на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



2. Общество разрушенных структур

Насильственная коллективизация и ускоренная индустриализация вызвали в стране огромную миграционную активность и высокую степень социальной мобильности (как восходящей, так и нисходящей). На какое-то время советское общество превратилось в гигантский «табор кочевников», стало «обществом зыбучих песков». В деревне общественные структуры и традиционный уклад были полностью уничтожены. Одновременно оформлялось молодое городское население, представленное бурно растущим рабочим классом, почти полностью состоящим из уклоняющихся от коллективизации вчерашних крестьян, новой технической интеллигенцией, сформированной из рабочих и крестьян — выдвиженцев, бурно разросшейся бюрократической прослойкой, состоящей из мелких служащих, и, наконец, властными структурами с еще довольно хрупкой, не сложившейся иерархией чинов, привилегий и высоких должностей. Социальное преуспевание одних сопровождалось смещением других, становившихся «чуждыми элементами» и отправлявших в ГУЛАГ для увеличения численности его населения (еще одна из форм миграции).

Первая миграционная волна в 30-е гг. была связана с массовым переселением крестьян в города. С 1926 по 1939 г. городское население увеличилось на 30 млн. человек, из которых 23, а возможно, и 25 млн. были крестьянами, ушедшими из деревни с началом коллективизации. В годы первой пятилетки приток переселенцев только в Московскую и Ленинградскую области составил по 3,5 млн. человек в каждую. Рост молодых промышленных центров был еще значительнее: население Днепропетровска и Сталино (нынешний Донецк) на Украине, Челябинска и Свердловска на Урале, Новосибирска и Кузнецка в Сибири увеличилось за несколько лет в пять-шесть раз.

Чрезмерный, хаотичный, непланируемый рост городов привел к тому, что и без того сложная жилищная проблема приобрела масштабы катастрофы (в Москве, например, количество квадратных метров жилья на одного человека снизилось с шести в 1928 г. до четырех в 1939 г.). Последствия этого были настолько глубоки, что дают знать о себе еще и сегодня, а решение проблемы в ближайшем будущем не представляется возможным. Сложившаяся в городах ситуация неизбежно влекла за собой рост негативных явлений в обществе, лишенном своих корней и сильно травмированном постоянными «встрясками». Растущая напряженность в семейных отношениях порождала новую волну (первая волна пришлась на 20-е гг.) разводов, абортов и снижения уровня рождаемости. Окрестьянивание городов, и в первую очередь рабочего класса, приводило к снижению дисциплины труда, поломке техники и инвентаря, росту хулиганства, алкоголизма и правонарушений, ухудшению качества выпускаемой продукции, текучести рабочей силы. Такая ситуация сохранялась до конца 30-х годов, пока руководство страны срочно не предприняло в конце 1938 г. целый ряд репрессивных мер, направленных против малейших нарушений дисциплины труда.

Начало было положено опубликованным 11 декабря 1938 г. в «Правде» письмом свердловского стахановца, который выражал в нем негодование по поводу «лодырей и симулянтов». Далее события развивались по сценарию, который стал классическим на долгие времена. Сразу же после публикации письма пресса запестрела статьями, авторы которых гневно осуждали падение дисциплины и клеймили позором прогульщиков (хотя на самом деле количество прогулов в 1938 г. значительно сократилось по сравнению с 1932 — 1933 гг.). 20 декабря было принято решение о введении трудовых книжек, выдававшихся рабочим и служащим и необходимых для предъявления при переходе на другую работу. Эти книжки были сродни тем, что нацисты ввели в 1935 г. в Германии. Постановлением от 8 января 1939 г. любое опоздание на работу более чем на 2 0 минут приравнивалось к неоправданному отсутствию, а повторное опоздание вело к увольнению. 26 июня 1940 г. вышло новое постановление, предусматривавшее значительное увеличение длительности рабочего времени (семидневная рабочая неделя и восьмичасовой рабочий день вместо прежних шестидневной недели и семичасового рабочего дня). По этому постановлению любой случай неоправданного отсутствия на работе подлежал рассмотрению в народном суде, а нарушителя приговаривали к исправительным работам на рабочем месте сроком до шести месяцев, удерживая при этом до 25% заработка. Эти постановления действовали до 1956 г.

Усиление репрессивных мер сопровождалось изменением общественной роли профсоюзов, лишавшихся с этого времени полномочий, которыми они располагали во времена нэпа (активное участие в разработке коллективных договоров). Отныне роль полностью подчиненных государству профсоюзов сводилась к решению вопросов социального обеспечения и к контролю за соблюдением инструкций по увеличению производительности труда и соблюдению трудовой дисциплины. Одновременно расширялись полномочия руководителей предприятий. Они становились полными хозяевами предприятий, но, с другой стороны, их судьба полностью зависела от вышестоящих инстанций, так как они одни несли ответственность за невыполнение плана. А поскольку план, как правило, был заведомо невыполним, они вынуждены были ежедневно прибегать к незаконным действиям и к «преступным поблажкам» по отношению к рабочим, которых не хватало.

Быстрый численный рост рабочего класса (за 10 лет втрое) в результате массового притока в город выходцев из деревни (потомственные рабочие презрительно называли их «деревенщиной») привел к еще большему разрушению и без того слабых внутренних связей внутри него. Происходило также глубокое социальное расслоение рабочего класса, вызванное изменениями в технологическом процессе и в еще большей степени зависимостью заработной платы от результатов, достигнутых в борьбе за подъем производительности труда. Оснащение предприятий новой техникой породило, с одной стороны, спрос на неквалифицированную рабочую силу, а с другой — привело к появлению новых, более узких специализаций внутри традиционных профессий, которые, таким образом, теряли свое значение. Подавляющее большинство рабочих, и без того слабоквалифицированных, не могли освоить новую технику и окончательно теряли квалификацию. К концу 30-х гг. 91% рабочих имели только начальное образование. Чтобы поднять производительность их труда, были увеличены ножницы между максимальным и минимальным уровнем зарплаты. Для этого почти повсеместно начала применяться сдельная оплата труда, получали распространение премии и всякого рода поощрения для тех, кто превышал нормы выработки, — ударников и стахановцев. В 1928 — 1931 гг. происходило интенсивное выдвижение наиболее заслуженных рабочих «от станка» на должности мастеров, техников и даже инженеров (практики), а также направление на учебу в высшие учебные заведения (выдвиженцы).

Огромное расслоение в среде рабочего класса (заработки ударников в 8 — 10 раз превышали заработки чернорабочих) неизбежно вело к увеличению напряженности в отношениях между рабочими. Среди них отсутствовало взаимопонимание, что не позволяло им предпринимать какие-либо согласованные действия, направленные на изменение сильно ухудшившихся условий жизни. У большей части рабочих, которые не получили повышения или не стали ударниками и стахановцами, поводов для недовольства было более чем достаточно. Недовольство вызывало и увеличение норм выработки и продолжительности рабочего времени, и ухудшение жилищных условий, и уменьшение реальной заработной платы (за десять лет на 40%), и все возрастающее неравенство. На эти беды рабочие реагировали частой сменой рабочих мест и очень низким уровнем трудовой активности. «Текучка», несомненно, представляла одну из форм протеста и заменяла собой запрещенные забастовки.

Такое же положение создалось и в сельском хозяйстве. Колхозники, считая себя одураченными, обираемыми и подневольными, выражали свой протест тем, что уклонялись от коллективного труда. Производство сельскохозяйственной продукции на протяжении 30-х гг. оставалось почти на одном уровне. В это же время часть урожая, отчуждаемая у крестьян в ходе хлебозаготовок, постоянно увеличивалась и составляла к концу десятилетия почти половину урожая. Расчет с колхозниками за поставленное таким образом государству зерно производился по ценам, которые на всем протяжении 30-х гг. (и даже до 1953 г.!) оставались почти неизменными, в то время как цены на промышленные товары выросли в 10 раз. Размер оплаты за работу на колхозных полях определялся количеством трудодней и зависел от размера колхозного дохода. Размер же дохода определялся той долей урожая, которая оставалась в колхозе после расчета с государством и с МТС. Доход, как правило, был весьма незначительным и совершенно недостаточным для обеспечения прожиточного минимума. В 1937 г. в благополучных колхозах норма выплаты достигала 5 ц зерна и приблизительно 100 руб. на взрослого человека в год, а в неблагополучных — только 2 ц зерна без каких-либо денежных выплат. Напомним, что в начале века прожиточный минимум на одного крестьянина составлял 2,5 ц зерна без учета продуктов животноводства.

Чтобы несколько поправить положение, в 1933 г. крестьянам было разрешено иметь небольшие приусадебные участки (площадью не более полугектара) и заниматься разведением мелкого скота. Эта уступка была слишком незначительна, чтобы удовлетворить потребности крестьян, но достаточной для того, чтобы позволить им более или менее обеспечить свои насущные нужды. В 1938 г. приусадебные участки, которые занимали только 3,9% всех посевных площадей, давали 45% всей сельскохозяйственной продукции. Эти участки приносили крестьянским хозяйствам более половины их зернового дохода, почти полностью обеспечивали их продуктами животноводства и овощами, давали от 70 до 85% денежного дохода за счет продажи некоторых «излишков» на колхозном рынке. Эти небольшие приусадебные хозяйства давали более 70% мяса и молока и около 45% шерсти, производимых в стране!

Становится совершенно ясно, почему колхозники уклонялись от коллективного труда. Колхозник чувствовал себя притесняемым вдвойне — и как потерявший всякую хозяйственную независимость производитель, и как гражданин второго сорта, лишенный гражданских прав, подвергаемый дискриминации и «военно-феодальной эксплуатации» (по выражению Бухарина, предугадавшего ее торжество в случае победы сталинской линии еще в 1928 г.). Колхозники вынуждены были выполнять также обязательные государственные трудовые повинности (строительство дорог, вырубка леса и т.д.), а начиная с 193 7 г., после принятия 17 марта закона, запрещающего крестьянам покидать колхозы без подписанного администрацией трудового соглашения с будущим работодателем, они теряли право на передвижение. С юридической точки зрения колхозник, не имевший внутреннего паспорта, был привязан к колхозу так же, как когда-то крепостной к земле своего хозяина. Все ограничения распространялись и на членов семей колхозников, и если, например, дочь крестьянина выходила замуж за горожанина, то уехать к нему она могла не иначе, как получив от администрации колхоза право на отъезд — своеобразную «отпускную грамоту».

Несмотря на эти препятствия, миллионы наиболее предприимчивых и наиболее притесняемых крестьян уходили в город без разрешения. Тем самым они ставили себя вне закона, что делало их положение на рынке рабочей силы весьма уязвимым. Многие из них, постоянно перемещаясь с целью уклонения от «регистрации», в конце концов попадали под арест за бродяжничество или за мелкие правонарушения и кончали лагерями.

Крестьяне, остававшиеся в колхозах, покорно устраивались на клочках приусадебной земли, позволявших им вести более или менее сносное существование, и замыкались в извечной подозрительности русского крестьянина по отношению к внешнему миру, городу, горожанам, к государству с его чиновниками, судьями, милицией.

Сталин и Жданов на XVIII съезде партии заявили, что советское общество после ликвидации в нем капиталистических элементов состоит из трех дружественных классов, не имеющих между собой антагонистических противоречий: рабочего класса, колхозного крестьянства и новой интеллигенции, сформированной из лучших рабочих и детей рабочих, из лучших колхозников и детей колхозников. Таким образом, как бы сама собой исчезала необходимость дискриминации интеллигенции. «Новая народная интеллигенция», поставившая партии около половины ее членов (44% в 1936—1939 гг., 70% в 1939 — 1941 гг.), стала элитарной общественной группой. По данным статистики, к этой общественной группе принадлежало в 1939 г. около 11 млн. человек. Ее элитарность, однако, была относительной. Несмотря на огромный рост числа студентов (170 тыс. в 1928 г. и 810 тыс. в 1940 г.), только около 2 млн. из них имели законченное высшее или среднее специальное образование. Основная масса «народной интеллигенции» была представлена неквалифицированными мелкими служащими и делопроизводителями — низшими чинами государственной бюрократии, представители которой, от колхозного счетовода до сотрудника НКВД, словно щупальца спрута, проникли во все сферы экономической и культурной жизни (в промышленности, например, число «служащих» с 1928 по 1939 г. возросло в восемь раз).

В составе «народной интеллигенции» выделялись две наиболее значительные группы: одна из них была представлена служащими из народнохозяйственного комплекса — техниками, инженерами, специалистами, управленцами, другая — освобожденными партийными работниками. Эти две группы оказались наиболее затронутыми в ходе чисток. Новые выдвиженцы получали, таким образом, еще более широкие возможности для роста. Из 170 тыс. студентов, получивших образование за годы первой пятилетки, 152 тыс. оказались к 19 4 0 г. на высоких ответственных постах. Из 370 тыс. инженерно-технических работников, получивших образование в годы второй пятилетки, руководящие посты в 1940 г. занимали 266 тыс. Обновление партийного руководства также происходило очень быстро на всех его уровнях. Количество освобожденных партийных работников к концу 30-х годов перевалило за 100 тыс. Интенсивное назначение молодых специалистов, чаще всего инженерно-технических работников, на высокие народнохозяйственные и партийные посты было объектом усиленной политической пропаганды, стремящейся продемонстрировать жизнеспособность и силу общества, которое на самом деле задыхалось под страшным грузом беспрецедентных по размаху репрессий. В этой связи символическое значение приобретал опубликованный на первой странице «Правды» перечень назначений для 12520 выпускников вузов в 1937 г. — как раз в то время, когда проходил третий Московский процесс. Более 2 тыс. из них, «лучшие из лучших», почти все инженеры, назначались на высокие посты в министерствах, в системе народнохозяйственных и партийных органов. Этот бурный выход на сцену нового, брежневского поколения оправдывал (если в этом была еще необходимость) сталинские мероприятия по чистке и обновлению общества.

30-е гг. были периодом сильнейших социальных потрясений, спровоцированных и навязанных высшим руководством. Это десятилетие видело несколько волн «классовой войны», которые заканчивались, как правило, отторжением от общественного организма миллионов людей. Формы этого отторжения были самые разнообразные: от лишения гражданских прав, потери рабочего места, отстранения от должности до ссылки, тюрьмы, лагерей или «высшей меры социальной защиты» — смертной казни. Можно выделить три наиболее значительных волны этой «классовой войны».

Первая была связана с проведением коллективизации и ускоренной индустриализации. Она затронула в первую очередь кулаков, «ликвидированных как класс», а также значительное число середняков, отказывавшихся вступать в колхозы. Она в основном пришлась на 1928 — 1931 гг. По разным оценкам, в это время было выслано из мест проживания от 25 0 тыс. до 1 млн. семей, а их имущество конфисковано. Официальный срок ссылки чаще всего определялся пятью годами, но в действительности длился гораздо больше, поскольку ссыльные после отбытия наказания практически не могли получить разрешения вернуться в свое село. Огромное число раскулаченных крестьян отбывало наказание на гигантских ударных стройках, где в качестве рабочей силы использовались и заключенные (Беломорско-Балтийский канал, на строительстве которого трудилось около 200 тыс. заключенных, канал им. Москвы, железная дорога Караганда — Балхаш, химический комбинат в Березняках, Куйбышевская ГЭС, новые города: Комсомольск-на-Амуре, Магадан, Норильск, Воркута и др.). Другие использовались в качестве рабочей силы там, где одновременно применялся свободный труд. В Магнитогорске, например, от 30 до 40% рабочих являлись приговоренными к переселению кулаками.

Но кулаки — не единственная жертва «антикапиталистической революции» начала 30-х гг. Сильным гонениям подверглось духовенство, прежде всего сельские священники (90% церквей было закрыто в 1929 — 1932 гг.), которые были признаны эксплуататорскими элементами и приговорены к высылке. Все те, кто в годы нэпа был занят в частном секторе, — мелкие торговцы, ремесленники, представители свободных профессий — или те, кого относили к классу «имущих» при старой власти, признавались «чуждыми, деклассированными, праздными элементами» и, как минимум, лишенными гражданских прав (в 1932 г. «лишенцы» составили 3,5% общего числа избирателей, т.е. около 3 млн. человек). Лишение прав сопровождалось обычно другими дискриминационными мерами (потеря права на жилплощадь, медицинское обслуживание, продовольственные карточки). Полмиллиона мелких торговцев были признаны капиталистическими предпринимателями, несмотря на то что 98% из них не имели ни одного наемного рабочего. Их имущество также конфисковалось. Большая часть этих «нежелательных элементов» была выселена из городов и отправлена в ссылку как раз накануне введения внутренних паспортов и системы прописки (конец 1932 г.). Одной из сторон этой «классовой войны» было наступление на «буржуазную интеллигенцию», развернутое сразу после Шахтинского дела. Тысячи специалистов были уволены с работы и после суда над ними (а часто и без суда) отправлены в лагеря, где начали появляться так называемые шараги — специальные лагерные заведения, где ученые могли продолжать научные исследования.

Вторая волна особенно сильно затронула простых тружеников, рабочих и крестьян, которые не желали подчиняться суровым требованиям дисциплины в колхозах и на заводах. В промышленности она началась сразу же после того, как были ослаблены репрессии по отношению к специалистам. Кульминационный момент этой волны на заводах и стройках пришелся на 1939 — 1940 гг., когда правовые отношения на производстве стали регламентироваться чуть ли не уголовным законодательством. В деревне наиболее суровые времена пришлись на 1932 — 193 3 гг., когда подверглись арестам десятки и даже сотни тысяч крестьян, обвиненных в разбазаривании народного богатства.

Третья волна прошлась по народнохозяйственным, партийным, государственным, военным и научно-техническим кадрам и, в более широком смысле, по остаткам старой творческой интеллигенции. Дела этих новых «врагов» должны были рассматриваться в принципе на заседаниях отделений военной коллегии Верховного суда. Но большей части обвиняемых приговор выносили административные структуры — особые отделы НКВД. Обвинение выносилось по одному из многочисленных пунктов 58-й статьи Уголовного кодекса, где была представлена целая подборка контрреволюционных преступлений. Приговор обрекал осужденных на пять, десять, двадцать пять лет лагерного заключения, каждому десятому из арестованных в 1936 — 1938 гг. выносился смертный приговор.

В 1949 г. в Париже вышло исследование Д.Даллина и Б.Николаевского «Исправительные работы в Советской России», где первые была предпринята попытка подсчета количества заключенных в лагерях в конце 30-х гг. С тех пор изданы десятки исторических или литературных трудов (самый известный из них — роман А.Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»), в которых приводятся новые цифры. Отсутствие каких-либо достоверных статистических данных по уголовным делам, закрытый до сих пор доступ к архивам партии и НКВД вынуждают специалистов пользоваться свидетельствами бывших заключенных и бывших сотрудников НКВД, бежавших на Запад. Используются также редкие доступные статистические источники (перепись 1939 г.), в которых есть данные о профессиональной занятости населения, о числе лиц, лишенных гражданских прав. Принимается во внимание и число вступивших в партию. Сопоставляя все эти данные, можно прийти к выводу, что цифры свидетельствуют о перерывах в росте населения. Если бы прирост населения постоянно происходил такими же темпами, что и в 20-е годы, то к 1939 г. население Советского Союза было бы на 10 млн. человек больше. Объяснения этого факта только одним снижением рождаемости явно недостаточно. Причина, очевидно, кроется в повышенной смертности, вызванной голодом 1932 г., и помещением большого количества людей в лагеря. Об этом же свидетельствуют и «лакуны» в данных, определяющих количество активного населения (у разных исследователей они колеблются от 3 до 7 млн. человек).

В конечном счете после сорока лет дискуссий количество заключенных в Советском Союзе в конце 30-х гг. по-прежнему определяется цифрами от 35 млн. человек (Н.Тимашев, Н.Ясный, А.Бергсон, С.Виткрофт) до 9 — 10 млн. человек (Д.Даллин, Р.Конквест, Н.Авторханов,,С.Розфилд, А.Солженицын). Некоторые исследователи (Байков, Лоример, Изон) считают, что информация, доступная на сегодняшний день, лишает любые цифровые подсчеты всякого смысла.


1. Становление модели экономического развития | История Советского государства. 1900-1991 | 3. Демонизм, «социалистическая законность», национализм и возврат к нравственным устоям