home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



19 июля 1941 года. Поселок Заболотное. Гомельская обл. Беларусь.

Убаюканная Францем Ольбрихтом, Вера лежала на кровати и находилась в состоянии расслабленной истомы. Ей не хотелось подниматься. Ей не хотелась прятаться. Ей не хотелась бежать, хотя все это надо было делать экстренно. Надо было подниматься и бежать к сараю и наконец, освободить маму и сестричек. Надо было всем им спрятаться от пуль в погребе. Надо было что-то делать. Так как за окном полыхала война. На улице по-прежнему кто-то и что-то стреляло, взрывалось, и сеялась смерть. Погибали русские и немецкие солдаты. Только чудом в их доме не были разбиты стекла. Но в ту минуту, когда ушел этот странный молодой немецкий офицер, ей захотелось чуть-чуть расслабиться. Почему-то ей показалось, что с ними ничего плохого не случится. Слишком добрые и внимательные глаза смотрели на нее в тот миг. И было в них что-то такое, что вселяло эту убежденность. Ее сознание отключилось на время. Вера просто заснула. Тех событий и впечатлений, которые нахлынули на ее голову в течение последнего часа, в другое время хватило бы на полжизни. А тут все сразу и связаны они с одним человеком, и он был врагом, но каким-то особенным врагом. Требовалось время и жизненный опыт, чтобы разобраться во всем. Их у недавней школьницы просто не было.

Вере показалось, что сон ее был не долгим. Но когда она проснулось, уже ничего не громыхало. Было тихо-тихо. Только по стеклам барабанил косой летний дождь, сбивая пыль и гарь, прошедшего боя.

Вера открыла глаза и улыбнулась. Улыбнулась тому сну, что она увидела. Это был странный сон. Таких красивых снов она еще не видела. Она была в белом шелковом платье и в лакированных с золотыми бляшками туфлях. В руках у нее были яркие цветы. Рядом с ней стоял красивый, стройный юноша, одетый в смокинг. На голове у него сидела шляпа — котелок. Он смущался своей одежды и постоянно поправлял бабочку. Он был смешен в своем котелке и это ее веселило. Затем они взялись за руки и побежали в поле. Они бежали, бежали среди моря ромашек и смеялись. Вдруг он взял ее на руки и понес к храму. Несет и улыбается. У храма поставил на землю, а затем наклонился и…. и поцеловал, поцеловал в губы… Она и проснулась.

— Странный сон. А юноша так похож на Франца Ольбрихта, — подумала мельком девушка, и поднялась с кровати. Настроение у нее было превосходное. Она ликовала. Глаза блестели и улыбались. Однако тишина в доме моментально напомнила ей о родных. Она глянула на настенные часы ходики и ужаснулась. Было начало шестого вечера.

— Ну и дуреха я. Какая плохая девочка, — в сердцах обозвала она себя. — Они несколько часов сидят взаперти голодные, а я дрыхну. Как же стыдно.

По дороге в темной кладовой Вера нашла топор и выскочила из дому освобождать маму и сестер, чувствуя, насколько сама она проголодалась.

— Мама, мама. Вы здесь?

— А где же нам быть Верочка, — радостно отозвалась мать. — Ты жива доченька? Мы так волновались за тебя. Да и сами боялись сгореть заживо. Мы слышали, какой был переполох в деревне.

— Со мной все хорошо мама. Сейчас я вас выпущу. Потерпите немного. Я вам все расскажу.

Через пять минут доска была перерублена и ворота с шумом открылись. Вера бросилась в объятье к матери, а сестрички обступив ее, дергали за сарафан и гладили детскими ручками.

— Все дети хватит возиться. Дело надо делать. Пойдемте в дом, — приказала требовательно Акулина, отстранившись от дочери. — А, немцы, что ушли Вера? Что-то тихо кругом.

— Немцы? — переспросила, растерявшись, Вера. — Не знаю, — и, отведя глаза от настойчивого взгляда матери добавила. — Как стрелять начали, я сидела дома и никуда не выходила.

— Верочка, так стрелять перестали уже давно, как дождь пошел. Уже вечер скоро.

— Как вечер? Ой! — вдруг Верины щеки стали покрывать краской, а сердце учащенно забилось. С появившимся волнением она не могла справиться. — Мама я начищу 'бульбы' надо же вечерять, а то с утра во рту ничего не была. И Вера не глядя на мать и сестер, первая заскочила в дом, взяла нож и ведро и устроилась на заднем дворе чистить бульбу.

Акулина не заходя в хату, недоуменно смотрела, как суетится Вера затем, не выдержав, спросила ее:

— Что с тобой доченька? Что-то случилась?

— Нет, мама. Все хорошо.

— Подожди, посмотри на меня. Дети, почистите 'бульбу'. Это ваша работа. Пойдем со мной Вера, поговорим. Я чувствую, что-то неладное произошло. — Акулина знала, что ее команды дети выполняют беспрекословно. Вера молча, наклонив голову, проследовала за ней в дом.

— Ну, рассказывай, что здесь произошло, — начала допрос Акулина, сев на скамейку и посадив напротив себя дочь.

— Да ничего не произошло мама, — вспыхнула Вера. — Лучше ты ответь, зачем ты закрыла ворота и не пускала немцев? Они же могли всех вас убить. Я как услышала стрельбу, страшно испугалась за вас и бросилась сюда.

— Закрыла, да закрыла, что они здесь потеряли.

— Мама ты, что не понимаешь? Вы же оказали сопротивление немцам. Если бы не этот офицер вас бы всех расстреляли, — Вера с ужасом смотрела на мать.

— Дочушка успокойся, все же хорошо обошлось.

— Потому и хорошо, что я оказалась на месте и этот молодой человек не вредный.

— Какой молодой человек?

— Ну, немец этот Франц Ольбрихт.

— Ты уже и имя его знаешь? — удивилась мать. Лицо Акулины моментально посуровело и стало серым. Она догадалась о причине нервозного состояния дочери. — У тебя, что с ним что-то было?

— О чем ты мама? Я тебя не понимаю. Просто немецкий офицер придет к нам в гости вечером. Он обещал. А выпустил вас потому, что добрый и я его очень просила.

— Так он тебя не трогал? — воскликнула с потаенной радостью мать, и прижала Веру к себе. — А я уж подумала грешным делом, что немец надругался над тобой.

— Мама! Ну что ты такое говоришь? Не говори так больше. Это глупо, — девушка с обидой фыркнула. — Давай лучше приготовимся к встрече. Надо убраться и стол накрыть. И вот еще, — Вера дотронулась до материнской руки. — Только не беспокойся. Несколько дней тебе и детям придется пожить у соседей. Немцам понравился наш дом. Они на время возьмут его под гостиницу. За это нам будет оказана помощь. И вообще, все будет нормально.

— Вера! Что ты сказала? — Акулина высвободила свою руку и строго посмотрела на дочь. — Они же враги! Как может при них быть нормально? Они топчут нашу землю, убивают стариков и детей. Минск, сказывали, сожжен дотла. А сколько наших солдат в плен попало? Страх божий. Они же фашисты! Как может быть при этих извергов нормально? Ты думаешь, что ты говоришь?

— Мамочка, ну что ты раньше времени паникуешь? — спокойно возразила Вера. — Немцы ведь тоже люди и среди них бывают плохие и хорошие. Ты лучше меня знаешь, что среди своих, бывает больше врагов, чем среди чужих людей. Или я ошибаюсь? — Вера с интересом посмотрела на мать искрящимися васильковыми глазами, ожидая, что та скажет.

Акулина растерялась. Она была в недоумении. Она не могла поверить, что это говорит ее дочь. Ее отличница и комсомолка.

— Что ты молчишь, мама? — Вера продолжила разговор. — Что случилось с моими дядьками и твоими братьями? За что их раскулачили, а затем расстреляли? Сколько их было три или четыре? Чем свои НКВДэшники лучше фашистов?

— Замолчи Вера! — крикнула мать, оборвав поток крамольных вопросов дочери, и в испуге оглянулась по сторонам. Но видя, что в хате они только одни, остальные дети во дворе, раздраженно добавила: — Не тебе судить о том времени дочь. Это разные вещи. Был бы жив отец, ты бы не позволила себе лишнего говорить матери. Давай прекратим этот разговор.

— Нет, мама, нам судить, — не отступала Вера. — Именно молодому поколению судить о Вас, — она резко поднялась со скамейки. Лицо ее от волнения и напряжения разговора покрылось красными пятнами. — Почему столько людей репрессировано. Почему мы живем в такой нищете, что приходится зимой в лаптях ходить? Притом изнываем на колхозном труде, отчитываемся за каждый колосок. Почему нашу родную Беларусь немцы захватили за месяц войны? И где наша хваленая Красная Армия? Это она, отступая, забрала у нас Пашку. Что ты молчишь?

Вера сейчас была похоже на молодую гордую птицу, которую долго держали взаперти, и она молчала в неволе, и вот, наконец, она выскочила из клетки, и у нее прорвался голос. Чувствовалось, что случайно поднятый вопрос Веру давно беспокоил. Он томился в ее душе, требовал выхода. И вот нарыв лопнул. Она высказала матери все, что она думала об их жизни.

— У тебя нет ответа, мама. У меня тоже его нет. Пока одни вопросы. Но думаю, ответы рано или поздно мы узнаем, — подытожила она. А хочешь мама! — вдруг Вера вспыхнула вновь, глаза ее загорелись, и она весело, игриво посмотрела на мать. — У нас будет лошадь. И дадут нам ее наши враги, немцы? Хочешь? Я думаю, мне не откажут.

Мать была подавлена разговором и молчала. На восклицание дочери только покачала головой. Ей нечего было сказать Вере. Ведь отчасти дочь была права.

Акулина душой понимала несправедливость советской власти, но открыто не выражала протест. Потому что знала из горького жизненного опыта, скажи слово против, завтра приедет НКВД, а у них расчет простой — пуля в лоб.

— Ладно, доченька, — глубоко вздохнула Акулина и пошла на мировую. — Время само покажет кто прав, а кто виноват и как мы будем жить при немцах. Иди, посмотри, чем занимаются наши девочки, 'бульбу' надо ставить, да 'тресок' принеси, печь растопим. Ну и сама умойся, переоденься в чистое платье. К тебе же придет на свидание офицер.

— Мама!

— Ну, что мама? Иди уж…

Приезд оберлёйтнанта Франца Ольбрихта задерживался. Ходики пробили уже восемь часов вечера, а он еще не появлялся. В доме была напряженная ожидающая обстановка. Особенно нервничала Вера. Хотя казалось, что ей было нервничать. Они подготовились. Полы в хате вымыты. Стол накрыт. Разносолов не много, но все домашнее. Бульба давно сварилась и стоит с краю в печи.

— Да не волнуйся ты Вера, хватит выбегать на улицу, — укоряла ее Акулина. — Ну не приехал, так не приехал. Война ведь идет. Служба у него. — Душой Акулина была против приезда немцев, но перечить дочери после трудного разговора, не стала. 'Пусть будет, как будет', решила она.

— Мама? Он же обещал! — по щекам Веры тихо скатывались слезинки.

— Ну, раз обещал, значит приедет, — мать прижала к своей груди Веру и погладила по голове. — Успокойся Верочка, ты же сама мне сказала, что все будет нормально. Жди, никуда не денется от тебя твой немец.

— Едет! Едет! — вдруг раздался звонкий голос Клавы и та, запыхавшись, вбежала с улицы в дом. — Немцы едут!

— Ой, мама! — ойкнула от известия Вера, — я не пойду, мне страшно.

— Что с тобой Верочка? Я не думала что ты такая трусиха, — шутя, вымолвила Акулина. — Я не замечала за тобой робости. Пойдем, смелее дочушка. Не на казнь же идем. Акулина легонько подтолкнула Веру вперед и та нерешительно, вышла во двор, за ней проследовала и мать.

Тут уже вертелись и дети, в предвкушении большого праздника. Они видели приготовления матери и старшей сестры. Тем более Вера была такая нарядная: в белом выпускном платье в горошек, в белых носочках и туфельках как у Золушки. Ее чистые, уложенные золотистые волосы, заколотые гребешком, горели и переливались на солнышке.

— Какая ты красивая Вера! — воскликнула искренне Катя, увидев старшую сестру, показавшуюся на дворе. Она шустро подбежала к ней и, деловито стала поправлять узенький поясок, охватывающий тонкую талию. — Вот так Верочка лучше. Ты самая красивая в мире.

— Ладно тебе Катюша, я такая, как и всегда. Спасибо тебе.

— Да нет. Ты вся светишься, — еще раз восхитилась сестра.

— Ну, хорошо, хорошо, — повеселела Вера. — Действительно день для меня необычный. Отпусти, пожалуйста, меня.

Шура стояла в сторонке и с грустью наблюдала за всем происходящим. У одиннадцатилетней девочки вдруг проявились первые чувства ревности и зависти к своей старшей сестре. Она глянула на свои грязные в цыпках босые ноги, измятое и порванное внизу холщевое платьице и, смутившись, спряталась за поленницу дров, сложенную у забора. Но неординарное поведение подростка не было замечено родными. Все внимание было обращено вперед на улицу, на входные ворота.

Вот послышались хлопки от закрывавшихся дверей машины, и раздалась непонятная гортанная отрывистая речь. Затем скрипнула калитка и, во двор уверенно вошел он, Франц Ольбрихт — оберлёйтнант Вермахта, высокий, улыбающийся, с ямочкой на подбородке молодой человек. На левой щеке у него рделись свежие царапины от ногтей. В мирное время среди офицеров они послужили бы темой для пикантных шуток. Здесь же, вызывали только сочувствие. В правой руке Франц держал большой букет ярко-красных роз. От его облика веяло благородством и силой.

Однако Акулина прочла в глазах немецкого офицера внутреннее волнение, когда молодой человек представлялся им. Его смущение было видно вдвойне, когда он понял допущенную оплошность с цветами. Но он не растерялся. Тут же разделил букет на две части и галантно преподнес розы женщинам.

Теперь пришлось краснеть Акулине, и в большей степени Вере, так как таких шикарных цветов им никогда никто не дарил, тем более так изысканно и галантно. Акулина прослезилась и в порыве благодарности хотела поцеловать в щеку Франца, но вид строгой, необычной по покрою и страшной по содержанию формы молодого человека с железным крестом, ее буквально остановил на полушаге.

— Спасибо пан офицер, — сдержанно проронила она и дотронулась до руки Франца. Вера зарделась от цветов и, чуть опустив голову, быстро проговорила на немецком языке: — Что мы стоим, пройдемте в дом господин Ольбрихт.

— Один момент, — воскликнул Франц, довольный произведенным первым эффектом на русских женщин и, развернувшись в сторону ворот, крикнул: — Ганс! Ко мне! — На эту команду тут же откликнулся немецкий солдат, водитель машины, который держа в руках большую коробку, проследовал за оберлёйтнантом в дом. За ним тихо и скромно вошли младшие сестры, которые сбились у лежанки печи и с большим любопытством стали наблюдать за красивым немцем и Верой.

Франц уверенно, словно волшебник, раскрыл коробку и к дружному изумлению взрослых и детей стал доставать и складывать на грубый деревянный стол, служившим обеденным, продукты в баночках и разноцветных упаковках. Здесь же на центр стола были водружены и две бутылки французского Бургундского вина. Но вот в его руках оказался шоколад. Франц поманил детей пальцем и когда те, толкаясь и прячась, друг за друга, все же подошли, он разломил плитку на три части и с улыбкой вручил каждой девочке:- Bitte!

— Берите, берите дочушки, не стесняйтесь, — подбодрила их Акулина. — Когда дают надо брать, а когда бьют убегать. — Девочки радостные с шоколадом отбежали на свое место.

Дальше фокусы продолжались. На столе появлялись все новые и новые продукты Deutsches Reich. После консервов пошли мешочки с крупами и сахаром. Но вот немец загадочно посмотрел на Веру, а затем на ее маму:- Это вам. Развернете потом, — и вручил им свертки с индивидуальными подарками. Его улыбка излучала тепло и радость. Он был доволен собой.

В семье Дедушкиных в этот день был настоящий праздник. Такой еды, вина и изысканного шелкового белья и женского 'парфюма' они никогда не видели и никто им не дарил. 'Пир среди чумы', предательством назвали бы этот ужин советские люди, на которых в это время сыпались бомбы, а Акулину и Веру прокляли и назвали бы изменниками Родины.

Но разве было с их стороны измена? Скорее нет, чем да. В чем их можно было обвинить? В том, что нашелся один порядочный немецкий офицер и, имея возможность, проявил милосердие и уважение к мирным жителям покоренной страны. Или в том, что семнадцатилетняя девушка с первого взгляда влюбилась в настоящего парня, пусть не русской, а немецкой крови?

Нет. Ни Акулина, а тем более Вера не чувствовали себя в этот день предателями по отношению к своему народу. Их бросило государство, их бросила армия, на растерзания этих же немцев, и им надо было выжить. И они выживали, как могли, как и другие миллионы женщин, стариков и детей, попавших на годы в немецкую оккупацию.

Кто, когда ни — будь, давал правовую оценку государству И.В. Сталина, предательски оставившего, свой народ на выживание в зоне оккупации? Разве был за это спрос с правящей партии? Нет! Наоборот, спрос был суров только с тех, кто позволил себе остаться в зоне оккупации или по какой-то причине остался там.

Какой вопиющий цинизм!

Здесь в поселке Заболотное волей судьбы, предначертанной Высшим творцом, встретились две родственные души, два горячих сердца, две человеческой жизни, которые не думая о последствиях, живя только внезапно вспыхнувшими взаимными чувствами, пошли наперекор морально- нравственным устоям своих стран, находящимся в положении войны друг с другом.

Буквально, в шести километрах от поселка, на полях у деревни Искань, пехотинцы 519 стрелкового полка, находясь в подчинении 151 — ой стрелковой дивизии, а юго-западнее в районе Шапчицы — Ильич, бойцы, всего около трех батальонов, обескровленной и растерзанной, отступившей на левобережье Днепра 102 стрелковой дивизии, умирали, но сдерживали натиск 112 и соответственно 31 пехотных дивизий Вермахта.

Почти три недели легковооруженные красноармейцы, вплоть до 12 августа вели оборонительные бои на границе Быховского и Журавичского районов. И только подтянув свежие силы 13-го и 12- го армейских корпусов немецкому командованию удалось сломить сопротивление на этом участке фронта русских частей и поставить их перед угрозой полного окружения.

Но это было или еще будет где-то, но не здесь.

Сегодня у оберлейтнанта Франца Ольбрихта и у недавней выпускницы, медалистки Журавичской средней школы Дедушкиной Веры был праздник. Ф

ранц отдыхал, прекрасно зная, что завтра его может уже и не быть, как его уже не было у трагически погибшего майора Зигеля. Именно сопровождая старшего офицера до штаба корпуса, выполняя не писаные законы офицерской чести, послужили причиной его задержки на этот праздник души. Поэтому попав на него, он стремился взять от судьбы все, что она ему предлагала. А она предложила ему самое прекрасное, что было, есть, и будет всегда в жизни людей, это любовь: высокую, чистую, светлую. Франц с первого взгляда влюбился в эти лучистые глаза цвета майского неба, цвета чистых белорусских озер и потерял навечно покой. Своим мужественным сердцем, он также чувствовал, что и Вере он не равнодушен.

Он танцевал с ней 'Венский вальс' Штрауса и наслаждался этим танцем, как и Вера искренне отдавалась этой музыке. Она была созвучна ее настроению. Она летала и светилась в танце от счастья. Да гремела война. Да умирали солдаты и мирные жители. Но сегодня в этой деревенской хате под музыку Штрауса витало человеческое счастье.

Выпитое вино, как и робкий первый поцелуй Франца, когда они выходили смотреть закат солнца, кружили ей голову.

И вновь этот вальс, и вновь эти проникновенные внимательные серые глаза и вновь легкое головокружение. Как же хочется летать вот так всю жизнь.

Она не помнила или просто не хотела помнить в эту минуту, как приходила старая Абрамиха, заглянув на огонек, прося соли. Как ее в шею вытолкал Ганс. Как мать в разговоре возьми, да шутя, попросила 'зятя' достать лошадь для хозяйства. Как он так же, шутя, ответил:- Слушаюсь мой генерал!

Ничто в этот чудный вечер не могло омрачить ее настроение.

Она была счастлива. С ней рядом находился человек, который еще не признался в своих чувствах, но своим вниманием доказывал свою любовь к ней. Она не могла отвергнуть эти чувства. Ее романтическое сердце, сердце несбывшейся актрисы было покорено мужеством, интеллектом, порядочностью, изысканностью обращения молодого человека, носившего погоны офицера Вермахта. Она его могла сравнить разве что с князем Болконским, настолько он был безукоризнен в поведении и поступках.

— Франц, смотрите, какая чудесная ночь! А звезды, какие большие. У вас в Берлине, также бывает ясно и красиво ночью, — возбужденно спросила Вера, прощаясь с молодым человеком.

— Мне трудно вам ответить фрейлейн Вера. Все зависит от времени года и внутреннего состояния. Известный в Германии австрийский поэт Николаус Ленау так чувствовал ночь в Штутгарте:

'Чей темный взгляд покоился на мне, торжественный, мечтательный и нежный, непостижимо сладостный такой'.

— Как красиво сказано! Он романтик ваш Ленау, как видимо и все поэты. Мне больше по душе наш Сергей Есенин.

Вот послушайте:

  'Усталый день склонился к ночи,

  Затихла шумная волна,

  Погасло солнце, и над миром

  Плывет задумчиво луна'.

Или вот еще лучше:

  'Какая ночь! Я не могу…

   Не спится мне. Такая лунность!

   Еще как будто берегу.

  В душе утраченную юность'.

— Красиво, но мне непонятно. Как можно беречь, то, что утеряно?

— Ой, Франц, ну это означает, что ты находишься еще под прошлыми впечатлениями. Душа твоя там, а не здесь. — Девушка, возбужденная красотой поэзии, перешла говорить на 'ты'. Ее примеру последовал и Франц.

— Так не бывает Вера. Если моя душа здесь с тобой, как она может быть где-то в другом месте.

— Если любишь, то душа может перемещаться на любое расстояние и находится в любом месте. Вот ты уедешь через несколько дней, а я буду вспоминать наши встречи, тебя. Вот и душа моя будет в прошлом, а не в настоящем.

— А ты меня будешь помнить Вера?

— А что мы больше не увидимся? — испугалась Вера неожиданной развязке отношений с Францем.

— Что ты, Верошка! — сердце Франца учащенно забилось от радости, что Вера испугалась за него. — Я завтра обязательно приеду сюда вечером. Мне очень много нужно тебе сказать и сделать вам хорошего.

— Милый Франц, одно твое появление сегодня принесло мне столько радости, что за свою жизнь мне не было так радостно вообще.

— Это правда, Верошка?

— Да господин оберлёйтнант, — шутливо проговорила Вера и, приподнявшись на носках белых туфелек, поцеловала Франца в щеку и, хотела было убегать домой. Но Франц, поймал ее за руку и, непринужденно притянув к себе, прикоснулся своими горячими губами до волнующих припухших ярких губ Веры. Девушка чуть-чуть откинула голову назад и, прижавшись к груди Франца, нежно трепетно отдалась поцелую. Их поцелуй был долгий, легкий, воздушный. Губы Веры, словно сахарная вата, таяли на губах Франца и отдавали волшебную силу любви. У него слегка закружилась голова. Он дрожал от возбуждения.

— Все Франц…. Все…. До завтра…. Мне надо идти…. Мама ждет….- тихо-тихо прошептали ее губы, но тут — же снова, и гораздо смелее уже сами, овладев губами юноши, страстно припали к ним.

У Франца по телу пробежала молния от этого прикосновения, от силы чувственности его избранницы. Он обалдело, жадно и напористо отдался этому поцелую…

— До свиданья, любимый Франц….

— Aufwiederseen, моя маленькая Вера…


19 июля 1941 года. Поселок Заболотное. Гомельская обл. Беларусь. | Чужой для всех | 20 июля 1941 года. Поселок Заболотное. Гомельская обл. Беларусь.