home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



22 июня 1941 года. Поселок Заболотное, Журавичский р-н, Гомельская обл. Беларусь.

В тот тревожный воскресный день вдова Акулина, мать пятерых детей, пропалывала усердно грядки. В этом ей помогала Вера старшая дочь. Она только что закончила десять классов с золотой медалью и решала для себя, в какой институт поступать. Мать уже знала о намерениях дочери, была не согласна с ней, но серьезно поговорить о будущем все было некогда. Здесь же на грядках им никто не мешал. Появилось, наконец, самое подходящее время раскрыться душой.

— Так ты что Вера решила в артистки податься? — выдергивая с трудом укрепившийся корень пырея, обратилась Акулина к дочери. Та уже готовилась к разговору, ждала его, поэтому ответила без промедлений.

— Да мама в артистки. Поеду поступать в Щукинское училище в Москву. Ты же знаешь, мне всегда нравилось выступать в школьных спектаклях. На районных смотрах мы получали грамоты. В общем буду пробовать.

— Дочушка, не поступишь ты! Куда нам до столицы. Поезжай лучше к Мише в Витебск в педагогический институт. Будете там друг другу помогать. Глядишь, в учителя выбьешься. У тебя же с языками хорошо. Вот и будешь 'немецкому' детей обучать. Куда нам в артистки? Подумай лучше!

— Нет, мама. Я так решила! — Вера недовольно тряхнула головой и поднялась с грядки. Волосы цвета спелой ржи покатились волнами по ее загорелым красивым плечам. Широко открытые небесного цвета глаза выражали одновременно и детский протест и мольбу.

— Пожалуйста, отпусти меня. Я очень тебя прошу. От услышанных слов дочери Акулина приостановила работу. Ее рука на мгновение, зависла над лебедой. Затем она нервно вырвала сорняк с корнем и, бросив его в межу, сердито обронила:

— Вот упрямая дочушка. Вся в отца. Что мне с тобой делать? Держась за поясницу, она выпрямилась, раздраженно посмотрела на Веру и хотела произнести что — ни будь колкое в ее адрес, но залюбовавшись ярким, непосредственным девичьим порывом и, решительностью своей любимицы, только незлобно проворчала: — Ну как тебе отказать? Ты же такая у меня хорошая. Артисткой так артисткой. Иди, пробуй, поступай, коль сердце зовет.

Вера, вспыхнув от радости, прижалась к маме и стала ее целовать: — Спасибо мамуля! Спасибо дорогая!-

Она понимала, насколько тяжело будет одной матери вести домашнее хозяйство.

— Ладно, ладно, не благодари. Везде нужно трудиться. Продадим вот телка, справим тебе платье и поезжай в свою Москву, — миролюбиво отстранилась та от дочери. — Давай лучше работать. До обеда надо все закончить. Видишь, припекает.

Вера еще раз трогательно обняла и поцеловала мать, а за тем игриво расправив затекшую спину, и подав вперед отчетливо вырывавшуюся из ситцевого халатика девичью грудь, весело произнесла:

— Ну чем не Любовь Орлова. А, мама? — после чего театрально выбросила руку вверх и трагикомично воскликнула:-Ромео! Любимый мой! Где же ты? Приди ко мне. Тебя ждет твоя Джульетта. Помоги прополоть мне этот строптивый пырей, — и разразилась настоящим, задорным детским хохотом.

Акулина так же непроизвольно засмеялась от необыкновенно смешного и трогательного облика своей Верочки. И через смех, продолжая рассматривать дочь, как бы в первый раз видя, подумала:

— Почти взрослая Вера стала. Вон как вытянулась. Скоро улетит из родного гнезда. Надо же надумала на артистки выучиться. А что, пусть попробует. Трудно правда будет без нее. С Шуры толка мало, ленивая, неповоротливая. Разве что Катя заменит. Вся в меня. За что не возьмется девочка, все кипит в ее руках. За ней и Клава потянется. Ничего, справлюсь… И все же, какая Верочка красавица. Стройная как березка, похожая на отца. — Нахлынувшее вдруг мимолетное воспоминание о муже, Ефиме Семеновиче, который умер от тяжелой болезни, два года назад, оборвало ее смех. Вера заметила изменения в душе матери и также прекратила веселиться. — Ну, что продолжим мама, — спросила она ее. Акулина Сергеевна вздохнула и перевела разговор на другую тему:

— Я Вера сама дополю грядки. А ты сбегай на Гнилушку. Погляди где остальные дети. С утра за раками ушли, и их еще нет. Не утонули бы. Гони их домой. После обеда сена будем ворочать.

— Акулина! Акулина! Где ты? — вдруг издали раздался истошный женский вопль. Запыхавшаяся раскрасневшаяся соседка, добежала до хорошо сложенного большого дома пятистенки Дедушкиных и прислонилась к его забору.

— Пойди Вера, узнай, что Абрамиха хочет. По тому, как вдова напряглась, по интонации произнесенных слов и по ее преднамеренному молчанию, было видно, что она недолюбливает ту. — Визжит как зарезанный поросенок. 'Кураня' к ней часом заскочила на грядки? Пойди, узнай. И сразу на речку за детьми.

— Хорошо мама.

Вера, осторожно ступая между грядок, вышла во двор, закрыла за собой калитку и легко выбежала на улицу. Увидев, всполошенную соседку, спокойно спросила:

— Что стряслось тетя Надя?

— Ой, Верочка! Беда! Немец напал на нас. Война…


Война! Это слово всегда вызывало смятение в людских душах. Кто знал о ней не понаслышке, сразу менялся в лице. Взгляд мужчин становился суровым и мрачным. Женщины начинали рыдать, страшась предстоящего горя. Те, кого застало это слово впервые, получали небывалый адреналин и спешили показать свое ухарство, уходя на призывные пункты. Только дети не понимали надвигавшейся беды и оставались, по-прежнему веселы.

Речь наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова, прозвучавшая в 12 часов дня 22 июня 1941 года по радио о начале войны с фашистской Германией, о ее вероломном нападении разрезала судьбы советских людей надвое. Этот день стал чертой, между величайшими страданиями и человеческим счастьем, между жизнью и смертью, между злом и добром, падением и подвигом.

Слово война ворвалась в семью Дедушкиных так же неожиданно, как и для всех сельчан поселка Заболотное.

Вначале оно было не осязаемо, не материально, не понято до конца. Но с каждым днем того необыкновенно жаркого лета 41 года сельчане, как и в целом все советские людьми стали отчетливее осознавать степень опасности надвигающейся коричневой чумы и масштабов колоссальных последствий для человеческих судеб.

— Так девочки еще, еще чуть подвинули… Шура! Шура! Крепче держи за край, Кате пальцы отдавим. Несем, несем. Еще. Еще. Клава не зевай. Быстрей открой дверь. Так передохнули… — Огромный старый дедовский сундук, оббитый по краям железными углами, почти вся женская половина Дедушкиных с трудом дотащила до сарая. Акулина задумала там закопать его и сложить в него все самое ценное из одежды и утвари, подальше от людских глаз, тем более немецких.

— Добро, добро дети. Отдохнули, принимаемся за работу. Клава сбегай за водой. Живо. Жарко. Шура бери лопату, и пойдем со мной, — покрикивала на девочек Акулина.

— А почему я мама. Пусть Катя копает. Она говорила, что у нее всегда руки чешутся до работы. Возьми Катька мою лопату, — Шура хотела передать нехитрое орудие труда средней сестре.

— Ах ты, лентяйка! — зыкнула на нее Акулина. Не смей. Когда устанешь, Катя тебя заменит. Пошли в сарай.

В старом сарае подворья с покосившейся соломенной крышей рядом с коровой Полинушкой долгое время стоял жеребец Пашка. Он был любимец всей многодетной семьи и незаменим в домашнем хозяйстве. Его еще муж получил до своей смерти, работавший бухгалтером колхоза. Но в начале июля, когда потянулись через поселок к райцентру Журавичи отступающие подразделения красноармейцев, в пользу Красной Армии реквизировали Пашку. Как не причитала Акулина, чтобы оставили жеребчика, но приказ старшего политрука был суров.

Когда Ауклина зашла в сарай, то нехитрая конская утварь, еще висевшая в углу на гвоздях, сразу напомнили ей о недавней стычке с артиллеристами. От этого у нее закололо в сердце, и она на минуту присела на сундук.

— Угомонитесь женщина. Немцы за Днепром! Скоро здесь будут! А нам нечем орудие тащить, — решительно убеждал тогда Акулину старший политрук, оттаскивая ее от четырех копытного кормильца.

— Не дам! — голосила вдова. — На моих плечах пятеро детей. Как мне жить. Ироды. Куда вы бежите? Кто нас будет защищать? В этот момент рядом возле матери находилась Шура. Она как завороженная смотрела на Пашку. Когда здоровый рыжий красноармеец, стал Пашку уводить, она как кошка вдруг накинулась на красноармейца и вцепилась в его руку зубами.

— Ах, ты поскуда! — зарычал артиллерист и отбросил с остервенением одиннадцати летнюю девочку от себя. Та больно ударилась о поленницу дров и заревела. Услышав плач и визг Шуры, Катя и Клава выбежали из дома и стали ее защищать. Они набросились на рыжего красноармейца и стали бить, куда попади детскими кулачками.

— Стоять! — взревел старший политрук. — Расстреляю всех! Кто сделает хоть шаг, — и, выхватив револьвер с кобуры, выстрелил в воздух. Девочки остолбенели и замолчали. Шура тряслась в истерике.

— Люди…! Помогите! — закричала Акулина и бросилась к воротам на улицу. Те, кто был рядом из сельчан, мгновенно пропали. Соседка Абрамиха только и произнесла: — Вот 'табе' и большаки, — и переваливаясь из стороны в сторону пошла домой.

— Кривошеин! — зарычал красный политрук. — Что стоишь! Выводи жеребца. Сбор батареи у Хатовни. Танки вот-вот будут…

— Мама, уже глубоко? Хватит копать? — оторвала Акулину от навеявших воспоминаний дочь.

— Хватит, говоришь? — мать посмотрела в яму. — Хорошо, пусть хватит. Поверю в твою арифметику. — Катя залазь в ямку, подравняй по краям и будем закапывать сундук. — Акулина вновь стала деятельной. Катя как белочка запрыгнула в неглубокую яму и тщательно стала ее углублять и выравнивать, выгребая землю, перемешанную с конским навозом.

— Фу как воняет! — пропищала Клава, держа кружку с водой. Возьми мама попей. Акулина молча, выпила воды. Вытерла рукой рот:- Спасибо Клавочка.

— Жалко мама жеребчика Пашку. Он был сильный. Мне хлебом нравилось его кормить. Он мне улыбался. Где он сейчас, а мама? — стоя у отрытой ямы в сарае, вдруг вспомнила о жеребце и маленькая Клава.

— Где? Съели, наверное, красноармейцы нашего Пашку. Ты же видела Клава какие они были голодные и тощие, — сострила мать не щадя детских душ и с сарказмом усмехнулась. Перед ее глазами вновь появилась на мгновенье картина схватки с рыжим артиллеристом и яростным политруком. — Все Катя вылезай с ямы, — Акулина поднялась с сундука. — Будем 'хавать' наши 'пажитки'.

— Бог в помощь Акулина! — вдруг как гром среди ясного неба раздался голос Абрамихи. Она тихо и незаметно подошла к сараю и с усмешкой наблюдала за возней Дедушкиных. — Позвала бы меня Акулина, я бы с Колькой в один миг твое барахло запрятала. Что дети надрываются. От неожиданности Акулина перекрестилась: — Господи! Помоги и сохрани! И повернувшись в сторону не званого гостя, зло бросила:

— Тебе что надо соседка? Уходи. Сами управимся. — А затем внимательно и строго посмотрела ей в глаза:- Ты здесь о Николае обмолвилась. А где он, твой Николай? Что-то не видно его.

— Николай? — переспросила, замявшись Абрамиха. — Где и твои старшие Михаил и Вера. Уехал.

— Мои старшие в Пропойск ушли с отступающими красными. Не оставаться же им под немцем. А вот твоего я не видела на призывном пункте, хотя говорили люди, повестка ему была.

— Не видела? — Абрамиха скривилась. — Смотреть надо было лучше, — и больше ничего не говоря, развернулась и тяжело ступая, ушла.

— Вот дети и запрятали мы сундук тайно, — разочаровано покачала головой Акулина. — Надо же 'приперлась'!

— Мама, а что она вынюхивает у нас? — измазанная навозом Катя вылезла из ямы и удивленно посмотрела на мать.

— Во-во вынюхивает Катюша. Дожидается своего часу. Зараза! Все дети взялись за сундук и так много отдыхали.

Через полчаса старинный дедовский сундук с аккуратно уложенными в нем отрезами ткани, старыми дореволюционными сарафанами, платьями бабушек и иными дорогими сердцу Акулины вещами был засыпан землей вперемешку с навозом и мирно покоился на новом непочетном месте.

— А теперь детки умойтесь и сидите в хате. Покушайте сами. Молоко хлеб на столе, 'бульба' в печи, а я наведаюсь к дядьке Касьяну Андрейчикову в Хотовню. Надо поговорить, как жить нам дальше. Акулина очень уважала Касьяна. Он служил дьяконом в Журавичской церкви. Умный, дальновидный дядька, мог помочь ей советом.

— Катя иди сюда, — позвала она среднюю дочь. — Ты все поняла? — Катя подошла и мотнула головой. — За старшую по дому остаешься. Из хаты никуда не ходить. Дети слышите, гром гремит? — обратилась Акулина, уже ко всем девочкам. Где-то далеко, за Днепром слышна была мощная артиллерийская канонада.

Дети прислушались.

— Что мама дождь будет? — спросила удивленно Клава.

— Дождь? — вяло усмехнулась Акулина над наивностью шестилетней Клавы. — Нет, моя доченька не дождь. Настоящая гроза скоро будет…

Когда Акулина вернулась домой, а это было поздно вечером, девочки уже спали. К ее удивлению дома она застала и своих старших детей: Мишу и Веру. Те сидели за столом и тихо разговаривали.

Открыв дверь и увидев их, Акулине сразу стало плохо.

— Вы здесь? Что случилась?…медленно, сдавленно проговорила она. И чтобы не упасть прислонилась к бревенчатой стене. От такой новости у нее произошел легкий обморок. Миша быстро подскочил к матери и помог сесть на табуретку. Вера подала кружку с водой. Сделав несколько глотков, Акулина молча, приходила в себя. Неимоверная усталость клонила ее ко сну. Дети тоже молчали. Было тихо. Настенные часы-ходики монотонно отбивали время. Тик-так, тик-так, тик-так. Первый начал говорить Михаил, не выдержав тягостной тишины. Он заговорил нервно и с волнением.

— Не дошли мы мама, как ты видишь. Дорогу на Пропойск перерезали немецкие танки. Мы еле ушли с тех мест.

Там идут сейчас бои. Когда мы шли по полю нас бомбили. Мы не успели добежать до березняка, чтобы спрятаться, как разорвалась бомба, — и здесь у Миши задрожали губы. Вера всхлипнула, а за тем заплакала. — Когда мы поднялись, — сдавленно продолжил Миша, — то Витю Самойленко разорвало на куски. Это очень страшно! Мама. — От воспоминаний по его щеке побежала слеза, — а Лену Гурович ранило в руку… — Миша поднялся, сжал зубы и стал нервно ходить по дому, шмыгая носом. Затем сделал несколько жадных глотков воды и снова начал говорить, но уже более твердым голосом.

— Это случилась, не доходя два километра до Васькович. Мы видели мама, как отступали наши солдаты. Это ужас. Они просто бежали в панике. Отдельные были без оружия. Как же так мама? Где наша хваленая Красная Армия? Немцы бомбили всю дорогу. Столько погибло беженцев: стариков, детей, женщин. Если бы ты видела. Повозки, машины, техника все брошено. Хоть бы один ястребок появился! Только белые кресты. Мы с Верой еле убежали. И вот мы здесь. — Миша вновь присел на лавку и склонил хмуро голову. Мать сидела и тихо слушала рассказ сына. Ей было уже известно от дядьки Касьяна обо всем, что творилось в округе. В Пропойск ворвались немцы. В Искани, Хотовне, было много красноармейцев. Стояли пушки. Готовились к сражению. Сердцем Акулина надеялась, что дети успеют уйти, не останутся в оккупации. Но вышло худшее. Она не знала, как быть. Она была в нервном ступоре.

— Мама? Что ты молчишь? Мама! — Миша дотронулся до ее руки. Тебе плохо? Акулина открыла глаза. Было темно. Она не видела очертания детей.

— Тебе плохо мама? — еще раз переспросил Михаил.

— Мне уже лучше. Вы поели?…

— Не беспокойся мамочка, мы поели, — Вера гладила мать по спине.

— Что вы будете делать дети?

— Пока не знаю, — ответил медленно Михаил. — Мы в глуши стоим, от дорог, поэтому немцев нет. Все что на магистралях уже занято. У Сельца говорили, шел сильный бой. Разбит наш батальон. День, два и фашисты появятся в Поляниновичах. Думаю, тебя мама и девочек не тронут. А я буду прятаться. А там посмотрим. Если что? В партизаны пойду. Вот так пока. dd> Акулина слушая четкие размышления своего первенца, полностью соглашалась с ним. Да и как тут не согласишься. Миша единственный мужчина в доме: умный, красивый, сильный. На нем вся семья два года держится. А ведь ему только девятнадцать. Не сгорел бы где по молодости, уж больно горяч. — Пусть будет так, как ты решил Мишенька. dd> Акулина устало поднялась с табуретки и перекрестила детей. — Сохрани вас бог мои вы детки, — затем подошла к иконке Божьей матери, висевшей в углу, и стала молиться.


28 апреля 1944 г. Штаб 41 танкового корпуса. Группа армий «Центр». Восточный фронт. | Чужой для всех | 19 июля 1941 года. Поселок Поляниновичи. Гомельская область. Беларусь.