home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Ill

Будучи одновременно и снобом и монархисткой (одно другому не мешает), Виктория поначалу отнеслась к Наполеону III, мягко говоря, настороженно. Да и чему удивляться? Мало того что он был племянником злейшего врага Англии, Бонапарта, так еще и стал президентом Франции после изгнания короля Луи-Филиппа в 1848 году[13], а потом устроил государственный переворот и объявил себя императором Наполеоном III. Произошло это 2 декабря 1851 года, в 47-ю годовщину инвеституры самого Бонапарта.

В глазах Виктории Наполеон III – кем бы он ни был, императором или всего лишь президентом, – пришел к власти путем свержения короля, а потому представлял собой угрозу для стабильности Европы (и самой Виктории).

Виктория знала и о «непородистом» прошлом Наполеона III. Его мать, Гортензия де Богарне, была дочерью Жозефины, первой жены Наполеона Бонапарта. Его отец, Людовик, приходился Бонапарту младшим братом – по крайней мере, с юридической точки зрения. Когда в 1808 году родился ребенок, Людовик заподозрил Гортензию в неверности и признал отцовство только под давлением всесильного брата.

С семилетнего возраста попавший в водоворот непредсказуемой французской политики начала XIX века будущий Наполеон III был вынужден скитаться по разным странам и два года – с 1846-го по 1848-й – прожил в Лондоне. Это здесь он освоил разговорный английский язык, сожительствуя во грехе с молодой актрисой Гарриет Говард, поднявшейся по английской социальной лестнице классическим способом – сбежала из дому в пятнадцать лет с богатым любовником, родила от него ребенка, а потом унаследовала его состояние. Когда в 1848 году король Луи-Филипп бежал из Франции, а будущий Наполеон III пересекал Ла-Манш в противоположном направлении, именно деньги Гарриет Говард стали финансовым подспорьем для президентской кампании ее любовника и последующего государственного переворота. Она переехала в Париж и оставалась с Наполеоном III до тех пор, пока он не нашел подходящую жену; в память о Гарриет Наполеон III на всю жизнь сохранил чувство благодарности и любовь ко всему английскому.

Как ни печально для него, но это чувство не было взаимным. Когда он стал императором, спустя тридцать шесть лет после Ватерлоо, англо-французская вражда не то что никуда не делась, она даже процветала в Британии. В августе 1853 года Виктория взяла с собой одиннадцатилетнего Берти на Королевский военно-морской парад в Соленте[14], задуманный как демонстрация силы, чтобы напомнить Наполеону III о Трафальгаре и предостеречь от провокаций в отношении соседей. В последний раз такой смотр проводился в 1814 году, за год до Ватерлоо, зато теперь британский флот был оснащен самым современным 131-пушечным военным кораблем «Герцог Веллингтон», который был спешно переименован после смерти национального героя, поставившего крест на карьере Наполеона Бонапарта. Даже старенькая «Виктория», флагман Нельсона при Трафальгаре, присутствовала на параде 1853 года и салютовала своим молодым преемникам. Пожалуй, единственным диссонансом на этом параде мощи была яхта «Фея», с которой Виктория и королевская семья наблюдали за происходящим.

Но бритты были не одиноки в своих попытках поставить новоиспеченного императора на место. Высшие слои французского общества тоже были настроены крайне недружелюбно. «Настоящая» аристократия – та, что была титулована королем, а не императором, – видела в Наполеоне III и его испанской жене, императрице Евгении, самых что ни на есть parvenus[15]. Между тем другие ветви семьи Бонапарта завидовали своему кузену и отказывались присоединяться к его двору.

В стремлении придать легитимность Второй империи Наполеон III обратил свой взор за пределы Франции и попытался завязать личные отношения с европейскими собратьями-суверенами. Но когда в 1854 году он закинул удочку в сторону Виктории, то получил предсказуемый отказ, несмотря на то что с октября 1853 года две страны – впервые за многие столетия – сражались на одной стороне – в Крымской войне [16].

Англофобы в Париже поспешили заметить, что неприветливость Виктории была вполне в духе британцев, которые не прочь принять помощь Франции в защите своих интересов на востоке, но из-за врожденного снобизма не могут им пригласить нового союзника на ужин. Ближайший сподвижник Наполеона III, Орас де Вьель-Кастель, презрительно заметил в своих мемуарах, что Виктория отказала в «личном приглашении императору и императрице французов», как будто их титулов достаточно для того, чтобы заполучить билет на проезд через Ла-Манш.

Но хитрый Наполеон не сдавался. Он вскользь упомянул о том, что хотел бы приехать в Лондон и доставить персональное приглашение Виктории и Альберту для участия в Exposition Universelle[17] 1855 года, которая должна была состояться в Париже. По-видимому, он знал, что Альберт живо интересуется новинками науки и техники и даже был одним из инициаторов Всемирной выставки 1851 года в Лондоне, на которой, к великому недовольству Наполеона, среди почетных гостей были и члены свергнутой французской королевской семьи.

Уловка сработала, и официальное приглашение посетить Лондон было направлено.

В апреле 1855 года корабль с французской императорской четой пришвартовался в Дувре (в густом английском тумане, который они, возможно, приняли за дурное предзнаменование), но на берегу гостей встречала не Виктория, а ее супруг. Другие суверены, быть может, восприняли бы это как оскорбление, но Наполеон и Евгения не обратили на это внимания и немедленно принялись обольщать сурового Альберта. У обоих мужчин было что-то общее, потому что Наполеон III говорил с сильным швейцарско-немецким акцентом, чему поспособствовала одна из его иностранных ссылок после падения Бонапарта. Так что беседа протекала в тевтонской манере, неспешно – это было под стать английским железным дорогам того времени, – и путешествие на поезде до вокзала Паддингтон, видимо, прошло очень гладко.

В Виндзоре их поджидала – без сомнения, тщательно продумав степень снисходительности, с которой подобает встретить французских выскочек, – королева Виктория, чье отношение к императорскому визиту ясно выражено в ее письме к статс-секретарю по иностранным делам графу Кларендону в октябре 1854 года: «Его [Наполеона] прием здесь должен быть благом для него, а не благом для нас». Она собиралась встретить его как бедного родственника с протянутой рукой.

Но если Виктория и была поначалу слегка холодна со своими французскими гостями, то лед недоверия очень скоро растаял. Низкорослый Наполеон был далеко не красавец в сравнении со статным Альбертом – чего стоили его клочка-стая бородка и нелепые вощеные усы, которые торчали длинными острыми иглами, – но зато он был прирожденным сердцеедом. Как отмечал Жак Дебюсси, биограф императрицы Евгении, Наполеон «без промедления завоевал симпатии королевы [Виктории], как это бывало со всеми, кого он хотел обольстить»[18].

Наполеон, возможно, и не пытался затащить Викторию в постель, но, читая между строк ее описания государственного визита, нетрудно заметить, что француз применил все свои галльские приемы обольщения. Как признавалась Виктория своему другу, сэру Теодору Мартину, император был «так прост, даже наивен, и так радовался, когда ему рассказывали что-то новое, чего он не знает» (прямо слышится, как Наполеон говорит королеве: «О, мадам, вы меня околдовать, прошу, расскажите еще что-нибудь об идеаль диет для корги»), и «так великодушен, тактичен» («Не волновайтесь, Ваше Majest'e[19], ваша тайная ненависть к ваш премьер-Ministaire[20] умирать во мне»), и «настолько внимателен по отношению к нам, не сказал и не сделал ничего, что могло бы вывести меня из терпения» («Да, майн дорогая Виктория, я просто ador'e[21]отварной фазан»). Это был французский s'educteur[22] во всем блеске своего таланта, терпеливо и любовно обхаживающий свою добычу, словно рыбак, подцепивший на крючок призовую форель.

И апофеозом этого действа, пропитанного пьянящей атмосферой эротики, стало вручение Наполеону высшей награды Британии – ордена Подвязки, учрежденного еще в XIV веке королем Эдуардом III, так энергично кружившего в танце даму, что та обронила подвязку. Король поднял ее, повязал на свою ногу выше колена и объявил (на французском языке): «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает», вероятно, при этом подразумевая: «Если вы полагаете, что я собираюсь и дальше ее раздевать, это все ваши грязные домыслы». Как и следовало ожидать, слова короля и стали девизом ордена: «Honi soit qui mal y pense»[23]. Орден Подвязки был вручен Наполеону по праву как прибывшему с визитом главе государства, но его наэлектризованные отношения с Викторией, должно быть, добавили церемонии французской frisson[24].

После недельной череды публичных и приватных мероприятий, когда еще не окончательно рассеялся дурман английского высокомерия, Виктория писала своему дяде Леопольду, что «наши высокие гости… ведут себя с большим тактом», как будто удивленная тем, что глава французского государства и его супруга правильно держат нож и вилку и не вытирают рты о скатерть. Но обе супружеские пары преодолели все разногласия и стали хорошими друзьями, так что ответный визит был согласован.


предыдущая глава | Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII | cледующая глава