home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 31

2013, лето

После смерти Джонатана Нэнси стала совсем не своя. Сознание ее съежилось до минимальных размеров, и думать она могла теперь только о сыне, которого больше нет. Время лечит, время уменьшает любую боль, повторял я ей. Но достучаться никак не мог. Я был ей просто не нужен. Вспоминаю один день, это было через два месяца после смерти сына. Я ждал Нэнси внизу. Уговорил ее пойти прогуляться. Это было само по себе немалое достижение. В полдень она все еще оставалась в ночном халате и вот теперь пошла наверх переодеться, а я остался ждать в гостиной. Нэнси долго не появлялась – теперь она все делала медленно. Но торопить ее я не хотел, боялся, что она передумает. К тому же я слышал, как она ходит наверху, выдвигает ящик, закрывает дверь гардероба. Она одевалась, она двигалась в правильном направлении. А потом все стало тихо, и я пошел наверх.

Я думал застать ее лежащей на кровати, но на самом деле она оказалась в ванной. Полностью одетая для совместной прогулки, она лежала в обжигающе холодной воде, которую, оказалось, пустила уже несколько часов назад. Голова ее была под водой, глаза и рот открыты. Отяжелевшую, в насквозь промокшей одежде, я вытащил ее из ванны. Она сказала, что вовсе не собиралась сводить счеты с жизнью. Просто хотела понять, как чувствовал себя тогда Джонатан. На собственном опыте убедиться в том, что, когда тонешь, тебе, как все говорят, не больно, потому что еще до смерти теряешь сознание. Она рассердилась на меня за то, что я не дал ей возможности довести опыт до конца, но признала, что в нем был один недостаток: страх и одиночество погружения в бескрайний океан – это совсем не то же, что погружение в керамическую ванну цвета авокадо в тишине и покое собственного дома.

Можно сказать, что острое сопереживание стало для Нэнси образом жизни. Она принимала близко к сердцу чужую боль, хотя и отдавала себе отчет, что стремится к невозможному. Если кто и мог понять чувства другого человека, то это была Нэнси. Между ней и окружающим миром было куда меньше преград, чем у остальных из нас. Она обладала редкой способностью влезть в шкуру другого, посмотреть на мир его глазами. Она и до смерти Джонатана старалась помочь мне обрести тот же дар. Если я был расстроен или злился на кого-то, Нэнси говорила: «Попробуй посмотреть на это с его точки зрения», или: «Попробуй представить себе, что чувствуют они». И я пробовал, только без успеха. Но чувства Нэнси были слишком обострены, в этом и заключалась вся проблема.

Она оставила преподавание, потому что не могла больше выдерживать ежедневных встреч с детьми, так что мне теперь пришлось работать за двоих, иначе жить было бы не на что. Хоть как-то жить. Наверное, нам стоило продать дом и уехать из Лондона. Наверное, мне надо было быть настойчивее и самому принять такое решение, только я знал, что не могу заставить Нэнси сделать то, чего ей не хочется. Даже попытаться уговорить ее разобрать вещи Джонатана было выше моих сил.

Однажды я вернулся домой из школы и застал Нэнси в спальне раскладывающей на кровати одежду сына. Это напомнило мне тот день в Испании, когда мы оказались в гостинице, где остановился Джонатан.

– Я ничего не намерена выбрасывать, – резко бросила она, увидев меня в проеме двери. Я промолчал. – Просто решила разобрать.

Я смотрел, как она перебирала его вещи, раскладывала по стопкам, и думал с надеждой, что, может быть, это только начало и она все же избавится от них.

– Пойду вскипячу чай, – сказал я. – Когда будет готов, позову.

Она посмотрела на меня, кивнула и снова принялась рыться в ящиках. Когда я вернулся, она паковала какой-то небольшой чемодан. Я поставил на стол поднос с чаем, сел на кровать и огляделся. Все в этой комнате по-прежнему напоминало о детских годах Джонатана: сидящая на книжной полке плюшевая собачонка, тощая и потертая, резной деревянный ящичек с игрушками, который мы с Нэнси подарили ему на Рождество и в котором он хранил свои тайные вещи. Помню, в тот момент я почувствовал прилив грусти, смешанной с радостью, ибо мне показалось, что Нэнси возрождается к жизни. Ведь раньше она вообще отказывалась прикасаться к чему-либо в этой комнате, желая оставить все в точности так, как было.

– Мусор всякий хочу сюда сложить… – Она потрясла передо мной черной сумкой. Я сделал глоток, поставил чашку на ночной столик и открыл ящик. При виде старых батареек и мелочи я улыбнулся: все было точь-в-точь как у меня в таком же ящичке такого же ночного столика, за вычетом разве что нетронутой пачки с презервативами. Я ссыпал содержимое ящика в сумку и встряхнул ее – так, чтобы презервативы оказались внизу. Мне не хотелось, чтобы Нэнси их увидела – в самом факте их невостребованности было что-то на редкость угнетающее.

Нэнси рылась в гардеробе Джонатана и в комоде со множеством ящиков, а на мою долю осталось содержимое орехового ящика в изножье кровати. Я откинул крышку и сразу понял, что тут Джонатан держал то, чему не мог найти другого места, – несколько старых игрушек, так и не съеденные леденцы, мелкие монеты, оставшиеся от рождественских подношений, какие-то предметы, напоминающие об увлечении туристическими вылазками, – оловянные тарелки и кружки, фонарь, даже старые, с треснувшей подошвой, кроссовки. Ближе к дну ящика оказались комиксы. Когда-то мы подарили ему подписку на журнал «Беано», и сейчас я подумал, что, может, стоит сохранить несколько экземпляров. И тут я увидел, что скрывалось под ними – порнография: журналы и видеозаписи. Названия и обложки производили сильное впечатление, и я исподтишка глянул на Нэнси: она, слава Богу, листала какой-то старый альбом Джонатана. Я отодвинулся на противоположный край кровати и открыл первый попавшийся журнал.

– О Господи! – невольно вырвалось у меня.

– Что? Что там? – повернулась ко мне Нэнси.

– Да нет, ничего страшного, просто живот схватило. – Я немного посидел, не двигаясь, потом встал, взял сумку и запихал в нее все содержимое ящика.

Нэнси с подозрением посмотрела на меня.

– Не волнуйся, милая, это все на выброс – главным образом всякое старье. Ничего такого, что стоило бы сохранить, честно. – Я сделал вид, что сумка гораздо легче, чем она была на самом деле, и направился прямиком к мусорным бакам. Хорошо, что это я, а не Нэнси, наткнулся на эту дрянь. Когда я вернулся в комнату, на ее коленях по-прежнему лежал старый альбом.

– Взгляни-ка. – Я подошел и сел подле нее на пол. –  Я и не знала, что он их здесь держит. Право, они совсем недурны. – Она улыбнулась, и в глазах ее блеснули слезы. Нэнси смотрела на фотографии, лежавшие пачкой в конце альбома. Я не сразу разобрал, что, собственно, она мне показывает. – Сняты крупным планом, – пояснила Нэнси. – Смотри. – Она извлекла из пачки один снимок, и я увидел, что это сильно увеличенное изображение глаза. На другом – изгиб скулы, снятой так крупно, что под кожей видны вены.

– Да, здорово, – согласился я.

– Он испытывал новый фотоаппарат, – сказала Нэнси. – Готова поспорить, что это самые первые снимки.

– Кто это? – спросил я.

Она бегло перебрала снимки и улыбнулась:

– Я. – И Нэнси стала рассматривать фотографии одну за другой, начиная с безымянных крупных планов и заканчивая снимком, на котором она была запечатлена сидящей на шезлонге в углу нашего сада. Тогда Нэнси даже не подозревала, что ее фотографируют, и теперь ей было приятно, что сын уделял ей так много внимания.

Были и другие фотографии: жанровые сценки на улицах Северного Лондона – картина городской жизни. Нэнси была права: действительно хорошая работа. Похоже, у Джонатана были немалые способности к фотожурналистике – подобно настоящему профессионалу, он умел, сам оставаясь в стороне, запечатлевать нечто подлинное и естественное. Я уверен, что тогда Нэнси еще не проявила ту пленку, что оставалась у Джонатана в фотоаппарате, но, может, именно снимки, которые она нашла в альбоме, подтолкнули ее к этому. Должно быть, она подумала, что там могут быть красивые кадры, которые стоит вставить в рамки и показывать гостям.

Я ошибся, усмотрев в разборке вещей Джонатана знак того, что Нэнси возвращается к жизни. Напротив, после этого ей стало только хуже. Она отказывалась выходить из дома. Мы ни с кем не виделись и в течение какого-то года потеряли связь со всеми своими друзьями. Они тоже оставили любые попытки общения, решив, наверное, что нам хватает собственного общества. С момента смерти Джонатана прошло примерно пять лет, когда Нэнси решила, что и меня она тоже не хочет видеть. По крайней мере какое-то время, сказала она. Ей нужно было побыть одной, и я готов был с уважением отнестись к этому желанию, но меня смущал выбор убежища – квартира Джонатана. Когда-то одна из моих теток оставила мне небольшое наследство, и мы потратили деньги на это жилище в Фулхэме. Произошло это за год до его поездки в Европу. Мы с Нэнси сочли, что будет неплохо, если к самостоятельной жизни Джонатан начнет приучаться невдалеке от родительского дома. Новоселье он справил незадолго до отъезда из Англии. Нэнси снабдила его многим из того, что могло понадобиться на первых порах – кухонной утварью, новым бельем и так далее. Помимо этого, мы отдали Джонатану то, что нам самим стало не нужно, например, письменный стол Нэнси. Она захаживала туда и давала ему уроки кулинарии – учила сына быть самодостаточным. К возвращению его ждал готовый дом, и мы надеялись, что это поможет ему определиться с ближайшим будущим. Мы надеялись, что Джонатан поступит в университет.

После его гибели Нэнси часто заходила туда, чтобы заняться уборкой. Никого в доме она в случившееся не посвящала. Может, ей казалось, что, если никто ни о чем не узнает, можно будет хотя бы в этом месте делать вид, что сын все еще жив. Она пребывала среди его вещей, вычищала помещение до блеска, словно святыню, ставила в каждой комнате свежие цветы. Первое время она еще брала меня с собой, но потом попросила не появляться. Она сказала, что от этого ей только хуже, что такие визиты лишь оттягивают миг возрождения. Все же раз в неделю я ей звонил, но потом оборвалась и эта связь. Нэнси сказала, что сама позвонит, когда будет готова вернуться домой. Мне оставалось лишь покориться, тем более что она пообещала не причинять себе никакого вреда, и что-то в ее голосе заставило меня поверить в это. В нем слышалась некая перемена, словно она начала обретать подобие душевного покоя. В конце концов позвонила мне не она, а кто-то из товарищества жильцов. И как же больно было мне убедиться в том, что все это время я ничего для нее не делал.

Оказывается, Нэнси нарушила свое обещание. Соседи жаловались на состояние мест общего пользования, на вонь, исходящую из квартиры. Я клял себя за слабость и уступчивость – за то, что не забрал ее домой. Открывая дверь в квартиру ключом, которым я так часто отказывался пользоваться, я был уверен, что найду Нэнси мертвой. Она лежала на диване с закрытыми глазами, но слабо дышала. Действительно, воздух в квартире был тяжелый и гнилостный. В туалете давно уже не убирали, но главным образом вонь шла от набитого отходами мусорного бака, стоявшего у входа. Она собиралась вынести его, но у нее просто не хватило сил, и он так и стоял на месте неделями, а его содержимое вылезало из-под крышки на пол и, казалось, готово было само проложить себе путь на лестницу. Она сказала, что у нее рак. Просто равнодушно сообщила, хотя ей было больно, давно уже было больно, и эту боль она терпела, а возможно, даже и лелеяла. Боль – это именно то, чего она ждала. Рак заполнил пустоту, образовавшуюся после смерти Джонатана. Я ненавидел эту квартиру, и мое появление там, в тот день, когда я обнаружил рукопись, стало первым за все годы, прошедшие после того, как я отвез Нэнси домой.

Я уверен, что, говоря Кэтрин Равенскрофт, будто она «потеряла мужа», Нэнси имела в виду именно то, что мы больше не живем вместе. На какое-то время мы действительно потеряли друг друга. Но я всегда считал, что это не она меня, а я ее потерял. И думал, что в своем ощущении одиночества был одинок, так что прочитать в ее дневнике, что и она тоже была одинока, для меня стало большим облегчением. Ей не хватало меня не меньше, чем мне не хватало ее.

Я отвез ее домой, ухаживал за ней, и она немного ожила. Нэнси протянула еще два года – совместной со мной жизни. Я по-прежнему работал в частной школе и должен признать, что в какой-то мере вымещал свои беды на детях. Сиделки, которых присылала компания «Макмиллан», были безупречны: пока я был на работе, они ревниво следили за тем, чтобы Нэнси ни в чем не нуждалась. Она, впрочем, никогда и ни на что не жаловалась. Повторяю: Нэнси лелеяла свое страдание. Чего-то в этом роде она и искала, чего-то материального, во что можно было вонзить ногти.

И вот она ожила и стала моим постоянным спутником. Я регулярно слышал ее голос и разговаривал с ней. Я рассказал ей о телефонном звонке и страхе, который сквозил в голосе этой шлюхи. У нас с ней больше не было секретов. И Нэнси не терпелось знать продолжение, нам обоим не терпелось. Нам хотелось не только слышать, что ей страшно, но и видеть этот страх собственными глазами.


Глава 30 | Все совпадения случайны | Глава 32