home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



14

Якоб Куизль стремительными шагами мчался к монастырю. Солдат быстро ему во всем сознался, так что палачу не пришлось полосовать ему спину раскаленным ножом. Он выжег на правой щеке разбойника виселицу, наградил пинком под зад и отправил на все четыре стороны. Тело второго солдата с проломленным черепом палач оставил животным на растерзание.

Куизль еще раз обдумал все то, о чем срывающимся голосом и выкатив от ужаса глаза рассказал ему пленник у костра. Палач, в общем-то, и так уже знал обо всем по сведениям, полученным от бургомистра и Шеллера. Оставались неясными лишь некоторые детали, однако теперь все сложилось в единую картину. Куизль перешел на бег. Симону грозила опасность; необходимо предупредить этого умника лекаря, и как можно скорее! Оставалось только надеяться, что еще не слишком поздно.

Обходя по узкой дороге застрявшие в мокром снегу повозки и обгоняя закутанных прохожих, Куизль ломал голову над тем, что же такого могло произойти в Роттенбухе и какую роль при этом сыграли Симон с Бенедиктой. Каким образом настоятель умудрился их оттуда забрать? Роттенбух не относился к общине премонстрантов. Если лекарь и торговка повинны в каком-либо преступлении, то их вплоть до самого процесса следовало держать там. Но этот Боненмайр, очевидно, некоторым образом все же сумел настоять на своем.

Куизль преодолел последний перелесок и вышел наконец к монастырю Штайнгадена. Вокруг уже сгустились сумерки, с вечернего неба мягкими хлопьями сыпал снег. Так же, как и в Роттенбухе, у стен монастыря высились строительные леса с подъемниками, в вырытых всюду котлованах до самых краев лежал снег. Лишь изредка навстречу палачу попадались одинокие каноники, погруженные в молитву, в белых туниках они были практически не различимы за снежной завесой. Премонстранты спешили на вечерню, о которой возвещал низкий колокольный звон.

Из-за прошедшей снежной бури строительство, похоже, стояло уже несколько дней. Взглянув на голые стропила будущей гостиницы, Куизль понял, что Симон и Бенедикта, если они вообще были здесь, разместились в самом монастыре. Он решил постучаться в ворота: возможно, келарь сможет рассказать ему больше.

Куизль уже двинулся к высокому оштукатуренному строению, и в это мгновение всего в нескольких шагах справа отворилась дверь одного из флигелей. Оттуда вышли несколько человек, едва различимых в густом снегу.

Палач замер, чтобы пропустить процессию на некотором расстоянии от себя. Он прищурил глаза, но в сумерках едва смог разглядеть проходивших мимо него людей. Впереди, как ему показалось, шел Августин Боненмайр – Куизль узнал его по пурпурному поясу, который выдавал в нем настоятеля. В отличие от всех остальных на нем была белая шляпа, которую он придерживал рукой от ветра. Следовавшие за ним двое широкоплечих монахов тоже одеты были как премонстранты. А вот третий кутался в черную рясу с капюшоном. Он шел легкой, пружинистой походкой; под тканью, несмотря на его низкий рост, проглядывали крепкие мускулы. Своей манерой двигаться и при этом внимательно озираться по сторонам он напоминал палачу хорька.

Крайне злобного и очень опасного хорька, подумал Куизль.

От его наметанного глаза не укрылось, что человек этот проводил свою жизнь не только за молитвами и переписыванием книг.

В тот миг, когда черный монах проходил всего в нескольких шагах от палача, он вдруг обратился сиплым голосом к настоятелю:

– Надо было убрать их. Этот лекарь тот еще хитрец, он везде лазейку найдет. И эта баба…

– Помолчи, – перебил его Августин Боненмайр. – Лучше обрати свое сердце к величайшему сокровищу христиан. Совсем скоро мы встанем перед ним. Все остальное может подождать.

Куизль вздрогнул. Он узнал голос монаха! Он слышал его тогда, в крипте под церковью Святого Лоренца, этот необычный сиплый хрип с чужеземным акцентом. Слышал совсем немного, но и этого хватило, чтобы он навсегда врезался в память.

Куизль попытался слиться с окружающей обстановкой и сгорбился за снежным заносом. Но палач был слишком высоким, и его широкополая шляпа осталась на виду. Внезапно одетый в черное монах развернулся в его сторону. Он, казалось, замер на одном месте и сквозь снеговую завесу сверлил палача взглядом. Куизль медленно отвернулся в сторону и понадеялся, что монах видел его так же плохо.

Шаги по скрипучему снегу начали отдаляться, голоса стали затихать и в конце концов совсем смолкли.

Куизль подождал несколько мгновений и затем двинулся вслед за группой. Его плащ покрывал тонкий слой снега, потому монахи не заметили белого, едва различимого гиганта, который, бесшумно ступая, следовал за ними во тьме.

Когда Магдалена закончила свой рассказ, на несколько мгновений повисла тишина.

– Чтобы епископ Аугсбурга был предводителем тайного братства, которое шагает по трупам и расхищает святыни… – Симон покачал головой. – Да ко всему прочему настоятель Штайнгадена в числе его приспешников… В это не поверит ни один суд в мире! – Он оглянулся на маленькое зарешеченное окошко, за которым уже сгустились сумерки. – Да и пусть их, нам все равно недолго осталось. Боненмайр, небось, уже в часовне и претворяет в жизнь свою величайшую мечту. А потом этот монах учинит над нами быструю расправу…

Лекарь в двух словах рассказал Магдалене о том, что им удалось выяснить. В итоге он указал на каменную арку, которая обнаружилась за обвалившимся стеллажом.

– Это, видимо, старый потайной ход, ведущий к склепу Вельфов. Его, судя по всему, давно уже никто не использует. Там наверняка должен быть еще один выход, иначе тот монах не смог бы каждый день приносить тебе еду.

Он взглянул на Магдалену и кивнул на проход.

– И ты думаешь, там что-то прячется?

Магдалена кивнула и еще раз посмотрела на проход в стене. Оттуда в комнату задувал холодный спертый воздух. Еще видны были несколько ступеней витой лестницы, а дальше все окутывал мрак.

– Да пускай там хоть сам сатана шастает, – проговорила Бенедикта. – Нам придется спускаться. Иного выхода у нас нет! – Она вынула из-под одежды маленький пистолет и принялась набивать его порохом. – По крайней мере, благочестивый настоятель не стал заглядывать мне под юбку. Так у нас есть хоть возможность выстрелить.

Она усмехнулась и направила заряженный пистолет на Магдалену, прежде чем снова спрятать его под одежду.

Симон шагнул к проходу и заглянул в глубину.

– Там внизу есть факелы? Ничего не могу разглядеть.

Магдалена встала рядом с ним.

– Странно, – пробормотала она. – Вообще, хотя бы один факел отсюда должен быть виден. Они на равных промежутках торчали в стене. Кто-то их, значит, затушил…

– Или их задул ветер, – сказала Бенедикта и огляделась вокруг. – Как бы то ни было, нужно на всякий случай взять несколько из них.

Она ухватила пару книг потолще.

– Что вы задумали? – воскликнул Симон. – Вы же не собираетесь…

– Этим страницам сотни лет, они превосходно будут гореть, – перебила его Бенедикта. – Если держать за корешок, то получится замечательный факел.

Симон в ужасе показал на книгу в руках Бенедикты.

– Но это же «Исповедь» Августина! Да еще с комментариями! Грешно сжигать такую книгу!

Бенедикта бросила ему труд объемом в сотни страниц, а сама взяла еще четыре книги.

– Этого должно хватить. Вы, конечно, можете пробираться в темноте, пока кто-нибудь сзади не перережет вам глотку. – Она шагнула к проходу. – А теперь за мной. Пока настоятель не вернулся.

В следующее мгновение Бенедикта скрылась во тьме.


У Августина Боненмайра нервы были на пределе. Он в очередной раз сорвал с носа очки и принялся яростно их протирать.

– Он должен быть здесь! Ищите дальше! – Настоятель прищурил маленькие глазки, словно мог таким образом лучше ориентироваться в темноте. – Крест где-то у нас под ногами!

Вместе с братом Натанаэлем и послушниками Йоханнесом и Лотаром его преподобие отправился прямиком из библиотеки в часовню Святого Иоанна на поиски каких-нибудь указаний, потайной комнаты – чего угодно, что привело бы их к Святому кресту. И вот они уже целый час простукивали стены и разыскивали хоть какой-то знак, но до сих пор натыкались лишь на холодные стены. Августин Боненмайр еще раз огляделся по сторонам, силясь понять, что они сделали не так.

Часовня представляла собой небольшое, возведенное из песчаника строение с алтарем Девы Марии у восточной стены. Круглая форма часовни, придававшая ей сходство с замковой башней, должна была напоминать о храме Гроба Господня в Иерусалиме. Над входом, между Богородицей и Иоанном Крестителем, восседал Христос. Возле двери притаились на каменных плитах два льва.

И больше в часовне ничего не было. С уст Боненмайра сорвалось тихое проклятие.

Под его руководством монахи уже пытались сдвинуть фигуры святых и приподнять плиты со львами. Они простучали все стены и осмотрели полы в поисках потайных дверей или люков. Проверили даже сводчатый потолок часовни.

И теперь начали все с самого начала.

Настоятель кричал и ругался, пинал по алтарю, но и это ничем не помогало. Часовня Святого Иоанна надежно хранила свою тайну.

– Наследие тамплиеров под кровом Крестителя в могиле Христа, – взволнованно прошептал Боненмайр. – Решение к загадке здесь! Должно быть здесь, в этой часовне! Эти проклятые тамплиеры…

Он прикусил губу и медленно выдохнул.

– Мы сломаем пол, – сказал он наконец.

Брат Йоханнес прекратил простукивать стены и уставился на настоятеля.

– Но как, ваше преподобие? – вскричал он. – Это же святое место!

– Это место есть тайник проклятого тамплиерского отребья! – прорычал Боненмайр. – Я не позволю больше этим еретикам водить меня за нос, не бывать этому на моей земле! Мы сломаем пол. Несите кирки, сейчас же!


Симон и Магдалена вслед за Бенедиктой спустились по витой лестнице во мрак. После первого же поворота лекарь понял, что Магдалена была права. Он притронулся пальцем к одному из факелов: тот еще даже не остыл. Кто-то совсем недавно его затушил.

В проходе над ними еще мерцал тусклый свет, но и он после следующего витка растворился во тьме. Бенедикта остановилась, достала огниво, и вскоре перед ними засияло пламя: торговка подпалила одну из взятых с собой книг. Симон почувствовал боль в области сердца. Он даже знать не желал, что за книга сейчас погибала в огне. Аристотель? Фома Аквинский? Декарт? Лекарь нерешительно взглянул на «Исповедь» Августина у себя в руках. У него рука не поднимется поджечь столь великолепный труд.

С горящей книгой Бенедикта указывала им направление. Коридор вывел их от подножия лестницы к тому самому перекрестку, у которого меньше часа назад Магдалена искала путь к спасению.

– Куда? – прошептала Бенедикта.

Магдалена огляделась.

– Часовня, в которой меня держали, слева. Впереди крипта Вельфов, но оттуда ходов больше нет. Значит, пойдем направо.

Этот проход оказался немного уже предыдущих. Магдалена тем временем тоже подпалила книгу и пошла рядом с Бенедиктой по тесному коридору. В отсветах пламени Симону вдруг показалось, что перед ним шагают две сестры. Одна постарше, с заколотыми в пучок рыжими волосами и в дорогом, подбитом мехом плаще. И вторая: лохматая, с черными локонами, в изорванном после долгого плена платье и с гневным взглядом молодых глаз. Обе выказывали одинаковую решимость.

К Магдалене, похоже, вернулась ее прежняя самоуверенность. Девушка недоверчиво покосилась на Бенедикту.

– В тяжелом плаще ты же неповоротливая, как жирный медведь во время спячки, – прошептала она. – Лучше мне пойти впереди, я моложе и проворнее.

– Petite grace![38] – прошипела Бенедикта. – Сомневаюсь, что ты сможешь чем-то помочь, если на нас нападут. Не забывай, что я единственная из всех нас вооружена.

Она вынула пистолет и ускорила шаг. Магдалена насмешливо взглянула на миниатюрный пистолетик.

– Этой-то пукалкой? Ты ей даже курицу с кучи навоза не сгонишь. Надо бы тебе взглянуть на оружие, которое мой отец принес с войны.

– Но твой отец, к сожалению, не здесь и не защитит любимую дочурку!

Симон примирительно поднял руки.

– Прошу вас, дамы! Давайте для начала выберемся отсюда. А потом можете хоть головы друг другу поотрывать.

Бенедикта бросила через плечо пренебрежительный взгляд.

– Вы чертовски правы. Мы и так потратили много времени.

И она молча двинулась во главе их маленького отряда.

Магдалена с Симоном последовали за ней по тесному коридору. По стене через равные промежутки в ржавых держателях торчали затушенные факелы. В углу стояло пустое закоптелое ведро для смолы, служившей, вероятно, для изготовления новых факелов. Слева и справа то и дело попадались ниши и низкие проходы, но беглецы держались всегда главного коридора. Внезапно Магдалена налетела сзади на Бенедикту, которая резко остановилась перед развилкой. Коридор делился на два тоннеля одинаковых размеров.

– И куда теперь, мадам Всезнайка? – прошептала Магдалена.

Бенедикта подняла вверх свою наполовину сгоревшую книгу. В лицо потянуло тонкой струйкой дыма, и пламя наклонилось в левую сторону.

– Проход справа ведет наружу, – сказала торговка. – По крайней мере, оттуда тянет сквозняком. Значит, надо…

В это мгновение снова раздались шарканье и хрип. Теперь звуки казались совсем близкими. Они доносились до них из какой-то ниши, расположенной рядом. Или все-таки дальше? Затем где-то посыпались мелкие камни, и снова все стихло.

Бенедикта направила пистолет в темноту.

– Кем или чем бы ты там ни был, выходи! – крикнула она. – У меня есть для тебя приятный сюрприз. Забирай!

Кто-то захихикал.

Симон и обе девушки затаили дыхание. Смех разносился по коридорам, так что невозможно было понять, откуда именно он доносился.

Снова послышался шум. По камням зашаркали башмаки.

– Покажись, будь проклят! – выкрикнула Бенедикта. – Чертов ублюдок, я тебе яйца отрежу! Je te coupe les couilles, fils de pute![39]

Несмотря на охвативший его ужас, Симон изумился тому, что Бенедикта принялась вдруг ругаться, как парижский извозчик. Где она только набралась таких слов? Но размышления его были прерваны: по коридорам разнесся хриплый, срывающийся голос.

– Демоны, Магдалена. Демоны. Они внутри меня. Они… вгрызаются… в мою плоть… Ты видишь демонов, Магдалена?

– О господи! Это Брат Якобус! – прошептала Магдалена. – Значит, он так и не умер!

– А может, и наоборот, – отозвалась Бенедикта. – Голос этот, в любом случае, не может принадлежать живому.

Внезапно Симон учуял какой-то запах. Вначале едва уловимый, он становился теперь все более выраженным, и в нос лекарю ударила наконец вонь горящей смолы. Она исходила из того же коридора, откуда тянуло сквозняком. Беглецов, словно маленьким грозовым облаком, окутали вязкие клубы дыма. Голос стал теперь гораздо громче и, словно ветер, шелестел по проходам.

– Демоны, Магдалена. Они… пожирают меня… Ты видишь их? ТЫ ВИДИШЬ ИХ?

При последних словах справа показался маленький мерцающий шар. Он все быстрее и быстрее катился им навстречу, увеличиваясь при этом в размерах, пока не заполнил собой весь проход.

– ТЫ ВИДИШЬ ИХ, ДОЧЬ ПАЛАЧА?

Магдалену, как и остальных, парализовало от ужаса. Она слишком поздно поняла, что огненным шаром был сам монах. Его одежду и плоть пожирали языки пламени, он мчался вперед живым факелом.

Брат Якобус бросился на них, словно огненный призрак.


Монахи, словно могильщики, колотили кирками по полу часовни, разбивали плиты на куски и выламывали их заступами. Пот катился по лицам послушников. Ветхие надгробные плиты, украшенные крестами изразцы, мозаики – все превратилось в мусор и оказывалось в куче перед входом в часовню. Под плитами открылась голая земля.

– Копайте дальше! – кричал настоятель. – Может, он спрятан где-нибудь под землей! Он должен быть здесь!

Задыхаясь, монахи принялись молотить кирками по грунту. Земля усеяна была галькой, что особенно усложняло работу. Туники, несмотря на зимнюю стужу, промокли насквозь. На белой ткани одеяний становилось все больше грязно-коричневых пятен. Послушники стонали и кряхтели: к столь тяжелому труду они не привыкли.

Брат Натанаэль поначалу копал вместе с монахами, но теперь встал рядом с настоятелем. Доминиканец указал на яму. Чем глубже вгрызались в землю монахи, тем больше в ней попадалось камней.

– Лекарь, должно быть, ошибся. Креста здесь нет!

Боненмайр лихорадочно оглядел часовню, напоминавшую теперь, скорее, свалку. Где они еще не копали? Что они еще не трогали? Взгляд его остановился на единственном месте, которое они пока не разнесли на куски.

Алтарь.

Брат Йоханнес заметил взгляд своего настоятеля.

– Ваше преподобие, только не алтарь! – взмолился он. – Его освятили и…

– Хватит болтать, лучше помоги.

Боненмайр шагнул к белому камню, лицевую сторону которого украшал скромный рельефный крест. Настоятель откинул грязную красную материю, укрывавшую прежде алтарь, и они все вместе налегли на камень. Боненмайр громким голосом отдал команду:

– Раз, два, три – взяли!

Каменная глыба со скрежетом качнулась вперед и опрокинулась с оглушительным грохотом. Поднялось облако пыли. Когда оно рассеялось, настоятель нетерпеливо уставился вниз.

Голая земля.

Монахи опустились на пол, они едва не теряли сознание от усталости.

Настоятель глубоко вздохнул и уселся на опрокинутый алтарь. Пот залил стекла очков, и Боненмайр видел вокруг себя лишь размытые очертания. Он снял очки и принялся их протирать.

Что-то он упустил. Вот только что?

Они верно разгадали головоломку, в этом он не сомневался. А если разгадка верна, но в упомянутом месте ничего нет, это могло значить только одно.

Место изменилось.

Он поднял глаза к потолку, и взгляд его остановился на замыкающем камне посреди свода. На нем было написано число. Настоятель снова надел очки и, прищурившись, прочел его.

MDXI

Августин Боненмайр издал приглушенный вопль и стиснул кулаки. Ну и глупец же он! Часовня Святого Иоанна, в которой они находились, была построена лишь в 1511 году. Она не могла быть местом из головоломки! Но из вековых записей монастыря настоятель знал, что в Штайнгадене и раньше стояла такая же часовня.

Только вот где?

Боненмайр закрыл глаза и сосредоточился. Через некоторое время он вспомнил. Возможно ли это? Неужели он действительно уже был так близок?

На губах его заиграла улыбка.

– Бросайте кирки! – приказал он монахам. – Поищем в другом месте! – И зашагал в темноту. – На этот раз мы найдем этот проклятый крест! Пусть мне придется для этого весь монастырь превратить в мусор и пепел!


Парализованная ужасом, Магдалена почувствовала, как брат Якобус налетел на нее всем своим весом. Она ощутила пламя, превратившее рясу монаха в гигантский факел, и в отчаянии силилась оттолкнуть от себя пылающее тело, однако оно буквально пригвоздило ее к полу. Краем глаза дочь палача заметила густую клейкую массу, стекавшую на нее длинными каплями. Брат Якобус, судя по всему, измазался смолой из ведра в коридоре. Языки пламени плясали по его одежде, Магдалена едва не теряла сознание от исходившего жара. Голова монаха почти вплотную приблизилась к ее лицу; огонь пожрал его волосы, брови и ресницы. Лицо его превратилось в черное нечто, на котором сумасшедшим блеском сверкали его белые глаза и раскрывался провал, бывший некогда ртом, из которого вырывался теперь высокий, чуть ли не детский крик.

– Вернись, Магдалена!..

Дочь палача в отчаянии повернула голову и увидела, как Бенедикта целилась из пистолета в горевшего монаха и пыталась при этом не зацепить его жертву. Дуло дергалось из стороны в сторону, а Якобус все прижимал Магдалену к полу. С монаха начали слетать обрывки рясы, в некоторых местах они прилипли к телу и горели вместе с кожей. Девушка почувствовала, что языки пламени перекинулись теперь и на ее одежду.

Прогремел выстрел. Рядом с Магдаленой брызнули осколки камня, но монах так и остался на ней сидеть. Она услышала, как выругалась Бенедикта. Должно быть, та промахнулась.

У Магдалены стало постепенно темнеть в глазах. Едкий дым обжигал ей легкие, жгучая боль, словно полчища муравьев, пробежала по ее бедрам, в том месте, где огонь охватил одежду. На обожженном лице монаха снова разверзлась красная бездна.

– МАРИЯ МАГДАЛЕНА, НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ! ОСТАНЬСЯ…

В голову монаха врезалась «Исповедь» Августина. От мощного, с обеих рук направленного удара брат Якобус отлетел в сторону. Симон снова и снова замахивался тяжелой книгой и раз за разом обрушивал ее на обугленное тело. Книгу охватило пламя, но лекарь, словно ополоумев, продолжал колотить монаха.

Вверх метнулась обугленная рука. Она схватила Симона за запястье и безжалостно потянула его к полу. Лекарь покачнулся и упал, а через ничтожную долю мгновения пылающий монах оказался на нем. Симон в ужасе уставился на сгоревшее в черное месиво лицо, на котором до сих пор сверкали белые глаза. Обугленные пальцы сомкнулись на его горле.

Господи, как он еще не умер?

Монах наклонялся все ближе и ближе, пальцы его, подобно раскаленным прутьям, стискивали горло Симона. Глаза его вышли из орбит.

Он убьет меня… этот убийца меня придушит… о, Госп…

Внезапно по телу монаха пробежала дрожь. Взгляд его уставился в пустоту, и с тихим шипением, словно кто-то затушил факел, Якобус начал медленно заваливаться набок. Рот раскрылся в последнем беззвучном крике, и воцарилась тишина.

За монахом стояла Магдалена; в правой руке ее поблескивал серебром какой-то предмет, с которого на пол стекала кровь. Дочь палача взглянула на него так, словно только сейчас поняла, чем, собственно, заколола монаха.

– Нож… для печатей, – сказала она наконец. – Взяла из библиотеки. Думала… может, сгодится на что.

Она бросила нож на пол и вытерла руку о закоптелое платье.

Симон со стоном поднялся и взглянул на Магдалену. Юбка обгорела по краю, корсаж тоже оказался прожженным в нескольких местах, и даже длинные волосы не убереглись от огня. Ее мелко трясло, взгляд уставился в пустоту. Но уже в следующее мгновение к Магдалене вернулось ее самообладание. Симон испытал чуть ли не гордость за то, что ему дозволено было любить эту девушку.

Недаром она носит имя Куизлей, подумал он. Ее так просто не сломишь…

Магдалена отпихнула ногой обугленный ком, бывший некогда братом Якобусом.

– У него была какая-то болезнь, от которой он медленно сходил с ума, – прошептала она. – До чего ужасная смерть…

– Не ужаснее той, которую устроит нам с лекарем твой отец, если отправит нас на костер за осквернение реликвий, – отозвалась Бенедикта. – Идемте дальше.

Они все так же стояли перед развилкой. Симон огляделся по сторонам.

– Куда? – спросил он.

Бенедикта взглянула направо.

– Этот монах каждый день приносил Магдалене еду и питье из монастыря. Наверняка он и теперь хотел туда сбежать, но потом передумал. Так что идемте направо.

Они двинулись по узкому коридору, который поднимался немного вверх по широким ступеням. В скором времени беглецы остановились перед тяжелой дверью.

Бенедикта широко улыбнулась и изобразила легкий поклон.

– Voil`a. Вот и вход в монастырь!

Она потянула на себя ручку.

Дверь была заперта.

Бенедикта несколько раз дернула ручку, и в конце концов обрушилась на дверь всем своим весом. Дверь с грохотом затряслась, но выдержала.

– С ума сошли! – прошипел Симон. – Вы так весь монастырь переполошите!

Бенедикта злобно на него оглянулась.

– Да ну? У вас есть идея получше, как нам отсюда выбраться?

– Проверим сначала другой проход, – вмешалась Магдалена. – Мы в любое время можем сюда вернуться и попробовать выломать дверь.

Бенедикта кивнула.

– Неплохая мысль, дорогуша. Тогда идем!

Они пустились обратно по коридору и у развилки свернули в другой проход. В этот раз низкий туннель в отличие от предыдущего едва ли не бесконечно тянулся во тьме. Симон так и не решился поджечь какую-нибудь книгу: уничтожение «Исповеди» было худшим, на что он оказался способен. Поэтому молодой лекарь следовал за двумя девушками, которые горящими страницами указывали ему дорогу. Присмотрись он прежде, то понял бы, что теперь пламя пожирало Аристотеля и Фому Аквинского. Но таких подробностей он знать, в общем-то, и не хотел.

В итоге туннель вывел их к низкой, обитой ржавыми пластинами двери. Выглядела она гораздо более ветхой, чем дверь в первом коридоре. Ручка и замок покрылись зелеными пятнами, и к ним, судя по всему, долгое время никто не прикасался.

– Ну? – спросила Бенедикта и приглашающим жестом указала Симону на дверь. – Может быть, вам теперь повезет?

В это мгновение за дверью послышались голоса. Кто-то приближался к ним с той стороны.


С восточной стороны, прямо перед стеной, окружавшей монастырь, находился театр. Он хоть и стоял пока недостроенный, но уже сейчас можно было представить его будущий облик. В нем имелось два яруса; по углам располагались крытые балконы в виде башен, с них спускались сточные желоба, украшенные демоническими гримасами. Над главным входом красовались герб монастыря и рельефные маски, веселая и грустная.

Августин Боненмайр размашистыми шагами несся к строению, и остальным монахам приходилось прикладывать немало усилий, чтоб за ним поспевать. Театр был одним из самых смелых его замыслов, и потребовалось немало времени, чтобы добиться согласия у собратьев. Так же, как и иезуиты, настоятель Штайнгадена хотел привлекать народ к истинной вере светом, музыкой и разноцветными кулисами. Театр был превосходным оружием в борьбе против скупой и враждебной чувствам реформации. Но понадобилось еще немало воображения, чтобы претворить в жизнь мечту Боненмайра о божественном театре.

Не замедляя шага, настоятель толкнул двустворчатые двери и вошел внутрь. Факелы, которые взяли с собой монахи, блеклым светом наполнили зрительный зал, по стенам и галереям заплясали тени. Впереди разместилась высокая сцена из оструганных досок, перед которой зияла пустая оркестровая яма. Вместо декораций всюду валялись свертки материи и кучи досок, с потолка свисали канаты и подъемники.

Боненмайр взлетел по узкой лестнице на сцену и оглянулся на своих спутников.

– Быстрее! Господи, быстрее же! Мы почти добрались!

Настоятель сдвинул в сторону кучу тряпья и встал на деревянную площадку посреди сцены, вделанную в пол и практически незаметную. Затем указал на один из бесчисленных подъемников.

– Правый рычаг! – крикнул он брату Йоханнесу. – Опусти его и медленно опускай трос!

Остальные встали к нему на площадку, и монах принялся осторожно отматывать веревку. Платформа с настоятелем и его спутниками затрещала и со скрипом начала опускаться в глубину.

– Люк. С его помощью могут появляться или исчезать ангелы, дьявол или сам Иисус, – пояснил Боненмайр Натанаэлю, который оглядывался и одобрительно кивал. Лицо настоятеля приняло мечтательное выражение. – Я велел всюду поставить подъемники. Здесь будут и съемные кулисы, и опускающиеся занавесы, и даже нагнетатель облаков! Совсем скоро люди, которые придут сюда на представление, решат, что повидали самого Господа! Рай на земле, можно сказать! Ecce homo, вот мы и добрались.

Платформа с грохотом опустилась на каменный пол подвала. Темная комната, в которой они теперь находились, состояла, казалось, из бесчисленных ниш и углов; всюду на равных расстояниях друг от друга высились колонны, поддерживавшие низкий потолок; по всему полу и стенам вделаны были истертые надгробные плиты. Все пространство загромождали старые ящики, полки и сундуки, поэтому оставалось лишь догадываться об истинных размерах подземелья. Прямо перед подъемником у стены стояла ветхая статуя Девы Марии, по полу беспорядочно валялись изъеденные временем и голубиным пометом каменные ангелочки и водосточные желоба. Среди них стояло несколько странных на вид механизмов, о назначении которых с первого взгляда догадаться было довольно трудно.

– Мы обнаружили этот подвал, когда взялись строить театр, – сказал Боненмайр и принял протянутый братом Лотаром факел. – Старая церковная кладовая, во время Великой войны она, видимо, служила укрытием, а потом про нее забыли. Сначала я собирался вызвать землекопов с кладбища, чтобы те засыпали подвал. Но потом решил, что здесь можно установить механизмы для сцены и хранить костюмы. А теперь…

Настоятель шагнул к одной из надгробных плит и провел по ней ладонью.

– Я чувствую, что мы совсем близки к цели, – прошептал он.

– И это, по-вашему, часовня Святого Иоанна? – недоверчиво спросил брат Натанаэль. – Почему вы так уверены? Монастырю сотни лет; не исключено, что это какая-нибудь другая забытая крипта.

Настоятель покачал головой и указал на надгробные плиты.

– Взгляните на записи! – прошептал он. – Это могилы настоятелей и других духовных лиц монастыря. Я уже рассматривал даты смерти, самым последним значится 1503 год. А часовню перед церковью построили в 1511-м! То есть восемью годами позже. Здесь не может быть совпадения! Я уверен, мы находимся в крипте бывшей часовни Святого Иоанна. За те годы, пока здесь бушевала война, про нее просто забыли!

Он принялся простукивать плиты.

– Осталось только отыскать вход в тайник. Предлагаю…

Над ними что-то скрипнуло, и Боненмайр насторожился. Затем что-то грохнуло, словно на пол уронили тяжелый мешок.

– Брат Йоханнес! – прокричал настоятель. – Что ты там вытворяешь?

Монах ничего не ответил.

– Йоханнес, я тебя спрашиваю, будь ты неладен!

Снова тишина.

Настоятель повернулся к брату Натанаэлю.

– Посмотри-ка, все ли там в порядке. У нас нет времени на всякие пустяки.

Натанаэль кивнул и, зажав кинжал в зубах, вскарабкался по канату на сцену.

Боненмайр тем временем стал прохаживаться вдоль плит и разглядывал изображенные на них скрещенные кости и черепа. На некоторых попадались монахи с закрытыми глазами и скрещенными руками. Римские цифры на каждой плите указывали дату смерти.

Возле одной особенно ветхой плиты Боненмайр вдруг остановился.

– Странно, на эту надпись я до этого внимания не обратил, – проговорил он и провел пальцами по поверхности плиты. – Настоятель с таким именем мне неизвестен. – Он наклонился поближе. – И годы не совпадают.

Он вытер пыль с надписи, чтобы легче было прочесть буквы под скрещенными костями.

H. Turris. CCXI

– Что это значит? – пробормотал Боненмайр. – Быть может, это почтенный Гораций Туррис, умерший в 211 году от Рождества Христова?.. Римский офицер, что нашел здесь последнее упокоение?

Брат Лотар усердно закивал.

– Ваша правда, настоятель.

– Болван! – Боненмайр сердито покосился на монаха. – Этот монастырь старый, но не до такой степени.

– Тогда, быть может, стерлась М для обозначения тысячи, – быстро добавил брат Лотар, чтобы исправить свою оплошность. – И не должно ли стоять MCCXI, то есть 1211 год от Рождества Христова?

Настоятель покачал головой.

– Тогда стерлись бы и остальные числа… Нет, здесь что-то другое. Дай свой факел, живо!

Озадаченный монах отдал ему свой факел и стал смотреть, как Боненмайр вывел надпись на пыльном полу.

– H. Turris. CCXI, – пробормотал настоятель и сосредоточенно уставился на имя с нацарапанным под ним числом.

Внезапно его осенила какая-то мысль. Он принялся чертить буквы в пыли, снова их стирал, и так раз за разом. Брат Лотар, сбитый с толку, следил за его действиями.

– Ваше преподобие, что, ради всего…

– Закрой рот и лучше посвети мне вторым факелом, – проворчал Боненмайр.

Монах молча поднял факел, оставленный Натанаэлем, и стал наблюдать, как в пыли из-под руки настоятеля появлялись и тут же исчезали новые буквы.

Наконец его преподобие остановился. Он довольно щурил глаза в тусклом свете, ухмылялся, как школьник, и указывал на буквы на полу. Под именем и датой смерти стояло всего два слова.

Очень известных слова.

Crux Christi…

– H. Turris. CCXI значит Crux Christi, Святой крест, – проговорил настоятель. – Анаграмма. Они просто переставили буквы местами… Будь прокляты эти тамплиеры со своими загадками! Но теперь все кончено. – Он кивнул на плиту. – Разбивай же ее.


предыдущая глава | Дочь палача и черный монах | cледующая глава