на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



§ 2.6. Поугорье и Верхняя Ока в системе обороны Великого княжества Литовского

К настоящему времени в изучении литовско-московского пограничья сложилась ситуация, когда целью и объектом исследования становилась сама линия границы. В итоге реконструкция конкретных пределов владений Великого княжества Литовского и Великого княжества Московского, наблюдение за территориальными изменениями, явившимися следствием ряда пограничных войн, определение состава и административного деления территориальных образований зоны пограничья и прочая близкая к определению границ тематика была в целом хорошо разработана. При этом в стороне остались важные проблемы, связанные с обеспечением целостности, функционированием и повседневной жизнью пограничья. Особого внимания заслуживают шаги властей ВКЛ по формированию системы обороны восточной границы своего государства. Первые территориальные контакты между Москвой и Вильно относятся ко второй половине XIV в. (Ржевская земля, Верхнеокский регион). С самого начала в отношениях двух соперничавших в собирании русских земель центров стали развиваться и нарастать территориальные проблемы. Период литовско-московских отношений XV — первой трети XVI в. характеризовался вспыхивавшими пограничными конфликтами (с конца XV в. переросшими в ряд пограничных войн), в которых наступательная инициатива постепенно переходила к московской стороне, а ВКЛ вынуждено было все более обращать внимание на оборону своих восточных пределов. В этой связи организация сторожевой службы, обеспечения охраны коммуникаций и общего укрепление обороны уязвимых участков границы литовской стороной представляют значительный исследовательский интерес.

Следует заметить, что условия местности, по которой проходила полоса литовско-московской границы, не были одинаковыми. Какие-то районы требовали большего внимания, какие-то вовсе в нем не нуждались. На значительном протяжении граница не соответствовала современному представлению о ней. Полосы неосвоенных, заболоченных или лесных массивов лишь ее обозначали и должны были обеспечивать определенную стабильность в отношениях соседних государств. Образовались зоны прямых контактов московских и литовских владений и участки совместного или чересполосного владения территориями. Здесь поддержание нерушимости границы и избежание конфликтов требовало дипломатического регулирования. В некоторых случаях порубежные отношения следовали правилам и традициям, установившимся еще до прихода в регион московской или литовской власти (например, в смоленско-тверском пограничье).

Разумеется, в ходе московско-литовских конфликтов, правовые нормы (в зонах прямых контрактов) и сложившиеся условия (на неосвоенных пространствах) функционирования пограничья отходили на второй план. Граница превращалась в военный полигон. В непосредственных действиях у границы стороны искали наиболее удобные места для переброски войск к ключевым пунктам окраинных районов государства или стремились разнообразными способами нанести вред своему врагу в самой пограничной зоне. Военная необходимость привела к формированию на наиболее опасных участках литовско-московской границы рубежей обороны, призванных предупредить и, по мере возможности, предотвратить агрессивные действия со стороны соседа.

Представляется, что созданная на восточной границе ВКЛ система обороны довольно успешно справлялась с возложенными на нее задачами. Пограничные городки-крепости эффективно действовали против нападений московских служилых людей, защищая от грабежей и опустошений приграничные территории. Литовской стороне тоже были присущи набеги на московские территории, сложность и запутанность пограничных отношений не позволяет определить инициаторов агрессивных действий.

При вторжениях значительных московских войск с задачами масштабных действий пограничные пункты играли иную роль. Сдержать противника они не были в состоянии, но выполняли функцию оповещения. Своевременная информация или даже временная задержка войск у границы позволяла собрать силы и подготовить к обороне ключевые пункты окраинных регионов ВКЛ (Вязьма, Дорогобуж, Витебск, Полоцк и др.). Они прикрывали важнейшие дороги в глубь страны, и у них зачастую решался исход войны. Мощные города-крепости были включены в единую систему обороны восточной границы государства. А управление пограничным регионом было сосредоточено в Смоленске{745}.

Наличие на условной линии литовско-московской границы участков 1. совместного владения (или чересполосицы), 2. прямых контактов территорий, а также 3. «глухих» зон с полосами неосвоенных земель может создать убеждение о пограничной напряженности именно в местах соприкосновения двух государств. Тверские земли (став московскими) в соседстве с вяземскими, Верхнеокский регион стали очагами конфликтов. В то же время до конца XV в. между вяземскими (литовскими) и можайскими (московскими) землями не заметно враждебных отношений: сдерживало неразграниченное пространство.

Существовал район постоянной военной активности на литовско-московской границе, в котором московские и литовские владения смыкались лишь на небольшом отрезке. Речь идет о Поугорье и частично Верхнем Поочье — территории по сторонам Угры, от резкого поворота этой реки с северо-востока на юго-восток до слияния с Окой и вниз по Оке до г. Любутска. Эти части течения Угры и Оки составляют как бы единую линию, с направлением с северо-запада на юго-восток, так что в древности они воспринимались даже как одна река[135]. Именно вдоль этой линии складывался один из наиболее важных рубежей обороны границы ВКЛ.

До прихода с запада и востока литовской и московской власти (соответственно) регион Поугорья почти не был затронут хозяйственной деятельностью человека. Он представлял собой крайнюю периферию Смоленской земли и совсем отдаленную окраину Черниговского (затем Рязанского) княжества.

Освоение лесных массивов Поугорья началось довольно поздно. К середине XII в. только на верхнее течение Угры распространились владения Смоленского княжества. Тогда (в 1147 г.) дружественные князю Святославу Всеволодовичу Черниговскому половцы были направлены «на Смольняны, и повоеваша Угры верхъ»{746}. В то же время за рекой Угрой в верховье р. Протвы (еще один левый приток Оки) жило балтское племя голядь, также подчинявшееся Смоленску. В 1147 г., захватив Новый Торг (Торжок) и «Мьстоу всю взя» (в «Новгорочкои волости»), суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий приказал Новгород-северскому князю Святославу Ольговичу «Смоленьскоую волость воевати»{747}. Святослав повоевал «люди Голядь верхъ Поротве»{748}.[136]

«В восточной половине Смоленской земли», в том числе и в районе Протвы, вблизи Поугорья, разместил некоторые пункты Уставной грамоты 1136 г. князя Ростислава Смоленского П.В. Голубовский{749}. Однако, по справедливой критике В.В. Седова и В.А. Кучкина, Путтин, Беницы, Бобровницы, Доброчков и Добрятино никак нельзя связать с похожими по названию поселениями, находившимися у р. Протвы и дальше на восток{750}. Смоленские земли, таким образом, в древнерусское время едва касались региона Поугорья.

С другой стороны к этому региону постепенно приближались владения Черниговского княжества. В устье р. Протвы находился черниговский г. Лобыньск[137]. Также и все пространство вдоль Протвы и ее притока Лужи, по крайней мере номинально, подчинялось Чернигову{751}. Оно оставалось долгое время в запустении. Археологические данные свидетельствуют, что на месте такого города, как Верея, нет культурного слоя ранее XIV в.{752},[138] Близлежащие курганы также датируются XIV в.{753} В середине XIII в. от Черниговского отделились три княжества, получившие у исследователей общее название Верховских (Верхнеокских), — Новосильское, Карачевское и Тарусское{754}. Территория Верховских княжеств охватывала пространство по обеим сторонам Верхней Оки, с включением таких ее крупных притоков, как Зуша, Жиздра, Таруса, Протва, частично Упа и Угра. Принято считать, что во второй половине XIII — начале XIV в. номинальная власть над землями по рекам Протве и Луже без труда перешла от черниговских князей к рязанским{755}.

Условный характер рязанского владения слабо освоенными землями — за р. Окой, а смоленского — за р. Угрой явился одной из причин нарастания преобладания в этом регионе Великого княжества Московского. Геополитически территория, безусловно, испытывала большее притяжение к Москве, чем к отдаленным Рязани и Смоленску. В этой связи характерен обмен территориями между Москвой и Рязанью в 1381 г.{756} Первая приобрела земли на левой («Московской») стороне Оки, а второй достались московские владения («что доселе потягло къ Москве») в правобережье Оки (на «Рязанской» стороне){757}.

Также «смолняне» уступили московскому боярину Федору Андреевичу Свибло около 1371 г. Медынь{758},[139] (на р. Медынке, возле левого притока р. Угры — Шани). Недалеко от Угры в XIV в. сохранялись и владения князей черниговского рода. Московский князь Семен Иванович до конца 40-х — начала 50-х гг. XIV в. приобрел у князя Семена Новосильского волость Заберегу{759} — в верховье р. Протвы, за ее притоком р. Берегой[140]. К бывшим черниговским землям относилась, видимо, и Калуга, впервые упомянутая в 1371 г., как пункт, отторгнутый Москвой у великого князя литовского Ольгерда{760}. Калугу, как свою потерю, назвал в послании патриарху Филофею сам великий князь литовский. Но он, по всей видимости, непосредственно ею не владел. Упоминание в послании 1371 г. московского нападения на новосильского князя Ивана (вероятно, в 1370 г., во время московского похода на Брянск){761} — союзника Ольгерда, дает некоторое основание причислить Калугу к Новосильскому княжеству{762}. Однако по своему расположению она больше тяготела к соседней Тарусе: за Окой лежали неосвоенные земли и, чуть дальше к востоку, владения Любутска. Таким образом, с основным массивом Новосильского княжества возникал буфер, опиравшийся на природный барьер — р. Оку.

Непосредственно к волости Калуги примыкало Тарусско-Оболенское княжество (также выделившееся из Черниговского), князья которого постепенно распродавали свои владения и все более попадали в зависимость от Москвы. В 1392 г. московский великий князь Василий Дмитриевич приобрел в Орде верховные права на Тарусу{763}. Часть тарусских князей после этого перешла на службу к великому князю литовскому Витовту, который выделил им значительные владения из состава карачевских, козельских и белевских земель{764}. По центру этих владений Мезецку (Мезоческу, Мещовску) одна из ветвей тарусских князей стала называться мезецкими. Оставшиеся в московской службе тарусские и оболенские князья продолжали владеть отчинами, но значительную часть своих владений уже потеряли. К востоку от Калуги определяется место «Пересветовой купли» — территории вдоль левого берега Оки[141], которую приобрел у тарусских князей брянский боярин Александр Пересвет, выехавший в 1370-1371 гг. на службу в Москву[142]. Свои новые владения боярин мог «высмотреть» из-за Оки, так как как раз напротив них располагались земли, относившиеся к Любутску, который мог являться брянским (черниговским) анклавом. Очевидно, вместе с присоединением Брянска (вскоре после 1356 г.){765}ВКЛ распространило свою власть и на Любутск.

Связь Любутска с Брянском является лишь гипотезой, следствием наблюдений за совместными действиями брянских и любутских бояр. До сих пор выдвигались предположения об изначальной принадлежности Любутска Рязани (М.К. Любавский) или Новосили (А.А. Горский). Первое основано на существовании одноименного пункта в пределах Рязанского княжества и якобы имевшем место стремлении рязанцев отвоевать этот город у ВКЛ{766}. Второе строится на еще более зыбком фундаменте: упоминании Любутска в «Списке городов русских дальних и ближних» между Одоевом и Новосилью{767}.

Любутск занимал чрезвычайно важное положение в верховье р. Оки, и устранение угрозы, исходящей от него, стало одной из важных задач московского правительства. В отличие от линии обороны, складывавшейся вдоль р. Угры, короткая граница по Оке в районе Любутска использовалась и для нападения на московские земли. Здесь имелись броды, использовавшиеся для вторжений на левый (московский) берег Оки, удобно было концентрировать войска, а также встречать московские и рязанские отряды, стремившиеся на территорию ВКЛ.

В 1402 г. город был еще литовским{768}. Но, судя по договору Василия I и серпуховского князя Владимира Андреевича, между 1402-1404 гг.{769}, Любутск стал принадлежать Москве{770}. Правда, лишь короткое время и до 1408 г. вернулся под власть ВКЛ[143], снова став очагом напряженности на литовско-московской границе.

Появление в конце XV в. в пределах ВКЛ двухсоставного Мценско-Любутского наместничества[144] и упоминание с начала 20-х гг. XV в. только мценского наместника может как будто свидетельствовать о более позднем возврате Любутска под власть ВКЛ. Пограничные конфликты в его окрестностях фиксируются источниками только с 1474 г.{771} Однако сведения на ряд ключевых дат позволяют убедиться в постоянной принадлежности Любутска ВКЛ. В 1408 г. вместе с князем Свидригайло в Москву среди прочих двинулись и «любутьскые» бояре{772}. В списке городов, которыми владел Свидригайло около 1432 г., перечислен и Любутск (Lyubutesk){773}. Наконец, в договоре о «вечном» мире 1449 г. Василий II обязался «не въступатисе» в «Любутескъ»{774}. Никаких, даже косвенных, данных, позволяющих увидеть город московским между указанными датами, нет. Таким образом, почти непрерывно на протяжении второй половины XIV-XV в. Любутском владела Литва. Даже после первой пограничной войны 1486-1494 гг. и заключенного «вечного» мира, когда граница ушла на запад от города, за левый берег Оки, сам он остался (в качестве анклава) под литовской властью. Только в результате следующей войны (1500-1503) Любутск навсегда был потерян ВКЛ.

Если по р. Оке в районе Любутска в конце XIV в. твердо установился участок границы с прямым контактом территорий двух государств, то остальная часть пограничья (в основном в Поугорье) находилась еще в стадии формирования.

Пространство к западу от р. Протвы и ее притоков в направлении Угры во второй половине XIV- начале XV в. активно осваивалось благодаря деятельности московских удельных князей{775}. Между 1353— 1359 гг. Москва завладела т.н. «местами рязанскими» по р. Протве и ее правым притокам (прежде всего Луже){776}. Значительная часть бывших «мест рязанских» была передана в удел князю Владимиру Андреевичу{777}, и после этого началось их активное освоение. Лужа и Боровск превратились в города с тянущими к ним волостями{778}. Новые волости и слободы заполнили пространство с левой стороны р. Лужи от верховья до ее изгиба на север (Сосновец, Ловышина, Турьи Горы, Бубол), а после и с правой стороны (Вепрейка){779}. Также и к югу от г. Лужа появились волости Маковец и Сетунка{780}. Последние были наиболее удалены к югу из всех московских владений, но не достигали Угры. Лишь присоединение до 1371 г. Калуги и Рощи{781}, возможно, открывало Москве доступ к самому низовью Угры{782}. Волость Калуга занимала, очевидно, пространство вокруг р. Калужки (левый приток Оки), а Роща была расположена в среднем течении р. Тарусы, вокруг ее левого притока Рощи{783}. Между Калугой и Рощей, территориально далеко отстоявших друг от друга, к началу XV в. появился Лисин — волость в верхнем течении р. Тарусы{784}. Кроме того, во второй половине XIV в. московский (бывший брянский) боярин Александр Пересвет купил довольно значительную часть тарусских владений вдоль берега реки Оки к западу от Алексина, названных «Пересветовой куплей»{785}. В итоге московские владения с нескольких сторон обступили территорию Тарусского княжества. Наконец, в 1392 г. московский великий князь Василий I купил в Орде у Тохтамыша ярлык на г. Тарусу, приобретя верховную власть над тарусскими князьями, некоторые из которых продолжили владеть своими землями, а другие перешли на службу к Витовту{786}. В окружении московских владений оказались также вотчины Оболенских князей{787}.[145] Последние утратили статус независимых правителей и поступили на службу к великому князю московскому{788}.

В конце XIV в. московские владения распространились даже на юг от Угры и за Оку. Под непосредственное управление Василия I попало Козельское княжество{789}. Между 1402 и 1404 гг. Козельск был придан к уделу серпуховского князя Владимира Андреевича Храброго{790}. Но уже в 1406 г. город стал достоянием Великого княжества Литовского{791}. Тогда же был захвачен и Воротынск{792}. Очевидно, оба города до того времени подчинялись Москве, ведь в походе 1406 г. князь Лугвень Ольгердович (он возглавлял литовское войско){793}, «въступль же глубле въ страну Московскую, градъ Воротынескъ взяша, и въ Козелсте посадиша посадникы своа»{794}. ВКЛ только в 1404 г. окончательно закрепило за собой Смоленск, придвинуло свои владения к р. Угре, а уже в 1406 г. стало активно распространять свою власть дальше на восток. Правда, вероятно, в 1408 г., по условиям московско-литовского мира, заключенного «по давному»{795},[146] Козельск должен был вернуться в состав Великого княжества Московского. В завещаниях Василия I он не был назван{796}. Тем не менее в договоре 1433 г. великого князя московского Василия II Васильевича с серпуховско-боровским князем Василием Ярославичем в связи с принадлежностью Козельска первому сказано: «А чем, г(осподи)не, княз(ь) велики, бл(а)гословил тебя от(е)ць твои, княз(ь) велики Василеи Дмитреевич». Однако был назван не сам Козельск, а только «козельские места»{797}. Впрочем, в заключенном в том же году договоре Василия II с галичским князем Юрием Дмитриевичем та же формулировка повторена, но Василий I благословил старшего сына «Козельском с месты»{798}. Таким образом, можно сделать вывод о том, что между 1423-1425 гг., т.е. между написанием 3-й духовной Василия I и его смертью (1425), Козельск вновь стал московским, причем в этот раз не был отнесен к удельным владениям, а остался в составе великокняжеских земель[147]. В дальнейшем (в 30-40-х гг. XV в.) Козельск с некоторыми своими волостями неоднократно упоминался в числе владений великого князя московского и удельных московских князей{799}. Только к 1448 г. ВКЛ снова завладело Козельском. 5 февраля 1448 г. город получил в «держан(ь)е» от короля польского и великого князя литовского Казимира князь Федор Львович Воротынский{800}. В 1488 г. тоже в качестве держания Козельск получил князь Дмитрий Федорович Воротынский{801}, а уже в декабре 1489 г. последний вместе со своими владениями перешел на московскую службу{802}. Окончательно город был закреплен за Москвой по миру 1494 г.{803}

Из волостей, упоминаемых в источниках вместе с Козельском, называются Серенск (Серенеск) и Людимск (Людимеск){804}.[148] Последний совсем близко находился от низовья Угры, причем с правой ее стороны[149]. Для властей ВКЛ, безусловно, важно было исправить сложившуюся ситуацию, когда Москва могла контролировать важные дороги, ведущие в глубь государства (к Дорогобужу, Вязьме, Брянску), и перекрывать доступ к Воротынску, Одоеву и другим центрам Верхнеокского региона. Но представляется, что в период владения Козельском и окрестной территорией (после 1430 и до начала 1448 г.), характеризовавшийся серьезными внутренними неурядицами, Великое княжество Московское не смогло сколько-нибудь значимо повлиять на пограничные отношения в районе Поугорья.

Непосредственным московским соседом в районе Поугорья становилось Новосильское княжество, а точнее- его Воротынский удел, выделившийся к концу XIV в.{805} Город Воротынск на р. Выссе, левом притоке Оки{806}, совсем близко расположен от устья р. Угры. Можно было бы предположить протяженность воротынских владений до течения последней{807}, если бы не существование Крайшина — волости, чей центр находился между Воротынском и устьем р. Угры. Волость Крайшина «по обе стороне Высы реки» была пожалована королем и великим князем Казимиром князю Федору Львовичу Воротынскому «у вотчину и его детемъ» только в 1455 г.{808} Центр волости отождествлен с селом Спасское (совр. Спас) у самого устья р. Угры и возле Оки{809}.[150] Спас-Городок — городище с окружавшими его селищами, являлся крупным поселением уже в древнерусское время{810}. Следует думать, что обладание пунктом, ставившим под контроль дорогу, проходившую через р. Утру у ее устья, приносило Воротынским немалый доход. С другой стороны, обязанность пограничной службы также легла на плечи этих князей.

В том же 1455 г. в состав Воротынских владений вошел Логинеск, лежавший на юг от столицы княжества{811}. Таким образом, оказывается, что из владений Воротынского княжества только сам город Воротынск с небольшой округой изначально находился на левой стороне р. Оки[151]. Весь основной массив княжества был сгруппирован на правобережье.

Территориальную принадлежность Крайшина, а следовательно, и устья р. Угры до середины XV в. определить сложно. По списку 1494 г., предоставленному в ходе переговоров литовскими послами московским боярам, Краишино, как и Лагинеск, считались смоленскими волостями{812}. Но там и целый ряд других волостей, а также городов причислен к Смоленску. По всей видимости, содержание списка свидетельствовало о подчинении некоторых городов и волостей великому князю литовскому и управлении ими через смоленских урядников. При этом игнорировалась сложившаяся исторически территориальная структура. Можно лишь предположить, что до начала XV в. часть земель в Поугорье подчинялась Карачеву. Когда Витовт ликвидировал Карачевское княжество, многие земли, в том числе, возможно, и в районе Угры, составили фонд господарских владений.

В состав Карачевского княжества до начала XV в., видимо, входил еще ряд волостей в Поугорье: Гонвенце (?), Опаков, Недоходов, Бушкевичи (Бышковичи), Лычина (Лычино) и Ощитеск (Ощитов). Согласно записи в книге данин Казимира Метрики ВКЛ, эти владения («братня Анъреевая доля»), за исключением Ощитеска, между 1440- началом 1443 г. получил князь Юрий Михайлович{813}, вероятно, справедливо отождествляемый с внуком мосальского князя Святослава Титовича{814}. Ощитеск (сопоставимый с известной в конце XV в. смоленской волостью Ощитов) был дан между 1440-1447 гг. великим князем Казимиром мосальскому князю Володку{815}. 7 ноября 1449 г. (индикт 13, ноября 7) последний получил также пустую волостку Недоходов{816}.

Мосальском в XV в. продолжали владеть не на княжеском праве, а на праве вотчины князья из рода карачевских{817}, но сам город и перечисленные волости, несомненно, относились к древней территории Карачевского княжества{818}. В 1449 г. лишь один Недоходов был дан князю Володку Масальскому (Владимиру Юрьевичу){819}, что косвенно свидетельствует о смерти второго брата Михайловича и переходе всех его волостей к великому князю литовскому. Из новых господарских владений только волостка Недоходов, оказавшаяся без владельца («пуста деи, а не дана никому»), была распределена, остальные, видимо, остались в великокняжеском фонде.

Проблем с локализацией волостей, близких к р. Угре, не возникает. Только Гонвенце трудно сопоставить с каким-либо населенным пунктом Поугорья. После середины XV в. он больше не упоминался. Вполне возможно, в процессе переписывания 3-й книги Метрики ВКЛ в конце XVI в. название волости было искажено[152]. Например, случайно два раза было поставлено выносное «н». Происхождение названия волости в та ком случае можно связать с именем Говен (Говенец). Оно встречается в той же 3-й книге записей{820}. В числе станов Воротынского уезда конца XVII — начала XVIII в. известен Говенский{821}. Он лежал севернее Воротынска у правого берега р. Угры южнее Залидовского стана Мещовского уезда{822}. Совсем рядом, к западу можно заметить группу волостей (Бышковичи, Лычино и Недоходово). Вероятно, это и была упомянутая в середине XV в. волость Говенце.

Кроме того, в районе, близком к Ощитову (совр. Федотково){823},[153] находившемуся северо-западнее Дмитровца на р. Угре, с XVII в. известно село Говендеги (Говендюги, совр. Знаменка), располагавшееся тоже на правом берегу р. Угры, к юго-западу, за резким изгибом реки[154]. Село относилось к Великопольскому стану Вяземского уезда. Учитывая место с. Говендюги (рядом с Ощитовом) и некоторое соответствие названия (один корень, связанный с именем Говен), его осторожно можно отождествить с центром волости XV в. Говенце. В итоге появляется вероятность значительной удаленности части комплекса владений мосальских князей (Ощитеск-Говенце) от основного массива их волостей, сосредоточенных в низовье Угры.

Локализация Опакова не вызывает затруднений. Его городище расположено на мысу правого берега Угры, на северо-западной окраине с. Палатки Юхновского района Калужской области{824}. Недавние раскопки привели к открытию на Опаковском городище, в северной, наиболее возвышенной его части, у самого края мыса остатков каменной сторожевой башни, сложенной из крупных кусков известняка{825}. Таким образом подтвердилось примечание переписчика духовной грамоты Ивана Грозного 1572 г., в котором сказано: «Опаков ныне село в Медынском уезде, в котором знак каменная палатка доднесь осталась. Сей был на границе Литовского владения во время Витолдово, но великий князь Василей Ивановичь с прочими от Литвы взял в… году»{826}. «Каменная палатка» — это, несомненно, остатки полуразрушенной башни. Кстати, данное сооружение, видимо, и дало новое название Опакову.

Выше Опакова по течению р. Угры с левой стороны ее притока Рессы располагались смоленские волости Мощин и Пустой Мощин. На левой стороне Рессы стоял Мосальск, нижнее течение этой реки, возможно, служило границей между Смоленским и Карачевским княжествами. Через устье Рессы у Пустого Мощина проходила дорога на Вязьму. Там находились постоялые дворы[155], а сбор мыта был организован в Опакове{827}. Дальнейшее течение р. Рессы и ее притоков (прежде всего — Пополты) оставалось, вероятно, в сфере влияния Мосальска (а до этого — Карачева). К такому выводу можно прийти, наблюдая за природными особенностями окрестностей. На запад от устья р. Рессы (сама она текла с юга) располагались большие леса и болота{828}. Даже в настоящее время они слабо заселены. Город Мосальск с севера на запад (вплоть до Серпейска) находился в окружении глухих лесов, которые, вполне вероятно, создавали и защищали его границы. Интересно, что в замкнутое пространство попадали такие волости, как Мощин и Пустой Мощин. Это косвенно свидетельствует об их былой принадлежности к Карачевскому княжеству Ощитов и Гонвенце могли составлять анклав владений карачевских князей, как в свое время волость Заберега, принадлежавшая Новосили, находилась в значительном отдалении от основной территории княжества. Но можно предложить и иную версию. Ощитов мог являться на самом деле смоленской волостью, только в 1440-1447 гг. отдельно переданной великим князем Казимиром мосальскому князю Володке (см. выше). А что касается Гонвенца, то его более вероятное местонахождение полностью вписывается в выделенный регион. Мосальские волости в низовьях Угры во второй половине XV в. перешли в прямое подчинение Смоленску.

Таким образом, вариант изначальной принадлежности как обоих Мощинов, так и Гонвенца, который размещался южнее их, Карачевскому княжеству не дает оснований для чересполосицы владений, а общая конфигурация границ княжеств (Смоленского и Карачевского) выравнивается за счет ликвидации резкого выступа карачевских земель на север.

О территории Карачевского княжества за Угрой (на ее левой стороне) ничего не известно, но Смоленску принадлежала расположенная далеко за этой рекой и ее притоком Шаней Медынь. Около 1371 г. ее для Москвы «вытягал боярин… Федоръ Аньдреевич (Свибло. — В. Т.) на обчем рете… оу смолнян»{829},[156] (возможно, из состава Вяземского княжества){830}. Наблюдения за территорией, относившейся к Медыни в конце XVI-XVIII в., могут показать пограничный характер Угры в начале XV в. Если, используя метод ретроспекции, перенести данные конца XVI в. на ситуацию более раннего времени, добавить фактор присутствия калужских земель у устья р. Угры, то можно обнаружить значительную протяженность литовско-московской границы вдоль этой реки (необходимо учесть, что в 1403-1404 гг. Вязьма и Смоленск были присоединены к ВКЛ, и московско-смоленская граница превратилась в литовско-московскую).

В начале 1494 г. в ходе переговоров московские бояре назвали литовским послам 8 волостей, причисленных к медынским: Городечна, Нерожа, Дорожмиря Гора, Кнутова Дуброва, Сковородеск, Гостижа, Белые Вста, Вежки{831}. По писцовому описанию 1586-1587 гг. сохранились Городенский, Вежецкий, Городской, Радомский станы и волость Городня{832}. Тем самым часть волостей конца XV в. либо слилась с другими, либо перешла к соседним уездным центрам.

Территориальный состав Медынского уезда конца XV в. как будто в целом соответствует его состоянию спустя столетие. Однако в переговорах 1494 г. обращает на себя внимание, что вопреки московским боярам, относившим ряд волостей к числу медынских, литовские послы называли их «смоленскими из старины» и в предварительно поданном списке смоленских пригородов и волостей указали все пункты{833}. Смоленскими литовской стороной считались также волости, объявленные боярами боровскими (Трубна, Путынь) и можайскими (Турье, Тешинов, Сукрома, Олховец, Отъезд){834}. В итоге все спорные территории были уступлены Москве, но они принадлежали ВКЛ до московских захватов в войну 1486-1493 гг.

Из перечисленных волостей определяется местонахождение следующих. Вдоль р. Городенки, правого притока Шани, впадающей слева в Утру, располагалась волость Городечна (волость Городня конца XVI в.){835}. По речке Нерошке (Нерошенке в XVIII в.){836}, левому притоку Извери, впадающей слева в Угру, лежала Нерожа. Волость Гостижа, несомненно, связана с р. Костижей (Гостижей в XVIII в.){837}, правым притоком Шани. Наконец, в районе р. Вережки (Верешки в XVIII в.){838}, левого притока Угры, находилась волость Вежки (Вежецкий стан конца XVI в.){839}. Севернее истока Вережки, уже у противоположного берега другой реки — Извери (левый приток Угры), еще в конце XVIII в. стоял погост Вежки{840}, от которого к настоящему времени осталось только урочище. Это, вероятно, был центр волости.

Остальные волости, ставшие в конце XV в. медынскими, пока не удалось локализовать, но и те, местоположение которых с большой степенью вероятности определены, занимают пространство треугольником от р. Шани на востоке до р. Угры на юге, тем самым отсекая московские владения конца XIV в. от выхода к р. Угре. Итак, целый ряд волостей, отторгнутых в конце XV в. от ВКЛ, составил уездную структуру Медыни, до этого, видимо, обладавшей лишь статусом центра волости. Очевидно, территорию Медыни до конца XV в. можно сопоставить с позднейшим Городским станом, который распространялся только до р. Шани, левого притока р. Угры{841}.[157]

Другие смоленские волости, в конце XV в. отнесенные к числу боровских и можайских, также закрывали выход московских владений к р. Угре. С запада медынские земли ограничивались территорией волости Трубна, занимавшей, очевидно, пространство вдоль реки Трубенки (левый приток Шани). Вместе с волостью Ощитов и Дмитровской землей в 1494 г. была упомянута волость Погорелое{842}, центр которой можно неуверенно отождествить с современной Погореловкой (д. Погорелка в XVIII в.){843}, находящейся севернее р. Угры недалеко от впадения в последнюю р. Вережки. С большей долей вероятности можно видеть волость Погорелое в стане Пожога (Пожега, Пожеский) (центр -с. Пожога нар. Угре), известном по писцовым описаниям конца XVI в.{844} Размещался стан совсем рядом с Ощитовом — вдоль левого берега Угры, за резким изгибом реки. Правда, название села и волости Пожога произошло, очевидно, от ручья Пожега, в то время как волость Погорелое — возможно, от события, связанного с пожаром.

После заключения мира 1494 г. волость Погорелое оставалась в составе ВКЛ: в ответ на жалобу литовского посла московский боярин Дмитрий Владимирович Ховрин{845} заверил, что московским «украиникам» будет запрещено «вступаться» «въ Ощытовъ и въ Погорелое и въ Дмитровские земли»{846}. В перемирной грамоте 1503 г. волость Погорелые и еще 27 волостей названы у города Дорогобужа, закрепленного за Москвой{847}.

По отношению к перечисленным волостям единственным подтверждением их связи со Смоленском является показание литовских послов, что может не соответствовать действительности. Однако это еще далеко не все данные, свидетельствующие о принадлежности ВКЛ территории левой стороны р. Угры. Точно известно, что город Опаков, стоявший на правом берегу Угры (совр. Палатки){848}, имел обширные земли и на ее левом берегу. Формулировка «Опаков по Угру» даже вошла в текст московско-литовского договора о вечном мире 1494 г.{849}За ВКЛ сохранялся Опаков с землями до Угры, следовательно, у города была территория и за Угрой, которая теперь отходила к Москве. Опаковом, как и Дмитровцом в свое время (1492), завладел князь Семен Федорович Воротынский. Но от великого князя Ивана III он получил только территорию до р. Угры («городъ Опаковъ съ волостьми по Угру»){850}, т.е. левобережье напротив Опакова было уже до этого твердо закреплено за Москвой. До Воротынского Опаков принадлежал Сапегам. Возвратив городок в 1494 г., один из них — Василий (Васко) Сапежич жаловался великому князю Александру, что почти все его владения отошли за Угру к великому князю московскому[158] и хорошо бы было получить что-нибудь взамен[159]. Вероятно, большая часть опаковских земель лежала за рекой.

Два других города, захваченные князем Воротынским с санкции Ивана III, также были отданы новому московскому подданному с землями только по Угру[160]. Города Бышковичи и Залидов находились уже недалеко от устья Угры. При этом Бышковичи стояли не на Угре, а у ее притока речки Бол. Березуй{851}, Залидов же находился ниже по течению от устья р. Шани{852}. Место Залидова заставляет разместить его земли на левобережье Угры вплотную к р. Шани и ее притоку Суходреву, так что для московских владений оставался совсем узкий выход к Угре. Казалось бы, в договоре 1494 г. только Опаков назван «по Угру». Однако указание в тексте документа: «…i в Залидов, i в Бышковичи, i в Опаковъ по Угру»{853}, несомненно, относится ко всем трем городам. Левобережье р. Угры от Опакова до Залидова в 1494 г. было закреплено за Москвой, а реально присоединено и освоено оно было еще до перехода на московскую службу князя С.Ф. Воротынского (ноябрь-декабрь 1492 г.){854}, т.к. последний сумел завладеть только территорией правобережья. Волости же с левого берега Угры, очевидно, к тому времени влились в состав Медынского уезда. Именно их и назвали московские бояре в переговорах начала 1494 г.

В завещании Ивана III были упомянуты многочисленные слободы, устроенные в левобережье Угры, видимо, еще в конце XV в. Великий князь московский передавал сыну: «…город Медын(ь), и Радомль, и с Вешками по Угру, да на Шане слобода, что Товарков садил, по Угру ж, и с Песочною с меншею, и з слободами, что садили Андреи Картъмазов, да Митя Загрязскои, да Ивашко Гладкой. А что Филипповых детей Полтева села и д(е)р(е)вни на сей стороне Угры, и те села и д(е) р(е)вни со всем, что к ним потягло, къ Медыни»{855}. Из перечисленных слобод уверенно локализуется лишь та, «что Товарков садил» — это, несомненно, Товарково, волость в устье р. Шани, впадающей слева в Утру. После 1505 г. «волости на Угре, Товарков, Конопнарь (Конопка), и иныя волости по Угре» были даны великим князем Василием III в совместное владение князьям Василию Шемячичу и Василию Старо-дубскому{856}. Активная колонизационная деятельность московских властей захватила левобережье Угры еще до 1492 г. Фактически происходил захват территории соседнего государства.

Наконец, уникальное известие, отраженное в посольских книгах, окончательно заставляет пересмотреть позицию относительно пограничного характера р. Угры. В 1494 г. «боярин твой (Ивана III. — В. Г.), брата нашего, на имя Олферей, волостель Туреский, тыми разы вжо сего году Дмитровское нашое волости засел десять деревень у Радунки; а перво сего, вжо после нашего с тобою докончаниа, тоежо волости нашое Дмитровское Скряба Травин засел два села, на имя Луково а Шибнево; а тивун вежецкий Абрам тоежо Дмитровское волости засел одинатцать деревень»{857}. Три разновременных события (одно до, второе после заключения мира — 5 февраля и третье без уточнения времени) касаются непосредственно Дмитровца и помогают реконструировать границы волости. Наезд на дмитровские земли в 1494 г. был известен Я. Натансону-Лескому, но польский исследователь, уверенно прочертив линию границы по р. Угре, вынужден был признаться в невозможности локализовать упомянутые объекты{858}.

Итак, еще в том же году (начинался с 1 сентября 1493 г.) боярин Олферей — «туреский» волостель (волости Турье, к этому времени, видимо, уже отнесенной к Можайску, а до того принадлежавшей князьям Глинским){859} «засел» 10 деревень Дмитровской волости у речки Радунки. Нападение, таким образом, шло со стороны левого притока р. Угры Туреи, вокруг которой располагалась волость, на другой левый приток Угры — Радунку, известную по карте Генерального межевания как Руденка{860}.

Скряба Травин после заключения мира (после 5 февраля) «засел» два дмитровских села — Луково и Шибнево, встречающиеся и на современной карте по разные стороны р. Вори, при впадении в нее Истры{861}.

Абрам — тиун вежецкий (волости Вежки, возможно уже отнесенной к Медыни) «засел» 11 деревень Дмитровской волости. Время не указано, но, видимо, происходило это событие одновременно с предыдущим. Местонахождение деревень не указано, но волость Вежки определена в районе еще одного притока Угры — Вережки.

Таким образом, территория Дмитровской волости в левобережье Угры (о ее протяженности на правом берегу реки ничего не известно) располагалась по обеим сторонам р. Вори и ограничивалась на северо-западе речкой Радункой, на юго-востоке не доходила до речки Вережки, а на севере и северо-востоке вступала в контакт с волостью Турье, а также еще одной известной в этом районе волостью — Ореховной (на р. Истре, притоке Вори){862}.

Течение р. Угры вверх от Дмитровца шло на северо-запад, проходило мимо Ощитова, а потом делало резкий поворот на юго-запад, уходя в глубину земель ВКЛ. В итоге для московских владений оставался только узкий участок у самого устья р. Угры.

Необходимо заметить, что и после заключения мира 1494 г. Дмитровец сохранил свою территорию на левом берегу Угры. При этом заметно стремление московской администрации соседних волостей отрезать часть дмитровских земель. Дмитровец понес некоторые потери, однако по-прежнему контролировал часть левобережья. Кроме того, если считаться с неуверенной локализацией волости Погорелое на левом берегу Угры почти напротив Опакова, то еще в одном месте граница по р. Угре должна быть нарушена. Таким образом, в 1494 г. литовско-московская граница была установлена по Угре на отрезке ниже Дмитровца до устья реки. Вероятно, именно о ситуации 1494-1503 гг., еще свежей в памяти москвичей, и высказался С. Герберштейн в своих «Записках о Московии».

Возвращаясь к началу XV в., необходимо заметить, что заключенный в 1408 г. мир не внес изменений в состояние границы между двумя великими княжествами. Договор был заключен «по давному», а согласно предыдущему соглашению от 4 сентября 1407 г. московская граница сохранялась такой же, какой была при Дмитрии Донском («рубеж отчине моего отца по старине»){863}. Следовательно, и в 1408 г. граница оставалась прежней, причем именно для Москвы, ведь до начала XV в. ВКЛ еще не присоединило Смоленск, Вязьму и верховья Оки, и его владения не вошли в соприкосновение с московскими. Основываясь на подробном обзоре владельческой принадлежности земель в районе р. Угры, можно утверждать об отсутствии литовско-московской границы вдоль Угры на сколько-нибудь значительном протяжении. Источники конца XV в. обнаруживают существенные владения ВКЛ на левой стороне реки[161]. И только к ее устью могли подступать московские земли (в случае, если волость Калуга распространялась дальше на запад от своего средоточия — р. Калужки). Предполагать захват части Великого княжества Московского жителями ВКЛ после 1408 г. нет оснований.

Тем не менее граница по р. Угре в начале XV в. все-таки могла быть обозначена, хотя и условно. Вполне вероятно, что к тому времени в левобережье Угры сохранялись большие неосвоенные пространства. У смоленских князей, видимо, не было заинтересованности, да и возможности освоить и развивать периферийный для них регион. Для ВКЛ же участок заимствованной у Смоленского княжества границы между защищенной лесами и болотами Вяземщиной и пересеченным множеством рек Верхнеокским регионом обнаружил серьезную уязвимость. Понимая стратегическую важность Поугорья, власти ВКЛ предприняли шаги по укреплению участка новой государственной границы. Городки вдоль Угры были розданы во владение верных великому князю людей из числа великокняжеских должностных лиц (Сапега — Опаков) и местных князей (Ф.Л. Воротынский — Крайшино, Лучин, С.Ф. Воротынский — Мощин). Были отстроены новые оборонительные сооружения Дмитровца{864}. Повышенное внимание к региону, выразившееся и в выделении средств на его развитие, послужило толчком для хозяйственного освоения пустующего левобережья Угры.

Таким образом, совсем отрицать возможность существования литовско-московской границы по р. Угре не следует. Такая ее конфигурация могла быть зафиксирована в начале XV в. В действительности образовалась буферная зона- широкая полоса незанятых земель и условно служившая границей. Река Угра очерчивала одну сторону пограничной полосы, а противоположная ее сторона терялась в лесах у р. Шани и дальше на востоке. Только к самому устью Угры в начале XV в. могли подступать московские владения. Через буферную зону свободно проходили войска, двигавшиеся к устью Угры или сворачивавшие напрямик к броду у городка Дмитровец, чтобы сократить дорогу к Вязьме. Постепенно площадь незанятых земель сокращалась за счет их освоения как с литовской, так и, менее деятельно, с московской стороны. К концу XV в. ВКЛ принадлежала большая часть обозначенной территории. А Великое княжество Московское, вероятно из-за внутренних проблем, резко замедлило свое проникновение на запад в районе западнее р. Шани. Если во второй половине XIV — начале XV в. наблюдалась активная деятельность удельных московских князей по колонизации и освоению региона вокруг р. Протвы и ее притоков, то на протяжении почти всего XV в. упоминания о новых городах, волостях и слободах почти не встречались.

Рубеж обороны в регионе строился властями ВКЛ с опорой на Угру. Такая ситуация может быть легко объяснена тем, что крутой правый берег Угры создавал естественное препятствие для перемещений войск противника, укрепленное самой природой. Во время Великой Отечественной войны вдоль Угры и ее левого притока Вори долгое время держалась линия фронта. Следы окопов и других полевых укреплений до сих пор сохраняются на обоих берегах рек. Восточнее Угры, хотя там и продолжались владения ВКЛ, не было столь же удобного оборонительного рубежа, к тому же развернутого как будто специально для прикрытия внутренних районов государства. С другой стороны, московская территория оказывалась весьма уязвимой для нападений из-за реки. Практически до р. Протвы и ее притока Лужи (за исключением Медыни, которую можно было легко обойти с юга) не встречалось ни крупных рек, ни сильных крепостей. Так сложилось, что оказавшиеся под московской властью значительные опорные пункты региона (Оболенск, Малоярославец, Боровск, Вышгород, Верея) располагались на правых (западных) берегах рек Протвы и Лужи, что делало их менее успешными в случаях нападений с не защищенного водой фронта. Калугу также не могла прикрыть Ока — к городу легко могли подойти войска противника с запада, переправившись через Угру.

Вероятно, так и произошло зимой 1444/1445 г., когда «приходи Литва къ Колузе»{865}. Большой поход 7-тысячного войска ВКЛ, возглавляемого первыми должностными лицами государства паном Волимунтом Судивоем[162], Родивилом Осиковичем[163], Ондрюшкой Мостиловичем[164], Иваном паном Гонцевичем[165], паном Юршей[166], Андреем Исаковичем[167], Якубом Раловичем[168], Миколаем Немировым[169], Захарием Ивановичем Кошкиным[170] явился ответом на московское нападение{866}.[171]

Ранее той же зимой 1444/1445 г. сыновья хана Улу-Мухаммеда Бердедат и Касым{867}, служившие московскому великому князю Василию II, были направлены к Вязьме и Брянску, «и много потратиша, и въ полон сведоша и пожьгоша» почти до Смоленска{868}. Судя по т.н. западнорусским летописям, пострадала только Вяземская земля{869}. Маршрут «царевичей» неизвестен, но литовская рать предположительно подошла к Калуге из-за Угры. Главной целью похода был, возможно, Можайск. Сам великий князь литовский Казимир прибыл в Смоленск, чтобы организовать поход и наблюдать за событиями{870}.

Еще до перехода к Калуге литовское войско на неделю задержалось у Козельска, очевидно, тогда еще принадлежавшего Москве{871}.[172] Как Козельск, так потом и Калугу взять не удалось{872}. С последней взяли «окупъ»{873} и двинулись дальше на север — к речке Суходровь (совр. Суходрев), левому притоку р. Шани, впадающей в Угру у Суходрови произошел бой между явно преобладавшим по численности литовским войском и наскоро собранными отрядами московских удельных князей Василия Ярославича Серпуховско-Боровского, Ивана Андреевича Можайского и Михаила Андреевича Верейского. В их обязанности входила оборона юго-западных рубежей Великого княжества Московского (уделы там и располагались). Но в это время основные московские силы были стянуты к Владимиру, где находились великий князь Василий II, князья Дмитрий Юрьевич Шемяка, Иван и Михаил Андреевичи, Василий Ярославич «и со всеми князи своими, и боляры, и воеводами, и со всеми людьми»{874}. Сохранились сомнительные известия, что князь Михаил Андреевич в то время не был в походе, болел, а услышав о приходе неприятеля «не многыхъ людей», отправил навстречу им князя Андрея Васильевича Лугвицу с 300 воинами{875} или что все-таки сам с 300 (или 400) своими людьми бился с «литвой»{876}. Правда, по другим источникам суздальский князь Андрей Лугвица служил князю Ивану Андреевичу и возглавил 100 человек «можаичей»{877}. Столько же во главе с воеводой Иваном Федоровичем Судоком Монастыревым пришло из числа детей боярских князя Михаила Андреевича (из Вереи) и 60 во главе с воеводой Жичевым — из сил князя Василия Ярославича (из Боровска){878}.[173] Малочисленное московское войско в основном состояло из «молодых» воинов, но и они проявили себя достойно.

В ходе развернувшегося у р. Суходровь боя передовой отряд войска ВКЛ был опрокинут (скорее инсценировал отступление для заманивания московского войска), но затем литовские «большие полки» полностью разгромили немногочисленных москвичей{879}. Суздальский князь И.А. Лугвица был убит, так же как Карачаров и еще 4 знатных человека, служивших князю Ивану Андреевичу Можайскому В плен были взяты другие воеводы можайского князя Яропка (Ярополк) и Семен Ржевский, воеводы верейского князя Иван Судок, Филипп Нащокин и князь Иван Конинский и 5 человек «молодых»{880}. При этом потери «литвы» были значительны — 200 человек{881}.

Возможно, не стоит принимать на веру сообщение Ермолинской летописи о том, что сразу после сражения литовские войска «съ техъ месть възвратишася въ своя си»{882}. Однако и сообщения западнорусских летописей свидетельствуют о том, что Московская земля была разорена еще до «московского побоища», то есть битвы у Суходрови. Девять дней «москвичи» собирали войска, а потом погнались за уходившей литовской ратью{883}. Вероятно, до этого момента литовские воеводы «5 городовъ взя, и плени земли много и повоева», о чем пишет новгородский летописец{884}. В западных летописных источниках среди городов, которые «повоевали» литовские воеводы, названы Козельск, Верея, Калуга и Можайск{885}. К ним, вероятно, нужно прибавить какие-то из следующих пограничных московских пунктов: Малоярославец, Боровск, Вышгород и Медынь, чтобы определить 5 захваченных городов, так как Козельск и, наверняка, Можайск не были взяты, а Калуга откупилась.

Итак, можно заметить, что и для московской стороны район, близкий к Поугорью, оказался весьма уязвимым в военном отношении. Войско ВКЛ, разоряя московские земли, беспрепятственно прошло от Козельска до Можайска и только на обратном пути столкнулось с незначительным сопротивлением. Безусловно, если бы на месте оказались ориентированные на защиту западной московской границы удельные князья со своими дворами, ситуация могла бы сложиться иначе. Следует заметить, что московская оборона строилась с опорой на реки Протву и Угру, а значительные территории междуречья Протвы и Угры оставались беззащитными. Ни Калуга, ни Медынь, замыкавшие с юга и севера участок литовско-московской границы, не могли, как выяснилось, гарантировать безопасность московской территории. Необходимость укрепления западной московской границы ближе к р. Угре особо проявилась в ходе событий 1480 г.

Когда в 1480 г. путь хана Ахмата преградили московские силы в районе Коломны, Серпухова и Тарусы, «царь поиде в Литовъскую землю, хотя обойти чрес Угру»{886}. В Воскресенской летописи дано объяснение такому маневру: «И поиде къ Литовской земле, обходя Оку реку и ожидаа къ себе на помочь короля или силы его»{887}. Первостепенным для хана Ахмата был поиск в организованном московской стороной заслоне слабого места, которое бы сочеталось с удобным путем в центр государства: «А Татарове искаху дорогы, куды бы тайно перешедъ, да изгономъ идти къ Москве. И приидоша ко Угре реке, иже близъ Колуги, и хотяше перебрести»{888}. Тогда Иван III повелел идти навстречу татарам сыну Ивану Ивановичу и брату Андрею Васильевичу Меньшему «к Колузе къ Угре на берегъ»{889}. Без сомнения, хан подошел к самому низовью Угры, так как и русские силы подошли туда же: «…и посла к берегу сына своего великого князя Ивана, а велел ему стояти усть Угры…»{890} Татарами была осуществлена попытка захватить перевоз через Угру у ее устья и открыть дорогу на Москву: «Царь же поиде незнаемыми пути на Литовскую землю, хотя искрасти берегъ, и прииде на Угру октября в 8 день, в неделю в 1 час дни, приступиша к берегу к Угре, хотеша перевоз взяти»{891}. Ахмат отошел от берега и стал изыскивать другие возможности для вторжения: «Царь же не возможе берегу взятии и отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе, и распусти вой по всей земли Литовской»{892}. Так, не ожидая встречи с московскими силами, отдельный ордынский отряд осуществил попытку перейти Угру по броду в районе Опакова: «Царь же хотя искрасти великого князя под Опаковым городищем, хотя перелести Угру, а не чая туто силы великого князя. И посла князей своих и воевод и множество Татар. Прилучи же ся туто множество князей и бояръ великого князя, не дадяще перелести Угры»{893}. И хотя Ахмату удалось разведать все возможные места переправы через Угру («и знахори ведяху его къ Угре-реце на броды»){894}, московские воеводы заранее «пришедшее, сташа на Угре и броды и перевозы отъяша»{895}.

Выборка летописных известий о событиях 1480 г. ярко иллюстрирует оборонительную роль Угры, возможностями которой воспользовалась московская сторона. По словам Ю.Г. Алексеева, «в октябре 1480 г. русские войска решили труднейшую задачу обороны водного рубежа (далеко не сильного по своим природным качествам)»{896}. Действительно, в большей части своего течения мелкая, извилистая р. Угра только в сочетании с оборонительными сооружениями, контролирующими многочисленные броды и переправы, или в наличии рядом значительных войск представляла собой внушительную преграду. Московская сторона не имела укреплений на левом берегу Угры, который ей не принадлежал и был по большей части пологим, а по весне заливался.

Опасность, грозившая со стороны Угры, становилась все более реальной с наступлением холодов. «Съ Дмитреева же дни стала зима, и реки все стали, и мрази велики, яко не мощи зрети»{897}.[174] Вся протяженность реки перестала служить препятствием для передвижений татарской конницы. Оборонительный рубеж, основанный на естественной водной преграде и скрепленный силами стоявших вдоль него войск, прекратил свое существование. В связи с этим московский великий князь принял решение отвести войска к оборонительной линии, представлявшей собой систему крепостей вдоль рек Лужи и Протвы. («Егда же река ста, тогда князь велики повеле сыну своему, великому князю, к брату своему князю Андрею и всем воеводам со всеми силами отступите от брега и прийти к себе на Кременець, боящеся Татарьского прехождения»){898}. Целью маневра, кое-где превратившегося в беспорядочное бегство («а наши мняху Татаръ за собою реку прешедшю и побегоша на Кременець»){899}, было занятие новой позиции, прикрывавшей пути к Москве. Ключевой пункт этой позиции — город Кременец был построен на мысу левого (восточного) берега р. Лужи{900}, т.е. ориентирован на отражение угрозы с запада. Там была устроена ставка Ивана III («пришедъ ста на Кременсце съ малыми людми, а людей всехъ отпусти на Угру».){901} Поэтому сюда приходила подмога (например, удельные князья Андрей и Борис Васильевичи), а после наступления морозов здесь были сконцентрированы все московские войска{902}.

От Кременца московские войска были отведены еще далее — к Боровску и р. Протве («Князь же великы с сыномъ и з братьею и со всеми воеводами поидоша к Боровьску»){903}, очевидно, для занятия еще более удобной позиции. Необходимо признать, что в войске и среди ближайшего окружения московского государя господствовали панические настроения, неуверенность в своих силах и нерешительность («бысть же страхъ на обоихъ, единш другихъ бояхуся»){904}. Москва готовилась к осаде, в эвакуацию на север (в Белоозеро) была отправлена великая княгиня Софья Витовтовна вместе с московской казной. От татар планировали бежать аж «къ Оюяну морю»{905}. Видимо, только безвыходность ситуации вынудила московское командование готовиться к сражению на полях у Боровска («…поидоша къ Боровску, глаголюще, яко на техъ поляхъ съ ними бой поставимъ»){906}.

Но необходимость сражения отпала сама собой, так как татары восприняли уход московского войска от берега реки как намерение дать им место для боя и бежали («Татарове страхомъ одержими побегоша, мняще, яко берегъ даютъ имъ Русь и хотять с ними битися»){907}. Безусловно, совокупность разных причин побудила хана Ахмата отказаться от противостояния с Иваном III, но следует заметить, что освобождение Московской Руси от ордынского ига не было однозначно предопределено. Грандиозные военные успехи Ивана III в борьбе с сильными противниками, уверенная централизаторская политика внутри своего государства представляют более поздний этап развития Великого княжества Московского. Определенная осторожность и даже нерешительность характеризует действия Ивана III и в первой московско-литовской пограничной войне.

Первая пограничная война между Великими княжествами Московским и Литовским началась в 1486 г.{908} Значительные события в ходе войны развернулись в районе р. Угры, четко обозначив пограничную зону в левобережье этой реки и оборонительный рубеж вдоль ее линии. Особую роль в войне играл Любутск. Если боевые действия для ВКЛ в Поугорье не выходили за рамки пассивной обороны, то со стороны участка границы по Оке можно наблюдать активный, инициативный и даже наступательный характер ведения войны.

С самого начала московско-литовской войны в регион Поугорья были устремлены интересы московского удельного князя Андрея Васильевича Углицкого (со стороны принадлежащего ему Можайска) и представителей великокняжеской администрации (со стороны Боровска, Медыни, Калуги). Наступление велось по двум направлениям — с севера и юга. Характер «странной» войны (по образному определению А.А. Зимина) допускал не столько активные военные действия с прямыми захватами ключевых пунктов на территории противника, сколько постепенное разорение и присоединение пограничных земель, оказание постоянного давления на местных землевладельцев, вынуждавшее их оставлять свои владения (князья Крошинские и Глинские) или переходить на сторону Москвы (Воротынские и др.). Московские власти не только создавали невыносимые условия жизни на порубежье, но и действовали методом обещаний, посулов. Так, решивший служить Ивану III князь Семен Федорович Воротынский получил от московского государя во владение и свои земли, и все те, что смог занять, в итоге объединив в своих руках все Поугорье. При этом значительная часть левобережья Угры до ноября-декабря 1492 г. (времени перехода С.Ф. Воротынского) уже была освоена и разделена между можайской частью удела князя Андрея, Боровским и Медынским уездами.

Еще до осени 1486 г. служилыми людьми князя Андрея Васильевича были разорены волости Могилен, Негодин и Миценки, принадлежавшие старшему вяземскому князю Михаилу Дмитриевичу{909} и располагавшиеся в районе р. Вори (левого притока Угры). Вскоре та же участь постигла волость того же князя Ореховну{910} (у Истры, левого притока Вори, ниже по течению от упомянутых выше волостей). Осенью 1486 г. нападению служилых людей князя Андрея Васильевича подверглись Дубровский двор и Дубровская волость все того же вяземского князя{911}(на р. Жижале, левом притоке Угры, западнее предыдущих волостей).

До середины осени 1487 г. нападение на волости Могилен, Негодин и Миценки повторилось{912}. Тогда же в непосредственной близости от Угры, в волости Ореховне представители князя Андрея Васильевича организовали слободу{913}. Сама волость была объявлена «издавна» принадлежащей Можайску{914}. Вероятно, в то же время были заняты волости Могилен и Миценки (Мицонки), в которых, согласно посольской жалобе 1490 г., были посажены наместники князя Андрея Васильевича{915}. Слуги удельного московского князя основательно закрепились в Вяземском княжестве и, захватив волость Дуброву и Дубровский двор, попытались даже уничтожить участок проходящей рядом посольской дороги, с тем чтобы провести ее через свою территорию{916}.

Параллельно с удельными князьями в направлении Вяземского княжества действовали представители великокняжеской администрации. До середины осени ими были заняты и ограблены волости князей Глинских Щательша и Судилов{917} (чуть западнее р. Вори). Вотчина князей Глинских располагалась к западу от владений князя Михаила Вяземского. Таким образом, московская власть распространилась еще дальше в глубину Вяземского княжества. Щательша (Шатеш) и Судилов (Сулидов), так же как и Могилен (Могилна), Миценки (Миченки) вскоре появились в составе можайских волостей[175].

В конце концов территория, захваченная князем Андреем Васильевичем, приблизилась непосредственно к р. Угре. До конца 1488 г., согласно датировке посольских книг, последовало нападение людей князя Андрея на волость «к Дмитрову»{918}. Наступление велось, очевидно, со стороны Ореховны, уже принадлежащей князю Андрею, вдоль левого берега р. Вори (где шла дорога) к ее устью и затронуло только левобережную часть Дмитровской волости. При этом было ограблено 50 деревень{919}. Сам Дмитровец, видимо, не пострадал. Возможно, про то же событие с подробностями идет речь в посольских книгах 1489 г. со ссылкой на два года ранее. В таком случае датировку нападения на Дмитров можно уточнить — лето 1487 г.[176] Но также остаются вероятными две атаки на Дмитровец: летом 1487 г. — Кошкара, Ботина брата, Оболта с братом и других «с своими товарищи» (людей великого князя Ивана III?) и до конца 1488 г. — людей князя Андрея. Именно в первом случае было «выбрано» 50 деревень, взято 42 коня, награблено имущества на 70 рижских рублей{920}. Во второй раз были побиты люди, некоторые уведены в плен, ограблены. Неточность и абстрактный характер формулировки второго нападения (отразилось в посольских книгах раньше первого) позволяет думать о недостатке сведений о реальном ущербе, который был выяснен ко времени следующего посольства. Таким образом, возможность отождествления событий сохраняется.

В то же время дважды подверглась опустошению соседняя волость Турье (князей Глинских, вдоль р. Туреи, левого притока Угры). В ней было сожжено сначала 200 деревень, а после еще 32{921}. Нападение велось с востока детьми боярскими князя Андрея Можайского (вероятно, из Ореховны), а также отдельно силами холмского волостеля (волости Брагин Холм?)[177], сосницкого доводчика (волости Сосновец?)[178] и др.{922}

Нападение в район Поугорья велось не только с севера, но и с юга. Постоянным нападениям и грабежу подвергалась волость Недоходов (ее центр — на р. Тече недалеко от правого берега Угры), принадлежавшая смоленскому наместнику князю Тимофею Владимировичу Мосальскому{923}. До конца 1488 г. волости Недоходово, а также Меск, Бышковичи и Лычино (князей Воротынских, восточнее Недоходова, также на притоках р. Бол. Березуй, впадающей справа в Угру) были заняты людьми, пришедшими, вероятно, со стороны Медыни, так как в ответ князья Воротынские осуществили нападение именно на медынские волости{924}. В декабре 1489 г. на московскую службу перешел один из Воротынских — князь Дмитрий Федорович{925}. Кроме прочего, князь Дмитрий оставил своих наместников в городах Серенск и Бышковичи, волостях Лычино и Недоходов{926}. Значительная часть Поугорья, таким образом, оказалась в руках нового московского подданного.

Севернее захваченной территории находился Опаков, который подвергся нападению и грабежу московскими людьми во главе с Хотетовским до конца апреля 1490 г.{927} После перехода на московскую сторону в 1492 г. Опаковом завладел князь Семен Федорович Воротынский, но от великого князя Ивана III он получил только территорию до р. Угры («городъ Опаковъ съ волостьми по Угру»){928}, а левобережье напротив Опакова было уже до этого закреплено за Москвой (отнесено к Медыни). В итоге в руках князя С.Ф. Воротынского сконцентрировалось все течение Угры (в основном правобережье) с городами Мосальск, Сер-пейск, Бышковичи, Залидов, Опаков, Городечна и Лучин. На левую сторону Угры выходили г. Лучин и ряд вяземских волостей, захваченных князем Семеном{929}. Часть территории левобережья, относившуюся к городам Опаков, Бышковичи и Залидов, князь Семен не получил. Среди пунктов, расположенных в непосредственной близости от Угры, во владении Воротынского оказались Лучин, Великое Поле, Волста Нижняя[179], Ощитов, Дмитров, Пустой Мощин[180], Опаков и Залидов. Вся система укрепленных пунктов вдоль Угры была для ВКЛ потеряна. Однако по условиям «вечного» мира 1494 г. владения князя Семена в Поугорье, включая даже те, что были даны ему или его отцу королем Казимиром (Лучин и Мощин), были возвращены в состав ВКЛ{930}. При этом территории с левой стороны Угры, прочно интегрировавшиеся в состав московских административно-территориальных единиц (можайская часть удела князя Андрея Васильевича, Боровский и Медынский уезды), остались нетронутыми. Представители князя С.Ф. Воротынского, расставленные по городам и волостным центрам Поугорья, не стали той серьезной опорой, на которую можно было опереться в отстаивании территорий. В то же время землевладельцы и даже значительная часть населения левобережья Угры уже были московскими.

На переговорах 1494 г. литовские послы вынуждены были смириться с навязанным московскими боярами новым административно-территориальным делением, включавшим исконные смоленские волости в состав Можайска, Боровска и Медыни.

Характерно в этой связи сохранение в составе ВКЛ не только самого городка Дмитровца, но также и территории, относящейся к его волости, в левобережье реки. Находившийся посредине между двух направлений московского наступления в Поугорье Дмитровец выстоял сам, не будучи ни разу захваченным, и защитил всю свою территорию.

Средоточием власти ВКЛ в Верхнеокском регионе являлось Мценско-Любутское господарское наместничество, его часть — Мценское наместничество образовалось уже до 1422 (1423) г.{931}, но потом некоторое время единый наместник управлял Смоленском, Любутском и Мценском. Только после 1469 г. было сформировано отдельное Мценско-Любутское наместничество[181]. С уверенностью первого любутского и мценского наместника можно видеть в князе Дмитрии Ивановиче Путятиче Друцком, весной 1486 г. информировавшего литовского господаря о московском нападении на Мценск{932}. Выделяемый между 1477 и 1486 гг. Р. Петраускасом мценский и любутский наместник Васко Любич сомнителен{933}.[182] Резиденция наместника была в Мценске и для того, чтобы управлять довольно отдаленной второй частью наместничества, им назначался свой наместник. У князя Ивана Юрьевича Трубецкого в Любутске был наместник Васка (Василий) Иванович Протасьев{934}.

Непосредственное соседство (за Окой) с территорией Великого княжества Московского, расположение в среде ненадежных постоянно конфликтующих между собой Новосильских князей побуждало власти ВКЛ к выработке особой линии поведения для любучан. Город находился в постоянной боевой готовности. Он имел мощные оборонительные сооружения, должен был обладать значительными людскими и материальными ресурсами для выполнения довольно сложных задач в окружении враждебно настроенного населения. Любутск на протяжении долгого времени являлся главным стабилизирующим фактором в неустойчивой пограничной зоне с неопределенной владельческой принадлежностью окрестных территорий.

Любутск вел постоянную борьбу за сохранение и поддержание власти ВКЛ в регионе Верхней Оки. Его роль была замечена московской стороной. Оказывая давление на Любуцк и отдаленный Мценск, можно было воздействовать на позицию местных князей и решать вопрос господства на значительной территории.

Ликвидация центра власти ВКЛ в Верхней Оке — Мценско-Любутского наместничества фактически означала устранение из региона литовских рычагов воздействия. Активное и целенаправленное стремление московской стороны к этому проявилось в конце XV в. Еще до начала пограничной войны, осенью 1474 г., московское войско во главе с воеводой Семеном Беклемишевым было послано великим князем Иваном III к Любутску. Тогда любутские волости были опустошены, но сам город выстоял{935}. В ответ «любучане» внезапно пришли во владения князя Семена Одоевского (служил Москве и, видимо, участвовал в походе). Последний успел собрать лишь немногих своих людей, и в бою был убит{936}.

С весны 1486 г. началась череда взаимных нападений, различного рода диверсий, грабежей и опустошений с обеих конфликтующих сторон{937}. Боевые действия велись по нарастающей — от мелких погромов жителей близлежащей от Любутска территории до масштабных походов великокняжеских войск к городу или глубоких рейдов людей из Любутска по московским землям.

В конце марта — начале апреля 1488 г. любучане, очевидно, во главе со своим наместником («воеводкой») отважились на поход вдоль Серпуховской дороги с Серпухова до р. Лопасны (левый приток Оки). В «неделю в четвертую поста» были разбиты великокняжеские люди Федки Ордынца{938}. Это и другие наступательные действия с территории Мценско-Любутского наместничества свидетельствовали о довольно значительных военных ресурсах великокняжеской власти ВКЛ на Верхней Оке.

В начале 1489 г. «воеводка любутской» князя И.Ю. Трубецкого Васка Протасьев в «наезде» на калужские волости попал в плен{939}. В 1492 г. действовал уже другой мценский и любутский наместник -Борис Семенович Александров{940}. К прежней тактике грабежа калужских и алексинских волостей добавилось уничтожение московских сторожей на границе с Полем{941}. Тем самым преследовалась цель ослабления оборонительных возможностей Великого княжества Московского перед лицом Крымского ханства и Большой орды.

Наконец, в августе 1492 г. был осуществлен большой поход московского войска во главе с князем Федором Васильевичем Телепней-Оболенским «со многими людми войною безвестно». Любутск и Мценск были захвачены и сожжены, наместник Бориса Семеновича Александрова уведен в плен, так же как и 1500 жителей городов{942}. Это был последний аккорд по уничтожению системы обороны ВКЛ в регионе. Больше опоры власти ВКЛ тут не существовало. Непосредственным итогом похода явился переход на московскую сторону ряда князей, которые держались почти до конца: Семена Федоровича Воротынского, Андрея и Василия Васильевичей Белевских, Михаила Романовича Мезецкого{943}.

Любутск и Мценск были заняты и оставались под московской властью до заключения мира в феврале 1494 г.{944},[183] Согласно замечанию Разрядной книги по условиям договора «взяли назад город Мценеск литва»{945}. Московская сторона посчитала целесообразным возвратить его в состав ВКЛ. Благодаря твердой позиции литовских послов на переговорах в Москве за ВКЛ был закреплен также и Любутск{946}. В то же время все Новосильские князья были признаны в московской стороне, так что Любутск со своей небольшой округой оказался окружен владениями соседнего государства, стал анклавом. В таком положении он не мог долго держаться. Связь города с основной территорией ВКЛ, очевидно, осуществлялась по судоходным рекам Оке и Угре, так что проблемы с обеспечением могли быть решены. Но исчезал смысл борьбы за отдаленный клочок литовской земли, не дававший никаких перспектив в контроле над Верхнеокским регионом или какие-либо иные существенные стратегические выгоды. Участок границы по Оке сохранялся, но рубежом обороны территории ВКЛ он уже не служил.

На короткое время (1494-1503) часть Угры действительно стала границей, причем не только от Опакова до Залидова в своем нижнем течении, но и в местах выхода к ее берегу Вяземского княжества, которое целиком было присоединено к Москве{947}. Былая вяземская волость Турье, располагавшаяся по сторонам р. Туреи, очевидно, имела выход у устья и к Угре. Даже часть правого берега р. Угры, где находился Козельск (городище Ивановское){948},[184] если считать его принадлежащим князьям Козловским (из Вяземских), возможно, стала относиться к московской территории. Находящийся ниже по течению от Козельска Ощитов (городище Федотково) оставался после 1494 г. литовским[185].

Сложен вопрос о принадлежности волости Великое Поле (ее одноименный центр стоял у левого берега Угры)[186]. Волость наряду с другими, названными отчиной вяземских князей, держал князь С.Ф. Воротынский{949}. И всех их «князь великий не отступился, а послы их отступилися», то есть в том числе и Великое Поле было закреплено за Москвой. Тем не менее известно, что этой волостью владел когда-то Ян Гаштольд, и относилась она к Дорогобужу{950}. Также и в перемирной грамоте 1503 г. среди присоединяемых к Москве была перечислена дорогобужская волость Великое Поле{951}. Таким образом, однозначное решение о принадлежности Великого Поля между 1494 и 1503 гг. выработать сложно. Как бы то ни было, Угра в межвоенный период в нескольких местах служила границей. Вероятно, об этом времени и писал С. Герберштейн.

Совокупность источников, в целом как будто неоспоримо свидетельствующая о пограничном характере Угры на протяжении всего XV в., должна быть разбита на отдельные сообщения и подвергнута анализу Сведения о Поугорье укладываются в три временных среза. Обозначение литовско-московской границы вдоль Угры в начале XV в. могло быть связано с различными причинами. Тут возможна и ненадежность источника информации, использованного составителем хроники Быховца, и отголоски действительного желания установить границу по естественному природному рубежу в регионе, из-за своей обособленности не поддающемуся точному размежеванию. Данные С. Герберштейна (первая четверть XVI в.) фиксировали ситуацию после московских завоеваний первой пограничной войны 1486-1494 гг. и отражали реальное состояние литовско-московского пограничья. Наконец, пределы административно-территориальных единиц конца XVI в. (прежде всего Медынского уезда), частично оправдывающие проведение границы по р. Угре, не могут быть перенесены на более раннее время из-за произошедших существенных изменений.

Представление о литовско-московской границе, опиравшейся на Утру, к XVIII в. стало стереотипом, который нашел отражение на ряде европейских карт. Рядом Угрой, причем в разных ее местах, помещались подписи с идентичным смыслом и, например, таким содержанием: «Ugra, Riviere bourbeuse qui servoit autrefois de limites entre la Lithuanee et la Moscovie»{952} или «Ugra il lutosus qui limites inter Lithuaniam et Moscoviam»{953}. Во время создания карт литовско-московская граница (вернее, граница России и Речи Посполитой) уже далеко отодвинулась от региона Поугорья, однако их составители посчитали необходимым акцентировать внимание на якобы имевший место факт столь далеко простиравшихся на восток владений ВКЛ. Несомненно, растиражированное известие о былой границе было почерпнуто из «Записок о Московии» С. Герберштейна. Об отсутствии четких представлений о том, где же все-таки по Угре проходила литовско-московская граница, свидетельствует то, что подпись и обозначение границы на старых картах помещались то в верховье реки{954}, то в ее нижнем течении (но не захватывая устья, которое оставлялось Москве){955}.

Итак, наблюдение за московско-литовским конфликтами XIV-XV вв. показало, что большинство из них происходило в непосредственной близости или прямо в регионе Поугорья или вокруг короткого отрезка Оки от устья Угры до г. Любутска. Достаточно серьезные причины возникновения такой ситуации нужно видеть во-первых, уязвимости указанных участков литовско-московского пограничья и во-вторых, удобстве передвижения войск по дорогам, бродам и переправам. Характер местности с одной стороны позволял обеспечить внезапность нападения, а с другой — значительно усложнял организацию обороны границ. Этим активно пользовались обе конфликтующие стороны. Московские и литовские власти не смогли добиться точного определения общей линии границы. Возможно, в начале XV в., когда владения ВКЛ приблизились к территории Великого княжества Московского, она была условно проведена вдоль течения Угры. Но, как выяснилось к концу века, владения ВКЛ перешагнули далеко на восток за этот природный рубеж. Тем не менее именно Угра стала тем барьером, опираясь на который стала строиться система обороны восточной границы ВКЛ. Также и московская сторона, используя определенное удобство природных объектов, укреплялась не в контактной пограничной зоне, а далеко от нее, у рек Протвы и Лужи. Только у Оки, «Берега» сложились противостоящие друг другу системы со своими крепостями, сторожами, наблюдательными пунктами.

Граница по «вечному» миру 1494 г. сформировалась таким образом, что основной рубеж обороны ВКЛ, опиравшийся на Утру, остался нетронутым. Почти весь комплекс городов-крепостей вдоль Угры (Ощитов, Дмитровец, Опаков, Пустой Мощин, Бышковичи, Залидов) был возвращен литовскому господарю. К Москве, вероятно, перешел только один пункт в правобережье реки — Козельск (его не следует путать с городом с таким же названием на р. Жиздре), вместе с территорией Вяземского княжества, которое в полном составе было отобрано у ВКЛ. Также стоявшее у устья Угры Крайшино и расположенный восточнее Людимеск достались Москве. Московские владения только в конце XV в. в нескольких местах непосредственно приблизились к левому берегу Угры. Однако весь военный потенциал ВКЛ был сохранен. Все те же крепости возвышались на правом берегу р. Угры, на правую сторону р. Оки. Во владения Верховских князей, теперь, правда, служивших другому правителю, вклинивались господарские города Любутск и Мценск. В Поугорье и Верхней Оке ВКЛ потеряло лишь буфер, который оберегал внутреннюю территорию от прямой военной опасности. Утрачены были Вяземское княжество, часть земель слабо освоенного левобережья Угры и массивы владений Верховских князей (Новосильское княжество).

Опасно было то, что московская территория распространилась южнее устья р. Угры и на левый берег Оки. Это ставило под удар с тыла оборонительную систему Поугорья и грозило отторжением от ВКЛ значительной территории. Рубеж обороны по Угре был ориентирован на восток, в то время как с юга его охватывали московские земли (особенно если учесть и совместные литовско-московские владения в среде Мезецких князей). К северу от Поугорья вяземские земли простирались еще дальше и достигали Днепра. Выдвинутые на запад массивы Вяземского княжества и верхнеокских земель зажимали в тиски с севера и юга остававшиеся за ВКЛ территории. Любутск оказался со всех сторон окружен неприятелем. Стратегически регионы Поугорья и Верхней Оки были обречены на захват со стороны Москвы.

Шаги властей ВКЛ, активная деятельность представителей рода Сапег свидетельствуют о стремлении стабилизировать пограничную ситуацию в регионе. Следует заметить, что именно Сапеги взяли там в свои руки поддержание обороноспособности.

10 ноября 1495 г. в держание «до живота» писарь Ивашка Сопежич (Иван Семенович Сапега) получил Дмитровец{956}. Примерно в то же время (к началу 1495 г.) он выменял у брата Василия часть принадлежавшего тому Опакова[187] и, вместе с Дмитровцом, сформировал на границе с Великим княжеством Московским значительное владение.

20 декабря 1497 г. все имения Ивашки Сопежича (без Дмитровца) были подтверждены великим князем Александром{957}.

Брат писаря, дворянин Васка Сопежич (Василий Семенович Сапега) также не оставил без внимания регион Поугорья. Он развил активную деятельность по соседству с Дмитровцом и Опаковом, в находившейся между ними волости Мощин. Сначала он получил там во владение сельцо Дубровки{958}, а к 1497 г. скупил и выпросил у господаря в отчину вместо потерянных за Угрой опаковских земель большое количество сел и других имений в этой волости (села Щербиново, Свирково, Почернино, Местово, селище Безменовское){959}. Все указанные пункты волости Мощин располагались в районе р. Рессы (правый приток Угры) и ее притоков. Почти все они дожили до нашего времени.

В 1494 г. в Мценске и Любутске наместником стал Богдан Семенович Сопежич{960}. В итоге «Сопежины дети» стали обладателями самого края ВКЛ, клином вдававшегося в территорию Великого княжества Московского. (В то же время неизвестно кому принадлежали города Мосальск, Бышковичи и Залидов, волости Недоходово, Лычино и др.) Таким образом, устойчивость всей линии юго-восточной литовско-московской границы теперь зависела от активности и энергии трех братьев.

Иван Сапега курировал внешнюю политику ВКЛ в отношениях с Москвой, являлся канцлером великой княгини Елены Ивановны — дочери Ивана III и жены литовского господаря, так что, вероятно, рассчитывал и на дипломатическом уровне поддержать статус-кво в близком регионе.

Положение владений Сапег позволяло взять под контроль передвижения по Поугорью. Теперь, когда Вязьма отошла к Москве, наиболее важной становилась прямая дорога на Дорогобуж. Она связывала Поугорье (а дальше по рекам Угре и Оке — Любутский анклав) с основной территорией ВКЛ. Через Мосальск и совместно управлявшийся Мезецк можно было направиться на Смоленщину и Северщину. Достаточно было захватить Дорогобуж (а он стоял у самой границы), отторгнуть у ВКЛ Северщину, и Поугорье вместе с Мценско-Любутским наместничеством оказывалось в изоляции. Так и произошло в 1500 г., когда Дорогобуж был захвачен московским войском Юриея Захарьича Кошкина, а правившие на Северщине князья Семен Иванович Можайский и Василий Иванович Шемячич перешли на московскую сторону вместе со Стародубским и Новгород-Северским княжествами. Регионы Поугорья и Верхней Оки и укреплявшие их оборонительные рубежи не смогли снова проявить себя в борьбе с нарождавшимся единым Российским государством.



§ 2.5. Вяземское княжество на периферии Великого княжества Литовского. Владения князей Крошинских | Первая Московско-литовская пограничная война: 1486-1494 | ЗАКЛЮЧЕНИЕ