжелой тростью дудочник уже не расставался вовсе и большую часть дня проводил в доме местного купца, стоящем точно напротив переправы. Как назло поток торговцев, едущих на весеннюю ярмарку на Чернореченский рынок, становился все больше, проверять приехавших было все труднее, и, в конце концов, те немногие из Ордена Змееловов, что были откомандированы в Черноречье, начали спустя рукава относиться к своему долгу, устраивая проверки только покидающим Лиходолье. Тех, кто сам лезет в проклятые земли, и вовсе перестали считать – времени не было, да и много ли сделают два дудочника и три ганслингера? После Загряды подобное соотношение сил стало казаться Викториану смехотворным. Ну, обнаружат они что-нибудь необычное, нелюдское в тех, кто приплыл из-за Валуши, и что с того? В толпе особо не постреляешь, а если нечисть путешествует не одиночкой, а с товарищами, можно нарваться на очень неприятную ситуацию. Было такое, и уже не раз – когда нелюдь, осознав, что сбежать не получится, начинает драть зубами и когтями все живое, до чего в состоянии дотянуться. Результат, как водится, плачевный – и для нелюди, и для случайных свидетелей, да и для орденцев, если подумать, тоже. Хорошо, если служители только недельной писаниной и денежным штрафом отделаются.

Змеелов аккуратно прислонил к лавке тяжелую трость с недавно замененным клинком, скрывающимся внутри деревянного «футляра», и сел у окна, с облегчением вытягивая больную ногу. Разбитое когда-то колено напоминало о себе все чаще, а вчера дудочник и вовсе едва сумел встать с кровати и доковылять до сумки с лекарствами – сустав распух и болел при малейшем движении. Чудотворная мазь лекаря Коща, выданная перед самым отъездом, облегчила боль и сняла отек, но ходить Вик до сих пор мог только с помощью трости.

Проклятая степь! Поневоле начинаешь задумываться, что дело вовсе не в нечисти, а в отвратительном климате.

Дудочник тяжело вздохнул, выглядывая в окно, за которым царила привычная для Черноречья суета, – одни паромы приставали к крепкому деревянному причалу, другие удалялись прочь, скрываясь в медленно тающей туманной дымке. На берег сходили новые и новые купцы, за которыми ехали телеги, тяжело нагруженные товарами. Кони звонко стучали подкованными копытами о доски причала, десятки голосов сливались в непрерывный равномерный гул. И все это продолжалось с утра и до вечера. С закатом все паромы оставались на южном берегу Валуши, и тем, кто не успевал за день переправиться через реку, оставалось лишь ждать утра – ночью ни один, даже самый смелый паромщик не согласился бы быть перевозчиком, это было равносильно самоубийству. После заката со дна к самой поверхности поднимались Валушкины русалки, которые крутились на середине реки, изредка подплывая к берегам и выпрашивая очередное подаяние – курицу, кролика, а если русалок было много, приходилось топить козу, иначе на следующий день через реку не сможет перебраться ни один паром.

Нельзя сказать, что когда-то Орден Змееловов не пытался извести водяную нечисть, прочно обосновавшуюся в Валуше, – пытался, еще как. Но вот только без толку – русалок меньше не становилось, а вот на людей обиду они затаили крепкую, и потому в скором времени через реку стало вовсе не перебраться. Водяные топили всех без разбору: и рыбацкие лодки, и тяжелые грузовые плоты, и неосторожных пловцов. В конце концов чернореченцы, плюнув на один из главных законов Ордена, пошли заключать мировую с русалками. Заплатили стадом отборных коров, но водяных все-таки задобрили, и река стала относительно безопасной хотя бы при свете дня. Конечно, приходилось постоянно подкармливать русалок, но чернореченцам оказалось гораздо дешевле топить на закате мелкую живность у переправы, чем лишиться возможности торговать со Славенией.

Неприятно, но приходилось терпеть. Пресечь это безобразие Орден не мог, поэтому пришлось по-своему возглавить – за определенный сбор со всех доходов Чернореченского рынка, в городе постоянно присутствовали как минимум две «связки» змееловов с опытом совместной охоты не менее года, которые в случае необходимости утихомиривали чересчур разошедшихся русалок. А ведь такие случаи были, и не раз: в полнолуние в водяных словно бес какой вселялся, крови животных им становилось недостаточно, и тогда русалки подплывали к самому берегу, а то и выбирались на сушу в надежде заманить в воду незадачливого путника. Удавалось им это довольно редко – чернореченцы тоже не дураки были и с приближением полной луны держались по вечерам подальше от реки, крепко запирали ставни и двери, вывешивая над порогом железные подковы. К водяным на ужин попадались разве что приезжие, на свою беду решившие прогуляться вдоль берега, невзирая на предостережения.

Очередной паром пристал к берегу, и Викториан не без удивления узнал в одном из сходящих на причал ганслингера, с которым успел когда-то давно поработать в «связке». Ризар практически не изменился за те несколько лет, что Вик его не видел, – все такой же худой, с мрачным, неулыбчивым лицом и привычкой скрывать правую, искусственную, руку под плащом. Интересно, он все еще носит ту знаменитую перчатку из шкуры золотой шассы или все-таки решил приберечь этот боевой трофей для особых случаев? Вещи из шассьей шкуры, конечно, прочные, но не вечные. Впрочем, как и любые другие.

Вик присмотрелся – издалека было не разобрать, что за перчатка надета на правой руке, зато уникальный длинноствольный револьвер, управиться с которым мог один только Ризар, как и прежде, висел на правом боку владельца. Слева на поясе болтался длинный одноручный меч, уже и не скажешь, который по счету. Мечи у Ризара почему-то долго не живут – ломаются у рукояти о панцирь чудовищ, лезвия разъедает едкой кровью нечисти или иззубривает о перерубленные шеи вампиров. Они теряются в бою, их уносят в себе издыхающие твари… Кажется, что казенные мечи этого ганслингера, которыми он пользовался после потери правой руки, были уничтожены всеми возможными способами, которыми только может быть уничтожено боевое оружие, кроме, пожалуй, ржавчины, – до состояния порыжевшей ломкой железки мечи попросту не доживали.

– Похоже, кому-то приспичило поохотиться для собственного удовольствия, – негромко пробормотал дудочник себе под нос, наблюдая за тем, как Ризар уверенной размашистой походкой сходит на берег и, не задерживаясь, покидает небольшой порт, мгновенно растворяясь в пестрой толпе.

Что-то в последнее время среди ганслингеров стало модным «повышать квалификацию» поездками в Лиходолье и охотиться за трофеями в одиночку, без поддержки дудочника на свой страх и риск. Орден на такое безрассудство смотрел снисходительно, выдавал храбрецу три горсти пуль, небольшой денежный аванс, сопроводительную грамоту и отпускал с легким сердцем. Те, кто возвращался после таких «каникул» живым и относительно здоровым, на ближайший год зарекались пускаться в подобные авантюры, зато приобретенный бесценный опыт в дальнейшем не раз спасал жизнь в случаях, когда магия дудочников по какой-то причине не срабатывала.

Впрочем, были и такие, как Ризар, которым давным-давно стало скучно патрулировать славенские кладбища и города, и они на добровольной основе ехали сюда, в Лиходолье, – нести людям освобождение от нечисти и удовлетворять свою собственную жажду. Поговаривали, что только в бою ганслингеры, подобные однорукому мечнику, чувствовали себя по-настоящему живыми.

Викториан невесело усмехнулся – этих искателей приключений в Загряду бы, на ту самую площадь, которая проваливается в преисподнюю, а из-под земли поднимается лес щупалец, хватающих подряд все живое и утаскивающих их вниз, к страшной и непостижимой Госпоже…

Кто ему поверил, когда он вернулся в Орден с полуживой, кое-как подлатанной у городского лекаря Катриной? Кто выслушал змеелова, несущего россказни о неведомой твари, угнездившейся под городом? Никто. Особенно потому, что пришедшая в себя в орденском лазарете девушка с раздавленной правой рукой говорила только об объявившейся в Загряде золотой шассе и железном оборотне – и ни слова ни о вампирьем гнезде, ни о таинственной Госпоже, заправлявшей нечистью в городе.

Право слово, Викториан тогда искренне пожалел, что послушался вихрастого ромалийца и не скормил окончательно съехавшую с катушек здравого смысла Катрину Госпоже Загряды. Благодарности от своенравной девицы он, разумеется, так и не дождался, а вот проклятий в свой адрес за спасение ее искалеченной жизни и непредоставленное свидетельство смерти золотой шассы наслушался на остаток жизни вперед. Впрочем, Орден все-таки направил две «связки» в Загряду для формальной проверки – те приехали, оценили размер провала у городской стены и благополучно списали все на «естественные причины». Было там что-то про «вымывание почвы», «грунтовые воды» и «ветхую систему канализации», но вот про неизвестное чудовище, похожее на ворох щупалец толщиной с корабельную сосну, ни слова, по крайней мере, в официальном докладе. Или не нашли, или не захотели искать – так, потоптались вокруг дыры в земле, поиграли «общий призыв», да и уехали восвояси.

Бесит!

Дудочник в сердцах хватил кулаком по подоконнику, тихонько зашипел, когда серебряный перстень больно врезался широким ободком в палец. Самое поганое – знать, что тварь та до конца наверняка не сдохла, а попросту затаилась на неопределенный срок и лет через десять-двадцать, когда сам Викториан будет не в состоянии гоняться за химерами, вновь объявит себя некоронованной Госпожой города Загряды. А золотую шассу, которая каким-то чудом смогла заставить эту тварь убраться обратно под землю, отхватив от нее приличный кусок, к тому времени уже днем с огнем не сыщешь. Скроется в горах или, как раньше, среди кочевого народа – и не узнаешь никогда секрета, как с такой «госпожой» совладать можно…

За окном уровень шума снова резко возрос – значит, прибыл очередной паром, переправивший через Валушу еще с десяток торговцев с их барахлом. Викториан лениво посмотрел в мутное окошко, наблюдая за тем, как дюжие молодцы помогают выкатить на причал телеги с добром, и взгляд неожиданно зацепился за одну девицу в ярком зеленом платье, сидящую на передке одной из повозок и, судя по всему, непринужденно болтающую с возницей.

Русые волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, рассыпались по плечам, придерживаемые широкой полотняной лентой, кое-как завязанной путаным узлом на затылке. Узкие плечи, укрытые широченным, явно чужим плащом. Тонкие пальцы, теребящие завязки на груди. Недлинная палка, лежащая поперек колен, которую девушка придерживала локтем, чтобы та не скатилась на землю.

Змеелов медленно поднялся, совершенно забыв про трость и не отрывая взгляда от девицы в зеленом платье.

Вот она повернулась, на ощупь начиная искать что-то в дорожной сумке, и у дудочника захолонуло сердце – лента, которую он поначалу принял за обычный головной убор, оказалась повязкой на глазах.

– Быть не может…

Телега повернула к купеческому дому, направляясь к Чернореченскому рынку. Девушка в зеленом платье прислушивалась к вознице, склонив голову набок, а потом неожиданно звонко рассмеялась, и этот звук, каким-то чудом пробившись сквозь гомон толпы, заставил дудочника шарахнуться от окна, отступить в глубь комнаты, чтобы его ни в коем случае нельзя было разглядеть с улицы.

Потому что смех этот он узнал бы даже спустя много лет. Смех, который звенел над залитой кровью мостовой, когда девица, известная ему как Голос Загряды, танцевала и кружилась под кровавым дождем, размазывая по миловидному лицу багряные капли и слизывая их с пальцев, будто вишневое варенье.

– Правильно говорят – не поминай лиха, – тяжело выдохнул Викториан, подбирая с пола оброненную трость и нащупывая на груди тонкую серебристую дудочку в вощеном чехле. – Непременно явится.

Вот и явилось. Одна надежда на то, что Голос Загряды не привела за собой свою госпожу, а значит, есть еще шансы расправиться с ней до того, как эта тварь успеет прочно укорениться в Черноречье.

Потому что тогда и обережные столбы не спасут Славению от ползущей из Лиходолья нечисти – просто не выдержат, переломятся, как тоненькие прутья птичьей клетки, в которую по глупости посадили злющую матерую крысу…


Даже за две длинные улицы было слышно, как гудит Чернореченский рынок.

Гул этот был неравномерным, но постоянным, будто бы где-то поблизости скрывалось громадное осиное гнездо. Народу было – не продохнуть, такого плотного потока я не встречала даже на узеньких улицах Загряды. Хорошо хоть, что рядом был Искра, в локоть которого я вцепилась покрепче клеща, – харлекин вклинивался в людской поток, стремящийся к рынку, легко и непринужденно, как лодочный киль, рассекающий волны. Я прильнула к Искровому боку, не желая отставать, а свободной рукой покрепче прижала к груди дорожную сумку – не то перехватят ее за ремешок, оттянут в толпу, да и срежут лямку так, что в пальцах останется только осиротевший обрезок, а сама сумка со всем добром безвозвратно сгинет в толчее.

– Зачем мы туда идем? – поинтересовалась я, переступая через оброненный кем-то капустный кочан, уже раздавленный чьим-то тяжелым сапогом. – У нас и денег толком нет.

– Нет сейчас – заработаем чуть позже, – усмехнулся Искра, ловко перехватывая под локоть воришку, сдуру решившего поживиться в кармане рыжего. Пацан огреб крепкую затрещину, от которой с обиженным ревом отлетел в сторону и постарался как можно быстрее скрыться в ближайшей подворотне. – В Лиходольскую степь лучше отправляться не только хорошо вооруженным, но еще и с припасами. Сталь далеко не всегда прокормить может, особенно если на версты вокруг только сухая трава и нечисть, которая с огромным удовольствием сделает едой тебя самого.

– Между прочим, ты так и не сказал, куда мы направляемся. – Искра потянул меня на боковую улицу, где народу было значительно меньше, и я наконец-то смогла вздохнуть посвободнее. – Лиходолье большое, а ты, как понимаю, не настроен на кочевую жизнь.

– Правильно понимаешь. – Харлекин улыбнулся, сильная, жесткая ладонь накрыла мои пальцы. – Я хочу отвезти тебя в Огнец. Это не такое плохое место, как про него рассказывают, по крайней мере, было лет десять назад. Там тепло и солнечно почти круглый год, там живут свободные кочевники и осевшие ромалийцы. Город расположен у прекрасного озера, в которое впадает небольшая, но очень чистая и глубокая речка. Да и ехать туда недалеко – даже если с медленным караваном, то всего две недели с хвостиком. Верхом и налегке – в полтора раза быстрее. И знаешь, что самое главное? Тебя там судят за поступки, а не за золотые глаза или железные когти.

– Так не бывает. – Я покачала головой, невольно улыбаясь в ответ. Искра и в самом деле верил в то, про что рассказывал, да и город ему успел понравиться, не то что Загряда. – Если там было так хорошо, то почему ты уехал оттуда? Да и десять лет – достаточный срок, чтобы там успело все измениться до неузнаваемости.

Яркую радость с харлекина будто бы ветром сдуло – он отвернулся и невразумительно пожал плечами, явно не желая отвечать на поставленный вопрос. До конца улицы мы шли молча, а когда впереди показался выход на площадь, мне на краткое мгновение почудилось, что я вернулась в Загряду. На шумную Торговую площадь, где на булыжной мостовой плясали босоногие девицы в алых оборчатых юбках, открывающих стройные загорелые лодыжки и округлые колени. Казалось, что еще немного – и сквозь гомон упрямым ростком пробьется высокий, красивый женский голос, старательно и с искренним чувством выводящий песню о дороге дальней и лунной ночи, о крепкой любви и жарком пламени костра, а где-то вдалеке обязательно заиграет скрипка…

Где теперь и эта скрипка, и женщина, что пела задушевные ромалийские песни?

Я так замечталась, что сама не заметила, как выпустила локоть Искры, глупо остановившись напротив яркой гадальной палатки, у входа которой застыла укутанная в черную шаль старуха, перебирающая в скрюченных, узловатых пальцах деревянные пластинки-тарры. Вот только настоящего дара, вроде того, что сиял в ореоле лирхи Ровины искрящейся пойманной звездой, у бабки, сидящей на колченогой табуретке, не было и в помине. Блеклым и тусклым был ореол у гадалки, как подернутые белесым пеплом остывающие угли…

Огонек-одержимость, затянутый фиолетовой пеленой, я заметила случайно, пока искала взглядом харлекина, возвышавшегося над толпой всего в двух десятках шагов от меня. Искра уже заметил «пропажу» и теперь упорно пробирался ко мне сквозь сплошной людской поток, а я неотрывно смотрела на лавирующий меж прохожих огонек дудочника-змеелова, с которым мы в последний раз пересекались еще в Загряде. Викториан все-таки выжил в том ужасе, который устроила городу пугающая и величественная Госпожа.

Выжил – и почему-то тоже отправился в Лиходолье. Что его сюда привело? Приказ Ордена или жажда «змеиного золота», которую он так и не сумел утолить в Загряде?

Дудочник нашел меня, все еще стоящую у гадалкиного шатра, взглядом, и ореол его души вспыхнул ярким фиолетовым пламенем, чернеющим по краям.

Я побежала не раздумывая.

Наперерез толпе, забыв, что на глазах у меня повязка. В маленький, узкий переулочек, отходящий от площади, как тонехонький ручеек от огромного озера. Еще с того дня, как разорили мое родное гнездо, я запомнила, что с таким ореолом люди идут убивать. Не охотиться на добычу, не нести праведное возмездие – просто уничтожать врага, стирая его с лица земли раз и навсегда. И разговаривать в таких случаях бесполезно – надо либо драться за свою жизнь, либо бежать со всех ног.

Драться у всех на виду я была не готова, поэтому и неслась во весь дух по грязному переулку, перепрыгивая через брошенные кем-то поломанные корзины с остатками гниющих овощей, успев услышать у себя за спиной короткое проклятье.

Поворот, еще один. Пересечь пустынную затененную улочку, ныряя в очередной переулок, более чистый и широкий. В боку начало нещадно колоть, в глазах слегка потемнело, и я остановилась, придерживаясь рукой за холодную шершавую каменную стену и силясь отдышаться. Оглянулась через плечо – пусто. Сердце колотилось где-то в горле, ледяным камнем давило на грудь почти позабытое ощущение загнанного в ловушку зверя.

Дура! Расслабилась под надежным крылышком харлекина, успела позабыть, что это такое – быть преследуемой Орденом Змееловов! Размечталась о спокойной жизни, думала, что раз в Лиходолье каждый второй – не совсем человек, то тебя тут не тронут. Решила, что золотая шасса с бесценной шкурой перестанет быть нужна охотникам за нелюдью. Как же! Вот тебе напоминание – как бы далеко ни убежала, змееловы все равно дотянутся. Длинны руки у Ордена, раз даже через Валушу умудряются достать. А может, Орден здесь и ни при чем? Может, Викториан хочет заполучить «змеиное золото» для себя лично, не делясь ни с кем?

Я глубоко вздохнула и медленно пошла вдоль стены, поминутно оглядываясь и пытаясь сообразить, куда меня занесло в этом лабиринте. Странное дело, но в природных пещерах я всегда ориентировалась легко и непринужденно, а вот в хитросплетениях загрядских переулков, выстроенных человеческими руками, начинала плутать, пока меня не разыскивал Искра или Михей-конокрад и не приводил домой, в ромалийское зимовье.

Очередной поворот за угол длинного дома, занявшего собой почти весь переулок.

Видимо, я слишком привыкла оглядываться через плечо, потому что заметила узкое лезвие, со свистом вспоровшее воздух, слишком поздно. Только и успела, что дернуть посохом, подставляя изрезанное письменами оголовье под удар.

Хруст, треск – будто бы сломалась кость – и клинок нападавшего увязает в мореном дереве, погрузившись в него на всю ширину лезвия. Что-то резко, наотмашь бьет меня по колену, нога мгновенно подламывается, и я падаю на грязную мостовую, выпуская из рук посох лирхи Ровины.

Больно, очень. Правое колено будто превратилось в пылающий шар, выстреливающий вверх и вниз колючие сгустки невыносимого жара.

Фиолетовый ореол вокруг змеелова становится ярче, черные сполохи по краю сгущаются, как грозовые тучи. Я даже не осознала – почувствовала, что следующий удар станет для меня последним, и едва успела откатиться в сторону, сопровождаемая гулким звоном ударившего в камень мостовой острия.

Под лопатку больно вдавился вывороченный булыжник, поясницу холодила дождевая вода, скопившаяся в небольшой луже. Викториан качнулся ко мне, стремительно проворачивая узкий недлинный меч в ладони, лезвие с тихим шорохом взлетело вверх, но опуститься так и не успело.

Откуда-то из подворотни вылетел сияющий всеми оттенками алого с проблесками золота метеор и буквально снес собой дудочника, с силой впечатывая того в стену. Со звоном ударился о булыжники мостовой выпавший из ослабевшей руки меч, когда харлекин вздернул змеелова вверх за горло, занося над Виком железный кулак, способный одним ударом разбить голову каменной статуе.

– Искра, стой!!

Металлическая ладонь замерла и медленно, неохотно разжалась. Я кое-как села, тихонько подвывая от вновь вспыхнувшей боли в разбитом колене, и подняла взгляд на дудочника, который таращился на меня поверх Искрова плеча.

Глубоко вздохнула, стягивая с лица повязку и наблюдая за тем, как фиолетовое пламя в ореоле души Викториана мгновенно опадает, сменяясь рыжеватыми переливами на фоне глубокой синевы.

– Поставь его на землю, пожалуйста, – попросила я харлекина, вслушиваясь в хрипы взятого за горло дудочника. – Он не нападет. И кажется, ему даже стало стыдно, но не уверена. Я не слишком хорошо понимаю значение того, что вижу.

Искра послушался, но полыхающая ярость у него так и не угасла – напротив, разгорелась еще сильнее. Железный оборотень едва сдерживался, чтобы не размазать змеелова по всему переулку тоненьким слоем, и в чем-то я была с ним солидарна – при одном взгляде на свое побагровевшее и распухшее вдвое колено мне становилось немного страшно.

– Мия? – Голос Викториана был тихим-тихим и почти несчастным, когда музыкант наконец-то поднялся на ноги, одной рукой держась за стену, а другой ощупывая затылок, которым, судя по всему, успел крепко приложиться.

– Знаю, что не слишком похоже, – развела руками я, наблюдая за тем, как Искра подходит ко мне ближе и осторожно, почти нежно кладет холодную железную ладонь на пострадавшее колено. Боль стрельнула аж до самой пятки, а потом все-таки неохотно начала стихать. – Но куда деваться.

– Ты что, не могла выбрать себе другой облик?!

На этот раз в голосе музыканта звучало неподдельное возмущение, граничащее с обидой. Мы с Искрой удивленно переглянулись, и я пожала плечами. Иногда люди – это нечто совершенно непостижимое. Даже в случаях, когда видишь их насквозь.

– Не поняла. Ты недоволен тем, что я позаимствовала тело, которое никому не жалко?

– И это ты называешь «никому не жалко»? – Викториан шагнул было ко мне, но одного взгляда железного оборотня хватило, чтобы дудочник благоразумно решил остаться на месте.

– Ты предпочел бы, чтобы Искра загрыз кого-нибудь из мирных горожан ради моего нового облика? – вопросом на вопрос ответила я и легонько толкнула харлекина в плечо. – Помоги встать, что ли, а то камни холодные…

– Запросто. – Рыжий одним движением поднял меня на руки и встал, обнажая в нехорошей улыбке стальные зубы. – А ты, орденец, теперь почаще оглядывайся. Во избежание несчастных случаев. Обижать Змейку безнаказанно я никому не позволю.

Лицо дудочника на мгновение перекосило, синеву спокойствия замутило гневом, но довольно быстро Вик взял себя в руки и несколько отрешенно кивнул.

– Надеюсь, вы хотя бы не принесли с собой семена той дряни. Не хотелось бы встретить что-то подобное в Лиходолье, где и без того всякой мерзости предостаточно.

– За это можешь не переживать. – Я усмехнулась, перехватывая подброшенный в воздух мыском Искрова сапога посох с практически отрубленным оголовьем. – Лишнего в момент смерти на той девице уже не было. Так, пустая человеческая оболочка, вполне пригодная для смены облика. Между прочим, ты хотя бы извиниться за нападение не хочешь? У людей вроде как принято извиняться за сделанные ошибки.

– О, прошу прощения. – Викториан отвесил мне глубокий шутовской поклон, насколько позволяла хромая нога и ушибленный затылок. – За то, что принял тебя за другую, о свет моих очей…

Я склонила голову, наблюдая, как трепещет и разрастается под сердцем у змеелова огонек-одержимость, будто кто-то невидимый подбрасывает в него хорошо просмоленных щепок.

– Ты не врешь, Вик. Насчет света очей – ты действительно начинаешь внутри пылать, когда смотришь на меня.

Харлекин не выдержал – расхохотался низким, рокочущим смехом, прижимая меня покрепче к груди и наблюдая за тем, как на мгновенно побелевших щеках дудочника начинают проступать нервные красные пятна. Будто своим знанием я неожиданно задела его за живое, затронула какую-то глубоко скрываемую тайну, которую не следует доверять даже близким и уж тем более – случайно встреченной золотой шассе.

– Не ходи за нами, змеелов, – тихо пророкотал Искра, все еще растягивая губы в жутковатом харлекиньем оскале, когда кажется, что еще чуть-чуть, и зажгутся в светлых лисьих глазах морозные синие огоньки, небрежно стянутые в пучок волосы обратятся в гибкие металлические струны, а тело изменится, покрывшись железными доспехами. – Пожалеешь.

Викториан не ответил: он по-прежнему неотрывно смотрел на меня, мелко-мелко качая головой, словно не в силах был с чем-то смириться. Ореол его души замутился, превращаясь из густо-синего омута в разноцветное «озеро», сплошь затянутое бликующей серебром рябью. Я бы с удовольствием понаблюдала еще немного за этим шквалом сменяющих друг друга эмоций, пытаясь понять, что же означают эти великолепные сочетания цветов, но Искра уже нес меня прочь от дудочника.

И лишь когда мы вышли к оживленной улице, тихо выдохнул:

– Спрячь глаза.

Шаг вперед, к людскому потоку, не дожидаясь, пока я потуже затяну на затылке порядком размахрившуюся ленту.

– И в другой раз не останавливай меня, Змейка…


Глава 4 | Лиходолье | Глава 6