home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 6

За окном жаркий, удушливый день медленно сменялся вечерней прохладой, и я с облегчением выдохнула, кое-как перебираясь на лавку у подоконника, с трудом вытягивая больную ногу.

Прохладный компресс не слишком помог, и разбитое дудочником колено довольно быстро превратилось в раздутый побагровевший шар, до которого и дотронуться-то было больно, а о том, чтобы продолжить путь верхом, и вовсе речи не было. Нужна была передышка, желательно в месте, где никто не заметит золотую чешую, покрывшую мою ногу от лодыжки и до середины бедра.

Искра нашел такое прибежище – в стороне от переправы, с единственным небольшим окном, выходящим на Валушу. Бабка, что пустила нас в эту каморку на ночлег, честно предупредила, что спать здесь практически невозможно – по ночам от русалочьего хохота сотрясались ставни, а при неудачном стечении обстоятельств можно было запросто обнаружить на подоконнике водяницу, манящую за собой на речное дно. Харлекин лишь мрачно усмехнулся на такое предупреждение – после встречи с змееловом глухая, с трудом сдерживаемая ярость клокотала в глубине ореола его души, ожидая малейшего повода, чтобы выплеснуться на того, кто осмелиться напасть или помешать моему драгоценному отдыху, и сдуру сунувшейся к дому водяной нечисти можно было бы только посочувствовать.

Я тяжело вздохнула и подтянула подол длинной сорочки, придирчиво разглядывая пострадавшее колено. Золотая чешуя над местом ушиба слегка потускнела, нога все еще отзывалась болью на любую попытку ее согнуть, но отек почти спал. Еще день-другой поделать холодные компрессы – и можно будет покинуть Черноречье хоть верхом, хоть на своих двоих, будь оно неладно. Ну надо же, как «удачно» Вик мне засветил своей любимой тростью – если бы удар пришелся на палец выше, коленная чашечка наверняка была бы раздроблена, и тогда я слегла бы на месяц, вне зависимости от того, шасса я или нет. Частичное превращение только ускоряет исцеление, но не выправляет неровно сросшиеся кости, не собирает разбитое на кусочки колено в единое целое – и в результате я наверняка осталась бы хромой до того момента, пока не перекинулась бы полностью в шассье обличье. О танцах в таком случае можно было бы и вовсе забыть, как и о ромалийском чаровании…

Тихо скрипнула дверь, ведущая в комнатку, и я торопливо одернула подол, пряча золотую чешую под серым грубоватым льном. Задвижек в этом доме не было и в помине, а с любопытной ясноглазой бабки, сдавшей комнатку рыжему мужику разбойничьего вида и слепой девице с волосами, заплетенными на степняцкий манер, вполне сталось бы тихонько подглядеть, чем занимается оставленная в одиночестве девка. Лиходолье начинается уже отсюда, с этого берега реки, потому и излишнее любопытство, и подозрительность по отношению к пришлым людям понятна и объяснима.

Вот только на пороге оказалась не придавленная грузом прожитых лет женщина, а Викториан, которому пришлось склонить голову, чтобы не стукнуться лбом о низкую притолоку.

– Еще раз здравствуй, Мия.

Я молчала, на ощупь нашаривая прислоненный к лавке ромалийский посох и вскользь глянув на широкий подоконник. Да уж, не с моей ногой сейчас из окна выскакивать. Пусть даже этаж первый – моему колену сейчас и такого прыжка будет достаточно, чтобы перестать служить.

– И еще раз прости за нападение. – Змеелов подошел ближе, по дороге неловко зацепив мыском сапога плетеный коврик у порога. Еле устоял, тихо выругался и посмотрел на меня шальным, блуждающим взглядом в упор.

Только сейчас я почувствовала, как от музыканта несет вином. Самым банальным, не слишком хорошим, чтобы пить его по праздникам, но вполне годящимся на то, чтобы заглушить тревогу, которая невнятным белесым пятном расползлась в глубине ореола дудочника.

– Вик, ты пьян, – осторожно сказала я, перекладывая посох на колени и глядя на змеелова снизу вверх.

– Разумеется, пьян! – с вызовом ответил он, странно усмехаясь и запуская пятерню в волосы, превращая аккуратно зачесанный ото лба хвост в разворошенную охапку золотистого цвета. – Трезвым бы я тебя искать не стал, особенно помня про твоего оборотня!

Чуть осовелый взгляд разных глаз остановился на измятом льняном подоле, прикрывающем мои ноги, Викториан вздохнул, усилием воли возвращая себе шаткое подобие спокойствия, и негромко попросил:

– Покажи колено.

– Зачем? – подозрительно осведомилась я, неосознанно отодвигаясь подальше от слегка покачивающегося змеелова.

– За надом! – неожиданно громко рявкнул Вик, почти что падая на колени перед лавкой и одним движением задирая мне подол едва ли не по пояс. Я испуганно пискнула, пытаясь оправить платье, но дудочник не дал, крепко удерживая скомканную материю одной рукой, а другой бережно, почти неощутимо касаясь золотой чешуи, что наросла на поврежденной ноге. – Больно?

– Только если пытаться встать, – тихо ответила я, перестав судорожно цепляться за подол и переводя взгляд на склоненную голову Викториана. – Думаю, что послезавтра уже смогу нормально ходить, а может, даже танцевать.

– Мне бы потребовался месяц, – невесело усмехнулся змеелов, выводя чуткими пальцами музыканта невидимые узоры на золотой чешуе.

– Ты промахнулся, – в тон ответила я, осторожно перехватывая его ладонь и убирая ее со своего колена. – Вот на столечко… Потому я заработала всего лишь сильный ушиб, а не что похуже.

– Знаешь… я этому рад. – Вик уселся прямо на дощатый пол рядом со скамейкой, порылся в глубоком кармане темно-серого камзола и протянул мне плотно закупоренную пробкой стеклянную баночку, в которой находилась какая-то мазь ядовитого желто-зеленого цвета. – Держи. Вещь хорошая, на себе когда-то опробовал. Причем не раз и даже не два. Только ее лучше мазать все-таки не на чешую, а на кожу. – Он усмехнулся и небрежно облокотился о лавку. – Через шассью чешую, боюсь, не подействует.

– Ну, от чешуи-то избавиться недолго, – улыбнулась я, забирая баночку и взвешивая ее на ладони. Странно легкая, будто бы пустая. – Куда потом только эту сброшенную шкурку прятать?

– А давай ко мне в карман? – оживился змеелов, демонстративно расстегивая клапан на боку камзола. – У меня ее точно никто не найдет. А если и найдет, то лишние вопросы задавать побоится.

– Я подумаю.

– Подумай, – важно кивнул дудочник. – А пока ответь мне на один вопрос – шассьи глаза могут только отличать своих от чужих или видят нечто большее? Отражение мыслей? Чувств? Души?

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Что-то с грохотом перекатилось по дощатому полу в коридоре, затем дверь распахнулась, и на пороге возник Искра, сопровождаемый нервно кудахтающей бабкой, которая безуспешно пыталась ухватить харлекина за рукав рубашки и не пустить в снятую им же комнату. Дудочник мгновенно оказался на ногах, умудрившись как-то между делом одернуть мне подол, пряча змеиную чешую под серым льном, и встал напротив оборотня, уже держа в опущенной руке длинную узорчатую флейту.

В комнате сгустилась напряженная тишина, которая в любой момент могла заполниться шумом безобразной драки или же песней инструмента змеелова, – все зависит от того, кто успеет раньше…

Неожиданно что-то завыло за окном, да так длинно, протяжно и прочувствованно, что у меня спина мгновенно покрылась холодным потом, а на затылке, у самого основания черепа, наросла шассья чешуя, скрывая наиболее уязвимое место. Бабка охнула, закрестила воздух перед собой и с нервным, прерывистым бормотанием удивительно быстро для своего возраста скрылась в коридоре.

Хлопнула тяжелая дубовая дверь, загремел, задвигаясь, кованый засов.

– Добро пожаловать в Лиходолье, – криво усмехнулся дудочник, по-прежнему не сводя взгляда с пригнувшегося, напряженного, вот-вот готового броситься харлекина, в лисьих глазах которого нет-нет да и проскакивали голубые искорки морозного огня. – Похоже, что вы здесь будете желанными гостями…

– Я… предупреждал… – Низкий голос Искры скатился до вибрирующего горлового рычания, с лязгом сомкнулись пальцы, увенчавшиеся длинными железными когтями.

Треск, будто бы где-то у реки сломалось дерево, и сразу вслед за этим – перекатывающийся над водой звонкий заливистый хохот, от которого у меня волоски на всем теле встали дыбом. Змеелов побледнел, одним движением убрал мои ноги со скамейки и высунулся в окно едва ли не по пояс, мгновенно позабыв о разозленном железном оборотне, оставшемся за спиной. Искра качнулся было вперед, но я остановила его одним резким окриком и, потеснив дудочника, выглянула на улицу.

По колдовской «сети», которая была натянута меж заостренными «верстовыми столбами», пробегала дрожь, как будто кто-то изо всех сил дергал за крупноячеистое полотно, пытаясь не то вырваться из ловушки, не то прорвать преграду. На моих глазах ближайший столб с громким треском разломился от основания до самой верхушки, выкрашенной в красный цвет, и не распался надвое лишь благодаря железным кольцам, опоясывающим мореное дерево в нескольких местах. Викториан громко выругался, на этот раз уже без малейшего стеснения, и, подхватив трость, направился к двери, да так быстро, что мой оклик задержал его у самого порога.

– Вик, ты куда?

– Искать, кто пытается сломать обережный круг. – Дудочник обернулся, скользнул взглядом за окно. – Если преграда падет, то прежде, чем ее восстановят, в Славению столько дряни переберется, что думать страшно. Не хотелось бы воевать с нечистью у своего порога и вдоль каждой дороги.

– Я с тобой!

– Куда?! – Искра оказался рядом со мной раньше, чем я успела что-то возразить, холодная металлическая ладонь до боли сдавила мое плечо, впиваясь кончиками когтей в кожу. – Нас это не касается, пусть сам разбирается с тем, что наворотил Орден.

Синие искры в лисьих глазах разрастаются, становятся ярче. В этом сиянии безвозвратно тонет человечий взгляд, остается только харлекиний – яростный, злой. Оскорбленный. Точно так же Искра смотрел на меня с порога моей комнаты в загрядском зимовье, когда пришел навестить после похорон Ровины – и увидел меня в лирхиных украшениях, с тяжелым посохом в опущенной руке. Мы тогда не просто поругались – едва остановились в шаге от драки, когда харлекин уже почти что сбросил человеческий облик, а мои руки были до локтей покрыты шассьей чешуей. Нас пристыдил Михей-конокрад, как нельзя кстати заглянувший на шум и не побоявшийся встать между готовыми вот-вот подраться шассой и железным оборотнем. Великой смелости человек…

– Искра, – осторожно начала я, протягивая к нему руку, но он отмахнулся, легонько ударив меня по пальцам тыльной стороной железной ладони.

– Ничего не хочу слушать. Ты не пойдешь приносить себя в жертву человеческому спокойствию. Не для этого я привез тебя в Лиходолье.

– Ты думаешь, здесь будет спокойно, когда в Ордене узнают, что здешний обережный круг разрушен и нечисть со всего Лиходолья стягивается к прорехе? – Со второй попытки я все-таки ухватила его за руку, бросив мимолетный взгляд в сторону дверного проема, где скрылся дудочник. – Да орденцы здесь огненный ад устроят и для людей, и для нежити, лишь бы никто живым не мог выбраться, пока круг восстанавливают. Заодно и по степи пройдутся, если смогут. Думаешь, при таком раскладе здесь будет лучше, чем в Славении? Боюсь, будет гораздо хуже – по ту сторону Валуши хотя бы сначала проверить стараются, а здесь сначала выстрелят и только потом посмотрят, писать прошение о премировании или очередную объяснительную.

Харлекин посмотрел на меня почти с интересом. Встряхнул железной ладонью, возвращая ей человеческий вид, и осторожно огладил меня кончиками теплых, почти горячих пальцев по щеке.

– И когда ты успела стать такой рассудительной, Змейка?

– У тебя научилась, – вздохнула я, осторожно накрывая его ладонь своей. – Искра, помоги мне… пожалуйста. Я сейчас не то что танцевать, ходить толком не могу…

– А значит, и колдовать тоже. – Мой спутник ухмыльнулся. – И каким же образом ты, драгоценная моя змея, собираешься спасать Лиходолье от нашествия орденцев?

Я робко улыбнулась. Не отказал – и то ладно. А там, может, и не придется нам вмешиваться. В конце концов, Викториан тут вроде как не единственный дудочник, да и ганслингеров я видела у переправы. Вполне может статься, что мы с Искрой останемся всего лишь наблюдателями…


Лиходольский обережный круг по праву считается наиболее мощным и крепким во всей Славении. В то время, когда вокруг проклятых, обреченных и медленно издыхающих деревень орденские служители вбивали зачарованные колышки длиной в локоть, вдоль южного берега реки Валуши тянулись окованные железными обручами верстовые столбы из корабельных сосен, поставленные здесь более столетия назад.

В те не слишком далекие времена, когда государство лихорадило из-за нарушенного равновесия между людьми и нелюдью, великий славенский князь решил отказаться от небольшого куска засушливой степи в пользу этой самой нелюди. Создать своего рода резервацию для нечисти, которую в дальнейшем можно было бы превратить в одну большую братскую могилу. Так оно и вышло: когда круг был поставлен, через Валушу переправились с полдесятка мощных «первых голосов», которые и начали играть общий призыв с высокой сторожевой башни. Дудочники в компании отряда стрелков продержались в башне почти неделю, осаждаемые нечистью, которая стремилась взять штурмом степной форт каждый раз, как только музыканты делали вынужденную передышку – и как только последняя флейта умолкла, чаровники Ордена закрыли обережный круг, запирая всю собравшуюся нелюдь внутри небольшой области, покинуть которую не было возможности.

Впрочем, с годами Лиходолье разрослось – зачарованные столбы потихоньку гнили или трескались по всей длине из-за лютых морозов, приходящих сразу после оттепелей. Их приходилось переносить из-за обвалов и разлившихся по весне рек, менять столбы с изуродованными символами там, где нелюдь пыталась пробить невидимую преграду. Полосы из холодного железа появились на каждой «вешке» сравнительно недавно, когда в Ордене поняли, что Лиходолье потихоньку отвоевывает все новые и новые земли и что на карте даже Златополь – бывшая степняцкая столица – как-то неожиданно оказался внутри обережного круга. Вроде бы помогло, но надолго ли…

Викториан ускорил шаг, тяжело опираясь на трость и поминутно с беспокойством оглядываясь то на реку, вода в которой бурлила и едва ли не кипела из-за беснующихся у самой поверхности русалок, то на зачарованные «верстовые столбы», узорчатая вязь заклинаний на которых потускнела, а кое-где оказалась будто бы затертой. Где-то впереди слышался неясный гул, почти полностью заглушаемый булькающим хохотом водяниц, и дудочнику все чудилось, что еще немного – и высоченные столбы из корабельной сосны начнут складываться пополам один за другим, как мачты во время лютого шторма. Один-два сломанных или покосившихся столба – не страшно, натянутая меж ними колдовская сеть всего лишь ослабнет, но не просядет. Конечно, только в том случае, если рядом не окажется кого-то, наделенного достаточной силой и нужными знаниями, чтобы прорвать защиту Лиходольского обережного круга.

Змеелов криво усмехнулся. Да уж, если нечисть все-таки сумеет пробить такую преграду, то золотой шассе тут будет лучше не задерживаться. Выжигать Лиходолье будут безжалостно, уже не отделяя людей от нелюди – войска просто пройдутся под торжественный марш целого оркестра дудочников от Валуши и до самого побережья, уничтожая все на своем пути. Да и кого здесь жалеть-то будут, в самом деле? Беглых преступников и бродяг, сбившихся в небольшие общины в деревнях, раскиданных по степи? Как же! В Славении «вешковыми кругами» огораживали и более законопослушных граждан, по глупости или от отчаяния заключивших негласный договор с нежитью…

– Эй, дудочник! – Викториан обернулся на голос, увидев за собой рослого чернореченского стражника с коротким степняцким луком. Грозное оружие кочевников смотрелось в крепкой, сильной руке едва ли не детской игрушкой, но не дай создатель какому-нибудь неумехе сдуру попробовать натянуть тетиву на этой «игрушке» без перчатки. Срежет подушечки пальцев едва ли не начисто. – Что творится-то?

– Чтоб я знал. – Музыкант качнулся вперед, угодил тростью в небольшую ямку и коротко, прочувствованно выругался. Осекся, втянул прохладный, остро пахнущий речной тиной и накатывающей с воды сыростью воздух, медленно выдохнул, успокаиваясь. Кивнул стражнику. – Пошли, разберемся.

Легко сказать. Хватило и одного взгляда на танцующее над переправой розоватое марево, скрученное в тугую спираль, чтобы осознать – просто так «разобраться» не получится. Чем ближе к переправе, тем громче становился стон едва заметно раскачивающихся верстовых столбов, а дрожь земли под ногами все ощутимее. На краткое мгновение захолонуло сердце, Викториан, как во сне, затравленно обернулся, будто желая убедиться, что за спиной всего лишь чернореченские деревянные избушки с покатыми крышами, а не каменные дома Загряды. Еще мгновение, чтобы понять – земля под ногами дрожит не потому, что откуда-то из неведомых глубин рвется на волю ворох зеленоватых щупалец с рядом круглых миножьих ртов вдоль бледной плоти, а из-за чужого, неясного колдовства, от близости которого орденский амулет на шее ощутимо нагрелся, припекая даже сквозь одежду.

Грохот выстрела.

Рыжая вспышка на мгновение разгоняет вечернюю мглу у переправы, освещая странный клубок из переплетенных шипастых лоз в двух шагах от причала. Стражник, торопливо идущий следом за дудочником, тихонько выругался и, как показалось Викториану, забормотал какую-то простенькую молитву. Бесполезно. Ведовий, лиходольский колдун – это не нежить, против него молитвы бесполезны, равно как и дудочки змееловов. Впрочем, и «колдун» – не самое точное определение. До сих пор непонятно, как лиходольские ведовии делают то, что делают: за ночь ставят из толстенных крепких лоз плетеные заборы вокруг своих деревень, приручают степных волков одним взглядом и наказывают обидчиков, запуская им в тело острую медную иглу, которая рано или поздно протыкает сердце, обрекая на мучительную смерть. Ведовии – они как ромалийские лирхи, но если «зрячие» женщины, путешествующие с табором по славенским дорогам, прибегают к проклятиям лишь в крайних случаях, предпочитая просто отводить беду или держать неприступную оборону, то лиходольские колдуны с огромным удовольствием защищаются с помощью нападения, зачастую нанося удар первыми. С таким встретишься один-единственный раз – на всю жизнь запомнишь и шипастые лозы, принимающие на себя удары, предназначенные ведовию, и особое ощущение, которое возникает каждый раз поблизости от лиходольского колдуна, – мерзкое поскребывание в надключичной ямке, как будто под кожей ворочается небольшой червячок, стремящийся выбраться на волю.

Вот и сейчас у Вика скребло в горле – не откашляться, не сплюнуть. Хоть до крови отхаркивайся – не пройдет, пока не уберешься от ведовия подальше. Судя по тому, как стражник нервно принялся скрести заскорузлыми пальцами шею, не одному дудочнику чудился этот «червячок», значит, ошибки нет. Другое дело – за каким бесом ведовию понадобилось долбиться в обережный круг? Обычно лиходольские колдуны не стремятся к границе, напротив, они оседают подальше в степи, в такой глухомани, где никто, кроме них, толком и не выживет, и стараются лишний раз не попадаться на глаза Ордену Змееловов. А тут человек, как бы между делом выстроивший перед собой прочную стену из шипастых лоз, защищающую как от стрел стрепняцких луков, так и от револьверных выстрелов, демонстративно игнорировал орденцев, продолжая чертить прямо на земле какие-то значки и закорючки.

Еще один выстрел грянул совсем рядом, пылающий шар пролетел мимо, обдав лицо змеелова сухим жаром, и ударился в переплетение темно-зеленых лоз. Рыжий огонь расплескало по живой стене, закрывающей ведовия, искры брызнули во все стороны – и бесславно угасли в мокрой траве. Пламя продержалось немногим дольше – не прошло и минуты, как и оно опало, оставив после себя лишь густой дым, валом валивший от зеленых стеблей, да кое-где тлеющие огоньки.

– Да что же это такое! – Вик перевел взгляд на молодую совсем девицу, обеими руками державшуюся за дымящийся, воняющий пороховой гарью револьвер. Коротко остриженные волосы растрепаны, камзольчик наспех наброшен поверх надетой наизнанку рубашки, ноги босые, зато на поясе сумка со знаком Ордена, в которой ганслингеры обычно таскали пули и запасные барабаны, – девица одевалась явно второпях и выбежала из дома, прихватив только самое необходимое. – Что же делать?! Эту дрянь даже из револьвера не прошибешь! А близко к ней не подойти!

– А маслом обливать не пробовали, прежде чем поджечь? – едко поинтересовался дудочник, нащупывая на груди футляр с тоненькой узорчатой флейтой и останавливаясь на почтительном расстоянии от живой изгороди, у подножия которой можно было разглядеть тела двух чернореченских стражников, туго обвитых шипастыми лозами. У одного шея была свернута набок, как у куренка, и голова свешивалась на грудь, другого лоза попросту задушила и подтянула поближе к изгороди, потихоньку оплетая мертвое тело и превращая его в дополнительную преграду.

– Стражников лозы поймали с шести шагов. И то мне кажется, что дотянуться они могут дальше, – мрачно отозвался другой ганслингер, наполовину седой, с лицом, испещренным сетью морщин. Глядя на этого пожилого мужчину, и не скажешь, что он ровесник Викториана, еще не перешагнувшего сорокалетний рубеж. Что поделать – ветеранами ганслингеры становятся рано, и чем лучше стрелок, чем чаще он использует магию именного револьвера, тем быстрее старится. А куда деваться этим молодым старикам, которым тошно от осознания рано подкрадывающейся немощи, если всем дается один ответ – либо на покой с мизерным довольствием, либо на границу в Лиходолье на орденский хлеб и мясо? После такого «щедрого» предложения в пограничники добровольно идет едва ли не половина ветеранов. – Предлагаешь ведра издалека кидать?

– Зачем же ведра? Не верю, что в Черноречье все тонкостенные кувшины побили, – хмыкнул дудочник, с беспокойством наблюдая за мелко дрожащими столбами. – Раз уж так подойти боитесь, то хотя бы кувшины добросить сможете? Или силушки молодецкой не хватит?

– Пока вы за кувшинами сбегаете, круг будет нарушен, – раздался неподалеку знакомый женский голос. Вик обернулся – и почти не удивился, когда увидел змеелюдку, сидящую на плече своего оборотня-охранителя, вынырнувшего из сумерек в десятке шагов от дудочника. Все-таки не смогла отсидеться дома, всюду влезть надо. Интересно, как она собирается плясать, если даже в сумерках видно обернутое тугой повязкой распухшее колено, из-за которого она даже с лавки с трудом вставала? Или она так, понаблюдать явилась?

– Да кто ты вообще такая?! – Юная ганслингер, еще минуту назад едва не ударившаяся в панику из-за того, что до сих пор эффективный револьвер оказался совершенно бесполезен, смотрела на Ясмию с нескрываемым презрением. Еще бы, явилась слепая девица в одной нижней сорочке на плече рыжего громилы, так еще и советы «первого голоса» критикует. – Пошли прочь, не до вас сейчас!

– Вик, помощь нужна? – поинтересовалась бывшая лирха, игнорируя ганслингера с завидным спокойствием. Даже лихорадочный щелчок взведенного курка не произвел на нее никакого эффекта. Ясмия повернула голову в сторону преграды, возведенной ведовием, и осторожно похлопала оборотня по плечу. – Вижу, что нужна. Искра, спусти меня на землю. Вик, мне понадобятся стрелы и нож.

– И что будет? – усмехнулся змеелов, выдергивая из колчана стоявшего ближе всех стражника несколько стрел и бросая их перед бывшей лирхой. Туда же отправился и нож-рыбка в потертых кожаных ножнах, который Вик снял с собственного пояса. – Стрел хватит, Мия?

– Хватит. Искра, если мне будут мешать, – останови.

– Легко. – Рыжий нехорошо улыбнулся и расправил плечи. Широкий короткий меч появился в его правой руке, будто бы по волшебству – дудочник даже не успел заметить, когда чаран вытащил его из ножен, – и оборотень сделал шаг вперед, навстречу опасно шевелящимся лозам.

Тихий щелчок. Еще один.

Ясмия торопливо ломала древки стрел пополам, а обломки втыкала в землю перед собой. Один, другой… перед бывшей лирхой сноровисто вырастал маленький частокол из стрел, железные наконечники которых смотрели в темное небо. Блеснуло лезвие ножа – девушка срезала у себя одну из тонких косичек, которой принялась обвязывать древки, что-то негромко напевая себе под нос.

– Сумасшедшая, – шепнул кто-то за спиной дудочника.

Викториан ничего не ответил. Он смотрел на то, как ходят ходуном окованные железом столбы, как громкий треск дерева почти заглушает тягучее пение, и ощущал какое-то странное, отстраненное спокойствие. Безразличие. Пусть ломает.

Пальцы уже сами собой нащупали тоненькую дудочку, висевшую на груди, потянули наружу этот украшенный завитками и узорами из драгоценных камней застывший лунный луч, когда пение Ясмии стало громче, взвилось к небу одним протяжным, долгим криком, и покосившиеся, поломанные, вот-вот готовые упасть на землю колдовские столбы вдруг разом выправились. Встали ровненько, будто и не расшатывало их колдовство ведовия, не раскачивали шипастые лозы, обвившиеся вокруг основания столбов, как плющ вокруг древесного ствола.

Тишина. Злая, яростная, нехорошая. Викториан метнул быстрый взгляд в сторону Ясмии – та сидела на земле, одной рукой упираясь в связанные косичкой обломки стрел, стоявшие так же ровно и аккуратно, как и чудом выправившиеся столбы, а второй лихорадочно чертя в воздухе перед собой непонятный знак.

Нет, не чудом. Колдовством подобия.

Ромалийские лирхи могут слепить из воска и пепла куколку, которую бросают в огонь, чтобы исцелить больного от смертельной болезни. Вешают на ворота конюшни красную шерстяную нить, и лошади сами возвращаются со свободного выпаса в лугах. Могут затанцевать до смерти нежить, проходя сквозь огонь и заставляя неупокоенного мертвеца рассыпаться в прах, в пепел.

Кто сказал, что они не могут починить обережный круг, выправив колдовское подобие поврежденного участка?

– Выпусти меня-а-а-а!!!

Лозы раздвинулись, разошлись в разные стороны с тихим шелестом, показав наконец-то ведовия. Худого, тощего мальчишку-оборванца лет семнадцати, с головы до ног обвешанного амулетами из кованой бронзы, каменных бусин, каких-то тряпочек, узелков и птичьих перьев. Коротко остриженные волосы паренька стояли дыбом, с вымазанного грязью лица смотрели дикие, ярко светящиеся в темноте кошачьи глаза. Широко раскинутые руки вместо кистей заканчивались не то древесными побегами, не то птичьими лапами, ноги до колен были оплетены шипастыми лозами, крепко соединившими парня с землей. Викториан еле слышно вздохнул – похоже, мальчишку только-только инициировали, и он, вместо того чтобы постигать не только ведовийское чарование, но и защиту от него же, попытался взять все сразу и как можно быстрее – вот и результат. И куда смотрел его наставник, если позволил новообращенному довести себя до такого состояния? Да и жив ли он вообще?

На берегу реки стоял не человек и не зверь, а странное создание, к которому уже сползалась водяная нечисть, призывно протягивающая бледные тонкие руки с перепонками между пальцев. Но сам ведовий, похоже, не осознавал произошедших с его телом изменений – так отчаянно он пытался пробиться на волю, вырваться из Лиходолья, которое уже вросло в него так глубоко, что вряд ли когда-нибудь отпустит. Да и какая жизнь будет у мальчишки-ведовия, почти утратившего человеческий облик? До первого ганслингера или крестьян с топорами и кольями, завидевших эдакое чудо-юдо за своим забором? Или же до первого спокойного озера, где, как в зеркале, отразятся все необратимые изменения, произошедшие с его лицом? Колдовство ведовиев – мощная, но очень жестокая сила: она позволяет чаровникам изменять мир вокруг себя почти так же, как и легендарным Кукольникам, но плату берет несоизмеримо высокую. Не защитишь себя, свою волю и разум – изменишься следом. И в человеческий облик уже никогда не вернешься. Видел Викториан таких колдунов, прячущих изуродованные лица под масками, тела – под широкой долгополой одеждой. Но глаза уже не спрячешь, так и смотрят они через прорези маски – соколиные, рысьи, волчьи. Звериные глаза на лице ведовия, когда-то бывшего человеком.

И смотрели они сейчас на сидящую на земле Ясмию с лютой ненавистью…


Проклятых видно издалека.

Для этого не нужно обладать шассьим зрением, достаточно лишь повнимательней присмотреться к людям. Вокруг проклятых всегда танцует тьма. Она прячется в мелких, незначительных деталях: в чересчур резком повороте головы, в едва уловимом зверином запахе, в слишком холодных, будто озябших на морозе руках с длинными пальцами и бледными, почти белыми ногтями. А еще у проклятых совершенно особый, потерянный взгляд. Эти люди будто бы с опаской прислушиваются к каждому ощущению собственного тела, стараются стать как можно незаметнее, но именно эта отстраненность и выделяет их из толпы. Иногда человека можно спасти, снять проклятие раньше, чем оно зайдет слишком далеко, раз и навсегда превращая в нелюдя, но бывает так, когда спасать уже поздно.

Мальчишку, что прятался за стеной из гибких шипастых лоз толщиной с руку взрослого мужчины, спасать было поздно.

Я видела ореол его души, почти полностью почерневший, опутанный гнилостно-зеленой сетью чужого, непонятного колдовства, и узел этой «сети» едва заметно пульсировал в такт биению его сердца. Человек, которого Викториан назвал ведовием, по доброй воле навлек на себя это странное и страшное проклятие, пожертвовав ноги земле, руки – колдовским лозам, а глаза тому, для чего у меня не нашлось названия, в обмен на силу. На ту самую, что раз за разом билась в частую сеть, натянутую меж обережными столбами, стремясь прорвать, сокрушить, вырваться на волю. Вот только что останется от человека к моменту, когда защита, подкрепленная обрядом, которому научила меня Ровина, наконец-то падет и путь из Лиходолья будет свободен?

В лучшем случае – пустая оболочка, которую непременно займет что-нибудь не самое доброе и светлое. В худшем – реку пересечет нечто такое, что Орден Змееловов будет отлавливать с гораздо более громкими проклятиями, чем всех харлекинов и золотых шасс вместе взятых.

– Не мешай мне!!

Не крик даже – истошный визг на грани слышимости. Люди у меня за спиной попятились, прогремел выстрел, но пылающий огненный шар ударился в мгновенно сомкнувшуюся живую стену, от которой во все стороны брызнули зеленоватые ошметки. Запахло свежескошенной травой и осокой, а потом стена чуть расступилась – и длинные, гибкие лозы метнулись вперед, вытягиваясь на глазах, отпуская тонкие усики-побеги, зарывающиеся в землю. Те, что попытались дотянуться до меня, Искра срубил раньше, чем лозы успели приблизиться и нанести хотя бы малейший вред, но у стражников и орденцев, врассыпную бросившихся прочь от берега, такой надежной защиты не было. Кто-то успел увернуться, отмахнуться от тянущейся к горлу лозы короткой саблей или разнести живую удавку выстрелом из револьвера, но кому-то повезло меньше.

– Мия! – Викториан тяжело плюхнулся рядом со мной, длинным узким лезвием срезая с голенища сапога впившуюся шипами лозу. Дырки в дубленой коже остались внушительные – такой «стебелек», обвившийся вокруг незащищенного тела, вреда принесет немало. – Есть идеи, как его остановить? Может, твоего охранника натравить попробовать?

– Шел бы ты с такими идеями, – весело хохотнул Искра, ловко уворачиваясь от очередной шипастой плети, срубая ее начисто одним ударом меча и успевая показать дудочнику неприличный жест. – Мне загрядской Госпожи хватило.

– Вик, а ты-то что стоишь в стороне? – поинтересовалась я. – Ты же дудочник, что тебе эта стена?

– Умная, да? – Змеелов потянул за цепочку, вытягивая из-за пазухи футляр и доставая из него небольшую свирельку, переливающуюся всеми цветами радуги и больше похожую на тоненький обломок солнечного лучика, чем на инструмент, сделанный человеческими руками. – Теоретически я могу зацепить этого подонка, практически – нет такой мелодии, которая захватила бы ведовия, а если и есть, то я ее не знаю.

– Значит, пойдем другим путем, – вздохнула я, припоминая, какой я видела колдовскую мелодию Викториана в грязном переулке Загряды. Было в ней что-то общее со мной, что-то родное и близкое. Призрачная змея, управляемая волей дудочника, гибкая, сильная, способная тугим кольцом обвиться вокруг цели – и стать удавкой или подчиняющим ошейником. – Играй на нечисть, на любую. Я помогу. Только отойди подальше… на всякий случай.

Змеелов едко усмехнулся, но все-таки встал, отошел на несколько шагов и приложил свирельку к губам. Инструмент вспыхнул так ярко, что на миг стало больно даже шассьим глазам, замерцал всеми цветами радуги – и в грудь меня ударила призрачная огненная змея. Горячая и холодная одновременно, она проскользнула сквозь меня, задев что-то глубоко внутри легким как перышко, почти неощутимым касанием. Шелковистое, воздушное – как туго свитый паутинный клубок, который нужно было распутать.

Чешуйчатые пальцы осторожно коснулись горла, скользнули вниз, к солнечному сплетению, оглаживая угнездившийся в теле клубок, который с каждой секундой становился все туже и массивнее.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в себя – и в мир вокруг.

Низкое ворчание харлекина, сочный хруст, с которым тяжелое стальное лезвие перерубало тянущиеся ко мне шипастые лозы. Глухой, однотонный вой проклятого человека, бьющегося в колдовскую преграду обережного круга. Отдаленные возгласы людей, отступивших подальше от реки. Еле слышные булькающие голоса русалок, плеск, с которым они выбирались на мокрые доски причала. Шорох песка под покрытыми чешуей телами, шелест зеленой стены, окружающей ведовия…

Дотянуться до проклятого не получится, а вот до русалок… Не до одной или двух – до всех, что выбрались на берег за легкой добычей. Получится?

Как говорила Ровина – не попробуешь, не узнаешь.

Тугой клубок у меня в груди распался на отдельные «нити», протянувшиеся к реке. Я распахнула глаза, глядя на то, как музыка змеелова перестает быть туго свитой колдовской удавкой, разворачивается, разделяется на тонкие сияющие струны, которые устремляются к берегу, тянутся к водяной нечисти…

Не хватает. Совсем чуть-чуть.

Я взялась покрытой чешуей рукой за пучок «нитей», дернула от себя, слыша, как за спиной Викториан поперхнулся, мелодия на миг просела и едва не оборвалась – но смогла выровняться. Теперь не дудочник вел мелодию. Он всего лишь отдавал свое дыхание сияющей свирельке, а я направляла колдовские струны, заставляя их оплетать русалок тугими кольцами одну за другой.

Короткий приказ – уничтожить. Пальцы, сжатые в кулаки, сильно, до боли, натянувшие тонкие «удавки».

Хор тонких русалочьих голосов, лица, исказившиеся яростью, распахнутые рыбьи рты, усеянные полупрозрачными игольчатыми зубами. Водяная нечисть на миг застыла, а потом как один метнулась от воды к зеленой стене из шипастых лоз.

Я бы с удовольствием зажала уши, чтобы не слышать воплей, всколыхнувших воздух над рекой, когда русалки набросились на ведовия, не обращая внимания на хлещущие по бледным телам зеленые плети, но руки были заняты. Водяную нечисть не остановишь с помощью растений, их не задушишь, как человека, не сломаешь хребет хлестким ударом – только разозлишь еще сильнее.

Всего минута, растянувшаяся в несколько раз, – и я ощутила, как провисли туго натянутые колдовские струны мелодии, а крики ведовия оборвались. На берег спустилась звенящая тишина, нарушаемая только тихой, из последних сил выводимой дудочником мелодией.

Все. Прочь.

Шорох чешуи по песку. Глухие всплески один за другим.

Я опустила руки, обрывая подчиняющую мелодию, и услышала, как за спиной у меня Вик с шумом осел на землю и закашлялся, заперхал. Я обернулась – дудочник сплюнул окрашенную кровью слюну и вытер рот дрожащей рукой. Поднял на меня тяжелый взгляд. От спокойной синевы в его ореоле не осталось и следа – змеелов полыхал изнутри тщательно сдерживаемым страхом, злостью, и еще – тем самым огоньком-одержимостью, который уже не был похож на едва трепещущее пламя свечи. Скорее, это был яркий ночной костер, который еще немного – и превратится в степной пожар.

– Вы… оба… – с трудом прохрипел дудочник, хватаясь рукой за туго застегнутый ворот рубашки и пытаясь не то расстегнуть его, не то оборвать мелкие медные пуговицы, – чтобы к утру… вас здесь не было.

Ему удалось все-таки справиться с воротником, оставив две пуговицы сиротливо болтаться на почти оборванных ниточках, после чего Викториан с трудом снял что-то через голову и неловко бросил это нечто в мою сторону. Я на ощупь нашарила в траве что-то маленькое и холодное, подобрала, поднеся поближе к глазам.

Бронзовый кругляшок, размером чуть побольше золотой монеты, с оттиском пронзенной змеи, обвившейся вокруг меча. Знак Ордена Змееловов. И зачем он мне?

– С этим… вас в любой караван возьмут, – выдохнул Викториан, даже не пытаясь подняться. – Проваливайте…

Искра усмехнулся, небрежно обтирая меч о штанину и пряча его в ножны на поясе. Подошел ко мне, легко поднимая на руки, а потом пересаживая к себе на левое плечо, как ребенка. Насмешливо склонил голову.

– Вот спасибо, добрый орденский служитель. Мы твою задницу спасли, а ты нас милостиво отпускаешь. Ну-ну.

– Лиходолье… заставляет быть благодарным, – хрипло рассмеялся Викториан, кое-как вставая с помощью одного из стражников, того самого, у которого я «одолжила» стрелы для ромалийского чарования. – Даже таким, как вы.

– Надеюсь, это великодушие не ляжет тяжким камнем на твою совесть. – Харлекин подцепил мыском сапога брошенный на землю посох Ровины, ловко подбросил его в воздух и перехватил свободной рукой. – Счастливо оставаться!

Он слегка покачнулся и нарочито неторопливо пошел прочь от реки, а единственному стражнику, рискнувшему встать у него на дороге, просто улыбнулся, показав железные зубы. Человек шарахнулся прочь, хватаясь за оружие, но обнажить его так и не решился.

– Как думаешь, они действительно дадут нам уехать? – тихо спросила я, осторожно обнимая Искру за шею и чувствуя, как с пальцев начинает сползать золотая чешуйчатая шкурка. Надо будет ее припрятать или сжечь от греха подальше. Хотя чего толку – все равно народ у реки видел мои совсем не человечьи ладони, пока я колдовала.

– Куда денутся, – хмыкнул оборотень, аккуратно придерживая меня теплой, пахнущей травяным соком ладонью за бедро, не давая неловко кувыркнуться с широкого плеча. – Мы у них, судя по всему, в ближайшее время будем не самой большой проблемой. Кажется мне, что за покосившийся забор их накажут куда серьезнее, чем за упущенную нелюдь. Тем более что эта самая нелюдь стремится уйти подальше в проклятую степь, где и так всякой дряни хватает под каждым кустом и каждой кочкой. Хотя я готов дать руку на отсечение, что дудочник твой за нами все-таки последует. Не сразу, но последует.

– Не говори ерунды, – пробормотала я, рассматривая бронзовый кругляшок с оттиском Ордена. – Делать ему больше нечего.

– Видимо, нечего, – усмехнулся Искра. – Но в одном он был прав: лучше нам тут не задерживаться. Не хотелось бы покидать это уютное поселение с боем.

Тоже верно. Вот только где бы найти караван, который согласится взять нас с собой? От одной мысли, что придется садиться на коня с крепко подбитым коленом, мне становилось не по себе, но если никто нас с собой не возьмет, несмотря на прощальный сувенир Викториана, другого выхода не будет.

Харлекин ускорил шаг, а я покрепче ухватила его за шею, прижавшись щекой к растрепанным рыжим волосам, пахнущим речной сыростью и почему-то мокрым, чуточку ржавым железом. Надеюсь, что от лишнего охранника по пути в глубь лиходольской степи караванщики не откажутся – ведь чем дальше от реки, тем страньше и страньше становятся земли, а уж какие там могут быть обитатели, никому толком не известно.

Вот только жители проклятой степи беспокоили почему-то куда меньше, чем разноглазый дудочник, в который раз отпустивший меня по доброй воле…


Глава 5 | Лиходолье | Глава 7