на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



§ 2.5. Вяземское княжество на периферии Великого княжества Литовского. Владения князей Крошинских

Наличие на восточной границе Великого княжества Литовского Вяземского княжества может показаться случайным явлением, связанным с тем, что оно довольно поздно вошло в состав ВКЛ (1403){638}. Однако рядом находилось Вельское княжество — одно из первых приобретений литовских правителей, в начале XV в. вновь воссозданное уже для представителя рода Гедиминовичей. Южнее Вяземского княжества располагался массив так называемых Верховских княжеств, чьи князья находились в разной степени зависимости от великого князя литовского. Видимо, в их полной лояльности у литовских властей не было уверенности, поэтому явными форпостами в землях верховских князей выглядят города-крепости, непосредственно подчинявшиеся великому князю (Мценск и Любутск){639}. Наконец, к рассматриваемой группе территориальных образований необходимо отнести княжества Стародубское и Новгород-Северское, специально созданные для князей-беглецов из Москвы (Иван Андреевич Можайский и Иван Дмитриевич Шемячич).

Очевидно, выделение одних, сохранение других и искусственное образование третьих княжеств преследовало определенную цель -создание прочного барьера на пути экспансии Великого княжества Московского, в официальной идеологии которого, обозначенной и в титуле правителя — «Государь всея Руси», отражено стремление к объединению всех русских земель, входивших некогда в состав Древней Руси.

Вяземское княжество почти столетие определяло восточную границу Великого княжества Литовского. Эта граница была очень стабильной, т.к. до момента захвата московскими войсками (1493) на вяземском ее участке не известно ни одного изменения.

Сохранение в неприкосновенности Вяземского княжества великим князем литовским было связано во многом с его пограничным положением. Сразу же после присоединения к ВКЛ Вяземского княжества в его пределах начинаются военные действия. Уже в 1406 г., несмотря на существующий литовско-московский союз, «князь великий Василей Дмитриевич московский», а вместе с ним «и князь Иван Михайлович тверский сложиша крестное целование к Витов-ту» собрали большое войско и отправили воевать литовские земли (города Вязьму, Серпейск и Козельск){640}. В 1408 г. поход повторился, и под Вязьмой было заключено перемирие{641}. Москва не признавала власть ВКЛ над Вязьмой. Только собственные внутренние неурядицы не позволили ей продолжить начатую борьбу. Но сразу же после ликвидации внутренней смуты в 1445 г. последовал набег двух татарских царевичей (видимо, Мамутяка и Якуба, перешедших на службу к Василию Темному) на Вязьму, Брянск и другие города. В ответ Казимир Ягайлович направил свое войско на Можайск, а под Суходревом произошло сражение{642}. На время борьба за Вязьму была приостановлена. В 1449 г. был заключен так называемый «вечный» мир, определивший спорные участки литовско-московских границ. Вяземские границы в их число не входили.

Укрепление восточной границы осуществлялось Казимиром путем сохранения старых порядков на недавно присоединенных к ВКЛ землях и уступок наиболее значимым вассальным князьям. Можно уловить определенную тенденцию: чем ближе какие-либо территории находились к границе, тем большей самостоятельностью и привилегиями они обладали.

Отношение центральной власти к вассальным и служебным князьям прошло определенную эволюцию. Согласно традиции, защищаемой перед судом панов-рады в 1495 г. Александром Ходкевичем, он, как племянник бежавшего князя Федора Вельского, имел право на часть отчины изменника, в то время как она «з ласки» господаря была отдана Семену Ивановичу Вельскому{643}. Однако рада решила, во-первых, оставить имения у брата беглеца, а, во-вторых, в будущем «который коли зрадца утечет от господаря челом не ударивши, ни на кого его именья по близкости не спадуть, только на господаря»{644}. Таким образом, в 1495 г. было утверждено радикальное решение — отторжение вотчин князей-беглецов в великокняжескую казну. В 1509 г. был издан специальный «Устав о имениях государских изменников»{645}. При измене отца все его имение отходило к господарю. В воле последнего жаловать или нет имением отца детей изменника. В случае, если один из братьев «зраду вчинит», а их имение еще не поделено, все переходило к господарю. Но если общее имение уже поделено между братьями по «делницам», а один из братьев изменил, то лишь его «делница» отходила в казну, другие владения не затрагивались{646}. Налицо запоздавшая попытка усиления великокняжеской власти над полусамостоятельными литовскими князьями. Можно ли было реализовать эти решения, когда за спиной князей-изменников стояла сила, в тот момент большая, чем у великого князя литовского?

В пограничных спорах Иван III утверждал, что перешедшие на его сторону князья «и наперед сего нашему отцу и нашим прежним великим князем… служили с своими вотчинами»{647}. Даже Вяземские князья были отнесены к числу старых московских слуг: «а из старины князи Вяземские и Мосальские служили предком нашим великим князем и с своими вотчинами, айв старых докончаньех то писано»{648}.

Сразу после присоединения Вяземского и Смоленского княжеств к ВКЛ создается система управления периферийными княжествами и владениями во главе со смоленским наместником. По словам М.К. Любавского, образовавшийся Смоленский повет с московской стороны был окружен «поясом княжеств и владений, отдававшихся в судебно-административном отношении наместникам, причем все эти княжества и владения в Смоленске имели свое военно-политическое средоточение»{649}. Однако далеко не все они подчинялись наместникам. Великокняжеские наместники были в Любуцке и Мценске (Иван Юрьевич Трубецкой), Серпейске, Брянске (Дмитрий Путятич Друцкий), Торопце и некоторых других. Многие города оставались центрами княжеских владений, зависимых от великокняжеской власти. Выявить степень этой зависимости помогают договорные грамоты великого князя литовского и местных князей.

В подчинение смоленскому наместнику попали и вяземские князья, которые после присоединения к ВКЛ были оставлены на своих местах с вотчинами{650}. Со своими боярами и слугами они входили в смоленское ополчение, подчиняясь в военном отношении смоленскому наместнику, и ежегодно платили посощину{651}.

В пределах Вяземского княжества находились владения пришлых князей. Хлепенской волостью Рогачев владел сын Ивана (Яна) Ходкевича{652}, а в непосредственной близости от московской границы обосновались князья Глинские (князь Федор Глинский с братьями){653}. В великокняжеской раде разбирались поземельные споры вяземских князей (дело князя Козловского). Это свидетельствует о том, что центральные власти вмешивались и контролировали земельные отношения княжества.

Как отмечает М.М. Кром, отсутствие договоров литовской великокняжеской власти с вяземскими князьями связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, присоединение Вязьмы к ВКЛ произошло насильственным образом, путем захвата, а во-вторых, сами Вяземские князья не были полностью самостоятельны, находились в вассальной зависимости от смоленских князей, Смоленское же княжество было ликвидировано. С оставленными на своих местах и на своих владениях вяземскими князьями были определены отношения. Они должны были платить посощину, как это делали и Верховские князья{654}. «Кн(я)зю Костянтину Вяземъскому самому посощину на своих людех имати, а давати ему зъ года на годъ по тридцати рублев къ Смоленьску у нашу казну»{655}. Посощина из вяземских земель концентрировалась в Смоленске — административном центре большого региона.

Трудно судить о роли в Вяземском княжестве старшего князя, собиравшего дань для центральной власти со всех местных князей. По-видимому, некоторые князья, имевшие вотчины в Вяземском княжестве, сами отчитывались перед верховной властью (например, Глинские). Вяземское княжество включало владения многих княжеских родов (Бывалицких, Жилинских, Козловских, Крошинских и др.), часто терявшихся в среде мелких собственников и неизвестных даже по именам и отчествам.

Владения некоторых вяземских князей были довольно велики. К началу московско-литовских пограничных конфликтов (благодаря которым и откладывается в источниках большинство сведений о землевладении вяземских князей) старший вяземский князь Михаил Дмитриевич владел своей долей в Вязьме, городом Хлепенем с волостями, волостями Дубровой (с Дубровским двором), Ореховной, Могиленом, Негодином, Миценками, Ждатью{656}. Кроме того, в пользу Михаила Дмитриевича шли торговые пошлины в городе Вязьме и Волочке Вяземском{657}.

Многочисленные владения в Вяземском княжестве имели и князья Крошинские. Волости Тешиновичи, Сукромно, Олховец, Надславль, Отъездец в самом начале войны в 1487 г. были заняты московской стороной.

Характерно, что наиболее обеспеченные в земельном отношении вяземские князья не изменили великому князю литовскому и не перешли на московскую службу. Методичное давление на вяземских князей не привело к ожидавшемуся результату. В конце 1492 г. на сторону Москвы перешел лишь князь Андрей Юрьевич Вяземский, вотчиной которого было единственное село с деревнями на Днепре. Правда, в самой Вязьме князь Андрей владел дворами, собирал пошлины, имел казну и людей{658}. Все владения князя Андрея захватил князь Михаил Дмитриевич Вяземский{659}, но вскоре (зимой 1492/1493 г.) Вязьма была взята большим московским войском (пять полков во главе с Данилом Васильевичем Щеней). По словам летописи, вяземские князья и паны были пленены, приведены в Москву «и князь великш ихъ пожаловалъ ихъ же вотчиною Вязмою и повеле имъ себе служити»{660}.[104]

Однако реальность не соответствовала свидетельству тенденциозного источника. Прежде всего, землевладение местных князей не было оставлено неприкосновенным. По словам В.Б. Кобрина: «Указания на владения вяземских князей в их бывшей вотчине, любезно им пожалованной в конце XV в., к середине XVI в. отсутствуют не почти, а просто полностью»{661}. Вяземские князья были распылены по территории всего Российского государства и числились по Переяславль-Залесскому, Романовскому (Пошехонскому), Белозерскому, Костромскому, Кашинскому и Сурпуховскому уездам{662}. Что касается вяземских панов, то лишь некоторые из них сохранили свои владения в бывшем Вяземском княжестве (Маршалковы, Волженские, Коковинские, Здешковские, Лосминские). Но и они приобрели статус помещиков{663}. Фамилии коренного вяземского происхождения вычислялись В.Б. Кобриным по их польскому корню (Маршалковы) либо по географическим ориентирам (Волженские, Коковинские, Здешковские, Лосминские — Волженская волость, Коковинский и Коков станы, река Коковинка, село Издешково, р. Лосмина, или Лосьминка и Лосьминский стан). Вывод В.Б. Кобрина однозначен: «Вяземский уезд в XVI в. — край чисто поместного землевладения»{664}. Тенденция превращения Вяземского княжества в край поместного землевладения, очевидно, отражает последовательную политику московских властей. Довольно долго сохранялась опасность утраты пограничного региона, тем более что на своих местах оставались прежние землевладельцы. Насаждение поместного землевладения с одновременной ликвидацией местного вотчинного явно свидетельствовало о стремлении прочно закрепиться в недавно присоединенном регионе. Политически ненадежные вяземские землевладельцы, многие из которых были насильно приведены к присяге, не могли служить опорой московской великокняжеской власти.

Вязьма была захвачена, но предстояло оформить ее присоединение договором. Литовские послы первоначально соглашались лишь на раздел вяземских земель по тому, кто кому служит{665}. Но представитель Ивана III заявил: «О Вязме так нелзе быти, за все будут брани да жалобы, ино Вязме всей пригож быти за нашим государем»{666}. Возобладала точка зрения московской стороны, подкрепленная силовым давлением.

Формулировка докончания Ивана III с Александром Казимировичем «ни кн(я)зеи мне вяземских к себе не приимати» означает, очевидно, не просто отказ от возврата к себе на службу вяземских князей, а перестраховку на случай земельных притязаний бывших вяземских землевладельцев. Вяземские князья, разумеется, могли вернуться на сторону великого князя литовского, но владения их в этом случае оставались за Москвой. Характерно, что из московского плена многие вяземские князья возвратились в ВКЛ. Старший вяземский князь Михаил Дмитриевич умер в московском плену, но его мать, княгиня Марья, была отпущена. Также вернулись «к себе» дети князя Михаила Василий и Андрей, князь Василий Бывалецкий, два сына князя Михаила Юрьевича, князь Козловский{667}.

Поскольку присоединение к Москве Вяземского княжества произошло с соблюдением его территориальной целостности и компактности, мы можем привлечь для изучения литовско-московской границы значительно более широкий круг источников, чем договорные грамоты. Задачей становится определение территории и границ самого отторгнутого территориального формирования, с его административным устройством, составом земельных владений и населенными пунктами. Таким образом, возможность реконструкции литовско-московской границы значительно расширяется.

Интересно проследить изменение территориального состава крупных административных единиц. На можайско-вяземском пограничье не определены местоположение и владельческая принадлежность двух пограничных волостей. Вероятно, выяснение исторических судеб волостей Чагощи и Болонеска позволит приоткрыть завесу над не освещенным источниками процессом формирования литовско-московской границы, по-новому взглянуть на историю взаимоотношений государств, соперничавших в деле объединения русских земель.

Обе волости прослеживаются по письменным источникам со второй половины XIV в. Чагоща, видимо, появилась в середине XIV в., так как упоминается как слободка при великом князе московском Василии Дмитриевиче. Очевидно, только поселившиеся на новом месте, на пустовавшем пограничье, крестьяне получили определенные льготы, что выразилось в наименовании Чагощи слободкой. Название волости отразилось в двух не дошедших до нас грамотах, упомянутых в описи Посольского приказа 1626 г.{668} и датирующихся временем правления великого князя московского Василия Дмитриевича (1389-1425) (1-я), и до 17 сентября 1373 г. (2-я){669}.

Волость Болонеск стала известной исследователям благодаря духовной грамоте великого князя московского Дмитрия Ивановича (первая половина мая 1389 г.){670}.[105] В завещании Дмитрия Донского были впервые перечислены можайские волости, хотя принадлежащим Москве «со всими волостми» Можайск был назван уже во второй духовной грамоте Ивана Калиты (ок. 1339 г.){671}. Итак, Дмитрий Донской передавал своему сыну Андрею «Можаескъ со всеми волостми, и с тамгою, и с мыты, и з бортью, и съ селы, и со всеми пошлинами, и с отъездными волостми. А волости Можайские: Исмея, Числов, Боянь, Берестовъ, Поротва, Колоча, Тушков, Вышнее, Глиньское, Пневичи съ Загорьем, Болонескъ»{672}. Учитывая тот факт, что по археологическим данным центр волости Болонеск существовал еще в домонгольское время (городище и селище, то есть город с посадом){673}, можно думать, что Москва приобрела в 1303 г. Можайск вместе с Болонеском. Кроме того, центр волости Болонеск в качестве города фигурирует в известном «Списке городов русских дальних и ближних», составленном в конце XIV в.[106]

Волости Чагоща и Болонеск различались не только временем появления (соответственно около середины XV в. и древнерусское время), но и владельческой принадлежностью. Чагоща при первом упоминании являлась вотчиной Семена Васильевича и Юрия Борисовича, которых А.В. Кузьмин отождествил с московскими боярами Семеном Васильевичем Окатьевым, предком Валуевых и Юрием Борисовичем, предком Новосильцовых{674}. Два боярина продали свою вотчину Василию Васильевичу Вельяминову[107], что могло произойти до 17 сентября 1373 г. (дата казни московского тысяцкого). После смерти В.В. Вельяминова, как показал А.В. Кузьмин, Чагоща перешла ко второму сыну тысяцкого — Микуле{675}. Это стало известным из подтверждения владения великого князя Василия Дмитриевича Чагощью вдове Микулы Васильевича Марии{676}. Далее волость не упоминается в письменных источниках вплоть до начала XVI в.

Болонеск, в отличие от Чагощи, с самого начала составлял часть владений московского княжеского дома. В 1389 г. волость была передана третьему сыну Дмитрия Донского Андрею{677}. Андрей Дмитриевич Можайский мог владеть Болонеском до 1432 г. (года его смерти), а затем волость перешла его сыну Ивану (вместе с Можайском). Однако, как и Чагоща, Болонеск вновь упоминается спустя значительное время. Существует косвенное свидетельство, что в конце XIV в. (до 1389 г. или, вероятнее, после) волость Болонеск переходила к смоленским владениям.

Название города, близкое к Болонеску, дважды упоминается в «Списке русских городов дальних и ближних». Среди залесских городов указан «Болонеск» (в Ермолинской летописи), или «Боленеск» (в Воскресенской летописи), или «Оболенеск» (в Софийской летописи){678}. Этот последний топоним М.Н. Тихомиров соотнес с «Болонеском», считая его центром одноименной волости. Однако в «Списке русских городов…» в числе смоленских замечается Оболенск. Его М.Н. Тихомиров ошибочно (как справедливо указал В.А. Кучкин) отождествил с Оболенском на р. Протве{679}. Вероятнее всего именно залесский город «Болонеск» является Оболенском центром удельного княжества, а смоленский город «Оболенеск» — Болонеском — центром волости[108]. Кстати, в Можайских актах бывшая волость именуется станом «Болонским» или «Оболонским»{680}.

В 1389 г. Болонеск был назван среди можайских волостей, а в конце XIV в. (время составления «Списка городов…») его вдруг причислили к смоленским городам. В то же время Можайск назван залесским городом{681}. Таким образом, возможно, что Болонеск на некоторое время был оторван от Москвы{682}. Возврат Болонеска в состав московских владений, вероятно, следует относить к концу XV в., когда московские удельные князья и служилые люди повели активное наступление на соседнее с можайскими и тверскими землями Вяземское княжество.

Определение местоположения волости Болонеск не представляет сложности. Основной массив ее территории составляли, очевидно, земли в районе р. Оболонки (Оболони), впадающей в Большую Гжать в верховьях последней{683}.[109] Кроме того, поселения Болонского (Оболонского) стана в середине XVII в. находились на р. Гжать и занимали устье р. Малой Ворьки при впадении ее в Ворю (приток Угры)[110]. Возможно, к Болонскому стану относились также запустевшее село Борановское на р. Колоче и село Вешки (одноименный населенный пункт на р. Большой Гжати в 16 км южнее устья р. Оболенки или Ветцы на р. Алешне — центр древней смоленской волости Ветской){684}.[111] За р. Гжать территория волости Болонеск, очевидно, не заходила. Там размещались уже поселения Могиленского стана (возможно, значительно увеличившего свою территорию к середине XVII в.)[112]. Таким образом, ядро волости Болонеск составляли земли по обеим сторонам ст устья р. Оболенки, вытянутые на восток к самому верховью р. Вори.

У устья р. Оболенки находился центр волости — древний Болонеск. Археологические данные подтверждают как древность Болонеска, так и продолжительность его существования на протяжении всего средневековья{685}. Величина городища Болонеска, наличие посада, свидетельствуют о большом торгово-ремесленном значении волостного центра, находящегося на пути между Вязьмой и Можайском. Несомненно также оборонное значение города, служившего, очевидно, московским форпостом на крайних западных рубежах княжества. Учитывая тот факт, что р. Оболенка совсем короткая (чуть больше 3 км), а не все ее течение принадлежало волости Болонеск, можно прийти к выводу о непосредственной близости границы к самому г. Болонеску. Таким образом, клином врезаясь в вяземские земли, городок Болонеск прикрывал не только территорию своей волости, вытянувшуюся за ним на восток, но и служил передовым оборонным пунктом на западной московской границе. Тем не менее, видимо, с конца XIV в. значение Болонеска упало. Известия о Болонском стане появляются в источниках только в XVII в.

Волость Болонеск непосредственно соседствовала с рядом вяземских волостей, известных с XV в. К югу, юго-западу и юго-востоку от нее находились владения старшего вяземского князя Михаила Дмитриевича Дуброва (с Дубровским двором), Могилна (Могилен) (на самой границе по р. Гжати и Воре и притоку последней Могиленке){686},[113] Миченки (Миценки), Ореховна (на р. Истре, притоке Вори){687} и князей Глинских Сулидов (Судилов), Шатешь (Щателша) и Турьев (Турье) (на pp. Воре, Городенке и притоке Угры Турее){688}. Эти волости компактно размещались по обеим сторонам р. Вори, растянувшись от р. Жижалы (приток Угры) до р. Желоньи (приток Истры).

Многие упомянутые выше вяземские волости обозначены в духовной грамоте Ивана III 1504 г. в составе Можайского уезда. «Да ему ж (сыну Василию. — В. Т.) даю город Можаескъ с волостьми, и с путми, и з селы, и со всеми пошлинами, и з Чягощъю, и с Турьевым, и с Ореховною, и с Могилном, и с Миченками, и съ Шатеш(ь)ю, и з Сулидовым, и з Дмитровцом по обе стороны Угры, и с ыными месты, что к ним потягло»{689}. Не вызывает сомнений то, что добавленные к Можайску волости — это недавние приобретения. Посольские книги свидетельствуют о захвате указанных волостей уже в 1486— 1492 гг.{690} Среди новых можайских волостей мы встречаем и Чагощу, а так как территория волости Болонеск оказывалась как бы в тылу московских владений, между старыми и новыми можайскими волостями, то можно сделать вывод и о ее присоединении к Москве.

Итак, в завещании Ивана III отдельно упоминаются не старые можайские волости, а только новины. Все приписанные к Можайску волости, записанные в грамоте за стандартной формулой «город Можаескъ с волостьми, и с путми, и з селы, и со всеми пошлинами» — это недавние владения ВКЛ. Только Чягоща выпадает из списка. Неизвестно, кому она принадлежала до начала XVI в., да, и где располагалась тоже. Почти все волости (кроме Дмитровца[114]), приписанные к Можайску, компактно занимали пространство с обеих сторон р. Вори (приток Угры). Логично предположить, что Чягоща также находилась где-то поблизости от приписанных к Можайску волостей. Но, судя по тому, что список волостей начинается с Чягощи, она также и могла быть отдалена от вяземских волостей, как, скажем, Дмитровец, замыкающий список и располагавшийся в стороне от основного земельного массива. Локализация М.К. Любавским Чягощи «между верховьем Москвы и Гжатью»{691}, к сожалению, не находит подтверждения. В.Н. Дебольский, опираясь на материалы, собранные братьями В. и Г. Холмогоровыми, ставил Чагощу около р. Гжать{692}. Там находилось село Булычево, которое принадлежало Тягожской волости в конце XVII в., видимо, справедливо отождествленной с древней Чагощей. Холмогоровы упоминали село «Тягощи, Болычево тож» в дворцовой Тягожской волости{693}. В 1691 г. оно было пожаловано царями Петром и Иваном боярину Петру Ивановичу Прозоровскому{694}. До этого, в 1666 г., при с. Тягощи размещалась деревня Болычева. Вероятно, вскоре оба поселения слились, при этом постепенно закрепилось одно название Болычево-Булычево.

Болычево сохранилась до наших дней. Оно располагается на северо-восток неподалеку от г. Гагарина (бывший Гжатск) на р. Алешне{695}. Казалось бы: вот центр старой волости. На север от него, совсем рядом, видим Болонеск. Вместе обе волости хорошо маркируют литовско-московскую границу. Однако необходимо признать, что в данном случае Чагоща локализована неверно.

Дело в том, что В.Н. Дебольский случайно увидев первое же созвучное с искомым поселение, им и удовлетворился. Но, во-первых, в окрестностях несколько других Болычевых-Булычевых, а во-вторых, данные изданных архим. Дионисием Можайских актов позволяют с большим основанием локализовать с. Тягощи (Тягищи) и определиться с территорией его волости.

Государево дворцовое село Тягищи упоминается в 1653 г. Акты в нем перечисляют пустые церковные земли: церковное место (церкви уже не было, видимо, после «литовского разорения» начала XVII в.), места бывших дворов и пашня, которая поросла лесом. Границы владений подтвердили крестьяне смежных сел Поречья и Мышкина{696}.

В 1668 г. ситуация с церковными владениями в с. Тягоща, видимо, улучшилась. С них собирался оброк (правда, маленький, только 6 денег), распахивалась земля (2 с половиной десятины, а лес занимал 8 десятин), собиралось сено (10 копен). Упоминается дорога от села к деревне Булычевой, государев лес до речки Медведки, грани на дороге в с. Лисавино и пустошь Хотяйка.

Таким образом, Тягища-Тягоща находилось в соседстве с с. Поречье, Мышкино и Лисавино, недалеко от р. Медведки. Все эти пункты легко отыскать на современной карте. Мышкино (на р. Москве), Поречье (в устье р. Иночь, которая впадает слева в р. Москву) и Лисавино (рядом с р. Исконой, левым притоком Москвы) составляют треугольник, немного на восток от которого на речке Исконе при впадении в нее р. Медведки размещается Болычево. На дороге от Поречья и Мышкина в Лисавино и Болычево замечаем деревни Старая Тяга и Тяженка{697}. Такая же ситуация на планах Генерального межевания конца XVIII в.{698} Д. Новая Тяга, еще обозначенная на плане Можайского уезда между устьями pp. Медведки и Тяженки (правые притоки Исконы), до нашего времени не дожила. С. Болычево — большое, с церковью и значительным количеством дворов. Оно явно доминирует в районе. В середине XIX в. это уже господский двор Бульчево{699}. Но такое название не прижилось и осталось случайным.

Итак, если принять Тягожскую волость за древнюю Чагощу, ее место представляется для нас неожиданным. Пространство между двумя большими притоками Москвы-реки — Иночью и Исконой было очень плотно заселено, возможно, еще с конца XIV в. (См. карту — Можайской земли.) Однако, например, волость Тушков (на юг от Чагощи, на другом берегу р. Москвы) была пограничной. Таковой же могла быть (очевидно, и была) Чагоща. На запад от нее начиналась та полоса незанятых земель, которая создавала условную границу между московскими и литовскими владениями. Представляется, что по этой причине Чагоща, в отличие от Болонеска, не могла быть оторвана от Великого княжества Московского. Почему она была перечислена в начале XVI в. среди Можайских волостей — остается загадкой. С того времени и до конца XVII в. волость оставалась в государственном управлении. Долгое время ее судьба была скрыта молчанием источников.

К XVII в. в территориальном устройстве западных московских уездов произошли существенные изменения, а «литовские разорения» и последствия смуты вообще сделали крайне затруднительным даже приблизительную локализацию целого ряда можайских волостей и станов. Так, Ю.В. Готье неоднократно ошибался при определении местоположения Тарусицкого и Ренинского станов или не был уверен в местах Ворского, Старковского, Тешинова, и Загорья, Зубатого и др., так как в них почти не фиксировалось населенных пунктов{700}. Неизвестно, насколько правильна локализация центра волости Чягоща в деревне Старой Тяге (Старой Тиге) и ее территории в верховьях р. Исконы{701}.[115] Это мнение идет вразрез с логикой перечисления в духовной грамоте Ивана III приписанных к Можайску волостей.

Расположение Чагощи около р. Гжать представляется не только менее вероятным, но и, как выяснилось, полностью ошибочным[116]. И хотя в таком случае перечисленные Иваном III волости выстраиваются с севера на юг, от Чагощи до Дмитровца, а волость Чагоща на р. Алешне[117]оказывается рядом с волостью Болонеск, от версии нужно отказаться. Обе волости находились на самой границе можайских и вяземских земель. Немного на север от Болонеска, возможно, размещалась вотчина вяземского князя Бориса Дмитриевича Труфонов (современное Трофаны), а на востоке — Ветцы — центр древней волости Ветской. Возможно, последняя входила в состав волости Болонеск.

Волость Болонеск с конца XIV в. в результате невыясненных обстоятельств (обмен, уступка, захват, продажа?) перешла из московских в вяземские владения (удел Смоленского княжества или, что более вероятно, непосредственно в ВКЛ).

Уступка или обмен волостей Болонеск и, что маловероятно, Чагоща могли произойти в 1407 г. Тогда «месяца Августа въ в день, князь велики Василей Дмитреевичь Московскiй собравъ воя многи и поиде ратью на Литовьскую землю, на Витофта Кестутьевичя великого князя Литовского, и взя градъ Дмитровець и огнемъ пожже; срете же его Витофтъ со многою силою, бывшимъ же имъ у Вязмы, и тамо вземъ перемирiе, разыдошася кождо во свояси»{702}.[118] По традиционному представлению, московско-литовский договор 1407 г. якобы зафиксировал пограничный характер р. Угры. Летописи не раскрывают содержание договора, заключенного на берегу р. Угры Василием I и Витовтом. Но, если бы в нем и шла речь о проведении или фиксации границы, таковая могла быть проведена лишь на незначительном расстоянии по низовью р. Угры (об этом см. ниже). Тем не менее по условиям перемирия какие-то территориальные изменения могли произойти. Именно тогда за ВКЛ могла быть закреплена волость Чагоща и, с меньшей вероятностью, волость Болонеск. Таким образом выравнивалась граница, до этого имевшая выступ со стороны московских владений к верховьям р. Гжать, но одновременно вбивался клин посреди можайских земель. Возможно, Москва получала компенсацию за потерянные волости или за ней закреплялись какие-то земли (например, Калуга).

Одной из причин потери Москвой волости Болонеск можно считать значительную отдаленность этого очага освоенной земли, который находился на крайнем западе за большим незаселенным болотистым пространством, которое служило барьером, своеобразной широкой пограничной полосой. Только к концу XV в. эта полоса была преодолена московскими землевладельцами.

Характерно, что в состав Можайского уезда к моменту составления завещания Иваном III не вошли многие волости, захваченные удельным можайским князем Андреем Васильевичем и непосредственно примыкавшие к его владениям (про деятельность можайского князя см. ниже). В их числе нужно назвать целый комплекс вотчин князей Крошинских, а также, очевидно, волость Болонеск. Ее территория, вероятно, вошла в состав Можайского уезда. Во-первых, туда попали волости, находившиеся западнее Болонеска, а во-вторых, Болонский стан в XVII в. фигурирует в составе данного уезда. Возможно также, что на некоторое время волость Болонеск слилась с соседними территориальными единицами (например, волостью Могильной) и вновь выделилась уже в качестве стана (результат развития административной деятельности, а не общинного деления) к XVII в.{703}

Можно предположить, что невнимание актов, посольских речей и др. письменных источников к обеим рассматриваемым волостям было вызвано их владельческой принадлежностью. Жалоб на захват волостей Болонеск и Чагоща не поступало, поскольку они принадлежали непосредственно великому князю литовскому. Разорение, увод пленных, занятие волостей и имений крупных вяземских землевладельцев (Вяземских, Крошинских, Глинских князей и др.) вызывали возмущение и постоянные обращения последних в центральные инстанции, что отразилось в дошедших до нас источниках. При этом о судьбе большой части владений великого князя литовского мы ничего не знаем. Существование Чагощи в начале XVI в. все-таки отразилось в духовной грамоте Ивана III[119], а Болонеск замечаем в актовых источниках лишь в XVII в.

Таким образом, определяется часть литовско-московского пограничья (верховья рек Гжати и Вори), о состоянии которого из-за отсутствия информации складывалось ложное впечатление стабильности и неизменности в течение почти столетия. Между тем в пограничных отношениях двух крупнейших государств Восточной Европы существовали скрытые молчанием источников противоречия. Конфликты на порубежье в конце XIV-XV в. не возникали, однако территориальные интересы сталкивались. Следует обратить внимание также на территорию Фоминско-Березуйского княжества, волости князей Крошинских, область Верхнеокских княжеств.

Можайско-вяземский участок границы в 1403-1480-х гг. был наиболее устойчивым. Именно поэтому реконструировать его крайне сложно. Конфликты на пограничье (1406, 1408, 1445 гг.) хотя и затрагивали Вязьму или Можайск, но не выявляли их границ.

31 августа 1449 г. между Великими княжествами Московским и Литовским был заключен договор о «вечном мире», определивший литовско-московскую границу и сферы влияния в регионе{704}. Договор 1449 г. подробно очерчивал спорные литовско-московские отрезки границы (например, на ржевскоторопецком направлении); определял владельцев мелких владений, которые переходили в московскую или литовскую сторону; перечислял регионы, на которые распространялась власть или влияние московского или литовского великих князей, но многочисленных вяземских князей, даже саму Вязьму, не упоминал. Безусловно, Вязьма и вяземские землевладельцы скрывались за формулой «ни у Смоленъскъ, ни во вси Смоленские места, што издавна к Смоленъску потягло… не въступатисе»{705}. Игнорирование восточной окраины Смоленской земли свидетельствовало о стабильном характере ее границы с московскими владениями, и мы не можем очертить протяженность можайско-вяземского участка литовско-московской границы. Такую возможность не предоставляет и следующий московско-литовский договор, также о «вечном мире» («перемирье вечное»), 1494 г. В результате московско-литовской войны Вяземское княжество было полностью присоединено к Москве, но площадь присоединенной территории, ее протяженность, границы в грамоте не обозначались. Очевидно, поскольку княжество без исключений отошло к Москве[120], уточнять его территорию не было необходимости. Таким образом, мы не можем определить первоначальную литовско-московскую границу на можайско-вяземском участке, ставшем местом первых столкновений двух государств за собирание русских земель.

Необходимо заметить, что и с московской стороны географических ориентиров, определяющих вяземскую границу, крайне мало. Традиционно представлялось, что литовско-московская граница проходила по реке Гжать и ее притоку Яузе{706}, которых достигали можайские волости Болонеск (вокруг бассейна притока Гжати речки Оболонки), Загорье и Пневичи. Однако локализации последних двух волостей выполнены на очень зыбкой основе. Дело в том, что регион почти лишен определяющих его источников. Причина этому- Смута XVI — начала XVII в., когда большое количество населенных пунктов и целые волости и станы исчезли с лица земли{707}. Таким образом, очень удобный метод исторической географии — ретроспекция теряет свое значение для вяземско-можайского пограничья. Часть можайских волостей упоминалась в духовных грамотах Дмитрия Донского, Ивана III (вместе с присоединенными к их числу вяземскими), Ивана IV и др. Но писцовых описаний западной части Можайского уезда XVI в. не сохранилось, а в XVII в. уже нечего было описывать.

Реконструкция литовско-московской границы на вяземском направлении становится возможной благодаря локализации владений многочисленных вяземских князей (собственно Вяземские, Бывлицкие, Козловские, Жилинские, Глинские, Крошинские).

Существует мнение о том, что после присоединения Вяземского княжества к ВКЛ (1403) владения местных князей остались в неприкосновенности{708}. Однако великокняжеская власть все-таки вмешивалась в поземельные дела вяземских князей. Поэтому среди вяземских землевладельцев мы встречаем сына пана Яна (Ивана) Ходкевича, которому принадлежала хлепеньская волость Рогачев{709}. Гедиминовичам, возможно, были князья Крошинские, которых выводят от князя Ивана сына Войдата Кейстутовича{710}. Также князья Глинские, вероятнее всего, были не местного происхождения[121].

Можно предположить, что наделение вяземскими землями верных великому князю литовскому людей осуществлялось целенаправленно с расчетом обеспечить оборону крайних восточных пределов государства. Поэтому мы и видим вотчину сына пана Ивана Ходкевича (волость Рогачев — крайний северо-восток Вяземской земли)[122] на самой границе с московской Ржевской и Тверской землями, рядом с владениями ненадежных фоминско-березуйских князей. Князья Глинские владели вотчинами в противоположной части Вяземщины — на крайнем юго-востоке (волости Турье[123], Судилов[124], Шателыпа[125]). Они размещались компактно в верховьях р. Вори, растянувшись от р. Жижалы (приток Угры) до р. Желоньи (приток Истры).

Местонахождение вотчин местных, коренных вяземских князей (собственно Вяземские, Бывалицкие, Козловские, Жилинские) определяется в основном[126] в стороне от границы, в глубине Вяземского княжества. Таким образом, мы вновь встречаемся с невозможностью определить большую часть восточной вяземской границы.

Теперь настало время обратиться к сознательно пропущенным нами вяземским землевладельцам князьям Крошинским. Их судьба ярко иллюстрирует события начала московско-литовского противостояния, когда множество пограничных князей были лишены своих владений и отметены в глубину ВКЛ. Наблюдение за событиями, связанными с князьями Крошинскими, в этом случае может служить примером.

Возможно, вплоть до 1486 г. на можайско-вяземском участке литовско-московской границы и не могло возникнуть очага конфликта. Если между литовскими (смоленскими) и тверскими владениями шло активное взаимодействие (что отражено в договорных грамотах){711}, то между литовскими и московскими (можайскими) землями долгое время, видимо, попросту не было соприкосновения. Сигизмунд Герберштейн утверждал, что «во времена Витольда владения государей московских простирались на пять-шесть миль за Можайск» («…на шесть миль не доходили до Можайска»){712}. В то же время известные литовские владения в этом регионе (волости в районе р. Гжать, принадлежащие князьям Крошинским) размещались на значительно большем расстоянии от Можайска.

Ситуация, возможно, изменилась в 1473 г., когда Можайск неожиданно получил в довесок к уделу московский князь Андрей Васильевич[127]. Он (а может быть, и до него удельные князья Андрей Дмитриевич Можайский (1389-1432), Иван Андреевич (1432-1454), Юрий Васильевич Дмитровский (1462-1471)) начал активную колонизационную политику и довольно скоро продвинулся к литовским владениям. Вероятно, вплоть до территории, непосредственно занятой подданными ВКЛ, князь Андрей не нашел сколько-нибудь ценных в хозяйственном плане земель. Здесь господствовали леса и болота. Прямой контакт с территорией ВКЛ Андрея Васильевича не только не остановил, но прибавил энергии, так как появилась возможность заселять и присоединять уже освоенные земли. Очевидно, в других частях удела (Углич, Бежецкий Верх, Звенигород) князь Андрей не мог так активно увеличивать свои владения. Здесь же его шаги могли быть, во-первых, поощрены со стороны центральной власти, а во-вторых, остаться безнаказанными со стороны ВКЛ. Все, что смогли предпринять князья Крошинские, на вотчину которых и был направлен интерес московского удельного князя, — это жалобы в посольских речах. Наступление Великого княжества Московского развивалось так стремительно, что Крошинские, утратив одни свои владения, успели получить другие (в районе Угры) и вскоре потеряли и их.

Едва приблизившись к вяземским землям, московская сторона стала предъявлять на них претензии, как на исконные можайские земли[128]. Ряд волостей был объявлен тянущим к Можайску и захватническим целям придан легитимный характер с опорой на традицию, старину. Довольно скоро в составе можайских мы видим волости, еще совсем недавно составлявшие владения князей Крошинских[129], Глинских, Вяземских.

Действия удельного князя Андрея Васильевича, очевидно, не только поощрялись, но и направлялись центральной властью. Так после военных операций можайского князя (нападения 1486-1490 гг. на волость Ореховну (Ореховскую) князя Михаила Глинского, волости Могилен, Негодын и Миценки, двор и волость Дуброву (Дубровскую) князя Михаила Дмитриевича Вяземского, на хлепенскую волость Ждат, волости князей Крошинских, волость Турье князей Глинских и др.) в игру вступили официальные московские власти. Организацией заселения недавно отнятых владений князей Крошинских занимался дьяк великого князя Василий Долматов. Он «посадил» в волостях Ольховец, Лела и Отъезд более 200 семей, а в Тешинове и Сукроме более 300 семей крестьян из Великого княжества Московского{713}.

Ту же политику, что и князь Андрей Васильевич, проводил его сосед удельный князь тверской Иван Молодой. Он также совершал разорительные набеги на соседние со своими литовские владения, захватывал и оставлял за собой окрестные волости. (Жалобы 1488 г. — нападения и грабеж Хлепеня, волостей Труфонов, Негомир и Сочовки; жалобы 1490 г. — «выбрали и выжгли» хлепенские волости Джать, Понизовье, то же вновь с волостями Труфонов, Негомир и Сочовки; жалобы 1492 г. — засели Хлепень и Рогачев{714}. И снова прозвучало заявление, что Рогачев «волость изстарины нашие отчины Тферские земли», а Хлепень «в старых докончаньех предков наших и в отца его королеве докончанье записан к нашему великому княжьству»{715}.)

Князья Крошинские, лишившись владений, не бросили службу великому князю литовскому. Вскоре они получили новые владения и тоже возле границы (в районе р. Угры): Залоконье, Волста [Нижняя], Клыпино, Нездилово, Чарпа, Головичи{716}. Однако уже в 1494 г. перечисленные волости фигурировали в составе владений князя Семена Федоровича Воротынского — перебежчика на московскую сторону (в 1492 г.){717}. Правда, московские бояре уступили перечисленные волости ВКЛ{718} и до следующей войны 1500-1503 гг. они находились в составе ВКЛ. После 1500 г. Крошинские окончательно потеряли свои владения. Лишившись земель, они получили в Смоленске выгодную должность казначея (Константин Федорович — в

1506 г., Тимофей Филиппович — в 1507-1508 гг.). Тимофей Филиппович был способен за собственные деньги приобретать владения (в

1507 г. состоялось подтверждение купли им у смоленской боярыни Орины «делницы села ее отчизного»{719}). Характерно, что князь Константин Федорович Крошинский получил двор Дубно в Городненском повете «до очишченья отчизны его в Смоленску»{720}. По тексту подтверждения на двор Дубно, узнаем, что у князя Крошинского «именеица его остали ся вбогие около Смоленска, ино тые именеица от неприятеля жо на корень скаженны»{721}.

Таким образом, князья Крошинские, несмотря на удары судьбы, остались надежными подданными великого князя литовского. Не известно ни одного случая их перехода на московскую сторону.

Крошинские князья владели волостями Тешиновичи (Тешиново), Сукромна (Сукрома), Ольховец, Надславль, Лела, Отъездец (Отъезд), вероятно, с самого начала XV в., то есть со времени присоединения Вязьмы к ВКЛ. Появление на самом краю государства выходцев из его глубины{722} не может быть случайным. Передача пограничных земель князьям Крошинским подразумевала их заботу об обороне восточной границы ВКЛ. Впрочем, с этой задачей Крошинские не справились.

До недавнего времени попыток определения места вотчины князей Крошинских не делалось. М.К. Любавский неопределенно заметил, что они лежали по соседству с можайскими{723}. То же самое писал Я. Натансон-Леский («…na mozajskiem pograniczu wlos'cmi kn. Kroszy'nskich»){724}. Такой вывод можно сделать, обратившись к посольским книгам, в которых московская сторона заявляла, что «ино те места, сказывают, издавна тянут к Можайску к нашему великому княжству Московскому» (имелись в виду волости князей Крошинских){725}.

Некоторые пограничные волости ВКЛ действительно появились в числе можайских (в духовной грамоте Ивана III)[130], но владений князей Крошинских среди них не было. Только постепенно, в документах XVI в. искомые волости начали проявлять себя. Некоторые из них обнаружились в составе тверских уездов, в частности, среди холмских волостей и станов.

К середине XVII в. Холм давно потерял свой уездный статус, а все его волости слились в одну — Холм Старицкого уезда{726}. А столетием раньше среди холмских значились: Старый и Новый Оуезд (Отъезд?), Кривой Холм, Носилов, Держа и Жижнен{727}. В перечне можно угадать одну из волостей князей Крошинских — Отъезд. Позднейшую волость Холм разделяла на северную и южную (меньшую) части р. Держа (правый приток Волги). Вдоль ее течения следует поместить волость Держу XVI в. Очевидно, южнее располагалась волость Отъезд (к 1530 г. распалась на две — Старый и Новый, возможно, за счет освоения незанятых земель).

Волость Отъезд могла захватывать нижнее течение левого притока Держи Сукромли. Вокруг последней в середине XVII в. лежали земли Верховского стана Старицкого уезда, а Сукроменский стан того же уезда находился западнее, совершенно не затрагивая течения реки, от которой, очевидно, получил название[131]. Южнее или даже юго-восточнее Верховского стана, уже в Можайском уезде в середине XVII в. существовал стан Отвоцкий и Сукроменский{728}.[132] Таким образом, первоначальная территория волости Сукромны должна быть составлена из двух станов Старицкого уезда (Верховского и Сукроменского) и части стана Можайского уезда (Отвоцкого и Сукроменского). Возможно, и другие соседние станы, например Семеновский (Старицкого уезда), Ильинский (Можайского уезда), когда-то были частью Сукромны. В XV в. это была довольно крупная волость, но с редким населением и крайне заболоченной местностью. В верховье р. Сукромли еще в первой половине XIX в. стояла деревня Сукромня или Б. Сукромня{729}.

По описанию 1520 г. в составе уезда Нового Городища (бывший Новый Городок, Хорвач) уже существовали Верховской, Сукро-менской и Семеновской станы{730}, то есть к этому времени волость Сукромна уже могла быть разделена. Принадлежащими собственно Новому Городку, то есть исконно тверскими, в списке 1520 г. можно признать только стан Поретцкой и волость Синюю, да и то с оговорками. Стан Поретцкой (Порецкий) находился вниз по течению р. Держи от Нового Городка, на северо-запад от последнего. По такому своему положению он, несомненно, должен был относиться к отчине князей Холмских (в нее входили города Холм и Новый Городок){731} и древней Тверской земле. А вот волость Синяя до XVI в. не фигурировала в числе тверских. Более того, ее первое упоминание в духовной грамоте Ивана III 1504 г. может свидетельствовать о новизне присоединения как ее, так и волости Олешни, к уделу князя Андрея Ивановича: «Холмъских вотчину, Холмъ и Новой городок, да волости Олешню, да волость Синюю, и иные волости, и пути, и села, со всеми пошлинами…»{732} Впрочем, Олешня — древняя тверская волость, известная с 1285 г.{733}. Следует признать таковой и волость Синюю, поскольку никаких данных об иной ее принадлежности нет. Может быть, Олешня и Синяя до начала XVI в. относились к Зубцову, а после их придали к новому московскому уделу. Отсюда и их выделение в грамоте 1504 г.

Плотный контакт тверских волостей с бывшими литовскими и последующее их слияние в одну большую волость Холм хорошо иллюстрирует ситуацию совместного литовско-тверского владения в зоне пограничья, известную по документам XV в. Обширная волость Сукромна в XVI-XVII вв. претерпела сильные трансформации. Ее часть после захвата в 80-х гг. XV в. со стороны удельного князя Андрея Васильевича так и осталась в составе Можайского уезда. Но основная территория поступила в распоряжение новоявленных Старицких князей.

Южнее Сукромны, в районе р. Яузы (правый приток Гжати), рядом с Иночью (левый приток Москвы) в середине XVII в. еще угадывался стан Тешинов и Загорье Можайского уезда (его территория была сильно разорена в Смутное время){734}. В нем слились две древние волости, одна из которых принадлежала князьям Крошинским (Тешиновичи), а другая стала известна благодаря передаче Дмитрием Донским сыну Андрею по завещанию 1389 г. (можайская волость Загорье){735}. Логика колонизационного процесса подсказывает, что волость Загорье возникла на р. Иночь, как результат расселения людей с востока на запад со стороны Московского княжества. Иночь близко подступает к Яузе, по которой с запада на восток шло освоение территорий со стороны волжских притоков и рек Днепровского бассейна, т.е. Смоленского княжества. Вероятно, в водоразделе бассейнов рек Волги и Оки (а он проходил как раз между Яузой и Иночью, а южнее — Гжатью с притоками и Москвой) и сформировалась граница между смоленскими (затем — литовскими) и московскими владениями. Представляется в этой связи, что раннее присоединение к Москве Можайска из состава Смоленского княжества (1303 г. или даже конец XIII в.){736} было обусловлено не только политическими событиями, но и естественным тяготением территории вокруг верхнего течения р. Москвы к Северо-Восточной Руси. Судя по всему, до конца XV в. даже сообщение между Можайской землей и центрами т.н. Западной Руси[133] не было налажено: реки волоками не соединялись, а сухопутные дороги шли в обход (Москва — Волок Ламский — Зубцов — Ржева, Москва — устье р. Угры — Вязьма). Прямая дорога (Москва — Можайск — Вязьма) еще не функционировала{737}.

Еще одной пограничной можайской волостью, известной по духовной грамоте Дмитрия Донского, были Пневичи. Загорье было крепко с ней связано и, возможно, выделилось из ее состава (упомянуто как «Пневичи с Загорьем»){738}. В середине XVII в. определялось лишь приблизительное место Пневичей — в верховье р. Рузы (левый приток р. Москвы), к востоку от Отвоцкого и Сукроменского стана{739}. Следовательно, Загорье находилось к югу от Пневичей.

Волости Пневичи и Загорье должны были быть сильно удалены от освоенных в период позднего Средневековья земель. По археологическим данным, лишь немногим далее устья Иночи распространялись памятники, относящиеся к периоду XIV в. и позднее (селище Глядково){740}. Форпостом московской власти на западе Московского княжества являлся Тушков Городок (у правого берега р. Москвы){741}. Такое распространение московских владений вплоть до конца XV в. полностью соответствует заявлению С. Герберштейна, о том, что «во времена Витольда владения государей московских простирались на пять-шесть миль за Можайск»{742}.[134]

Слияние волостей Тешиновичи и Загорье в один стан подразумевает их близкое соседство. Однако представляется, что в XV в. их разделяло большое пространство незанятой земли, попадавшей на волго-окское междуречье. Возможно, лишь разорения периодов Ливонской войны и Смутного времени заставили объединить столь различные по историческим судьбам и местоположению массивы земель.

Тешиновичи, видимо, занимали часть течения р. Яузы, а еще южнее была расположена еще одна волость князей Крошинских — Лела. Ее средоточием, очевидно, была р. Олеля (на плане Генерального межевания конца XVIII в. — Ляля), левый приток Яузы{743}.

Определить местоположение волостей Надславль и Ольховец, к сожалению, не удается. Возможно, их следует искать в пустующем пространстве между Фоминско-Березуйским княжеством и известными волостями князей Крошинских.

К сожалению, данные археологии не могут помочь при локализации владений князей Крошинских. Немногие известные селища и городища в рассматриваемом регионе трудно сопоставить с центрами волостей (городища древнерусского времени Спасское, Городок, городище XI-XVII вв. Карманово). Исследованных и обозначенных на карте археологических памятников на границах трех областей (Тверской, Смоленской и Московской) крайне мало. Возможно, будущие исследования дадут свои результаты.

Итак, волости князей Крошинских занимали пространство на восток от р. Гжать (приток Вазузы) по обеим сторонам Яузы (правый приток Гжати). Примерно через верховье Яузы параллельно Гжати проходила литовско-московская граница, точное определение которой невозможно из-за недостаточности сведений источников. Князья Крошинские, первоначально обладавшие какими-то имениями в центральной части ВКЛ, после 1403-1404 гг. получили на новых рубежах государства, вероятно, значительно более крупные владения. Предположительно, московские освоенные земли долгое время не подходили вплотную к их волостям. Но когда это, наконец, произошло, московская власть стала распространяться далее. Король польский и великий князь литовский Казимир не смог организовать оборону земель своих подданных. Владения князей Крошинских находились на значительном удалении от основного массива освоенных земель ВКЛ, положение их обладателей было ненадежным, что и подтвердилось в самом начале московско-литовской конфронтации в 1486 г. — князья были попросту сметены с тех мест, которые «деди и отци их дръжали, и они породилися на той своей отчине»{744}.



§ 2.4. Фоминско-Березуйское княжество между Вильно, Москвой и Тверью | Первая Московско-литовская пограничная война: 1486-1494 | § 2.6. Поугорье и Верхняя Ока в системе обороны Великого княжества Литовского