home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5

Куизль поморщился от неприятного запаха, который разогнал видения и водворил его разум в границы обычного восприятия. Пахло плесенью, пылью и землей… и чем-то гнилостным и влажным. Как в подвале, подумал он.

Где я? И что произошло?

На него волной накатили воспоминания, а с ними пришли ярость и боль. Он проглядел третьего! Тот, видимо, спустился в крипту следом за ним. Незнакомец, источавший запах фиалок, едва не задушил его кожаным шнуром. Куизль знал, что задушенный терял сознание меньше чем за минуту, а смерть наступала немного позже. Эти подробности он знал, потому что и сам казнил таким способом не одного человека. Приговоренные к сожжению платили ему, чтобы он таким образом избавил их от мучительной смерти на костре. За густым дымом люди не видели, что человек, объятый пламенем, был уже мертв.

Куизль вспомнил о кинжале, который парализовал его в крипте за пару минут. Необычный яд, палач такого еще не знал. Растения или ягоды росли, скорее всего, где-нибудь на другом конце света. Он осторожно пошевелил пальцами – те двигались. Хороший знак. Стало быть, действие яда, или чего там еще, прекратилось. Только теперь Якоб открыл глаза.

И ничего не увидел.

Палач моргнул несколько раз. Неужели ослеп? Может, те люди завязали ему глаза? Или же в подвале действительно было настолько темно? Он стал поднимать руку, чтобы ощупать лицо.

Не получилось.

Рука только дернулась и тут же натолкнулась на что-то твердое и холодное. Палач попробовал другой рукой – то же самое. Он попытался подняться, но врезался лбом в каменную плиту. Куизля бросило в жар, во рту пересохло. Он принялся метаться из стороны в сторону – всюду один лишь холодный камень. Сердце начало бешено колотиться. С огромным трудом палач смог успокоить дыхание.

Похоронили меня заживо. В саркофаге…

Куизль начал считать удары сердца и попытался дышать равномерно, пока наконец не почувствовал, что промежутки между ударами стали увеличиваться и сердце забилось в обычном ритме. Лишь после этого он принялся кричать:

– Эй! Слышит меня кто-нибудь? Я здесь!

Впечатление было такое, что плита над ним поглотила его голос без остатка. Даже если бы кто-нибудь стоял возле самого гроба, толщина камня не позволяла ни до кого докричаться. Придется спасаться самому.

Возможно, у него получилось бы сдвинуть плиту, упершись в нее руками. Но внутри было настолько тесно, что подтянуть руки к груди не представлялось возможным. Если только плиту сначала немного приподнять…

Палач сделал глубокий вдох, а затем подался всем корпусом вверх, так что широкий лоб его прижался к плите.

Чувство было такое, словно он головой пытался проломить стену дома. На висках выступили вены, к голове прилила кровь, но плита держалась, словно вмурованная. Он все давил, слыша хруст собственных костей; мускулы стали тверже камня.

Наконец послышался тихий скрежет.

В открывшуюся щель пробился луч света – не в том, конечно, понимании: просто тьма была не такой непроглядной, как внутри гроба. Куизль продолжал налегать на камень. Он понимал, что если сдастся сейчас, то силы, чтобы снова поднять плиту, вернутся к нему не скоро. Возможно, уже никогда. Поясница онемела от напряжения. Наконец плита отошла настолько, что палач смог подтянуть руки к груди. Он согнул их в локтях и уперся ладонями в камень.

И с оглушительным ревом сдвинул трехсоткилограммовую плиту в сторону.

Плита качнулась, словно поднос в руках слуги, а затем съехала влево и с оглушительным грохотом разбилась о каменный пол. Словно восставший из мертвых, палач поднялся в гробу. Все его тело покрывали каменная крошка и костяная пыль. По всей комнатке были разбросаны кости и обрывки материи. В углу валялась табличка с надписью.

Куизль вылез из саркофага и потянулся к табличке. Только теперь он заметил, что в левой руке по-прежнему держал черный обрывок от рясы, который успел оторвать, прежде чем потерял подвижность. Он поднес его к носу и понюхал. Фиалка, корица и что-то еще, чего палач разобрать не смог.

Этот запах он теперь никогда не забудет.

Сжимая в руках табличку и кусок ткани, Якоб стал подниматься на свободу. Они узнают еще, какую допустили ошибку, связавшись с палачом.

Магдалена провела ужасную ночь. Вчера вечером она битый час прождала перед церковью, но отец так и не появился. Наконец из разбитого окна вылезли трое незнакомцев в черных одеждах и скрылись в темноте. Потом где-то вдалеке заржали кони и послышался топот копыт.

Куда подевался отец?

В конце концов девушка поспешила к пасторскому дому и разбудила Магду и тощего пономаря. Вместе они открыли двери в церковь, при этом Магда без конца крестилась и возносила к небу молитвы. Если внутри и вправду еще кто-нибудь шастает, оба, скорее всего, помрут от страха, подумала Магдалена. Однако в церкви было пусто. Плита над криптой лежала в стороне, но когда под мольбы и стенания экономки Магдалена спустилась в крипту, она ничего там не нашла. В обеих частях подземелья, по всей видимости, шла борьба, всюду на полу валялся разбитый хлам. Саркофаг в дальней комнате, похоже, осматривал кто-то еще. По всей комнате в беспорядке валялись кости и обрывки ткани. Но гроб, закрытый плитой, стоял в том же виде, каким его оставили в последний раз отец с Симоном. Пока Магдалена осматривала гробницу, ею на краткий миг овладело дурное предчувствие, которое она объяснить не смогла. Ей вдруг показалось, что она чувствует присутствие отца. Но он пропал.

Преисполнившись беспокойства, она провела ночь в пасторском доме и на следующее утро, едва рассвело, пустилась домой. Мать уже стояла у порога, глаза ее покраснели от слез.

– Где ты была? – спросила она. – И где отец?

В первые мгновения Магдалена пыталась придумать какую-нибудь небылицу: ей пришлось целую ночь провозиться с больными в Альтенштадте, а отцу надо проспаться у Штрассера. Но потом вдруг не сдержалась.

– Я… я не знаю, – только и сумела выдавить девушка сквозь слезы и с плачем бросилась в материнские объятия.

В доме за столом Анна Мария выслушала наконец всю правду о безвестной судьбе своего мужа.

– Сколько раз я говорила отцу, чтобы не лез в чужие дела! – разругалась она. – У нас что, своих хлопот мало? Сует свой нос по книгам да чужим задницам, а теперь еще и собственную дочь опасности подвергает! Чтоб его черти забрали!

То был излюбленный способ Анны Марии побороть беспокойство за своего мужа. Чем яростнее она ругалась, тем быстрее угасал ее страх. Под конец она зачастую даже желала своему супругу издохнуть поскорее, хотя на самом деле любила его. Сама Анна Мария родом была из семьи палача в Кемптене. Смерть и страх она привыкла считать чем-то вполне обыденным, однако беспокойство за собственную семью от этого не уменьшалось. А с другой стороны, она даже представить себе не могла, чтобы ее Якоба умудрились прикончить и закопать трое вшивых убийц. Только не Куизля, палача Шонгау! Не этого проклятого, твердолобого и хитрющего негодяя!

Именно этот в высшей степени неподходящий момент и выбрал Якоб Куизль, чтобы вернуться домой. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла его широченная фигура, все еще в грязи, каменном крошеве и костяной пыли; рука и лоб кровоточили, ладони стерлись до мяса, а каждый мускул свело от боли. Только поэтому палачу не удалось увернуться от наполненного кашей медного горшка, который полетел в него.

– Остолоп тупоголовый! Сколько раз я тебе говорила, чтобы не впутывал дочь, если вздумал опять что-то разнюхивать!

Куизль пальцем собрал теплую кашу с куртки и сунул в рот.

– А еще есть, или на сегодня это все? На вкус вроде недурно… – пробормотал он.

В него полетел глиняный кувшин. Но теперь палач был готов. Он развернулся всем не гнущимся до сих пор туловищем, и посудина с брызгами разбилась о стену позади него.

– Как ты вообще осмелился здесь появляться?! – крикнула его жена. Однако ярость ее уже немного поутихла; кроме того, ей уже нечего было сказать. – Я беспокоилась за вас обоих!

С лестницы послышались торопливые шаги. Из-за перил показались семилетние близнецы Георг и Барбара в ночных рубашках.

– Мама, почему папина куртка вся в каше?

– Потому что мама его ругала. – Анна Мария поднялась по лестнице. – Потому что в отцы вам достался этот проклятый упрямец, одна беда с ним. А теперь идите и оденьтесь, пока не померли от холода.

Она скрылась с детьми в верхних покоях. Куизль указал на Магдалену и на горшок на полу. И ухмыльнулся.

– Ну что? Может, хоть ты сваришь мне каши? Или запустишь в меня ложкой?

Магдалена улыбнулась:

– Нет, папа. Главное, что ты вернулся.

Она подняла измятый горшок и отправилась с ним на кухню, чтобы вскипятить воду.

После обеда домой к палачу пришел Симон Фронвизер и рассказал, что довелось пережить им с Бенедиктой. Обратный путь от Штайнгадена до Шонгау прошел без приключений. Сразу после отъезда они натолкнулись на обоз вооруженных торговцев, с которыми доехали до Шонгау. Грабителей простыл и след – наверное, купцы показались им слишком опасными, решил Симон. Или они еще не забыли Бенедикту и решили отсидеться в лесах и залечить раны.

Бенедикта остановилась в «Звезде», откуда собиралась отправить несколько важных писем. Анна Мария Куизль ушла с близнецами в лес за хворостом. Она все еще злилась на мужа и не желала его видеть. Якоб знал, что не позднее завтрашнего утра все уляжется.

Теперь Куизль и Симон сидели за столом в общей комнате и обдумывали события последних дней. От грубо сложенной изразцовой печи в углу исходило приятное тепло. В подставке на столе тлела щепка и наполняла комнату тусклым светом. Под лавкой возились в клетках несколько куриц.

Палач и лекарь нехотя прихлебывали травяной чай, приготовленный Магдаленой. Симон с радостью предпочел бы кофе, но Магдалена запретила употреблять бодрящий напиток – в его нынешнем состоянии, пояснила она, успокаивающий отвар пойдет ему на пользу. Симону показалось, что она не позволила ему выпить кофе еще и потому, что он ездил в Штайнгаден с Бенедиктой. И вообще Магдалена была угрюмой и молчаливой. Когда он захотел до нее дотронуться, она отстранилась от него и занялась горшком на очаге. И избегала смотреть Симону в глаза.

Головы, как у палача, так и у лекаря, были перевязаны. У Куизля ко всему прочему были перевязаны и обе руки, что не мешало ему в одной руке держать кружку, а в другой – дымящуюся трубку. В двух словах он рассказал Симону о нападении в крипте. Теперь им предстояло решить, что предпринять дальше.

– Так, что мы теперь имеем? – начал Симон. – В крипте под церковью Святого Лоренца покоятся останки тамплиера. Во всяком случае, надпись на гробнице позволяет предположить такое. – Слегка поморщившись, он глотнул травяного отвара. – Сама церковь много сотен лет назад принадлежала тамплиерам, потом ее продали премонстрантам. Продавцом выступил некий Фридрих Вильдграф, магистр ордена тамплиеров в Священной Римской империи. Бенедикта считает…

– Не надо мне тут про свою Бенедикту! – насмешливо бросила Магдалена. – Может, вы были в Штайнгадене вовсе и не до полудня. Позабавились в каком-нибудь сарае, а с утра взялись за ручки да и явились сюда, выдумали историю с разбойниками и выложили…

– Магдалена, помолчи и не неси чепухи. Лучше подумай вместе с нами, толку от этого больше.

Голос отца звучал спокойно, однако Магдалена знала, что ей не стоит перегибать палку. Сразу после обеда они с Симоном уже успели серьезно побеседовать. Молодой человек заверил ее, что между ним и Бенедиктой ничего нет. Но то, как он при этом отводил глаза, заставило Магдалену усомниться.

– Может, в крипте как раз и лежат останки этого самого Фридриха Вильдграфа, – заметила она.

– То же самое предположила и Бенедикта, – сказал Симон, пожав плечами.

– Чепуха, – палач достал из-под стола бутылку с чем-то крепким и влил ее содержимое в кружку с отваром. – Этот тамплиер лишь продал земельный участок. С чего бы его тут же и хоронить? Кроме того, такой видный господин наверняка, чтобы коротать время до Страшного суда, подыскал себе местечко поприличнее нашей перекошенной церквушки.

Против этого ни Симону, ни Магдалене возразить было нечего.

– Пусть так, – продолжил Симон. – В любом случае там могила тамплиера. Толстяк Коппмейер ее находит, кто-то слишком много болтает, и пастора находят вдруг мертвым.

– В любом случае эти люди до сих пор где-то поблизости, – вставила Магдалена. – Они уже несколько дней шныряют по округе и беседуют в трактирах на латыни! – Девушка еще раз рассказала им о том, что выяснила в Альтенштадте. – Трактирщик Штрассер считает, что это были монахи, – заключила она. – Богатые, образованные люди. И от одного из них несло духами, как от толпы французов.

– Будь я проклят, где были тогда мои мозги!

Куизль врезал себе кулаком по лбу. Потом достал кусок материи, который раздобыл в крипте.

– Чуть не забыл. Я оторвал это в церкви с плаща у одного из бандитов. Уверен, это тот же самый ублюдок, который позавчера побывал в замке у Лехнера. Чуть не затоптал меня.

– Вы в этом точно уверены? – переспросил Симон.

– Вне всякого сомнения. Это были те же самые духи. Такого я не перепутаю! – Он сжал черную тряпицу в ладони, словно пытался выжать пропитавший ее запах.

– Лехнер – участник заговора, стоившего жизни толстяку Коппмейеру? – Симон покачал недоверчиво головой. – Пусть секретарь и отъявленный интриган, но такое ему не к лицу.

– Так или иначе, – проворчал Куизль, – он запретил мне вмешиваться. С завтрашнего дня мне придется разыскивать для него грабителей по лесам.

– Ты? Но с какой стати, отец? – Магдалена раскрыла рот от удивления.

– Потому что Лехнер считает, что я единственный, кто способен на это. И таким образом он от меня отделается.

Якоб в нескольких словах объяснил, чего от него требовал секретарь.

– Он, как я понимаю, решил попридержать меня в стороне, – проворчал палач. – Но от меня так просто не отделаешься. Я отыщу подлецов, которые сотворили со мной такое, или не быть мне Куизлем.

Симон сглотнул. Он не хотел даже представлять себе, что палач сделает с этими убийцами, если действительно до них доберется.

– Пока я бегаю по лесам, поискать их для меня придется тебе, – сказал Куизль, повернувшись к Симону. – До Коппмейера мне дела нет, но теперь они зашли слишком далеко. Никто не смеет запирать палача в гробу, никто, и уж тем более не эти бродячие оборванцы!

Плавным движением Якоб достал мраморную табличку, которую до этого держал под лавкой.

– Решение где-то здесь, – проговорил он и провел по строкам перевязанными пальцами. – Этот умник рыцарь при жизни что-то запрятал, и мы найдем это, если отгадаем загадку. Голову даю на отсечение.

– Но возможно, что это обыкновенная надгробная надпись и ничего больше, – предположил Симон.

– Как бы не так! – упрямился палач. – Эти отравители тоже интересовались табличкой, во всяком случае, лежала она уже не в гробу. Решение вот, у нас перед глазами!

Симон еще раз взглянул на необычную надпись.

И дам двум свидетелям Моим, и будут они пророчествовать. И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их.

Он принялся раздумывать, что бы могли значить эти слова. Если это отсылка к какому-нибудь месту, значит, место наверняка известное. И если есть хоть какая-то надежда это самое место найти, то только если оно до сих пор существует. Через три сотни лет…

Два свидетеля… Зверь, что победит их и убьет…

Перед глазами то всплывали, то снова исчезали всевозможные образы. Воины и чудовища, рыцари и драконы. Внезапно что-то всколыхнулось в его памяти и засело в голове.

Два свидетеля… Зверь…

– Есть! – неожиданно закричал лекарь. – Все очень просто, если знать. Все время у нас перед глазами было!

– Ты это о чем? – спросила Магдалена.

Симон вскочил со стула. Одна из кружек с травяным отваром опрокинулась, и ее содержимое выплеснулось на стол. Теперь уже и палач смотрел на лекаря озадаченно.

– Говори уже, – сказал он. – И прекрати, пожалуйста, скакать как сущий черт.

Симон остановился, но обратно садиться не стал.

– Я… сначала мне нужно кое-что проверить, – хрипло проговорил он. – У вас есть дома Библия?

Куизль поднялся, прошел в свою комнатку и вернулся с потрепанной книгой.

– И у палача дома найдется место слову Божьему, – пробурчал он и вручил Библию лекарю.

Симон принялся ее перелистывать, пока наконец не отыскал нужную страницу.

– Вот! – сказал он торжествующе и показал на строки. – Откровение Иоанна Богослова, глава одиннадцать. Вот он, этот стих! – Он принялся зачитывать: – И дам двум свидетелям моим, и будут они пророчествовать… – Симон взволнованно поднял глаза. – Два свидетеля – это Енох, сын Каина, и пророк Илия! После того как они сразятся со зверем, наступает день Страшного суда!

Магдалена со скучающим видом пожала плечами:

– Замечательно, что ты разбираешься в Библии. Но где нам взять этих… свидетелей? Во всяком случае, в Шонгау я ничего подобного не встречала.

Симон расплылся в улыбке.

– В Шонгау их действительно нет, – ответил он. – В Альтенштадте. Они красуются над входом в базилику Святого Михаила. Полагаю, сегодня нам еще стоит наведаться в ту прекрасную церковь.


Глядя на рельеф над порталом, все трое гадали про себя, почему раньше не обращали на него внимания. Сцена битвы разыгралась прямо над входом. Рыцарь со щитом и мечом сражался против дракона – и второй человек, которого чудище уже почти проглотило. Сколько раз каждый из них проходил под этим рельефом в базилику!

– Я и в других церквях видел эту картину, – пробормотал Симон. – Священник в Ингольштадте однажды объяснял мне, что когда-то она символизировала приближение Страшного суда.

– Тогда Страшный суд не очень-то и торопится, – заметила Магдалена. – Мы его, по крайней мере, пока не дождались.

– Вы не были на войне, – проговорил Куизль, разглядывая брызжущего слюной дракона, его когти и крылья. – Иначе поняли бы, что четыре всадника апокалипсиса давно уже прокатились по нашим землям.

– Прекрати брюзжать, отец, – сказала Магдалена. – Лучше помоги нам. – Она повернулась к Симону. – Итак, свидетели есть. Что теперь?

– Где-то должен быть знак, – пробормотал лекарь. – Внутри или снаружи. Предлагаю разделиться. Ты, Магдалена, поищешь вокруг базилики, а мы с твоим отцом пойдем внутрь.

Куизль уже скрылся за дверями, Симон последовал за ним. Оказавшись в базилике Святого Михаила, он, как это часто бывало, испытал чувство трепета. Великий Бог Альтенштадта благосклонно взирал на них со своего распятия выше человеческого роста. Давно наступил вечер, и, кроме лекаря с палачом, в церкви почти никого не было. Лишь на передних скамьях сидели несколько пожилых женщин и перебирали подагрическими пальцами четки. Воздух наполнял аромат фимиама. На краткий миг Симон позабыл, для чего явился сюда, и молитвенно сложил руки. Сравнив роскошный монастырь в Штайнгадене и базилику в Альтенштадте, он понял, что здесь присутствие Бога чувствуется много явственнее.

Пока Симон, погруженный в свои мысли, уставился на распятие, Якоб стремительно прошагал по главному нефу и принялся сосредоточенно разглядывать фрески у алтаря. Затем прошелся вдоль боковых нефов. Стену левого давно почившие художники разукрасили образами четырнадцати святых помощников; с фрески над входом нависал святой Христофор, устремив на палача укоризненный взгляд.

– Ничего, – пробурчал Куизль. – Ничего не нахожу. Похоже, ошибся ты.

– Нужно искать дальше, – настоял Симон. – Здесь наверняка что-то есть. Просто хорошо спрятано. Может…

Его слова прервал крик, донесшийся с улицы. Кричала Магдалена. Они бросились наружу и увидели ее на краю заснеженного кладбища, окружавшего базилику. Магдалена встала перед левой стеной и показала на небольшую, с ладонь величиной, табличку, почти скрытую под плющом. Девушка раздвинула обледенелые сорняки.

– Вот! – воскликнула она. – Это здесь! Симон, ты был прав!

Старая и ветхая на вид каменная табличка была вделана в углубление в стене. Высеченная по камню надпись гласила:

Fridericus Wildergraue

Magister Domus Templi in Alemania

Anno domini MCCCXXIX

Sanctus Cyriacus, salva me

– Надгробная плита Фридриха Вильдграфа, – прошептал Симон. – Умер в 1329…

– Но почему плита здесь, если сам тамплиер покоится в церкви Святого Лоренца? – спросила Магдалена.

Симон пожал плечами.

– В 1329 году тамплиеры уже двадцать лет были вне закона, – ответил он. – Может, хоронить немецкого магистра здесь было слишком опасно. Не исключено, что эта надпись – единственное, чего удалось добиться при тогдашнем священнике. – Он провел рукой по высеченным буквам. – А может, эту табличку оставили лишь для того, чтобы навести нас на верный след…

– Вместо того чтобы болтать без толку, можно просто проверить. – Палач вынул нож и принялся отковыривать раствор вокруг таблички.

– Но папа! – прошептала Магдалена. – Если нас увидит пастор…

– Пастор сейчас готовится к вечерней службе и, наверное, упивается церковным винцом, – ответил Куизль, не прерывая своего занятия. – Но ты, если хочешь, можешь спросить у него разрешения.

Вскоре вокруг таблички образовалась бороздка. Палач взялся за нож, как за рычаг, и табличка выпала в рыхлый снег.

За ней открылась лишь серая порода.

Симон постучал по ней. Камень был твердый. Им открылся лишь участок огромной каменной глыбы. Незыблемой, как и все булыжники, из которых выстроили церковь.

– Проклятье! – крикнул он. – Такого просто быть не может! Этот рыцарь нас за дураков держит?

Лекарь пнул по мерзлой стене, что ей нисколько не повредило. Зато у Симона заболели обмороженные пальцы. Наконец он медленно вдохнул и выдохнул.

– Хорошо. Загадка привела нас к базилике, – пробормотал он. – Здесь мы нашли надгробную плиту. Что мы недоглядели?

Палач поднял табличку, до сих пор лежавшую на снегу.

– Sanctus Cyriacus, salva me, – проговорил он. – Спаси меня, святой Кириак… Странно, что он выбрал именно этого святого. Насколько я знаю, этот самый Кириак был мучеником, которого облили кипящим маслом, а потом обезглавили.

– В предсмертный час святой Кириак выступает святым защитником от искушений, – сказал Симон. – Для тамплиера, обвиненного в измене и содомии, не такой уж и плохой покровитель.

– А в церкви разве не четырнадцать святых нарисованы? – спросил Куизль. – Святого Кириака я среди них не видел.

Симона бросило сначала в жар, потом в холод. Святые помощники на южном нефе! И как он сразу не догадался?

Не дожидаясь остальных, он обежал вокруг церкви, влетел внутрь и оказался у бокового нефа перед изображениями святых помощников. Они выстроились друг над другом парами. На самом верху находилась святая Варвара, покровительница умирающих и защитница от огня и молний; за ней следовали святой Христофор и святая Маргарита, покровительница рожениц; святой Георгий и святой Власий, защищавший от болезней горла. Далее следовали еще девять помощников, однако святого Кириака среди них не было.

Место его занимал другой святой, имя которого значилось мелким шрифтом под изображением.

Sanctus Fridericus. Святой Фридерик…

Прочитав надпись, Симон едва не рассмеялся. Вероятно, никто из множества прихожан до сих пор не обратил внимания на ошибку. Святой этот был изображен в епископских одеяниях, митре и с посохом. Правую руку он, словно принимая под свою защиту, простер над крепостью, которая возвышалась на горе, покрытой лесами. Присмотревшись внимательнее, можно было разглядеть, что он касался крепости указательным пальцем.

Тем временем к фрескам подошли Куизль с дочерью. Симон показал на изображение святого Фридерика.

– Он сотни лет всех водил за нос! – выкрикнул он со смехом, так что некоторые из молившихся женщин укоризненно на него оглянулись. – Святой Фридерик! – добавил он шепотом, но все еще ухмыляясь. – Он просто использовал собственное имя! Вот это, я понимаю, богохульство!

– Но что же тот тамплиер хотел нам этим сказать? – спросила Магдалена и растерянно взглянула на фреску. – Может, он просто смеется над нами?

Куизль приблизился к изображению почти вплотную. Наконец он легонько тронул крепость рядом со святым. Там вырисовывалась бурая точка, размером не больше мушиного пятнышка.

– Вот, – сказал палач. – Это здесь.

Из недр своего плаща он вынул шлифованную линзу и поднес ее к пятнышку. Сквозь нее вдруг проявились два слова, написанные тонкими неровными мазками:

Castrum Guelphorum…

– Старый замок Вельфов, – прошептал Симон. – На вершине горы Шлоссберг над Пайтингом. Господи, от него же остались одни развалины… – Он вздохнул и потер уставшие глаза. – Боюсь, поиски затянутся дольше, чем мы ожидали вначале.


Снаружи, на церковном кладбище, стоял незнакомец в черных одеждах и расточал сладковатый фиалковый аромат. В дрожащих руках он сжимал каменную табличку, которая осталась лежать на снегу.

Возможно ли такое? Палач все еще разгуливал среди живых и, вероятно, обнаружил новый знак! Возможно, такова часть божьего промысла, что этот Куизль не задохнулся в саркофаге. Незнакомец счел подобный способ убийства наиболее подходящим тому, кто сам столько людей отправил на тот свет. Что ж, человек этот остался жив и нашел разгадку. Он, его дочь и этот всезнающий лекарь… Почему же им самим это не удалось? Разве не было в их рядах сведущего знатока? Они тоже прочли изречение на мраморной табличке в крипте, но до такого додуматься не смогли.

Уже который день они, как оборванные скитальцы, ютились в крестьянских сараях, лишь бы не вызывать подозрений. Они жили на одном только хлебе и собственной вере, они мерзли и молились, и единственное, что их поддерживало, это осознание, что они избранные. Избранники Господа. Deus lo vult

Незнакомец выругался на латыни и следом прочел короткую молитву, испрашивая прощения у Творца за свое маленькое прегрешение. И попытался упорядочить мысли.

Собственно, все было предельно просто. Они и дальше, словно гончие, будут следовать по пятам за этими троими. Отыщут сокровище, и магистр даст им свое благословение. Они заслужили место в раю, хоть путь туда холоден и тернист.

Незнакомец перекрестился и улыбнулся, затем осторожно положил табличку обратно в снег и, спрятавшись за надгробной плитой, стал ждать, пока те трое выйдут из базилики.


Первоначальная радость Симона по поводу подсказки, обнаруженной в базилике Святого Михаила, в одночасье сменилась замешательством и гневом. Причина тому упрямо шагала рядом с ним. Они с Магдаленой молча шли по узкой тропинке в сторону Шонгау. Несколько раз дочь палача поскальзывалась, но когда Симон пытался ей помочь, она резко отталкивала его руку. Что с ней случилось? Ни слова одобрения о его находке, только это молчание.

Куизль распрощался с ними еще в Альтенштадте. Он с ворчанием скрылся в узком переулке и только бросил через плечо, что ему нужно уладить кое-что с кузнецом с Мельничной дороги. Рано утром он по распоряжению секретаря должен явиться на рыночную площадь, чтобы с отрядом горожан прочесать леса вокруг Шонгау и разыскать банду грабителей. Симон понимал, что по этой причине в ближайшие дни на Куизля рассчитывать не сможет. Кроме того, лекарь предполагал, что имелась еще одна причина, по которой Якоб расстался с ними уже в Альтенштадте. Палач хотел оставить их наедине; он наверняка чувствовал, что между Симоном и Магдаленой что-то не заладилось. Но он прогадал. С самого начала они с Магдаленой не обменялись ни словом. Когда перед ними уже показались ворота Шонгау, у Симона лопнуло терпение.

– Магдалена, да что с тобой случилось?

– Это со мной-то что случилось? – Она устремила на него дерзкий взгляд. – Спроси лучше, что с тобой случилось. Строишь глазки этой Бенедикте, а с меня и того хватит, что стряпаю да убираю. Но эта Бенедикта к тому же еще и знатная дама!

Симон закатил глаза.

– Магдалена, мы ведь об этом уже говорили. Между мной и Бенедиктой Коппмейер ничего нет, – заговорил он осторожно. – Она спасла мне жизнь, она удивительная женщина, но…

– Удивительная женщина! Ха! – Магдалена остановилась и сверкнула на него глазами. – Изысканно говорить, это она умеет, твоя удивительная женщина. Платье у нее красивое и дорогое, да вот только скрывается под ним не иначе как расфуфыренная городская потаскуха!

– Магдалена, я запрещаю тебе…

– Ничего ты мне не запретишь, бабник! – Магдалену было не остановить. – Думаешь, я не вижу, как ты за моей спиной с другими девками разгуливаешь? Но я ведь дочь палача, могу и потерпеть! Шлюха она, эта твоя Бенедикта, вот что я тебе скажу!

– Шлюха, значит? – У Симона иссякло терпение. В его голосе послышались ледяные нотки. – У этой… шлюхи воспитания и манер больше, чем ты за три жизни усвоишь. Она умеет себя вести, хорошо говорит на немецком, а не лопочет. Она даже французский знает! Она изысканная дама, а не какая-то там дочка палача!

В нос ему угодил кусок льда, и на какой-то миг у лекаря потемнело в глазах. Когда вернулась способность соображать, он почувствовал, что из носа по лицу растекается кровь. Симон зажал ноздри, но все равно капли то и дело падали на снег и образовывали замысловатый узор.

– Магдалена! – прокричал он гнусавым голосом, не отнимая руку от носа. – Подожди, я не это имел в виду!

Но девушка уже скрылась за главными воротами.

Ругаясь вполголоса, он зашагал в город, не забывая при этом следить, чтобы кровь не закапала дорогой сюртук. Ну почему Магдалена всегда такая вспыльчивая! Симон понимал, что наговорил глупостей. Как бы он хотел теперь попросить у нее прощения, взять за руку и сказать, что она единственная, кого он по-настоящему любит!.. Но Магдалена как сквозь землю провалилась.

– Магдалена! – выкрикивал Симон без устали и заглядывал в каждый проулок. – Вернись! Мне очень жаль!

Прохожие вопросительно на него поглядывали, но лекарь опустил голову и спешил дальше. Должна же она где-нибудь найтись! Свернув за угол, он едва не затоптал мелкую собачонку, которая с визгом унеслась прочь. Симон торопливо шагал мимо заснеженных повозок и обгонял укутанных горожан, беспокойный взгляд его скользил по прохожим. Снова началась метель, и люди стали похожи на призраки. Магдалены нигде не было видно. Лекарь повернул на Монетную улицу и услышал позади себя хорошо знакомый голос:

– Симон?

Он обернулся. Перед входом в церковь вознесения Девы Марии стояла Бенедикта и обеспокоенно смотрела на лекаря. Она, вероятно, как раз вышла из приходской церкви Шонгау.

– У вас кровь! – воскликнула она. – Что случилось?

– Ничего, – пробормотал Симон. – Я… упал, вот и все.

– Дайте-ка посмотреть.

Она подошла к нему, вынула кружевной платок и решительными движениями принялась стирать кровь с его лица. Прикосновения причиняли боль, и все же Симону они казались приятными.

– Лед перед воротами, – прошептал он гнусаво, пока она оттирала его нос. – Я и поскользнулся.

– Вам нужна горячая вода, чтобы промыть рану. Идемте.

Она, словно матушка, взяла его за рукав и повела за собой.

– Куда мы идем? – спросил Симон.

– В трактир Земера, где я остановилась, – ответила Бенедикта. – Там для вас наверняка найдется чашка горячей воды и кружка пряного вина. А потом можете рассказать мне, что вам удалось разузнать за это время.

Симон задумался на мгновение. Вообще-то он хотел еще поискать Магдалену. Да и отец его дома заждался. Этой проклятой лихорадкой заражалось все больше народу, и всех нужно было лечить. Но разве мог он отказаться от кружки пряного вина? Магдалена, скорее всего, уже добралась до Кожевенной улицы, сидела дома и дулась на лекаря. Возможно, будет лучше даже подождать некоторое время, пока злость ее поутихнет.

Тем более ему действительно было что рассказать. В последние дни произошло слишком много всего, и Симону просто необходим был кто-нибудь, кто его выслушает. В радостном предвкушении он последовал за Бенедиктой к трактиру Земера. Когда они вошли внутрь, распухший нос лекаря защекотал аромат свежеиспеченного пирога и подогретого вина.


Магдалена размазывала слезы по лицу и не разбирая дороги бежала по улицам Шонгау. Мимо нее сновали люди, но девушка никого не замечала. Она была просто в бешенстве. И как он только мог так низко с ней обойтись! Может, это действительно правда и они с Симоном просто не подходили друг другу? Она, дочь палача и живодера, отпрыск позорной профессии – и он, ученый лекарь, которым восхищаются все местные женщины, который ходит в начищенных сапогах, и каждая пуговичка на нем блестит. И у самого при этом за душой ни гроша! Деньги и одежды ему одалживали или дарили многочисленные поклонницы, которые за ним увивались. Магдалена стиснула зубы. Слишком долго продолжалось это безобразие, давно пора положить ему конец. Пусть она бесчестная и грязная дочь палача, но и у нее была своя гордость.

Из раздумий Магдалену вырвал кашель и детский плач. От главных ворот она без всякого намерения свернула на примыкавшую справа тесную улочку и бродила теперь среди узких проулков квартала перед Девичьими воротами, населенного бедняками. В воздухе стоял резкий запах травильного раствора. Из домика красильщика поднимался едкий пар, на деревянной решетке перед дверьми висела серая свежевыкрашенная одежда. Магдалена огляделась и прислушалась. Плач определенно доносился из домика. Проходя мимо покосившейся лачуги с соломенной крышей, она увидела в дверях бледную женщину с осунувшимся лицом.

– Ты ведь дочка Куизля, так?

Магдалена не заметила в ее взгляде ничего враждебного, поэтому остановилась и кивнула.

– Ты, должно быть, хорошая знахарка, – продолжила женщина. – Жене Майера помогла двух близнецов родить, и они живы еще. И дочке синильщика, шалаве этой, порошок дала, чтобы брюхо дальше не росло…

Магдалена осторожно огляделась по сторонам.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила она.

– Будет тебе, – женщина небрежно махнула рукой. – У нас тут спокойно можно говорить. Каждый второй здесь к твоему отцу ходил, чтобы от живота избавиться или любовного зелья купить. – Она захихикала, из-за потрескавшихся губ показались несколько черных пеньков. – Молоденького лекаря могут себе позволить только толстосумы или те, кто ему глазки состроит. Хотя кому я это рассказываю…

– Чего ты от меня хочешь? – спросила Магдалена. – У меня нет времени на твою болтовню.

Лицо женщины сразу же стало серьезным.

– Моей маленькой Лизбет плохо. Думаю, у нее та самая лихорадка. Но на врача у нас нет денег. Вот если бы ты ее посмотрела…

Она показала на дверь, приглашая войти, и одновременно изобразила жалкое подобие реверанса. От прежней насмешки в глазах не осталось и следа. Она снова стала отчаявшейся матерью, опасающейся за жизнь своего ребенка.

Магдалена пожала плечами:

– Посмотреть могу. Но обещать ничего не буду.

Она вошла в задымленную хижину. Над открытым очагом на ржавой треноге висел котел, над которым клубился густой едкий дым. Чадило так, что большая часть комнаты скрывалась в дыму. Магдалена разглядела шаткий стол, бочонок прогорклого масла, скамейку и несколько набитых соломой мешков в углу. Оттуда и доносился плач. Приблизившись, Магдалена увидела на полу свернувшийся живой комочек. Там лежала девочка лет десяти. Лицо ее побледнело и осунулось, под глазами, словно черными полумесяцами, запали круги, зрачки тревожно метались из стороны в сторону. Девочка хрипло кашляла и сплевывала красную мокроту. Магдалена сразу поняла, что у нее та же самая лихорадка, которая в последние недели стольких жителей прибрала к рукам. Она склонилась над девочкой и погладила ее горячий лоб.

– Все будет хорошо, – прошептала она.

Девочка закрыла глаза, и дыхание ее немного успокоилось.

– Принеси мне горячей воды, – крикнула Магдалена через плечо.

Обеспокоенная красильщица убежала и вернулась с дымящейся кружкой. Магдалена вынула из кармана кожаный мешочек и насыпала в кружку серого порошка.

– Три дня утром и вечером давай ей отсюда по глотку, – сказала она. – А сейчас сразу три глотка. Здесь арника, зверобой и другие травы, ты их все равно не знаешь. Это поможет ей уснуть и смягчит кашель. – Она развела руками. – Большего я сделать не могу.

Красильщица со страхом взглянула на Магдалену и вцепилась пальцами в кружку.

– Она выздоровеет? Она все, что у меня осталось. Мужу, Йозефу, прошлым летом дым от красок все внутренности изъел. Он под конец кровью сплевывал, как вот сейчас Лизбет.

– Других детей у тебя нет? – сочувственно спросила Магдалена.

– Всех, всех у меня оспа отняла. Вот, Лизбет только и осталась…

Глаза женщины наполнились слезами. Она сжала губы и неподвижно уставилась вдаль. Девочке, похоже, удалось уснуть, но при каждом вдохе из худой груди вырывался хрип.

Подавшись внезапному порыву, Магдалена потянулась к шее и сняла цепочку, на которой через равные промежутки висели привязанные амулеты. Оправленный в олово волчий клык, кровавик, серебряная стрела святого Себастьяна, лапка крота, кусок хрусталя, крошечный освященный мешочек… Это была так называемая цепочка оберегов, призванная защищать от несчастий и зол. Магдалена сорвала с нее волчий клык, склонилась над девочкой и вложила зуб в ее слабую руку. Не просыпаясь, девочка сжала ладошку в кулак.

– Что это? – опасливо спросила мать.

– Он будет ее оберегать, – успокоила Магдалена женщину. – Отец наложил на него сильные защитные заклятия.

Пусть это и не было правдой, Магдалена знала, что зачастую вера, надежда и любовь оказывались действеннее самых лучших лекарств. Эту цепочку она, будучи совсем еще ребенком, получила в подарок от отца. Каждый раз, когда ей становилось страшно или если она чувствовала угрозу, Магдалена всегда касалась этой цепочки. Амулеты придавали ей сил, а теперь часть этой силы должна была перейти к маленькой девочке.

– Я за всю жизнь не расплачусь, – заметила женщина. – Я бедная красильщица…

Магдалена отмахнулась.

– Отец застрелил волка в прошлом году. У нас дома зубов этих еще на весь город хватит. – Она заговорщицки подмигнула. – Важно, что на них наложены заклятия. Ты ведь меня не выдашь, да?

Женщина лишь помотала головой, не зная, чем отблагодарить дочь палача за подарок. Потом она кое-что вспомнила, и лицо ее просияло.

– Денег у меня нет, – сказала она. – Но, быть может, я смогу помочь тебе. Твой отец ведь ходил в Альтенштадт по поводу мертвого пастора.

Магдалена насторожилась.

– Откуда ты знаешь?

Женщина пожала плечами.

– Люди всякое болтают. И поговаривают, что его отравили. Так вот, слушай… – Она осторожно огляделась и понизила голос: – Я несколько дней назад ходила к Коппмейеру, относила выкрашенное полотно для мессы. Подхожу к дому, а там с пастором какой-то человек разговаривает. Это монах был, в черной рясе. Но под ней белое тонкое сукно, не те ужасные лохмотья, что у нас носят.

– А потом? – спросила Магдалена.

– Монах что-то тихо говорил Коппмейеру. А пастор уж точно испугался, по нему видно было. Глаза у него так и повылазили. Потом монах еще что-то ему прошептал и вышел к лошади. Я только и успела что за доски спрятаться.

– А как он выглядел? – допытывалась Магдалена.

– Много я и не разглядела из-за капюшона и рясы… – Она запнулась. – Но было кое-что странное…

– Что? Говори же!

– Когда монах на лошадь влезал, он наклонился, и тогда под рясой я увидела золотую цепь. А на ней висел крест, большой, красивый. Но выглядел крест не так, как у нас в церквях.

Магдалена почувствовала, как от волнения сдавило горло.

– Как… и как же он выглядел?

– Ну, у него вместо одной поперечины было две. И верхняя короче нижней. И крест весь из золота. Я таких еще никогда не видела.

Магдалена задумалась на мгновение. Она тоже не могла припомнить, чтобы ей попадались такие кресты.

– Что было потом? – спросила она наконец.

Красильщица пожала плечами.

– Потом я отдала Коппмейеру полотна. Он так и не пришел в себя, вручил мне на два пфеннига больше и отправил домой. Я толстяка пастора таким испуганным еще никогда не видела. Он ведь силен был, как медведь!

Магдалена кивнула.

– Ты мне очень помогла. Благодарю. – Задумчиво направилась к двери и сказала с порога: – Не забывай давать дочке лекарство. Если через три дня не станет лучше, приходи к нам домой, – она усмехнулась. – Если не побоишься. Мой отец убивает лишь тех, кто этого заслужил.

Красильщица смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом. Девочка снова закашлялась. Молясь вполголоса, мать вернулась в дом к дочери.


Симон сидел с Бенедиктой за дальним столом в «Звезде» и попивал из кружки подогретое вино. Кровь уже не текла, но лекарь чувствовал, что нос его с каждой минутой распухал все больше. Смотрелся он теперь, скорее всего, безобразно. Молодой лекарь стал разглядывать остальных гостей. С наступлением вечера зал начал постепенно заполняться купцами, которые остановились здесь на ночлег, зажиточными ремесленниками и несколькими советниками. Трактир принадлежал Карлу Земеру, первому бургомистру города, и считался лучшим заведением в округе. Соответственно статусу были и гости. В низком, обшитом досками зале чувствовался домашний уют. В углу разместилась большая каменная печь, и в ней жарко полыхал огонь. С потолка свисали подсвечники и наполняли комнату теплым светом. Пахло корицей, гвоздикой и густым супом.

Симон заходил сюда крайне редко – чаще он сидел в кабаках, что находились в квартале за городским амбаром. Вино и пиво там были дешевле, но и голова от них потом болела сильнее. Ему нравилось, когда какой-нибудь подмастерье или ученик хватал скрипку и играл, а остальные гости отбивали ногами в такт музыке, и девушки кружили юбки. У Земера все происходило более благонравно. Двое торговцев рядом с их столом негромко обсуждали последние цены, а еще дальше советник Иоганн Пюхнер в очередной раз пытался подольститься к служанке и приглашал ее выпить с ним вина. Девушка с насмешливым видом поставила перед ним кружку дорогого эльзасского вина и, захихикав, скрылась на кухне.

Бенедикта пока удерживалась от расспросов и лишь временами отирала кровь с носа Симона. Погрузившись в раздумья, она потягивала разбавленное вино из кружки и, так же как лекарь, внимательно разглядывала гостей. Наконец она заговорила с ним:

– Я решила еще на несколько дней остаться в Шонгау. Делами в Штайнгадене не хуже меня занимается мой доверенный. К тому же сегодня мне удалось наладить связь с несколькими виноторговцами из Аугсбурга. – Вздохнула. – Но, разумеется, задерживаюсь я прежде всего из-за брата. Я не успокоюсь, пока не поймают этих проклятых убийц. Вы смогли что-нибудь выяснить по поводу его смерти?

Симон ненадолго задумался. А потом рассказал ей о том, как они разгадали загадку, о находке в базилике Альтенштадта и что в поисках следующей подсказки он намеревается осмотреть руины замка Вельфов. Бенедикта помрачнела.

– Но как это все связано с моим братом? Он ведь не мог всего этого знать!

Симон глотнул вина и продолжил:

– Разумеется, ваш брат не мог знать всей правды. Но он узнал о гробнице под церковью, кому-то о ней рассказал, а этот кто-то не пожелал излишней огласки.

– Излишней огласки? – Бенедикта взглянула на него с недоверием. – Да что там нашлось-то, кроме каких-то идиотских загадок? Состарившийся рыцарь решил подшутить. – Она пожала плечами. – Возможно, этот Вильдграф просто не обделен чувством юмора, и все, что вы отыщете в развалинах замка, – это грубый стишок про любопытство кое-каких людей.

Симон покачал головой:

– Это не вяжется с образом мыслей тамплиеров. Это был орден, объединивший в себе добродетели христианства и рыцарства, а не сборище шутов. Первая загадка восходит к Откровению Иоанна, вторая связана с древним дворянским родом, Вельфами. Совпадения быть не может. Выглядит все так, словно покойный рыцарь хотел проверить, на что мы годимся. Он, скорее всего, искал людей, которые одинаково хорошо разбираются и в Библии, и в жизни дворянина. Тамплиеры… – он остановился на полуслове.

– Что с вами? – спросила с улыбкой Бенедикта. – Вино ударило в голову?

Симон снова покачал головой, а затем достал книжицу, которую одолжил ему Якоб Шреефогль. Он все еще носил ее с собой в кармане. Раскрыл ее на столе и принялся лихорадочно перелистывать.

– Что это? – спросила Бенедикта и попыталась заглянуть в книгу.

– Это… книга о тамплиерах, – ответил Симон, прекратил перелистывать страницы и вздохнул. – Мне вдруг показалось, что я кое-что вспомнил. Но, видимо, только показалось.

Он в двух словах рассказал ей, что знал об ордене тамплиеров.

– Этот Фридрих Вильдграф, который покоится в крипте, был магистром ордена, – сказал он в заключение. – Судя по договору, который мы видели в Штайнгадене, он, будучи комтуром, властвовал над всей Священной Римской империей и находился у самой вершины власти. Всего через несколько лет тамплиеров начали преследовать по всей Европе и уничтожили. Но их несметные богатства до сих пор не найдены… – Он посмотрел Бенедикте прямо в глаза. – Зачем еще могущественному магистру придумывать подобные загадки, кроме как с целью что-нибудь спрятать? Сначала изречение на саркофаге, теперь это указание в базилике… Этому должна быть какая-то причина!

– Вы думаете…

Симон кивнул.

– Я думаю, Фридрих Вильдграф мог спрятать где-нибудь поблизости сокровища тамплиеров. Или, по крайней мере, часть их.

– Сокровища? – Бенедикта стерла платком капельки вина с губ. – С какой стати тамплиерам прятать что-нибудь на этом богом забытом клочке земли? После всего, что вы рассказали, – они проживали в Париже, Иерусалиме, в Риме наконец! Что же побудило их выбрать именно Пфаффенвинкель… – при этом она сморщилась, как от чего-то противного, – это баварское захолустье, чтобы спрятать здесь свои сокровища?

Симон хлопнул по столу.

– В этом же вся суть! Никто не станет искать сокровища здесь. Французский король, наверное, не нашел бы Пфаффенвинкель, даже если бы герцог обвел его на карте. Горы, леса, болота и горстка необразованных, но честнейших крестьян. Идеальное место!

Бенедикта помолчала некоторое время, а потом кивнула.

– Возможно, вы и правы. – Ее обычно живые глаза теперь стали неподвижны. – Сколько, по-вашему…

– Денег? – Симон пожал плечами. – Трудно сказать. Во всяком случае, больше, чем мы можем себе представить. Не забывайте, французский король велел уничтожить тамплиеров только ради этих сокровищ. Даже если здесь только часть… – Лекарь замолчал и огляделся. – В любом случае следует быть осторожнее, – прошептал он. – Есть люди, которых убили за куда меньшую сумму.

– Есть люди, которые и за куда меньшие деньги пойдут на определенный риск. – Бенедикта подмигнула ему. – Никогда не рассказывайте торговке о зарытых сокровищах, иначе вам от нее ни за что не отделаться. – Она подняла свою кружку. – Мы, полагаю, можем рискнуть. A la v^otre![9]

– A la v^otre! – Симон поднял кружку, и они чокнулись.

Эта женщина из Ландсберга не переставала его удивлять. Но она была права. Даже если где-то в Пфаффенвинкеле зарыта лишь небольшая часть сокровища тамплиеров, ему больше не придется раздумывать о своем будущем. Он сможет накупить себе горы плащей, сюртуков и новых сапог, а к ним в придачу шляпы с павлиньими перьями, резвую лошадь и чемодан новейших медицинских инструментов. Его репутация в городе взлетит в одно мгновение. И это еще не всё! Кто тогда запретит ему жениться на дочери палача? Он выстроит дом для себя и Магдалены. Как знать, может, они вместе откроют в Шонгау аптеку… Он станет лечить, а она, его жена, – собирать целебные травы и яды по округе… Образцовая пара!

Размечтавшись о своей будущей жизни, Симон не заметил, что из-за стола у дальней стены встал и направился к двери худой незнакомец. Когда он вышел из трактира, по воздуху разнесся едва уловимый запах весны.


предыдущая глава | Дочь палача и черный монах | cледующая глава