на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

Loading...


Н, Ставров Вторая

МИРОВАЯ

Н.П.Ставров

Вторая

МИРОВАЯ

Великая

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ

В ТРЕХ ТОМАХ

ТОМ ВТОРОЙ

ГЛАВЫ IV-VI

МОСКВА 2006

ISBN 5-94681-008-1 © Н.П. Ставров, 2006

ISBN 5-94681-008-1(2) © Вторая Мировая—

Великая Отечественная

“Август-Принт” заказ № 078

ГЛАВА IV.

Холокост


Войне между Германией и Россией предшествовала финская военная кампания. Официальной причиной начала военных действий на Карельском перешейке была объявлена необходимость обезопасить Ленинград и его промышленность, так как Финляндия отказалась выполнять территориальные предложения СССР. Кремлёвский синедрион принял решение: «бессмертные идеалы» коммунистического интернационализма сыграют свою роль, а значит, и финская кампания будет лёгкой. Надежды возлагались на один из главных догматов коммунизма, что стоит-де Советской власти оказаться на территории Финляндии, финские пролетарии при поддержке «товарищей» тут же прогонят «проклятых буржуев» и свергнут, как тогда писали в советских газетах, «фашистско-буржуазное правительство». Начало финской войны ознаменовал лозунг: «помочь рабочему классу Финляндии». В первом же захваченном городе были сформированы органы новой власти, которой Красная Армия и должна была содействовать в восстановлении «попранной социальной справедливости». Всё шло согласно теории, разработанной ЦК и ГлавПУ РККА. Но финские, так сказать, «братья по классу», более чем кто-либо в Европе осведомлённые о положении вещей в СССР, почему-то уклонились от братских объятий Советской власти и встретили Красную Армию с оружием в руках.

В карельских лесах коммунистическое руководство СССР решало свою самую важную задачу: уничтожение России, православного русского народа военными методами. Мы приведём

здесь отрывок из воспоминаний Владимира Осипова, известного, как говорили во времена «развитого социализма», «антисоветчика». В 1961 году он был арестован и попал в «Дубрав-лаг» — печально знаменитую систему Мордовских лагерей. Вот что Осипов пишет:

«Когда я уходил на зону, мне говорили: "Кто посидит на десятке ("десяткой" называли лагерь особого режима в посёлке Ударный), становится сторонником Салазара или Франко". Именно там со мной произошёл идейный переворот, но не потому, что я узрел низы человеческой природы, а совсем по другому поводу.

Один эстонец, с которым я общался в рабочей зоне,—в ней, в отличие от жилой, можно было свободно перемещаться, камер там не было, мы строили какое-то кирпичное здание,— рассказывал мне о боях в советско-финской войне. Советских солдат, то есть молодых русских ребят из деревни, иссечённой коллективизацией, посылали фронтальной атакой на финские укрепления. Пулемёты косили их цепь за цепью, а их толкали и толкали вперёд. Скосят одну цепь бойцов, появляется вторая, третья, четвёртая... пулемёт раскалён, у финского пулемётчика с ладоней сходит кожа от ожогов, а они идут и идут, уже гора трупов, а конца не видно. Их командиры не применяют артиллерию, авиацию, не приказывают обойти с фланга, с тыла. Нет, только во фронт—под яростный огонь, на верную смерть.

Я был потрясён рассказом. Мне было наплевать на цели той войны, я понял одно: никому нет дела до русского народа. Нет жалости к этому народу, к моему народу. Я почти не спал в ту ночь и утром встал русским... Я понял, что до конца дней буду служить своей Родине и своему народу. Прежний аморфный, беспечный патриотизм превратился в дело и смысл моей жизни. Вслед за этим я довольно скоро стал православным. С тех пор прошло тридцать восемь лет, мои взгляды—те же»1.

Те, кто пережил военную кампанию в Финляндии, не могли не задуматься о причинах происходившего. И это очень хорошо понимали организаторы войны. Именно поэтому пленные красноармейцы, переданные советским властям финской стороной после окончания военных действий, так никогда и не вернулись домой... Ни один человек...

Красная Армия вступила в ту войну, начавшуюся в конце ноября 1939-го, в летнем обмундировании. Краткая Советская Энциклопедия издания 1943 года сообщает, что в Финской войне «советские войска потеряли 48 475 человек убитыми и 158 863 — ранеными». Однако документы Государственного архивного фонда СССР об укреплении обороноспособности страны накануне Великой Отечественной войны содержат другие данные: «За 105 дней советско-финляндской войны Красная Армия потеряла 289,5 тысяч человек, из них 74 тысячи убитыми и 17 тысяч пропавшими без вести. Остальные — раненые и обмороженные. Потери финнов составили 19 576 убитыми, раненые — 43 557, пропавших без вести 3276. Всего 66 406 человек».

И всё-таки эта статистика не является точной. За 105 дней советско-финляндской войны РККА понесла безвозвратные потери: убито и умерло на этапах санитарной эвакуации— 65 384 человека, пропали без вести — 19 610 (из которых значительную часть представляли попавшие в плен; из этого числа 5468 после окончания военных действий были репатриированы в СССР; 99 человек добровольно остались в Финляндии— 8 командиров, 1 младший командир, 90 солдат). Таким образом, 14 043 человека из 19 610 пропавших без вести следует считать погибшими. Кроме того, из 248 090 военнослужащих (ранения, контузии, обморожения и ожоги в ходе военных действий той войны) 15 921 человек умерло от ран и болезней в медицинских учреждениях.

Всего безвозвратные потери РККА в советско-финляндской войне (убитыми, погибшими, умершими от ран) составили на 1 марта 1941 года 95 348 человек. Однако на тот момент в госпиталях находились ещё 13 041 — раненые, исход лечения которых не определился ’.

'Данные приведены по: «Гриф секретности снят». М.: Воениздат, 1993. С. 101.

| Николай Смеляков2 воевал командиром танковой роты. Он выжил, впоследствии написал книгу «Зимняя война», которая в 1994 году была издана на финском языке в Финляндии, не у нас. Смеляков в бесхитростных словах рассказал простую правду той войны:

«После заключения мира нашим особым службам пришлось заниматься эвакуацией убитых. Круглосуточно, в течение десяти дней, вывозили исковерканные трупы погибших. Их было много, очень много... Мне приходилось эвакуировать подбитые танки и технику. Эти дни были самыми тяжёлыми в моей жцзни».—С учётом пополнений советские войска насчитывали полтора миллиона человек; у финнов к концу войны, с учётом пополнений—четыреста тысяч, половина из которых—в гражданской одежде, то есть резервисты.

Смеляков сообщает: «Обе стороны принимали лихорадочные меры подготовки к боевым действиям. Каждая из них считала, что она ведёт справедливую борьбу: Советский Союз — за обеспечение безопасности Ленинграда и всего Северо-Западного сектора, Финляндия — за свою свободу и независимость. Этому, естественно, соответствовали призывы-обращения. Мне приходилось читать наши, советские листовки в ночь с 29-го на 30 ноября 1939 года. Отпечатаны они были скоропалительно, на плохой бумаге и небрежно. Это почему-то осталось в памяти больше, чем само содержание стандартного характера. Возбудить воодушевление личного состава Красной Армии такие слова, конечно, не могли».

Прервём на краткое время рассказ командира танковой роты Николая Смелякова, чтобы процитировать приказ Ман-нергейма, командующего финскими войсками:

«Президент республики 30 ноября 1939 г. назначил меня главнокомандующим оборонительных сил Финляндии.

Славные солдаты Финляндии! Я принимаю это поручение в момент, когда враг наступает на нашу страну. Вы знаете меня, я знаю вас и знаю, что каждый из вас готов выполнить свой долг, не щадя жизни...

Мы сражаемся за дом, за веру и Отечество.

Маннергейм».

Маннергейм когда-то был царским генералом, русским генералом, и Финляндия когда-то была частью Великой России...

А вот другой приказ, другой войны, которая была названа советской «Великой Отечественной». Его составил генерал-лейтенант Г. Н. Соколов, командующий 2-й ударной Армией. Приказ № 14 от 19 ноября 1941 г.:

«1. Хождение, как ползанье мух осенью, отменяю и приказываю впредь в армии ходить так: военный шаг—аршин, им и ходить.

2. С едой не ладен порядок. Среди боя обедают и марш прерывают на завтрак. На войне порядок такой: завтрак — затемно, перед рассветом; а обед — затемно вечером. Днём удастся хлеба или сухарь с чаем пожевать — хорошо, а нет — и на том спасибо, благо день не особенно длинен...»

Заканчивался этот приказ так: «Холода не бояться, бабами рязанскими не обряжаться, быть молодцом и морозу не поддаваться. Уши и руки растирать снегом...» 1

И подпись: «Командующий 2-й ударной Армией генерал-лейтенант Соколов»1. !

Трудно сказать, чего в этом «приказе» больше, — цинизма или презрения по отношению к тем, кто был приговорён умереть в рядах 2-й ударной. — Впрочем, генерал-лейтенант Соколов, составляя этот «боевой» приказ, не был оригинален. В определённом смысле он следовал директиве вождя, красноречиво заявившего в декабре 1940 года на армейском совещании перед высшим командным составом РККА: «Чаёк с сухарями — это уже и пища», естественно, красноармейцев, а не командиров и комиссаров.

Для полноты картины приведём ещё один военный документ. Это заявка от 29 сентября 1941 года на получение продовольственных товаров для членов Военного Совета (то есть высшего политического состава, комиссаров) Западного фронта.

«№ ВС/2309

Начальнику Главвоенторга тов. Зайцеву.

г. Москва.

Для проведения ряда мероприятий Военным Советом Западного фронта прошу Вашего распоряжения об отпуске:

1. Фруктов разных (виноград, груши, яблоки, апельсины, мандарины и консервированные фрукты).

2. Рыбных изделий (балык, сёмга, тешка севрюги), икры.

3. Консерв рыбных (шпроты, сардины, кильки, бычки).

4. Винно-водочных изделий—на 3000 рублей.

5. Кондитерских изделий в ассортименте.

6. Пива и фруктовых вод.

Секретарь Военного Совета Западного фронта батальонный комиссар Астапов»3.

Итак, для бойцов РККА: «завтрак — затемно, перед рассветом; а обед—затемно вечером. Днём удастся хлеба или сухарь с чаем пожевать — хорошо, а нет — и на том спасибо...» Для комиссаров РККА — «мероприятия» по поглощению сёмги, балыков, севрюги, фруктов, икры, винно-водочных изделий и т. д. и т. д. Напомним, что заявка комиссаров Западного фронта поступила буквально сразу же после катастрофы под Киевом^ немцы окончательно сломили сопротивление окружённой группировки войск Юго-Западного фронта 27 сентября, противник захватил 665 тысяч пленных,—в семь раз больше, чем капитулировало немцев в составе 6-й армии в Сталинграде4.

А что же собственно Западный фронт? С 12 сентября на должности командующего Западным фронтом находился генерал Конев. Весь август и сентябрь его войска, как, впрочем, и войска Брянского фронта, пытались проводить частые наступательные операции, следствием чего были только огромные потери. Но 29 сентября комиссары — члены Военного Совета Западного фронта затребовали — «для ряда мероприятий»— шикарный стол (только винно-водочных изделий на 3000 рублей. Для справки: в 1941 году добротное демисезонное пальто стоило в среднем 377 рублей, мужской костюм—367 рублей1). А на следующей день, 30 сентября, «мероприятия» начались— немцы перешли в наступление на Москву, операция «Тайфун» вступила в фазу исполнения.

Но вернёмся в 1939 год. Финляндия. Война. Подготовка к Великой Отечественной.

Николай Смеляков вспоминает: «Танк Т-26, стоявший у нас на вооружении, был со слабой бронёй 45 мм. У финнов противотанковые 37-мм пушки, которые прошивали броню нашего танка, как горячий нож сливочное масло.

Первый бой. Хорошо слышны щелчки пуль о корпус танка. Короткие очереди, напоминающие звуки швейной машинки. Торопливо вращаю перископ, до боли напрягаю зрение—стараюсь обнаружить, откуда ведут меткий огонь финские стрелки. Но противника не вижу. Маскировка в финской армии— настоящее искусство, с помощью которого Бог бережёт жизнь. Огонь продолжается. Всё больше наших ребят убито и ранено, но помочь ничем не могу. Мерзкое чувство: ты хорошо вооружён, умеешь управлять, метко стрелять, нет ограничений в боеприпасах, а не в состоянии обнаружить врага. Бессилие, чувствуешь свою бесполезность, нелепость своего участия в бою.

Первое, с чем мы столкнулись,—это отсутствие организации технического обслуживания на марше. Мой командирский танк выходил из строя дважды из-за поломки пустяковой детали карбюратора, в запасе которой не оказалось. Выручала солдатская смекалка. Всё труднее становилось подвозить боеприпасы и продовольствие. Финны почти безнаказанно организовывали заторы. Тактика типична: выводили из строя переднюю и заднюю машины, караван останавливался. Потом расстреливали и сжигали машины с боеприпасами, продовольствием, обмундированием, цистерны с горючим, убивали водителей... Дорога, подобно слабому ручейку, едва поддерживала боеспособность частей. В такой обстановке воевала не только наша 54-я, но и 44-я дивизия. В период сильных морозов финские войска сумели остановить продвижение 44-й дивизии, расчленить её на отдельные части. Затем они окружили их и уничтожили. Такая же судьба ожидала и 54-ю дивизию.

Начальник Главного Политического Управления Красной Армии Мехлис с ведома Москвы устроил над командованием дивизии военно-полевой суд. После 50-минутного разбирательства командир дивизии, начальник штаба и начальник политотдела дивизии были расстреляны перед строем.

По числу самолётов наша авиация намного превосходила авиацию противника. Однако пасмурная погода, которая бывала очень часто, считалась нелётной для нашей авиации, но оказывалась вполне подходящей для противника. Финские одиночные самолёты неожиданно появлялись из-за леса и на небольшой высоте сбрасывали бомбы, — в основном с целью нарушения связи. Наши связисты применяли удивительно толстые и почему-то чуть ли не чёрного цвета провода, а не белые, как это требовали правила маскировки в зимнее время. Эти чёрные верёвки связи являлись отличной целью и одновременно служили прекрасным ориентиром: чем крупнее штаб, тем больше проводов тянулось к нему. Невольно вспоминается служба в Забайкалье, там на учениях в летний период применялись жёлто-зелёные телефонные провода, а зимой белые.

Вот ещё одна деталь. Как-то старшина роты — на нём лежала обязанность снабжать личный состав питанием — рассказывал бойцам, чем отличаются наши галеты от финских. Он действовал, как опытный лектор, имея для сравнения галеты. "Наши галеты,—говорил старшина,—из первоклассной пшеничной муки, имеют приятный белый цвет и очень хороши на вкус, могут долго храниться. Финские галеты имеют коричневый цвет, как наш чёрный хлеб, менее вкусны и выглядят неаппетитно". Дождавшись, когда старшина кончил свою "лекцию", наш военврач разъяснил ему, что финская галета, кроме ржаной муки, содержит нужные витамины, в том числе и от цинги. Их пищевая ценность выше наших галет, в которых только мука.

Сухари —это мелочь,—скажет верхогляд, забывая, что на войне нет мелочей. Наши интенданты решили потчевать нас свежемороженым хлебом в виде целых буханок, напоминающих по форме и твёрдости шлакоблоки. Этот хлеб рубили топором. Танкисты, если было время, отогревали его на выхлопной трубе».

Бывали и другие мелочи. Об одной такой «мелочи» в нескольких словах упомянул маршал К. А. Мерецков в своих воспоминаниях5. Чтобы ударить противника с фланга, кавалерию направили по льду Финского залива. Однако лошади были не подкованы: они скользили и падали на льду. Атака сорвалась. Неорганизованность и непредусмотрительность были поразительные. Воронов, впоследствии главный маршал артиллерии, скупо поведал о другой «мелочи». 29 декабря 1939 года, когда уже трещали морозы, в Ставке командования началось обсуждение вопроса обмундирования. Зима в Карелии очень сурова, а красноармейцы были одеты в суконные будёновки, сапоги и шинели. Ставка дала Новосибирскому обкому ВКП(б) срочный заказ на 150 тысяч шапок-ушанок6.—Ровно в десять раз меньше, чем было нужно.

«Наша разведка увлекалась правилом, — продолжает Сме-ляков, — что противник глуп. Командующий Ленинградским военным округом генерал Мерецков жаловался, что Генеральный штаб не предоставил ему данных о линии Маннергейма, как будто в его распоряжении не существовало сил военной разведки. Следствие: Красная Армия начала бои без должных разведданных и понесла гигантские потери. Советские войска имели мощную артиллерию большого калибра, но она применялась не по целям: стреляли по площадям». В это трудно поверить, но это так. Начальник Главного Артиллерийского Управления Красной Армии генерал Н. Я. Яковлев сообщает о ведении боевых действий в Финской войне: «Мощная артиллерия стреляла не по конкретным целям, а по площадям. Крушили скалы, кажется, всё сметали с лица земли — и никакого эффекта: продвижение пехоты и танков не обеспечивалось. Расход боеприпасов, износ пушек были огромны». Яковлев пишет: «Я был обескуражен малой результативностью артиллерийского огня»1.

Продолжим рассказ Николая Смелякова: «Мы столкнулись с армией, подготовленной для действий в этих условиях. Она имела хорошо обученных бойцов, многочисленные отряды лыжников. Мы столкнулись с финской природой, суровой зимой, сорокаградусными морозами. На войне смерть. Видеть убитых бойцов, охваченных крепким финским морозом,— тяжело и привыкнуть к этому невозможно.

Неотрывно вспоминаю о своей маме. Она осталась одна в небольшом городке на Рязанщине. Конечно, она не знала, как воюет её единственный сын. Знаю, что постоянно молится обо мне и каждый день ждёт письмо с фронта. Мои письма хранит. Читает их по складам, так как образование её — один год в Спасской церковноприходской школе Рязанской губернии. Пишу короткие письма по-печатному, выбирая для этого любую свободную минуту. Мысленно представляю её лицо, как с волнением медленно читает слова о том, что сын её жив и здоров, хотя, пока она ждёт очередное письмо, обстоятельства могли обернуться так, что её сына уже закопали кое-как, просто в глубоком снегу...»

Николай Смеляков не погиб в той войне, когда 74 тысячи* молодых русских ребят было убито, 17 тысяч пропало без вести... Общие наши потери, включая раненых и обмороженных, составили почти 300 тысяч человек...

Приближалось 22 июня 1941 года...

Сталин предсказывал, что нападение Гитлера на СССР вызовет падение буржуазных правительств в Европе, так как пролетарии всех стран непременно встанут на защиту Социализма. Однако, к удивлению рядовых советских коммунистов и трудящихся, не пало ни одно буржуазное правительство и не вспыхнула ни одна революция.

Сталин назвал войну, вступившую на русскую землю 22 июня, «Отечественной». Действительно, последующие события показали, что речь идёт о существовании государства и народа. Об эфом говорили и беспримерные жертвы России.— Эта война унесла гораздо более двадцати миллионов жизней русских людей. Но война, начавшаяся на рассвете 22 июня 1941 года, была продолжением Отечественной войны, которая шла давно, очень давно. Уничтожение России осуществлялось и в двадцатые и в тридцатые годы. Всё это время шла самая настоящая Отечественная война,—вот почему первые месяцы после нападения Германии на СССР многие русские люди наивно полагали, что, может быть, «крестовый поход» от 22 июня 1941 года, явится освобождением, которое даст измученной России «гуманный» Запад, «культурная» Германия.

В 1952 году во Франкфурте на Майне вышла книга Александра Казанцева с запоминающимся названием: «Третья сила. Россия между нацизмом и коммунизмом». Казанцев был одним из тех, кто воевал и против большевиков и против немцев. Наблюдения человека, оказавшегося вовлечённым в трагические события тех лет, имеют силу и достоинство документа:

«В начале войны, в первые месяцы, на вопрос: "Гитлер или Сталин?" миллионные массы русского народа, в том числе и значительная часть кадровой армии, недвусмысленно высказалась за Гитлера. — Не потому, что они предпочли коммунизму национал-социализм, а потому, что в жесточайших условиях советского террора терпеть дальше было уже невозможно.— Перед войной в концлагерях насчитывалось до шестнадцати миллионов человек. Нужно побывать в России, посмотреть на людей; увидеть, до чего довела их Советская власть, чтобы не удивляться, что даже в Гитлере они видели освободителя.

Вскоре после приезда в Берлин,— продолжает своё повествование Казанцев, — я встретился с ленинградцем, в начале войны перешедшим линию фронта со своей семьёй. Его рассказ, одно из первых впечатлений о "той стороне", запомнился мне почти дословно.

"Мы, ленинградцы, народ особый. Наш город, в пределах советских возможностей, считался, знаете ли, этакой негласной оппозицией. Так вот, в семейном кругу или в кругу совсем близких друзей мы частенько говорили, что спасёт нас только война и что воевать против Советской власти будет, конечно, только Германия... 22 июня мы встретили как наше освобождение... Скоро прилетели и первые немецкие самолёты. Весь Ленинград, как снегом, засыпали листовками. С большим риском, помню, охотились мы за ними. Ловили из открытых окон, лазили даже по крышам.— Вот она, весточка долгожданная из потустороннего мира, из культурной, гуманной Европы... Читаем и глазам не верим. Сверху крупно написано: "Переходите к нам" — и изображён красноармеец с поднятыми руками. Дальше опять картинка — опять красноармеец, на этот раз с кружкой пива и подпись: "Есть что выпить".— И, наконец, ещё картинка, опять красноармеец, неуклюже держащий в растопыренных пальцах сигарету. Надпись ещё выразительнее— "Курить разрешается" и три восклицательных знака...

Прочли мы это и долго, помню, смеялись над грубостью советской пропаганды. Ну, Боже мой, совершенно же ясно: самолёты были советские, с накрашенными немецкими крестами на крыльях. Дескать, вот, полюбуйтесь на ваших освободителей, чем соблазняют они вас — кружкой пива и папиросой... Дня через два самолёты прилетели снова. Разбросали те же листовки, но уже вперемежку с бомбами. Верите, нам стало страшно, страшно и одиноко, страшнее, чем от бомб, которые рвались в жилых кварталах. — Неужели двадцать лет веры в освобождение России были самообманом?..»1

Этот рассказ эпохи Второй Мировой—Великой Отечественной напоминает эпизод, записанный в «Чёрную книжку» Зинаидой Гиппиус. Гиппиус принадлежала к тому поколению, которое было свидетелем событий Великой Отечественной периода «Великого Октября» и которое могло делать определённые выводы в 1941-м, тем более, что эти выводы напрашивались сами собой. В 1919 году Петербург ещё не превратился, по крайней мере по названию, в «город Ленина». В пятую годовщину I Мировой войны Гиппиус записала в дневник:

«Посреди улицы медленно собираются люди. Глядят вверх. В чистейшем голубом воздухе—круглые белые клубочки. Это "наши" (большевистские части) стреляют в небо по будто бы налетевшим "вражеским" аэропланам. На белые ватные комочки "наших" орудий никто не смотрит. Глядят выше, ища "врагов". Кто "они"? Белая армия? Союзники — англичане или французы? Зачем это? Прилетают любоваться, как мы вымираем? Люди гробово молчат. Вот баба шепчет соседке: "И чего они летают-летают... Союзники тоже... Хоть бы бумажку бросили, когда придут, или что..." Тихо говорила баба, но ближайший "инвалид" слышал. Он: "Чего бумажку, булку бы бросили, вот это дело!" Баба вдруг разъярилась: "Булки захотел, толстомордый! Хоть бы бомбу шваркнули, и за то спасибо! Разорвало бы окаянных, да и нам уж один конец, легче бы!" Сказав это, баба крупными шагами, бодрясь, пошла прочь. Но я знаю — струсила. Хоть не видать ничего "такого" около, а всё же... Легче всего попасть на Гороховую (ЧК), а там каюк. Это и бабам хорошо известно.

Пальба затихла, кучка стала расходиться. Зачем эти праздные налёты? Вчера, говорят, было то же самое.

Установлено бессменное дежурство, день и ночь. Дежурят все жильцы дома по очереди, где барышни на доске, где дитя, где старик. Под одними воротами видела дежурящую интеллигентного обличил старуху. Сидит покорно, защищает, бедная, свой "революционный дом — красный Петроград" от "белых негодяев"... которые даже не наступают»7.

Немцев ждали — как освободителей от ига большевизма, как носителей какого угодно, но порядка, который неизбежно прекратит вакханалию кровавых казней и уничтожения народа. В 9-м томе Архива Русской Революции были опубликованы записки Н. Плешко, до 1917 года исполнявшего обязанности

товарища прокурора окружного суда: «Из прошлого провинциального интеллигента». В главе «Большевики» Плешко очень точно описал чувства, возникавшие в душе русского человека, оказавшегося в Совдепии и обречённого ожидать немцев:

«В воздухе начали носиться сначала неясные, а потом всё более и более настойчивые слухи о приближении немцев, двинувших свои войска на помощь "Украине в борьбе её с моска-лями-болыпевиками". И как ни печально сознаться, слухи эти встречались в большинстве случаев с чувством скрытого удовлетворения. Все так устали от произвола и насилия, что готовы были с радостью приять мир и спокойствие хотя бы из рук немецкого вахмистра. Но вот, когда наступил этот день, кто-то как бы сжал сердце холодной рукой. Я стоял на тротуаре в молчаливой толпе народа и смотрел, как они шли стройными, тяжёлыми рядами, уверенные в своей мощи. Сначала прошла кавалерия, блистая чистотой амуниции и сбруи на прекрасных, холёных лошадях с упитанными самодовольными офицерами впереди. За ними, громыхая, прошла в образцовом порядке артиллерия, а там тяжёлая медлительная пехота и аккуратные обозы. Они идут спасать нас от нас же самих, вчерашние наши враги, давшие по милости изменников и предателей нашими друзьями. Я смотрел на них и чувствовал, как что-то комком подступало к горлу, и слёзы катились у меня из глаз. Я не вытирал их, я не стыдился их, ведь плакал я тогда о Великой России, не знавшей ни "самостийной" Украины, ни множества возникших самостоятельных республик с авантюристами и проходимцами во главе, строившими своё благополучие на на- . родной темноте и несчастье своей Родины.

С приходом немцев окончилась боязнь за жизнь, за имущество, но началась мука нравственная оскорблённого национального достоинства. К этому времени присоединилась ещё тревога за семью, которая осталась там, где царили большевики»8.

Петроград был во власти большевиков. В «Чёрной книжке» Гиппиус писала: «Границы плотно заперты. В "Правде" и "Известиях" — абсолютная чепуха. Что-то всё делается, делается, мы чуем, а что—не знаем. Ощущение лжи вокруг—чисто физическое. Как будто какая-то холодная и липкая струя.

Яркий день. Годовщина (пять лет!) войны. С тех пор почти не живу. Большевистская власть в России—порождение, детище войны. ИГпока она будет — будет война. Гражданская? Только двойная: и внешняя и внутренняя. И последняя в самой омерзительной форме террора. О, как я ненавидела её всегда, этот европейский позор, эту бессмысленную петлю, которую человечество накинуло на себя! Я уже не говорю о России. Я не говорю и о побеждённых. Но с первого мгновения я знала, что эта война грозит неисчислимыми бедствиями всей Европе; и победителям, и побеждённым. Как будто мы не знали до всякой революции, что большевики—это перманентная война, безысходная война»9.

Зинаида Гиппиус ошиблась только в одном: революция — это и есть война, а «большевики» — только плановый этап Мировой Революции. Говоря в точных терминах математики, война—это функция революции.

Небывалые успехи немецких армий летом 1941 года объясняются тем, что народ, в том числе и огромная часть кадровой армии, отказался защищать большевизм, поверив немецкой пропаганде, что война идёт только против коммунизма. «Мы боремся не против русского народа, а только против большевизма», — утверждали миллионы сброшенных с самолётов листовок, десятки радиостанций и сотни газет. В первые месяцы многие переходили на сторону немцев с оружием в руках. Города и сёла нередко встречали немецкие части с хлебом-солью—как освободителей, с хоругвями и иконами.

На самом деле война — с обеих сторон, и Гитлером и Сталиным,—велась на уничтожение русского народа и России.

В конце декабря 1941 года на Восточный фронт была отправлена первая партия чиновников Восточного министерства, руководимого Розенбергом. Перед отправкой Розенберг произнёс напутственную речь: «Вы едете представителями германского народа в завоёванные немецкими солдатами области Востока. Вы встретитесь там с тяжёлыми проблемами, нуждой и голодом, в которых живёт население. Не подходите ко всему этому с нашей немецкой точки зрения — это особый мир. Вы должны помнить: русский человек—это животное, он им был, он им и остался. Вы должны заставить его работать ещё больше. Он должен быть вьючным скотом при построении великой Германской Империи. Вы там увидите страдания — русский человек любит страдать — это особый склад его патологической души». — Инструкция Розенберга была отпечатана в виде десяти заповедей.

Гудериан в своих «Воспоминаниях солдата» записал случай, оставивший глубокий след в его душе. Это произошло 3 октября 1941 года. В тот день его танковая дивизия взяла Орёл; именно тогда состоялся разговор, произведший на немецкого генерала неизгладимое впечатление. Гудериан писал: «О настроениях, господствовавших среди русского населения, можно было судить по высказываниям одного старого царского генерала, с которым мне пришлось беседовать в те дни в Орле. Он сказал: "Если бы вы пришли двадцать лет назад, мы бы встретили вас с большим воодушевлением. Теперь слишком поздно. Теперь мы снова стали оживать. Теперь мы боремся за Россию, и в этом мы все едины!"»1.

Может быть, тот бывший царский генерал выразил в этих словах только своё, субъективное, личное понимание происходившего? Может быть, начальный период войны для все» остальных русских людей — по обе стороны фронта—был всё-таки другим? Чтобы понять смысл сказанного бывшим царским генералом, о котором упоминает Гудериан, нужно быть русским человеком.

«Начиная с декабря 1941 года на вокзалах и улицах больших городов Германии всё чаще и чаще можно было наблюдать необычайно грустное зрелище — траурные процессии привозимых на работу в Германию русских людей. До слёз убогих, почти лишённых одежды, за спиной мешки и котомки, в руках —самодельные сундучки. Женщины в платочках, мужчины — в кепках и картузах. И родные русские глаза, иногда выцветшие от горя, иногда полные молодого задора. На полу-лохмотьях "спинжаков" и кофточек — и то и другое какого-то неуловимой?-' цвета — на груди оскорбительно новый лоскут материи и на нём буквы "ОСТ". Это — клеймо победителя на его трофеях. Миллионы русских людей — число их к концу войны поднялось до двенадцати миллионов — были привезены на работу в Германию.

Приехав сюда, они возненавидели немцев ещё больше, потому что увидели больше. Возненавидели за обман, за бесчеловечную, звериную жестокость, с которой пришли они к нашему народу, встречавшему их как освободителей. Но вместе с тем острее, чем раньше, они осознали необходимость борьбы и против большевизма. "Проклятая Германия",—говорили они, но говоря это, не могли не видеть, что "проклятая" она для них, для русских. Они испытали на себе весь ужас немецкого рабства, но не могли не видеть, как живёт немецкий народ и другие народы Европы. Разве снилось когда-нибудь нашему колхознику в годы мира такая жизнь, какую имел немецкий крестьянин во время войны и даже накануне поражения Германии? Разве мог наш рабочий мечтать о таких условиях жизни, в каких жил европейский рабочий класс даже под игом национал-социализма на четвёртом и пятом году войны?

Привезённые в Германию русские люди оказались в положении классически безвыходном. Для них были непримиримыми врагами и фашисты и коммунисты. Борьба против Красной Армии?—Но там были такие же русские люди. Сердцем они предчувствовали радость от сознания, что скоро русский солдат пройдёт победителем по улицам Германии, что пропитанная русскими слезами и кровью земля узнает, что значит возмездие. Но они понимали, что победа, купленная русской кровью и трудом, будет использована для ещё большего закрепощения русского народа. Они радовались каждому сообщению с фронта о поражениях немцев, но не могли не видеть, как в освобождённых Красной Армией городах и сёлах вырастают виселицы и намертво завинчивается пресс коммунистической диктатуры»10.

Сталин предельно цинично и с предельной откровенностью сказал Рузвельту и Черчиллю, что для осуществления II Мировой войны «Великобритания дала время, Америка—деньги, Россия — кровь»11. Это было правдой, жестокой правдой о той войне, осуществлённой богоборцами из Вашингтона, Лондона, Кремля и Берлина. Англия сыграла роль солиста, подводя Европу к войне; европейские правительства послушно исполнили свои партии. И война разразилась — совершенно согласно планам продвижения Мировой Революции. Америка финансово подготовила проявление III Рейха; затем «родина демократии» Новейшего времени обеспечила масштабную кровавую бойню разразившейся войны, переключив главный денежный поток на помощь СССР. В свою очередь правительство Страны Советов сделало всё, чтобы десятки миллионов рабов социалистического государства были принесены в жертву.

На Западе едва ли кто из простых обывателей понимал, что происходило в России. Русские люди знали трагическую суть войны очень хорошо.

Казанцев поведал в своей книге о разговоре, произошедшем между ним и советским офицером, оказавшимся в плену совсем не по своей воле. История вкратце такова: четыре года в советском концлагере «по делу Тухачевского», затем плен. Но вот, собственно, нехитрая повесть бывшего советского капитана:

«—Сволочи они, дорогой мой, — и нацисты и коммунисты! Одно и то же, и те и другие. И давить их надо, как чумных крыс, тоже одинаково!

— Кто же возьмёт, капитан, на себя такую серьёзную операцию?—несколько иронично сказал я.

— Вот тут-то гвоздь и забит!—Некому! Нужно бы нам, русским, народу, да силёнок у нас нет. Вот в этом и дело.

Никакого отношения к заговору Тухачевского капитан не имел. Взяли его, как брали многих других таких офицеров.

Посадили в тюрьму, на допросах до полусмерти избивали. Выбили зубы, сломали рёбра и, не добившись признания (формального основания для расстрела), посадили на десять лет. В первые дни войны их, целую партию офицеров, сидевших по тому же "делу Тухачевского" и не имевших к нему никакого отношения, привезли в Москву.

—Приводят в комнату. Сидит, знаете, эдакая наглая скотина, глаза щурйт. Вкрадчивым голосом начинает мне объяснять, что, вот, дескать, Родина в опасности, что мы все должны встать на её защиту, а потом уж, после войны, разберёмся, кто прав, кто виноват. И Коммунистическая партия и Советское правительство оказывают мне доверие. Дал понять, что к аресту моему приложили, конечно, руку и "враги народа"... Выхожу из кабинета, мысли в голове вихрем. — А может быть, и действительно так?.. Ну, думаю, потом разберёмся, а сейчас надо немцев бить!.. На следующий день получил документы— и на фронт, в штаб дивизии.

Но недолго воевал капитан.

— Приставили ко мне какого-то сукина сына—лезет во всё, за каждым шагом следит. Вижу — не верят, стало быть, мне. Обидно мне стало, трудно вам сказать как. Утешаю себя: полно, поверят. Ведь люди есть разные, есть и такие, за которыми действительно следить нужно.

Скоро попали мы в окружение,— слыхали, наверное,— Минское. Много народу тогда немцы побили. Бродим мы по лесу, ищем, как пробраться к своим. Восстановили по рации связь со штабом армии. Правда, всё больше особый отдел со своим начальством разговаривает. Нервы напряжены до отказа, не спим несколько ночей. Все мысли — как пробиться. И вдруг ночью, можете себе представить, арестовывают меня... Я задремал, было всё это так неожиданно, что даже не сопротивлялся. Навалились трое, связали по рукам и ногам, караул приставили. Сижу, между собой говорят—ночью самолёт прилетит, в Москву меня приказано доставить. Лежу, знаете, я связанный и плачу; слёз не могу удержать от горечи, от обиды, от злости, от сознания глупости нашей и ещё от чего-то, не знаю... С отправкой в Москву ничего у них не вышло.

На рассвете как с неба свалились на нас немцы. Тот, что следил за мной всё время, дал в меня очередь из автомата, да промахнулся: пробил только ногу в двух местах. Тут его какой-то фриц и прикончил. А меня так, связанным, и взяли в плен. Такая вот история»1.

Конечно, говоря о русских людях, оказавшихся по ту сторону фронта, невозможно не произнести имя, ставшее символом Русской Освободительной Армии.—Это генерал Власов.

Кем был этот человек?

Советская пропаганда сделала всё, чтобы дискредитировать имя Власова. Что знали о нём советские люди?—Краткую газетную формулировку: «генерал Власов — предатель». Удивительно, но дезинформацией относительно Власова занималась и западная пропаганда. В американских, английских, французских газетах во время войны появлялись заметки, в которых сообщалось, что Власов—якобы старый царский генерал, эмигрировавший в двадцатом году из России. Иногда это украшалось живописными подробностями, он-де ещё и белый казачий генерал. Но все — и коммунисты и западная демократическая пропаганда — сходились в том, что Власов и его армия сражалась против... России, на стороне немцев.—Во всём этом ни слова правды, но самая большая ложь заключалась в последней фразе.

Кем же на самом деле был Власов?

Итак, послужной список Власова. Советский генерал, награждённый высшими орденами. Быстрое продвижение по военной иерархической лестнице. За несколько лет перед войной как крупный военный специалист он был послан с миссией комбрига Черепанова советником Чан Кай-ши в Китай. По возвращении из Китая командовал знаменитой 50-й дивизией, на учениях 1939 года признанной лучшей в Красной Армии. Портреты и статьи Власова появлялись в «Красной Звезде» и в советских военных журналах. К началу войны Власов командовал 4-м танковым корпусом, дислоцировавшимся во Львове. В направлении отступления корпуса продвижение гитлеровских дивизий было не столь стремительным, как в других местах прорыва. Позже он стал командующим киевского участка фронта, потом руководил обороной Киева. После многочисленных атак немцы обошли Киев, оставив город глубоко в своём тылу. Исполняя приказ Сталина, Власов, командуя остатками киевского гарнизона, с тяжёлыми боями вырвался из окружения.

Власов был бдним из генералов, командовавших войсками Красной Армии под Москвой. Тогда, защищая столицу, он получил повышение, став генерал-лейтенантом. Весной 1942 года, когда 2-я ударная армия попала в окружение под Ленинградом, спасать положение был послан именно Власов, но ситуация к тому времени стала уже безнадёжной. С одним из последних небольших отрядов, оставшихся от разбитой армии, Власов был взят в плен.

«Скитание по лесам с остатками разбитой армии, обречённой на гибель бездарным руководством кремлёвских владык, лагерь для военнопленных в Виннице, тяжёлые воспоминания о трагедии крестьянства в годы коллективизации,—Власов был сыном простого крестьянина,—заставило бывшего советского генерала задуматься над смыслом войны, на которую был обречён русский народ. Власов не был первым советским генералом, попавшим в плен. До него были Понеделин, Кириллов и другие, командовавшие крупными воинскими соединениями. Но Власов был первым советским генералом, ставшим в ряды народного антикоммунистического движения»1,—именно так думали многие русские люди, вставшие под знамёна Русского Освободительного Движения.

В апреле 1943 года Власов по приглашению командующего Северным участком Восточного фронта прибыл на оккупированную территорию. В Пскове, в Гатчине он выступал на митингах с жесточайшей критикой немецкой восточной политики. В Гатчине, указывая на видневшийся вдали Ленинград, он, обращаясь к собравшимся жителям, закончил свою речь такими словами: «Кончится война, мы освободимся от большевизма,

и тогда в нашем Ленинграде, которому мы вернём настоящее историческое имя, мы будем принимать и немцев как дорогих гостей». По срочной телеграмме из Берлина поездку Власова по прифронтовому участку сразу же прервали. В газетах, издававшихся в занятых областях России, было запрещено упоминать имя Власова. В немецкой печати оно не упоминалось и до этого. После прерванной поездки Власов полтора года, до ноября 1944 года, просидел под домашним арестом.

Однако Власов не понимал истинных целей Второй Мировой, он даже не подозревал, кто были настоящие организаторы вселенской бойни.

Власова нельзя идеализировать: генералаВласовасделали символом Русского Освободительного Движения миллионы русских людей, оказавшихся по ту сторону фронта. Правды ради должно сказать, что Власов вовсе не был русским политическим вождём в настоящем значении этого слова. Антикоммунистическое русское движение родилось, психологически оформилось и идейно выкристаллизовалось задолго до появления Власова на той стороне фронта. Власов лишь формально возглавил Русское Освободительное Движение, которому нужно было русское имя — как символ, как знамя. Если бы не было Власова, был бы кто-нибудь другой. Власов имел одно преимущество: он был известен по обе линии фронта. Среди , русских в Германии он стал известен как военачальник, во всеуслышание заявивший о спасении Родины — не СССР, а России. Большего от него не требовалось. И как ни скорбно говорить о том, что Русское Освободительное Движение было обречено стать жертвой, Власов совсем не собирался приносить себя в жертву, да он и не мог сделать этого...

* * *

Подлинный трагизм заключался в том, что Власов совсем не соответствовал созданному образу. Впрочем, то же самое происходило и в Красной Армии. Жуков — «маршал Великой Отечественной»—тоже был мифом, необходимым для русских

солдат. — В действительности же он был советским генералом с русской фамилией. Биография маршала, его «боевой путь», как тогда говорили, и самое главное — убеждения этого человека, которые остались неизменными до конца его жизни, свидетельствуют об этой горькой правде.

Начинали фш — и Жуков и Власов — одинаково: карателями. Жуков уничтожал крестьян Тамбовщины, восставших против продразвёрсток, обрекавших крестьянство на голод и смерть. — Власов?.. Власов, в октябре 1920-го окончивший Нижегородские пехотные курсы командного состава РККА, был отправлен на врангелевский фронт. Но добрался он туда, когда бои закончились, и молодому краскому Андрею Власову суждено было начать свой боевой путь с участия в расстрелах десятков тысяч сдавшихся белогвардейских офицеров,—по ленинской терминологии, их «ликвидировали как класс». Затем Власов, как и Жуков, уничтожал восставших крестьян, сопротивлявшихся победной поступи Советской власти. Это было во время ликвидации крестьянских восстаний Маслака и Каме-нюка. Без всякого сомнения, если бы не плен, Власов так и остался бы в плеяде «выдающихся советских военачальников», получая награды и новые повышения в чинах... В своей довоенной биографии Власов писал: «В общественной работе всегда принимал активное участие, был избран членом военного трибунала округа...»

Поясним сказанное генералом Власовым: в 1937 и 1938 годах он был членом военного трибунала в Ленинградском и Киевском военных округах. Архивы бесстрастно свидетельствуют: ни одного оправдательного приговора, который был бы вынесен по инициативе Власова... Свою автобиографию, составленную 16 апреля 1940 года, Власов заключил: «Всегда твёрдо стоял на генёральной линии партии и за неё всегда боролся».— Так Власов обретал доверие Советской власти, проходя широким путём, ведущим к генеральским погонам... Потом Китай... В Китае Власов фигурировал под фамилией «Волков». Сначала ему поручили читать лекции по основам оперативного искусства для комсостава Китайской Красной Армии. Затем Власов назначается начальником штаба советского военного советника генерала Черепанова, после чего он уже военный советник при генерале Янь Сишане12.

Вальтер Штрик-Штрикфельдт в своей книге «Против Сталина и Гитлера» с явной симпатией пишет о Власове: «Будучи военным советником при штабе Чан Кай-ши, молодой полковник познакомился с древней китайской культурой, занялся изучением китайской философии и накопил богатый политический опыт, внимательно наблюдая развитие китайско-японского конфликта»13. — Если ничего не знать о китайском периоде судьбы Власова, эти строки Штрик-Штрик-фельдта звучат весьма убедительно. Но доступ к информации о настоящей жизни полковника Власова в Китае придаёт сказанному Штрик-Штрикфельдтом горечь сатирической насмешки. В Китае Власов проявил себя как стопроцентный коммунист: ведение военно-политических интриг между Чан Кай-ши, Янь Сишанем, японцами—согласно линии ВКП(б) —он закреплял успехами в постели супруги Чан Кай-ши. Кстати сказать, боевую подругу китайскому полководцу поставили, естественно, советские спецслужбы.

На самом деле эти обстоятельства таят куда более важный смысл, чем только разведдеятельность глубоко законспирированной агентуры Интернационала. Жена Чан Кай-ши, Сун Мэйлин, происходила из еврейской семьи Сун, имевшей корни в древней кайфэновской общине иудеев Китая14 (Кайфэн, или Кайфынь,—город в провинции Хэнань, бывшая столица империи). О степени влияния мадам Чан Кай-ши свидетельствует П. П. Владимиров, записавший 22 февраля 1943 года: «В Вашингтоне — мадам Чан Кай-ши (Сун Мэйлин), которая часто выполняет роль личного представителя главы центрального правительства. Очевидно, не без её вмешательства Рузвельт принял решение об увеличении военных поставок Китаю»15. Её сестра Сун Цинлин контролировала Сунь Ятсена, выйдя за него замуж. Сунь Ятсен, свергнув китайскую монархию, стал первым президентом Китайской Республики,—как видим, с женой-иудейкой. После смерти своего супруга Сун Цинлин продолжала оставаться очень влиятельным политическим лицом в маоистском Китае, пользуясь статусом национальной героини. Сун Цинлин служила своего рода связующим звеном между властями Китая и международным правительством16.

По Штрик-Штрикфельдту, молодой советский полковник Власов успешно занимался китайской философией; в переводе с абстрактно-положительных терминов служебной характеристики это означало следующее: полковник Власов на несколько месяцев покупает себе для поддержания тонуса в трудах по изучению китайской философии шестнадцатилетнюю китаянку... Перед возвращением Власова в СССР его военно-политические успехи в Китае были оценены весьма высоко. Чан Кай-ши наградил его орденом. Супруга Чан Кай-ши тоже осталась очень довольна успехами «товарища Волкова» в области «китайской философии»: она подарила Власову золотые часы— «на память своему дорогому товарищу Волкову» — с глубокой благодарностью за уроки марксизма-ленинизма в постели. Впрочем, с советской точки зрения это ничуть не порочило Власова—таков был образ жизни настоящего советского генерала.

К слову сказать, и «гениальный маршал Жуков» был точно таким же советским, генералом и закалённым коммунистом. Его личное дело хранит свидетельства давно минувших дней— строгий выговор за пьянство и аморальный образ жизни— периода командования полком; период 1941-1945 гг., принёсший Жукову маршальские звёзды, был соответствующим.

Каков был жизненный путь человека, который волей судеб оказался во главе Русского Освободительного Движения?

17 января 1940 года Власов был назначен командиром 4-го механизированного корпуса Киевского Особого Военного Округа. Этим округом в то время командовал Жуков. Через год, 31 декабря 1941 года газета «Известия» опубликовала на первой полосе статью: «Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы». Внизу под текстом — фотографии генералов: в центре крупно—Жуков, по обе стороны — восемь генералов, среди которых и Власов. Через неделю, 6 января 1942 года он стал генерал-лейтенантом. 22 февраля награждён орденом Ленина. До 7 февраля 1942 года генерал Власов занимал пост командующего 20-й армией. 10 марта переведён в штаб Волховского фронта — на должность тактического советника 2-й ударной армии, с 15 апреля — командующий. 12 июля 1942 года Власов был взят в плен в деревне Туховечи: наступил новый период в его жизни, в конце концов приведший Власова к руководству Русским Освободительным Движением.

Каким человеком был Власов, помогает понять эпизод, связанный с покушением на Гитлера. 20 июня 1944 года в ставке Гитлера Вольфшанце («Волчье логово») полковник Штауфен-берг заложил бомбу. Покушение оказалось неудачным... Заговорщики были осуждены на смерть. Приговор вынес Народный суд Германии, председателем которого был Рональд Фрейслер, в прошлом фанатичный большевик, в своё время зверствовавший в советском ЧК. Гитлер честно называл Фрейслера: «наш немецкий Вышинский». В зал суда членов заговора ввели одетыми в старые шинели и свитера, небритыми, в брюках без ремней и подтяжек. У фельдмаршала Вицлебена отобрали даже вставную челюсть. Этот беззубый жалкий старик стоял у скамьи подсудимых, судорожно поддерживая брюки, не давая им упасть. А Фрейслер—«немецкий Вышинский» — кричал на него: «Ты, грязный старик! Что ты постоянно теребишь свои штаны?!»

Осуждённых одного за другим вешали на рояльных струнах,

перекинутых через крюки для подвески мясных туш. Крюки брали напрокат в мясных лавках... Раздетых по пояс приговорённых одного за другим вздёргивали, набросив на шею петлю из струны. Сначала тело свисало в петле; затем, по мере того как петля затягивалась, человек начинал задыхаться. Тела долго бились в^конвульсиях, брюки сползали и падали на пол... Всё снималось на киноплёнку...

Среди казнённых было много тех, кто поддерживал Власова, стремясь изменить восточную политику Германии. В их числе были К. Штауфенберг, Ф. Шуленбург, X. фон Тресков.

«В один из дней, когда шли расправы над причастными к заговору, на виллу Кибитц Вег, где жил Власов, приехал крайне взволнованный капитан Штрик-Штрикфельдт. Власов в это время пил водку с Малышкиным и Жиленковым. Капитан вошёл: —Ещё один наш друг мёртв! Фрейтаг-Лоренхофен!

—Я не знаю его,—совершенно равнодушно ответил Власов.

— Ну как же, Андрей Андреевич, это тот полковник Генерального штаба, который так часто бывал у вас...

—Не помню...—сказал Власов. —Не желаете ли водки откушать, Вильфрид Карлович?

Простодушный капитан смущённо вышел из комнаты. Через несколько минут Власов нашёл его.

—Дорогой друг, я вам однажды уже говорил, что нельзя иметь мёртвых друзей. Два лишних свидетеля (Малышкин и Жиленков), — спокойно сказал Власов. — Я ни минуты не сомневаюсь в их порядочности. Но если их когда-либо спросят: "Говорил ли капитан Штрик о заговорщиках как о своих друзьях?" Что тогда?—Потянете за собой других... Я знаю методы ЧК и НКВД, ваше Гестапо такое же...»17

Протоиерей Александр Киселёв в своей книге «Облик генерала Власова» (Нью-Йорк, 1947) приводит довольно характерный эпизод: «Как-то, будучи наедине с женой, Власов критиковал новый правительственный декрет, которому была посвящена свежая газета. Вошёл близкий ему офицер. Власов с полуслова перешёл на восторженно-восхваляющий тон по поводу того декрета, который он только что критиковал. После того как офицер ушёл, жена Власова с горячностью бросила единственную фразу: "Андрей! Разве так можно жить?!"»

Отец Александр умолчал о том, какая жена немецкого периода в жизни Власова фигурировала в том эпизоде. Это, впрочем, вполне понятно, так как всякое уточнение было бы не в пользу руководителя РОА: генерал имел нескольких жён («ппж» М. Воронова; вдова генерала СС Хейда Биленберг и «маленький ангел Оленька» — агент НКВД, весьма опытный в приёмах нелегальной работы по добыванию сведений через постель, она же «невеста» капитана Антонова, бывшего при Власове адъютантом). Однако и в этом, в принципе, нет ничего странного, если помнить, что Власов всё-таки был советским генералом. А советские генералы жили при коммунизме и до, и во время, и после войны. Не будем голословны.

В 1948 году маршал Жуков, оправдываясь перед ЦК, честно, по-коммунистически, писал: «Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой, и она нужна Сёмочкину18 для того, чтобы больше выслужиться и показать себя раскаявшимся, а меня—грязным. Я подтверждаю один факт—это моё близкое отношение к 3-вой, которая всю войну честно и добросовестно несла службу в команде охраны и поезде Главкома. 3-ва получала медали и ордена на равных основаниях со всей командой охраны, получала не от меня, а от командования того фронта, который мною обслуживался по указанию Ставки. Вполне сознаю, что я также виноват и в том, что с нею был связан, и в том, что она длительное время жила со мною. До, что показывает Сёмочкин, является ложью. Я никогда не позволял себе таких пошлостей в служебных кабинетах, о которых так бессовестно врёт Сёмочкин.

К-ва действительно была арестована на Западном фронте, но она была всего лишь шесть дней на фронте, и честно заявляю, что у меня не было никакой связи...»19

Жуков в этом смысле вовсе не представлял собой исключение в рядах высшего военно-политического состава РККА. В качестве примера процитируем «Материалы проверки вольнонаемных лиц в частях и органах тыла 5-й Армии Западного фронта»:

г «4 декабря 1941 г. Совершенно секретно.

Начальнику Особого Отдела НКВД 5-й Армии батальонному комиссару тов. Ермолаеву Нач. политотдела Управления тыла 5-й Армии батальонному комиссару

тов. Федотову

В целях выявления лиц, не внушающих политического доверия, и другого примазавшегося элемента к воинским частям армии... нами проверен и выявлен ряд лиц...

3. работала машинисткой армейского военторга. 13/XI 41 г. привезена из г. Москвы без всяких её характеризующих документов. В половом отношении развращена и вокруг себя группировала командный состав.

По интендантскому Управлению тыла среди прочих лиц была выявлена П., 1922 г. р. В течение двух последних лет работала парикмахершей в Москве. 20/XI 41 г. была привезена из Москвы в штаб армии и назначена на должность машинистки. Своей половой распущенностью создала сборище с участием нач. состава, способствовала разложению комначсостава Управления тыла армии».

Доклад, излагавший материалы проверки, был подписан Зам. нач. политотдела Управления тыла батальонным комиссаром Баровским и нач. 5-го отделения Особого Отдела НКВД 5-й армии лейтенантом госбезопасности Мозжухиным (ЦАМО СССР. Ф.326. Оп.5045. Д. 1. Л. 104-106).

На следующий день, 5 декабря 1941 года, на стол начальника политуправления Западного фронта бригадного комиссара Макарова легла «докладная записка», суммировавшая принятые меры. Из этого документа бригадный комиссар узнал многое, например, что «политрук госпиталя №470 Ф. свою непосредственную работу запустил. Коммунисты госпиталя

о нём говорят как о балласте. Это явилось следствием того, что с первых дней войны он сожительствует с медсестрой X. и своей работой ему заниматься некогда...» Узнал тов. Макаров также, что «начальник госпиталя № 105 военврач 2-го ранга К. и комиссар того же госпиталя батальонный комиссар С., кроме основной квартиры, имели вторую, нелегальную квартиру, в которой весело проводили время с женщинами — врачами своего же госпиталя». После довольно длинного перечня такого рода случаев следовало самое главное: «По всем этим и подобным фактам принимаются меры... Кроме того, приняты меры к улучшению партийно-политической и воспитательной работы. В декабре месяце будет сделано ряд докладов и проведены лекции и беседы на тему: "Моральный облик советского гражданина в дни Отечественной войны"... Работа ещё окончательно не закончена».

Докладная записка была составлена и подписана инспектором политуправления Западного фронта старшим батальонным комиссаром Клышко и батальонным комиссаром Кузьминым (ЦАМО СССР. Ф. 326. Оп. 5045. Д. 1. Л. 107-110). Всего из частей и учреждений 5-й Армии за несколько дней было «изъято» двадцать пять женщин.

Эта картина совсем не соответствует общепринятому мифу о героике Великой Отечественной. Ситуация в высшем командном составе Красной Армии была неутешительная и отнюдь не способствовала единению бойцов и командиров. То же самое происходило и в других воинских соединениях, на всех фронтах РККА. Увы, то же самое происходило и на вилле, выделенной в распоряжение бывшего советского генерала Власова, поставленного во главе РОА...

Но в психологии Власова, как и в психологии Жукова, нет никакой загадки. Поясним это реальным примером из нашей советской истории.

10 августа 1941 года известный советский писатель Алексей Толстой произнёс знаменитую речь, которая появилась на страницах центральных газет под броским названием-лозунгом: «Весь славянский мир должен объединиться для разгрома фашизма». Вот что сказал мэтр советской литературы:

«Прочь смиренье и умиротворенье! Никто не поможет в эту грозную годину. Славянин! Твоя душа зажглась ненавистью к поработителям, рассеявшимся, как хозяин-рабовладелец, в твоей стране, в твоём доме, на клочке твоей земли. Твоя душа горит священной ненавистью, творящей великие и героические дела? Всюду, на каждом шагу, твоя ненависть придумает акт борьбы и в крупном и в мелочах. Миллионы славян— рабочих, крестьян, интеллигенции — с ещё большим и всё возрастающим единодушием должны тормозить, вредить, портить, уничтожать военную фашистскую машину... Восточное славянство — 160 миллионов русских, украинцев, белорусов— вместе с другими народами Советского Союза, вместе с могущественной и свободолюбивой Великобританией седьмую неделю ломит хребет гитлеровским армиям... За шесть недель свыше полутора миллиона немцев убито, ранено и сдалось в плен...»

Свою речь Алексей Толстой заключил весьма патетически: «В бой, славяне! Во имя высоких общечеловеческих целей — в последний бой с фашистскими варварами, пьяными от крови и грабежа! Смерть фашизму! Да здравствует освобождённый славянский мир!»

Эту речь Алексей Толстой произнёс на 1-м Всеславянском митинге в Москве 11 августа 1941 года. Естественно, речь в тот же день появилась в «Правде». На следующий день «Правда» опубликовала воззвание ко всем славянским народам: «Братья угнетённые славяне! Пусть пламя священной борьбы могучим шквалом встанет над всеми славянскими землями, порабощёнными гитлеризмом!.. Всеми средствами подрывайте боеспособность и разлагайте ряды гитлеровской армии!.. Кровь за кровь! Смерть за смерть! Беспощадная месть врагу за порабощение родных земель, за разрушенные города и сожжённые сёла, за убитых и замученных в тюрьмах и концентрационных лагерях, за слёзы женщин и гибель детей, за все надругательства над нашими народами!»

Но вот какие письма, письма славян, адресованные советскому писателю, стали приходить — вопреки ожиданиям как Алексея Толстого, так и советских властей. Эти письма, конечно, никогда не упоминались ни в «Правде», ни на митингах, а если советские власти находили авторов таких писем, этих славян ждала быстрая и беспощадная расправа. Однако не будем голословны: процитируем наиболее характерные из писем «счастливых и свободных славян СССР». Уже через три дня после того как «Правда» опубликовала речь писателя, обращённую к славянским народам, 15 августа 1941 года, Алексей Толстой, депутат Верховного Совета, академик, орденоносец получил письмо. Его автор не побоялся поставить свою подпись под теми словами, которые он адресовал прославленному советскому писателю. Вот это письмо:

«Дорогой брат, славянин!

Я слушал Ваше выступление по радио в связи с общеславянским митингом в Москве. Как и многие другие граждане Советского Союза, я вполне разделяю Ваше мнение по поводу германского вторжения на нашу Родину; я вполне разделяю Ваш призыв. Но вместе с тем, во время Вашего выступления у меня возникли недоуменные вопросы... Я решил обратиться к Вам с письмом.

Знаете ли Вы о том, каково положение в местах заключения в СССР? Знаете ли Вы, что они переполнены в большинстве случаев невинными людьми?.. Знаете ли Вы, что заключённые — в кошмарных условиях, их не считают за людей, их содержат как животных—скопом; их почти не кормят, не оказывают медицинской помощи, они... погибают—"мрут как мухи". Знаете ли Вы, что в заключении в таких условиях находятся миллионы советских граждан?.. Знаете ли Вы, что среди этих миллионов заключённых немало женщин с грудными детьми, что тысячи женщин-заключённых рождают детей в нечеловеческих условиях?

Знаете ли Вы об этом? Мне кажется, Вы ничего этого не знаете, даже не представляете этого. Иначе Вы не заявляли бы в своём выступлении в первую очередь о жертвах фашистов, а в первую очередь сказали бы именно об этих миллионах обречённых советских граждан-славян. И что поразительно—так это то, что в связи с войной, в связи с нависшей реальной угрозой, в связи с неисчислимыми бедствиями, обрушившимися на нашу страну,—число заключённых не уменьшилось, а во много раз возросло...

Вы, может быть, усомнитесь в этом, скажете, что я преувеличиваю...— Побывайте хотя бы в одной из тюрем или исправительно-трудовом лагере,—только не в своей обычной роли маститого п^сателя-академика. — И вы ужаснётесь! Вы будете свидетелем кошмаров гораздо более ошеломляющих, чем те, о которых Вы говорили по радио. Там Вы говорили о зверствах наших врагов, там Вы говорили о казнях, расстрелах и тому подобном. А здесь у нас утончённые методы уничтожения миллионов невинных людей медленной и мучительной смертью. Постарайтесь увидеть всё своими глазами — и тогда, во весь голос, так же как и против зверств фашистов, выступите против доморощенных зверей.

Я пишу обо всём этом Вам потому, что сам лично знаю всё это, но бессилен сделать что-либо... Раз речь зашла о спасении братьев-славян, так надо спасать всех, и в первую очередь тех, кто невинно страдают у нас самих!»

Наивный автор цитируемого письма так заключил своё обращение к Алексею Толстому: «Думаю, что Вы, поскольку берётесь за это дело, сделаете всё возможное и добьётесь положительных результатов в самые ближайшие дни. А я буду считать за активное участие в этом большом, важном... поистине историческом мероприятии — то, что сообщил Вам об этом, дал Вам нить к подвигу, к спасению миллионов братьев-славян». Подпись: «Соловьёв»1.

Но может быть, только с началом военных действий Герма-нии против СССР сложилось такое тяжёлое положение внутри страны? Ответом звучат другие письма «братьев-славян», которые задолго до 22 июня 1941 года получал писатель, депутат, академик Алексей Толстой.

9 марта 1940 года в редакцию «Известий» пришло письмо, адресованное «писателю Алексею Николаевичу Толстому». Вот важнейшие строки этого письма: «Алексей Николаевич! Прочтите это письмо, будьте честным человеком. Мы, простые

граждане, люди, не понимающие всех тонкостей высшей политики, знающие только одно: Родина — это есть Родина, а, значит, на благо её надо честно и самоотверженно работать. Вот наша политика...

Что же с нами делают?!.. Дикий бессмысленный террор!.. По всему лицу многострадальной России несётся стон жертв садистов, именующих себя "бдительным оком революции". Сколько душераздирающих сцен мне приходилось и приходится видеть в нашем "счастливом" государстве. Ну, хорошо, осчастливленные граждане удовлетворились каким-то бормотанием о конце "ежовщины". Но вот неожиданно грянула война! 20 А мы поём: "Нас не трогай — мы не тронем!" Помолчим и об этом. Выслушали речь Молотова, который заявил, что карточной системы у нас не будет. Успокоились. И вот новое хождение по мукам. Доводят несчастный народ... Зарплату урезали, дороговизна невероятная... Голод, ходим в отрепьях. И это—счастливая жизнь? Что же дальше?.. Очереди уже с рассвета... Пора перестать думать о страдающих китайцах, немцах, румынах, финнах. Пора подумать о несчастном русском народе, который голодает, раздет, оскорблён!.. Позор! Что же это такое? Мы—скот для опыта, животные для вивисекции...»

Автор письма из опасения за свою жизнь подписался так: «Неизвестный».

Почти за полтора года до только что процитированного обращения, 22 ноября 1938 года в редакцию «Правды» на имя Алексея Толстого пришло письмо, весьма характерное во всех отношениях. Это случилось как раз после возмущения немцев^ по поводу убийства Эрнста фон Рата польским иудеем Грюн-шпаном. Естественно, советские писатели гневно обличали притеснителей бедных немецких евреев. Тогда-то и получил «советский писатель» эту весточку от русского народа.

«Москва. Редакция "Правды". Алексею Толстому (писателю).

Многоуважаемый товарищ!

Мы все возмущены варварским поступком по отношению к евреям, проживающим в Германии. Но они могут кричать, вопить и весь цивилизованный мир, в том числе и Вы, уважаемый писатель, можете писать и возмущаться. Но я не думаю, чтобы Вы не знали, что делается у нас и в наших лагерях. Они кричать не могут, не имеют права писать!.. В сто раз хуже, чем в Германии... За что?.. За что?..»

Это письмо Кришло как раз накануне проведения общемосковского митинга интеллигенции в Московской Консерватории. Митинг 27 ноября 1938 года был посвящён осуждению «хрустальной ночи». Толстой, конечно же, выступил на митинге; естественно, пафос его речи был преисполнен скорби по поводу страдающих евреев в Германии, — и только. «Товарищ писатель», скорбя о евреях, конечно, ни словом не обмолвился о тех письмах, которые свидетельствовали о жребии «братьев-славян» в «самой свободной стране на свете», «где так вольно дышит человек». Не упомянул Алексей Толстой и о письме, пришедшем на его имя из Полтавы 5 мая 1938 года, в котором он прочёл:

«Товарищ Толстой!

Вы хороший писатель, это правда, Вами все гордятся. Но Вы бы имели ещё больше любви от народа Дона и Украины, если б описали голодные годы: 1932-1933. Описать это можно. Мне не верится, чтоб Вы не решились описать ту страшную сталинскую голодовку, от которой умерли с голоду миллионы людей. Есть факты, что матери ели своих детей. Например, в селе Руд-ка Диканьского района Полтавской области. Есть живые свидетели этих голодных трагедий... Они могут рассказать Вам. На Дону тоже это было. Ждём от Вас такой книги.

Козуб».

Но поставивший подпись Козуб сделал приписку, под которой ещё раз расписался. Вот текст этого добавления:

«Народ любит таких писателей, которые пишут одну правду. Но которые пишут неправду, подхалимничают под существующий строй и славят имя Сталина, от которого плачут народы и который создал искусственную голодовку, от которой Умерли миллионы,—таких писателей зовут "попками". Народу нужна историческая правда» '.

Об этих письмах — наивных, вызывающих горькие слёзы бессилия, сталинский «попка» академик-орденоносец Алексей Толстой, естественно, никогда и нигде не упоминал. В своих речах он славил мудрого вождя народов, самый справедливый на земле социалистический строй и призывал отомстить за несчастных евреев в Германии... Впрочем, правды ради должно сказать, что Алексей Толстой, возглавивший по своём возвращении из-за рубежа армию советских тружеников пера, писал о состоянии сельского хозяйства в СССР. 30 октября 1937 года в «Литературной газете» появилась статья под заглавием «А. Толстой закончил роман "Хлеб"». В ноябре того же 1937 года Толстой получил такое письмо:

«Алексей Толстой!

Сегодня я сняла со стены Ваш портрет и разорвала его в клочья. Самое горькое зло на земле — разочарование. Самое тяжёлое—потеря друга. Ещё вчера я преклонялась перед вами, считала Вас самым большим и честным художником. И вдруг я услышала захлёбывающийся от восторга визг разжиревшей свиньи, услышавшей плеск помоев в корыте... Я говорю о вашем романе "Хлеб". Мне стало стыдно, горько и очень, очень больно... Неужели вы не видите действительности? Как не стыдно вам присоединяться к хору, вопящему, что "у нас светлая, радостная, счастливая жизнь, данная нам любимым Сталиным"? Неужели вы не чувствуете той атмосферы, в которой задыхаются 170 миллионов? Оглянитесь кругом — и вы увидите, что небо над страной готовит бурю. Наступит время, и ветер истории сбросит вас с пьедестала как литературную проститутку... Когда люди прочтут "Хлеб", они испытают разочарование и горечь, какие испытываю сейчас я.

Я вас как художника искренне любила. Сейчас не менее искренне ненавижу. И я плюю вам, Алексей Николаевич Толстой, в лицо сгусток своей ненависти и презрения. Плюю!!!»1

Конечно, ничего странного в поступках Алексея Толстого не было. Писатель Михаил Осоргин, лично знавший Толстого, упоминал о нём в своих письмах к А. Буткевичу: «Разве может

Алёша Толстой представлять "новую Россию"?! Он беспринципный человек. Перелётная пташечка, фальшивый стяжатель— Алёша Толстой, уехавший из Парижа со словами: "Я хоть жрать там буду, а вы тут подохнете"»1. —Это вовсе не сарказм и не гипербола. Иван Бунин в своих воспоминаниях даёт стай. же точный, сколько и выразительный портрет А. Н. Толстого: он вполне совпадает с характеристикой Осоргина. В апогее своей писательской и жизненной карьеры Алексей Толстой почти в экстазе писал: «Мне хочется восторженно выть, реветь, визжать и стонать от одной мысли о том, что мы живём в одно время со славным, единственным и несравненным Сталиным. Наше дыхание, наша кровь и наша жизнь— принадлежит Вам! О, великий Сталин!»21

И всё-таки даже эта ужасающая правда об СССР и о советском человеке не даёт полной картины происходившего в стране, долгое время приуготовляемой к мировой брйне и брошенной на алтарь войны. Кровь покорённой России нужна была для свершения Всемирной Революции. Как бы глубоко ни падали все эти горькие, толстые, Леоновы и прочие деятели советской культуры в стяжании жирного куска и места под социалистическим солнцем, всё же оставалось нечто, не позволявшее Советской власти относится к своим слугам с полным доверием.

С Алексеем Толстым был хорошо знаком американский журналист, корреспондент агентства «Юнайтед Пресс» Юджин Лайонс. В начале тридцатых он работал в Москве. Должно заметить, что Лайонс был весьма и весьма заметной фигурой в американской журналистике. Именно он изобрёл знаменитое выражение, подхваченное на Западе всей журналистской братией, пишущей об СССР. Лайонс наименовал людей социализма «homo soveticus». Однажды Алексей Толстой—в то время уже знаменитый «гомо советикус» — пригласил Лайонса к себе на дачу в Детском (бывшем Царском) Селе. «Лайонс был изрядно удивлён: стены писательского особняка украшали картины и гобелены из Эрмитажа, стол ломился от яств и закусок.

Надо сказать, что в то время Россия жестоко голодала — в городах люди сидели на скудных карточках, крестьяне пухли с голоду. После изрядной выпивки хозяин пригласил американского журналиста к себе в библиотеку. Из окна прекрасно обставленной, богатой библиотеки открывался типично русский пейзаж: сельская церковь, коровы на лугу, мужики за работой. Толстой подошёл к окну и тихо сказал: "Джин, вот это настоящая Россия, моя Россия... Остальное — обман. Когда я вхожу в эту комнату, то стряхиваю с себя советский кошмар, закрываюсь от его зловония и ужаса. На то малое время я могу сказать мерзавцам: идите к чертям! В один прекрасный день, поверьте, вся Россия пошлёт их к чертям... Это всё, что я хотел, чтобы вы знали..."»22

В годы войны Толстой наслаждался славой. Но восхождение началось раньше, с того времени, когда он согласился вернуться из Парижа в Москву. Пик творческий карьеры А. Н. Толстого пришёлся на знаменательный 1937-й. В том памятном году репрессий писатель купался в лучах славы, став главным тружеником пера в Стране Советов. Но Алексей Толстой имел и другую славу, вполне обусловленную «творческой судьбой» этой незаурядной личности. Историкам советского театра и кино хорошо известен факт, замечательно характеризующий знаменитого писателя эпохи 1937-го. После грандиозного успеха кинофильма «Пётр I» (не только в СССР, на Западе он был принят не менее восторженно) Алексей Толстой вошёл в мировую писательскую элиту. И в 1937-м в кругах советской творческой интеллигенции появился и сразу приобрёл чрезвычайную популярность анекдот: «Советская власть, наконец, пала. На Красной площади идёт парад, возглавляет торжественную процессию генерал на гарцующем коне. Вдруг из толпы выскакивает человек. Это — гениальный писатель Алексей Толстой. Подбежав к генералу, повиснув на шее лошади и обливаясь слезами, он рыдая произносит: "Ваше Превосходительство!

Ваше Превосходительство!!! Наконец-то! Если бы Вы знали, что здесь творилось, пока Вас не было! Что здесь творилось!!!"»-

Увы, эксперимент по созданию разумного существа «нового типа» Советская власть во многих случаях завершала успешно. Деятели^чскусства лидировали в этом и до, и во время войны, и после её окончания. 17 января 1946 года перед избирателями города Загорска23 выступал знаменитый Леонид Леонов. Речь его настолько замечательна, что стоит привести здесь важнейшие места из этого выдающегося ораторского произведения прославленного писателя:

«Товарищи!

Во-первых, разрешите мне от всего сердца поблагодарить вас, избирателей Загорского избирательного округа, за то очень высокое доверие, которое вы оказали мне выдвижением меня в депутаты в верховный законодательный штаб СССР...

Товарищи, говорун я плохой и прошу извинить меня. Говорить мне с вами хочется не теми словами, которые избиты, затасканы, которые заранее всем известны. Я буду говорить в этот ответственный для меня момент, как скажет моё сердце...

Было пролито великое количество (так в оригинале.—Н. С.) крови... Была пролита кровь самых молодых и лучших из нас. Мы много раз — страна наша, революция наша, наш молодой Советский Союз много раз встречался со смертью; она неоднократно рядилась в разные одежды — и белогвардейские и диверсантские... Где она рядилась и как она рядилась, вы знаете лучше меня (так в оригинале), пока не нарядилась в голубой (так в оригинале) мундир СС... Этого наша страна не забудет никогда, это была самая страшная, самая решительная битва— и мы победили...

Я вспоминаю, что имела наша Красная Армия, а она имела столько, сколько нужно. Сколько металла раскидано по Европе!

Я думаю, наша страна могла бы дать ещё в три раза больше, если бы это было нужно... Армии мира говорят, что они дрались за себя, а мы говорим, что дрались за себя и за всё мировое человечество...

Я видел в Бельзене бассейн с водой, окрашенной кровью, в котором трупы плавали, и люди пили эту воду. Видел пирамиды голов, приготовленных для варки мыла... Производилось также и искусственное оплодотворение — девушек вешали вверх ногами.—Вот от чего наша Красная Армия избавила нас!

...Победили те высокие идеи, которые мы имели. Вот как выглядел тот старый мир, из которого вывел Россию Ленин! Стоит вспомнить слова, сказанные товарищем Сталиным шестнадцать лет тому назад: "Либо мы сделаем это, либо нас сотрут". Это было сказано товарищем Сталиным в начале первой пятилетки. Поэтому нам нужно с величайшим благоговением повторять имя Сталина, хранителя нашей земли. У нас нет в стране имени дороже. Если умирали герои в войне, они, умирая, произносили имя Сталина. Всё лучшее, что в нас есть— это от него... Он стоял, как скала на берегу, это был самый передовой солдат войны. Он сегодня является отцом всех детей на земле, и только благодаря ему мы переживаем радость победы. В Верховном Совете я буду стоять за дальнейшее сплочение вокруг Сталина и его сталинского штаба. Наши идеи очень отличаются от идей других народов. Я сравниваю нас с Западом. Мы выше. Правда, дороги у нас грязные и дома маленькие, но ведь у них и страны меньше...

Расцвет культуры особенно заметен после войны. Вся вековая наша культура была основана на братстве, вся культура немцев — на рабстве... Я сравниваю их врачей и наших врачей, их учителей и наших, которые при керосиновых лампах делают людей грамотными... Мы лучше,— потому что у нас Сталин!

Я двадцать пять лет пишу, написал пятнадцать томов книг, переведены на все языки мира. Я должен оговориться: я не имею опыта в государственной работе, но ведь и наши партизаны тоже не имели опыта и не умели быть полководцами, но стали ими, когда в крематориях стали погибать их дети. И мне кажется, в чём я не додумаюсь, мне поможет советом первый депутат—товарищ Сталин!..

Взберёмся на ту высокую гору, куда ведёт нас товарищ Сталин!

Слава великому Сталину, и пусть он живёт, покуда светит солнце в поднебесье!»1

Надо ли говорить, что после этой чудовищной речи, произнесённой. на кошмарном «советском» новоязе писателем Леоновым, произведения которого к тому времени составили уже «пятнадцать томов», долго не смолкали «бурные аплодисменты». И, конечно же, «товарищ советский писатель» стал членом Верховного Совета СССР. Потом Леониду Леонову было поручено возглавить патриотический фронт русских литераторов. Что он успешно и выполнял, будучи на протяжении десятилетий бессменным его вождём.

Печать—это самое сильное оружие партии коммунистов,— так, повторяя Ленина, сказал Сталин. Иными словами: пропаганда цементирует внутренние силы Советской власти и разлагает то, что ей противостоит. Универсальным достижением советского строя являлось узаконенное беззаконие и в конечном итоге—сковывающий страх перед властью, сатанински жестокой и дьявольски коварной. Страх висел над головой каждого, как топор. Для краснозвёздного Кремля гипнотический страх служил одним из основных средств воспитания и руководства массами. Страх — это один из всемогущих членов Политбюро, от которого не свободны даже мудрецы советского ареопага.

«Когда началась война,—пишет в своей книге "Песнь победителя" Григорий Климов,—я увидел всю жалкую беспомощность того мира, в котором жил советский человек в гипнозе пропаганды. Затем я впервые почувствовал, что я — частичка народа, а не единица марксистско-ленинской классификации. Это пришло не как результат манёвра кремлёвской политики к национальному, отечественному. Манёвр Кремля был только следствием, вынужденным ходом в создавшемся положении. Война всколыхнула страну до глубины, подняла на поверх-

' ЦАОДМ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 23. Л. 76-83.

ность то, что скрывалось в самых её недрах. Ушли на задний план все искусственные декорации, и снова вышла на свет подлинная сила — человек, как он есть. В крови и муках рождается человек, в страданиях познаётся человек...»24

О героизме тех, кто защищал Родину от захватчиков, пришедших на русскую землю под знаком свастики, писали в советское время очень много: по большей части с лукавой целью— называя патриотизм русского человека «советским патриотизмом» и чувство любви к Родине «защитой завоеваний Социализма». На самом деле Отечественная война шла по обе стороны фронта.

В начале войны происходило невиданное и небывалое явление: на сторону врага переходили не единицы и даже не сотни. Советский Союз отказывались защищать миллионы. Они были русскими людьми, обречёнными на заклание ещё до начала Мировой войны, и они не хотели быть пушечным мясом Второй Мировой, — но не задумываясь жертвовали жизнью за Родину, Россию, которую коммунисты с дьявольским фанатизмом превращали в СССР.

Удивительны и трагичны судьбы людей, оказавшихся в горниле войны. Георгий Жиленков до 1941 года вообще никогда не носил военной формы. Он был секретарём Ростокинского райкома партии в Москве. Секретари райкомов — это костяк руководящего состава партийного и государственного советского аппарата. Секретарь райкома в Москве — это уже почти правительство. В 24-ю ударную армию Жиленков был направлен как член Военного Совета, с правом, в случае необходимости, заменить командующего армией. Это и произошло, когда армия была взята в окружение. Армия погибла, её остатки оказались в плену. Жиленкову удалось затеряться в солдатской массе. В качестве простого красноармейца он попал в плен. Затем—служба во вспомогательной части, сформированной из советских военнопленных. С ноября 1941-го под вымышленной фамилией «Максимов» служил шофёром в составе вспомогательной части 252-й пехотной дивизии, перевозил под

Москвой боеприпасы и раненых. За это время Жиленков десятки раз имел возможность перейти линию фронта. Участвовал в партизанском движении, осуществлял диверсии в тылу немцев.

В мае 1942-го при подготовке взрыва гжатского армейского склада был схвачен. Его предал лесник Гжатского лесничества Черников. Тогда-то во время допросов выяснилась его настоящая фамилия. Во время допросов после второго ареста, когда Жиленков был опознан одним из пленных солдат, служившим в штабе его 24-й армии, он принял решение встать в ряды РОА. Арестованный Жиленков был доставлен в Берлин. Так, по одну сторону воевал Власов, тогда ещё советский генерал, командовавший советскими войсками; по другую, у немцев,— рядовой Жиленков, ещё скрывавший своё имя. Позже им было суждено встретиться, потом погибнуть на одной виселице. Приговор: за измену — нет, не России,—Союзу Советских Социалистических Республик.

Казанцев подолгу беседовал с Жиленковым, бывшим партработником, некогда занимавшим высокую должность в московской партийной номенклатуре: «Почему он не бежал обратно, столько раз имея возможность для этого?— размышлял Казанцев.— Позднее я узнал его ближе,— писал в своих воспоминаниях автор "Третьей силы". — Жиленков говорил мне: "Вы, кажется, неплохо знаете советскую жизнь, но есть в ней то, что можно понять только пожив там... Критика советского строя,— сужу по здешним книгам, газетам и журналам,— начинается обычно с тяжёлого материального положения. Это верно, но не это самое главное. Психологический гнёт заключается даже не в постоянном страхе, не в невозможности жить самостоятельно даже в своём внутреннем мире. Если вы член партии и руководитель, вы должны быть всё время в состоянии энтузиазма, восторга, непоколебимой веры и в вождя, и в каждое его указание. Если вы только согласны со всем этим— этого мало. Вы должны гореть! Можете себе представить моё положение секретаря райкома. Я должен быть горящим факелом для других. Это трудно, если вы действительно... верите. то физически невыполнимо, если у вас веры ни на грош нет.

Вы хотите спросить: так что же, все коммунисты верят?— Нет. Верят немногие, почти никто. Но все умеют лгать — походкой, манерой разговаривать — всё это должно быть искуснейшей ложью. Если она будет слишком грубой и заметной— вы враг... Она бывает иногда непереносимой, но уйти от неё нельзя... Коммунист не может сам выйти из партии. Его могут выкинуть, но последствия — быть прокажённым на всю жизнь, ждать ареста в первую же новую чистку. На той ступени партийной лестницы, где стоял я, нет и этой возможности. С этой ступени только два пути—или вперёд, или в могилу.

Знаете, это звучит дико, но здесь, в плену, в подневольном труде, в чуждом, враждебном мире, у врагов, я в первый раз в жизни почувствовал себя свободным человеком. Можете вы это себе представить? Я — один из руководителей Партии, в недалёком будущем кандидат, а потом член Центрального Комитета, высшего управительного органа страны! Что же чувствовали простые солдаты и офицеры, попавшие в плен вместе со мной? Мне не нужно гадать и расспрашивать об этом,—я видел всё своими глазами. Видел и не мог не сделать выводов. Скитания по лесу с простыми солдатами, крестьянами и рабочими открыли мне глаза на отношение их, а значит и всего народа, к Советской власти и советскому строю. Была и ещё одна причина. Возвращаться нельзя было, — то есть можно было, но не хотелось до конца своей жизни догнивать где-нибудь на Колыме с клеймом предателя и врага народа, а для этого достаточно пробыть по эту сторону фронта только два часа!"»

Может быть, Жиленков был исключением? — Как коммунист—да, как русский человек—нет.

В книге Б. М. Кузнецова «В угоду Сталину. Годы 1945-1946», представляющей собой сборник исторических документов, есть письмо, вернее, исповедь одного из тех русских людей, кто оказался по ту сторону фронта. Автор этого письма-исповеди подписался только инициалами, потому что он очень хорошо знал: находясь за границей он отнюдь не был в безопасности. Итак,—

«Почему я бежал из Советского Союза?

Почему я здесь? Почему я не хочу возвращаться на родину?

Потому что двадцать пять лет мечтал, два года приготавливался и целую ночь полз по заминированному полю, чтобы навеки уйти из страны насилия, бесправия и рабства.

В течение Двадцати лет я одиннадцать раз арестовывался и заключался в тюрьму. Порой — на двое суток, порой — почти на два года. И; как правило, без суда, без следствия. А последние шесть лет был сослан на каторгу. Я смог бы очень многое рассказать обо всех ужасах, творимых в застенках ЧК, ГПУ и НКВД. Но я в этом письме хочу лишь немного сказать о том, с чем пришлось мне столкнуться, чем, до последнего времени, болит моё сердце.

Родился я в 1898 году на Украине, в семье крестьянина, который имел всего-навсего 9 десятин земли. А в семье было 12 душ. Окончил 3 класса начальной школы. Революция в октябре застала меня на фронте Первой Мировой войны. В 1919 году я был арестован за участие в демократическом движении. Был брошен кровавой ЧК в полуразрушенную тюрьму. На полу и на стенах — следы ежечасной расправы: кровь и мозги расстрелянных. Расстрелы производились под звуки выхлопной трубы автомашины. Две недели пребывания в тюрьме были неделями ожиданиями смерти.

В 1920 году — мобилизация. Многих берут в армию, а меня, как подозрительного, сажают в тюрьму. В 1921 году — снова арестовывают. Без всякого повода. Сижу семь дней. В том же году в июле месяце я был посажен в тюрьму на две недели лишь за то, что сказал как-то: "Мне партия — масса, а воля массы для меня закон". В мае 1922 года за выражение: "Советская власть довела людей до людоедства" — меня арестовали вновь. Но это людоедство — факт. О нём говорилось даже в литературе, в частности, в пьесе украинского писателя Кулиша— "9 7»

В 1923 году — обыск. Нашли погоны. Обвинили в стремлении возвратить старое. В 1924 году вновь обыск. Во время обыска разбирали на части иконы. Обвинили меня в том, что ’ как член церковного совета, принимал деятельное участие

в сохранении церкви. В 1928 году, в связи с борьбой правящей партии с так называемыми капиталистическими элементами деревни, меня снова бросают в тюрьму.

В 1930 году я вновь был арестован и брошен в тюрьму на шесть недель. За что? — За то, что якобы под полом церкви хранил то ли золото, то ли оружие. Советские агенты разломали с этой целью пол в церкви, чтобы доказать населению, что члены церковного совета вели антисоветскую работу, а заодно этой провокацией добиться привлечения населения в колхозы. Зиму 1932-1933 года провожу четыре месяца в тюрьме. Обвиняют в украинском национализме. Все ли знают, что творилось на Украине в этом несчастном 1933 году? Кто может сказать, сколько миллионов людей умерло голодной смертью?

Вымирали почти полностью сёла, людей не успевали хоронить, дворы зарастали бурьяном. Вначале люди ели мертвецов, а затем дошли до того, что начали убивать своих детей, чтобы утолить свой голод. Люди превратились в дикарей. Через многие сёла опасно было проезжать, ибо могли поймать, убить и съесть. Тысячи голодных направлялись в столицу — Харьков, к дому правительства, чтобы рассказать о своём горе. Тех, кто приходил, грузили на автомобили и увозили за город, с тем, чтобы они не могли больше придти.

В начале 1933 года секретарь Днепропетровского обкома партии Хатаевич разрешил выдать по 15 пудов муки на каждый колхозный двор, чтобы хоть в какой-то степени стереть следы кошмарного голода. А через неделю все читали гюрта-новление ЦК ВКП(б) об отмене постановления обкома и о выговоре Хатаевичу за непонимание политики партии.

В 1938 году (май месяц) — последний арест. Двадцать месяцев тюремного заключения. Нечеловеческие условия. Сплошной кошмар. Камера, окна которой забиты щитами, переполнена до отказа. На одном квадратном метре теснились по четыре человека. Спали по очереди. Половина спала, половина стояла. Смена происходила в полночь. Жара чудовищная. Люди плескались в своём поту.

На допросах — пытки самые невозможные. Есть камеры-теплушки, с температурой до 40 градусов. Есть камеры-холодильники, со сквозняком, сыростью и водой. Есть камеры-треугольники, где люди вынуждены только стоять, порой в течение суток. Вначале вас обдаёт потом, сапоги наполняются испарениями^ Затем ноги начинают пухнуть и через голенища вытекает вода с кровью. После истязания сапоги просто снять нельзя. Вместе с ними сдирается кожа с ногтями. На допросах, как правило, избивают. Валенком, в который вложена гиря, мешком с песком, деревянным молотком по сердцу, палкой по горлу, отчего получается ужасный крик. А для того, чтобы этот крик не был услышан, специально возле тюрьмы распевал хор или играла гармонь. Эту тюрьму арестованные называли мясорубкой.

Мне было предъявлено обвинение в подготовке вооружённого восстания. В течение четырёх месяцев меня допрашивали, т. е. били, ещё раз били, отливали водой и снова били. Таких как я оказалось 52 человека, которые — якобы — состояли в какой-то организации. Но спустя несколько месяцев выяснилось, что никакой организации нет, что в большинстве своём люди ни в чём не виновны. Нам объяснили: "для того, чтобы сделать грамм золота, нужно промыть тонны песку".

Всех отпустили, но мне предъявили новое обвинение: вместо того, чтобы участвовать в первомайской демонстрации, я пошёл в поле на работу и тем самым проявил своё отрицательное отношение к Советской власти. Меня осудили на четыре года каторжных работ. Был отправлен на далёкий Север, в район реки Печоры. Жили и работали под открытым небом. Девственный лес. На ели дощечка с надписью: "такой-то лагерь". Вот здесь и жить и работать. Постройка железной дороги. В холод и в дождь, и в буран нужно было работать.

На трассе,—как гласила надпись,—дождя нет".

Холод и голод невыносимые. Истощённые люди гибнут как мУхи. Мёртвым разбивают обухом голову и увозят за пределы лагеря. После отбытия срока политический остаётся здесь на-ВсегДа, для освоения пустыни. 2 октября 1942 года неожидан-Но призвали меня в армию. Признали нестроевым и послали в Мурманск на работу в порт. Работа тяжёлая, а голод ещё тяжелее. Достать что-либо из еды было невозможно. Если возьмёшь из того, что разгружаешь, — значит, помогаешь Г ер-мании. Если поднимешь с земли кем-либо брошенный кусок, — смеёшься над Советской властью. Английские матросы угощали, давали порой целые булки белого хлеба,—но угощения эти принимать было строго воспрещено. Всё это шло под знаком запрета: общение с иностранцами в Советском Союзе запрещено. Кто же не выдерживал и принимал угощение, того отправляли в штрафной батальон, который незамедлительно следовал на фронт.

Местное НКВД, узнав, что я был в заключении и находился в своё время под судом, направило меня в Челябинскую область. Буквально через два дня по моём прибытии я был отправлен на фронт. На фронте такие люди, как я, защищали родину под вспрыскиванием "одеколона", т.е. под пулемётным огнём идущих сзади заградительных отрядов.

Что делать? Родины не стало у меня с первых дней октябрьской революции. Защищать паразитную власть, которая терзала меня четверть века, я не мог. Я бежал. Бежал не потому, что я дезертир, трус или предатель. Предавать мне некого. Смерти я не боялся и не боюсь. Дезертировать я не собирался, ибо я открыто вступил на путь борьбы с врагом моей родины и всего человечества—большевизмом.

Прочтёт ли кто, что я пишу,—не знаю. Но я говорю, как на исповеди перед смертью. Я сказал очень и очень мало. Я мог бы сказать значительно больше о том, что покажется миру чудовищным, неимоверно бесчеловечным или, в лучшем Случае, бредом сумасшедшего. Да, я схожу‘с ума, когда вижу, как кровавый коммунизм протягивает свою костлявую руку, готовую задушить весь мир. У меня одно желание — стать перед судом мировой организации, чтобы сказать правду.

Если я виновен, то готов принять любое наказание, но только не в застенках кровавого НКВД, где все, кто мыслит не так, как коммунисты, подлежат уничтожению.

Если я недостоин суда, то готов отправиться на любой необитаемый остров, на землю, никому не нужную, и доказать, что я не бандит, не разбойник.

Если и это невозможно, то прошу одного и очень малого— смерти без мучений. Я прошу один квадратный метр земли, на которой мог бы спокойно умереть.

И. Г. Р.»1.

На центральном участке Восточного фронта, которым командовал фельдмаршал Клюге, было создано крупное соединение русских добровольцев-военнопленных. Отбор людей и формирование 1-й бригады РОА было возложено на Жилен-кова. Создание такого соединения началось летом 1942 года в Смоленске. Командиром бригады стал полковник Владимир Боярский, в недавнем прошлом — советский комдив; тяжело раненым он был взят в плен. Конечно, немцы преследовали свои цели, но это создание крупной воинской части из русских было понято нашими соотечественниками, оказавшимися по ту сторону фронта, как начало освобождения России — освобождения и от коммунизма и от фашистских захватчиков. Устав и форма были приняты свои, русские. До этого создаваемые с осени 1941 года батальоны были вынуждены носить немецкую форму. В массе русских солдат и офицеров существовала общая уверенность в том, что немцы пока «союзники», но в недалёком будущем, когда речь зайдёт о свободной России—они неизбежные враги.

Как только бригада была сформирована и вооружена, командующий Восточным фронтом отдал приказ о включении её в состав немецких соединений. Со стороны фельдмаршала Клюге это было обманом, на который Жиленков и Боярский отреагировали самым решительным образом. Клюге получил следующий ответ: «Бригада является частью Русской Армии и действовать будет только в её составе. Бригада создана для осуществления русских целей освобождения России и свои отношения к немецкой армии рассматривает как союзные»2. В немецком штабе Восточного фронта это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Клюге потребовал, чтобы его приказ

q 56^5^' Диенов. ® УГ0ДУ Сталину. Годы 1945-1946. Нью-Йорк, 1993. А. Казанцев. Третья сила. «Посев». 1994. С. 126.

был выполнен,—иначе бригада будет разоружена, а её командиры расстреляны.

Положение было безвыходным. Полковник Боярский составил план вооружённой обороны и атаки немецких частей. В случае начала боевых действий русской бригады против немцев опасности подвергался обширный участок Восточного фронта. Из опасений возможности такого развития событий Главная Ставка Вермахта дала Жиленкову и Боярскому гарантии сохранения самостоятельности русских воинских частей. Но немцы обманули. Бригада была расформирована, русские батальоны рассредоточены. Поступил приказ сменить русских командиров на немцев и заменить русскую форму на форму вспомогательных частей немецкой армии. Удар был жестоким, разочарование беспредельным. Офицеры и солдаты протестовали круто и решительно: в русских батальонах перебили офи-церов-немцев и ушли в лес.

После этого случая фашисты только в исключительных случаях решались использовать русские войсковые соединения в интересах нацистской Германии, как, например, летом 1943 года, когда Вермахт в Белоруссии (Глубокое) сформировал русскую бригаду под командованием Гиля-Родионова. В бригаде, получившей символически русское название «Дружина», насчитывалось восемь тысяч человек. На этот раз результат оказался ошеломляющим: большая часть бригады во главе с Гилем перешла фронт и присоединилась к Советской Армии. Судьба командира бригады «Дружина» в определённом смысле сложилась закономерно — он был убит25. До сих пор обстоятельства его гибели не выяснены, потому что это — одна из тайн Великой Отечественной, борьбы за освобождение России. В составе Вермахта из всей бригады остался в качестве боевого подразделения «гвардейский батальон РОА», дислоцировавшиеся в Пскове. Батальон стал первым русским формированием, связавшим свою судьбу с именем генерала Власова. Те из бригады, кто не перешли линию фронта, стали партизанами.

Что ожидало этих людей в будущем?—Перед самой войной Советское правительство отказалось подписать конвенцию Международного Красного Креста о защите военнопленных. Через три месяца после начала войны приказом под №260 в сентябре 1941 года это правительство заявило, что в Советской стране не может быть военнопленных,—есть только предатели. Человек, оказавшийся в плену — раненым или попавшим в окружение,— автоматически становился «врагом народа». Его просто вычёркивали из жизни: за всё время войны этим людям не было послано ни грамма продовольствия, ни строчки от родных. По окончании войны советские представители в Австрии подали правительству этой страны списки русских — Советская сторона определила их статус: «военные преступники», — которые должны были быть, согласно Ялтинской договорённости, немедленно выданы. Но поимённо перечисленные «военные преступники» (с советской точки зрения, конечно) так и не были подвергнуты экстрадиции. — Почему? —За два года до окончания войны эти русские люди были убиты палачами Гитлера — за антинацистскую деятельность. — Что с ними бы стало, если бы они остались живы?—Мучительная смерть в концлагерях для предателей — смерть на родной земле.

В этом отношении весьма характерен рассказ одного из пропагандистов РОА, знаменитого Семёна Боженко (упомянутого

Н. Коняевым в его исследовании «Два лица генерала Власова»), Это был один из эпизодов той войны, настоящей Великой Отечественной, когда русские люди, разделённые линией фронта Второй Мировой, вдруг узнавали друг в друге братьев — и по крови и по духу.

«Недавно выхожу на передовую. Язык общий всегда можно найти, и у нас редко бывало, чтобы с той стороны не задал кто-нибудь вопроса и чтобы в конце концов не завязался оживлённый разговор. Ну, конечно, если поблизости нет политических руководителей. Если они есть, начинается сразу же стрельба...

Нас разделяет только узенькая речка. Их передовые посты— на самом берегу. Я сижу в небольшом окопе — знаете, на тот случай, если после первых же слов резанут очередью. Так было и на этот раз. Не успел я опуститься в окоп, начали стрелять. Постреляли и перестали, видно, им показалось, что немцы что-то предпринимают. Кончили стрелять, я и кричу:

— Поберегите патроны, ребята! А то расстреляете все в немцев, для Сталина ничего не останется!

С той стороны приглушённый бас:

— Не беспокойся, останется...

Ну, думаю, для начала неплохо. Завожу беседу. Немцы недалеко сзади, но я знаю, что по-русски из них не понимает никто ни слова. Текста я не пишу, потому что и сам не знаю, о чём и как буду говорить,—а раньше это требовалось обязательно.

— Война, —говорю,—ребята, скоро кончится, у немцев'дух на исходе.

Смеются с той стороны.

— Мы, — говорят,—ему последний выпустим.

—Правильно,— говорю,—так и надо. Ну а потом, братцы, что, по колхозам пойдёте, трудодни отрабатывать?

Молчат.

— Со всем этим,—говорю,—кончать надо, друзья,—и с колхозами и со Сталиным. А кончать нам трудно. Не верим друг другу. Вот мы стоим с вами, через речку беседуем, вы голову только высовываете, и мне страшно. А что мы, враги, что ли?

jjex> не враги. Я, так же, как и вы, на Сталина и на партию двадцать лет работал, да не хочу больше. И вы тоже не хотите. А боимся друг друга.

С той стороны доносится:

— А ты не^бойся, говори смело. Брат в брата стрелять не будет.

Я опять им, что вот, мол, сейчас разговоров много о том, что перемены будут большие после войны, послабление будет дано. А я, говорю, братцы, не верю в это. И все мы здесь не верим. Да и вы не верите. Сейчас, говорю,‘обещают, а потом, когда оружие сдадите, ничего не дадут. Надували уже не раз, пора привыкнуть.

Опять басит кто-то оттуда:

— Ну, мы так легко не отдадим. Мы тоже соображаем, научились.

Беседуем так довольно долго. Пить захотелось мне невмоготу, всё ж таки не говорить, а кричать приходится.

— Ну что ж, братцы, — говорю,—до свиданья, пойду выпить что-нибудь, горло пересохло, да и вам отдохнуть пора.

С той стороны голос:

— Чего уходить-то, вот тебе речка рядом, напейся, да ещё потолкуем.

Дилемма трудная. Речка — вот она, действительно, рядом, да чтоб дойти до неё, нужно совсем выйти и встать во весь рост. А ночь лунная, на сто метров кругом видно как днём. А до них—рукой подать. Страшно стало. Кто их знает—двинет какой-нибудь из автомата — и прощай пропагандист Боженко. Опять же, может быть, за это время какое-нибудь начальство к ним подползло, тогда они не стрелять не могут... Не выйду— некрасиво получится. Я только что говорил о братстве нашем, 0 нашей общей русской судьбе, о необходимости доверять ^РУг другу. Не выйду — подумают, что всё только на словах, ыстро всё надо сообразить... Решился я. Перекрестился — и Удь что будет! Смотрю в ту сторону — их не видно, в окопе сидят. Тихонько спускаюсь к воде. Пить уже мне совсем расхотелось. Нагибаюсь, булькаю руками в воде, иду обратно. Ут самый страшный момент наступил. Повернулся к ним спиной. Чувство такое — как будто большая она у меня такая, что если выстрелят, не могут не попасть...

Не выстрелили. Добрался я до своего укрытия, как две горы с плеч свалились. "Спасибо,— говорю,— ребята". "На здоровье",— кричат оттуда... Потом смена им пришла. Они что-то пошушукались, слышу, другие голоса отвечают. Так я в ту ночь до утра и не ушёл, всё разговаривали»26.

По ту сторону фронта оказалось огромное число русских людей, и они действовали. В 1943 году в лагере Вустрау вышла книга (сначала ротаторным, потом типографским изданием) «Правда о большевизме». Вот что читали русские люди на страницах этой книги, выпущенной, кстати, даже не в подполье; книга прошла военную цензуру и была принята в качестве пособия в лагерях политической подготовки:

«Самое главное: ради чего, ради какого "нового строя" нас призывают на борьбу с коммунизмом? Не будет ли этот новый порядок хуже большевистского? Не означает ли этот новый порядок полного уничтожения России вообще, превращения её в придаток капиталистического мира во главе с фашизмом— как это утверждают большевики? И вообще, что лучше?— "Свой" ли большевизм или чужое господство над Россией?

Мы отвечаем: мы русские, мы не хотим ни чужого господства, ни большевизма. Мы боремся за свободную и независимую Россию, без коммунистов и фашистов! От нас, русских, зависит судьба нашей Родины!»27

В Могилёве был сформирован полк из донских казаков численностью до трёх тысяч человек. Полком командовал подполковник И. Н. Кононов, который перешёл линию фронта 22 августа 1941 года, вместе с группой советских офицеров. В Бобруйске под командованием подполковника Н.Г.Яненко был создан полк «Центр». Началось создание национальных «восточных легионов». К середине 1943 года, кроме «экспериментальных армий» и русских формирований под немецким командованием (1-я казачья дивизия, три отдельных казачьих

поЛКа_«Платов», «Юнгшульц» и «5-й Кубанский»), сущест

вовали 90 русских «восточных батальонов», более 140 боевых формирований, 90 полевых батальонов, многочисленные отдельные части восточных легионов и калмыцкий кавалерийский корпус, рбщая численность русских боевых частей превышала 500 тысяч человек. Ещё по меньшей мере 400 тысяч добровольцев служили на штатных должностях в немецких частях; около 70 тысяч находились в подразделениях обеспечения общественного порядка местной вспомогательной полиции военного управления.

По самым скромным оценкам в составе немецких войск воевало не менее 900 тысяч русских. Реальное число, упоминаемое историками,— более миллиона. «При известной доле воображения можно представить себе, что случилось бы, если бы Гитлер вёл войну против Советского Союза в соответствии с собственными первоначальными пропагандистскими лозунгами, — как освободительную войну, а не как захватническую»,— пишет Хофман1. Но Гитлер олицетворял политику III Рейха, которая в отношении России означала только одно: лживую пропаганду и уничтожение. В определённом смысле Гитлер и фашизм по своей сути равноценны Сталину и Советской власти.

Справедливости ради должно сказать, что военные круги Германии не были единодушны в отношении к восточной политике фюрера. Не следует думать, что весь немецкий генералитет и армия были всецело на стороне Гитлера. Когда Герма-ния начинала войну против России, вступая таким образом в войну на два фронта, многие генералы понимали, что это самоубийство, однако до тех пор, пока Вермахт не встречал сколько-нибудь серьёзного сопротивления и пока военные потери были незначительны, обстановка оставалась относительно спокойной. Когда же провал авантюры — неосуществившийся лицкриг на Востоке—стал очевиден, Гитлер пошёл по стопам талина. За время войны по приказу Г итлера было расстреля-Но двадцать два немецких генерала, организовано пятьдесят

И. Хофман. История власовской армии. Париж, 1990. С. 6.

восемь самоубийств генералов Вермахта, из девятнадцати фельдмаршалов к концу войны только четверо занимали какие-либо посты в армии, и только восемь генерал-полковников из тридцати семи оставались на службе.— Вторая Мировая должна была продолжаться во что бы то ни стало, и цели войны должны были выполняться.

Естественно, абсолютное большинство немецких генералов, так сказать, репрессированных в III Рейхе, менее всего заботила Россия,—они противодействовали самоубийству Германии. Однако среди этих генералов были и другие люди, такие, как командующий Южным участком Восточного фронта фельдмаршал фон Клейст. Правда, они представляли собой абсолютное меньшинство, точнее, таких было единицы.

В январе 1942 года фон Клейст издал приказ для группы армий, находившихся в его подчинении: «С жителями занятых областей обращаться как с союзниками». Население, выходившее на околицу сёл в праздничных одеждах, с иконами и хоругвями, — Бог весть, как сохранёнными, — чтобы встретить освободителей от коммунистического ига,—трудно было рассматривать как врага. Но цели III Рейха были иными. Приказ фельдмаршала фон Клейста стоил ему многого: он был уволен из армии. Командующего 2-й танковой армией генерал-полковника Шмидта за то, что в районе расположения его армии он допустил создание местного русского самоуправления, просто вышвырнули из войск. Но Клейст и Шмидт представляли собой исключение из правил. Они ничего не определяли в восточной политике III Рейха.

14 ноября 1944 года в Праге был создан Комитет Освобождения Народов России. Открыл собрание профессор Сергей Михайлович Руднев. Произнося свою вдохновенную речь, он плакал. Через четыре дня, 18 ноября, в здании берлинского «Европа-Хаус» состоялся торжественный вечер, посвящённый созданию Комитета освобождения России. Зал, вмещавший полторы тысячи человек, был заполнен почти исключительно русскими; немцев — единицы. Первые ряды отвели духовенству и военнопленным, привезённым прямо из лагерей. Все остальные, какое бы положение они ни занимали, размещались позади. По обоим сторонам президиума — огромные полотнища: русский трёхцветный и Андреевский флаги. Необычайные по силе речи произнесли священник Александр Киселёв и поручик Дмитриев. Дмитриев говорил о целях русского национального движения так горячо и искренне, что почти каждая его фраза вызывала бурную реакцию собравшихся. Когда же он произнёс: «Мы не наёмники Германии и быть ими не собираемся»,— вспыхнула такая овация, что он долго не мог продолжить свою речь.

«На этом незабываемом собрании 18 ноября,— вспоминал протоиерей Александр Киселёв,—мне было поручено слово от лица Православной Церкви... Это был день, когда мы впервые так уверенно ощутили себя силой, способной спасти Отечество. В зале было две тысячи русских и только несколько немецких наблюдателей на балконе зала. На расстоянии полугода от нас стояла смерть. Но опасность скорее ободряла нас, чем пугала. Наши сердца тогда бились так, как бились они, наверное, у суворовских солдат, переходивших снежные вершины Альп. Ни о каком ощущении "обречённости" тогда не было и речи. Мы верили в победу. Это было не только нашим духовным ощущением, но реальной возможностью, которая стояла близко, перед нами...

Отклик на власовский Манифест был колоссальный. Теперь мне самому даже как-то плохо верится, что это было именно так, хотя я и был свидетелем этого необыкновенного отклика. Со всех концов Германии самотёком устремились люди в КОНР, отдавая себя в полное и немедленной распоряжение генерала Власова. Соответствующих письменных заявлений почта приносила в среднем две с половиной тысячи ежедневно»1.

Через несколько дней в русском православном соборе в Берлине был отслужен молебен — о даровании победы русскому оружию. Служил митрополит Анастасий (Грибановский), глава Русской Православной Церкви за границей2. Перед собором Развевался российский трёхцветный флаг.

2Чит. по: Н. Коняев. Два лица генерала Власова. М., 2001. С. 247. т МитРополит отказался исполнить настойчивые рекомендации поли-ских руководителей III Рейха, пытавшихся принудить первоиерарха

Менее чем через полгода уже над зданием Рейхстага русскими руками был снова поднят флаг, но не русский — советский красный флаг — символ Мировой Революции. Советская пропаганда сделала всё, чтобы в СССР о русском освободительном движении, шедшем там, за границей, в пределах III Рейха, не узнал никто. И Советской власти было чего опасаться.

«К моменту опубликования Манифеста в Европе, ещё подвластной Гитлеру, но уже очень урезанной и с востока и с запада, насчитывалось от 18 до 20 млн. русских. Это составляло свыше 10% населения нашей страны, но политически удельный вес этой массы был неизмеримо больше. С этой стороны почти не было детей и людей старше пятидесяти лет. И военнопленные и привезённые на работу были или молодыми людьми, или в начале средних лет... Главную массу составляли "остов-цы". Их было до 12 миллионов—8 миллионов работало на немцев в сельском хозяйстве, 4 миллиона — в промышленности. До 5 млн. беженцев сумели добраться до границ Германии и перейти их. Следующей по численности была группа военнопленных, разделённая на военные команды. Около 800 тысяч непосредственно служили в германской армии»28 29.

Исследование судеб Русского Освободительного Движения— отдельная глава Истории Великой Отечественной,— Истории, которая, увы, ещё не написана. Это—дело будущего. Мы же упомянем здесь лишь о событиях конечного периода, происшедших в конце войны, весной 1945-го. Для представления реальной силы Русского Освободительного Движения напомним обстоятельства некоторых боевых действий, в которых принимали участие русские войска, сражавшиеся за Россию по ту сторону фронта.

2 марта 1945 года первая дивизия РОА получила приказ немецкого командования следовать на участок фронта между Штетином и Берлином. Это означало одно: немцы стремятся использовать русских в качестве смертников. Командир дивизии генерал Буняченко после совещания со старшими офицерами заявил представителям немецкого командования, что дивизия есть часть РОА и выступит на фронт только по приказу главнокомандующего РОА; распоряжение немецкого командования офицеры дивизии рассматривают как попытку обмана. Буняченко почти дословно повторил сказанное когда-то под Смоленском Жиленковым и Боярским. Немцы расценили поведение дивизии как бунт, на что Буняченко ответил, что дивизия подчиняется только руководству РОА, она хорошо вооружена и, если немецкое командование решится на применение силы, дивизия с боем проложит себе дорогу.

5 марта Буняченко получил приказ Власова совершить марш в район Котбуса. Выступление было назначено на восьмое число. Немецкая служба связи сообщила, что утром 8 марта будут поданы эшелоны для погрузки. Таким образом немцы планировали разоружить русскую дивизию. В это время в её рядах находилось 14 тысяч человек, с тяжёлым вооружением, артиллерией и большими обозами. Транспортировка по железной дороге потребовала бы 30 эшелонов, причём отправлению подлежали — по немецкому плану — сначала штабы, потом строевые части, лишённые руководства. Буняченко заявил, что дивизия совершит марш походным порядком. За счёт русских добровольцев, присоединявшихся по пути следования, численность 1-й дивизии РОА увеличилась с 14 тысяч до 22 тысяч человек. Вторая русская дивизия насчитывала в своих рядах 25 тысяч человек. Она вместе с запасной бригадой и офицерской школой вышла вскоре после начала марша первой дивизии. Конечной точкой её пути был Лиенц в Австрии.

Именно в это время произошёл ещё один инцидент, отражавший суть отношений между РОА и гитлеровцами. Связь между Буняченко и командованием Вермахта обеспечивал майор Швеннингер, он попытался воспрепятствовать увеличению численности 1-ой русской дивизии. Буняченко, едва сдерживая себя, сказал Швеннингеру: «Сегодня ваш немецкий полицейский ехал на велосипеде, а за ним с верёвкой на шее ^жала наша девушка-украинка. Чтобы не потерять "остбайте-

’ °н надел ей петлю, а другой конец верёвки держал в руке— и так конвоировал её в участок. Я сам это видел. Как вы считаете, майор, если эта девушка прибежит к нам? Прогнать? Нет! Я её не прогоню!..»

Бывший офицер РОА А. Г. Алданов в своих воспоминаниях откровенно и вполне справедливо писал о том, что очень хорошо знал каждый русский: «У нацистской верхушки, конечно, было основание не доверять русским. Они понимали, что Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия в одинаковой мере направлены как против большевизма, так и против нацизма. Через агентуру немцы знали о настроениях русских, они были осведомлены о спорах: кто враг № 1 — большевики или немцы? Очень многие антикоммунисты считали врагом № 1 немцев. "Бей немцев, а потом разберём, что к чему..." Все русские, то есть остовцы и военнопленные, не то что не любили немцев, а ненавидели их острой ненавистью. Да и было за что. Эти люди на собственной спине убедились, что немцы никогда не могут быть друзьями русских»30.

По прибытии на линию фронта Буняченко получил приказ: вступить в подчинение командующего 9-й немецкой армией генерала Теодора Буссе и выполнять боевые задания в составе этой армии. Буняченко категорически отклонил приказ, тем более что командование 9-й немецкой армии предполагало поставить русскую дивизию в месте ожесточённых боёв с советскими частями, причём условия местности этого участка обрекали дивизию на уничтожение. Генерал Буссе обещал расстрелять и Буняченко и Власова. Дивизия двинулась на юг, к Чехии. 14 апреля командование дивизии опубликовало сообщение на немецком языке, в котором говорилось, что Гитлер подготовил победу большевизму и что РОА берёт на себя задачу самостоятельной борьбы против коммунизма, поработившего Россию.

Теперь, по прошествии более полувека после окончания II Мировой войны, становится очевидным: расчленение Европы было предрешено руководителями и организаторами войны. Разделение Европы было необходимо, чтобы дело Революции «жило и побеждало» вплоть до настоящего времени. Эти же самые силы обрекли на смерть миллионы русских людей, оказавшихся по ту сторону фронта и ждавших — как чуда — воскрешения России.

После того .как русская дивизия перешла Эльбу, её окружили части ССЛПопытки разоружить русские войска оказались безуспешными. 28 апреля дивизия перешла чешскую границу. 2 мая, когда Штаб дивизии стоял в деревне Шухомасти, туда прибыла делегация чехов, готовивших восстание в Праге. Через два дня, 4 мая, восстание началось. Подошедшие к Праге с востока части СС начали быструю и жестокую ликвидацию восставших. Пражское радио, захваченное повстанцами, взывало то к Советской Армии, то к американцам, остававшимся на месте, за демаркационной линией, но больше всего чехи обращались к РОА: «Вы же русские люди, помогите нам! Спасите нас!» Эти слова часами звучали в эфире чешского радио. И русская дивизия, изменив маршрут своего движения, круто повернула на Прагу. К столице Чехословакии она подошла 6 мая. На рассвете следующего дня русские войска вступили в бой с частями СС. Стремительной атакой был захвачен аэродром, с которого поднимались самолёты, чтобы бомбить восставшую Прагу. Было захвачено сорок шесть немецких самолётов и семь, успевших подняться, сбито. Сражение шло ожесточён-но — русские солдаты шли в бой против тех, кто уничтожал Россию. Дивизия потеряла триста человек убитыми, несколько сот было ранено. Во время боёв в Праге русская дивизия взяла в плен десять тысяч эсэсовцев и семьдесят шесть танков.

В ту же ночь 6 мая, когда дивизия занимала исходные позиции перед боем за освобождение Праги, в её тылу, в маленьком городке Пшибрам чехи обманом захватили начальника штаба РОА—генерала Трухина1. На следующий день, в разгар

^1етом 1941 года генерал-майор Ф. И. Трухин, начальник штаба Се-Конр ШаДН0Г° ФРонта> раненым был взят в плен. После образования был назначен нач. штаба Власова и стал ответственным за фор-В маВЭНИе воинских частей Комитета Освобождения народов России. -1945 г. обманом захвачен чешскими партизанами и передан вла-ССР. Повешен 1 августа 1946 года.

сражения, он был передан советским властям. За день перед этим чехами был предательски схвачен и повешен полковник Боярский.

По освобождении Праги временное чешское правительство в ультимативном порядке потребовало, чтобы освободители Праги сложили оружие: передовые части Советской Армии под командованием Конева находились в одном дневном переходе от столицы Чехии.—Это было предательством. Участники действительного освобождения Праги рассказывали, что после того как отгремели выстрелы и были разоружены последние немецкие солдаты, по улицам города едва можно было пройти русскому солдату—так бурно приветствовало население своих освободителей. Но вдруг, в тот момент, как сформировалось чешское Временное правительство, город изменился как по мановению волшебной палочки. Русские в очередной раз были преданы,—преданы теми, кого спасли ценой собственных жизней... Дивизия, сопровождаемая злобными криками высыпавшего на улицы населения, оставила Прагу; а утром следующего дня в неё вошли передовые части Красной Армии.

В этом старинном славянском городе на гранитном пьедестале был поставлен краснозвёздный «танк-освободитель».— Хотя этот «танк-освободитель» находился по меньшей мере в шестидесяти километрах от чешской столицы, когда над Прагой, уже освобождённой русскими, трепетал российский флаг.

После предательства чехов стало ясно, что с остальными воинскими частями Русского Освободительного Движения дивизия соединиться не успеет. То, к чему четыре года гсРгрви-лись русские люди по ту сторону фронта, осталось заветной, но недостижимой мечтой... Ровно в полдень 12 мая командир 1-й дивизии РОА объявил своим солдатам, что дивизии как воинского соединения больше не существует. Это произошло возле деревушки Шлюссельбург. Каждый был волен сам решать свою судьбу, то есть спасать свою жизнь. Была послана делегация к американцам. Те потребовали сложить оружие и оставаться на месте. Американцы разрешили оставить по одной винтовке на каждые десять солдат и личное имущество офицеров. Это условие было выполнено. Затем с восточной стороны в расположение фактически разоружённой бригады вошли советские танки. Однако на требование советского командования передать им личный состав дивизии в качестве военнопленных американцы сначала ответили отказом. Вместе с танками появились политруки-пропагандисты, призывавшие солдат добровольно переходить на советскую сторону. Несколько десятков отозвались на призыв. Это были первые и последние ушедшие добровольно: тут же, на советской оккупационной территории, они были арестованы и на глазах своих товарищей, оставшихся в американской зоне, расстреляны особым отделом НКВД.

Среди безоружных людей началась паника. Многие пытались небольшими группами просочиться через линию фронта американских войск. Иногда это удавалось, иногда — нет. Очень многие были задержаны чешскими партизанами, таким образом доказывавшими свою лояльность новой, коммунистической власти. 12 мая первая дивизия РОА умерла. Находившиеся южнее русские воинские соединения переживали агонию, им было суждено повторить судьбу первой дивизии РОА. —К югу от Праги стояли крупные соединения казачьих войск. В районе Граца располагался казачий корпус численностью 72 тысяч человек. Западнее его—группа Доманова—20 тысяч; формирование Семёнова — ещё 12 тысяч. В общей сложности казачьи части насчитывали 150 тысяч человек. Советская власть уничтожила в годы послереволюционной смуты и Гражданской войны целые станицы, на Дону карательные отряды проводили поголовные расстрелы мужского населения. Когда Фронт покатился на Запад, многие, опасаясь репрессий НКВД, спасались бегством. На Запад ушли десятки тысяч семей.

В своей книге Александр Казанцев передал рассказы очевидцев русской трагедии 1945 года. Вот одно из скорбных повествований тех дней:

«К середине мая десятки тысяч семей растянулись по реке lbфДва, между городами Обердраубург и Лиенц. В деревянных

раках, на площадях между ними, прямо на улицах и на до-ски^ МНОГИе десятки тысяч людей. 31 мая 1945 года англий-оккупационные власти сообщили, что на следующий день

начнётся вывоз в советскую зону. Взошедшее солнце осветило трагическую картину. В середине огромной, казавшейся безбрежной толпы, стояли священники с иконами и хоругвями. Служили беспрерывно молебны о спасении. В восемь утра появились английские военные грузовики и танки. Приказали грузиться в машины. Люди решили не сдаваться, не ехать на верную смерть: сцепившись руками, они ложились на землю. Их избивали прикладами и бросали в фургоны. Матери бросали своих детей под гусеницы танков и вслед бросались сами. Через полчаса лагерная площадь представляла собой невообразимо ужасную сцену: повсюду в лужах крови изувеченные трупы.

Священники не прекращали молебны. Какой-то человек в английской военной форме громко закричал на русском языке, что сопротивление бессмысленно — увезут всех. Многотысячная толпа с рёвом бросилась во все стороны, прорвала кордон, повалила окружавший лагерь деревянный забор и стала разбегаться. Матери привязывали к себе детей и бросались в реку. Многие покончили с жизнью, повесившись на деревьях»'.

Местные жители в течение двух недель убирали трупы повесившихся в лесу и утопившихся в реке. Избиением и отправкой несчастных людей руководил английский майор с символично ветхозаветной фамилией: Дэвис31 32. Всё происходившее в лагере Пегец повторялось с буквальной точностью на всём протяжении от Лиенца до Обердраубурга.

Николай Краснов в своей книге «Незабываемое» описывает ещё один акт русской трагедии, репатриацию в СССР. Пятьдесят тысяч казаков с жёнами и детьми были обречены. Это происходило в Австрии. Н. Краснов сообщает весьма многозначительные обстоятельства: окружившие казаков «англичане» были черноволосы и курчавы. Они почему-то говорили по-польски. «Англичане» немедленно занялись обменом часов, колец и прочих подобных вещей репатриируемых, предлагая им папиросы,—с циничными пояснениями на русско-польском ^аргоне, что часы и кольца русским скоро будут уже совсем не нужны.—Эти «англичане» были из состава еврейской Палестинской бригады, созданной в лоне британских вооружённых сил1. Одновременно с вывозом в советскую зону казачьих семей происходила ликвидация и воинских казачьих частей. 1-я казачья дивиЗйя— 12 тысяч человек — была выдана 29 мая в районе севернее Клагенфурта. Спаслась только небольшая группа: несколько офицеров и сорок солдат во главе с майором Островским.

В Дахау, бывшем гитлеровском концлагере, символично превращённом американцами в лагерь для пленных эсэсовцев и подлежащих репатриации русских солдат, происходило следующее. В начале января 1946 года в лагерь прибыл советский представитель — майор Прохоров, он проводил агитационные беседы о возвращении на социалистическую Родину. Бывшие солдаты и офицеры РОА заявили о нежелании возвращаться в СССР. 17 января в лагерь прибыли советские офицеры. Американские лагерные охранники построили русских и направили на них оружие, добиваясь, так сказать, их «добровольного» согласия на репатриацию. Так прошло почти три часа. Наступили сумерки. Людей загнали в бараки, все входы и выходы которых блокировала вооружённая американская охрана. Осуждённые на выдачу объявили голодовку. На стол, покрытый белой материей, поставили крест, обвитый чёрным, и святые иконы. Весь следующий день и ночь молились; обречённые на смерть пели церковные гимны.

Наступило 19 января — православный праздник Крещения Господня2. Из Мюнхена прибыл усиленный отряд американской полиции. Всякое передвижение по лагерю было запрещено; запрещалось даже подходить к окнам. Американцы начали наламывать двери и вытаскивать осуждённых русских поодиночке, избивая прикладами их волокли к вагонам. Офицеры и солдаты, отправляемые на смерть, поклялись умереть и своей

I Лг

I в своей книге «спор

/х; этом п°ДРобно рассказывает Д. Рид i НеММ., 1993. С. 407).

кровью остановить репатриацию русских в советские концлагеря. Умерщвляли себя — осколками битого стекла перерезали вены и горло; вешались, наносили раны в сердце. Часть людей забаррикадировались в бараке № ДЗ. Американцы в конце концов ворвались и туда. В бараке царила смерть: на полу, на койках валялись люди с перерезанным горлом и венами; перед иконами вместе с полковником Беловым молились оставшиеся в живых. Они — среди предсмертных стонов и крови, которая была повсюду, — пели церковные песнопения. Американцы, не выдержав ужасного зрелища, отступили. Советские представители потребовали разбить окна и забросать барак гранатами со слезоточивым газом. Задыхающиеся люди, упав на пол, перерезали себе горло, помогая друг другу умереть... Полицейские, ворвавшись наконец в барак, вытаскивали окровавленных людей и волокли к вагонам. Один из депортируемых, раненый русский, в то время как его тащили к вагону, сорвал с себя бинты и что-то кричал американцам. Те забили его прикладами.

Этот рассказ во всех деталях совпадает со сведениями, которые были опубликованы в американской военной газете «Stars and Stripes» («Звёзды и полосы») от 23 января 1946 года. Статья вышла под предельно циничным названием: «Русские предатели сражались, как звери, чтобы убить себя». Вот дословный перевод некоторых мест этой статьи, в которой описывалось происходившее в Дахау.

«Те, кто был ещё в сознании, кричали по-русски, умоляя убить их здесь, в лагере. Американские солдаты стали перерезать верёвки, на которых многие уже повесились. Когда русским пытались спасти жизнь, они предпочитали смерть. Эти сцены выглядели совершенно нечеловеческими. Вот один ударил себя кинжалом в грудь. Казалось, что он умер. Его положили на носилки и понесли в грузовик. Вдруг он вскочил и бросился бежать. При каждом шаге кровь фонтаном била из раны. Полицейские не могли с ним справиться. Двое американцев сломали приклады о его голову...»

Польский офицер, бывший в охране лагеря в тот день, описывая ужас происходившего, рассказывал: «Я видел много крови, но столько и в такой обстановке я даже не мог реально представить. Очень многие пытались покончить самоубийст-вом. Некоторых удалось спасти — перерезать верёвки, пока жертвы ещё не задохнулись. Избитых, связанных людей американцы тащили по улице,— охрана из поляков отказалась производить пО^узку обречённых. Кровь лилась ручьями. Обессиленные, эти русские люди, посылаемые на смерть, кричали: "Будь проклята, американская демократия!"»1.

Когда американский конвой сдавал в советской зоне полу-трупы из Дахау, советский офицер НКВД обратился к собранным на митинг красноармейцам — освободителям Европы: «Вот, товарищи, что ждёт того, кто пытается бороться против Советской власти, против товарища Сталина!..»

24 февраля 1946 года такая же кровавая бойня, даже ещё в большем масштабе, произошла в лагере Платтлинг, где находились остатки 2-й дивизии РОА. Люди, загнанные в вагоны, даже там кончали с собой: вскрывали себе вены, перерезали горло, вешались. В вагоны, по словам очевидцев, грузили не живых людей, а куски рваного мяса. Репатриируемых вывозили двумя эшелонами.

Этот скорбный список можно продолжить: расправа в Кемп-тене, где англичане в упор расстреляли из пулемётов 600 русских в момент их насильственной передачи; массовое убийство-бойня безоружных в Будвайсе...

Казанцев в своей книге, увидевшей свет в 1952 году, не назвал — из опасения мести — имени офицера американской армии, организатора вывоза в советскую зону первой партии 8 1500 человек из Платтлинга. Он только дословно приводит его слова. Американский офицер сказал: «Мы знаем, что эти люди — русские — ни в чём не виноваты, но для того, чтобы сохранить мир, я мог бы расстрелять их своими руками»33. Ради такого мира, осеняемого с одной стороны красной пятиконечной звездой—пылающей пентаграммой, а с другой—россыпью елых пентаграмм Соединённых Штатов Америки, строители «светлого будущего», «нового мирового порядка», так и делали,—Русская трагедия совершалась по обе стороны фронта.

26 августа 1946 года советские центральные газеты опубликовали сообщение: Власова и ещё одиннадцать руководителей РОА, приговорённых закрытым судом Военной Коллегией Верховного Суда СССР к смертной казни через повешение, казнили. Бывший советский генерал Андрей Власов окончил свои дни на виселице Лефортовской тюрьмы. Ко Власову, родом из нижегородского села Ломакино, отучившемуся два года в духовной семинарии, начавшему свою красноармейскую карьеру, как и Жуков, карателем, судьба всё-таки была благосклонна. В отличие от Жукова, он в 1943 году смог выговорить хотя и не свою, не выстраданную им, но всё же правду о распинаемой России; Власов, выросший в крестьянской семье и вспомнивший в Германии православный Символ веры, всё-таки понимал, что означают произносимые им слова о православной России и о православном русском народе...

Бывший адъютант Власова, майор Кузин, на допросах в НКВД в июне 1943 года давал показания о генерале Власове, оказавшемся у немцев: «Власов имеет духовное образование, и он часто, сидя один, напевал церковные богослужения».— С точки зрения советских судебных органов это, безусловно, было отягчающим обстоятельством, «ярким свидетельством» того, что бывший генерал Власов ещё задолго до 12 июля 1942 года был «врагом Советской власти».

Протоиерей Александр Киселёв рассказывал о генерале Власове: «У полковника Сахарова родился ребёнок. Власов вызвался быть крёстным отцом... — Я привык к тому, что крёстные родители ничего не знают, и принялся читать "Верую", как это делал обычно, чтобы Власов мог повторять слова следом за мною. Каково же было моё удивление, когда этот советский генерал от начала до конца самостоятельно пропел всё "Верую"...»

В каком-то смысле это была многозначительная черта: в обыденной жизни люди предстают такими, каковы они есть. Советские генералы не были исключением. Надо сказать, в этом случае не был исключением и генерал Власов.

Архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской) во вре-мя войны, будучи архимандритом, служил настоятелем в берлинской церкви святого равноапостольного Владимира. В его книге «Письма о временном и вечном» (Нью-Йорк, 1960) есть глава «Город в огне». Иоанн (Шаховской) писал:

«Всего один ра*~, но мне удалось —это было в 1942 году— посетить лагерь военнопленных. Это был офицерский лагерь, расположенный около Бад-Киссингена. В нём содержалось около трёх тысяч советских командиров, главным образом молодых лейтенантов; но были и штаб-офицеры — в особом здании (изолированно от всех в этом лагере находился сын Сталина — Яков). Можно представить себе моё удивление, когда среди этих советских офицеров, родившихся после Октября, сразу же организовался церковный хор, спевший без нот всю литургию. Приблизительно половина пленных захотели принять участие в церковной службе, общей исповеди, и причастились Святых Тайн. В этой поездке меня сопровождал о. Александр Киселёв, ныне настоятель свято-Серафимовского храма в Нью-Йорке.

Мы остались под огромным впечатлением от этой встречи с несчастными, раздавленными и войной, и лишениями, и унижениями русскими людьми... По возвращении в Берлин я был немедленно вызван на допрос в Гестапо, которое оказалось взволновано самим фактом нашего посещения этого лагеря по приглашению комендатуры (здесь выявился один из характерных примеров разнобоя, даже борьбы, между разными ведомствами Германии в ту эпоху). Возможностей проникнуть в какой-либо лагерь более мне уже не представилось, и в гражданские лагеря "остовцев" тоже вход мне был закрыт. Но до начала 1943 года для меня и моих сотрудников была возмож-ность проникать в лагеря Словом Божьим, религиозными книжечками и листками. Через приходивших в наш храм обитате-Деи лагерей и верующих переводчиков (которые иногда сами Ращались за религиозной литературой), даже простой поч-* мы могли достигать Словом Божьим русских людей и лагерях и даже на родине... Тысячи писем, иногда коллек-Ых и подчас удивительно трогательных, засвидетельствовали о вере народа, о его жажде духовной... Этот драгоценный архив, после обыска, произведённого у меня в начале 1943 года, частью был захвачен Гестапо с моим миссионерским складом, а частью сгорел в моей квартире на Регенсбур-гер штрассе 10-А...»34

Обстоятельства складывались для Власова (в качестве не столько руководителя РОА, сколько русского офицера) благоприятно: общение с протоиереем Александром Киселёвым способствовало тому, что он вспомнил «Верую»... По эту сторону фронта всё было по-иному.

Зимой 1941-го в армию Рокоссовского с ответственным заданием от ПУ РККА «сделать бюст командующего» прибыл скульптор Н. П. Гаврилов. В мае 1942 года он записывал свои беседы с прославленным советским генералом. Как и Георгий Жуков, Рокоссовский воевал в российской армии в Первую мировую. Кавалерист Константин Рокоссовский заслужил четыре Георгия—за храбрость; ту войну он окончил вахмистром.

«Я начал работать, — рассказывал Гаврилов. — Однажды, придя к генералу не рисовать, а просто с ним разговаривать, я застал такую сцену. Он оперировал с фронтовой картой. Красным и синим карандашом отмечал направления, точки движения отдельных частей. Генерал склонился над картой, ставил цифры и мурлыкал всё время одну песенку. Вернее, не песенку, а только один куплет. Черкнёт цифру и замурлыкает: "А кругом в кустах поцелуи на устах". Это вся песенка. Я,, не желая мешать ему, сел в сторонку и стал с него делать наброски, потом вдруг мне стало страшно. Я поймал себя на странной мысли. Вот сидит человек, у которого в руках целая армия... Завтра будут гибнуть, умирать люди, будут погибать в танках, а это всё делается под такую легкомысленную песенку. Человек поёт песенку, а сзади него—смерть.

Это ощущение было, видимо, настолько остро во мне,' что генерал обернулся и говорит: "Вы о чём думаете?" Я говорю: "О ваших песенках и о ваших цифрах".

мд что, я вам мешаю своей песенкой?" — "Нет, вы карандашом отмечаете части, полки, роты и дивизии; в ваших руках находится жизнь тысяч людей, и всё это делается под песенку". ___"Знаете,— говорит,— ничего не поделаешь. У политкомис-сара Романова всё время играет патефон. Знаете?" — "Да я не стал заходить, чтобы ему не мешать".—"Нет,—говорит,— вы зайдите и посмотрите, в чём дело". Я отправился тут же. Прихожу и слышу: за перегородкой играет патефон. У дежурного спросил: "Можно пройти, он занят?" — "Нет, он один, заходите". Захожу. Среди бумаг и политдонесений стоит патефон, который наигрывает фокстрот. Я говорю: "Товарищ Романов, почему вы под музыку работаете?" А нужно сказать, Сухиничи методически, регулярно обстреливались немцами каждый день из тяжёлых орудий. Он говорит: "А вы за окном эту музыку слышите?" — "Когда играет ваш патефон, я ничего не слышу". —"Я для этого и завожу. Однообразный шум надоедает". Так человек работал. Перебивал одну "музыку" другой»1.

Власову (зсё-таки не^^^$жно поставить в один ряд с Ро-I'. и^совеким, мурлыкаю^Ц^эчень напоминающую рулады Смердякова немудрёную^^рсу при подсчёте вероятных (точнее, неизбежных) потерь,более с комиссаром, для которого спасением от тягот ^Н^овой жизни был патефон, непрерывно играющий фокс^Н^^-это гротескное военное бытие : армейского комиссара минуту мог прервать немецкий

снаряд...

за.30 июля 1946 года в Москве состоялось закрытое судебное ЭДведание Военной Коллегии Верховного Суда — без участия обвинения, защиты и свидетелей. Среди председателей Колле-001 — генерал-полковник В. Ульрих. Секретари Коллегии— подполковник юстиции М. Почиталин, майор юстиции А. Ма-3УР- Последнее слово, произнесённое Власовым, увы, разительно отличалось от того, что он говорил, возглавляя РОА.

асов не смог выдержать крестной тяжести правды русского народа,— потому и в своём последнем слове произнёс свою

Научный 0п-2- Д. 1. Л.

архив Института российской истории РАН. Ф. 2. Разд. VIII. 1-34. Копия.

правду — правду бывшего советского генерала: «Содеянные мной преступления велики, ожидаю за них суровую кару. Первое грехопадение — сдача в плен. Но я не только полностью раскаялся, на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку. Ожидаю жесточайшую кару».

Советская власть умела низводить души в ад...

Впрочем, каждый неизменно пожинает то, что сеял...—это слова Христа. 1Дену содеянного человеком всегда обнаруживает конец его жизни.

* * *

Говоря о III Рейхе, нельзя обойти вопрос о так называемом антисемитизме нацистов. Вне всякого сомнения, абсолютное число людей увефены, что Гитлер был юдофобом. И для этого как будто есть все основания. Он выражал свои взгляды достаточно красноречиво — как в «Моей борьбе», так и в многочисленных публичных выступлениях. Например, в своей речи 5 ноября 1941 года он произнёс: «Еврей—воплощение эгоизма. Их эгоизм простирается так далеко, что они даже не способны рисковать собственными жизнями ради защиты своих же интересов... Мы можем жить без евреев, но они не могут жить без нас. Когда европейцы поймут это, они одновременно осознают необходимость солидарности, соединившей бы их вместе. Еврейство препятствует этой солидарности. Оно существует исключительно благодаря тому, что этой солидарности не существует».

О планах в отношении еврейства фюрер заявил вполне откровенно 30 января 1942 года: «Мы даём себе отчёт в тем, что эта война может закончиться либо гибелью арийских наций, либо исчезновением еврейства из Европы». Заметим здесь, что Гитлер говорит не о физическом уничтожении евреев, но о их депортации из Европы.

Гитлер, во многом позаимствовавший идеологическую основу от Хьюстона Чемберлена и Рихарда Вагнера, неоднократно утверждал несовместимость интересов еврейства и арийских европейских наций. Кроме того, для него еврей всегда ассоциировался с носителем враждебной ему коммунистической идеологии. Однако в некоторых случаях он был склонен

ли не отрицать собственные убеждения. Так, лауреату Нобелевской премии Максу Планку в частной беседе он сказал- «Я ничего не имею против евреев как таковых. Но евреи поголовно коммунисты, а эти господа—мои враги, против которых я борюсь... все евреи держатся друг за друга, как буквы в алфавите...'Ото зависит от самих евреев — провести разграничительную черту в своих рядах. Но они не делают этого, и, следовательно, мне не остаётся ничего другого, как бороться

без разбора против всех евреев».

В высказываниях Гитлера по еврейскому вопросу, сделанных им в разное время, можно, конечно, отыскать предостаточно противоречий, но безусловно одно: он хотел вынудить евреев уйти из Европы,—Почему?—Людям преподносили и преподносят расхожую версию о негативных качествах евреев. Но это в данном случае не более чем ловкий трюк — чтобы скрыть истину. Некоторые историки, в основном из талмудистов и состоящих у них на содержании, ничтоже сумняшеся утверждают, что Гитлер стремился к физическому уничтожению европейского еврейства. Однако это совсем не так. Серьёзный английский историк Дэвид Ирвинг, потративший годы и немалые средства на изучение этого вопроса, имевший доступ к архивным материалам разных стран, доказывает совершенно иное. Его аргументированное мнение по этому вопросу систематически заглушается хорошо оплачиваемыми крикунами о так называемом тотальном уничтожении евреев (холокосте). Тем не менее, иногда ему всё же удаётся выступить с лекциями перед аудиторией, желающей знать правду и не Довольствующейся жвачкой, преподносимой еврейской мировой прессой. К сожалению, в России совершенно незнакомы с Рвотами Ирвинга. Считая нужным хоть в какой-то степени восполнить этот пробел, процитируем выступление английско-г° исследователя, прозвучавшее 31 марта 1986 года в Ванку-веРе. Ирвинг сказал:

ви;ьМах°вик пропаганды, как известно, очень трудно остано-тики " ^е> кто лгал в годы войны, то есть наши господа поли-Они ПР0Д0ЛЖали оставаться на своих постах и в дальнейшем, говорили: "Радуйтесь, ребята, мы одержали блестящую

победу над самим дьяволом во плоти..." Но то, что хорошо ддя пропагандистов, не всегда годится для историков. К сожалению, больше таких историков, которые заинтересованы в удержании тёплых мест и делании карьеры, чем в установлении и утверждении истины...

По окончании войны определённые круги пбзаботились о подготовке соответствующих историков... Когда студенты приходят в университет, им первым делом даётся список необходимых книг. Профессор, обращаясь к ним, говорит: "Вот вам список из двадцати книг о господине Адольфе Гитлере. Будьте любезны прочесть их". Ещё до этого им так заморочили голову, что они не способны самостоятельно думать и пытаться найти решение некоторых величайших логических проблем, поставленных перед всеми нами Второй мировой войной...

Мне довелось выступать перед студентами в Бонне три года назад... Они привыкли иметь дело с книгами, написанными по известным образцам. У меня же в руках оказалась копия подлинного документа. Это был листок из блокнота Рудольфа Гесса, заместителя фюрера. Дата—10 ноября 1938 года, то есть та самая "хрустальная ночь". Там были всего три строчки, составлявшие "указ №72 блицкрига 1938 года", адресованный ведущим деятелям нацистской партии по всей Германии. Только в середине той ночи Гитлер узнал о происходившем в стране, о том, что горели синагоги и были разграблены тысячи еврейских магазинов, многие евреи убиты. Эта кровавая оргия пронеслась по всей Германии, а он узнал о ней только в два часа ночи. Он созвал своих министров и сказал им: "Ради Бога, прекратите". В результате последовали телеграммы и обращения.

Один из такого рода документов, подписанный Рудольфом Гессом, я и показывал студентам в Бонне. Это был приказ, исходящий из самой высокой инстанции, гласящий совершенно недвусмысленно, что при всех обстоятельствах, любой ценой нужно остановить акции, направленные против еврейской собственности и еврейской общины. Когда я показал этот докУ' мент, наступило гробовое молчание. Как будто всю аудитории*

Бонне поразила молния! Я сказал им: "Вы удивлены, почему В изошло так, что я пришёл к вам спустя более сорока лет после события, и я, английский историк, говорю вам вещи, которых ваши собственные историки, ваши собственные теля и профессора никогда не упоминали. Этот документ показывает совершенно ясно, что Адольф Гитлер делал всё, что было в его силах, чтобы остановить безумие, вспыхнувшее той ночью. А вам говорили совершенно противоположное"». Ирвинг продолжает:

«Я читал и перечитывал все четыре тысячи страниц процесса Гитлера и его сообщников по Пивному путчу, знаменитому путчу 1923 года. Я не мог поверить своим глазам, когда читал показания одного полицейского чина, присутствовавшего в мюнхенской пивной в ту ночь. Этот полицейский показывал: "Я стоял рядом с Гитлером, когда вошёл какой-то человек и сообщил, что нацисты ворвались в еврейскую лавку где-то в Мюнхене в ту ночь 1923 года. И фюрер приказал, чтобы все эти люди были наказаны и немедленно исключены из нацистской партии, и чтобы они никогда не могли вступить в неё вновь". Это произошло в 1923 году, и я совершенно случайно наткнулся на приведённое показание. Но с той поры и до 1944 года и даже дальше все достоверные документы свидетельствуют лишь об одном: Гитлер неизменно протягивал свою руку для защиты евреев.

Это представляется непостижимым. Нам всем так прочистила мозги еврейская пресса, что мы искренне верим, что всё происшедшее с евреями было тщательно продуманной государственной операцией, направленной на стопроцентное, безжалостное уничтожение,— каждого еврея на земле. Мысль, что человек, находившийся на самой вершине власти нацистов, неизменно защищал их, в наши дни представляется совершен-непостижимой. Действительно, всякий раз, как я говорю этом, на меня обрушивается непрерывный поток непри-ннеиших оскорблений. И каждый раз сталкиваясь с этими це Рвениями и пытаясь сохранить приятную улыбку на ли-Фу’нт Г0В°РЮ своим оскорбителям: "У меня в кармане тысяча °в стерлингов. Они принадлежат любому из вас, кто

сумеет отыскать хотя бы один документ, показывающий, что Адольф Гитлер знал о происходившем в Освенциме и Треб-линке и во всех других так называемых лагерях истребления. Я знаю, что вам не удастся отыскать подобный документ".

В течение десяти лет я выступал с подобным предложением. Я обращался с ним по телевидению в Англии, Америке и чуть ли не во всём мире. И никто не продемонстрировал хотя бы единственный документ».

Ещё одним шокирующим свидетельством из этой череды служит следующий факт. В июле 1984 года в городе Торране, штат Калифорния, ночью был взорван «Институт исторического обозрения». Полицейское расследование до сих пор не обнаружило даже следов тех, кто совершил это преступление. Институт опубликовал ряд документов, иллюстрирующих, что шесть миллионов уничтоженных нацистами евреев — миф. Дело заключается в том, что ни в одном из концлагерей не было газовых камер. В Дахау, например, они были построены пленными эсэсовцами уже после капитуляции — по приказу американских оккупационных властей. В Освенциме и Заксен-хаузене они таким же образом были построены по распоряжению советских властей. Институт объявил премию в 50 000 долларов любому, кто смог бы доказать перед судом факт уничтожения евреев в газовых камерах хотя бы в одном германском концлагере. Странное дело — ни одного желающего получить эту сумму до сих пор не нашлось. Ответом на это предложение учёных стало физическое уничтожение института и собранных в нём документов. *

В «свободном» демократическом мире всё это замалчивалось и скрывалось по причинам, вполне очевидным для любого здравомыслящего человека, способного анализировать происходящее. В 1948 году Генеральной Ассамблеей ООН была принята «Конвенция о геноциде». Её инициатор и автор" американский адвокат, польский еврей Рафаил Лемкин. Пара* доксально, что Конвенция не распространяется на массовые убийства по политическим мотивам, однако предусматривает уголовное преследование за действия или высказывания, «могущие причинить физический или душевный вред» членам

ацИональных или иных групп. Так, в Швеции, принявшей эту Конвенцию, историк Фельдерер, доказавший мифологическую Шести миллионов жертв холокоста и подложность дневника Анны Франк, был приговорён к тюремному заключению и помещён в психиатрическую лечебницу. Напомним обстоятельства, происшедшие с Фельдерером.

Вина Фельдерера заключалась в том, что он написал две книги. В одной был развенчан миф о шести миллионах евреев, якобы погибших от рук нацистов в газовых камерах во время И Мировой войны. Вторая книга — изучение так называемого «дневника Анны Франк», якобы написанного еврейской девочкой, пережившей ужасы геноцида. Рукопись дневника выполнена шариковым пером. Но эта технология писчих приборов впервые появилась в 1952 году, то есть спустя десять лет после написания, так сказать, «дневника». Было установлено, что дневник представляет собой множество подтасовок самого различного характера. Суд не выразил сомнений в достоверности фактов из книг Фельдерера, но так как они способны причинить «душевный вред» евреям,— автор был осуждён на тюремное заключение и, более того — помещён в психиатрическую клинику.

Но это ещё далеко не всё. Очень важную информацию содержит книга «Перед тем как пришёл Гитлер» — капитальное исследование Дитриха Брондера, профессора истории. Почти на пятистах страницах своего труда, где цитируются 288 исторических документов и источников, доктор Брондер аргументированно доказывает, что именно еврейские круги привели Гитлера к власти в Германии и они же управляли страной под властью нацистов. Так, например, Брондер подробно рассказывает об одном крупном еврейском финансисте: Требич-инкольн субсидировал Гитлера и весьма значительными средствами инвестировал экономику III Рейха. Сохранились архивные фотографии, на которых Гитлер и Требич-Линкольн атлены как друзья — в обнимку... Финансовые средства, ки в°ДИМЫе для С03Дания нацистского Рейха, шли из Амери-Хэн ПСРВУЮ очеРедь это производилось через «Банк фюр Дел Унд Шифф», братьев Гарриман, «Чейз Манхэттен

Бэнк», «Гаранта Траст»... Итак, Гитлера привёл ко власти, субсидировал и направлял еврейский капитал.

Это в полной мере относится и ко всем без исключения фигурам первой величины в III Рейхе. Рейхсмаршал Герман Вильгельм Геринг был поставлен во главе Люфтваффе совсем не в силу военных заслуг во время Первой Мировой и даже не потому, что он был сыном личного друга Бисмарка, генерал-губернатора немецких колоний юго-западной Африки. Главный секрет Г. Геринга ^богатый еврей Г. фон Эпштейн, управляющий его отца, а затем, после смерти главы семьи, ставший опекуном этого баварского рода — и настоящим руководителем Геринга, его проводником в большую политику.

Дитриха Брондера невозможно заподозрить в субъективизме хотя бы потому, что он возглавлял в семидесятые годы безре-лигиозные еврейские общины в Западной Германии. Сразу же после выхода в свет книга была запрещена немецким судом.

Другой интереснейший свод документальных свидетельств того же характера — книга Хенеке Карделя. Её название: «Адольф Гитлер — основатель Израиля». Кардель на момент капитуляции Рейха был в чине полковника Вермахта. Появившееся в 1974 году издание имело печальную судьбу: на весь тцраж был наложен арест, затем книги утопили в море у входа в Гамбургскую гавань.

Согласно фактам, опубликованным в упомянутых книгах, дед Гитлера, Франкенбергер из Граца, был чистокровный еврей. Другой исследователь этого вопроса, Вальтер Латер, даёт следующую версию генеалогии Гитлера. Он пишет: «Мария Анна Шикльгрубер (бабка Гитлера) забеременела, проживая в Вене. В то время она прислуживала в доме барона Ротшильда»-Это отчасти объясняет ту огромную поддержку, которую Гитлер получал от международного банковского содружества, тесно переплетённого с семьёй Ротшильдов. Единственный ребёнок Гитлера, его незаконная дочь Гидела, после войны вышла замуж за... сына раввина—Абрама Марвина, уехала в Израиль и приняла иудаизм, став Гиделой Хозер-Марвин.

Йозеф Геббельс, министр пропаганды III Рейха, — в его лах текла еврейская кровь.

р долъф Гесс, партийный заместитель Гитлера, — еврей по пинской линии, причём именно через мать он был связан -ним родством с Уинстоном Черчиллем.

Д Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Один из его прямых предков — Геттингер — был евреем. Бабка Агаты Кине, матери Гиммлера, была еврейкой.

Рихард Гейдрих, правая рука Гиммлера, гауляйтер Польши, разработчик плана «окончательного решения еврейского вопроса». Его отец — чистокровный еврей из Галле, Бруно Зюсс, учитель музыки.

Адольф Эйхман, исполнитель плана Гейдриха. Чистокровный еврей-выкрест. 13 мая 1960 года в Израиле, в день отмщения, отмечаемый иудеями, был повешен. Перед казнью, во исполнение последней воли осуждённого, ему разрешили принять иудаизм, и Эйхман ушёл в иной мир обрезанным.

Адмирал Фридрих Канарис, шеф Абвера, по происхождению—греческий еврей. Именно по его инициативе все евреи, проживавшие в нацистской Германии, должны были носить нашивку—звезду Давида.

Юлиус Штрайхер—самый оголтелый антисемит нацистской Германии. Он издавал знаменитую газету «Дер Штюрмер», известную как наиболее антисемитское издание. В Нюрнберге за антисемитизм приговорён к повешению. Казнён в день мести— Пурим. Перед казнью к подножию виселицы была прибита табличка с его настоящим именем: Адам Гольдберг1.

Одним из главных антисемитских изданий III Рейха был журнал « аммер» («Молот»), Абсолютное большинство немцев даже не подозревали глубокого смысла, вложенного в название этого издания. Задол-был° возникновения фашизма «Гаммер» существовал в Америке. Это л сионистский журнал. «Смертный приговор, объявленный мировым реиством Русскому государству в октябре 1913 года через еврейский немТ"1 ^аммеР ’ был приведён в исполнение 2 марта 1917 года... Именем ^)евРальского Временного Правительства правили одни евреи, име-еВреВКТ?®РЬСК0Г0 большевистского правительства стали править другие Нит ' те и Другие являлись покорными слугами и послушными испол-UH0H- ««ений власти Тёмной Силы, решившей под видом Интерна-(Н. Е М °Кончательно поработить и Россию, и прочие государства мира» арков. Войны тёмных сил. М., 1993. С. 151).

Эрхард Мильх, один из руководителей Люфтваффе, генерал-фельдмаршал, сын фармацевта-еврея.

Генерал Франко, диктатор Испании, союзник Гитлера. Чистокровный еврей-выкрест. При нём в Испании существовал абсолютно надёжный канал безопасной эвакуации богатых евреев из Европы.

Это лишь несколько имён тех, кто в III Рейхе был известен каждому. Полное обозрение участия сынов Сиона в созидании национал-социалистической Германии заняло бы многие десятки, если не сотни страниц. Исследуя факты, любой беспристрастный историк неизбежно приходит к заключению, что ситуация в РККА была тождественной ситуации в Вермахте. В своё время Гамарника на посту главы ГлавПУ РККА сменил Мехлис: оба евреи, оба члены «Бнай Брит» (Гамарник сделал карьеру в Красной Армии по масонским связям — через женитьбу на дочери Хайма Бялика, значительной фигуры в «Бнай Брит»). Мехлис шёл той же стезёй, начав свой «боевой путь» в «Поалей Цион», приведшем его в ближайшее окружение Сталина. Каким бы удивительным это ни казалось, но точно такой же принцип работал в Рейхсвере. На эту «особенность» военного строительства III Рейха обратил внимание А. Б. Мартиросян в своей книге «Заговор маршалов»: «Достаточно заметная прослойка офицерского и высшего офицерского состава гитлеровского периода были евреями. Генералитет... в среднем каждый третий были женаты на еврейках (как, например, и сам Сект — создатель Вермахта). Сообщая об этом, израильская газета "Вести" особо подчёркивала, что только среди высокопоставленных офицеров и генералов Вермахта 77 было "мишлинге", которым Гитлер лично выдал удостоверения о чисто арийском происхождении. Среди них: 23 полковника, 5 генерал-майоров, 8 генерал-лейтенантов и два полных генерала. В целом же в Вермахте насчитывалось 150 тыс. "мишлинге"»35. Более того, долгое время в фашистской Германии в качестве образца настоящего немца — голубоглазого блон-

ина «арийца» служил портрет «мишлинге» Вернера Гольдберга-

Столь же характерным было положение дел и в «лучшей половине» Ш Рейха. Самой известной фигурой в женской части нацистского пантеона была Магда Геббельс1, сыгравшая роль «матери наций». История Магды вообще очень символична для гитлеровской Германии. Магда родилась от связи столичной проститутки и берлинского бизнесмена, владельца кожевенного завода—еврея Рихарда Фридлендера. Магду удочерил Оскар Ричель, специалист по восточным языкам и буддизму. После саги с Ричелем, который тоже был евреем, мать Магды вернулась к Рихарду Фридлендеру, чтобы, получив финансовую помощь — в виде парфюмерного магазина, — снова бросить отца Магды. Следующим этапом стал господин Беренд. Но и этот период в жизни Августы был непродолжителен.

В 1917-м мать и дочь, возвращаясь с курорта, познакомились с процветающим промышленником — миллионером Гюнтером Квандтом. Мать умело управляла ситуацией, и восемнадцатилетняя Магда сначала оказалась в автомобиле господина Квандта, а затем в его постели. Они поженились: Магде было девятнадцать, а Квандт годился ей в отцы, будучи на двадцать лет её старше. Так Магда «совершенно случайно» стала хозяйкой виллы в Бабельсберге. С «горячо любимым» престарелым мужем-миллионером Магда путешествовала, наслаждаясь всеми благами жизни, по Америке,— от Ниагары до Флориды и Кубы. В Америке Магда сразу оказалась в центре политической жизни — по рекомендации Хайма Арлазорова, который к тому времени играл очень заметную роль в создании государства Израиль. Миллионы Гюнтера Квандта придали особый колорит роману Магды с племянником президента Гувера— амеРиканским миллионером. Свадебное путешествие завершилось турне по французской Ривьере и парижским отелям.

Дт женился на молоденькой Магде имея двух взрослых Р °Веи- Магда стала любовницей старшего — Герберта, но п ерт неожиданно умер — от аппендицита. И однажды пре-

«настоящее» немецкое имя—Йоханна Мария Магдалина Беренд.

старелый Квандт застал любимую супругу с неким студентом при весьма недвусмысленных обстоятельствах. Разразился скандал, но Магда знала, что делать. Она украла из виллы в Бабельсберге компрометирующие документы, свидетельствующие о том, что Квандт уклоняется от уплаты налогов, и письма многочисленных любовниц её «горячо любимому супругу». В результате Квандт в качестве выкупа выдал «горячо любимой» (не только им) Магде 50 тыс. марок для приобретения новой квартиры и обеспечил ежемесячным содержанием в сумме 4000 марок. Кроме этого, Магда получила ещё 20 тыс. марок (на случай болезни) и право пользования особняком.

Узнав о разводе, племянник американского президента примчался в Берлин, чтобы сделать Магде предложение. Но роли уже были расписаны: Магду ожидала блестящее будущее в качестве первой фрау III Рейха, а не первой леди страны Жёлтого дьявола. Тем не менее, Магда и мистер Гувер провели бурный вечер в Ваннзеергольфклубе, столь бурный, что возвращаясь в Берлин, они не совладали с чувствами: машина улетела в кювет и перевернулась. Гувер отделался лёгкими ушибами, а Магда заплатила за будущую карьеру серьёзными травмами.

В 1931 году Магда стала женой Геббельса, —вопреки воле матери и официального отца, Ричеля. Выбор был на первый взгляд странный: выйдя замуж, она теряла ежемесячное содержание, тогда как Геббельс получал всего 900 марок в месяц (400 — как гауляйтер и 500 — как депутат рейхстага). Магда объяснила своё решение: «Я знаю, что делаю. Если нацисты придут к власти, я буду иметь всё. А если придут коммунисты, я и так всё потеряю». Впрочем, это был блеф: даже если бы к власти пришли коммунисты, Магда Фридлендер имела бы всё...

Секрет, как всегда, прост. Её первым любовником, выведшим Магду в люди, был упомянутый Хайм Арлазоров, семья которого в 1905 году эмигрировала в Германию из украинского местечка, где еврейские мальчики имели, как водится, другие, обычные для среды рассеяния имена (в то время Хайм был, согласно советским источникам, Виктором; по немецким—Виталием). Хайм Арлазоров к моменту встречи с Магдой и началу обучения своей подружки политической деятельности в посте-

сильных мира сего —на благо избранного народа—был по своим взглядам вполне сформировавшимся сионистом. Хайм подарил Иоаханне — будущей Магде цепочку с золотой «звездой Давида», посвятил в тайну грядущего государства Израиль и провёл практический курс, обучив искусству ублажать мужчин — ради т&ржества Революции. В 1923 году Хайм уехал бороться за землю обетованную в Палестину, а получившая необходимый опыт Магда продолжила полнокровную политическую жизнь,—кочуя по постелям политиков и финансистов.

В 1928-м после развода с Квандтом Магда намеревалась возобновить связь с Арлазоровым, который ещё раз появился в Берлине в качестве полномочного агента Всемирного Сионистского Конгресса. В конце концов он вернулся в Палестину, чтобы с ещё большим усердием готовить почву для появления на карте мира «государства нового типа». Но Хайм всё-таки помог. Получив ценный совет-указание, Магда 31 августа 1930 года оказалась на митинге национал-социалистов. На следующий день она была принята в ряды НСНРП. Через две недели прошли выборы в рейхстаг, и партия Магды стала второй по значимости политической силой в Германии.

Довольно скоро Магда оказала очень важную услугу А. Шикльгруберу-Гитлеру. Дело в том, что будучи австрийским подданным он вообще не мог принимать какое-либо участие в политической жизни Германии. Ответственное — и привычное — дело было поручено жене Геббельса Магде: через постель губернатора земли Брауншвейг Магда обеспечила Гит-леРУ должность советника в представительстве земли Брауншвейг в берлинском правительстве. Таким образом в феврале 1932 года Гитлер обрёл немецкое гражданство и право баллотироваться в рейхстаг. А Магда обрела доступ к фюреру на ®*-ём протяжении исторического бытия III Рейха. Гитлер ценил агдУ г°раздо более Евы Браун, которую поставил ему из сво-жал^ОТОаТеЛЬе Г°Фман- Этот берлинский фотограф принадле-к той же национальности, что и Магда и крашеная под блондинку Ева.

Тем

за г М вРеменем Хайм Арлазоров ушёл в небытие, сражаясь и°н. Хайм переусердствовал, отстаивая идею политического соглашения с арабами, хотя в глубине души не верил в такую возможность. Арлазоров, занимая весьма важный пост в Еврейском Агентстве,— фактически он был министром иностранных дел сионистов, — в конце концов пессимистически стал считать, что всю Палестину завоевать не удастся, и предлагал Вейцману освоить лишь часть страны. Всё окончилось закономерно: 16 июня 1933 года политически выдохшийся Хайм был найден мёртвым — последовательные сионисты застрелили сиониста непоследовательного во время его прогулки по морскому берегу в Тель-Авиве. Но дело Хайма, доныне почитаемого единоплеменниками в сонме отцов-основателей государства Израиль, жило и побеждало в нацистской Германии, руководимой (как и СССР, и Англия, и Америка) иудеями: Магда стала первой женщиной III Рейха, матроной нации. В День Матери именно она, еврейская женщина, достигшая в окружении еврейских мужчин высот власти, награждала арийских многодетных женщин крестом «За материнство».

Удивительное дело: в нацистском Рейхе все ключевые фигуры имели теснейшую связь с еврейством и в большинстве своём представляли собой плоть от плоти и кровь от крови Израиля. Но странного в этом ничего нет. «Все странности» есть плод усердной деятельности гитлеровской, коммунистической и западной, так сказать, «демократической» пропаганды. В своё время лидерами сионизма был сформулирован принцип «отсечения засохших ветвей Израиля». В качестве инструмента для осуществления этого принципа был использован фашизм. Впрочем, предоставим слово самим сионистам. В 1950 году один из ведущих израильских идеологов сионизма Иона Косой провозгласил: «На нас, сионистов, возложен сейчас древний долг непрестанно держать волосы дыбом у всего еврейского народа, не давать ему ни отдыха, ни срока, всё время держать его на краю пропасти, показывая грозящие им опасности... ибо откуда мы возьмём тогда сотни тысяч евреев, нужные для строительства нашего государства?» Эти слова процитировал в еврейской газете «South African Jewish Times» от 19 мая 1950 года Вильям Цукерман в своей статье «Волосы дыбом у еврейского народа». В отношении Гитлера и нацистов

иходится констатировать: они действовали строго по плану организаторов так называемого холокоста и создателей государства Израиль.

Невозможно найти учебник по истории II Мировой войны, на страницах которого не упоминался бы «дьявольский план» уничтожения целого народа, разумеется, еврейского. Существует установившееся представление, что жертвой фашизма стали миллионы евреев и что именно эта нация более всего пострадала во время II Мировой войны.

Что же известно об этом? Что происходило на самом деле? Освенцим, Майданек, Бельзец, Собибор, Треблинка, Хелмно... —эти концентрационные лагеря именуются в книгах и фильмах о последней войне «лагерями смерти». Самой зловещей славой окружён Освенцим... Но что нам известно об Освенциме? Сколько людей погибло в этом самом большом концлагере III Рейха?

В фильме «Ночь и туман» («Nuit de Brouillard», 1955) режиссёр Ален Рене называет впечатляющее число жертв — 9 миллионов.

В 1945 году Французское Ведомство по изучению военных преступлений определило другое число—8 миллионов евреев погибло в Освенциме1.

Рафаил Фейдельсон, бывший заключённый Освенцима, свидетельствовал о 7 миллионах2.

Иудей Тиберий Кремер в 1951 году писал о 6 миллионах евреев, погибших в этом лагере смерти3.

20 апреля 1978 года «Le Mond» опубликовал статью, в которой жертвами Освенцима были названы 5 миллионов человек;

>5 миллиона из них—евреи4.

На Нюрнбергском процессе фигурировало обвинение в уничтожении 4 миллионов евреев в Освенциме.

1' Aroneaunu. Camps de concentration. Office francais d’edition. S. 196. i ам же.

Первый комендант Освенцима Рудольф Гёсс показал, что в этом лагере было убито 3,5 миллиона человек36.

Люси Давидович писала о 2 миллионах евреев, погибщцх в газовых камерах Освенцима37.

В 1989 году израильский «эксперт по холокосту» Иегуда Бауэр утверждал, что в Освенциме погибло 1,6 миллиона человек, 1 352 980 из них были евреи38.

В 1995 году Польское правительство официально заявило, что в Освенциме уничтожено 1,5 миллиона человек, большей частью евреи39.

Иудейский историк Геральд Рейтлингер в 1983 году писал о 900 тысячах жертв Освенцима40.

В 1994 году Жан-Клод Прессах в своей книге «Крематории в Аушвице» подвел итог: 550 тысяч евреев, умерщвлены в газовых камерах Освенцима41.

Не правда ли, такое несовпадение мнений заставляет задуматься о причинах столь впечатляющих разногласиях «свидетелей»?

Что же на самом деле стоит за словом «холокост»? Холокост в переводе с греческого означает буквально: «священное жертвоприношение».— Как известно, иудеи утверждают, что жертвами нацистов стали 6 миллионов евреев. «Холокост» имеет свою историю, которая весьма поучительна. Эта история начинается с 1942 года. В музее Освенцима среди множества документов самого различного характера находится отчёт польского движения сопротивления; документ датируется 1 ноября 1942 года. Это—начало грандиозной эпопеи «Холокоста». Вот

о сообщали «польские товарищи» о «зверствах, творимых ацистами над евреями»: «Экзекуции и казни производили с помощь10 пневматического молота. Заключённых приводили одного за другим во двор голыми, со связанными руками. По дороге в них сзади выстреливали из пневматического приспособления. Под действием сжатого воздуха молот ударял по черепу и разбивал его вдребезги». В том же корпусе документов «польских товарищей» есть отчёт от 23 октября того же 1942 года, в нём сообщается о другом виде массового уничтожения евреев: «загоняли по 2,5 тысячи человек в камеру с водой и пускали ток».

Еврей Стефан Шенде, кстати, доктор философии, на страницах своей работы «Der letzte Jude aus Polen»1 поведал об уничтожении евреев в Бельзеце следующее: «Человеческая мельница имела примерно семь километров в диаметре. Набитые до отказа евреями поезда уходили в тоннель и попадали в расположенное под землёй место казни... Раздетых догола евреев заводили в гигантские залы, в которых за один раз умещалось несколько тысяч человек. Залы имели металлический пол, который мог опускаться. Пол в этих залах вместе со многими тысячами евреев опускался в расположенные под ним бассейны, пока стоявшие на железных пластинах не уходили полностью под воду. Когда все евреи, стоявшие на железных пластинах, были уже по бёдра в воде, в воду пускали электрический ток. Через несколько мгновений все евреи,— тысячи евреев! — были мертвы. Тогда металлический пол поднимали наверх. На нём лежали трупы убитых. Включали снова т°к, и металлический пол превращался в крематорий, раскалялся добела,— пока все трупы на нём не превращались в пе-Пел... Каждый поезд привозил от трёх до пяти тысяч, а иногда °лее евреев. Случались дни, когда на Бельзец приходило по Двадцати и более таких поездов. Проблема, как уничтожить иллионы людей, была решена!»

газета°НВе^е^ смеРти>> был и в Освенциме. Главная советская Та «Правда» 2 февраля 1945 года, через пять дней после

S- Szende. Zukich. N.-York, 1945. S. 290.

освобождения этого концентрационного лагеря, в статье «це слыханные преступления немецкого правительства в Освенциме» сообщала: «Немцы сравняли холм в восточной части лагеря, устранили и уничтожили все следы электрического конвейера, на котором сотни людей одновременно убивали током... Увезены особые передвижные аппараты для убийства детей...» Корреспондент сообщал всё в подробностях: «Я видел тяжёлые резиновые дубинки, все со штампом "Крупп", которыми узникам разбивали головы и половые органы... Постоянные газовые камеры в восточной части лагеря были перестроены. Их даже украсили башенками и архитектурным орнаментом, отчего они обрели вид безобидных гаражей».

Увы, от этого конвейера смерти, как, впрочем, и от передвижных машин для убийства детей, и от парового молота, и от гигантских камер-бассейнов почему-то абсолютно ничего не осталось,— ничего, даже ни одной «тяжёлой дубинки со штампом "Крупп"»,—ничего, кроме рассказов доктора философии иудея Стефана Шенде со товарищи. Справедливости ради должно напомнить, что существовало множество версий о методах «холокоста». В декабре 1945 года на Нюрнбергском процессе фигурировал следующий вариант массового уничтожения евреев: «В Треблинке жертвы загонялись в камеру смерти,—сначала женщины и дети. Набитую дб отказа камеру герметически закрывали и пускали горячий пар. В Треблинке были убиты многие сотни тысяч евреев»,—документ под литерами PSY№3311. Об этом же способе уничтожения евреев поведал в своей книге «Ад Треблинки», вышедшей в 1946 году, советский иудей Василий Гроссман.

Однако, если верить рассказу польского еврея Яна Карского («Story of a Secret State». Cambridge, 1944), существовали и более впечатляющие способы: «Пол в вагоне (набитом евреями) посыпали толстым слоем белого порошка. Это была негашеная известь. Всякий знает, что происходит, когда в неё попадает вода. Попадая на тело, известь медленно съедает его до костей... Уже сгущались сумерки, когда 45 вагонов (я сам их считал) были полны. Поезд, наполненный терзаемой человечС' ской плотью, качался и дико выл, словно проклятый...»

Эли Визель с весны 1944-го по январь 1945 года был заклю-м Освенцима. В 1958 году вышла книга его лагерных 4 казов под впечатляющим названием «Ночь». Визель нарисовал яркую картину: «Недалеко от места, где мы находились, яме пылал огонь, гигантское пламя вырывалось оттуда,—там что-то сжигал иСК яме подъехал крытый грузовик и вытряхнул в неё свой груз. Это были маленькие дети! Бэби! Да! Я видел это собственными глазами! —Детей в огонь! (Неудивительно, что с тех пор сон бежит от моих глаз!) Туда же отправляли и нас. Чуть дальше была яма ещё больших размеров — для взрослых. "Отец,—сказал я,—если дело обстоит так, то я не хочу ждать. Я брошусь на электрические провода,—это лучше, чем нескончаемая мука в огне". Нашей колонне оставалось пятнадцать шагов до ямы. Я кусал губы, чтобы отец не слышал, как у меня стучат зубы. Вот осталось десять шагов, восемь, семь... мы маршировали медленно, словно за катафалком собственных похорон. Четыре шага, три... Они были совсем рядом, ямы, с их пламенем. Я собрал все силы, чтобы выскочить из рядов и броситься на проволоку. Глубоко в сердце я прощался с отцом, со всей вселенной и забормотал молитву: "питча-а-а-дал вейткадах хме рабах..." И о, чудо! два шага оставалось до ямы—и тут нам было велено идти в бараки»1.

Правда, в жизни Эли Визеля было много подобного рода чудес; например: вместо того чтобы дождаться освободителей—Советскую Армию, Эли Визель вместе с отцом почему-то добровольно присоединились к отступающим немцам— бесчеловечным антисемитам. И вот как описывает Визель очередное чудо, происшедшее с ним: «Шёпот прошёл через наши ряды, селекция!.. Её проводили офицеры СС: слабые—налево, ’ кто м°жет идти,—направо. Моего отца послали налево...— Ринулся за ним. Офицер СС крикнул у меня за спиной: д- — но я затерялся среди других заключённых. Не-ко эсэсовцев начали меня разыскивать и устроили такое беси аЬ°ХУ" (П0~евРейски это означает "хаос", "ужасный °Рядок ), что многие люди перешли направо, в том числе

Е- Diesel. La nuit. Paris, 1958. S. 59-60.

и мы с отцом»42. — Для полноты картины сообщим, что в году Эли Визель получил Нобелевскую премию мира.

Но существуют ещё более впечатляющие свидетельства Вот что пишет на страницах своей книги Филипп Мюллер-, это классическая работа по теме холокоста, которую автор на-звал так: «Особое обращение». Мюллер сообщает, что в начале лета 1944 года в Освенциме были уничтожены сотни тысяч венгерских евреев, трупы которых потом сжигали. Происходило это следующим образом: «Трупы клали в глубокой яме и дотла сжигали там с помощью дров. Дополнительным горючим материалом служил жир, вытекавший из горевших трупов. Жир стекал в специально вырытые канавки, а затем в особое углубление—накопитель жира. Члены особых команд черпали жир ковшами на длинных ручках и поливали им трупы, чтобы они лучше горели».

Однако это ещё не всё. Израильский специалист по холокосту Ицхак Арад в своей книге о лагерях в Бельзеце, Собиборе, Трсблинке рисует потрясающую картину. Согласно Араду, «люди, работавшие на кремировании, заметили, что трупы,— оказывается,—хорошо горели и без специальных горючих веществ»43. По Араду, автором этого «ноу-хау» концлагерей был эсэсовец Герберт Флосс. Наблюдая процесс сожжения, он обнаружил, что толстые еврейские дамы горят гораздо лучше худых мужчин, поэтому соответствующим образом складывали и штабеля трупов для сожжения: внизу — толстые еврейские дамы, вверху—худые еврейские мужчины. Таким образом, отпадала необходимость поливать кремационные костры, керосином, как о том пишет Шлёма Драгон; и даже человеческим жиром,—как о том красочно и с ужасающими подробностями сообщают Филипп Мюллер и цитирующий его классик по истории «Холокоста»—Рауль Хильберг.

Кстати, о человеческом жире. На Нюрнбергском процессе советская сторона выдвинула обвинение, что из жира убитых

ев нацисты делали мыло. После этого такое обвинение уже 6 " лярно упоминалось в обличениях неслыханных злодеяний Р стов. Особенно вдохновенно это звучало в устах Симона Визенталя: «В последнюю неделю марта 1946 года в маленьком румынском городке Фольтичени с печальной торжественностью была совершена церемония погребения на еврейском кладбище двадцати ящиков мыла... На ящиках стояла маркировка "R. J.F." ("Rein Jiidishes Fett")—"чистый еврейский жир". В конце 1942 года первый раз появилось ужасное слово — "транспорт для мыла". Это было в Варшавском воеводстве, а фабрика находилась в Галиции, в Бельзеце. На этой фабрике с апреля 1942 года по май 1943-го переработано 900 тысяч евреев на мыло... Цивилизованному миру, вероятно, не понять удовольствие, с каким нацисты и их жёны в генерал-губернаторстве относились к этому мылу. В каждом куске мыла был упрятан еврей, который мог бы стать вторым Фрейдом или Эйнштейном!.. Погребение этого мыла—зачарованная печаль, сидевшая в этом маленьком предмете ежедневного пользования,—разрывала даже окаменевшие сердца!.. Немец—чистюля и часто моется. Нацисты проповедовали чистоту тела, ничего не желая знать о чистоте души».

Но в 1990 году израильский специалист по холокосту Шмуль Краковский публично сообщил, что «мыло из евреев»— выдумка... —сказка, которую сочинили, оказывается, сами нацисты, «чтобы причинить евреям душевные страдания!»— Комментарии, как говорится, излишни. Признание Краковского вполне подтверждается документами: в Германии не существовало сорта «еврейское мыло». Однако часть продукции действительно имела клеймо «RIF» (так похожее на «RJF»), FettyK° ЭТ° означало всего лишь «Reichsstelle fur industrielle ersorgung», то есть: «Управление Рейха по снабжению Ромышленности жиром»...

берДНюРНбеРгск- пР°Цессе американский обвинитель Ро-ревнц ЖеКС°Н изРёк следующее: «В маленькой временной де-Убито л°Т°Рая ®ыла построена специально для этой цели, было нИя 20 Тысяч евреев. С помощью нового оружия уничтоже-тыс. человек были уничтожены мгновенно — и так, что от них ничего не осталось, никакого следа. Взрыв образов^ температуру в 500 С и так разрушил людей, что от них ничего не осталось». Речь обвинителя, судя по всему, касается техно-логии уничтожения супер-оружием — атомной бомбой, —. Но естественно, никаких документальных разъяснений, о чём же собственно идёт речь, и тем более фактических доказательств мгновенного убийства 20 тысяч евреев приведено не было44.

Итак, на первой стадии создания мифа о Холокосте фигури-ровали: паровой молот, гигантские электрические бассейны электроконвейер, сожжение живьём, негашёная известь и, наконец, атомный взрыв. Однако довольно быстро эти версии были заменены последней и окончательной — газовые камеры. Но в августе 1960 года руководитель Мюнхенского Института современной истории Мартин Боршат во всеуслышание заявил: «Ни в Дахау, ни в Берген-Бельзене, ни в Бухенвальде евреев и других заключённых газом не убивали...»45 Такого же рода утверждения содержат те книги, авторы которых пишут о «холокосте» с точки зрения логики, документов и реальной истории II Мировой войны.

Среди тех, кто опровергает ложь, есть и евреи. Известный израильский историк Боас Эврон сделал вывод: «Эти ссылки на холокост представляют собой не что иное, как официальное пропагандистское вдалбливание, непрерывное повторение определённых ключевых слов и создание ложного взгляда на мир. Фактически всё это направлено не на то, чтобы понять прошлое, а на то, чтобы манипулировать настоящим»46. Норман Финкельштейн, автор серьёзных исследований «Нация на испытательном стенде» (в соавторстве с Руфь Беттиной Бирн) и «Индустрия холокоста», за то, что осмелился усомниться в догматах еврейского холокоста и, опираясь на факты, задал

очень неприятные вопросы своим единоплеменникам—членам холокоста, заслужил среди пропагандистов «богоиз-

мафии

'ранного народа» кличку «отвратительное насекомое»

Когда

вопиюшие подтасовки в книге Д. Гольдхагена «Добровольце пособники Гитлера» обратила внимание Руфь Беттина Бирн эксперт канадского министерства юстиции по военным преступлениям и преступлениям против человечности, Канадский Еврейский Конгресс парадоксальным образом причислил еврейку Бирн к «расе преступников»,—потому что она родилась в Германии.

И вот что характерно: несмотря на утверждения о многочисленности очевидцев, вдруг обнаруживается, что в литературе, описывающей «холокост», всё время встречаются одни и те же имена свидетелей. Это Герштейн, Визель, Броуд, Мюллер, Бендель, Файнцильберг, Драгон, Ньизли, Визенталь и ещё не

сколько человек.

Рассмотрим наиболее впечатляющие рассказы очевидцев. Герштейн утверждал, что газом было убито не менее 20 миллионов евреев. В Бельзеце, по его словам, в газовую камеру заталкивали по 700 и даже по 800 человек сразу. Французский историк Анри Роже обследовал описываемую Герштейном камеру—оказывается, её площадь—25 квадратных метров. Итак, Герштейн,—если ему верить,—наблюдал, как на один квадратный метр замкнутого пространства помещались 32 человека!

Броуд в своих «Воспоминаниях» повествует: «Во всех служебных помещениях Освенцима пылали костры из папок с документами, а строения, служившие для величайших в истории массовых убийств, были взорваны»1. Однако в Москве хранилище Особого Архива содержат те самые папки с документами, которые якобы бесследно сгорели в кострах Освенцима.

си некий Особый Архив содержит 90 тысяч страниц доку-Освенцима. В 1995 году швейцарский историк Юр-ньи вместе с итальянским исследователем Карло Матто-ментоР°ДОЛЖИТеЛЬНОе вРемя работал с этим корпусом доку-’ Но> странное дело, среди десятков тысяч страниц нет

1981. s 195^ <<^rnnerungen» // «Auschwitz in den Augen der SS». Katowice.

ни одного упоминания о газовых камерах смерти.— Почему? Аналогичная ситуация и с документами, хранящимися ныне в музее Освенцима. Может быть, немцы выборочно уничтожили те из них, где говорится о газовых камерах?—Но почему то же самое выясняется в отношении всех остальных без исключения концлагерей? В Российском Особом Архиве с целью обнаружить хоть какие-либо реальные следы существования газовых камер смерти работали Прессак и Джеральд Флеминг кстати, евреи по национальности, но их усилия оказались безрезультатны.

Пойдём дальше. В книге Хильберга47—образцовый труд для всех сторонников «еврейского холокоста» — приводятся следующие цифры: в пяти крематориях Освенцима и Биркенау сжигалось ежедневно по 4756 трупов. Эти пять печей имели в общей сложности 52 муфеля, следовательно, на каждый муфель приходится по 92 человеческих тела в сутки. Но вот что интересно: самые современные печи для крематориев, оказывается, по крайней мере в четыре раза менее производительны, чем печи, работавшие на коксе в сороковых годах XX века.

А вот что сообщает Генрих Таубер, естественно, он «жертва холокоста»: «Обычно мы сжигали по 4-5 трупов в одном муфеле, но часто даже больше... Помногу трупов мы сжигали без разрешения начальства крематория во время воздушной тревоги, — чтобы огромным пламенем, вырывавшимся тогда из тех труб, привлечь внимание пилотов». — Предоставим слово Вальтеру Люфтлю, председателю Австрийской инженерной палаты и судебно-медицинскому эксперту: «Кокс горит коротким пламенем, которое никак не может вырваться из простраь ства горения. Между печью и трубой находится газовыводнои канал, только затем начинается труба. А если горящие корот-ким пламенем вещества сильно загрузить, то нарушается температурный режим и горение вообще прекращается»48.

Но печатью ещё более смелого воображения отмечены

( u -r\

Вторая Мировая. Великая Отечественная. Том 2

Было три печи, в каждой по две дверцы. В каждую дверцу

ы пропИХИвали п0 ^ трупов». Муфели, о которых сообщал файнцильберг (он же Яновский, он же Касковский), имеют следующие размеры: длина 2 метра, высота—70 см, ширина— 80 см. В таком пространстве совершенно невозможно поместить даже 12 лилипутов. А Таубер, один из главных свидетелей «Холокоста», цитируемый Мюллером, настолько циничен, что не останавливается перед сочинительством анекдотов на тему крематориев лагерей смерти. Он сообщает: «Сгорание в печах происходит за счёт горения самих трупов. Поэтому часто мы не пользовались топливом при сжигании жирных трупов»1. Давид Пейсикович клятвенно убеждал, что трупы в кремационных печах Освенцима горели 84 минуты, но это не рекорд: суперсвидетель, венгерский еврей Миклош Ньизли, утверждал, что в крематориях Баркенау сжигали по 20 тысяч трупов каждый день. Это означает, что 60 лет назад печи в крематориях работали так, что процесс горения трупов шёл в 18 раз быстрее, чем в самых современных кремационных печах в конце XX столетия. — Итак, в III Рейхе законы теплотехники действовали совсем по-другому, чем во всём остальном мире?

Но оставим тему уничтожения трупов. Вернёмся к теме уничтожения людей. В конце концов были забыты паровой молот, паровые катки, сжигание живьём еврейских бэби, прекратились упоминания о семикилометровом конвейере смерти в Освенциме и мельнице смерти в Бельзеце. Но почему всё-таки были отвергнуты версии прочих методов массовых убийств евреев нацистами? Почему обвинители как-то очень быстро забыли о МЬ1Ле из евреев, электроконвейере, электрических бассейнах ровТЫСячи человек, конвейере смерти длиной в семь километ-

СЖИгании евреев живьём—добровольно и строем марши-Ве в Ших ПРЯМ0 в печи; забыли о негашёной извести, убийст-боМбКГт-> горячим паром, наконец, забыли и об атомной

^мое? Со ВПбМРНРХ/f РОТЛТРТРПЫ //VATTAI/APTO чч А\7И/ГОПИ ППРППО

Вторая Мировая. Великая Отечественная. Том 2

смерти.—Почему?—Да только по той причине, что они дейст-вительно... были, однако выполняли совершенно иную функцию—в них дезинфицировали одежду заключённых, умерщИх от инфекционных болезней, главным образом от тифа. Крематории тоже существовали—но в них сжигали не живых людей а трупы умерших,—чтобы предотвратить эпидемии.

Но всё по порядку. 2 февраля 1945 года центральная советская газета «Правда» в статье об ужасах нацистских концлагерей, помимо злополучного конвейера смерти, упомянула и о газовых камерах, но поместила их «в восточной части лаге, ря» — совсем не там, где им определили быть позже. — И это притом что Освенцим уже был освобождён Советской Армией. Газета «Правда» попала впросак, потому что цель была поставлена, а детального плана дезинформации ещё не существовало. Польским коммунистам было поручено скоординировать показания. И с апреля 1945 года «польские» товарищи Шлема Драгон, Шмуль Файнцильберг и Генрих Таубер начали наконец давать, так сказать, «правильные» показания. Газовые камеры смерти обрели свою «реальность»: свидетели «локализовали» их в одном месте; было достигнуто и полное единство в вопросе о способе массового убийства евреев. Таковым стал циклон-Б.

Удивительное дело, однако при наличии очень дешёвого и простого способа умерщвления газом — с помощью обыкновенного газогенератора, работающего на дровах и дающего 32% содержания окиси углерода, что способно убить человека в считанные минуты, нацисты — если верить авторам «холокоста» — выдумали, как пишет Юрген Граф, «самый идиотским метод убийства, а именно: дорогой, крайне необходимый для борьбы с переносчиками тифа газ, изготовлявшийся в небольших количествах, опасный при обращении с ним персонала, крайне плохо вентилируемый и необычно долго выделяющийся инсектицид: циклон-Б».

«Свидетели холокоста», детально разрабатывая тему газовых камер, забыли даже о массовом утоплении евреев, якобь* имевшем место в оккупированных Одессе и Киеве. Однако о украинском этапе «холокоста» нужно рассказать чуть подр°°

Иегуда Бауэр, израильский эксперт, утверждал, что фак-н^ески всех одесских евреев — почти 140 тысяч — утопили в Т е румыны. Подпольное агентство печати в Варшавском гетто сообщило: «В Киеве не осталось в живых ни одного ев-после того, к^к немцы всё еврейское население Киева сбросили в Днепр»1.—Напомним действительную историю. Официальные власти в СССР объявили, что немцы уничтожили в Бабьем Яре 33 тысячи евреев. Со временем число жертв киевского холокоста выросло до 300 тысяч. Но через два года, когда Красная Армия подходила к столице Украины, трупы этих жертв нацисты якобы вырыли и сожгли, причём так тщательно, что следов массового убийства евреев в Бабьем Яре не осталось абсолютно никаких2. И это неудивительно, если помнить, что все киевские евреи «погибли» иной смертью: их «сбросили в Днепр»!

Однако вот что сообщил в декабре 1942 года Давид Бергельсон, секретарь Еврейского антифашистского комитета, выражая искреннюю благодарность Советскому правительству и Всероссийской Коммунистической партии большевиков: «Благодаря эвакуации было спасено абсолютное большинство евреев, живших на Украине, в Белоруссии, Латвии и Литве. Согласно сообщениям, поступавшим к нам из городов, захваченных фашистами, там оставались лишь отдельные евреи». Канадский журналист Артур Рэймонд Дэвис (национальность— еврей), работавший в годы войны корреспондентом в СССР, сообщил в конце 1944 года, ссылаясь на авторитетные источники, что из областей, которым грозила оккупация, советскими властями было эвакуировано 3,5 млн. евреев3. Архивные данные, которые приводит в своём исследовании Вальтер ининг, констатируют: никак не менее 80% евреев было эвакуировано из западных территорий СССР в самые первые дни воины4.

' «Р Т(] Г1°' ^ Сраф. Миф о Холокосте. М., 2000. С. 29.

Histori°,7.1епша Obsluga Prasy Pozagettowej» //Archives of the Jewish 1 Ij^a Institute in Warsaw. Ringelblum-I file. 18 July 1942.

Картину дополняют следующие цифры. Спилберг, автор На шумевшего фильма «Список Шиндлера», утверждал в 1995 го ду, что через пятьдесят лет после окончания II Мировой войны были живы по крайней мере 300 тысяч евреев, прошедших через «холокост». Ведущая иудейская газета, выходящая в СЩд 28 июля того же 1995 года сообщила: «В настоящее время имеется 300 тысяч евреев, переживших холокост. Ари Цев считает, что их 400 тысяч».—Итак, через полвека после окончания II Мировой войны живы ещё 300 или даже 400 тысяч евреев, чудом спасшихся от смерти в концлагерях III Рейха. Тогда возникает закономерный вопрос: сколько же их было—выживших жертв холокоста—в мае 1945 года? Если Спилберг и Цев сказали правду, то никак не меньше 15 миллионов. И это только «пережившие холокост» и спасшиеся «чудесным образом»...

Но довольно об этом. Закончим поистине удивительной цитатой из очень авторитетного иудейского источника. Это— «Еврейское обозрение Макоби», выходящее в Базеле. Номер от 11 ноября 1993 года содержит безапелляционное сообщение: «Каждый еврейский человек, происходящий из нашей парши, может жить, зная, что еврейский народ не подчинён законам природы!»

Однако это ещё не всё. Нашему удивлению не будет границ, если прочесть статью Мартина Глинна, экс-губернатора штата Нью-Йорк, увидевшую свет на страницах газеты «Американский иудей» («The American Hebrew») — номер от 31 октября далёкого 1919 года. Статья имеет довольно странное (по сути, антихристианское) название: «Прекратите распинать евреев!» («The Crucifiction of Jews must Stop!»). В ней о «холокосте» говорится как о свершившемся факте и семь раз упоминается о шести миллионах «замученных евреев» — «жертвах холокоста».

Поясним сказанное. На Версальской мирной конференции 1919 года делегацию иудеев возглавлял небезызвестный Хаим Вейцман. Версаль установил новый мировой порядок на приН' ципах Лиги Наций, создать которую предложил президент США Вудро Вильсон. Именно тогда, в Версале, из уст Веии мана прозвучало: «Евреи пострадали от войны больше, чеМ

либо...» Странно, однако ни один представитель воевав-кТ0 еВропейских государств не опроверг эту ложь, звучавшую оШУнственно п0 отношению к девяти миллионам немцев, ких, французов, англичан и бельгийцев, погибших на полях Первой Мировой. Суть происшедшего проясняет один эпизод. Раввин >фйз, встретившись с президентом Вильсоном, сказал: «Господин президент, мировое еврейство в этот час рассчитывает на Рас». На что американский президент спокойно и твёрдо ответил: «Не бойтесь, Палестина будет вашей».

Подготовка к войне была всеобъемлющей. В 1939 году «наместником Бога на земле» стал папа Пий XII, иудей по крови, Гудженио Пачелли. Выходцы из родовитой римской семьи, Пачелли традиционно служили юристами в Ватикане. В 1917 году кардинал Пачелли стал папским нунцием в Германии. Странным образом будущий папа Пий XII, ненавидевший коммунизм и Россию, оказался в стране, которой уготовано было понести знамя нового Крестового похода на Восток. Странным?—В годы войны Пий XII ничего не сделал для облегчения участи польских католиков. Впрочем, не нужно быть наивным — от папы никто и не ждал никаких действий, ждали другого—слов сострадания и поддержки.

Витольд Золотницкий, один из руководителей польского Сопротивления, вспоминая события тех лет, рассказывает: «Мы все чего-то ждали от Ватикана. Мы ждали слова, хотя и не представляли себе, что будет сказано. Мы ждали признания того, что с нами творили. Ждали слов сострадания, надежды, помощи,—хоть чего-нибудь, только не полного молчания». Папа хранил гробовое молчание.

Однако, поначалу радио Ватикана освещало события в ольше, сострадая в равной мере полякам-католикам и евреям, равительство Германии выразило своё недовольство,—и папа У же продемонстрировал полное понимание проблемы: вы-Ки РаДио Ватикана стали очень «взвешенными». Польский идент в изгнании посылает папе письмо, умоляя о защите во» КОв'католиков- Ответа не последовало. Когда в 1943 году Рим ДШие в Ним немцы начали подвергать репрессиям евреев 0Г0 гетто, Пий XII открыл монастыри для укрытия евреев.

Из Вечного города немцы депортировали всего 2091 еврея | Остальные спаслись. Пия XII называют антисемитом. — Пара ! доке? Но это столь же объяснимо, как и обвинение в антисеми ' тизме Гитлера и Сталина.

Луиджи Джедс, близко знавший папу, вспоминает: «Папа испытывал сильную ностальгию по еврейскому миру... Чувство сожаления по отношению к людям, которые так и не смогли сделать шаг от Ветхого Завета к Новому, давила на него, как заноза в сердце. Пий XII страстно хотел, чтобы евреи приняли Христианство и шли навстречу судьбе, которую им указал Сам Господь Бог...»

В 1944 году в Венгрии проживало 750 тысяч евреев.

Летом 1944 года в Будапеште евреи массово принимали крещение, переходя в католичество. По сохранившимся церковным книгам можно получить отчётливое представление об этом процессе и сделать, исходя из достоверных исторических свидетельств, вполне определённые выводы.

Одним из центров европейского еврейства был, наряду с Прагой, Будапешт. Венгерское представительство Ватикана выдало 15 тысяч охранных писем евреям, обратившимся к нунцию за помощью и защитой. Любопытно, что Ватикан находился в прямых контактах с еврейскими организациями. Перед принятием каких-либо политических решений Ватикан информировал о своих действиях Всемирный Еврейский Конгресс. Папский нунций в Венгрии Анжело Рота был евреем. Согласно инструкциям, будапештские католические священники проводили крещения венгерских евреев, тем самым спасая их от преследований нацистов.

Центром массовых крещений венгерских евреев стала цер-ковь св. Терезы. Дьорд Крист был одним из священников этого прихода; летом 1944 года он преподавал евреям основы христианского вероучения. Его рассказ для православного христианина звучит настоящим откровением: «Чтобы принять католицизм, им нужно было выучить определённые вещи. И они очень ответственно к этому подходили. Иногда мы даже чув ствовали себя неловко: за столь короткое время они заучивали вещи, в которых мы сами так 'хорошо не разбирались. Они

всё, чтобы получить крещение. В церкви св. Терезы

делали

сохранилась книга, где записывали сведения о произведенных ещениях. До войны католичество принимали единицы евре-эТи случаи можно было буквально пересчитать по пальцам. Так продолжалось до 1944 года. В январе крестилось 6 евреев,

-,3_в мае, в июне^да один день крестилось 100 евреев; 551 —

в июле, свыше 700 —в сентябре, более 1000 —в октябре. 3000 евреев "стали католиками" только в этой церкви Будапешта».

Однако затем поток венгерских евреев сразу иссяк. Это было связано с начавшейся депортацией евреев. Убедившись, что формальный переход в лоно Католической Церкви не приносит вожделенного результата, венгерские евреи вдруг перестали «искать» спасение во Христе. Дьорд Крист: «Теперь это не имело смысла. Больше не было евреев, которых можно было бы крестить, которым можно было бы помочь. Несчастных людей согнали в кучу и депортировали. Больше мы ничего не могли сделать».

Повторилась история «холокоста»—синагога обрекла засохшие ветви на отсечение, осуществлявшееся Гитлером — создателем государства Израиль1; тех, кому было суждено, по воле той же синагоги, стать зеленеющей ветвью природной маслины, пересаженной в Землю Обетованную, Палестину, собирали в лагеря для перемещённых лиц. Потом американский сектор—и вожделенный Сион.

Что на самом деле происходило с европейским еврейством? Довольно хорошо это иллюстрируют события, произошедшие летом 1942 года в Голландии. В этой стране папский нунций пригрозил нацистским властям энцикликой, публично осуж-Дэющей политику преследования евреев. В ответ последовало к°нтрпредложение: Ватикан молчит, и тогда в отношении гол-Ландских евреев, принявших католицизм, не будет предпри-"ят2 никаких репрессивных действий. Однако архиепископ рее^0нг проявил инициативу: он подал голос в защиту всех ев-_^Немцы немедленно ответили репрессиями по отношению 'р

СЛедов ФюРеРа в создании иудейского государства посвящено ис-(Н. кя нН?е ^енеке Карделя «Адольф Гитлер — основатель Израиля» d- Adolf Hitler—Bergrunder Israels. 1974. Marva-Genf).

ко крещёным евреям. Папа пришёл в ужас: «Если письмо год ландских евреев стоило 40 тысяч жизней, мой протест мож^ стоить жизни 200 тысячам человек. Я не могу взять на себя та кую ответственность!»—И никакой энциклики не последовало

В действительности репрессиям подверглись 92 крещёных еврея, а не 40 тысяч. Но весть об «ужасах» в Голландии про. катилась по всей Европе. Папа молчал уже на «законных» основаниях, — не желая, чтобы «голландский кошмар», столь впечатливший мир, повторился с «несчастными евреями» в других странах Европы. Власти III Рейха готовили великое переселение народа, которое успешно и осуществилось — общими усилиями нацистов, римского папы, американской администрации, английского парламента и Советской власти,— политически обеспечивших создание еврейского государства.

Пришло время поставить точку над i. Зачем был придуман и в масштабах всего мира осуществлён грандиозный спецпро-ект лжи? Зачем создан миф о «еврейском холокосте»? Ответ дают сами организаторы этого всемирного и беспрецедентного по своему цинизму шоу. Предоставим слово Клоду Ланцману, режиссёру-постановщику 9-часового фильма «Шоа»49. Ланцман возвестил: «Освенцим это не просто ужас истории, он потрясает самые основы христианства. Христос — Сын Божий, дошедший до конца человеческих возможностей, когда он претерпел ужасные страдания... А если Освенцим — правда, то, значит, существуют человеческие страдания, вообще не сопоставимые со страданиями Христа... В таком случае Христос есть ложь и не от него придёт спасение... Апокалипсис Иоанна описуем и сильно напоминает голливудское шоу, тогда как Освенцим невыразим и непредставим, значит: Апокалипсис—ложь, а с ним и Евангелие! "Холокост" есть опровержение Христа!..»

Итак, всё сказано с предельной откровенностью.

Что всё это означает?— Только то, что холокост... был-Но стать этой жертвой всесожжения созидателями II Мирово11 войны был приговорён русский народ. Свидетельством тому не мифические «шесть миллионов евреев», а реальные, трагиче

еальные миллионы, десятки миллионов убитых, замучен-СКИ ^казнённых русских людей.—Их убивали по обе стороны нЫХ’ я То, что происходило с русским народом, никто — ни „яле ни в Советской России—не называет «холокостом». Жертвами холокоста признаны исключительно иудеи.

Но продолжай прерванный было рассказ о настоящем холокосте.

Существуют достоверные факты, свидетельствующие о том, что для реального геноцида и холокоста совсем не требовались «газовые камеры»; нужны были только концлагеря, в данном случае неважно, где они находились, — в III Рейхе, на Колыме или на Украине.

Правда

«Вдруг мы увидели, — английский историк Второй Мировой Лен Дейтон цитирует воспоминания немецкого солдата,— широкую землисто-коричневую змею, медленно ползущую по дороге навстречу нам. От неё доносился приглушённый шум, словно из улья. Военнопленные. Русские солдаты, идущие в колонне по шесть человек. Конца колонны не было видно. Когда они подошли ближе, нас затошнило от ужасного зловония; это было что-то напоминающее терпкую вонь львиного логова, смешанную с одуряющим запахом нечистот обезьянника. Но это были не звери, а люди... Казалось, здесь было собрано всё горе мира...»1 — Их, русских солдат, гнали на бойню под красными знамёнами коммунисты, подстёгивая огнём за-градотрядов; их безжалостно уничтожали фашисты, наученные видеть в русских не людей, а животных; их цинично казнили и обрекали на казнь «гуманные» американцы и англичане.

надежно спрятана, её хранят недоступные документы

архивов, потому что война, Мировая Война продолжается, так Же как продолжается в России и Великая Отечественная...—Те самые войиу^ с теми же целями, что и в кровавых сороковых. в ^ Итон приводит ещё один документ — письмо эсэсовца, СКикш>М Т°Т описывает4X0 происходило с пленными рус-боёв И ^ данном случае эсэсовец рассказал о случае во время

^^^^^мань, под Киевом: «В дивизию пришёл приказ рас-

--

• Дейтон. Вторая Мировая. М„ 2000. С. 514.

стрелять всех пленных, захваченных в последние три ДНя Именно в эти дни мы взяли очень много пленных, участь четырёх тысяч солдат была решена.

Вторая Мировая. Великая Отечественная. Том 2

Они выстраивались в ряд по восемь50 человек на краю глубо кого противотанкового рва. Прогремел первый залп, и восемь человек свалились на дно, словно сбитые ударом огромного кулака. Следующие восемь уже занимали их место. Мы были изумлены, как эти люди проводят последние минуты жизни на земле... Один пленный печально снял шинель и аккуратно уложил её на землю. Другие жадно затягивались последний раз самокруткой, свёрнутой из клочка грязной бумаги; никто не писал писем домой, слёз не было... Внезапно один из пленных, высокий грузин или осетин, схватил лежавшую рядом лопату и со всего размаха раскроил череп — нет, не стоявшему рядом немецкому солдату, а красному комиссару»51.

Без сомнения, Дейтон пересказывает случай, описанный очевидцем, Эрихом Керном, воевавшим в России. В 1950 году в Западной Германии появилась книга его воспоминаний «Der grosse Rausch Weiblingen». Записи Керна помогают отчётливо воссоздать происшествие, оставившее глубокий след в душе немецкого офицера: «На следующее утро пришёл в дивизию приказ: по причине нечеловеческих жестокостей Красной

на нашем участке фронта пленные последних трёх дней дрмиИ ^1ТЬ расстреляны. Жизнь четырёх тысяч человек бы-^^огублена. Так много их попало в наши руки в эти роковые Л3 пня Они едва подняли глаза, когда переводчик холодно

трИ _

сообшил им об их участи.

К большому противотанковому рву подходило по восемь человек. Раздавался залп. Как под ударом огромного кулака, валились они вперёд, в глубину рва. Уже подошли следующие восемь человек на место смерти. Последние минуты пребывания на этой жестокой земле они использовали странным и непонятным для нас образом. Один снял с себя ещё хорошую шинель и старательно разгладил, прежде чем с тоской в глазах положить на землю и отправиться в последний путь. "Мануфактура дорога в рабочем раю, и какой-нибудь замерзающий наденет шинель",—вероятно, думал он, а может быть, с машинальной бережностью отнёсся к божественной материи, о которой им проповедовали несколько десятилетий. Другие с наслаждением курили последнюю закрутку, свёрнутую из грязной газетной бумаги. Никто не писал последнего привета своим близким. Ни у кого не было в глазах и слезинки.

Один высокий грузин или осетин вдруг вскочил, схватил лежащую рядом лопату, чтобы молниеносно ударить ею по голове не стоящих рядом солдат, а красного комиссара.

— Собака, большевик! — выкрикнул он и перевел дух. Капитан, который руководил расстрелом, подошёл и спросил:

— Офицер?

~~Да»—ответил кавказец.

Капитан подождал минуту.

~Идём,—сказал он поспешно и хотел отвести кавказца в сторону, за свою машину. Мы все отвернулись Мы тоже хоте-

спасти этого высокого красивого человека. Он сразу сооб-лчего хочет капитан. Гордо покачал своей узкой головой Указал на ряд своих товарищей:

Шаг аШ Фронт- — сказал он медленно, отбросил папиросу и ул безразлично к танковому рву, навстречу смерти». Войн- Керн, рассказавший об этом эпизоде неизвестной ’ Уп°минает о причине, вызвавшей появление приказа

массовых расстрелов пленных красноармейцев: «нечеловече ские жестокости Красной Армии» в отношении немцев, попав ших в плен. Что это?—Попытка о оправдать расстрелы? Сви детельство об армии, солдаты которой в своём большинстве ещё не были готовы к массовым убийствам русских? А может быть, это вообще единственный случай такого рода?

29 июня 1941 года в Риге части 18-й полевой армии про-извели массовые расстрелы взятых в плен советских солдат 30 июня 1941 года командир 99-й пехотной дивизии генерал Шевалерис приказал расстрелять всех пленных. Причина— немцы во время наступления обнаружили зарубленных немецких военнопленных.

Некоторые немецкие генералы пытались противодействовать таким методам ведения войны. Командующий 48-м танковым корпусом генерал Лемельсен 25 июня 1941 года издал приказ по корпусу, в котором говорилось: «Я обнаружил, что имеют место бессмысленные расстрелы как пленных, так и гражданских лиц. Русский солдат, который храбро сражался и взят в плен в форме, имеет право на достойное обращение. Мы хотим освободить гражданское население от ига большевизма, и мы нуждаемся в рабочей силе... Эта инструкция ничего не меняет в отношении приказа фюрера об искоренении партизан и большевистских комиссаров».

Однако приказ не возымел действия,—скорее всего, по той причине, что генерал Лемельсен придерживался иных взглядов на роль Вермахта в войне с Россией, нежели вожди III Рейха. Спустя всего несколько дней, 30 июня, Лемельсен в своём РаС" поряжении по корпусу констатировал, что массовые расстрелы продолжаются: «Несмотря на мою инструкцию от 25 июня 1941 года по-прежнему наблюдаются расстрелы пленных и дезертиров, совершаемые безответственным, бессмысленным и преступным образом. Это убийство! Немецкая армия ведет войну против большевизма, а не против всего русского народ3-Мы хотим принести мир, спокойствие и порядок в эту страну-за долгие годы страшно пострадавшую от угнетения евреИ скими и другими преступными группами... Рассказы о валяю щихся на дороге бесчисленных трупах солдат, без сомнения-

с близкого расстояния в тот момент, когда эти люди ^щГбез оружия, с поднятыми руками, быстро достигнут вражеской армии»1.

13 сентября 1941 года Главное командование сухопутными ми Германии, (ОКН — Oberkommando der Heeres) издало СИ каз предписывающий расстреливать военнопленных всех организованных отрядов — подразделений и частей Красной Армии, оказавшихся в тылу наступающих немецких войск. Однако на деле это носило характер массового уничтожения всех пленных вообще. — Почему всё происходило именно таким образом? Жестокость с обеих сторон не объясняется даже тем, что Советское правительство, продолжая ленинскую политику, не подписало Женевскую конвенцию, фактически обрекая своих солдат, попавших в плен, на верную смерть.

ле

В 1899 году в Гааге по инициативе императора Николая II была созвана 1-я Гаагская мирная конференция под председательством русского посла в Лондоне барона Сталя. На основе Брюссельской декларации (1874 г.) Конференция выработала «Ограничения в отношении законов и обычаев сухопутных войн», предусматривающие гуманное обращение с военнопленными. В 1907 году прошла 2-я Гаагская конференция, внёсшая значительные поправки в положение о правах и обязанностях военнопленных. В результате этих усилий 27 июня 1929 года европейские державы заключили Женевскую конвенцию («Соглашение об обращении с военнопленными»). Важнейшими пунктами Конвенции стали положения о регистрации пленных, инспекционном посещении лагерей представителями Красного реста, помощи, осуществляемой этой организацией военнопленным; возможности жалоб; питании, равном питанию тыло-Вых частей государства, пленившего военнослужащих враж-ной стороны. Как известно, Россия и Германия были в чис-!?сУдарств, подписавших Гаагскую конвенцию.

Кировой войны смертность русских военнопленных состав-

^ЬаНв^- ^ar^ow* The Easten front 1941-1945. German troops and the “on of Warfare. N.-Y., 1985. P. 116-117.

Нная статистика свидетельствует о том, что в период

ляла 5,4% от всего числа содержавшихся в немецком плену. Соответствующие цифры относительно смертности пленных французов и англичан—4,5%. Во Второй Мировой смертность русских (советских) пленных составляла 60%. Германия ратифицировала Женевскую конвенцию в 1934 году. Советские власти отказались подписать Конвенцию. После начала боевых действий на территории СССР Кремль 17 июля 1941 года по дипломатическим каналам, через посредничество Швеции, передал предложение правительству Германии о соблюдении воюющими государствами Гаагской конвенции. На деле это означало, что Советский Союз получал политические дивиденды. Секрет такого политического хода заключался в том, что в Гаагской конвенции отсутствовали пункты о международном контроле. Однако на этом история не заканчивается. В свою очередь и Германия оказалась перед проблемой, хотя стоявшей и не столь остро, как для русских: всё большее число немцев попадало в плен. Через посредничество нейтральных стран Гитлер предложил властям СССР обеспечить соблюдение воюющими сторонами некоторых пунктов Женевской конвенции. Советское правительство безоговорочно отвергло это предложение, так как Женевская конвенция предусматривала международный контроль за её выполнением.

В августе 1941-го Красный Крест обратился к властям СССР с просьбой разрешить отправку для советских военнопленных посылок с продуктами питания. Коммунисты восемь месяцев хранили гробовое молчание. Наконец, 16 февраля Кремль ответил... отказом, цинично объяснив, что у СССР нет материальных возможностей для каких-либо мер с целью спасения своих военнослужащих, попавших в плен. Их — миллионы русских людей—тем самым обрекали на смерть. Однако политика коммунистических властей в СССР была ещё более масштабной: по советскому законодательству родственники пленных подпадали под репрессивные меры. На самом деле речь должна идти не о цинизме и равнодушии, а о дьявольски жестокой, бесчеловечной политике холокоста правителей Страны Советов по отношению к народам России, — прежде всего к русскому народу.

Конечно, всё это не было следствием Второй Мировой, пришедшей на русскую землю 22 июня 1941 года. Такова была идеология Советской власти, один из военных принципов которой сформулировал Ленин: «Гаагское постановление о пленных создаёт шкурническую психологию у солдат». После смерти вождя мирового пролетариата Объединённый Пленум ЦК и ЦКК в 1927 году, определяя отношение коммунистов к тем, кто должен был стать пушечным мясом грядущей Мировой войны, зафиксировал в своих решениях: «Нерабочие элементы, которые составляют большинство нашей армии (известной, между прочим, как "Рабоче-Крестьянская Красная Армия".— Н.С.),— крестьяне не будут добровольно драться за социализм». В соответствии с этим и решался вопрос о пленных «Рабоче-Крестьянской Красной Армии». Устав РККА вообще не предусматривал возможности пленения красноармейцев. Эти люди не просто переставали существовать для Советской власти: государственная политика определяла систему, целью которой было уничтожение советских военнопленных. Таким образом, эта система, предусматривавшая уничтожение солдат и офицеров РККА, попавших в плен, и осуществление репрессивных мер к их родственникам, была создана задолго до печально знаменитого приказа № 270 Второй Мировой войны.

Этот приказ гласил:

«1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен — уничтожать их всеми средствами как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедленно смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или отличившихся красноармейцев».

В июне 1941 года были сформированы 15 новых дивизий НКВД. Численный состав войск НКВД военного времени остаётся засекреченным даже спустя шестьдесят лет после войны. Армия нквдистов обеспечивала контроль и проведение репрессивных мер над военнослужащими и населением. За год до начала войны, 16 июля 1940 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О реорганизации органов пропаганды и введении института военных комиссаров в Рабоче-Крестьянской Красной Армии». Катастрофа Финской войны вынудила советское руководство лавировать: 12 августа 1940-го штаты комиссаров в воинских частях были упразднены. Но не прошло и года, как обнаружился истинный смысл этого военно-политического манёвра.

Часть, имевшая менее 20% партийных (коммунистов и комсомольцев), считалась не только неблагонадёжной, но — самое главное — небоеспособной. Фильмы, повести, театральные постановки в военные и послевоенные годы неизменно включали идейный эпизод: приём в партию. Перед боем или опасным заданием бойцы непременно исповедовали своё самое заветное желание—умереть коммунистом. «Если я не вернусь, считайте меня коммунистом!» — Эту фразу произносили актёры, игравшие суровых партизан, рабочих-подполыциков и солдат, готовых умереть за светлое будущее и тов. Сталина. Подобными эпизодами пестрели повести «про войну».

На фронте велась беспрецедентная кампания за вступление бойцов в ряды ВКП(б) и Комсомола. За этим стоял двоякий расчёт: органы контроля за благонадёжностью армии справедливо считали, что человек, получивший партбилет, десять раз подумает о своей судьбе и судьбе своих близких, прежде чем совершит что-либо предосудительное с точки зрения Советской власти. Другая причина заключалась в том, что коммунист, оказавшийся^ плену, вряд ли мог рассчитывать на снисхождение немцев. В директиве от 20 июля 1941 года Сталин определил: части Красной Армии должны быть «очищены от незаслуживающих доверия элементов». Все лица, выходящие из окружения, подпадали строжайшему контролю и слежке, осуществлявшимися Особым Отделом. Эта же директива содержала приказ о создании органами НКВД заградотрядов. Однако репрессивные меры не дали ожидаемых результатов. В приказе от 19 сентября о присвоении четырём стрелковым дивизиям звания «гвардейских» тов. Сталин так сформулировал причину награждения: «При нажиме со стороны противника эти дивизии не впадали в панику, не бросали оружия, не разбегались в лесные чащи, не кричали "Мы окружены", а организованно отвечали ударом на удар противника, жестоко обуздывали паникёров. Беспощадно расправлялись с трусами и дезертирами, обеспечивая тем самым дисциплину и организованность своих частей»'.

Итак, истинная «заслуга» гвардейских дивизий 1941 года сформулирована самим наградным приказом: за исключением нескольких слов содержание сталинской реляции указывает на жестокие репрессивные действия, осуществлённые над личным составом этих самых дивизий с целью заставить солдат воевать. Наградной приказ о присвоении звания гвардейских всего четырём дивизиям косвенным образом свидетельствует, что в 1941-м (как и в 1927-м) принудить бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии защищать завоевания Социализма было по сути дела невыполнимой задачей. И добиться её решения можно было только методами «жестокого обуздывания

1 И. Ф. Сазонов. Первая гвардейская. М., 1964. С. 138.

паникёров», «беспощадными расправами с трусами и дезертирами». «Обуздывания» и «расправы» означали одно: расстрелы. Но, как зафиксировано в упомянутом приказе, эта задача успешно—на 1941-й год—решалась только в четырёх дивизиях: в масштабах РККА эта цифра была пугающе мала. Спустя год Ставка издаёт директиву №227 от 28 июля 1942 года, свидетельствующую, что красноармейцы, подстёгиваемые огнём заградотрядов, будучи под контролем особых отделов, органов НКВД и комиссаров, отнюдь не горели желанием защищать Советский строй и в 1942-м. Этот кровавый приказ, согласно которому в войсках формировались штрафные батальоны--отряды смертников, достоин более подробного упоминания.

Сталинский приказ гласил: «Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, рвётся вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старо-бельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамёна позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ьей. теряет веру в Красную Армию, а многие проклинают Красную Армию за то, что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях и в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток, мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину. Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникёров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу. Паникёры и трусы должны истребляться на месте.

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным Советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:

а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток с занимаемых позиции, без приказа командования фронта;

б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от одного до трёх (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным Советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в Военный Совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3-5 хорошо вооружённых заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникёров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнять свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в Военные Советы фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный Комиссар обороны И. Сталин».

Может быть, создание штрафных батальонов,— как и за-градотрядов — служило крайним средством, и без этого было просто не обойтись в критический период войны—1941 и 1942 годы? Может быть, в последующее время, когда опасность потерять Москву миновала, всё обстояло по-другому? Ответом послужит рассказ фронтовика, инвалида войны П. Терентьева. Шёл последний, победный год войны...

«Это случилось в январе 1945 года на территории Польши, под городом Дембица. Я тогда командовал взводом в 454-м полку 100-й Львовской стрелковой дивизии. Мой взвод довольно долгое время находился в боевом охранении. В тёмную зимнюю ночь 9 января 1945 года я получил внезапный приказ срочно вывести свой взвод в основные траншеи батальона. Вместо нас ввели туда офицерскую штрафную роту. После полуночи, без предварительной разведки, без установления проходов в укреплениях противника, без всякой огневой поддержки, штрафную роту повели на ночной штурм одной безымянной, но сильно укреплённой высотки, которая находилась перед нашей обороной. Не дойдя до траншей противника, рота нарвалась на немецкие проволочные заграждения и минные поля, фашисты открыли ураганный огонь из всех видов оружия. За каких-то полчаса боя фашисты уничтожили более половины личного состава роты. Оставшиеся в живых отступили в наши траншеи.

Перед рассветом остаток роты погнали на место боя подобрать и вынести убитых и раненых. Пока они выполняли эту задачу, потеряли ещё несколько десятков человек. Из более чем двухсот человек, имевшихся в роте, к концу трагической ночи осталось в живых восемнадцать, а боевая задача так и не была выполнена. А ведь нашему командованию было хорошо известно, что подходы к этой злосчастной высотке немцами были сильно укреплены. К тому же буквально через двое суток на правом фланге обороны началось общее наступление, и немцы сами, боясь попасть в окружение, с этих позиций ушли, отступили. Таким образом, не было никакой военной необходимости ночного штурма этой высотки.

В результате этой авантюры погибло более двухсот человек. А ведь они были советскими людьми, просто в чём-то провинившимися. Мне думается, что это не единственный пример бездушия и авантюризма со стороны некоторых военачальников в отношении к штрафным подразделениям в годы войны»52.

И всё-таки даже эти страшные факты, свидетельствующие о военной стратегии советского руководства, ещё не дают полного представления о происходившем холокосте русского народа, «бойцов РККА» — как находившихся в её частях, так и попавших в немецкий плен. Преступления власти перед теми, кого она лицемерно именовала «своим народом», могут вызвать ужас и недоумение только в том случае, если не знать,

что годы, предшествовавшие войне, были отмечены той же зловещей печатью русского холокоста.

Репрессии предвоенных лет почему-то менее всего расцениваются историками как метод подготовки к войне. Между тем этот метод к военному 1941 году обретал формы планового уничтожения. В апреле 1941 года зам. наркома внутренних дел И. Серов53 санкционировал следующее мероприятие, получившее название «мельница»1. Согласно поставленной задаче, на участке государственной границы в районе Хабаровска была создана ложная граница. На советской территории появились ложные пограничные столбы, ложная застава, «японская» миссия. Заранее отобранных «проверяемых» забрасывали на участок ложной границы,— об этом «проверяемые», получив «специальное» задание, не догадывались. При переходе ложной границы советский агент, естественно, попадал в лапы «японцев». Затем следовали жестокие допросы, советский агент «перевербовывался» и уже «японцами», с их заданием перебрасывался «через границу», на советскую территорию. Естественно, проникнуть на советскую землю «предателю» никогда не удавалось — бдительные чекисты были начеку. Поскольку побывавшие у «японцев» не выдерживали бесчеловечных пыток и сознавались в перевербовке, участь их была предрешена: расстрел.

Операция «мельница» успешно действовала; кровавую «мельницу», целью которой были «узаконенная» провокация

При занятии Берлина одной из моих оперативных групп в Рейхсбанке было обнаружено более 40 млн. немецких марок. Примерно столько же миллионов марок было изъято нами и в других хранилищах в районе Митте (Берлин)... Серов сказал, что эти деньги будут для нас очень кстати и приказал их в банк не сдавать. Серов приказал мне все лучшие золотые вещи передавать ему непосредственно. Серов много времени проводил в компании маршала Жукова, с которым он был тесно связан. Оба они были одинаково нечистоплотны и покрывали друг друга. Ко мне от Жукова была прислана корона, принадлежавшая супруге немецкого кайзера. С этой короны было снято золото для отделки стека, который Жуков хотел преподнести своей дочери в день её рожденья..."

Допросил: ст. следователь следственной части по особо важным делам МГБСССР

6 февраля 1948 г. подполковник Путинцев».

(Военные Архивы России. Вып. 1-й. М., 1993. С. 200-207.)

В феврале 1947 г. Серов был назначен 1-м замом наркома внутренних дел СССР, после смерти Сталина остался на должности, с 13.03.1954-председатель КГБ СССР. В июне 1957 г. предотвратил смещение Хрущёва, организовав при поддержке Жукова прибытие в Москву преданных Хрущёву членов ЦК.

'Об этом упоминает Д. Волкогонов в своей работе «Ленин». Кн. 1. М., 1998. С. 425-426.

и «узаконенное» убийство, остановила война,— но отнюдь не потому, что война сделала невозможной дальнейшее проведение мероприятия, санкционированного на высоком государственном уровне. Всё обстояло куда проще: началась грандиозная по своим масштабам операция «Мельница», запланированная правительствами мировых держав, фронт на западных рубежах СССР протянулся на 3000 километров, задействовано было не хабаровское управление НКВД, а вся мощь государственной машины Страны Советов, и нужда в местных «мельницах»: на Украине, Белоруссии, в Москве, на Дальнем Востоке просто отпала. Огромная кровавая «Мельница» Мировой Войны завертелась, перемалывая миллионы и миллионы человеческих жизней... Эта «Мельница» смерти действовала, раскручиваемая на русской земле Гитлером и Сталиным. Свидетельством тому—русский холокост.

Причины репрессий тридцатых годов во всеуслышание и очень хорошо объяснил в 1939-м, с высокой трибуны XVIII Съезда Всесоюзной коммунистической партии (б), прославленный советский писатель Михаил Шолохов. В своей яркой речи он сказал:

«Мы избавились от шпионов, фашистских разведчиков, врагов всех мастей и расцветок, но вся эта мразь, все они по существу не были людьми в подлинном смысле этого слова. Это были, попросту, паразиты, присосавшиеся к живому, полнокровному организму...

Писателей "награждали" в далёком прошлом. Их "награждали" ссылками в Сибирь и изгнанием, их привязывали к позорным столбам, их отдавали в солдаты, на них давили вам тупой мощью государственного аппарата, церкви, наконец, их попросту убивали руками хлыщей-офицеров. Но за этот позор, за это величайшее бесстыдство пусть отвечает перед историей тот проклятый строй, с которым наш народ и партия навсегда покончили в октябре 1917 года.

Все мы мысленно благодарили того, кто дал нам возможность приникнуть к живому роднику богатейшей многонациональной поэзии, — все мы благодарили Сталина. (Аплодисменты.)

Кого из нас не восхищали эпические мужественные в своей простоте песни Джамбула?.. Кто оставался равнодушным, читая узорные, певучие строки Сулеймана Стальского? Даже угратив при переводе частицу своей первобытной прелести, слова этих писателей находили прямую дорогу к нашим сердцам».

Следует пояснить, о каком «роднике богатейшей многонациональной поэзии» говорил Шолохов. В 12-м номере «Нового мира» за 1937 год появилась «эпическая мужественная в своей простоте песня» Джамбула, восхвалявшая сталинскую конституцию:

Закон, по которому радость приходит,

Закон, по которому степь плодородит,

Закон, по которому сердце поёт,

Закон, по которому юность цветёт,

Закон, по которому служит природа Во славу и честь трудового народа,

Закон, по которому вольным джигитам К подвигам смелым дорога открыта,

Закон, по которому все мы равны В созвездии братских республик страны.

Конечно, Шолохова не могли оставить равнодушным и «узорчатые, певучие строки Сулеймана Стальского», которого Горький назвал ни больше ни меньше как «Гомером XX века»:

Ты нам могучий пламень дал,

Закон мудрейший написал,

И он, как драгоценный лал,

В страны златом уборе.

С ним колосится рожь в полях,

С ним зреют яблоки в садах,

И люди, честные в делах,

С ним побеждают в споре.

Закон—величье наших дней,

С ним вёсны ярче, песнь стройней,

С ним слава родины моей За мир стоит в дозоре.

На всей земле всей бедноты Тысячелетние мечты На деле воплощаешь ты В побед безбрежном хоре.

Народный поэт крымских татар Абибулла Софу тоже внёс свою лепту в благородное — для Шолохова и подобных ему-дело прославления борьбы «за светлое будущее человечества» и самого главного борца:

Законы сталинские дышат Перед народом, как цветы,

Когда прочтешь их иль услышишь,

Как мёдом, насладишься ты.

Советский кобзарь Микола Шашко вполне по-шолоховски ликовал:

Царя и министров мы скинули, смыли,

И пекло поповское в прах разгромили.

Законы тиранов погибли с царями,

Мы рай тот прекрасный построили сами.

Тот рай не небе, а тут, на земле,

В Советском союзе, да в братской семье...

«Так повелось,— вещал советским коммунистам "тов. Шолохов",—так будет и впредь, товарищи, что и в радости и в горе мы всегда мысленно обращаемся к нему, к творцу новой жизни. При всей глубочайшей человеческой скромности т. Сталина придётся ему терпеть излияния нашей любви и преданности ему (аплодисменты), так как не только у нас, живущих и работающих под его руководством, но и у всего трудящегося народа все надежды на светлое будущее человечества неразрывно связаны с его именем. (Аплодисменты.)

Мы живём и работаем под руководством т. Сталина, а это нас ко многому обязывает и многому уже научило... Навсегда, до последнего вздоха сохраним горячую сыновнюю преданность партии и вождю её т. Сталину. (Бурные аплодисменты.)

Да здравствует наш могучий народ, породивший непобедимую партию большевиков!

Да здравствует наша партия и её Сталинский Центральный Комитет!

Да здравствует товарищ Сталин!

(Все встают. Продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию в честь т. Сталина.)»54

Шолохов и после смерти великого вождя остался на Олимпе советской культуры; здесь, на земле, он действительно жил в построенном социалистическом раю, наслаждаясь всеми земными благами и славой. Однако в конце концов награда нашла героя: Шолохов умер — и его бренные останки съели рыжие муравьи. Эту тайну ревниво оберегают сотрудники шолоховского дома-музея в станице Вёшинской, но что было, то было. — В могиле советского классика поселились муравьи. И что только ни делали сотрудники музея, пытаясь изгнать насекомых: могильный муравейник разоряли, насекомых травили ядохимикатами — безуспешно — в борьбе за выживание (и пищу) победили муравьи...55

Главный писатель советской литературы, деливший вместе с Исааком Бабелем жену наркома НКВД Ежова Евгению Соломоновну Хаютину (урождённую Фигинберг), был очень откровенен, когда причислял себя к тому «могучему народу»,— который «породил партию большевиков». Впрочем, это вовсе не могильная тайна Шолохова; принадлежность писателя к «могучему народу»-богоборцу очевидна — её выдаёт и характерная горбинка носа, и курчавящаяся щётка шевелюры (выдаваемая за казацкий, «мелиховский чуб»), и рачьи, навыкате глаза автора «Поднятой целины», и монологи Штокмана из «Тихого Дона» — настоящего alter ego М. Шолохова.

Предвоенная чистка, если пользоваться терминологией Шолохова, «гадов», «предателей» и прочих «врагов Советской власти» была «успешно» проведена,—затем началась война.

Трагедия Севастополя стала символом военной стратегии СССР. Предпринятые попытки немцев сходу захватить Севастополь не удались. 11 ноября 1941 года подошли главные силы 11-й армии, и противник начал штурм. Оборона продолжалась 250 дней. Севастополь, город русских моряков и русской славы, после ожесточённых, непрекращающихся бомбардировок и кровавых боёв, был занят немцами 3 июля 1941 года. Советские мемуаристы так и не решились обнародовать сведения о том. каковы были наши потери. Немецкие документы сообщают о девяноста тысячах военнопленных. В это число не вошли несколько тысяч раненых, они погибли при особых обстоятельствах, находясь в госпитале, который был устроен в штольнях Инкермана. 29 июня 1942 года по приказу контр-адмирала Зая-ца госпиталь был взорван —со всеми находившимися там. Погибли три тысячи раненых и те, кто прятался от немцев. Кроме госпиталя, в Крыму было взорвано — «своими» же—убежище, где вместе с солдатами находились женщины и дети.

150 дней и ночей город уничтожала немецкая авиация— фактически безнаказанно. Приказа отступать не было. Неминуемое падение города было очевидно,— и Севастополю уготовали жребий города-смертника, благородную роль быть обречённым — «ради победы». Уходя, уничтожили своих раненых, буквально иллюстрируя тезис не только тов. Сталина, но и Советской власти как таковой: «есть раненые — есть проблема; нет раненых — нет проблемы...» Переживших плен — брошенных не просто на произвол судьбы, а оставленных на смерть, настоящих героев Севастополя, потом, после «освобождения», судили — как изменников Родины. Часть расстреляли, очень многих посадили.

35-й километр Евпаторийского шоссе—доныне существующая зловещая веха эпохи Второй Мировой, Великой Отечесг венной. Под тонким слоем земли—бункеры с десятками тысяч расстрелянных немцами советских военнопленных и мирных жителей. После освобождения Крыма советскими войсками бункеры вскрыли и затем вновь засыпали; потом это поле смерти по распоряжению советских властей засеяли кормовыми травами для скота. На месте массовой гибели русских людей местные жители устроили обелиск,— вопреки запрету КГБ. Этот памятник всё-таки был уничтожен. Сергею Кучеренко, очевидцу событий, выжившему и во время войны и в последующие годы Великой Отечественной и рассказавшему обо всём этом, местные власти уже «свободной Украины» (так же, как органы власти в эпоху СССР) угрожают судом...56

В 1942-м Крым пережил ещё одну катастрофу: Манштейн разбил группировку тридцати советских дивизий. В плен попали 370 тысяч человек Среди захваченных документов немцы обнаружили приказ под № 0086 от 2 декабря 1942 г., подписанный начальником штаба Приморской армии генералом Крыловым. В приказе говорилось: «Как правило, части [советские] уничтожают пленных без допроса и без передачи в штабы дивизии. Пленные могут быть уничтожены только в случае сопротивления или побега. Кроме этого расстрел пленных на месте пленения или на фронтовой линии, который практикуется особенно часто, действует как предупреждение для вражеских солдат, желающих дезертировать к нам»57.

Однако существовал ещё один метод—как предупреждение для красноармейцев, «желающих дезертировать» к немцам. Английский корреспондент Александр Верт в середине 1942 года сопровождал части Красной Армии. Верт постоянно находился в компании советского полковника: союзника нужно было контролировать. Однажды Верт спросил своего неотлучного спутника: почему Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию о военнопленных. В ответ он услышал: «Наша армия прошла через ад, и ей предстоит ещё много адских испытаний, прежде чем закончится война. И в этом аду, надо признаться, мечту об удобной постели и завтраке (какие получают английские пленные) можно осуществить простой сдачей в плен, а это плохо влияет на моральное состояние армии. Политически немцы совершают колоссальную ошибку. Если бы немцы обращались с нашими пленными по-человечески, это скоро стало бы известно. Страшно сказать, но, издеваясь над нашими пленными и доводя их до голодной смерти, немцы помогают нам»58.

И органы весьма активно содействовали гитлеровцам. Об этом сохранилось довольно большое число свидетельств. Вот одно из них, воспоминания П. Ильинского1, который очень хорошо узнал порядки в немецких лагерях для военнопленных:

«В лагере говорить свободно с заключёнными было невозможно: там царил чудовищный красный террор. В лагерях полновластно распоряжалась лагерная полиция, которая сплошь состояла из бывшего политсостава. Эти люди действовали в контакте с лагерным немецким начальством и помогали ему красть и без того скудные пайки заключённых. Больше всего они боялись какого-либо доброжелательства между военнопленными и немцами. Путём доносов, лжи и искажения фактов они старались всячески ожесточить немцев. Действуя от имени немецких властей, они, в свою очередь, всячески издевались над военнопленными, пытаясь таким образом довести последних до отчаянных поступков. Одним словом, в лагере был настоящий ад. Отнимание у голодных людей пищи или бессмысленная порча её, страшные избиения резиновыми палками и другие необычайно жестокие и притом совершенно незаслуженные наказания исходили по преимуществу от "своих", а не от немцев. Критическое отношение к Советской власти сейчас же каралось "тихой" смертью.

Только после отстранения коммунистов от власти в Полоцке "Группа" (объединение национально мысливших пленных советских офицеров) смогла предпринять какие-то решительные шаги и в отношении лагеря военнопленных. Благожелательность фельдкомендатуры и свежее впечатление в немецких военных кругах от городских событий много тому способствовали. Сначала в лагере произошла смена немецкого начальства; затем из него сразу же удалили всю русскую полицию. С остальными негодяями (а их было немало) военнопленные расправились в первую же ночь сами. Немцы этому не препятствовали».

В 1948 году в Лубянской тюрьме содержался советский «убийца по призванию». О нём рассказал в своих воспоминаниях Георгий Трегубов, какое-то время находившийся с тем человеком в одной камере.

«В камере новое пополнение: после обеда к нам вталкивают молодого человека’йет двадцати пяти. Крепкий, коренастый. Разговорились. Он только что привезён из Свердловска. Его имя —Фастуров Илья Григорьевич. До того содержался в Уфе. Рассказывает свою историю. Попал в плен в 1941 году.

, —Я ничего дурного не сделал, —говорит он, —я даже в немецкой армии никогда не был. Был только фельдшером в лагере военнопленных.

— Так в чём же тогда вас обвиняют?

—Да какую-то туфту придумали. Говорят, что я повинен в убийстве пятнадцати тысяч советских военнопленных.

Я слушаю и даже бровью не веду. Тюрьма и следствия учат быть бесстрастным, но про себя думаю, что это что-то новое. Внешне мой новый знакомый среднего роста, с неприятным, грубым лицом, небольшими, серо-водянистыми хитренькими глазками. Вечером Фастуров раздевается, и я вижу на груди у него двуглавого орла с обнажённой женщиной в когтях. Я уже знаю, с кем имею дело. Это несомненно блатарь. По всей вероятности, из худшей категории — так называемых "ссучившихся".

Фастуров начинает рассказывать свою эпопею лагерных подвигов. Описывает свои мучения в плену...

Я внимательно слушаю.

— Как же вас, Фастуров, всё-таки в таких страшных преступлениях обвиняют?

— А вот слушайте... Меня обвиняют в убийстве пятнадцати тысяч. А дело было так. Назначили меня фельдшером в лагере, а лагерь этот—лучше и не говорите. Там тысяч сорок, и почти все смертники. До того был тиф, народ перемёр, а те, что выжили,—страшно сказать, что за люди. В лагере голод и бандитизм. В лазарете не приведи бог что творится. Я — старший фельдшер. Ну, немецкое начальство, конечно, шуток не любит. Да и больные, слабые люди им не нужны. Не живут,

а только мучаются. Ну, мне оберштабсарцт и говорит: "Илья, ты человек умный, так ты и смотри за тем, чтобы камрады твои не мучались".

— Ну, и правильно. Вы же были фельдшер, Фастуров.

—Да, только не ихний, а советский. А в лагере я вижу, что

делается. Многие только и думают, как бы из лагеря выйти да в немецкую часть попасть. Ну, я вижу такое дело — нельзя армию врага умножать. Тогда уже полным ходом шли всякие формирования из добровольцев. Нацменов в лагере полным-полно, а эти—все против Советской власти. Ну, может, не все. а многие. А я, между прочим, помню приказ Сталина. Иосиф Виссарионович сказал, что у нас нет пленных, а есть изменники родины. Верно сказал. Советский воин в плен не идёт, а раз попал, значит, виноват и щадить его нечего.

— Фастуров, да ведь вы же сами в плен попали и ещё будучи фельдшером, а ведь фельдшер в Красной Армии, если не ошибаюсь, —офицер. Если вы сами будучи лейтенантом попали всё-таки в плен, так что же тогда других судить?

—Да я и не говорю, что я исключение, я больше их виноват, и меня надо сурово покарать. И тогда в плену я это понимал и решился немцам в их поганую похлёбку плюнуть: ты, Георгий, пойми!

Фастуров горячится, потеет, вскакивает с койки.

— Кто сидит в немецком лагере? — Изменники, шкурники, трусы. Я себя и спросил, может ли их Советская власть покарать? Нет, не может! Значит, должен я их покарать. К тому же у меня — средство в руках... Находившихся в стане врага должен был покарать я. Ну, вот я и стал выполнять по своей совести задание Советской власти. Санитаров себе подобрал парочки три—правильные ребята... Стал я действовать. Много ли такому полутрупу надо, — немножко впрыснешь — и всё. И мрут будущие изменники родины как мухи,— только и всего.

"Вот оно, — думаю я, — добровольное исполнение приказов Сталина этим архиубийцей, в тылу у немцев".

Много раз я сталкивался с таким явлением в войну. Сколько всяких прохвостов, в душе коммунистов, прихлебателей

Советской власти, сеяли смерть и ужас в лагерях военнопленных.

Сталин знал, что делал, когда отказался подписать Женевскую конвенцию. Он знал, что это даст возможность противной стороне не соблюдать элементарной гуманности, а результатом будет рост ненависти к немцам и просоветских настроений в среде военнопленных, чем воспользуются советские активисты...

—Да.—продолжает Фастуров,—хоть для меня такое делать и было противно, а всё равно надо. Борьба есть борьба! Знаете, товарищи, как раньше революционеры говорили: в борьбе обретёшь ты право своё.

—Да позвольте, Фастуров, в конце-то концов, вы шприцы давали ведь всем, да может, он самый наивернейший коммунист, вот вроде вас?—немножко подличаю я.

— Конечно, ошибиться всегда можно. Борьбы без потерь не бывает. Но мы один другого ведь чутьём чуем. Ну, и постарались всех коммунистов сразу к себе... Надо было, так сказать, командные высоты в лагере к рукам прибрать. И в других лагерях такое же делалось. Были и другие. Они, конечно, бегут к немцам и кричат, что по лагерям коммунисты всем заворачивают. А мы знаем, чего немцам нужно, — им нужно, чтобы в лагере был порядок, не было побегов и была бы группа лиц, на которую можно опереться. И ещё немцам важно, чтобы волосы были светлые, да рост высокий, да сапоги вычищены, и чтобы всё "Jawohl". Нехитрая механика! Немцев мы раскусили быстро. Ну и вели себя так, что они нами не нахвалятся. Что же, что ты полицай, лупи бойцов как Сидоровых коз. Всё на счёт немцев пойдёт. И немцам мозоль оттаптываешь, и бойцам наука — не сдавайся в плен! Слушайся, подлец, приказов Сталина! У нас и своя лагерная парторганизация была... Когда немцев в 1945 году прихлопнули, я репатриационной комиссией заворачивал. Скольких я на родину вернул тех, что не хотели, особенно тех, которые всё прятались! Сделал дело, и к себе в Башкирию вернулся с почётом. Женился. Подсобное хозяйство у меня было, корову завёл. Работа неплохая, жить бы и жить. А тут хлоп — арест! Сначала в Уфу, в следственную

тюрьму: "Говори, чем ты занимался в плену?" —"Я, говорю, всегда был советским человеком и хранил верность Родине!'

— "Как же хранил верность Родине, коли в плен попал?'

— "Да я, говорю, ведь не один попал". —"Не с одного тебя и спрашивать будем! Все отвечать будут". Ну и пошло...

Фастуров снова начинает горячиться:

— Все мои заслуги перед Советской властью в плену ко псам пошли. Ты, говорят, изменник Родины. Всучили 58 статью пункт 16, — это измена Родине для тех, кто был в армии. А за то, что я ещё некоторое время в американской зоне оккупации был, пришили шпионаж в пользу американцев и ещё там кого-то. В Свердловске мне говорят: "А старшим фельдшером ты в таком-то лагере военнопленных был? Ты что там учинял? Советских воинов по заданию немцев гробил?" Я отвечаю: "Да разве это по заданию немцев? Ведь они Родине изменили".— "Ах ты, говорят, гад! Ты пятнадцать тысяч угробил и ещё морду от нас воротишь!"

В камере тишина. Мне кажется, что я вижу, как из мрака выступает висящий над бездной циферблат мировой истории и как по нему тихо и неумолимо движется стрелка. Что движет ею? Где те скрытые пружины, на которые нужно нажать, чтобы как-нибудь изменить её ход? Можно ли его изменить и нужно ли? Почему в одном случае столько жертвенности и героизма пропадает даром, а в другом — негодяям всё удаётся само собой? Почему ещё раз победил большевизм, которому уже давно место в преисподней? Почему в мире столько людей помогают ему, таких людей, для которых у коммунистических владык давно наточен топор?

Я ничего не могу ответить себе. Я знаю только, что ни Божья, ни человеческая правда не могут быть на стороне таких фастуровых — губящих людей, чтобы заслужить себе прощение от ещё больших подлецов, чем они сами. Но какова бы ни была наша оценка, — они своё дело сделали: красное знамя развевается над половиной Европы»59.

В. Поздняков, один из бывших советских офицеров, содержавшихся в 1941-1942 гг. в лагере №57 в Белостоке, рассказывает о пережитом: «В лагере существовала просоветская группа, руководимая опытными чекистами и комиссарами, которая захватила власть, в администрации, полиции, на кухне и в лазарете. Она ставила себе целью ухудшение условий, а точнее— истребление массы пленных, чтобы, с одной стороны, другим было неповадно сдаваться в плен, а с другой —расправиться с "изменниками родины" руками немцев и возбудить ещё большую ненависть к врагу. Это были общие задачи советской агентуры во всех лагерях»60.

Понятно, что весьма большой процент таких помощников Гитлера, действовавших по приказу Сталина, составлял медицинский персонал лагерей для военнопленных. Врачи и санитары вполне могли оставить без ухода и даже сделать смертельный укол, не говоря уже о дисциплинарных взысканиях, применявшихся в отношении тех, кто был настроен антисоветски.

8 ноября 1941 года на имя секретаря МГК ВКП(б) Г.М. Попова подал докладную записку секретарь МГК ВЛКСМ по пропаганде Н. П. Красавченко. Докладная записка Красавченко имела надписание: «О выходе из окружения и настроениях среди населения оккупированных районов, а также военнопленных». Естественно, этот документ имел штамп: «Совершенно секретно». Комсомольский вожак сообщал партийному руководителю:

«Находясь по Вашему заданию на строительстве оборонительного рубежа в районе Издешково Смоленской области, я вместе с другими руководителями полевого строительства № 6 Западного управления ГУОБРа НКВД СССР и абсолютным большинством рабочих, ИТР, а также некоторой группой советских войск 7 октября оказался во вражеском окружении...»

Красавченко докладывал, что в районе деревни Папоротное все секретные документы по строительству объекта были уни-итожены. За 21 день блужданий по немецким тылам Красав-ченко несколько раз попадал в плен, однако ему удавалось бежать. Добравшись в конце концов до расположения советских войск, он сообщал: «В занятых районах немцы распространяют в широких массах продувную ложь... Наряду с этим превозносится национал-социалистический строй и обещается его внедрение и в СССР... Поэтому неудивительно, что у значительной части населения создаётся впечатление полного поражения СССР, того, что Советская власть больше существовать не будет. А это сильно укрепляет позиции всей антисоветской нечисти, которая развивает бешеную агитацию, терроризирует прогрессивные элементы, сильно мешает борьбе с врагом в его тылу. Те, кому дорога Советская власть, кто вышел бы на борьбу с врагом, очень часто воздерживаются от этого, что всё равно это бессмысленно, так как-де Советская власть всё равно не будет существовать. Даже некоторые (я сам таких встречал) командиры и политработники остаются в тылу, женятся на вдовах и так, приспособившись, ждут "скорой окончательной развязки"...

В деревне Костино мне помогли встретиться с председателем сельсовета (фамилию его я забыл). Он был вооружён пистолетом, гранатами и действовал одиночкой. Вот что он мне рассказал о партизанском движении: "Немцы заняли наш район внезапно, всей работы по подготовке партизанского отряда мы ещё не закончили, всё районное руководство, многие председатели сельсоветов и колхозов сели на, грузовики и удрали, а я явился на сборный пункт, где никого не застал. Так вот. одиночкой, действую главным образом по ночам. Бью из-за угла солдат, офицеров, порчу машины. На днях хотел поджечь колхозный хлеб, но колхозники не дали. Значительная часть населения к моим действиям, опасаясь мести немцев, относится несочувственно и грозят выдать..."

Во многих местах я встречал такие заявления местных жителей. На вопрос: "Действуют ли у вас партизаны?" —"Слава Богу, Господь миловал, у нас партизан нет. А если бы были, мы бы их немцам выдали". Почему? Потому что немцы мстят бешено за партизанское движение, сжигают дома, вырезают население. Я этого не видел, но читал в приказах немецкого командования такие угрозы, а также потому, что население, благодаря лживой немецкой пропаганде уверенное, что Советской власти конец, считает партизанское движение бессмысленным...

За время пребывания в тылу врага я много встречал случаев, когда наши, советские граждане иногда по убеждению, иногда из-за страха идут на службу к немцам... Мне кажется крайне необходимым и в листовках, и через наших людей пресечь это. Пригрозить этим продажным и трусливым душонкам, что Советская власть и народ нашей Родины не простят предательства и жестоко расправятся с прислужниками врага...

Мне кажется, что очень важным является вопрос разложения лагерей военнопленных, организации массовых побегов и перехода фронта. А каждый пленный, вкусив на собственной спине все прелести фашистской цивилизации, побежит охотно и крепко будет мстить за издевательства. Эту работу можно проводить и листовками, и через специальных людей, которые могли бы проникнуть в лагеря пленных..

Когда я перешёл фронт и в штабе дивизии доложил, что дер. Павлово забита немцами, что артиллерийским огнём прямо по деревне можно нанести значительный ущерб врагу, мне ответили, что деревню обстреливать нельзя, так как там советские граждане. — Я часто видел бомбёжку советской авиации, ни разу не видел, что наши лётчики бомбят тот или иной населённый пункт, а немцы, как правило, располагаются по населённым пунктам. Мне кажется, что щадить тут нечего... Уничтожая сёла, деревни, мы наносили бы значительные потери врагу, лишали бы немцев тёплого жилья, а холода немцы боятся гораздо больше, чем чёрт ладана...»

Свою пространную «докладную записку» составитель завершил резюме: «Все вопросы изложены мной кратко, их можно было бы более обстоятельно мотивировать и подтвердить фактами», — и поставил подпись:

«Секретарь МГК ВЛКСМ по пропаганде

Н. Красавченко»61.

История войны служит впечатляющей иллюстрацией того факта, что ВКП(б) действовала в отношении и населения, оказавшегося на оккупированной территории, и военнопленных красноармейцев в полном соответствии с идеологическими догадками младших товарищей — комсомольских функционеров, одним из которых и был упомянутый Красавченко.

Е. А. Бродский находился в лагере XI-C № 311 (Берген-Бельзец); он пишет: «Как только больные военнопленные поступали в лагерь, они сразу же попадали в орбиту деятельности конспиративной организации. Среди медицинского и вспомогательного персонала лагеря, то есть среди его постоянного состава, находились основные кадры подполья. Они встречали всех вновь прибывших пленных. Уже во время "приёмной" беседы часто удавалось выяснить морально-политическое состояние новичка»62.

В книге своих воспоминаний Бродский откровенно сообщает, что просоветски настроенные военнопленные получали поблажки и лучшее питание. После «перелома» в войне отношение к пленным изменилось. Красноармейцев, попавших в плен, Советское правительство стало рассматривать как потенциальный источник рабочей силы. По окончании войны эти люди должны были влиться в армию героев принудительного труда. Такую политику властей вполне отражает довольно распространённая в то время крылатая фраза, имевшая непосредственное отношение к советским военнопленным: «Родина вас ждёт, сволочи!»

Дальнейшие события показали, что худшим опасениям советских военнопленных суждено было сбыться. Юрий Тепляков в статье «По ту сторону фронта» цитирует приказ Сталина:

«"Командующим войсками 1-го и 2-го Белорусских.

1-го, 2-го, 3-го и 4-го Украинских фронтов тов. Берия, тов. Меркулову, тов. Абакумову, тов. Голикову, тов. Хрулёву, тов. Голубеву.

Военным советам фронтов сформировать в тыловых районах лагеря для размещения и содержания бывших военнопленных

и репатриируемых советских граждан на 10 000 человек каждый лагерь. Всего сформировать: во 2-м Белорусском фронте—15, в 1-м Белорусском фронте — 30, в 1-м Украинском фронте—30, в 4-м Украинском фронте—5, во 2-м Украинском фронте —10, в 3-м У1фаинском фронте—10 лагерей.

Проверку возложить: бывших военнослужащих Красной Армии — на органы контрразведки "СМЕРШ", гражданских лиц-на комиссии НКВД, КГБ, "СМЕРШ".

И. Сталин".

К 1 октября 1945 года профильтровали 5 млн. 200 тысяч советских граждан... Сколько вернулось домой? А сколько ушло согласно приказу № 270 уже в советские концлагеря? Подлинных документов у меня на руках нет»63.

Подлинные документы и поныне надёжно сокрыты в архивах.—По замыслу узурпаторов власти народ не должен догадываться, размышляя о прошлом, что ему уготовано в будущем...

Конечно, в Советском Союзе официальных свидетельств о страшной правде той войны просто не могло быть: рассказать кому-либо о происходившем означало подписать себе приговор. Так сказать, «клевета» на Советский строй каралась не только тюремным заключением, были и другие формы борьбы с «инакомыслием», например: психиатрические лечебницы или «просто» несчастный случай. Письменных свидетельских показаний осталось немного, и страх служил только одной из причин тому. За границей они всё-таки могли появляться,— конечно, не в свободной демократической прессе, а в книгах русских эмигрантов. Вот одна из реальных историй об участи советских военнопленных, рассказанная человеком, пережившим ад пребывания в плену. Это жуткое повествование И. Лугина:

«Больше всего на свете Василий боялся самолётов. Увидев подозрительную точку в небе или услышав отдалённый рокот мотора, он начинал трястись как в лихорадке, и крупные слёзы выступали у него на глазах. Травма относилась к первым дням плена в большом окружении под Минском. По словам Василия, произошло следующее. После пленения немцы собрали на пригорке тысячи пленных. Уже день клонился к вечеру, когда из-за недалёкого леска показалась шестёрка самолётов с большими красными звёздами на крыльях. Некоторые из пленных вскочили на ноги и закричали: "Смотрите, смотрите! Наши!" Это были первые советские самолёты на фронтовом небе, замеченные бойцами с начала войны. Шестёрка развернулась и начала сбрасывать бомбы в самую гущу пленных. Что тут было! Бомбы рвутся, люди давят друг друга! Везде кровь и разорванные тела! Отбомбили, ещё и листовки сбросили: "Изменникам родины — с приветом!". С тех пор бесконтрольный страх охватывал Василия при виде любого самолёта»64.

В дневниковых записях Константина Симонова, составивших довольно объёмную книгу под названием «Сто суток войны», есть весьма выразительный рассказ об одном из таких случаев. Симонов правдиво передал происходившее в первые дни, недели и месяцы начавшейся войны. 26 июня он оказался в Борисове:

«Над городом крутились самолёты. Была отчаянная жара и пыль. У выезда из города, возле госпиталя, я увидел первых мёртвых. Они лежали на носилках и без носилок. Не знаю, откуда они появились. Наверное, после бомбёжки. По дороге шли какие-то войска и машины. Одни в одну сторону, другие — в другую. Ничего нельзя было понять. Выехали из города, но там, где стояло бронетанковое училище, верней, должно было стоять, и где, по нашим расчётам, мог находиться начальник гарнизона, всё было настежь распахнуто и пусто. Стояли только две танкетки, и в ожидании отъезда сидели в одной из пустых комнат их экипажи. Никто ничего не знал. Начальник гарнизона, по слухам, был где-то на Минском шоссе, а училище было уже эвакуировано. Поехали обратно в город. Немецкие самолёты гонялись за машинами. Один прошёл над нами, строча из пулемёта. От грузовика полетели щепки, но никого не задело. Я плюхнулся в пыль, в придорожную канаву...

Вернулись в комендатуру. Комендант — какой-то старший лейтенант — кричал: "Закопать пулемёты!" За два часа нашего отсутствия многое'переменилось. Была уже паника. По городу шли и бежали неизвестно куда какие-то люди. Я попросил коменданта выдать мне наган. На это комендант мне ответил: "Эх! Что бы вам обратиться раньше на полчаса. Ничего не осталось. Всё за час раздали. Даже маузеры раздавали рядовым бойцам".

В нашей машине бензин был уже на исходе. Узнав, где находится нефтебаза — она была где-то примерно в пятнадцати километрах от Минска,—поехали туда за бензином. По дороге подсадили в машину какого-то интенданта и ещё двух-трёх военных.

На нефтебазе всё оказалось спокойно, хотя по дороге нас уверяли, что там уже немцы. Пока мы вёдрами заливали бензин в машину, капитан пошёл к начальнику нефтебазы что-то выяснить. Войдя вслед за ним, я увидел странную картину: капитан и какой-то подполковник держали под взведёнными наганами двух командиров в форме сапёров. Один из них был с орденами. У обоих было отобрано оружие. Как впоследствии оказалось, их прислали сюда выяснить возможность подрыва нефтебазы, и не то они перепутали и явились уже подрывать её, не то их не так поняли, в общем, вышло какое-то недора-’ зумение, из-за которого капитан и подполковник приняли их за диверсантов и пять минут держали под револьверными дулами. Когда всё наконец выяснилось, один из сапёров — немолодой майор с двумя орденами — стал кричать, что с ним ещё никогда такого не было, что он три раза был ранен в финскую кампанию, что после такого позора ему остаётся только застрелиться. С трудом удалось его успокоить.

Заправившись бензином, поехали обратно. На переезде стоял длиннейший состав, загораживавший дорогу. Голова его упиралась в хвост другого состава, загораживавшего следующий переезд. И так, кажется, до бесконечности. Двое из сидевших в кузове нашей машины стали кричать и требовать, чтобы мы бросили машину и шли пешком, потому что поезда никогда не пойдут и нас тут настигнут немцы. Мы с капитаном на них накричали. Но пришлось ждать около часа. Где-то бухала артиллерия. Было отвратительное ощущение неизвестности, а у меня к тому же — безоружности. Болтавшаяся на боку пустая кобура только раздражала.

Когда мы снова добрались до города, комендатура грузилась. На мой вопрос, что происходит, комендант охрипнувшим голосом прокричал:

— Есть приказ маршала Тимошенко оставить Борисов, перейти на ту сторону Березины и там, не пуская немцев, защищаться до последней капли крови!

Мы выехали из города. По пыльной дороге на восток шли машины, изредка — орудия. Двигались пешком люди. Теперь все уже направлялись только в одну сторону — на восток.

На дамбе, перед мостом, стоял совершенно растрёпанный человек с двумя наганами в руках. Он останавливал людей и машины и, вне себя, грозя застрелить, кричал истерическим голосом, что он — политрук Петров—должен остановить здесь армию, и он остановит её и будет убивать всех, кто попробует отступить. Этот человек был искренен в своём отчаянии, но всё это вместе взятое было нелепо, и люди равнодушно ехали и шли мимо него. Он пропускал их, хватал за гимнастёрки следующих и опять грозил застрелить.

Переехав через мост, мы свернули с дороги и остановились в небольшом редком лесу, метрах в шестистах от реки. Здесь уже кишмя кишело народом. Как мне показалось тогда, беглецов и дезертиров было мало. По большей части командиры и красноармейцы, ехавшие из отпусков обратно в части. А кроме них —бесконечное количество призванных, упорно двигавшихся на запад, на свои призывные пункты.

Было уже часа четыре дня. Несколько полковников наводили в лесу порядок. Составляли списки, делили людей на роты и батальоны и отправляли налево и направо вдоль берега Березины занимать оборону. Было много винтовок, несколько пулемётов и орудий. Артиллерийский капитан, с которым я ехал.

отправился ещё раз обратно в Борисов за снарядами к пушкам, потому что хотя здесь были и пушки и снаряды, но калибр снарядов не соответствовал калибру орудий.

Я загнал машину в лес и пошёл записываться. Записавшись, встретил военного юриста, кажется, прокурора какой-то дивизии. который тоже ехал со мной в одном вагоне. Он сказал мне, что ему приказали заниматься тут его прокурорскими делами, и посоветовал мне быть при нём: "Ведь не газету же здесь выпускать". Через несколько минут он притащил мне откуда-то винтовку со штыком, но без ремня, так что мне всё время приходилось держать её в руках.

Через полчаса немцы с воздуха обнаружили наше скопление и стали обстреливать лес из пулемётов. Волны самолётов шли одна за другой примерно через каждые двадцать минут, может быть, полчаса. Наших не было видно. Мы ложились, прижимались головами к тощим деревьям. Лес был редкий, и нас очень удобно было расстреливать. Опасность была ещё и в том, что кругом, из-за каждого куста, при появлении немецких самолётов начиналась дикая стрельба в божий свет как в копеечку. Никто друг друга не знал, и при всём желании люди не могли толком ни приказывать, ни подчиняться.

— Хотя бы дождаться темноты,—сказал мне прокурор.

Наконец часа через три над лесом низко прошло звено И-15. Мы вскочили, довольные, что наконец-то появились наши самолёты. Но они полили нас хорошей порцией свинца. Несколько человек рядом со мной были ранены — все в ноги. Как лежали в ряд, так их и пересекла пулемётная очередь.

Мы думали, что это случайность, ошибка, но самолёты развернулись и прошли над лесом во второй и в третий раз. Они шли на высоте в двадцать пять — тридцать метров. Большие звёзды на их крыльях были прекрасно нам видны. Когда они в третий раз прошли над лесом, кому-то из пулемёта удалось сбить один самолёт. Туда, где горел этот самолёт, на опушку побежало много народа. Бегавшие туда говорили, что из кабины вытащили труп полусгоревшего немецкого лётчика.

До сих пор не понимаю, как это получилось. Остаётся думать, что немцы в первый день где-то захватили несколько

самолётов и научили своих лётчиков летать на них. Во всяком случае, впечатление у нас осталось удручающее»65.

Симонов в книге своих дневниковых записей о первых днях войны сопроводил повествование о налёте «краснозвёзднофашистской» авиации откровенным примечанием:

«Рассказ о вытащенном из кабины нашего истребителя полусгоревшем трупе "немецкого" лётчика сейчас кажется мне маловероятным, хотя сообщения о схожих случаях можно разыскать в архивных документах того времени; например, в приказе начальника штаба 21-й армии от 13 июля 1941 года говорилось: "Противник использует захваченные у нас самолёты для действия по нашим частям, бомбардируя и обстреливая с бреющего полёта".

Тогда я думал, что немцы могли захватить эту тройку наших И-15 и наскоро научить летать на них своих лётчиков. Но вряд ли это правда. Немецкие истребители в те дни хозяйничали в воздухе, и посылать немецких лётчиков в воздух на самом отсталом типе наших истребителей — И-15 — значило подвергать их совершенно реальной опасности быть тут же сбитыми собственными "мессершмиттами".

То, что рассказывали мне люди, вытащившие из кабины полуобгорелый труп якобы немецкого лётчика,— просто-напросто отвечало их душевной потребности. Они не могли примириться с тем, что первые увиденные ими за день наши самолёты "по ошибке" нас же и расстреливали с воздуха. Поверить в это было нестерпимо тяжело — отсюда, наверно, и родилась версия о трупе немецкого лётчика»66.

Впрочем, Партия поручила НКВД выработать и осуществить гораздо более действенные, чем бомбардировка пленных и отступающих частей, методы предотвращения перехода через линию фронта как недостаточно сознательных бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии, так и уничтожения и сознательных противников Советской власти, оказавшихся по ту сторону фронта.

В конце 1942 года в Баварии среди советских военнопленных была создана тайная организация «Братский союз военнопленных». Информация, собранная о деятельности союза, содержалась в архиве Мюнхенского отделения Гестапо. Большинство документов погибло, когда во время одной из бомбардировок Мюнхена Здание было уничтожено. Однако довольно полное представление о деятельности «Братского союза военнопленных» даёт донесение мюнхенского Гестапо, отправленное в июле 1944 года в Берлин и потому сохранившееся. Донесение представляет собой 55 машинописных страниц — отчёт

0 работе советской агентуры в немецких лагерях среди советских военнопленных. Ключевую роль в создании БСВ сыграл Георгий Фесенко (под этим именем, согласно конспиративной легенде, скрывался батальонный комиссар Иосиф Фельдман).

1 июля 1942 года Фесенко-Фельдман прибыл в качестве остар-байтера в Мюнхен, где использовался сначала как переводчик в транзитном лагере восточных рабочих на Шванзеештрассе. В этом лагере содержались русские военнопленные, главным образом старшие офицеры, которых потом направляли в другие лагеря. Фельдман был отправлен в лагерь на Шванзеештрассе, причём должность переводчика доставляла ему широкие возможности для нелегальной деятельности.

Фесенко-Фельдман вёл среди военнопленных активную коммунистическую пропаганду, утверждая, что планы немцев предусматривают расстрел всех военнопленных. Фельдман группировал вокруг себя людей, склоняя их к побегу с тем, чтобы пробиваться к восточному фронту и соединиться с Красной Армией. Однако это был лишь тактический приём выявления степени политической благонадёжности — с точки зрения советских властей — военнопленных, содержащихся в лагере. Должность переводчика как нельзя лучше подходила для деятельности провокатора. В результате был составлен список лиц, настроенных против большевистской диктатуры в России. Список предназначался для отправки в Москву. Удивительное дело: Фесенко-Фельдман действовал в немецком лагере с необъяснимой свободой, причём уничтожение противников Советской власти, попавших в список, осуществлялось уже в лагере. — Обо всём этом рассказывает Е. Бродский в своей книге «Во имя победы над фашизмом», изданной в Москве в 1976 году.

Что касается лагерей смерти, здесь много тайн, в раскрытии которых не заинтересованы ни побеждённые, ни победители. Те и другие ревностно скрывают роль коммунистов в устроении и деятельности концентрационных лагерей, сама идея которых была усвоена нацистами от своих учителей — коммунистов, поработивших Россию и создавших в ней обширную систему лагерей смерти.

Существуют факты, свидетельствующие, что всё упомянутое не случайность и отнюдь не совпадение. Так, никто и нигде не говорит об идейных связях Гитлера с коммунизмом и коммунистами. Венское политическое дело Адольфа Гитлера исчезло. А между тем, когда в 1919 году баварские воинские части очистили Мюнхен от большевистских заговорщиков, некий... Адольф Гитлер был арестован как член личной охраны кремлёвского эмиссара Е. Левине. Гитлер, спасая собственную жизнь, стал осведомителем. Впоследствии Эрнст Рём, знавший эту тайну, был убит фюрером, пришедшим к власти. Для своей партии Гитлер сначала предполагал название: «партия социа-листов-революционеров», самого себя считая «исполнителем марксизма», и говорил Герману Раушнингу, что построил свою организацию по образу коммунистической. Тот же Раушнинг передаёт слова Гитлера: «Я очень многому научился у марксизма. Весь национал-социализм основан на нём».

Пропаганда десятилетиями формулировала тезис: «нацисты ненавидели коммунистов», и наоборот. Но факты — упрямая вещь. Карл Штерн, немецкий еврей, эмигрировавший после войны в Америку, пишет о времени своей работы в психиатрическом институте в Германии: «Два врача-нациста открыто исповедовали так называемую теорию перманентной революции Троцкого. Я сказал им как-то: "Господа, насколько я понимаю, в вашей политической стратегии вы следуете Троцкому. Вы, национал-социалисты, цитируете большевика и еврея Троцкого, как если бы он был вашим апостолом?! — Они расхохотались, глядя на меня, как на политического простака..."»

Подполковник британской армии Ио-Томас, захваченный немцами во Франции после неудачного десантирования, был помещён в Бухенвальд. Вот строки из его воспоминаний: «Бухенвальд — наихудший лагерь во всей Германии; шансы выжить практически, равны нулю. Всё внутреннее управление в лагере — в руках'коммунистов..., лагерные старосты были коммунисты. Под их наблюдением заключённым прививали бациллы, и они же наблюдали развитие болезни, почти всегда оканчивавшейся смертью».

Подобных свидетельств много, приведём здесь ещё одно. Одо Нансен, сын знаменитого исследователя Арктики, так описывал свою жизнь в концлагере Заксенхаузен, куда он попал за полтора года до окончания войны: «Просто удивительно, как коммунистам удавалось верховодить здесь. После эсэсовцев они пользовались полной властью в лагере... Прошлой ночью я разговаривал с нашим старшим из блока, коммунистом. Если "товарищи" придут к власти, воцарятся гораздо большие жестокости, чем мы испытали со стороны СС. Со всем моим гуманизмом я был не в состоянии пробиться сквозь эту ледяную глыбу ненависти и жажды мести. Это было упорное стремление, до времени скрытое, к новой диктатуре».

В 1948 году произошёл разрыв между Москвой и Белградом. Тито провёл чистку в рядах югославских коммунистов. Предлогом для ареста некоторых высокопоставленных лиц послужила информация, опубликованная австрийским генералом Вильгельмом Шпильфридом, пережившим заключение в Дахау. При освобождении лагеря союзниками ему удалось забрать во всеобщей суматохе картотеку Гестапо из конторы начальника лагеря. В ней содержались сведения о жертвах и палачах. Среди бывших палачей в советской Югославии оказались: Оскар Юранович — ген. сек. Министерства иностранных дел Югославии, Бранко Диль — ген. сек. Министерства народного хозяйства, Стапе Освальд — один из руководителей Минпрома, Янко Пуфлер — глава государственного химического треста, и прочие, — всего тринадцать человек из высшего эшелона коммунистического руководства страны. 20 апреля

1948 года они были расстреляны за «участие в массовых убийствах заключённых в Дахау».

Из показаний Юрановича: «Да, я убил сотни и даже тысячи людей и принимал участие в медицинских экспериментах. Это было моей работой в Дахау». Бранко Диль показал, что его задачей было принимать участие в опытах с кровоостанавливающими средствами. Он стрелял в упор в грудь заключённым, определённым для этой цели. Пуфлер ассистировал во время прививок смертельных болезней; люди, по его словам, «мёрли как мухи». — Юранович, Диль, Освальд, Пуфлер закономерно стали руководителями компартии и государства — «освобождённой» Югославии... Уничтожение этих тринадцати ничего не изменило, это была вынужденная мера—чтобы скрыть правду и сохранить в своих руках власть.

Очень скоро, всего лишь через год после того, как Иосиф Броз, более известный по кличке «Тито», провёл чистку в рядах югославских коммунистов, в советских газетах Тито был назван «американским шпионом и фашистом», а югославский ЦК — «бандой наймитов и убийц империализма». Формально причиной тому послужило решение Тито предоставить в 1949 году территорию Югославии войскам США и Англии для ликвидации коммунистических повстанцев в Греции. Но Сталин прекрасно знал, кого и почему он клеймит, именуя такими словами. Заметим, что «фашистами» и «убийцами» были названы не расстрелянные тринадцать, а коммунисты, оставшиеся у власти.

Не следует забывать, что со времён Ленина и Троцкого ш коммунистические правительства, во всех странах социалистического лагеря: от России до Кампучии, неизменно доказывали справедливость сталинской формулировки, правда, растиражированной в советской печати только по адресу югославского ЦК. Однако, как свидетельствует история, сталинская формулировка абсолютно справедлива в отношении всех коммунистических режимов. Как мы знаем, и сам Сосо Джугашвили начинал карьеру профессионального революционера именно в «банде наймитов и убийц», в этом сообществе он и окончил свои дни.

Любопытны вехи биографии ранее упомянутого Георгия Фесенко — Иосифа Фельдмана. До войны он занимал должность начальника одного из отделов Днепропетровского НКВД. После того как началась война, Фельдман направляется в войска— в качестве батальонного комиссара РККА. В боях под Уманью Фельдман п&пал в плен, бежал. 25 мая 1942 года он приступил к выполнению задания особой важности, возложенного на него представителем ЦК ВКП(б) Орловым. Фельдман был переправлен на оккупированную территорию и добровольно записался на работу в Германию — с целью создания среди советских военнопленных конспиративных групп сопротивления. 9 марта 1943 года руководителями БСВ была принята программа, определявшая главные цели этого союза: организация боевых групп среди военнопленных; свержение нацистского режима, помощь Красной Армии, саботаж; предотвращение вступления военнопленных в «добровольческие отряды» и «Русскую Освободительную Армию», уничтожение антибольшевистски настроенных военнопленных.

Бродский откровенно пишет о деятельности БСВ: «Во всех учредительных документах, а также во всех последующих обращениях и воззваниях красной нитью проходит мысль о необходимости беспощадной борьбы с гитлеровскими попытками создать из военнопленных антисоветскую власовскую армию. БСВ с самого начала рассматривало себя как боевое патриотическое антивласовское движение»67.

Нетрудно заметить, что объяснения Бродского противоречивы относительно только одного пункта — это патриотизм. Русское освободительное движение, конечно, не было «власов-ским»,—оно было патриотическим и в известном смысле противоположным советскому патриотизму. Естественно, руководители БСВ не могли формулировать свою цель как программу «боевого советско-патриотического антирусско-патриотического движения». Именно поэтому в советской политической историографии общеупотребительным стал искусственный термин: «власовское движение», поскольку само упоминание

о «Русском Освободительном Движении» заставляло задуматься о том, что же всё-таки происходило и происходит с Россией. БСВ действовало весьма активно. В конце мая 1943 года мест ные комитеты организации существовали в Карлсруэ, Гейдельберге, Оффенбурге, Мальхбахе, Визенбахе, Рашате. Были установлены связи с антифашистами Вены, Инсбрука, Праги.

Особое задание, порученное Фельдману, имело очень серьёзные цели. БСВ должно было охватить ту часть военнопленных, которую составляли советские командиры. Это имело свои причины. Согласно немецким документам, антикоммунистические настроения господствовали среди пленных советских офицеров и генералов. И. Хофман, опубликовавший ряд такого рода свидетельств, сообщает: «Среди тех, кто советовал немцам использовать пленных для борьбы против сталинского режима, были командующий 22-й (20-й) армией генерал-лейтенант Ф. Ершаков, командир 49-го стрелкового корпуса генерал-майор С. Огурцов, командир 8-го стрелкового корпуса генерал-майор Снегов, командир 72-й горно-стрелковой дивизии генерал-майор П. Абрамидзе, командир 102-й стрелковой дивизии генерал-майор И. Бессонов, командир 43-й стрелковой дивизии генерал-майор Кирпичников и многие другие. Как сообщил в октябре 1941 года пленный командир 21-й стрелковой дивизии генерал-майор Д. Закутный коменданту офлага68 XIIIД (Нюрнбергский военный округ), из десяти находившихся в лагере генералов восемь —Ф. Трухин, И. Благовещенский. Егоров, Куликов, Ткаченко, Е. Зыбин, а также при определённых условиях X. Н. Алавердов и командующий 5-й армией М. И. Потапов — готовы принять активное участие в борьбе против Советского Союза как оплота мирового коммунизма»69.

В окружении под Вязьмой в плен попал командующий 19-й армией генерал-лейтенант М.Ф. Лукин. Во время допроса

12 декабря 1941 года генерал Лукин от имени советских гене-рапов предложил создать русское правительство.

21 декабря в плен был взят генерал-майор Крупенников, командующий 3-й гвардейской армией. По словам Крупенни-кова. 3/4 пленных командиров готовы и желают воевать против Советской власти — за Россию. Генерал Крупенников на допросах очень резко критиковал политику немцев в отношении русского народа. Столь же принципиальными были высказывания пленных генералов Потапова, Музыченко и Понеде-лина. Не следует думать, что лишь высший эшелон советского офицерства и только та часть, которая оказалась в плену, вдруг прозрела и была готова взять в руки оружие, чтобы воевать с коммунистами. Нет. Это были сокровенные чаяния и «советских бойцов», при известных обстоятельствах способных в одночасье превратиться в русских солдат.

В сентябре 1941 года в местечке Погеген на территории Литвы произошёл весьма характерный случай. В созданном там лагере для военнопленных содержалось 26 тысяч человек, более трети из них поставили свои подписи под обращением к немецкому командованию с заявлением о желании идти добровольцами воевать против большевиков. Эти люди искренне считали своим долгом перед Родиной сражаться за освобождение России от коммунистического ига.

Такие настроения были характерны для основной массы военнопленных, по крайней мере, в первый период войны. П. Ильинский, переживший немецкий плен, пишет: «Убеждение в том, что колхозы будут ликвидированы немедленно, а военнопленным дадут возможность принять участие в освобождении России, было в первое время всеобщим и абсолютно непоколебимым. Ближайшего будущего никто иначе просто и не мог себе представить. Все ждали также с полной готовностью мобилизации мужского населения в армию (большевики не успели произвести мобилизацию полностью); сотни заявлений о приёме добровольцев посылались в ортскомендатуру, которая не успела даже хорошенько осмотреться на месте. Только теперь, в ретроспективном плане, зная досконально чудовищные идеологические основы Третьего Рейха, мы можем понять, в какое бешенство должна была приводить столпов национал-социализма наша претензия на участие в вооружённой борьбе против большевиков. Ни о русских формированиях, ни о мобилизации, ни о приёме добровольцев не могло быть тогда, конечно, и речи! Протянутая рука была отвергнута и осталась беспомощно висеть в воздухе. А на сердце росла обида и самые нехорошие подозрения»70.— Немцы, естественно, не предполагали освобождать Россию.

Увы, худшие опасения подтвердились. Гитлер и Сталин олицетворяли фашизм и коммунизм, имевшие общие цели, достижению которых самым своим бытием препятствовал русский—не советский, а именно русский православный народ.

В Могилёвском лагере содержалось пять тысяч военнопленных. Четыре тысячи из них — то есть абсолютное большинство, — изъявили желание идти на фронт и освобождать Россию. Реакция немецкого командования, как и всегда в подобных случаях, была резко отрицательной. Немцы видели в этом неискоренимое в душе русского человека желание сохранить национальную государственность России.

Кроме массовой сдачи в плен в 1941-м, отмечались отнюдь не единичные случаи перехода к немцам с оружием в руках, сопровождавшиеся активными боевыми действиями. Попав в Белостокско-Минское окружение, 12-я дивизия в полном составе, с вооружением, перешла на сторону немцев, перебив комиссаров. То же самое сделали 89-я и 103-я дивизии. Реакция советских властей была незамедлительной и предельно жестокой — Ставка издала директиву № 0098 — предписывающую расстрелы как средство устрашения личного состава боевьх частей РККА. Эти меры, конечно, сыграли свою роль, однако ни расстрелы, ни заградотряды, ни образование впоследствии штрафных батальонов не смогли заменить русский патриотизм на патриотизм советский.

Наибольшую известность получил переход на сторону немцев командира 436-го стрелкового полка 155-й стрелковой дивизии майора И. Н. Кононова вместе со значительной группой офицеров. Подобное случалось даже в битве за Москву. По донесениям 3-й немецкой пехотной дивизии, красноармейцы нередко бросали оружие и сдавались в плен. На участке фронта этой дивизии имел место переход через линию фронта ста красноармейцев — в& главе с лейтенантом 2-го батальона 8-го полка. Отряд перешёл с личным оружием и тяжёлым вооружением. Естественно, случаи, когда воинские части РККА начинали боевые действия против Советской власти — на стороне немцев, всячески замалчивались партийно-государственным руководством СССР, и любые разговоры «бойцов» на эту тему карались тотчас же, и очень жестоко. Однако среди русских людей там, в Германии, такие факты вызывали большое воодушевление.

Перейдя фронт, русские попадали в сложное положение: немцы отнюдь не приветствовали идею национального освобождения России. Согласно составленному в конце 1942 года секретному докладу О. Бройтигама, начальника департамента Министерства оккупированных Восточных территорий III Рейха, Германия ставила перед своей армией три основных задачи в войне с Россией: свержение большевистской власти; расчленение старой Российской Империи, представленной территориально СССР; завоевание колоний на Востоке. Бройти-гам делал вывод, что если бы Германия ограничилась только первым пунктом этой программы, война уже была бы давно окончена, потому что народы России ненавидят большевистскую власть. Как известно, ни в сорок первом, ни даже в сорок втором война не окончилась —потому, что все слова об «искоренении большевизма» были обманом. III Рейх был создан для осуществления нового этапа Мировой Революции. СССР и фашистская Германия действовали для достижения одной цели.

Не только русские, украинцы, белорусы оказывались в рядах Вермахта. Против властительства Коммунизма были, по сути, все народы, оставшиеся в пределах СССР. Иногда эти люди не колеблясь брали в руки оружие, но и они воевали не против русских. Правда, соблазн отождествить СССР с Россией был велик, впрочем, такой соблазн существовал именно в среде тех, кто жил на «свободной», то есть советской территории. Порой эти патриоты «родины Социализма» прозревали уже после войны, оказавшись в местах не столь отдалённых. Будучи в Лефортовской тюрьме, Г. Трегубов встретился с одним из таких людей.

«К нам помещают нового заключённого. Он казах, по фамилии — Салтанеев, бывший член партии, в прошлом убеждённый коммунист. Человек весьма развитой, по-русски говорит блестяще.

Я много слышал о басмачах, об отчаянной борьбе народов Средней Азии против Советской власти. Казахи — мусульмане. Коллективизация и антирелигиозная борьба коммунистов вызвали упорное сопротивление казахов, которое жестоко подавлялось властью. Количество казахов, попавших в лагеря, в процентном отношении значительно выше, чем представителей других неславянских народов Советского Союза. Однако некоторая часть казахской молодёжи, прошедшая через школу комсомола, верно и идейно служила коммунистической власти. Мой новый товарищ по камере принадлежит как раз к этой молодёжи. Он много рассказывает мне о коллективизации в Казахстане, о разгуле бесхозяйственности и полном презрении к личности при организации колхозов и совхозов.

Рассказывает тоже о военной экспедиции в Восточный Туркестан против китайских мусульман — дунганцев. Он, Салтанеев, участвовал в этой экспедиции в чине лейтенанта. Дун-ганцы — ярые враги коммунизма. Кажется, в 1938 году, по приказу Москвы, командование Среднеазиатского военного округа выделило несколько кавалерийских полков, снабжённых техникой.

— Целые дни шли по чужой земле, пока не наткнулись на полуоседлых дунганцев. Они — не трусы, но только воевать не умеют. Техники и организации никакой. И стали мы их рубить всех, кто только под шашку попадётся, — мужчина так мужчина, женщина так женщина... Они — отчаянные, в обиду себя не дают, но только у нас и пулемётов много, и танки, и броневики, и артиллерия, и сами мы все кадровые. Месяца четыре

мы там орудовали. Когда вернулись — начальство нам благодарность, а мы, конечно: "Служим трудовому народу!"

— Да, воевал, воевал я, — задумчиво продолжал Салтане-ев, —и довоевался. Сам сколько раз высланных и заключённых конвоировал. А теперь, вот, самому хлебнуть пришлось... Ты, Георгий Андреевич,«В Бога веруешь?

— Да, верую.

— А я, вот, и не знаю. Кажется, тоже верую. Помню, когда мы уже дунганцев доламывали, нагнали мы в одной балке их становище: тут и повозки, и верблюды, и кони, и народу всякого — тьма! Стали они стрелять, а с нами конная батарея была. Ну, конечно, развернулись, и тут у них такое началось— полная свалка. А потом стали мы их рубить... Вот, думал я тогда, победили врагов Советской власти. Очень всё это было жестоко.

Потом война с Германией. Тут уж были не дунганцы! Под Киевом попал в плен. Чуть не расстреляли — как коммуниста. Потом попал у немцев в казахский батальон. На канале сражался с американцами. Попал в плен к ним. Увезли в Америку, а после войны репатриировали. Многие не хотели ехать, в том числе и я. Говорили мы американцам: утопите в океане, но только не возвращайте в СССР.

Ничего не вышло. —"Почему не хотите?— спрашивали нас, — Значит, перед Родиной виноваты". —"Мы не перед Родиной виноваты, а перед властью". — "А это разве не то же самое?" —"Это, может, у вас в Америке то же самое". — "А в Советском Союзе разве не так? У вас ведь тоже есть выборы". — "Есть-то, есть, да только выбирать приходится не тех, кого надо". — "Ну, как это может быть?" — "А вот так, хочешь — не хочешь, а выбирай Сталина и иже с ним. А они с нами делают, что хотят. Вы думаете, зачем мы немецкую форму надели? Вы что, думаете, мы немцев что ли любим? Сами знаете, как они нас, пленных, в лагерях морили. Мы с немцами свою Родину покорять не хотели. Мы думали с немцами от большевизма освободиться. Вон сколько русских и украинцев за генералом Власовым пошло! Да и наших было с ним немало. У нас и свои национальные части были. Мы не за немцев и не за большевиков. Мы — за свободную Родину! Вот власовцы так прямо и говорили: мы за третью силу, за Россию без немцев и коммунистов, за свободную Родину. Ц чужую форму надели только чтобы с коммунистами — врагами народа воевать,— потому что кроме винтовки ничего они не признают. А против вас мы только потому воевали, что вы союзники коммунистов, а вовсе не потому, что мы за Гитлера. Оружие мы подняли на антинародную власть, а не против народа. Вам всё это любой красноармеец скажет, — даже из тех. что Берлин брали. Только им трудно говорить,—чуть пикнешь, и готов: либо расстрел, либо лагерь, да ещё и семью преследовать будут. У нас и родственников за это к ответу тянут..."

Стали нас грузить на пароходы. Появились у нас и агитбригады, и надписи на бараках: "Держи высоко честь и достоинство советского воина", и всякое другое. Американцы, правда, нас одели, обули, штатский костюм каждому выдали, весь пароход провизией загрузили, какой мы никогда и не видели: тут и фрукты, и консервы, и яичный порошок, и какой-то "хам" — ветчина так по-ихнему называется. Наконец, поехали. Повезли из Сан-Франциско далеко куда-то на север, мимо Аляски. Война ведь ещё с японцами шла. Потом — мимо Камчатки—ещё куда-то.

Потом вдруг на нашем судне оказались советский флаг и советский капитан. Видим—все идём к чёрту в лапы. Пароход, оказывается, был советский, только до Камчатки его американская команда сопровождала... Как только оказались мы под советским флагом, так сразу и началось. Везде патрули, на палубу не выходи. Сразу питание сменили, — мёрзлая картошка, да капуста. И речи всякие начались. Вы, говорят, изменники Родины. Даже стали и газетку какую-то издавать на пароходе... Прибыли во Владивосток. Выгрузили, отобрали американские костюмы, разбили на партии, повезли по баракам. Бараки ла-• герные, вышки, часовые. Пошли обыски. А потом говорят: советская промышленность нуждается в угле. Отправили нас на рудники.

Купить ничего нельзя, и по карточкам ничего нет, а на вольном рынке цены такие, что десять жалований надо иметь. Стали постепенно выдёргивать — то одного, то другого. Вижу, и до меня добираются. Два раза вызывали на допрос. Чувствую— надо навострять лыжи. Ну, и утёк...

— Куда же вы утекли, Салтанеев?

—А к себе в Казахстан, в свои места. Там меня все знают.

— Так ведь это жехамое опасное, если вас все знают.

—Да нет, Георгий Андреевич. У нас даже всякий коммунист другу поможет. Ну, пришёл я туда. Документов, конечно, никаких. Сказал, что демобилизация из армии, а документы украли. Ну, хоть и не очень поверили, да у меня там свояк сидел. Новые документы выдали. Даже и девушку себе нашёл, и жениться уже собрался. Почти год тихо прожил. Думал, уже всё кончено. Но нашлась одна гадина. Бригадир наш на меня настукал. Ну, и взяли, конечно.

Сначала в Ташкент отправили, в тюрьму. Это самая большая тюрьма в мире. Там тысяч тридцать сидит, —больше, чем в московских Бутырках. Ворот не закрывают, всё только вводят. Как попал туда, так и пошло. Сильно били. Потом на этап назначили. Было это в октябре 1947 года. Следователь говорит—поедешь в Москву. Но привезли почему-то в Горьковскую тюрьму. Прошёл железные ворота, и поместили меня в одиночную камеру. Потом вызывают в какую-то канцелярию. Там—два надзирателя. Один — худой, со знаком от шрапнели на лице, а другой — как медведь, шея бычья, в гимнастёрку не лезет. Смотрит на меня, прищурясь. — Ты знаешь, с кем ты говоришь? — спрашивает. — Я надзиратель Прохоров, а зовут меня такие, как ты, — "сумка с молотками"... Очнулся я в карцере, в одном белье. Я в обморок падал, и кричал, и прокурора требовал, но только всё ни к чему. Вышел, и заговариваться начал. Полжизни взял карцер... В январе 1948 года перевели меня сюда, на Лубянку»71.

Лейтенант Салтанеев не погиб в годы войны, пережив плен и пройдя мучительным путём обретения правды. Очень многие красноармейцы-военнопленные имели другую судьбу.

* * *

Несмотря на стремительное продвижение на восток летом 1941 года, немцам очень скоро пришлось убедиться, что война в России будет совсем иной, чем победный марш по Европе. Там, где произносилось слово «Родина» даже лживыми устами партийных функционеров, люди, в чьих сердцах жило чувство патриотизма, всегда шли в бой. Самое страшное заключалось в том, что у русского солдата, носившего пилотку, помеченную пунцовой пентаграммой, не было иного выхода как умирать. Если он погибал, будучи «красноармейцем», останки зарывали в братских могилах. И комиссары произносили речи, в которых фигурировала «наша советская Родина», «дело ленинско-сталинской партии» и «Сталин, ведущий нас в бой»... Если русский солдат воевал по ту сторону фронта или медленно умирал в лагере среди таких же как он военнопленных, — он всё равно был обречён.

В случае эффективного контроля органами НКВД части и соединения Красной Армии могли ожесточённо и храбро сражаться, как это было в Одессе, Севастополе, Сталинграде. При почти повсеместной неразберихе, царившей в войсках в первые недели войны и способствовавшей стремительному продвижению Вермахта на восток, вглубь России, связь партийнокарательных органов с тылом не прерывалась, наоборот: усиливалась всеми возможными способами и средствами. Нередко происходило следующее: на соседних участках фронта одна дивизия оказывала упорное сопротивление и сражалась до конца; другая, занимавшая смежный рубеж обороны., почти без боя оставляла позиции или фактически переставала существовать — часть личного состава сдавалась в плен, часть просто разбегалась. И там и там — Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Объяснить столь различный характер боевых действий частей РККА позволяет анализ контроля комиссаров и органов НКВД над армией72. Там, где этот контроль удавалось сохранить крайне жестокими репрессивно-карательными методами, сплав патриотизма, природной храбрости русского человека, страха и скрываемого от самого себя чувства обречённости заставлял сражаться не на жизнь, а на смерть. Там, где контроль НКВД не удавалось осуществить, оборона «социалистического отечества» рушилась как карточный домик. Безвыходность заключалась в том, что территориально СССР и Россия — были синонимами...

В первые недели войны советское руководство нашло и стало широко применять меры, которые должны были воспрепятствовать массовой сдаче в плен красноармейцев. Это были демонстративно зверские расправы с пленными немцами с целью вызвать ответную реакцию. Метод вполне отвечал принципам восточной политики III Рейха. Достоверные сведения об изувеченных трупах германских солдат, оставленных на виду, попали в воспоминания многих немецких военачальников, эти случаи в частях Вермахта фиксировали документально.

После того как был занят Львов, в городской тюрьме обнаружили трупы замученных с нечеловеческой жестокостью пленных немецких лётчиков. Генерал Манштейн, в начале войны командовавший 56-м танковым корпусом, в своих мемуарах отмечал, что лично видел трупы буквально растерзанных немцев, попавших в плен в самый первый день войны. В конце июля под Николаевым наступавшие части Вермахта обнаружили трупы немецких солдат: их сожгли живьём, привязав проволокой к деревьям, причём, чтобы продлить мучения, только нижнюю часть тела обливали бензином и поджигали. Провокация возымела результат: в отместку немцы расстреляли четыреста русских пленных. В Мелитополе в подвале здания НКВД были обнаружены трупы германских солдат, которых истязали вполне по-чекистски: загоняли в половые органы стеклянные трубки, а затем разбивали их молотком. В Керчи пленному немецкому врачу вытянули язык и прибили гвоздями к столу. Там же зимой раненых пленных немцев выбрасывали со второго этажа на снег и поливали водой, пока те не превращались в глыбы льда — скульптуры человеческих тел, сведённых судорогой медленной мучительной смерти. Когда немцы, заняв Таганрог, нашли шесть изувеченных до неузнаваемости трупов пленных немцев, командир эсэсовской дивизии «Лейб-штандарт» приказал расстрелять четыре тысячи пленных русских...—Всё шло по плану.

Свою лепту вносили партизанские отряды, организованные партийными органами. Трупы немецких солдат такие партизаны подбрасывали возле домов тех деревень, где население лояльно относилось к немцам, встречая их как освободителей от колхозного строя. Немцы, как правило, расстреливали без долгих разбирательств,— проводили карательные операции, зачастую сжигая сёла дотла и поголовно уничтожая население.

Ещё 30 марта 1941 года Гитлер произнёс речь, в которой была сформулирована доктрина войны на востоке. Эта война будет войной против русских — «недочеловеков», а значит, никакие международные правовые нормы в этой войне неприменимы. Со своей стороны Советская власть продемонстрировала полное понимание заявления фюрера и была солидарна с этим принципом фашистов, ибо и она, эта власть, изначально считала, что в лице своих подданных имеет дело с унтермен-шами, недочеловеками, —то есть русскими. Официальной восточной политикой руководителей III Рейха было массовое уничтожение русского населения — как военнопленных, так и мирных жителей.

Показания обер-ефрейтора 2-й роты дивизиона ПТО 9-й танковой дивизии Арно Швагера, взятого в плен 01.09.42 г.. свидетельствуют, что эта идеология была усвоена большинством немцев, воевавших на восточном фронте.

«На допросе после долгого запирательства пленный рассказал, а потом и написал о зверствах немцев в оккупированных советских районах следующее:

"Я — немецкий солдат и старший ефрейтор 2-й роты, дивизиона ПТО 9-й танковой дивизии, был ранен 1 сентября во время наступления русских и попал к ним в плен. Хотя я ожидал, что русские солдаты изобьют меня и будут пытать, произошло на самом деле обратное. Уже невдалеке позади русских линий русские солдаты давали мне папиросы и еду. Всё это произвело на меня большое впечатление, и я понял, что наша пресса обманывает нас в этом ещё и ещё раз. Ведь нам рассказывали, что русские всех немецких пленных пытают, а затем расстреливают и что в противоположность этому русским пленным у нас живётся хорошо. О том, как "хорошо" им у нас живётся, я хочу здесь соответственно правдиво написать...

Когда в 1941 год^ немецкая армия вступила в Россию и стала брать русских пленных, положение их сделалось невыносимым. В июльскую жару немцы гнали на запад много тысяч пленных, а приходили к месту назначения в лучшем случае считанные сотни. Остальные были в дороге замучены конвоирами, умерли от солнца и жажды, так как пить пленным не давали. На счету немецкой армии, однако, ещё много других преступлений. Так, я видел уже этим летом в лесу, в двадцати километрах севернее Брянска, привязанного цепями к дереву и горящего красноармейца. Как я узнал у стоящих вокруг солдат, этот русский пленный отказался выполнить грязную прихоть офицера, за что был привязан к дереву цепями, облит бензином и подожжён. Примерно в десяти километрах севернее Брянска мы проезжали мимо горящей кучи тел, из которой ещё вырывались крики сжигаемых жертв. Вокруг стояло гражданское население, люди плакали, кричали от ужаса и причитали. На мой вопрос, что здесь происходит, один из охранников нам рассказал, что это сжигают жителей, подозреваемых в том, что они партизаны. Здесь было около 156 мужчин и 50 женщин. Часть из них уже сожгли.

Я спросил солдата: и вы их так просто сжигаете?

—А что же с ними ещё делать, с русскими?—ответил солдат. — Не хватит деревьев, чтобы можно было бы их перевешать.

Невозможно рассказать всего, что делали офицеры и солдаты с русскими женщинами и девушками. Когда я 10 сентября 1941 года должен был по приказанию своего командира роты явиться с поручением к коменданту города Дмитриевка, старший лейтенант Зюдерих был пьян и принял меня в постели. У стены стояла привязанная ремнями за руки к крюкам четырнадцатилетняя девушка. Когда я представился, Зюдерих спросил меня:

— Имеешь охоту к этой Зоське?—При этом он кивнул головой в сторону девочки. На мой ответ, что я прибыл по служебным вопросам, он приказал мне:

— Возьми нагайку и всыпь ей как следует. Он заставил меня десять раз ударить нагайкой несчастную девушку по спине и ногам. Её крики доставляли ему удовольствие, он громко смеялся.

В городе Дмитриевка Курской области 14 октября был издан приказ, что всех русских, которые с наступлением темноты окажутся на улице, должно расстреливать на месте без допроса. Начиная с этого момента стали расстреливать во всех концах города и на всех перекрёстках.

Из Дмитриевки наша дивизия перебазировалась в Курск, где она оставалась до ноября. В самом Курске я также имел возможность много наблюдать. Так, я однажды шёл через город, когда с одной стороны появились трое пленных под стражей (двое мужчин и одна женщина), а с другой — немецкий капитан фон Боденен (из 11-й танковой дивизии). Когда истощённые пленные недостаточно быстро уступили ему дорогу, он без единого слова вытащил пистолет и застрелил всех троих, а затем сказал: "Так нужно поступать со всеми русскими свиньями",—и пошёл дальше.

Из Курска мы отправились в Щигры, где дивизия расположилась на зимние квартиры. Наш дивизион ПТО занял оборону в Никольском. Когда я однажды пришёл из Никольского в Щигры, я увидел несколько повешенных русских женщин. Солдаты рассказали мне, что кто-то из офицеров обвинил женщин в том, что они подавали сигналы русским лётчикам тем. что топили печки, и за это приказал их повесить.

На следующий день мы вынуждены были отступить на несколько километров и получили приказ все оставляемые нами населённые пункты сжигать. Если гражданское население отказывалось оставлять свои дома, то таких жителей запирали и сжигали вместе с домами. Если же они оставляли свои дома, то были обречены замёрзнуть. Я вспоминаю маленькую девочку, которая босая пробиралась по глубокому снегу, её ноги были уже отморожены. Она рассказала нам, что её мать уже замёрзла.

Это точно, что дети гибли от бедствий там, где проходили немцы.

В начале января меня направили с передовой на отдых в Никольское, где я был включён в охрану лагеря военнопленных. Я должен был стоять у ворот и следить за порядком. Часто бывало так, что солдаты рано утром уводили пленных группами по 12-15 человек на работу и пригоняли вечером обратно 5-6 человек. Когда мы спрашивали об остальных, нам отвечали: "замёрзли", "расстреляны" или "безнадёжно заболел". В иной день 80-100 русских пленных оставались лежать где-то, присыпанные снегом. Если пленные заболевали в самом лагере, то они умирали где-нибудь в углу. Им не давали даже спокойно умереть — солдаты избивали их прикладами, чтобы убедиться в том, что это не симуляция. За месяц моей службы в лагере погибли 750 человек...

Теперь, когда я пишу эти строки, я припомнил ещё, что я видел в августе 1941 года в городе Слотчев (Украина). Вскоре после оккупации нашими войсками города в старой крепости были расстреляны эсэсовцами 400 украинцев. Затем было объявлено, что это сделали евреи. Командир батальона эсэсовцев (штандартенфюрер) приказал согнать всё население города в крепость. Первые двадцать горожан под ударами палок и плёток выкопали себе яму и тут же были расстреляны. Следующие двадцать должны были эту яму засыпать и затем копать яму для себя. Кровь, крики недобитых раненых, крики детей и женщин возбудили дурные инстинкты у эсэсовцев, и они принялись издеваться над женщинами, заставляли их раздеться, били палками и плётками, насиловали, душили, отрезали им груди и вспарывали животы. Так были убиты и замучены в течение нескольких часов 800 человек ни в чём не повинных мужчин, женщин и детей.

...Мне рассказывали, что в районе Землянска (60 км южнее Воронежа) полковник Горовиц избил пятерых пленных русских палкой по голове и кричал при этом: "Вас всех надо перестрелять. Жаль, что я имею только один глаз, иначе я бы об этом позаботился лично".

Позже я узнал, в районе Землянска повесили десять русских

за то, что они пытались бежать из ямы, куда их бросили связанных умирать голодной смертью. Мне рассказывали также товарищи, что в одной деревне между Воронежем и Землянском (в десяти километрах от Землянска) в конце июля были сожжены живьём шестьдесят раненых пленных русских, свыше ста пятидесяти расстреляны. Там же видели русского солдата, который был связан по рукам и ногам и брошен в ров умирать от голода. Это рассказывали мне товарищи, которые были там.

Когда дивизия действовала в районе Воронежа, я сам оставался в Курске при тылах дивизии. Мне рассказывали товарищи, что происходило в Землянске. Жили там все хорошо, жарили кур и гусей, ели много яиц, отбирали у населения также молоко и мёд. Ефрейтор Штейгер рассказывал мне также, что он в одной деревне в тридцати километрах западнее Землянска изнасиловал и затем задушил тринадцатилетнюю девочку.

В начале августа 1941 года в городке Волхов мы нашли 20-30 расстрелянных жителей, мужчин и женщин лет 25-30. Кто это сделал, мы не знали, наверное, люди 11-й танковой дивизии.

В феврале 1942 года я был прикомандирован в качестве шофёра к штабу дивизиона ПТО, 9-й танковой дивизии и имел возможность наблюдать жизнь немецких офицеров в Курске. Все господа офицеры имели хорошие квартиры, обитатели которых должны были их обслуживать. Особенно дочери жителей были привлечены ко всевозможному обслуживанию офицеров. Чаще всего немецкие офицеры имеют собственных русских женщин, которые должны с ними спать, мыть им ноги и спину, стирать бельё, также обрезать ногти на ногах. Но это имеет каждый офицер. Не все они, однако, этим удовлетворяются. В конце февраля я однажды вечером шёл по Курск) в кино. Невдалеке от театра я обогнал молодого лейтенанта пехоты, который шёл со своим денщиком. Вдруг денщик бросился влево и заговорил с одной молоденькой русской девушкой Я полюбопытствовал и спросил: "Что тебе нужно от неё?" —и только теперь я заметил, что в правой руке у него был пистолет.

которым он угрожал девушке (она была лет пятнадцати-шестнадцати, не больше).

В другой раз я стоял на посту с 600 до 800. Напротив места моего дежурства жил высокопоставленный военный чиновник. В 613 из его квартиры вдруг послышались крики и ругань. Когда я вошёл с ружьём в^го помещение, увидел, как офицер хлестал верховой плетью девочку лет тринадцати-четырнадцати, которая полураздетая была привязана к столу. Я понял, что я здесь лишний, и ушёл на своё место. Чиновник Бенер был советником интендантства 5-го немецкого армейского корпуса.

...В Курске имеется также дом терпимости, женщины там— русские. Дом терпимости служит только для солдат, в то время как приезжающие офицеры получают женщин на дом из числа местного населения. Офицеры, проживающие в Курске, имеют собственных девушек и женщин из местного населения".

20 сентября 1942 года».

Протокол показаний был завизирован: «Верно. Пом. нач. 1-го Отдела 2-го Управ. ГРУ Генштаба Красной Армии инженер-капитан Комиссаров»73.

Летом 1943 года Александр Казанцев смог побывать на Родине. Воспоминания об этой поездке составили отдельную главу его книги.

«Брест-Литовск—конечная стадия европейского пути. В немецком представлении здесь кончается Европа и начинается завоёванная Азия... Наконец двигаемся. Поезд идёт медленно, максимум десять-двенадцать километров в час. В вагонах мёртвая напряжённая тишина, как будто поезд идёт по мосту, который каждую минуту может обвалиться. Ночь проходит почти без сна, с частыми остановками на каких-то станциях, погружённых в полную темноту. Утром мы около Минска. Мне хотелось бы встретиться с Родиной так, как мечталось об этом долгие годы изгнания — опуститься на колени и поцеловать землю. Я не мог бы этого сделать хотя бы потому, что не знаю, когда мы переезжаем границу. Их здесь три — старая, Российской Империи, затем граница между Польшей и Советским Союзом и, наконец, демаркационная линия, по которой два года назад Сталин и Гитлер поделили Польшу. В этой географической неразберихе мне помогают разобраться:

— Когда увидите на телеграфных столбах не фарфоровые белые чашечки, а из зелёного бутылочного стекла, — это началась Россия.

Вскоре я убеждаюсь, что на чашечки смотреть не нужно.-Это, конечно, Родина. Около редких деревень на полянках разостланные белиться холсты... Проезжаем Борисов, Оршу, под вечер приближаемся к Смоленску. На одном из полустанков мне врезается в память картина, которая, вероятно, всю жизнь не будет забыта.

Поезд ещё не успел остановиться, как из села, расположенного в нескольких сотнях метров от дороги, стайками мчатся ребятишки. В ситцевых рубашонках, светлоголовые, все до одного, конечно, босые. Подбегая к поезду, хором начинают кричать специально заученную для немецких солдат фразу:

— Пан, гиб брот! Пан, гиб брот!74

У открытых дверей нашей теплушки девочка, ей не больше пяти. За руку держит братишку, этому годика три.

— Пан, гиб брот! Пан, гиб брот!

Один из голландцев отламывает краюху хлеба, я выгружаю из мешка провиант — до последней крошки... Я не могу отказать себе в радости заговорить с ней по-русски.

— Ты с братишкой поделись, видишь, какой он у тебя маленький. Сколько ж ему лет?

Девочка вскидывает синие, как васильки, глазёнки, полные изумления и радости.

— Дяинька, вы наш?

У меня першит в горле и щиплет глаза. Кажется, более ласковых слов я не слышал всю свою жизнь...

Детвора разбежалась по длине всего поезда.

— Пан, гиб брот! Пан, гиб брот!

Вдруг из соседнего вагона выскочил солдат. На длинном ремне он держит здоровенную полицейскую собаку. Та рвётся вперёд, поднимаясь на задние лапы. Детишки с криком бросаются в поле. Из всех окон поезда — весёлый смех... Чтобы кто-нибудь из немецких солдат бросил русским детям хотя бы крошку, я не видел»75.

В сентябре 1942 года в ЦК ВКП(б) на имя тов. Александрова Г. Ф.76 п'оступилаДюкументация, представленная начальником 1-го Отдела 2-го Управления ГРУ Генштаба Красной Армии полковником В. Хлоповым. Полковник Хлопов сообщал: «Направляю перевод письма родителям лейтенанта Фридриха из 697-го пехотного полка 312-й пехотной дивизии, изъятого у убитого 1 апреля 1942 года в районе Большие Триселы». Это «весёлое» послание, предназначенное немецким лейтенантом к отправке из России домой, в Германию, вполне отчётливо отражает деяния «культурных» немцев на Русской Земле.

«Мои дорогие. Могу сообщить радостное известие о том, что я надеюсь скоро получить отпуск, — известие, столь радостное для вас, ничего не подозревающих, и в то же время благоприятное для меня. Чтобы мой отпуск протекал гармонично, я уже сейчас прошу вас настроить ваши мысли на следующее:

1. Рекомендуется перед прибытием поезда все ценные предметы закопать в саду.

2. Всех детей младше пяти лет — также и из соседних домов — по возможности отдать в ближайшие сады национал-социалистского ферейна (союза)77.

3. Для того чтобы я сразу не поджёг дом, поднять белый флаг на палке от метлы.

4. Если я начну вас ощупывать на вокзале, то не примите это за ласки—я ищу у вас оружие.

5. Дядя Петер пусть лучше не приходит на вокзал, так какой находится в возрасте между 14 и 70 годами. Наилучшим будет, если он явится с одеялом, миской для еды и запасом продовольствия на три дня в ближайший концентрационный лагерь.

6. Дядя Вильгельм, которому уже 70 лет, должен вплоть до моего отъезда держаться в качестве заложника.

7. Электрический свет на время моего пребывания в отпуску следует выключить, для этого уже сейчас держать наготове взятые у соседей свечи без удостоверения об их мощности.

8. Газеты оставлять, так как они мне всё-таки пригодятся. Блестящие иллюстрированные издания можно использовать в качестве скатерти или для завёртки сала.

9. Вся мебель, вплоть до последнего стола и стула, должна быть в разобранном виде сложена в передней, так как она будет использована в качестве топлива для костра. Прошу вас оставить только книжный шкаф, чтобы было ещё что ломать и я не был бы лишён этой радости.

10. Об этом пункте прошу сохранять строжайшее молчание: речь идёт о моём питании за счёт населения.

Выясните уже сейчас, где имеются поблизости куры, гуси и свиньи — о цене не беспокойтесь. Я расплачусь за всё с помощью моего пистолета.

11. В вино подбавьте денатурата, оно станет вкуснее. Хорошенько забаррикадируйте винный погреб. Взламывание стало моей любимой привычкой. От повторения оно не становится менее приятным.

12. Прошу вас обратиться в солдатский ферейн и заявить, что один из его членов стрелял по нашим окнам с крыши соседнего дома. Насчёт стёкол не беспокойтесь. Я их всё равно выбью.

13. Прачку можете рассчитать, потому что я надел чистое бельё всего четыре недели тому назад.

14. Водопровод можно оставить, но я лично буду умываться из водосточной трубы. Боже вас упаси разбить мой стакан для чистки зубов, он мне необходим, чтобы пить водку.

15. С вами, мамаша и тётка Фрида, мы образуем военно-

полевой суд и приговорим к расстрелу хозяина нашего дома, а кроме того, и всех соседей, которые нас рассердят. Лучше всего пусть пока сами копают себе могилу, чтобы я не тратил попусту свой отпуск на такие незначительные вещи.

16. Не удивляйтесь, если я в нерешительности остановлюсь перед домом. Это всегб лишь от страха, что я окажусь в темноте.

17. Дальше идёт щекотливый пункт, о котором я говорю неохотно: за два дня до окончания моего отпуска вам лучше уехать к деду и бабке, так как перед отъездом я по привычке подожгу дом.

18. Если вы хотите доставить мне большую радость, то повесьте над дверями дома вывеску с надписью:

"Привет, Боже! Заходи, закрывай покрепче дверь!"

Кроме этих моих пожеланий, можете ни о чём не беспокоиться, я невзыскателен. Пусть ваши дела до моего отпуска идут хорошо, привет вам от вашего Фридриха»'.

В своё время Сект, которому было поручено создание Вермахта в теснейшем взаимодействии с РККА, совершенно согласно с масонской доктриной писал: «Война есть высшее проявление человеческих способностей. Она является естественной и высшей ступенью развития в истории человечества»78 79.

Только неискушённый человек, послушный внушениям пропаганды и тотальной политической лжи, может думать, что фашизм был противоположен коммунистической идеологии и что Запад принципиально противоположен Востоку (в создании этой мифологемы, уходящей корнями в масонство, приняли самое деятельное участие геополитики — как, например, Хаусхофер и Гумилёв). Однако достаточно провести сравнительный анализ того, что говорили и делали политики ведущих мировых держав, как всё обретает своё истинное значение. Шпенглер утверждал, что война вообще есть вечная форма и высшая ценность человеческого бытия, и весь смысл существования государств заключается в ведении войн (О. Шпенглер.

«Пруссачество и социализм». Пг., 1923). В Японии в то время была возрождена философско-социальная концепция: «война-отец созидания и мать культуры» (в формулировках «Хакко Ити У» — «Объединение всех углов мира в одну семью» и «Кодо» — сокращённое старинное японское изречение, означавшее: «Единство императорского пути, обретаемое силой меча»). Муссолини в «Доктрине фашизма» (Милан, 1935) декларировал, что «фашизм не верит ни в возможность, ни в пользу постоянного мира», призывая итальянцев «воспринять дух и свободу имперского Рима». Черчилль, приветствуя наступление эпохи великих потрясений, утверждал (в «Мировом кризисе»): «История показывает, что война — удел человеческой расы». То же самое — по сути — говорилось и в коммунистической печати: стратегия ВКП(б)-РККА отражала всё ту же философскую концепцию, естественно, с поправкой на лозунги о «социальной справедливости» и «светлом будущем».

На первом этапе войны уничтожение немцами советских военнопленных имело масштабный характер и было, как и уничтожение попавших в плен немецких солдат, плановым мероприятием.

«Мы увидели большую-большую толпу. Она валила от Подола, запрудив всю Кирилловскую, тёмная лавина, какое-то стихийное шествие. В нём было что-то зловещее, но мы не сразу это сообразили, а кинулись навстречу со своими газетами. Только тут заметили конвоиров. Это вели пленных. Тысячи. Они шли беспорядочной толпой, спотыкаясь, сталкиваясь, как стадо, которое гонят на бойню... Тогда так и говорили: не "ведут", а "гонят" пленных. Они были грязные, заросшие, с какими-то совершенно тупыми или безумными глазами. Солдатские шинели висели на них клочьями, у одних ноги обмотаны тряпьём, другие босые, кое у кого котомки. Шорох и топот стояли в воздухе, они все топотали, тупо глядя перед собой, только редко-редко кто жадно, затравленно взглядывал на нас. а щеголеватые конвоиры цокали коваными сапогами и перекликались по-немецки.

В окнах и воротах появились испуганные лица. Кто-то с тротуара бросил пленным сигарету. Я только заметил, как белая палочка упала в их толпу, и вдруг в этом месте произошла быстрая молчаливая схватка. Человек десять оказались на земле, но они поспешно поднялись, и непонятно было, досталась ли кому-нибудь сигарета или её растерзали. Я забыл обо всём на свете. Как сумасшедший я помчался домой, обгоняя колонну. Я напрямик перемахнул забор, бросил газеты на грядку, кинулся в погреб, где хранились драгоценные картофелины, схватил с десяток, вскарабкался на забор, весь дрожа от бега и возбуждения, сел верхом; Конвоиры проходили прямо под моими ногами, а вся улица была запружена движущимися пленными. Я бросил одну картофелину, не целясь. Пленные ринулись за ней, опять произошла молчаливая схватка. Но я заметил, кому досталась картофелина: он быстро-быстро стал её. сырую, грызть, пригибаясь и защищаясь обеими руками, и на него не нападали, и никто не взглянул, откуда прилетела картофелина, словно так и положено, словно они падают иногда с неба...

Я бросил вторую картофелину — та же молчаливая свалка, так же человек быстро сожрал её сырую. И у меня мороз пошёл по коже. Так я бросал по одной все картошки, ощущая себя участником какого-то нереального сна, кошмара. Я просидел на заборе, пока не прошёл самый хвост этого невероятного шествия — хромающие, висящие на плечах соседей подобия людей»80.

А. Петровский попал в плен возле Ясной Поляны в сентябре 1941 года. В 1986 году в 11-м номере парижского журнала «Заря» появился его рассказ:

«Уже начиналась зима. Выпало много снегу. Идти стало очень тяжело. В первый день, не доведя нас метров двести до деревни, свернули колонны с дороги и объявили ночёвку на снегу. Было очень холодно. Развести огонь не разрешали, да и не было дров. В деревню не пускали. Мы почуяли беду. Первый час, пока все ещё были потные, прошёл благополучно. Потом начались мучения. Как говорится — "зуб на зуб не попадает". Мы втроём согласились лежать один на другом, меняясь примерно каждые полчаса. С нас начали брать пример и другие. Хоть и нельзя было уснуть, но мы не давали друг другу замёрзнуть. Утром перед построением нам приказали стащить мёртвых в одну кучу, что мы и сделали. Их оказалось около девяноста человек.

Второй день этапа начался ужасно плохо. Голодные, измученные за бессонную ночь люди двигались как тени. На первом километре пути в хвосте колонны то и дело хлопали выстрелы. С каждым из них обрывалась чья-то чуть теплившаяся жизнь. К вечеру нас подвели к огромному колхозному сараю для скота и поместили там. Скотина, видимо, покинула этот сарай недавно. Навоз ещё не успел замёрзнуть, и, хотя не было места лечь, сидя мы спали как убитые.

Утром нас подняли почему-то очень рано. Было ещё темно. Дул сильный ветер. Нас продержали в строю больше часу. Несколько раз пересчитывали. Кто-то сказал, что был побег. Потом дали по кружке кипятку и по кусочку хлеба, такого чёрного, что неизвестно, из чего он был сделан81. После такого "завтрака" нас снова построили и повели дальше. Наше шествие затруднял поднявшийся буран. Кроме того, всё время встречались двигавшиеся к фронту немецкие войска. Целыми подразделениями или по несколько человек на мотоциклах с прицепом и на другом виде транспорта. Все они были бодрые, весёлые. Некоторые офицеры фотографировали нас, смеясь над нашим видом. А нам из-за них всё время приходилось сворачивать с дороги и тащиться целиною. К полудню поднялась метель. Люди начали падать сразу по два, по три человека. После последней колонны их пристреливали.

Чаще стали делать короткие привалы, но они уже не могли восстановить силы у измученных до крайности людей. К этому времени я совершенно выбился из сил и с трудом вытягиваг вязнувшие в снегу ноги. Стал отставать. Из второй колонны попал в третью, потом в четвёртую. Вдруг в глазах потемнело.

я упал и, кажется, моментально заснул. Очнулся от двух ударов по щекам. Незнакомец, поднявший меня, сказал мне наставительно: "Молодой человек, двигай ногами вперёд. До Гомеля уже осталось три-четыре километра. Не отдавай так дёшево своей жизни!" Он продолжал тащить меня, но мы начали отставать. Тогда он достал из кармана кусочек грамм в пятьдесят ржаного хлеба и дал мне, посоветовав есть понемногу и не глотать сразу. Съев хлеб, я почувствовал, что могу двигаться самостоятельно, но мы уже находились в самом конце последней колонны. На моё счастье, был объявлен короткий привал. Мы дошли до второй колонны, где я был раньше. Прощаясь со мной, незнакомец сказал ободряюще: "Ты теперь дойдёшь сам. Я пойду на своё место. Сегодня я тебя третьего спас..." Я от всего сердца поблагодарил его за спасение, спросив, чем могу ему уплатить. Он ответил: "Мне ничего не надо. Ещё увидимся". Больше его я никогда не встречал...»82

Случалось и такое: «Нас гнали вдоль дороги на запад, навстречу нам двигались немецкие танки. Внезапно водитель одного танка бросил машину на строй пленных, раздавив и покалечив десять—пятнадцать человек. Танкисты смеялись»83.

Условия, царившие в лагерях для военнопленных, были гораздо хуже, чем в концентрационных лагерях. Дарница, Славу-та, Бяла Подпяска, десятки других лагерей—о них «почему-то» не писали ни в Советском Союзе, ни англичане, ни американцы, торжественно провозглашавшие о своей победе над «коричневой чумой XX века»...

Анатолий Кузнецов в своей автобиографической книге «Бабий Яр» рассказал о жизни военнопленных в лагере, устроенном в Дарнице:

«Немцы в Дарнице обнесли колючей проволокой громадную территорию, загнали туда первые 60 000 пленных и потом каждый день пригоняли многотысячные партии. Василий был в числе первых. Их прогнали через ворота и предоставили самим себе. При входе, однако, отобрали командиров, политработников и евреев, каких удалось выявить, и поместили та отдельной загородкой, образовав как бы лагерь в лагере. Многие из них были тяжелораненые, их заносили и клали на землю. Эта загородка была под усиленной охраной.

Огромные массы людей сидели, спали, бродили, ожидая чего-то. Есть ничего не давали. Постепенно они стали рвать травку, добывать корешки, а воду пили из луж. Через несколько дней травы не осталось, лагерь превратился в голый выбитый плац. По ночам было холодно. Всё более теряющие человеческий облик люди, замерзая, сбивались в кучи: один клал голову на колени другому, ему на колени клал голову следующий и так далее, пока не получался тесный клубок. Утром, когда он начинал шевелиться и расползаться, на месте оставались несколько умерших за ночь.

Но вот немцы устроили котлы и стали варить свёклу — её брали прямо за оградой, вокруг были большие колхозные поля с неубранной свёклой и картошкой, и если бы кого-либо это интересовало, пленных можно было накормить до отвала. Но. видимо, мор голодом был запланирован. Каждому пленном} полагался на день один черпак свекольной баланды. Ослабевших от голода пленных палками и криками заставляли становиться в очередь и затем к котлу надо было ползти на локтях и коленках. Это было придумано, чтобы "контролировать подход к котлам".

Командирам, политрукам и евреям, находившимся во внутренней загородке, не давали ничего. Они перепахали всю землю и съели всё что можно. На пятый-шестой день они грызли свои ремни и обувь. К восьмому-девятому дню часть их умирала, а остальные были как полупомешанные. Дню к двенадцатому оставались единицы, безумные, с мутными глазами, они обгрызали и жевали ногти, искали в рубахах вшей и клали их в рот. Наиболее живучими оказались евреи, иные и через две недели ещё шевелились, а командиры и политруки умирали раньше, и страшна была их смерть.

— А мы тут же рядом ходим,—говорил Василий, —смотрим, голодные, озверевшие сами, смотреть невозможно, как они там

за проволокой сидят, ничего уже не соображают, и часовой с автоматом стоит—следит, чтобы ничего им не бросили.

Слух о лагере разнёсся сразу. И вот из Киева, из сёл потянулись в Дарницу женщины искать своих. Целые вереницы их шли по дорогам, с кошёлками, с узелками передач. Вначале была путаница и непоследовательность: если женщина находила своего мужа, его иногда отпускали, а иногда нет. Потом перестали отпускать. Передачи немцы принимали, но сперва заносили их в дежурку, где отбирали всё лучшее, а то и вообще всё. Поэтому женщины старались нести просто картошку, морковь или заплесневелый хлеб. Пытались сами бросать через проволоку, но охрана кричала и стреляла.

Большинство передач были безадресными; не обнаружив мужа, женщина всё равно отдавала корзинку, не нести же её обратно, когда вдоль проволоки стоит ряд полубезумных скелетов. Но если адресат и был, охранники никогда не вручали передачи ему. Просто выносили из дежурки, кричали: "Хлеб! Хлеб!" — и бросали на землю. Толпа валила, накидывалась — оголодавшие люди дрались, вырывали хлеб друг у друга, а охранники стояли и гоготали. Прибыли корреспонденты и снимали эти сцены на плёнку. Я потом сам видел в немецких журналах фотографии из Дарницы — жутких, босых, заросших людей, и подписи были такие: "Русский солдат Иван. Такими солдатами Советы хотят отстоять своё разваливающееся государство".

Вскоре такое развлечение приелось охране. Они стали разнообразить его. Выносили из дежурки корзину и кричали: "Хлеб! Хлеб!" — и затем объявляли, что всякий, кто без команды притронется, будет убит. Толпа стояла не двигаясь. Поговорив и покурив, конвоиры поворачивались и уходили. Тут пленные кидались на корзину, но охрана оборачивалась и строчила из автомата. Десятки убитых оставались на земле, толпа шарахалась назад, и так эта игра тянулась, пока немцы не объявляли, что хлеб можно брать.

— Я кидался со всеми,— говорил Василий.— Там ничего не соображаешь: видишь хлеб и кидаешься, не думаешь, что убьют; только когда видишь, что вокруг валятся, —доходит...

Отхлынем назад, стоим, облизываемся, смотрим на этот хлебушек. Позволили—тут уж бросались, вырывали у мёртвых из зубов, пальцем изо рта выковыривали... Мы все там были нелюди. Среди охранников был фельдфебель по фамилии Бицер. страстный охотник. Он выходил с малокалиберной винтовкой и охотился в самом лагере. Он был отличный снайпер: стрелял в какого-нибудь воробья, потом моментально поворачивался и стрелял в пленного. Раз — по воробью, раз — по пленному, и попадал точно в обоих. Иногда Бицер застреливал десятка два-три пленных в день. Когда он выходил на охоту, все кидались по углам.

Василий потерял счёт дням и всякое представление о времени. Он признавался, что выжил благодаря тому, что ходят на помойную яму у немецкой кухни. Там копошилась толпа, выискивая картофельные лушпайки, луковичную кожуру. Немцы и здесь фотографировали, смеялись: "Рус свинья".

Потом начали создавать какой-то режим. Стали гонять на работу. В шесть часов утра били в рельс, толпы валили из бараков (их постепенно выстраивали), унтер-офицеры отбирали в рабочие команды людей и вели их засыпать рвы, чинить дороги, разбирать развалины. Команды никогда не возвращались целиком: падавших от голода, плохо работавших или пытавшихся бежать пристреливали, и бывало, что выходило сто. а возвращалось десять. Из самих же пленных создали лагерную полицию. Начальником её стал бывший старший лейтенант Тищенко Константин Михайлович. Этот начальник из "своих" оказался страшнее немцев. Многих он забил палками до смерти, заставлял часами ползать и приседать, пока люди не теряли сознание, и один уже зычный его голос наводил ужас на весь лагерь.

Пленные писали записки, оборачивали ими камни и бросали через проволоку. Женщины, постоянно толпившиеся вокруг лагеря, подбирали и разносили эти записки по всей Украине. Содержание было всегда одно: "Я в Дарнице, принесите картошки, возьмите документы, попытайтесь выручить". И адрес. Эти записки ходили из рук в руки. Ходили по базару бабы и выкрикивали: "Кто тут из Иванкова? Возьмите записку!" Если из Иванкова никого не было, передавали в Демидов, оттуда в Дымер и так далее, пока не добирались по адресу. Сколько раз я сам передавал их дальше — замусоленные, истёртые так, что некоторые приходилось обводить чернилами. Эта народная почта действовала безотказно, и не было такой души, которая бы выбросила или йоленилась доставить записку. Получив записку, родные, жёны, матери, конечно, спешили в Дарницу, но далеко не всегда заставали писавшего в живых, а если и заставали, что они могли сделать?»84

То, что творилось в Дарнице, не было исключением. В сорок первом в плен попал Анатолий Бураков, его лагерем стал «Шталаг 311-11 С».

«Наконец подошли к местности, насколько хватало глаз заросшей мелким сосняком. Место это было обнесено колючей проволокой в два ряда. За ней, как свечи, торчали вышки, оттуда смотрели два дула пулемётов. Слева —бараки для конвоя и ворота, сверху которых надпись "Шталаг 311-11 С".

Загнав в огороженное пространство и пересчитав, нас подвели к бараку, оказавшемуся кухней. Рядом с бараком оказалась водопроводная колонка. Один из часовых подошёл к ней и. открыв воду, поспешно отбежал. Масса пленных только этого и ждала. Все бросились вперёд, сбили меня с ног. Кое-как поднявшись, я выбрался из толпы, но силы меня оставили, я упал в канаву, по которой стекала вода из кухни, и стал эту воду пить. Многие последовали моему примеру... Всю осень и зиму мы прожили, можно сказать, под открытым небом — лишь землянки и шалаши из сосновых веток давали нам какое-то убежище. Пища — если её можно так назвать—состояла вот из чего. По утрам мы получали какую-то мутную жижу, носившую название "кофе", днём — "суп": полугнилой толчёный картофель с водой. Вечером выдавали хлеб — мука в нём была смешана со свёклой—и кусочек маргарина.

Рядом с нашим лагерем находился лагерь французов и югославов, там была санчасть. Туда отправляли всех, кто не мог утром встать на ежедневную поверку. Оттуда путь лежал уже только в братскую могилу. Целый день пленные тягали по лагерю двуколки, собирая мёртвых и получая за работу лишнюю банку баланды...

Начало декабря. Второй день льёт дождь с мелким снегом. Вчера пригнали тысяч двадцать "пополнения". Новую партию согнали на середину лагеря и стали разбивать на сотни. Многие были в одних гимнастёрках, в колодках вместо обуви. После разбивки их построили и повели на кухню. Многие совсем не могли идти — отставали, падали; их тут же пристреливали. Выстрелы, лай овчарок, стоны раненых, хрипы умирающих дополняли мрачную картину этого дня. С темнотой пришла и тишина, лишь изредка раздавался лай собаки, ей откликалась другая, свет прожекторов бегал по мокрой земле, освещая разбросанные по ней трупы...

Утром заледенело. По лагерю вереницей тянулись двуколки с мёртвыми к братским могилам. Трупы подвозили к ямам, снимали номера и одежду и бросали вниз»85.

Ф. Я. Черон содержался в лагере Бяла Подляска в Западной Белоруссии. В своих мемуарах он пишет:

«Вспоминая этапы плена, думаю, что этот лагерь в Бялой Подляске был самым страшным и самым долгим... Утром в Бялой Подляске в первые дни ничего не выдавали или же тёплую водичку, называемую чаем. В полдень — брюквенную бурду, иногда что-то, напоминающее суп с крупой и картошкой, а вечером 200 граммов хлебы. Бывали дни, когда ничего не давали. Иногда хлеб только через день. От такого питания молодые лица чахли на глазах. Снабжение пищей пленных в этом лагере было очень нерегулярным. Пленные посмелее, которых голод ещё не доконал, строили планы побега. В начале августа из одной клетки, расположенной недалеко от леса, человек пятьдесят пыталось бежать через перерезанную проволоку. С вышек быстро обнаружили и скосили пулемётом человек двадцать, но нескольким всё же удалось убежать в лес. За такое "преступление" весь лагерь был наказан лишением

пищи на два дня. А пленных приводили каждый день тысячами—весь июль и начало августа.

Кроме кухни, немецкие патрули охраняли лагерь только с внешней стороны. Наблюдательные вышки, на коротком расстоянии друг от друга, стояли по всей длине колючей проволоки, по несколько^та каждой стороне. На вышке всегда были видны два охранника с пулемётами, направленными в две стороны. В дополнение, патрули ходили вокруг лагеря регулярно. На каждой вышке были прожектора, которые освещали проволочную ограду каждые десять минут.

Вокруг кухонной ограды, несмотря на окрики часового, всегда толпились пленные. Подходить к ограде ближе чем на два метра не разрешалось. Но я видел, как нашёлся смельчак и перешёл эту линию — и расплатился жизнью: был убит наповал пулей часового. Его оставили лежать два дня, в пример другим. Таких случаев было много.

Хотя разводить костры и запрещалось, но пленные умудрялись собирать на территории лагеря всё, что могло гореть, и разводили огонь, на котором варили, что могли поймать живого на земле, в основном полевых мышей. Однажды у убитого немцы на другой день увидели вырезанные мягкие части тела. Они подняли тревогу и начали проверять котелки, банки и что у кого было. По всему лагерю начали рыскать полицаи и нашли вырезанные куски в котелке калмыков. Они то ли варили суп, то ли уже сварили и ели. Это был первый случай людоедства в нашем лагере. Выстроив всех находившихся в этой клетке, прочитали наказание: за людоедство — расстрел. Приговор был приведён в исполнение тут же.

С первых дней все были под открытым небом днём и ночью, потому что кроме кухни никаких зданий на территории лагеря не было. Потом вырыли большие рвы, длиной метров 15-20 и шириной 5-6. Рвы шли под уклон, всё время углубляясь. Что-то похожее на въезд в подземный гараж. Вход остался открытым, а остальную часть рвов накрыли досками и засыпали землёй. Все эти работы проделывали пленные под крики и понукание охранников.

В эти убежища пленных загоняли на ночь. Для всех места

всё равно не хватало. Многие оставались под открытым небом. Сначала все хотели попасть в эти убежища, особенно когда ночи в августе стали прохладными или шёл дождь. Потом полицаи палками загоняли туда. Дело в том, что при отсутствии всяких санитарных условий, даже помыться негде было, развелось так много вшей, что от них спасу не было Они беспощадно паразитировали на голодном исхудалом теле, а в скоплении людей под землёй было ещё хуже, чем на открытом воздухе. Когда выходили утром из этих земляных убежищ, вши кучами сыпались на землю, весь песок двигался. Трудно было поверить, что это не песок шевелится, а сплошная пелена вшей на песке. Они ходили как бы волнами. Кто освобождался от вшей каким-либо образом днём, хоть в какой-то мере, — тот не хотел идти в убежище, не хотел захватить лишнюю сотню заедавших насмерть вшей. Только дождь и холод гнали под землю.

Мне кажется, что построили эти убежища не потому, что немцы сжалились над пленными. Их просто пугала эта многотысячная толпа хотя и бывших, но солдат. Один вид сотен клеток и тысяч голов наводил страх. Лучше их под землю, не видно—и уже спокойнее. А потом ещё побегов боялись.

В этих подземных подвалах в августе уже находили трупы пленных, умерших от голода, болезней и вшей. Больные оставались под землёй доживать свои последние часы. Света там никогда не было. Не было ни воды, ни уборных. Уборными служили большие рвы, выкопанные в одном углу клетки, с переброшенными досками или толстыми бревнами. Эти глубокие ямы стали могилами для некоторых несчастных доходяг. Ослабевшие ноги не удерживали человека, и он падал вниз. А как ему помочь? Не было ни верёвок и ничего другого для спасения. Покричит, постонет бедняга и затихнет навсегда Трупов из этих ям не вытягивали, по крайней мере, я ни раз> не видел. Время от времени эти ямы заливались водой и засыпались хлорной известью и землёй»86.

В лагеря для военнопленных попадали и женщины. Одной из таких оказалась Лидия Норд87, в своих воспоминаниях рассказавшая о лагере, устроенном немцами в селе Рождественском:

«В памяти невольно всплывает лагерь военнопленных в селе Рождественском. Самое’страшное, что довелось видеть. Недостроенное трёхэтажное здание школы на краю большого села. Без оконных рам и дверей. Или они были, но их сорвали на дрова, не знаю. Немцы обнесли его рядами колючей проволоки и набили его до отказа военнопленными. В домике для учителей жила охрана. Там днём и ночью поднимался к студёному небу дым из горящих печей. Когда немцы открывали форточки, хотелось подойти и ощутить хоть руками капельку тепла. По школьным помещениям вольно гуляет ветер, занося туда снег. Печи не топились. Мы кутались в потрёпанные на фронте шинели, а они не согревали. Тогда морозы были гораздо слабей, примерно около двадцати градусов. Но, казалось, холод прошёл не только до костей, но и до внутренностей. Каждый хотел уворовать тепло соседа. Люди тесно прижимались друг к другу. Ночами старались заползти поглубже в эту ворочающуюся, стонущую и вздыхающую кучу.

Когда умирал сосед, некуда было податься от ползущего от него холода и полчищ вшей, как будто выползавших из каждой поры мёртвого тела. Равнодушно выволакивали умерших во двор и бросали у входа. С верхних этажей выбрасывали трупы через окна, тащить по лестнице — надо было много сил, и они застывали на морозе в чудовищных позах. Освещённые луной мертвецы пугали немцев. Озлобленная стража врывалась к нам и колотила всех подряд, кто попадался, крича, что трупы надо относить в одно место, за сарай. Люди молча принимали удары, порой умирали под ними. Когда немцы уходили к себе, умерших выбрасывали как раньше.

Однажды на заре разбудил дикий крик. Стража, которая почему-то хотела войти в школу, наткнулась на двух стоящих мертвецов. Один из немцев упал без чувств на ступени крыльца, другой убежал в караульное помещение. Кто это сделал, узнать не удалось. Но за это немцы расстреляли десять человек

И всё же бежали из лагеря лишь немногие смельчаки или жившие раньше неподалёку. Ведь кругом простиралась скованная морозами снежная пустыня, по которой играла пурга. Окрестные жители, боясь расправы немцев, отказывались прятать беглецов, да это было почти невозможно, так как здесь стояло на зиму много немецких частей и в каждом доме стояли солдаты. Добраться до своих частей, перейдя линию фронта, многим было просто не под силу. И одинокой смерти от мороза в поле люди предпочитали смерть здесь — "на людях". Голол же свирепствовал везде. И уставшие за время фронтовой жизни, и ослабевшие в плену, мы все просто отупели. Я не помню, была ли у меня за это время какая-либо сознательная мысль...

Так длилось, пока не сменилась часть, которой был поручен наш лагерь. Новый начальник—немецкий капитан — разглядывал нас с нескрываемым ужасом. Он всё время менялся в лице, и губы его двигались. Вышел он, не сказав ни слова ни нам. ни сопровождавшим его. Через час немцы отбирали наиболее сильных среди нас. К вечеру провалы окон были заделаны фанерой и досками, привезёнными из ближайшего лесопильного завода. Больных, раненых и доходяг поместили отдельно. Нас. женщин, тоже отделили и поместили в классе на втором этаже. Впервые были затоплены печи. И все мы, теснясь к теплу, бросали в печи набранных в пригоршни вшей. Спали мы уж-' не на голом полу, а на опилках, стружках, прикрытых соломой.

Всего женщин в лагере было около двадцати. И за всё время умерла только одна — мы оказались во много раз живучее мужчин»88.

Эти строки, описывающие мучения содержавшихся в лагере села Рождественского, принадлежат свояченице Тухачев-

ского, жене комкора Б.М. Фельдмана, начальника Управления по начальствующему составу РККА. Фельдман довольно долго был начальником штаба Ленинградского военного округа; в 1934-м, когда его друг и соратник М. Н. Тухачевский стал замом наркома обороны, Фельдман перебрался следом за ним в столицу. f

Люди всегда начинают получать воздаяние уже здесь, на земле, хотя и не всегда понятным для нас, смертных, образом. Но бывает и так, как произошло с Тухачевским и Фельдманом — их расстреляли в рамках сокрытия подготовки страны к Мировой войне. Бывает и так, как произошло с вдовой Б. М. Фельдмана. Ей выпало в какой-то мере вкусить плоды революционной деятельности своих родственников, неустанно трудившихся над преобразованием мира,— служа Мировой Революции, начавшейся с России.

Но бывает и так, что доктрине «бессмертного учения Ленина-Сталина» слуги Революции остаются верными до конца. Ожесточённые сердца не вразумляет ничто: ни чужие страдания, ни горе и беды, неизбежно приходящие к попирающим Божеские законы и внушения собственной совести. Однако скорби советских генералов, навечно вошедших в строй военной номенклатуры Страны Советов, были всё-таки иными. И это очень хорошо иллюстрирует судьба «маршала Великой Отечественной». Стремительное падение министра Вооружённых Сил СССР Г. К. Жукова до столь прискорбной для этого человека должности командующего Одесским военным округом произошло в 1946 году. Скорбь маршала была безмерной, но как настоящий коммунист Георгий Константинович нашёл в себе силы и мужество «осознать ошибки и покаяться».

Свою довольно пространную исповедь — честное покаяние славного маршала Великой Отечественной перед ЦК, в котором фигурировали не только «фронтовые жёны», но и «трофейные» деньги, ковры, гобелены и картины, антикварная мебель, люстры и вазы, золотые часы, серебряные и фарфоровые сервизы, норковые, обезьяньи и котиковые шкурки и инкрустированные охотничьи ружья, тов. Жуков завершил как достойный член ВКП(б):

«Прошу Центральный Комитет партии учесть то, что некоторые ошибки во время войны я наделал без злого умысла и я на деле никогда не был плохим слугой Партии, Родине и великому Сталину.

Я всегда честно и добросовестно выполнял все поручения т. Сталина.

Я даю крепкую клятву большевика — не допускать подобных ошибок и глупостей.

Я уверен, что я ещё нужен буду Родине, великому вождю т. Сталину и Партии. Прошу оставить меня в Партии. Я исправлю допущенные ошибки и не позволю замарать высокое звание члена ВКП(б).

12.1.1948 г. член ВКП(б) Жуков».

Маршала простили — оставили и в партии и у советской кормушки, обрекая героя на неизбежные скорби толчеи возле источника земного благоденствия. Маршал Жуков очень из-за этого «страдал». Но в годы войны Жуков бесстрастно, без каких-либо колебаний подписывал расстрельные приказы и отправлял красноармейцев — тысячами — на верную смерть. К тем, кто оказался в плену, он относился с презрительной ненавистью—как и «великий Сталин».

Участь большинства попавших в плен раненых солдат и офицеров РККА была ужасной. Это и есть Холокост. Вот рассказ свидетеля, находившегося в лагере для военнопленных в Плавске:

«В Плавске тогда было два лагеря: один в церкви, а другой неподалёку от неё. Во втором нас и поместили. Каждое утро несколько команд, под охраной немцев, уходили в город ня разного рода работы. Не имея что дать полицаям, составлявшим рабочие команды, попасть туда было трудно. Однако через несколько дней меня зачислили в такую команду из десяти человек. Нас привели в церковь, где помещался лагерь одних лишь раненых пленных. Что я увидел там — это кошмар... На двухъярусных нарах не хватало места, лежали на голом цементном полу, стеная, тщетно взывая о помощи. Голодные, измученные, многие не могли уже подняться и оправлялись под себя. В церкви стояло ужасное зловоние, и немцы не заходили гуда. Привезут баланду, крикнут — и всё. Способные передвигаться получали "пищу" для себя и для одного-двух лежачих. У многих не было котелков. Они оставались совершенно голодными и медленно умирали.

Первым делом мы вынесли (с разрешения полицая) девять трупов и приступили^ уборке помещения. В одном из раненых я узнал младшего лейтенанта нашей роты. Я с трудом стащил с него брюки, вымыл его и очистил рану. Она уже приняла вид гангрены. Нога сильно распухла. Раненый бредил. Опять же с разрешения полицая я взял с одного мёртвого шинель и подстелил её под младшего лейтенанта. Перед уходом мы вынесли ещё два трупа. Но, возвратившись грязными с работы, мы не могли даже помыться, потому что не было воды. При полной осведомлённости немцев, этот напиток продавался здесь по восемь рублей за котелок.

На следующий день я пошёл туда же добровольцем. Опять мы начали свою работу с выноса трупов, а потом принялись чистить раненых и убирать церковь. Наработавшись в такой грязи и зловонии, я почувствовал усталость и решил в церковь больше не ходить. Я понял, что пока ещё есть силы — их нужно беречь, сознавая, что это "лишь цветочки, а ягодки будут впереди". Этот кошмар, подумал я, может продлиться ещё долго. и решил принять меры, чтобы без холуйства и пресмыкательства как-то выжить... В октябре месяце (числа не помню) весь наш лагерь построили в колонну, дали двухдневную порцию подопрелой гречневой муки (об ужасной пресной баланде говорить не буду, о ней уже рассказывалось во многих книгах и журналах) и повели на запад. Только мы поднялись на возвышенность (Плавск находился в низменной местности), как увидели, что церковь горит.

Позднее мы узнали, что вместо того, чтобы эвакуировать раненых, немцы облили церковь керосином и подожгли её. На следующий день они стали эвакуировать гражданское население, а вскоре и сами оставили спалённый Плавск»89.

Но эти трагические эпизоды войны, как и всё происходившее на полях сражений Второй Мировой, пришедшей на Русскую Землю, имело две стороны. Один из эпизодов, раскрывающих «специфику» боевых действий, запечатлён австрийским врачом Петером Баммом, хирургом, мобилизованным и попавшим на восточный фронт.

В 1952 году в Мюнхене вышла его книга «Die Unsichtbare Flagge»90. Вот рассказ Бамма об увиденном в Севастополе:

«Мы уже удивлялись тому, что не встретили раненых гражданских лиц. Но тут фельдфебель Кинцле нашёл их под сводами севастопольского кафедрального собора. Я пошёл туда с несколькими санитарами. На соломе вповалку лежали старые и молодые женщины, дети и старики. Им были сделаны необходимые хирургические операции. Только перевязки были временные. Вероятно, русские не имели перевязочного материала. В углу на соломе стоял на коленях православный священник. В поднятой руке он держал крест. Священник бормотал молитвы. Перед ним умирала старая женщина. Её костлявые ревматические руки хватали воздух. Соседи повторяли слова молитвы. Женщина ещё раз глубоко вздохнула и перестала дышать. Её рука так и осталась протянутой вверх.

Санитары занялись перевязками. Кинцле поручили найти подходящее помещение для раненых. Другой был послан на кухню за питьём и пищей. В своей тупой летаргии несчастные начали замечать, что с ними что-то происходит. Священник долго с благодарностью жал мне руку. Но, собственно, это мы наполнили эти катакомбы столькими несчастьями...

Когда я возвратился к себе в дом, стоявший на краю города над полуостровом Херсонесом, Ромбах уже ждал меня. Я хотел рассказать ему о виденном, но не успел. Он кратко промолвил: "Пойдёмте со мной!" Мы выехали за пределы города. На виноградных холмах южных окраин Севастополя, там, где некогда Ифигения глядела через Понт Евксинский на Геллу, русские оставили своих раненых.

Многие тысячи их лежали на земле между кустами виноградника. Несколько дней они уже не ели, сорок восемь часов ничего не пили. Хирургической помощи большинству не было оказано. Солнце часами жгло их. Страдания этих опрокинутых войной на землю людей не поднимались воплем к небесам, а стояли над холмом тяжёлым стоном. Дальше, в низине, виднелась изгородь, за которой было собрано около тридцати тысяч военнопленных. Оттуда иногда доносились выстрелы...

Сдача крепости, сопротивлявшейся с большой храбростью и ожесточением почти три четверти года, подавила побеждённых. Побеждённый всегда деморализован. Русские были в полной апатии. Они почти не реагировали на то, что им говоришь...

Ромбах и я посмотрели друг на друга. Что станет с ранеными? Можно сделать десять, двадцать, сто операций, но не две или три тысячи. Это потребует многих дней, тем временем сотни из них погибнут. Кроме того, все уже умирают от жажды.

Полдюжины задач, каждая из которых нам не по силам, должны быть решены одновременно. В нашем отряде не было человека, который в следующие сорок восемь часов хотя бы подумал о сне... Ромбах поехал в Симферополь — достать на армейском складе всё, что можно, палатки и хирургические инструменты, перевязочный материал и медикаменты. Я пошёл к коменданту лагеря военнопленных, чтобы среди пленных найти врачей и фельдшеров. Комендантом был очень вежливый австриец из Вены. Его палатка находилась около загородки. Я представился и сообщил ему, что имею приказ позаботиться о раненых военнопленных и нуждаюсь в его помощи. Доброжелательно улыбаясь, он спросил: "Вам нужен пулемёт?"

Его любезность меня не устраивала. Я объяснил ему, что мы немного старомодны и хотели бы помочь раненым. Поэтому и нуждаемся во врачах. Он остался любезен до конца и готов был исполнить мою просьбу. Через переводчиков было передано приказание врачам и фельдшерам выйти вперёд. Но никто не вышел. Русские были полны недоверия. В конце концов мы нашли одного хирурга, отец которого был профессором

Петербургского университета. Ему я и объяснил, в чём дело Он разыскал врачей. Их было около тридцати. К этому следует прибавить ещё пятьдесят фельдшеров. Русские фельдшеры -это не вполне врачи, но у них основательное медицинское образование, они что-то среднее между врачом и санитаром. Среди врачей было шесть женщин.

Наконец, одна из женщин-хирургов—очень красивая—произнесла несколько слов, которых не понял мой переводчик. Русские согласились сотрудничать. После этого они получили продовольствие и сигареты.

Ромбах после нескольких часов отсутствия вернулся с двумя грузовиками. С помощью приехавших солдат были поставлены первые палатки. Это были большие палатки, вмещавшие по меньшей мере сотню раненых. Мы составляли вместе две палатки и связывали вход с крышей из обыкновенной палатки. Внизу они были открыты, чтобы дать доступ освежающему ветерку. Под этими крышами ставились операционные столы, так что они были на свежем воздухе и при этом операция производилась в тени. Вечером русские врачи приступили к операциям на двенадцати столах. В этот день было сделано свыше ста операций.

Неразрешимой оставалась проблема с водой»91.

К сказанному следует добавить некоторое уточнение: на Нюрнбергском процессе советская сторона представила документ СССР-63/5 — «О злодеянии фашистских захватчиков в окрестностях городов Севастополя и Керчи». Этот документ гласил:

«При севастопольской тюрьме фашистское немецкое коман дование организовало лазарет для больных и раненых военнопленных. В нём массами погибали советские воины. При организации лазарета больным и раненым в течение 5-6 дней не давали ни воды, ни хлеба, цинично заявляли при этом: "Это наказание за то, что русские с особым упорством защищали Севастополь".— Раненым, доставленным с поля боя, не было оказано никакой медицинской помощи. Бойцов и командиров

швыряли на цементный пол, где они лежали, истекая кровью, по 7-8 суток...»92

Поясним: раненые советские военнопленные были размещены в камерах севастопольской тюрьмы НКВД по инициативе Петера Бамма: тюрьма оставалась одним из очень немногих зданий, сохранившихся после непрекращающихся бомбардировок города немецкой авиацией. Кстати: так могло—и собственно должно было поступить советское командование, спасая своих раненых,—если бы их хотели спасти.

В Архиве президента РФ есть очень интересный документ, косвенно относящийся к Крымской эпопее той войны, — это письмо известного писателя Ивана Шмелёва.

И. С. Шмелёв в письме к А. Л. Толстой (10/VIII 1948, Женева) упомянул о благодарственном молебне 18 июля 1942 года, отслуженном в русской церкви на Дарю по поводу освобождения Крыма (от Советской власти). В конце мая 1948 года советское радио оповестило своих слушателей о том, что «писатель Иван Шмелёв, сотрудник фашистской газеты "Русская мысль", работал с немцами в Париже во время оккупации». Это сообщение таким образом информировало демократическую Америку, что Иван Шмелёв был активным пособником фашизма, и писатель не получил разрешение на въезд в США.

Шмелёв писал Александре Толстой, возглавлявшей Толстовский фонд, о том молебне: «...Крым, священная великая могила, освобождён из-под страшной нечеловеческой власти, и можно просить разрешение поехать туда, чтобы искать останки моего мученика. Там где-то прах моего сына... Да, там, на окраине г. Феодосии, где-то — останки моего единственного сына, умученного и убитого большевиками-чекистами в январе 1921 года. Прошло более двадцати лет, но я питал надежду: может быть, я найду, опознаю по зубному протезу, отслужу панихиду на неведомой могиле...

Крым взят. Отнят у тех, кто всю Россию отнял обманно у русского народа, всю Россию и всё дорогое в ней; всё наше извечное, исконное, всё духовно и исторически ценное стирает, изничтожает... Не у России взят Крым—у палачей России! Все это временное, Крым снова вернёт Россия, как не раз возвращала отторгнутые у неё части. У немцев Крым не останется! Но главное совершилось: Крым уже не во власти богоборцев и осквернителей всего святого.

В храме на Дарю не было ни слова возглашено о "победе немцев", это совершенно точно. Служил протоиерей Николай Сахаров, пел хор Н. П. Афонского. Возглашалось о упокоении душ —жертв болыпевицкого террора и благодарение Господу за освобождение этой частички России от богоборческой власти»93.

Рассказ известного писателя символичен не только в отношении Крыма: вся Россия была заклана на алтаре Мировой войны и Революции.

Холокост русского народа как в РККА, так и в советском тылу проводился с не меньшим размахом, чем по ту сторон) фронта, на занятой немцами территории. Сытые, одетые и хорошо вооружённые дивизии НКВД служили надёжной силой, поддерживавшей власть над народом. Батальоны НКВД, приданные армейским частям, организовывали «заграждения», так сказать, поддерживавшие победный настрой тех, кто, получая приказ: «Вперёд! В атаку!», должны были бежать вперёд с криком: «За Родину!—За Сталина!». Эти «заградотряды» обеспечивали «успешные» проходы атакующих через минные поля —не считаясь ни с какими потерями «советских бойцов», подстёгиваемых пулемётным и артиллерийским огнём с тыла... Дочь Сталина Светлана Аллилуева в своих воспоминаниях («Двадцать писем к другу») рассказывает, что войска НКЬД «осуществляли ликвидацию целых воинских частей, которые во время стремительного наступления немцев по Белоруссии и Украине оказались отрезанными от своих, а затем, вопреки всему, пробились назад, к своим».

Конечно, Светлана Аллилуева целомудренно именует войска НКВД «людьми Берии», как будто всё это было не государственной системой порабощения страны и народа, а лишь следствием патологического коварства и злобы лично Лаврентия Берии, вкравшегося в доверие к её доброму отцу — «товарищу Сталину».

Обратимся к архивным документам. Архив Общества «Мемориал», дело № 247/88. Рассказ гражданки Л. А. Владимировой: «В начале ноября 1941 года я понесла в УНКВД (Рос-тов-на-Дону, ул. Энгельса, д. 33) очередную передачу отцу и увидела такую картину — прямо на асфальте перед зданием УНКВД горел громадный костёр, в котором жгли бумаги. Работники УНКВД бегали взад-вперёд, выносили из здания охапками бумаги, папки личных дел... —и бросали всё в огонь. НКВД готовился к эвакуации. Передачу уже никто не принял. Горели документы репрессированных — сгорали судьбы людей. Ко мне подошла женщина и сказала: «Бежим, тюрьму взорвали —с людьми!» Мы побежали и увидели... взорванное здание тюрьмы, обрушенные кирпичные стены старой кладки метровой толщины. А из подвала, из-под обрушенных стен ещё доносились крики, стоны людей—и стук.

Мы бросились к группе женщин и, обливаясь слезами вместе с ними, пытались разгребать завалы. Но где там! А наши войска уже отступали через город. Никто не мог нам помочь... Мы разгребали завалы тюрьмы ещё несколько дней, пока ещё доносился стук. Потом всё стихло...

Кто это сделал, — во всяком случае не люди, а нелюди.

В город вошли немецкие моторизованные части, их было совсем мало. Дней через пять-шесть наши снова вошли в город. Я обратилась с запросом об отце в военную прокуратуру. 22 мая 1942 года я получила ответ, подписанный и. о. зам. военного прокурора Ростовской области А. Климиным, что мне надлежит обращаться в УНКВД.

Когда я пришла в справочное УНКВД, мне сказали, что отец умер — когда, от чего, — ничего не сказали. Женщины, которые тоже узнавали о своих мужьях, рассказали мне следующее. Когда УНКВД эвакуировалось из Ростова, то заключённых вывезли на вокзал, погрузили в вагоны, отогнали в тупик. закрыли и ночью, облив бензином, подожгли... Вокруг были охранники с автоматами. Когда люди в вагонах стали кричать, кто-то из жителей бросились на помощь — в них стре ляли... Так и сгорели... Всю жизнь я стараюсь себя убедить что этого не было, иначе можно потерять рассудок...»94

Но может быть, это трагическая случайность? Какое-то исключительное обстоятельство той войны?

Вот другой рассказ, уже с Украины. Архив «Мемориала» Дело Игнатенко Е. А. № 3978/89:

«В 1941 году мы жили на шахте № 21 "Снежняноантрацит Донецкой области. Когда наши ушли, а немцы ещё не пришли, в один из дней мы увидели на дороге колонну людей. В оборванной одежде, измученные, под конвоем... Их лица я и сейчас почему-то помню, жалкий у них вид очень был. Провели их дальше, там есть балка, поросшая лесом и кустарником. Мы побежали туда. Там, в балке, ходили военные и стояли пулемёты. Колонна вошла в балку, и люди начали копать ямы. Нас прогнали, но мы далеко не ушли, потом услышали выстрелы, и застрочили пулемёты. Поднялся ужасный крик. Мы очень испугались и убежали. Дома мы рассказали взрослым то, что видели. Они сказали, что это были заключённые из города Сталино95.

Зачем их расстреляли?.. Кто они были?..»96

Это совсем не исключительные происшествия. Это лишь фрагменты Великой Отечественной — великого геноцида, Русского Холокоста, начавшегося вовсе не 22 июня 1941 года, а гораздо раньше — в октябре семнадцатого. Этот, настоящий холокост был фактически непрерывен: бойня Гражданской войны, ужасы коллективизации, тщательно организованный голод, непрекращающиеся репрессии, наконец Мировая война.

После стремительного бегства советских властей из Львова в здании городской тюрьмы были обнаружены 3,5 тыс. трупов людей, содержавшихся в тюрьме —мужчины, женщины и дети: подвалы, залитые кровью, вырезанные половые органы мужчин и груди женщин; тела зарубленных, превращённых в окровавленные туши. Всё это мог видеть каждый, у кого хватало мужества спуститься в этот ад. В подвалах же были произведены расстрелы и спешно собранных «неблагонадёжных» лиц.

Харьковчанка Елизавета Кукловская рассказала, что в Харькове войска НКВД перед тем, как Красная Армия оставила город, сожгли тюрьму—вместе со всеми заключёнными.

В Минске на 22 июня 1941 года содержалось под стражей 20 тысяч заключённых. Продвижение немцев было очень быстрым. 24 июня НКВД начало расстреливать арестованных — убийства за неимением времени проводились прямо в камерах. Однако фронт так стремительно приближался, что ликвидацию осуществить полностью не успели. Оставшихся вывели на «дорогу смерти» и погнали безостановочно на восток. Отстающих, слабых, больных пристреливали тут же, в придорожной канаве. Немецкая воздушная разведка сообщала в донесениях текущих сводок, что на шоссе Минск—Смоленск замечены толпы конвоируемых с собаками заключённых. По приблизительной оценке их было 5-6 тысяч человек. Когда обнаружилось, что немецкие войска обошли растянувшуюся колонну, конвоиры разбежались, и выжившие заключённые вернулись в Минск, так как линии фронта фактически не было.

5 июля 1941 года под грифом «Совершенно секретно» на имя военного прокурора Западного фронта диввоенюриста Румянцева поступила докладная записка военного прокурора Витебского гарнизона военюриста 3-го ранга Глинки, который изложил результаты проверки правовой и оборонной деятельности в гарнизоне. В довольно пространной записке прокурора Витебского гарнизона содержатся сведения о заключённых Витебской тюрьмы. Глинка сообщал: «Вчера, 4 июля, мною арестован и предан суду ВТ [бывший] начальник тюрьмы Глубскского района Витебской области, ныне начальник Витебской тюрьмы, сержант госбезопасности, член ВКП(б), который 24 июня вывел из Глубскской тюрьмы в Витебск 916 осуждённых и следственно-заключённых. По дороге этот начальник тюрьмы Приёмышев перестрелял 55 человек, в местечке Уллы, во время налёта самолёта [противника] он дат распоряжение конвою, которого было 67 человек, перестрелять остальных, и было убито ещё 65 человек. В этих незаконных расстрелах он сам принимал участие с револьвером в руке. Свои действия объясняет тем, что якобы заключённые хотели бежать и кричали: "Да здравствует Гитлер!"

По его [Приёмышева] заявлению всего было перестреляно 714 заключённых. Нами по личным делам установлено, что среди этих заключённых более 500 человек являлись подследственными, и несмотря на это без всяких оснований они всё же были незаконно перестреляны».

Немаловажным обстоятельством в этой истории было то. что руководство НКВД предпринимало меры для освобождения Приёмышева. Это означало, что сержант госбезопасности с говорящей фамилией—Приёмышев только выполнял приказ. Глинка сообщал: «Начальник Управления НКВД по Витебской области тов. Мотавкин и зам. наркома НКВД Белоруссии тов. Пташкин сейчас меня просят, чтобы я этого Приёмышева освободил от суровой ответственности...»

Судя по всему, и военюрист 3-го ранга Глинка возмущался по поводу действий сержанта госбезопасности, а не собственно органов. Вследствие неразберихи, вызванной стремительно продвигавшимися на восток немцами, действия советских властей зачастую не были скоординированы. Однако уже само назначение сержанта начальником тюрьмы свидетельствует о том, что даже если бы ходатайства руководителей НКВД по Белоруссии оказались безуспешны, в принципе ничего не менялось. Сержант госбезопасности просто был бы расстрелян, а уничтожение более семисот заключённых в любом случае оказывалось личным проступком сержанта.

Глинка понимал происходящее как ситуацию, совершенно не соответствующую порядку и законности Страны Советов В своей докладной записке он жаловался: «Состав комендатуры всего 3-5 человек, такой же, как в мирное время... Нет

революционного размаха...» (ЦАМО СССР. Ф. 208. Оп. 2524. Д. 2. Л. 8-12).

На самом деле, как свидетельствуют документы, революционный размах был.

Массовые расстрелы заключённых проводились в Смоленске. Киеве, Днепропетровске, Запорожье, Умани, Ровно, Таллине. в Червоно возле Белостока, Риге... Советские власти надёжно хранили в тайне имена тех, кто выполнял столь ответственные задания по уничтожению «неблагонадёжных». Благодаря писателю Анатолию Жигулину, автору повести «Чёрные камни». стало известно имя одного из армии палачей русского народа. Это майор МТБ в отставке Яков Ильич Лутков, руководивший расстрелами в Воронеже, бывший в послевоенное время комендантом Управления МТБ по Воронежской области. Лутков лично расстрелял 476 человек: это не были немцы.

«В 1942 году, в начале января, я был арестован, — рассказывает С.И.Волошин (1912 года рождения, арестован в 1942 году, освобождён в 1954-м).—Я находился в камере № 72, это маленькая камера в тюрьме бывшая "Шпалёрка". В камере нары—сплошной настил из досок. Заключённые лежали на этом настиле и внизу, под настилом. Утром, часов в шесть, два надзирателя заходили в камеру и проверяли, сколько умерших. Те, которые были ещё живые, но совсем обессиленные, их надзиратели за ноги волокли в морг; некоторые заключённые, когда их волокли, кричали: я ещё живой, куда вы меня тащите? Но ему отвечали: считай, уже мёртвый. Только в одной камере за неделю осталось три или пять человек, вместо умерших камера пополнялась новыми заключёнными. Среди них было особенно много профессоров, военных, историков, литераторов, работников райкомов и даже прокуратуры».

Нам говорили о героическом Ленинграде, городе-герое, выдержавшем ужасы осады,— и выстоявшем несмотря ни на что. И, конечно, символом стойкости защитников города был избран концерт Шостаковича. Это должно было означать, что «настоящих советских людей, достойных жить и умирать в городе, гордо носящем имя вождя Мировой Революции, фашистам не сломить».

Что может быть ужаснее этой смерти прежде смерти? Советская власть сумела убить в душах многих искру подлинной жизни, превратив в послушных рабов, готовых в преддверии смерти брести через скованный морозом город, чтобы услышать 7-ю симфонию Шостаковича, получившую символическое название «Ленинградская». Но утверждение, что спустя всего лишь четверть века после Великой Октябрьской люди совершенно утеряли те духовные ценности, которыми Россия жила тысячелетие, —является ложью. Это миф новой идеологии, сконструированный жрецами новой религии, которую учебники СССР торжественно именовали: «диалектический материализм» или «марксизм-ленинизм». Сама жизнь свидетельствует об ином: перед лицом смертельной опасности люди обращались к Богу, к Тому, Кто может спасти их от смерти и души их от гибели вечной — «смерти второй»,—как о том сказано в Писании.

Если верить легенде о советском народе, люди совершали чудеса героизма, сражались, жертвовали последним сухарём и умирали,—свято веря в дело Коммунизма и в мудрость великого вождя. Апофеоз мифа—концерт «гениального», «героического» Шостаковича... В осаждённом городе, на заснеженных улицах которого валялись тысячи замёрзших трупов, действовал Музыкальный театр, на подмостках которого играли весёлые комедии. Пир во время чумы... В зале сидели женщины, пришедшие с кавалерами по мёртвым улицам на жизнерадостные, брызжущие веселием советские спектакли... — Увы, за годы Советской власти часть петроградцев действительно превратилась в жителей «города Ленина», став «советским» народом. О другой, неизмеримо большей части населения—людях, которые жили, воевали и умирали с именем Бога на устах, советские режиссёры и писатели не говорили никогда...

Страшный миф о советском Ленинграде, на братских кладбищах которого не ставили православных крестов,—братские захоронения запечатлены пентаграммами, сакральным символом древних люциферианских культов, унаследованных богоборцами новейших времён. Миф о Ленинграде—один из мифов Советской Великой Отечественной. Его создавали по указанию

Партии и правительства ортенберги, Симоновы, эренбурги... О героическом «городе Ленина» — колыбели революции — снимались советские фильмы, вещало Советское Информбюро. «Правда» и «Красная Звезда»...

В определённом смысле жрецы религии Коммунизма добились успеха: к начайу войны целое поколение было выпестовано советской идеологией, в которой главные места занимали «великий Ленин»; «светлое будущее» и «вождь и учитель всех угнетённых», — он же «отец всех детей на планете», — тов. Сталин.

Из воспоминаний художественного редактора Г. В. Решетина: «Вечером 16 октября я и брат Лёва решили ценные книги спрятать. Ценные — это, конечно, книги Ленина и Сталина. Тщательно упаковываем красный шеститомник Ленина —премию отца, полученную за политработу, "Вопросы ленинизма" Сталина. Завёртываем в клеёнку и, чтобы никто не видел, переносим в сарай. Там вырыли яму, книги переложили в железный сундук и закопали. Кое-что всё-таки сожгли, а жаль. Бросили в печь книгу-альбом, посвящённый 15-летию ВЛКСМ. В коридоре соседка тётя Дуня затопила печь. Яркий огонь пожирает книги, журналы. Помешивая кочергой, тётя Дуня без конца повторяет:

— А мой Миша давно уж беспартийный, да и вообще он и на собрания-то не ходил.

Бедная тётя Дуня так перепугалась прихода немцев,—забыла даже, что её муж, тихий дядя Миша, очень неплохой мужик, Михаил Иванович Паршин, умер за два года до войны»97.

Той же осенью 1941-го красноармеец Рукавишников писал близким: «Партия Ленина-Сталина непобедима. Нас в бой ведёт родной тов. Сталин. Все свои силы, всю свою жизнь отдадим мы на борьбу с выродками человечества—нацистами»98.

Трагедия заключалась в том, что географически понятия Родина и Советская власть совпадали: в этом отношении альтернативы у русского народа просто не было; защищая Отечество,

солдат, воевавший против гитлеровцев — «выродков человечества», защищал «выродков человечества»—коммунистов.

Тыл?—Тыл тоже был очень разный. В тылу были и подростки, почти дети, вставшие у станков вместо отцов. В тылу были и джаз Утёсова (Вайсбейна), и театры, и советская интеллигенция, и войска НКВД. И. Б. Збарский, один из главных сотрудников спецлаборатории, обеспечивавшей сохранность мумии Ленина во время войны, поддерживал «вполне дружеские, приятельские» отношения с комендатурой Кремля, комендантом мавзолея майором И. И. Кирюшиным и комендантом Кремля генерал-лейтенантом Н. К. Спиридоновым. «По некоторым устным сведениям», которые И. Збарский получал от своих высокопоставленных друзей из НКВД, во время войны численность войск НКВД составляла почти два миллиона человек. «Их не посылали на фронт (в отличие от немецких частей СС). а держали на случай внутренних беспорядков, чем начальство и особенно Сталин были весьма озабочены»99.

Не меньшей и не менее активной, чем войска НКВД, в героическом тылу была армия советской интеллигенции. Особенно напряжённо трудилась творческая интеллигенция, обеспечивавшая прочность идеологического фронта. В январе 1943 года зам. начальника Управления по делам искусства Мосгориспол-кома, зав. Отделом контроля за зрелищами и репертуаром П. Гридасов отчитывался перед правительством о проделанной работе за полтора года военного времени. 9 января Гридасов подал докладную записку о репертуаре московских театров и эстрады за 1942 год. Некоторые страницы этого документа представляют несомненный интерес для историка советской эпопеи Второй мировой войны.

В «Докладной записке» Гридасов сообщает:

«Для того чтобы представить себе сдвиг в репертуаре московских театров, вспомним 1941 год. Репертуар 1941 года был засорён пьесами, подчас просто враждебными советской идеологии. С этими пьесами пришлось вести жестокую борьбу.

так как у них находились защитники даже в недрах Мосре-перткома. В первой половине 1941 года после моей докладной записки в ЦК ВКП(б) по московским театрам было запрещено 14 спектаклей: 1) "Родина" О. Литовского, с явно выраженными сионистскими тенденциями ("еврей должен остаться евреем. где бы он ни%ил"); 2) "Сентиментальный вальс" О. Литовского; 3) "История одной любви" К. Симонова; 4) "Бабий бунт" (по Аристофану) Смолина, антивоенная пьеса, призывающая женщин к борьбе против войны; 5) "Моль" Погодина, с типичным мещанским и обывательским душком, показывающая, как бульварная женщина опутывает Героя Советского Союза (театр им. Ленинского комсомола); 6) "Дом №5" Штока; 7)"Триль-би" Верстовского, с явным мистическим уклоном; 8) "Мирные люди", показывающая американских гангстеров и бандитов; 9) "Спаситель" Скитальца; 10) "Гувернантка"; 11) "Начистоту" Глебова; 12) "Моль" (театр Все-копромсовета); 13) "Опасный поворот" Пристли; 14) "Время и семья Конвей", где что ни герой, то убийца, проститутка, педераст, алкоголик и т.п., под флагом критики "разлагающегося буржуазного мира" прививающая зрителю вкус к самой извращённой эротике».

Прервём на время цитирование докладной записки зам. начальника Управления по делам искусства Мосгорисполкома некоторыми пояснениями того, чем являлась по своей сути «советская театральная среда».

Вадим Козин был знаменитым эстрадным певцом Страны Советов. Когда-то из репродукторов радиоточек в городах и весях СССР периодически раздавалась песня «Дружба». Исполнял её Вадим Козин—соловей советской эстрады:

Когда простым и тёплым взором Ласкаешь ты меня, мой друг,

Необычайным цветным узором Земля и небо вспыхивают вдруг...

Слова и мелодия песни были известны всем...

Первый раз артист Козин был арестован в военном 1943 году. Обвинительный приговор: «Козина Вадима Алексеевича, за антисоветскую агитацию, развращение несовершеннолетних и мужеложство — заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет, считая срок с 12 мая 1944 года. Лично принадлежащее имущество — конфисковать». Это «Выписка из протокола №7 Особого совещания при Народном Комиссариате Внутренних Дел СССР». Второй арест последовал в 1959-м — по тем же статьям. 17 ноября 1959 года в письме на имя секретаря Магаданского обкома КПСС тов. П.И. Афанасьева Козин каялся: «Я признаю свою виновность и аморальность поступков. Придя в камеру, я поклялся перед томиком произведений Ленина, что отныне я в своей последующей жизни навечно выжгу калёным железом всё моё прошлое мерзкое и плохое... Надо мною висит дамоклов меч справедливого наказания, я одного прошу Вас: совместно с главным прокурором отведите его от меня, дайте мне испытательный срок. Отрубить голову всегда можно, раз имеется преступление. Поручитесь за меня, пусть не покажется Вам парадоксом изречение "Я тебя породил, я тебя и убью". Если я нарушу Ваше доверие. Вы меня и убьёте. А мне хочется жить...»

Конечно, тов. Афанасьев, секретарь Магаданского обкома КПСС с сочувствием отнёсся к артисту. Мужеложство, сначала фигурировавшее в обвинении, как и во время допросов в 1943 году, исчезло, осталось всего лишь — «развращение малолетних и несовершеннолетних». По требованию следователя В. Козин изложил суть своего дела: «2 мая 1943 года я пел в концерте Прокуратуры СССР и на банкете в честь меня подымал тост Главный прокурор СССР, а в ночь на 13 мая я был арестован с предъявлением ордера на арест от 20 апреля за его подписью. Судило особое совещание, суда не было. Спрашивали обо всём, в частности, о моей шпионской связи с Геббельсом!!! Следователь считал, что если я нахожусь с мужчиной, то это уже есть мужеложство... 1945 г. Приезд в Магадан. 1945-1950 гг. Магаданские лагери. Работа худож. руководителем Магаданского эстрадного театра» (из «Автобиографии» В. А. Козина. Дело № 94-к).

Вместо восьми лет «соловей советской эстрады» отсидел только один год и семь месяцев. В Магадан «опальный советский Орфей» попал не в трюме парохода, как перевозили про-етую «лагерную пыль», а с комфортом — в отдельной каюте. Прибыв на место назначения, тачками породу на рудниках не возил, лес не валил, а был оставлен в столице Колымы—петь в эстрадном театре НКВД, и периодически ночевал в городе на частных квартирах. — Каялся ли после таких ночёвок Козин перед томиком Ленина—$6 этом ничего не известно. Людям из органов Козин охотно и в подробностях описывал действа театральных сообществ «сексуальных меньшинств». Уже после освобождения покаявшийся перед томиком вождя Козин топил показаниями-доносами и бывших сокамерников и свою благодетельницу, начальника Магаданлага Александру Гридасову.

Как всё это похоже на покаянные объяснения советских военачальников послевоенных лет: «маршал Великой Отечественной», покаянно клявшийся перед ЦК в том, что на широких штабных столах изучал только военные карты и никаких иных игр, кроме военных, не проводил; «соловей советской эстрады» Вадим Козин, исповедывавшийся перед томиком Ленина... Самое комичное, что тов. Ленин (Бланк) проделывал с тов. Зиновьевым (Овсеем-Гиршем Ароновичем Апфельбау-мом) то же, что и тов. Козин с мальчиками1.

Всё это может быть расценено как бытовые эпизоды из частной жизни известных людей. Однако в данном случае такие иллюстрации тезиса теории коммунизма, который был озвучен Энгельсом: «В каждом крупном революционном движении вопрос о "свободной любви" выступает на передний план»2,— предстают как значимые черты облика настоящего коммуниста. И здесь, как это ни покажется странным, тесное соседство—в нравственном смысле—Жукова, Власова, Козина оказывается вполне естественным и, в принципе, неизбежным.

Но продолжим отчёт Гридасова, отвечавшего в Моссовете «за социалистическую культуру»:

«В результате энергичной чистки репертуара 1941 года удалось добиться того, что по сравнению с 1941 годом репертуар

'Члены партийной номенклатуры, прекрасно знавшие специфику партийных обязанностей тов. Зиновьева (Радомысльского-Апфельбау-ча). за глаза звали главу красного Петрограда «ромовой бабой».

: К. Маркс, Ф. Энгельс. ПСС. Т. XVI. С. 160.

московских театров 1942 года стал просто неузнаваем. Из 74 спектаклей, возобновлённых и вновь поставленных московскими театрами в 1942 году, 25 приходится на оборонно-патриотическую тематику. Сравнительно большой процент оборонно-патриотических спектаклей и русской классики имеет тем большее значение, что, несмотря на все трудности истекшего года, московские театры обслужили громадную аудиторию в 3 млн. 500 тыс. зрителей.

Между тем на практике есть опасность успокоения, стремления уйти от оборонно-героической тематики.

В течение года были попытки заменить патриотические спектакли легковесными вещами. Например, история со спектаклем "Дорога в Нью-Йорк" (бригада Ленинградского театра им. Горького). В июле месяце в связи с отъездом в Свердловск артистки Серовой создалась угроза срыва спектакля "Русские люди". Тогда была сделана попытка заменить "Русские люди" спектаклем "Дорога в Нью-Йорк", показывающим, как бедный американский журналист становится мужем романтичной дочери благородного миллиардера. Блестящая постановка пьесы грозила нейтрализовать патриотические чувства, возбуждаемые спектаклем "Русские люди" в Москве. Только после энергичного протеста отдела контроля перед МГК ВКП(б) спектакль был снят. На тенденцию к облегчению политической идеи любовью приходится обращать внимание, потому что она имеет распространение не только в театре, но и в кино ("Ленинградцы" Герасимова), где трагическая тема обороны города по существу является фоном, а в центре событий дана любовь одной пары; эта тенденция становится серьёзной опасностью для репертуара, так как в настоящий момент просто вредно прививать зрителям лёгкое отношение к развивающимся грозным событиям.

В 1941 году репертуар московской эстрады был засорён безыдейными, вредными произведениями не менее, если не более, чем театральный репертуар. Пошлость, примитивное приспособленчество к актуальной тематике, цыганщина, ставка на безыдейный материал — вот то море, в котором тонули отдельные удачи.

В 1942 году репертуар московской эстрады претерпел некоторые изменения, которые можно рассматривать как достижения. К ним относятся попытки создания театрализованных нолитшаржей, политической сатиры ("Ястребок", джаз Павловского), новая программа В. Козина, делающего попытку отказаться от своих пресловутых вульгарно-эротических песенок, джаз Шульженко и Коралли, новая программа Утёсова, в которой он уходит от вульгарных песен, джаз Покрасса, давший ряд злободневных песенок, программа Смирнова-Сокольского, построенная на материале текущих событий, и т.д. Но в целом и в 1942 году в репертуаре московской эстрады не удалось добиться такого же решительного перелома, как в репертуаре театра. Можно даже сказать, что в некоторых отношениях положение с эстрадой стало ещё тяжелее. Показателем этого является появление на московской эстраде в конце 1942 года целой безыдейной программы (театр Райкина100). По-прежнему сильна прослойка цыганщины в репертуаре московской эстрады (частые выступления Юрьевой, Юровской, Церетели, Джапаридзе и др.)»101.

В феврале 1942 года по вызову ГлавПУ РККА и Комитета по делам искусств на фронт выехала бригада актёров театра Вахтангова. Возглавляли группу заслуженные деятели советского искусства: Исай Исаакович Спектор — в качестве «бригадира», художественным руководителем был А. М. Габович. 7 мая 1942 года в газете «Боевое Знамя» появилась заметка политрука М. Ляховского, в которой говорилось следующее:

«Десятый день выступает в наших частях бригада вахтан-говцев. Концерты отличаются от обычных эстрадных. В них нет "чисто эстрадного" элемента. Нет традиционной пары плясунов, акробатов, юмористов. Даже конферанс здесь не эстрадный. Но концерты ничего не теряют от этого. Вахтанговцы подготовили для выступления перед бойцами и командирами передовой линии концертную программу, состоящую из нескольких скетчей, лирических злободневных песенок, фронтовых стихов, а также трёхактную комедию. Зрители — от генерала до бойца — от души смеются и аплодируют. Они восхищены творческой работой молодого ансамбля.

С несомненным вкусом и тактом составлена художественным руководителем т. Габовичем программа концерта. И поэтому скетчи не утомляют. Они чередуются с песней, частушками, стихами. Дружный коллектив, возглавляемый т. Спек-тором, имеет все основания называться фронтовой бригадой. Артисты не опустились до уровня примитивной сцены, а подняли эту примитивную сцену на уровень большой.

Патриоты-актёры И. Спектор, А. Г абович, Т. Блажина. В. Васильева, А. Граве, А. Голубев, В.Данчева, А. Данилович. А. Лебедев, Н.Мозяйкин, И. Соловьёв, Н. Яновский делают большое и полезное дело. Они помогают оружием искусства громить врага. Один из зрителей-гвардейцев правильно выразил мнение бойцов о бригаде: "Это настоящие фронтовики"».

Такие статьи-заметки были официальными сообщениями, которые должны были усиливать эффект воздействия «искусства» на бойцов и командиров. Однако эти газетные публикации вовсе не дают картины настоящей артистической жизни фронта. В Научном архиве Института российской истории РАН хранится любопытный документ — воспоминания балерины Большого театра Е. Д. Васильевой, датированные 20 февраля 1945 года. Конечно, эти записки не могли появиться ни в «Боевом Знамени», ни в «Правде»...

Итак, записки балерины.

«Большой театр эвакуировался в октябре 1941 года. Когда эвакуировали артистов, то вместе с ними брали по одному i-гк-дивенцу, поступали так: если эвакуировался артист, то брали как иждивенку его жену; если эвакуировалась артистка, то брали как иждивенца её мужа. Моя семья состояла из мужа, больной сестры и её ребёнка и матери. Муж сестры был на фронте. Мой муж, Симонов, —артист оркестра. Большой театр уезжал 14 октября, а 12-го или 13-го числа было объявлено, кто же едет. Меня брали не как артистку, а как иждивенку своего мужа, а так как можно было брать только одного иждивенца, то и брали одну меня. Я сказала, что не поеду, потому что не мог\

оставить в Москве самые дорогие для меня существа—мать и больную сестру с ребёнком. Муж из-за меня тоже остался.

Когда уехал Большой театр, это были очень тяжёлые минуты. ведь я проработала в Большом театре 24 года. Я была ударницей, получала благодарности, грамоты. Была председателем культмассового сектора. Мне было очень больно остаться без Большого театра, тем более что я знала: уезжали не только жёны и сёстры артистов, но и домашние работницы.

16 октября я пришла в партком, где сидел наш художник Р. Р. Макаров. Я ему сказала:

—Что мне делать? У меня на руках мать и больная сестра с ребёнком.

— Бегите.

Я говорю:

— Как бежать?

—Как хотите—на грузовике, ещё как-нибудь, но бегите.

Я иду от него в другую комнату, где сидел, кажется, работник МК. Я спрашиваю его:

—Что делать?

Он говорит:

— Не знаю. Вы больше не артистка Большого театра, Большого театра нет.

Ну что же, вышла я из театра, стояла и плакала. Я ведь в театре с девятилетнего возраста. А 16 октября паника, знаете, какая была?

В начале ноября в филиале Большого театра состоялось собрание всех работников театра. Выступали Ф. С. Петрова, М. Н. Бобовникова, которая была в партийном комитете, и Терехов. Он говорил, что теперь основная работа наша—идти на рытьё окопов, вообще, идти на трудовой фронт, а не на фронт нашего искусства. Тут выступила Петрова и сказала, что это неправильно, что сейчас в Москве очень много бойцов и мы должны им дать хорошую культурную зарядку, что театр должен быть открыт...

Партийной организацией это выступление очень нехорошо было встречено. Оно расценивалось ею чуть ли не как контрреволюционное. Но мы своими голосами дали понять, что такая оценка не верна, что в Москве много раненых, и мы должны создавать им радостное настроение, а также тем войскам, которые уходят на фронт.

19 ноября 1941 года в два часа дня состоялось официальное открытие филиала Большого театра. Дан был концерт.

Концерт прошёл с колоссальным успехом. Зрительный за.: был переполнен военной и гражданской публикой. Во время концерта объявили воздушную тревогу, но на просьбу директора театра М.М. Габовича к публике покинуть зрительный за: и идти в убежище последовал дружный ответ: "Продолжайте концерт. Мы никуда не уйдём", — и концерт был благополучно доведён до конца. Так началась работа нашего театра во время обороны Москвы...

В Москве начались сильные морозы, и, отправляя нас на фронт, дирекция театра постаралась обрядить нас соответствующим образом: в необыкновенной величины ярко-зелёного цвета валенки. Актёру оперы Леганцеву валенок не досталось, так ему их заменили сапогами лешего из оперы "Снегурочка". Это были какие-то немыслимые боты, сделанные из верёвок со множеством бантиков и тряпок, которые при движении колыхались. А ещё на нас надели тулупы из оперы "Иван Сусанин", волочившиеся по земле, и полотняные летние рукавицы. Наделили бутербродами, которые были немедленно съедены или отданы провожающим нас мамам и папам. Габович сказал напутственное слово, и мы тронулись в путь.

Ехали мы час или, может быть, два. Приезжаем в лес, нам говорят:

— Вылезайте.

— Как—вылезайте?

— Вылезайте, приехали.

— Куда?

— На фронт приехали.

— Как—на фронт?

Мы думали, что фронт — это далеко, а тут не успели в себя прийти, как "вылезайте, приехали".

Это была Кубинка по Можайскому шоссе. Я представляла, что фронт — это поле, на котором лежат трупы. А тут замеча-гельный сусанинский лес, прекрасные сосны и ели, покрытые снегом. Прежде всего нас провели на кухню, поскольку первая забота была накормить актёров. Нам дали в военных котелках не то щи, не то суп, очень жирный, и жареное мясо с макаронами. Представьте, нам, у которых хлеба не было, дали такие вкусные и сытные ввбщи. Печечка топилась, умывальник с водой. Когда мы отдохнули, нас опять накормили. Вообще нас пять-шесть раз в день кормили.

Мы дали один концерт утром для бойцов, а другой вечером—для командиров. И вот что меня поразило. Когда я наряжалась для "Крыжачка" в эти ленточки, цветочки, вообще во всё то, без чего актриса выйти на сцену не может, принесли раненых. Один был, вероятно, в сознании и памяти и мог воспринимать окружающее, а трое других на окружающее не реагировали. Им сейчас же дали по большой кружке горячего кофе и белый хлеб, которые принесла сестра. Я спросила разрешения им помочь. Им сказали, что будет концерт, что это артисты, приехавшие из Москвы. Тот раненый, который, очевидно, был ранен менее тяжело, прямо-таки по-детски радостными глазами рассматривал меня и мои ленточки и цветы, а другие только рукой махнули—чувствовалось, что им не до концерта.

Ко мне подошёл один командир и попросил:

— Товарищ артистка, пожалуйста, спойте "Синий платочек".

Я говорю, что не пою. А он:

— Нет, этого не может быть. Раз вы артистка, вы должны всё уметь. Если не споёте, вы меня обидите.

Как я ни отказывалась, как ни говорила, что у меня и голоса-то нет, он не хотел мне верить. И я спела "Синий платочек". Правда, детонировала, но всё-таки спела. Опять меня безумно благодарили, опять угощали...»102

«Культурная жизнь» в СССР, как видим из документов — бесстрастных свидетельств о минувшем,—была довольно специфичной. Для фронтовиков приезды артистов были той отдушиной, которая позволяла хотя бы на краткое время концерта «фронтовой бригады» забыть о войне. В тылу все контрасты Страны Советов гротескно подчёркивала театральная жизнь столицы. Конечно, среди театралов военных лет были и те, кто. получив ранение на фронте, пошёл в театр, чтобы забыться в иллюзии мирной жизни — пусть лишь на два часа концерта или театральной постановки. Была и молодёжь, воспринимавшая войну с безрассудным оптимизмом юности, не желавшей признавать смерти и страданий. Однако основу театральной среды — как и во все времена — составляли представители древнейшей профессии лицедейства и те, кого группировала эта среда — люди, целью которых было взять от жизни всё. Во время войны разыгрывались картины трагического фарса— «пира во время чумы»,—непостижимого для обычного человека, ввергнутого в горнило страданий.

Когда фронт проходил в 30-40 километрах от столицы: один за другим следовали налёты немецкой авиации; когда никто не знал наверное, устоит ли Москва,—шли концерты.

«В филиале всё было как прежде: и гардероб, и дорожка на лестнице, и бархатная обивка кресел и ярусов»,—рассказывает И. Кузнецова, воспоминания которой так живо воссоздают происходившее вечером 19 ноября 1941 года в филиале Большого на Пушкинской.— «Концерт начался... Но не прошло и двух номеров (мы ещё не успели полностью поверить тому, что находимся в театре), как на авансцену вышел М. Габович (тогда директор филиала). Он поднял руку, прося внимания, и сказал:

— Товарищи, в городе объявлена воздушная тревога. Просим вас соблюдать спокойствие и покинуть зал. Желающие могут пройти в метро "Площадь Свердлова". После отбоя будем продолжать наш концерт.

Все чинно встали и не торопясь вышли из зала, где притушили огни. В фойе было светло и тепло. Вряд ли кто-нибудь пошёл в метро. Все дружно встали в очередь в буфет. Где-то хлопали зенитки, но это никого не беспокоило. Прошло минут тридцать, и раздался звонок. Концерт продолжался: Н. Обухова пела лирическую песню Дунаевского "Ох ты, сердце". Зал сидел не шевелясь. Но снова вышел М. Габович, и кто-то

з партере произнёс его голосом: "Товарищи, опять тревога". Снова все выходят в фойе. И хотя капельдинеры советуют не подходить к окнам, большинство греется около радиаторов. В театре не холодно, греются, наверное, "впрок".

Первое отделение кончилось. Но не успели ещё М. Бессмертнова и В. Голубйй откланяться после исполнения адажио из "Щелкунчика", которым открылось второе отделение, как снова появился М. Габович. На этот раз зал засмеялся. Смеялся партер, бенуар, бельэтаж, и уже совершенно изнемогла от хохота наша галёрка! Но хотя смеялся и сам М. Габович, занавес всё-таки медленно опустился. Все опять вышли в фойе. Снова минут тридцать мы грелись у радиаторов, пока звонок не возвестил отбой. Е. Степанова пела восхитительную "Арию с колокольчиками" из "Лакме". В. Кудрявцева и А. Руденко танцевали дуэт из балета "Сильфида", и вдруг снова появился Габович. И тогда кто-то сидящий за нами звонким мальчишеским голосом выкрикнул четверостишье. Не Бог весть какое поэтическое откровение было в этом экспромте:

Габович появляется,

Тревога объявляется,

Публика ругается,

Не хочет уходить! —

но правды ощущения было достаточно.

— Продолжать концерт! — закричала галёрка и затопала ногами.—В нас не попадут!

— Объявляйте дальше!

Теперь уже весь зал снизу доверху весело бушевал. Но из зала всё-таки пришлось уйти. Отменить тревогу было не в праве Габовича...

Наконец длинный заливчатый звонок.

Все снова двинулись в зал... Лемешев выступил последним. Он пел песню Левко из "Майской ночи", русские народные песни, среди них не было ни одной грустной: он пел "Вдоль по Питерской", "Дуня-тонкопряха", а на громовой "бис" всего зала — неожиданно "Теритомбу"! Мы смеялись, но на нас шикали. чтобы не мешали. Но вот Лемешев поклонился, и на него одновременно с аплодисментами полетели из верхних боковых лож цветы. Конечно, цветы эти не были куплены в магазине (там их в это время и в помине не было). Зелёные веточки, щедро сыпавшиеся сверху, ещё утром росли в цветочных горшках на подоконниках...»103

Цветы в горшках на подоконниках своих квартир выращивали «сырихи» — так называли себя поклонницы солистов Большого театра, составлявшие собой два больших отряда-«сырих» Лемешева и «сырих» Козловского. «Сырихи»104 Большого театра в годы войны—это тоже гротеск, скол разделения, незримо, но так отчётливо разъединивший людей надвое: на русских и советских.

Говоря об этой, театральной стороне жизни тыла, необходимо упомянуть о гвардии «идеологического фронта» — органах спецпропаганды, не только о тех, кто готовил тексты и устанавливал громкоговорители на передовой — для трансляции «по противнику», но и тех, кто облекал идеологию советской власти в продукцию для обработки всего населения СССР-и воевавших на фронте и работавших в тылу. Алексей Сурков, друг Константина Симонова (Кирилла Симоняна), сложил стихотворное credo армии советских писателей, журналистов, кинорежиссёров эпохи войны:

Умолкнет гром, пройдут года,

Мы постареем вдвое, втрое,

И будет сложена тогда Легенда-сказка о герое.

Как шёл он, не жалея сил,

Против жестокого теченья И в смертный час произносил Высокопарные реченья,

Как предавался он мечте В ночи, Перед кровавой сшибкой...

Мы будем слушать сказки те...

Тот же Алексей Сурков, отрабатывая писательский спец-паёк, сочинил «Песню защитников Москвы»:

В атаку стальными рядами Мы поступью твёрдой идём.

Родная столица за нами,

Рубеж нам поставлен вождём.

Не смять богатырскую силу.

Могуч наш заслон огневой.

Мы выроем немцу могилу В туманных полях под Москвой...

В своё время Бунин очень точно охарактеризовал суть советской литературы — "социалистического реализма": «Всё будет забыто и даже прославлено! И прежде всего литература поможет, которая что угодно исказит, как это сделало, например. с французской революцией то вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов»105.

Помимо сказок «про войну», которые сочиняли на протяжении десятилетий, слагались ещё и сказки «про немцев». Эти сказки формировали образ врага. Однако мало кто замечает, что целью «сказителей», помимо пробуждения в советском народе «благородной ярости», которая должна «вскипеть, как волна», и смыть с лица земли «фашистскую коричневую чуму», была и другая, совсем не менее важная цель: вовлечь армию в преступления; возжечь чувство мести, которая заставила бы советского солдата мстить уже на земле Германии и не дала бы этому советскому солдату стать солдатом русским Месть,—по Эренбургу-Симонову-Суркову, художественно воплощавших линию ВКП(б),— оправдывавшая преступления советских войск в Германии, легла на уста советских солдат надёжной печатью молчания о настоящей войне, кровавой бесчеловечной бойне Мировой Революции.

30 апреля 1945 года советские войска заняли восточно-германский город Деммин. Город был полностью разрушен Что произошло в освобождённом от «коричневой чумы» Дем-мине? Вальтрауд Рески, немецкой школьнице из Деммина, было одиннадцать лет, она видела и понимала, что происходило, когда пришли советские солдаты.

«Женщины маскировались как могли, однако женщину с хорошей фигурой всегда было видно. Мою мать находили снова и снова... Вы не можете представить, что она пережила. Её насиловали по десять, по двадцать раз в день. После этого можно потерять человеческий облик. Моя мать до конца своих дней оставалась совершенно другим человеком».

Более девятисот жителей Деммина ужасам оккупации предпочли покончить с собой. Утопилось несколько сот человек.

«Женщины бежали к воде, держа за руку детей. Порой погибали целые семьи, включая и стариков. Многие связывали друг друга одной верёвкой. Я не понимала, что они делали. По берегу реки бегали какие-то люди и дети, потерявшие семьи. На глаза попадались тела тех, кто покончил с собой днём раньше—вздувшиеся трупы иссиня-красного цвета. Мать схватила нас и хотела бежать к реке. Мы страшно закричали. Уже на берегу нас догнала бабушка и не позволила броситься в вод\ Она спасла нас»'.

Планы устроителей Мировой войны осуществились. На ал-тарь Революции были принесены миллионы людских душ: народы Европы были проведены через хаос, кровь, зло. В принципе, коммунисты и фашисты действовали одними методами: различие заключалось в лозунгах и партийной символике. 106

Советская творческая интеллигенция получила приказ ВКП(б),— Эренбург сформулировал лозунг: «Убей немца!», и Симонов написал программное стихотворение на заданную тему:

УБЕЙ

Если дорог тебе твой дой,

Где ты русским выкормлен был, Под бревенчатым потолком,

Где ты, в люльке качаясь, плыл; Если дороги в доме том Тебе стены, печь и углы,

Дедом, прадедом и отцом В нём исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад С майским цветом, с жужжаньем

пчёл

И под липой сто лет назад В землю вкопанный дедом стол; Если ты не хочешь, чтоб пол В твоём доме фашист топтал, Чтоб он сел за дедовский стол И деревья в саду сломал...

Если мать тебе дорога—

Тебя выкормившая грудь,

Где давно уже нет молока,

Только можно щекой прильнуть, Если вынести нету сил,

Чтоб фашист, к ней постоем став, По щекам морщинистым бил, Косы на руку намотав1.

Чтобы те же руки её,

Что несли тебя в колыбель,

Мыли гаду его бельё И стелили ему постель...

Если ты отца не забыл,

Что качал тебя на руках,

Что хорошим солдатом был И пропал в карпатских снегах,

ЕГО

Что погиб за Волгу, за Дон,

За отчизны твоей судьбу;

Если ты не хочешь, чтоб он Перевёртывался в гробу,

Чтоб солдатский портрет в крестах Взял фашист и на пол сорвал И у матери на глазах На лицо ему наступал...

Если ты не хочешь отдать Ту, с которой вдвоём ходил,

Ту, что долго поцеловать Ты не смел—так её любил,— Чтоб фашисты её живьём Взяли силой, зажав в углу,

И распяли её втроём, Обнажённую, на полу;

Чтоб досталось трём этим псам В стонах, в ненависти, в крови Всё, что свято берёг ты сам Всею силой мужской любви... Если ты фашисту с ружьём Не желаешь навек отдать Дом, где жил ты, жену и мать, Всё, что родиной мы зовём,—

Знай: никто её не спасёт,

Если ты её не спасёшь;

Знай: никто его не убьёт,

Если ты его не убьёшь.

И пока его не убил,

Помолчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил, Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат, Пусть фашиста убил сосед,— Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят, Раз фашиста убил твой брат, — Это он, а не ты, солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоём дому чтобы стон.

А в его по мёртвым стоял.

Так хотел он, его вина,— Пусть горит его дом, а не твой. И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Завершается это стихотворное произведение военного соцреализма очень эффектно:

Пусть исплачется не твоя, А его родившая мать,

Не твоя, а его семья Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, Столько раз его и убей!

24 июня 1942 года Эренбург писал в «Красной Звезде»: «Мы помним всё. Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово "немец" для нас самое страшное проклятье... Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать... Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя. Он возьмёт твоих и будет мучить их в своей окаянной Германии... Если ты убил одного немца, убей другого...» 11 июля 1942 года в «Правде» появилась программная статья, озаглавленная «Ненависть к врагу». В ней говорилось: «Пусть святая ненависть к врагу станет главным, единственным нашим чувством. В этой ненависти сочетаются и горячая любовь к Родине, и тревога за семьи наши, за детей, и непреклонная воля к победе...»

12 августа в «Красной Звезде» было опубликовано стихотворение Алексея Суркова «Ненавижу». На следующий день со страниц той же «Красной Звезды» вещал Эренбург: «Можно всё стерпеть — чуму, голод, смерть. Нельзя стерпеть немцев Нельзя стерпеть этих олухов с рыбьими глазами, которые пре зрительно фыркают на всё русское... Не жить нам, пока живк эти серо-зелёные гады. Нет сейчас ни книг, ни любви, ни звёзл ничего, кроме одной мысли: убить немцев. Перебить их всех. Закопать. Тогда уснём. Тогда вспомним про жизнь, про книги. про девушек, про счастье...»

Ледя Вайсбейн (Леонид Утёсов) в книге своих воспоминаний писал: «В сорок четвёртом мы показали джаз-симфонию Салют", признанную платью одной из самых удачных наших военных программ. В этой сюите исполнялись... "Песня о Родине" И. Дунаевского, "Священная война" А. Александрова, фрагменты из седьмой симфонии Д. Шостаковича, марш "Гас-телло" Н.Иванова-Радкевича... В песне А. Островского "Гадам нет пощады" поётся, что советские "катюши" уничтожили десант:

Фрицы захотели высадить на суше Свой десант, в тумане не видя никого.

Выходила на берег "катюша"

И перестреляла всех до одного.

А в "Славянской фантазии" мы вдруг запевали хором популярную белорусскую песню "Будьте здоровы"107, но с новыми словами:

Бойцам пожелаем Как следует биться,

Чтоб каждый убил Хоть по дюжине фрицев.

А если кто больше Фашистов загубит,

Никто с вас не спросит,

Никто не осудит»108.

Конечно, спецпропаганда приносила свои плоды. 22 декабря зам. начальника Управления Особого отдела НКВД СССР Комиссар госбезопасности 3-го ранга тов. Мильштейн ознакомился с сов. секретной «Докладной запиской» зам. начальника Особого отдела НКВД Калининского фронта майора госбезопасности Прищепы — «О настроениях личного состава частей

Калининского фронта по материалам военной цензуры». Прищепа бодро сообщал Мильштейну: «Количество ярко патриотических и положительных писем особенно возросло после выступления товарища Сталина на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся на параде войск в гор. Москва 7 ноября 1941 года. Призыв вождя товарища Сталина об уничтожении немцев до единого, пробравшихся на нашу территорию, находит широкий отклик в письмах фронтовиков... Фронтовики говорят о растущей с каждым днём ненависти к врагу, о мести за злодеяния, совершённые фашистами на нашей земле.

Приведём характерные выдержки из патриотических писем:

«Петя, Сталин говорит, что надо истреблять всех немцев. В ответ на это я беру на себя обязательство бить сволочь до последнего разгрома, где и сколько фашистов ни появилось бы, биться не жалея своей крови. Даже жизни не пожалею, добьюсь того, что в любую минуту смогу заменить командира взвода. Вот два мои обязательства. Брат Петя, прошу Вас последовать моему примеру и вызываю Вас на соцсоревнование...» (Отправитель Суслов П. С., 756 ППС109.)

«После речи Сталина каждому хочется побольше набить немцев. 22-го ноября мы устроили тарарам в одной деревне. Утречком из пушек прямо по домам, немцы на улицу и бежать, а тут пулемётчики начали косить. Они так ловко стреляли, что за какие-нибудь полчаса ухлопали сотни две немцев и взорвали автомашины с горючим. Накололи дров и опять сели в окопы. Вот так помаленьку и тюкаем фашистов. Через три дня исполняется месяц, как мы не делаем ни шагу назад, уже думаем, что позади нам нечего делать. Ждём скорого наступления..." (Отправитель Таланов, 484 ППС, штадив.)

«Народ у нас разъярён до такой степени, что лозунг Сталина об истреблении всех немцев, пробравшихся на нашу землю в качестве оккупантов, вызвал у красноармейцев дискуссию, распространяется или нет эта директива на пленных. Пленные.

между прочим, прибавляются с каждым днём, холод не тётка, i мы ухмыляемся на съёжившихся вояк.

Нас роскошно одели. Я, например, в жизни так не одевался— меховая шапка, шинель, меховой жилет под шинель, суконная гимнастёрка и брюки, тёплое бельё, две пары шерстяных портянок. валенки, перчатки и варежки—это имеет каждый боец нашей армии. И вот спросите сейчас, чем недовольна наша армия, нз ста красноармейцев как один ответят: "Слабостью морозов". Термометр как назло не падает ниже 16 градусов, а требуется по крайней мере свыше 20, чтобы немцы попёрли к нам с поднятыми руками не десятками, как за последние дни, а сотнями.

Один боец учил пленного обовшивевшего фашиста, как уничтожать вшей. "Ты, — говорит, — напиши своим, чтобы натолкли кирпича и посыпали этим порошком те места в белье, где водятся вши, а потом туда же молотой махорки. Вошь начнёт чихать и биться головой о кирпичи". Тупой фашист слушает, а красноармейцы не выдерживают и громко хохочут». (Отправитель Делав Д.Д., политотдел тыла армии.)

«События, таким образом, подтверждают прогноз товарища Сталина. Сердце моё горит ненавистью к немецким захватчикам. Отомстим им за нашу землю, за горе и слёзы наших родных. Будем беспощадны и неукротимы в своей мести...» (Отправитель Ермолов М. М, 421 ППС, 7-я автосан. рота.)

«Первым долгом хочу я Вам сообщить, что партия и Советское правительство долго подготовляло нас в далёком тылу, чтобы вступить в действующую армию, и вот пришло время, когда на нашу долю выпало счастье с оружием в руках прибыть в действующую армию. С часу на час дожидаем того счастья, чтобы вступить в бой с немецкими оккупантами. Стоим от фронта в 10-15 км, питание очень хорошее, одеты и обуты с ног до головы в зимнее обмундирование...

Когда только я узнал приказ о зачислении нашего подразделения в действующую армию, я сразу же написал заявление о вступлении в Ленинско-Сталинскую партию (большевиков), беспартийным большевиком больше быть не хочу, а хочу быть действительным членом партии, и если придётся в боях с фашистами оставить свою жизнь, то это за Родину, за партию, за Советскую власть и лично за вождя и руководителя Коммунистической партии тов. Сталина.

Если останусь после уничтожения фашистских извергов живым и здоровым, то снова приступим к построению бесклассового социалистического общества». (Отправитель Брагин, 445 ППС, подразделение Шишкина.)

«Война сегодня — это ожесточённые схватки на снежных равнинах людей уже знающих друг друга, привыкших к взаимным фокусам, не удирающих при виде танка. Люди обозлились, возненавидели врагов всем нутром, до зубного скрежета. Всё чаще действуем штыком, молча или со злой матерщиной. Наш русский боец уже глубоко задет за живое и бьётся с неимоверной яростью...» (Отправитель Кадановский, 545 арт. полк.)

Комиссар Прищепа сообщал комиссару Мильштейну: «Получив зимнее обмундирование, фронтовики в своих письмах благодарят вождя народов товарища Сталина, наше Правительство и народы Советского Союза за их внимание и заботу о Красной Армии». Майор госбезопасности Прищепа иллюстрировал это цитатами из писем бойцов:

«Получили новое тёплое обмундирование. Спасибо нашему отцу и вождю Сталину за заботу о нас, бойцах...» (Отправитель Бездушное А. И., 517 обе110.)

«Сообщаю тебе о моей радости. Я уже не нуждаюсь в тёплой одежде. Ничего мне высылать не нужно. Нас одели с головы до ног. Сейчас мы не боимся никаких морозов. Ещё больше будем громить немцев. Благодарим наше мудрое правительство во главе с любимым Сталиным, который заботится о ''ас. фронтовиках...» (Отправитель Самсонов А. К., 812 ППС.)

«Наряду с радостью, меня, кажется, ждёт "неприятность ввиду перспективы получить посылку. Вы, наверное, думаете, что мы вроде проклятых мерзавцев кутаемся от морозов в женские куцавейки, шали и т. д. Знайте, что мы одеты так, что хоть на Северный полюс езжай. На нас ушанки, тёплое бельё, ватные штаны, телогрейки, валенки да плюс суконное обмундирование. Из этого можете судить, что Родина о нас заботится не хуже чем мать родная...» (Отправитель Красин, 214 ППС, штадив.)

Однако,— уточнял комиссар Прищепа,—среди корреспонденции личного состава частей и соединений имеют место письма отдельных малоустойчивых военнослужащих, в которых выражаются трусость, паникёрство, недовольство питанием и обмундированием, и со стороны враждебного элемента письма антисоветского содержания.

Так, например:

«Может быть, и вы уже попали в армию, на очередную мясорубку, она здесь работает полным ходом, только знай поставляй сырьё. Кому это нужно, тебе или мне, или каким-то фашистам, которые такие же рабочие, как и мы с тобой. Убивать, как кровожадные звери, убивать друг друга самым ужасным способом, уничтожать материальные ценности... Горько, что люди не могут понять коварный обман и несправедливость, то, что их натравляют друг на друга, как диких зверей, во имя благополучия других, которым нужна слава, деньги и т.д.. которые недосягаемы простым смертным, и всё это делается под маской лжи и фальши, т. е. политики...

Придёт время, когда на виновников этих бедствий наши потомки будут показывать пальцем и скажут — вот они, кровожадные звери в образе людей, вот они, людоеды, загубившие ради собственного Я миллионы человеческих жизней». (Отправитель В.Дендин, 431 ППС.)

«Нас немец гнал, как стадо овец, а мы бежали без памяти. Родители, если у Вас есть много денег в запасе, так мой совет таков, что денег много не собирайте в запас, не больше 30 рублей, ибо они будут не нужны...» (Отправитель Черноиванов, 488 ППС, отд. телеграфная стройрота.)

«Питания совершенно нету, каждый день находимся в лесу, в снегу. По двое и трое суток не кушаю, а если дадут, то два маленьких сухаря — 20 грамм на день и кушаю со снегом, потому что воды нет, всё время прячемся в лесу от самолётов германских.

В газетах всё хвалятся—всё для фронта пишут, а на деле на фронте ничего нет, а когда прочитаешь газету, то подумаешь, что на фронте рай, даже надоело смотреть на такую... (нецет.. войну, паршивую жизнь, что делается на фронте, страшно смотреть. Больных много, валяются где попало, потому что не: хозяина. Помещений не хватает, кормёжка больных плохая, а командиры жрут в три глотки консервы всякие, свинину хлеб и жареную картошку. Моё положение сейчас очень тяжёлое, я забыл уже, когда я спал, всё время в движении, на ногах Я забыл уже, когда хорошо кушал, мы часто бываем в окружении у немцев. Надо прямо сказать, что наши... (неценз.) по уши, а потом нам о плохом не разрешают ни писать, ни говорить, чтобы никто о плохой войне и жизни не знал.

Таких войн ещё не было в жизни ни в одном государстве, срам смотреть на хвалёную жизнь и войну. Я не дождусь, когда же будет конец такой адской жизни, я все нервы испортил и даже теперь в госпитале не могу спокойно уснуть. Такой паршивой жизни нет ни в одном государстве, как мучаются колхозники без хлеба и пищи. Много хлеба лежит в поле не убранного, на гумнах не молочённого, колхозники говорят-серпами жали, а молотить нечем было, действительно, Америку обогнали — ту, которой совершенно не существует на земле». (Отправитель Толкачёв, гор. Талдом, госпиталь.)

«Жизнь меня не радует, скорее бы убили, наступили холода, ноги болят, ходить невозможно, врачи болезни не признают, говорят, что симулирую...» (Отправитель Дементьев. 812 ППС, 792 лап'.)

«Живём в деревне, всё ещё обучаемся, скоро пойдём на фронт. Питание очень плохое, всё время голодные, табаку гё дают, живём без курева...» (Отправитель Селезнёв, 777 ППС. 114 запасный полк.)

«В культурных отношениях живём плохо, газеты даже получаем не аккуратно. По части питания дело обстоит плохо, купить абсолютно ничего невозможно, в части курева живём так же плохо, пачка махорки стоит 20 рублей, водки можно купить по государственной стоимости 34 рубля литр...» (Отправитель Батов Н. Н., 364 ППС, 194 обе.) 111

Докладную записку завершала обычная для карательных органов сентенция: «По фактам отрицательных настроений шчного состава ориентированы особые отделы дивизий для дальнейшей агентурной проработки лиц, проявляющих антисоветские настроения. О настроениях личного состава по материалам Военной цензура нами систематически информируется Военный совет фронта.

Зам. начальника 00 НКВД Калининского фронта майор госбезопасности Прищепа»111.

Такие донесения описывали ситуацию на фронте. Может быть, в тылу всё было по-другому?

Осаждённый город Ленина представлял что-то среднее между фронтом и тылом. Десятки фильмов, повестей и рассказов описывали мужество и героизм защитников города: они все как один несли героическую вахту.

Все как один?

«После приговора меня отвели в камеру № 5, — вспоминает Волошин.— Это была очень большая камера, в которой находились около ста человек—уже осуждённых. Здесь находились дети в возрасте от десяти лет до восьмидесятилетних стариков—всех национальностей: русские, поляки, эстонцы, финны, евреи... Нары из досок были сплошные. На верхнем настиле лежали все, кто не были людоедами; под настилом, на полу, лежали человек 15-20 людоедов, которые вылезали из-под нар ночью, стаскивали с верхних нар человека, тащили под нары и в сыром виде съедали его. Мы обращались к надзирателям, чтобы они приняли меры к людоедам, а они нам отвечали— чей больше вас съедят, тем меньше нам работы».

Если расшифровать предельно краткий ответ человека в форме НКВД, это будет означать, что «работа» верных рыцарей Советской власти была абсолютно тождественной «работе» гитлеровцев. Эту работу начало ЧК, продолжило ОГПУ, затем НКВД, МГБ и так далее — вплоть до политики геноцида России, холокоста для русских, отнюдь не окончившегося ни в 1941-м, ни в 1945-м. 112

«В конце марта,— продолжает Волошин,— всех тех, кг мог двигаться и держаться на ногах, собрали и увезли в Кресты. В Крестах в камерах людей было мало, заключённые находились только в правом крыле, человек четыреста. Остальные камеры были уже пустыми. Там, где мы находились, камеры даже не закрывали на замки; кто мог ходить, ходили по коридорам, по всем этажам и крыльям тюрьмы, многие поднимались на купол — он хорошо виден со стороны Невы -они бросались вниз, кончая жизнь самоубийством. В мае однажды ночью сделали обыск, собрали всех заключённых, кто мог ходить, и по улице Комсомола у Финляндского вокзала строем повели в Нижегородскую тюрьму. В начале июня 1942 года всех заключённых, кто мог самостоятельно двигаться, человек восемьсот, при большом усиленном конвое, конвоиры с собаками, ночью привели на Финляндский вокзал и поездом отправили на станцию Ладога. На Ладоге погрузили в баржу и отправили. Пока нас везли до Соликамска, в живых осталось всего около двухсот человек. Тех, кто мог ходить, распределили по лагерям...» — Воспоминания С. И. Волошина хранятся в архиве Ленинградского отделения Общества «Мемориал»113.

Так было не только в Ленинграде и не только во время войны, так было и перед войной. Вот рассказ И. И. Долгова:

«Сначала собрали всех попов, дьяконов, старост и других в бывший Саровский монастырь, Мордовская АССР, а потом, в 1937 году, всех их перевезли в НТК № 12, в двенадцати километрах от Алатышева, Алатырского района Чувашской АССР. Летом 1938 года в лагере рухнула баня, и её до августа не ремонтировали; за это время церковнослужащие завшивились. Страшно было смотреть на замученных заключённых, которые, сидя в траве, били вшей! Слепые заключённые давили их зубами, а ещё двигавшиеся люди били вшей ногтями. Одежда на них вся была порватая, изношенная до ниточки, заплатанная и перезаплатанная. В том же бараке, кто мог подметать, содержались в отдельном углу. Многие ходили в лапотный цех.

з не сможешь ничего делать, так подыхай! Вши ходили даже по траве. Я ходил то в столярный цех, то убирать, поэтому получал 600 грамм хлеба и трёхразовое питание, а этим попам выдавали только хлеба, чаю и баланду чуть-чуть сладковатую. На обед их водили в дождь и снег босых. Они до того были слабые и ослепшие, одий зрячий за руку водил остальных, так они тянулись—как журавлиный косяк...

В 1941 году началась война и нас, способных к работе, увезли в Куйбышев на строительство авиационных заводов. Я больше не знаю о судьбе попов. "Мы умрём от голода и холода", — кричали они нам, обливаясь горючими слезами. Им давали 550 грамм чёрствого хлеба и баланды через два-три дня. Конечно, они погибли...»114

После победного сорок пятого ничего не изменилось...

Всё логично. И до и после войны в советских городах и весях ломали и взрывали церкви, — на их месте устраивали танцплощадки, кинотеатры или, как в древнем Владимире на Клязьме,—всё ту же пентаграмму — «вечный огонь». Церквушку, стоявшую на въезде в город, не спасло даже то, что когда-то в ней обвенчался Герцен, которого, как известно, «разбудили декабристы». Коммунисты сначала устроили в храме кинотеатр, в котором вместо молитв раздавался стрекот проектора и после сеансов старушки-уборщицы подметали густо заплёванный шелухой подсолнечных семечек пол. Потом... потом церковь сломали, на месте святого алтаря взметнулось с шипением рваное пламя «вечного огня». Так ещё один храм исчез с лица родной Русской Земли; могилы погоста сравняли, кресты выкорчевали и поставили кафе-пивнушку с привычно советским названием — «Рябинка». А по костям предков пустили ходить людей «новой формации» — людей «светлого будущего», несчастной «родины Социализма».

Рассказывает Маликов:

«В 1947 году в возрасте семнадцати лет я был осуждён по статье 58 п. 10 на срок восемь лет за то, что вырезал бритвой на газетном стенде таблицу с выигравшими номерами займа, чтобы проверить облигации дома, а под таблицей оказалась какая-то важная статья в другой газете и снимки вождей с перерезанными лицами. Задержали на месте — двое в штатском Просидев шесть месяцев в Крестах, получил группу 36 — пол ная дистрофия, потом был этапирован в город Княж-погоа. а оттуда в Ижемское штрафное отделение за дезорганизацию производства.— Так называлось невыполнение нормы из-за физической слабости. В Ижме, а вернее между Ижмой и Ухтой, был кандальный штрафной лагерь—работы в каменном карьере и на известковых печах, туда я и попал. Всё, что мной прочитано и услышано о всякого рода местах заключения, меркнет по сравнению с великой Сарочай-горой, так назывался лагерь. Самый большой срок, на который попадали в Сарочай. был три месяца, но за этот срок выживали единицы. Начальник лагеря, жаль, не помню его фамилию, молодой старший лейтенант, на доклад бригадира о выполненной работе сказал: "Мне не нужна ваша работа, а нужно, чтобы вы мучились и медленно подыхали".

Чтобы выжить, обычно делали так: умершего ночью сажали утром играть в шашки, чтобы получить его пайку, а ночью клали рядом, — и так несколько дней, пока окончательно не стухнет.

Условия на Сарочае довели до бунта, который выразился в разгроме каптёрки и хлеборезки. За это заключённые, восемьсот человек, были выведены на подъездной путь; их выстроили в линию, какой-то приехавший чин в майорских погонах объявил, что "все мы мразь, подонки и враги народа, но наша Советская, народная власть очень гуманна и добра, а посем) многих из нас Советская власть прощает". Затем каждого пятого вывели из строя и вместе с зачинщиками расстреляли на наших глазах из двух "максимов" из кузова студебеккера Я стоял вторым...»115

«С окончанием войны Сталин дал приказ на демобилизацию, — рассказывает Е. Н. Михайлов (Архив "Мемориала' • №791/88),— но мало, кто знает, как она окончилась. Только коренные дальневосточники сейчас могут сказать, кто такие рокоссовцы". "Рокоссовцы", как правило, самые боевые, иарные полки, их так прозвали потому, что их пополняли штрафниками и зэками. Кое-кто из них уцелел к 1946 году, но в Россию право на возвращение они не получили. В общем, окончили свою жизнь эти полки на Курилах, на Камчатке и Колыме. Но главное, суть не в этой несправедливости, а в том, сколько отгребли в лагеря бывших фронтовиков. Делалось это лаже не по 58 статье — просто в части, подлежащие расформированию, направлялась Госкомиссия (ее возглавлял, кажется, Шкирятов116), и при малейшей недостаче применялся закон об утрате воинского имущества. От таких комиссий на Дальнем Востоке в 40-50-х годах все тряслись хуже, чем от проверок Жукова. Я лично знал фронтовиков, пострадавших этим способом. Бывшие офицеры, побывавшие в лагерях, утверждали, что лагеря создавались специально, и велась пропаганда, что Сталин несправедливо обошёлся с фронтовиками, разогнал любимых генералов, расформировал части, сажает ни за что. Говорили и что "Лаврентий Павлович — единственный защитник и опора..."

По подсчётам вольнонаемного состава, работавших по доставке заключённых на пароходах в порт Нагаево, только за годы предвоенных репрессий на Колыму было завезено восемь миллионов "врагов народа", живыми на материк возвратились единицы»117. Сколько миллионов «врагов народа» оказалось на Колыме после победы—неизвестно.

Репрессии послевоенного времени касались совсем не только бывших фронтовиков-рокоссовцев. Система властительства не изменилась, более того: народ, победивший внешнего врага и томительно ожидавший послаблений, представлял для коммунистов очевидную опасность.

В этом отношении замечателен рассказ Георгия Трегубова, в 1948 году он был заключённым Лубянской тюрьмы. Итак, воспоминания арестанта:

«В камеру ввели человека среднего роста, широкоплечего. Он с густыми седыми бровями и под машинку остриженной седой головой. Несмотря на общий внушительный вид, в нём что-то жалкое и даже забитое. Его водянистые светлые глаза как-то испуганно, недоуменно бегают вокруг. С собой он принёс засаленный и сильно порванный рюкзак и грязную наволочку, набитую какими-то вещами.

Мы молча присматриваемся друг к другу.

— Ну что же, давайте знакомиться, — говорит он. — Протасов, Гавриил Петрович. Бывший сибирский партизан, с Колчаком воевал, и дошёл до ручки. А вы кто?

Я называю себя и говорю, что—из Германии.

— Немец? А как же фамилия-то?

— Да так уж получилось. На грех и палка стреляет.

— Что ж, вам хорошо, вы хоть у чужих сидите, а я так у своих... Всю гражданскую войну воевал. В девятнадцатом партизанил. В двадцатом и в двадцать первом в Приамурье дрался, Николаевск брал. Орден Красного Знамени получил— тоже ведь не плевок. Вот вы — немец. Ну что ж — Сталин Гит-лера на цугундер взял. По головке вас, конечно, не погладят. Так ведь вы же не коммунист. А я — коммунист и у коммунистов сижу.

В глазах его блеснул беспокойный огонёк.

— За что они меня так обидели? Они, по-моему, плохие коммунисты! Я для них на Урале колхозы строил. Во время войны три года на фронте был. Смерти в глаза смотрел. Домой пришёл, и вот в прошлом году весной взяли.

Он умолкает и вопросительно смотрит на меня. Внутреннее чувство почему-то безошибочно говорит мне, что это не "наседка", а очень несчастный человек, и по-своему честный человек. Я рассказываю ему свою жизнь. Совершенно сознательно делаю упор на свою антисоветскую деятельность. Мне хочется, чтобы между мной и моим новым сокамерником не было никаких недомолвок.

Чем дальше я говорю, тем яснее вижу в его глазах изумление и какое-то горестное недоумение.

— Вот попал вместе с контрой,—трясёт седой головой Протасов и вдруг поникает. — И всё-таки ты у чужих сидишь, а я у своих. Мне вдвойне тяжело... Меня, Георгий, сильно мучили. Был я в Свердловске до^Москвы. Как меня там били! А потом в карцер, в одном белье...

На следующий день Протасова взяли на допрос. Его не было всю ночь. Утром — топот ног. Загремел замок. В камеру вошёл чекист в золотых погонах.

—Отойдите к своей койке!—приказал он мне.

Внесли Гавриила Петровича и положили на койку... Он тяжело дышал. Болтался надорванный рукав его пиджака, висели чёрные нитки оборванных пуговиц; рыжие и бурые пятна. В камере — худощавая женщина-врач в белом халате и чекист в золотых погонах. Протасов тяжело хрипел. Как-то странно, словно гримасничая, в нервном тике прыгало адамово яблоко. Всё лицо как будто вывернуто наизнанку.

— Не подходите к нему! — властно приказал чекист в золотых погонах.—А если нужно будет, вызовите врача!

Я остался один с Протасовым. Налил в кружку кофе. Как страшно выглядит до полусмерти избитый человек, когда он пьёт! Кажется, слышишь, как влага течёт по пищеводу. Всё его тело содрогается. Протасов пытался что-то сказать, в углу рта появился кровавый пузырь с какими-то багровыми нитями. Глазок в двери несколько раз шевельнулся: за нами, конечно, наблюдали.

—Георгий,—явственно услышал я через несколько минут.— Георгий, поди сюда.

Я наклонился к Протасову.

— Георгий, слышишь, фашисты тут, твоя взяла, крышка нам, бьют до смерти!

Несчастный Протасов не мог поверить, что его бьют коммунисты — свои же. Те, вместе с которыми и за которых он боролся. Ему казалось, что победил враг. "Фашисты тут,— хрипел он,—твоя взяла, бьют до смерти". Для несчастного было ясно только одно, что его, старого коммуниста, могут бить

и мучить только фашисты. Он был совершенно уверен, чк меня —как "фашиста" — скоро выпустят, и может быть после: ними его словами в этой жизни была просьба, просьба к ег врагу, просьба позаботиться о его жене и детях.

— Будешь на свободе — Машу не забудь, жену. Ещё у мен; сын и дочь. Ты ведь верующий, помоги! Адрес запомни-живут...

Как пистолетный выстрел щёлкает замок. Входит групп; людей. Я делаю вид, что пою Протасова из кружки.

— Отойдите,—говорит кто-то.

Я встаю с колен. Сзади стоит тот, в золотых погонах.

— Я вам что сказал, не разговаривать! — зловеще произне сит он.

— Человек умирает, гражданин начальник!

— Во-первых, это не ваше дело, а во-вторых, не умрёт! -следует ледяной ответ.

Я отхожу в дальний угол. Протасова кладут на носилки. Накрывают принесённым одеялом. Снова приходят, внимательно осматривают пол, нет ли пятен крови. Я уже спрятал свой единственный чистый носовой платок. Мне дала его в день ареста моя мать. И он как-то сохранился чистым до последне го времени. На нём — инициалы моей матери. Теперь на нём и пятна крови правоверного коммуниста, всю жизнь боровше-гося только за то, чтобы теперь его самого низвергли в преис поднюю страданий и унижений. Вспоминались евангельские слова: "Мне отмщение" и "Аз воздам". Выносят постельные принадлежности — жалкий скарб бывшего заслуженного коммуниста и сибирского партизана.

Больше я никогда о нём ничего не слышал. Вряд ли оь остался жив...»118

* * *

«24 мая 1945 года с раннего утра над Москвой повисла пелен: частого мелкого дождя,— так описывает тот день Григорий Климов, участвовавший в параде. — На этот день особым при клзом Верховного Главнокомандующего назначен Парад Победы. Парад подготавливали тщательно и задолго. В апреле из фронтовых частей в Москву были откомандированы солдаты и офицеры, наиболее отличившиеся в боях. Никто из них ещё не знал, для чего их направляли в столицу. Каждый фронт выставил сводный nojffc с подразделениями по родам войск. Сводные части получили парадное обмундирование. Больше месяца шли строевые занятия. И вот теперь этот дождь. Пока подошло время идти по Красной площади, —вспоминает Климов, окончивший войну в майорских погонах,— мы уже вымокли как куры. Но несмотря на то, что струйки воды стекают за воротник, настроение у нас превосходное.

Красная площадь. Равнение направо! В каменном повороте головы, в застывшем равнении взгляда мимо нас движутся стены Кремля. На трибуне мавзолея, там, куда устремлены глаза идущих парадным маршем сводных полков, стоит вождь... Чеканя шаг идут полки победы и славы. Танкисты в синих комбинезонах и кожаных шлемах, кавалеристы в черкесках с красными и голубыми башлыками, лётчики — на околышах фуражек золотые крылья. Грудь каждого горит значками доблести и геройства, орденами и медалями. Лучатся звёзды, блестят медали и ордена. Навстречу победоносной армии, усиленные мощными репродукторами, гремят над Красной площадью приветствия вождей.

Несмотря на дождь, несмотря на мокрые насквозь мундиры, на душе у нас легко и радостно. Это последний, торжественный акт великой борьбы. Мы отдали многое ради этого дня— города и сёла, миллионы и миллионы жизней лучших людей нашей Родины. Ещё долго будут зиять кровавые раны. Но всё позади. Мы вышли из битвы победителями. Упорным трудом мы залечим раны, нанесённые войной и заживём мирно и счастливо. Заживём новой жизнью — наверняка лучшей, чем до войны.

Надежда — великая вещь. Недалёкий человек скажет, что надежда — пустяк, руками её не пощупаешь. Во время войны мы узнали, что такое надежда. Часто для тяжелораненого надежда спасала жизнь. Отнимите у него надежду — и он умрёт.

Вдохните надежду в душу умирающего — и он выживет. Великую силу имеет эта нематериальная штучка. Это одна из главных пружин, которые движут человеком, страной, нацией.

Люди восприняли войну как облегчение, как единственную возможность освобождения от ненавистного режима коммунистов. Очень скоро стало ясно, что немцы не освободители И пустила ростки новая надежда — достигнуть лучшего будущего можно — своими силами, для этого нужно изгнать немцев. С чудовищным напряжением всех сил народ шёл к победе, движимый ненавистью к врагу, всё большей надеждой на лучшее будущее после войны, после победы, которая обязательно будет!

Скажу правду: мы убивали немцев, потому что мстили за то, что прежняя надежда рухнула, мечта была разбита. И одновременно пришло прозрение. Мы, русские, убивали немцев, может быть, даже не за то, что они пришли на нашу землю. Никогда мы не стали бы воевать ради сохранения той родины-СССР, в которую Советская власть превратила Россию. Сначала народ не хотел воевать, надеясь, что немцы, образованная, христианская Европа, придёт в Россию как Мессия и освободит Родину... Потом мы стали воевать, потому что увидели возможность освобождения своими силами — уверовали в это.

Парад Победы гремит по Красной площади. И каждый из нас, печатая шаг по брусчатке главной площади России с равнением на ареопаг во главе с генералиссимусом и политбюро на мавзолее, проходя мимо этой пирамиды из чёрного лабрадора, наверное, думал про себя: Генералиссимус, помнишь л *-то 1941 года? Помнишь, как ты запел Лазаря: "Дорогие братья и сёстры, граждане и гражданки?.." Мы тогда ушам своим не верили. Четверть века ты натравливал брата на сестру и сестр> на брата. До сего времени слово "гражданин" звучало обычно за столом следователя НКВД как обращение к чуждому элементу. Куда же делись твои коммунисты, комиссары, политработники и прочие "товарищи"? Ты был прав, обращаясь к нам: "граждане и гражданки". Мы никогда не были тебе товарищами! Почувствовав петлю на шее, ты позвад на помощь народ

Мы пошли. Умирали, но бились. Голодали, но работали. И мы победили. Мы! —Мы, а не генералиссимус Сталин, не Компартия и не маршал Жуков!

В будущем—помни о прошлом!

А сегодня, в честь Победы я вкладываю всю силу лёгких в громовом троекратной "Ур-р-р-а-а-а!.." — Пусть дрожат стены Кремля!

Всегда, когда я буду вспоминать эти дни, я буду вспоминать то сладостное трепетание в груди, то поднимающееся к горлу чувство, которое клокотало во мне в дни Победы...

Это чувство не выразить в газетных статьях. Это нечто, неуловимое и всепобеждающее чувство, носится в воздухе, мы жадно вдыхаем его полной грудью, и это чувство пьянит нас. Имя этому пьянящему чувству — надежда. Мы переполнены этим радостным чувством, мы надеемся на что-то. Это что-то настолько огромно, настолько непостижимо вожделенно и в то же время настолько сокровенно, что мы не решаемся говорить и даже думать об этом.

На что мы надеемся? Старого не воротишь, мёртвых не воскресишь. Может быть, мы радуемся, что снова наступит довоенная жизнь, которую называют мирной?— Но это мало кого обрадует. Наша радость в том, что мы стоим на рубеже. На рубеже самого тёмного периода нашей жизни и на рубеже нового, неизвестного. И каждый из нас надеялся,—нет, был уверен, что эта новая жизнь будет, как радуга после бури— солнечной, светлой и счастливой. Если спросить, на что мы надеемся, то большинство выразит свои сокровенные мысли просто: "К чёрту всё то, что было до войны!" А что было до войны, каждый из нас очень хорошо знает.

От края и до края, как безбрежное море, улицы Москвы переполнены народом. Люди на тротуарах, люди на мостовых, в окнах, на крышах домов. В центре Москвы улицы настолько переполнены, что от одной линии домов до другой—бурлящий человеческий поток.

Вот стайка девушек в весенних платьях. Они радостны и взволнованны. Они как будто летят, не чувствуя под собой земли. В руках — цветы. Цветы в военной Москве так же редки, как и на Северном полюсе. Букет цветов в руках московской девушки весной 1945 года!

Впереди нас о чём-то оживлённо беседуют несколько офицеров-лётчиков. Простые ребята, солдаты неба. Один из них-в штатском костюме, безжизненно повис пустой рукав правой руки. Вся левая сторона пиджака густо усыпана орденами, на самом верху, над карманом, там, где у гражданских торчит платочек, поблёскивают колючими лучами две золотые звёздочки Героя Советского Союза. Девушка с сияющими глазами вихрем подлетает к лётчикам. — Как будто она давно ждала и искала этих людей. С разлёта целует одного, другого... Крепко целует этих славных парней, которые явно смущены. За что? Ведь мы такие, как все. Девушка целует их всех по очереди — крепко и искренне, как сестра любимого брата за дорогой подарок. Лётчик-инвалид неловко прижал букетик цветов к груди. Нежные лепестки ласкают холодный металл орденов.

Вот старушка в белом платочке. Она растерянно оглядывается по сторонам, ищет кого-то в кипящем человеческом море. Видно, она редко бывает на улице и не привыкла к шуму. Простая русская мать. Тысячи таких матерей мы встречали в деревнях, где проходил фронт. Мы так их и называли с первого шага через порог: "Мать!" Они без слов засовывали нам кусок хлеба в карман шинели и украдкой крестили нас вслед. Старушка в белом платочке мелким старушечьим шагом пробирается сквозь толпу. Она подходит к солдатам, о чём-то взволнованно говорит с ними, тянет за рукав с собой. Солдаты переглядываются. Нельзя отказать, ведь она—мать!

Скольких сыновей отдала она ради этого солнечного утра? Растила сыновей, которые должны были стать ей опорой и отрадой в старости. А теперь... Не выменяла она заветную бутылку водки на буханку хлеба. Голодно было и холодно. Но та бутылка водки была как залог того, что сыновья придут. Ждала сыновей. Убили Колю под Полтавой. Погиб в морском бою Петя-матрос. Долго ждала она, может быть, Гриша, пропавший без вести, постучится когда-нибудь в родное окошко.

Сегодня сердце старой матери не выдержало и она пошла на улицу — искать своих сыновей, пригласить — как дорогих гостей — первых попавшихся солдат. Сегодня эти солдаты будут её сыновьями, вернувшимися домой с победой. Они узнают. что такое сердце старушки-матери, о котором пели они ;вои фронтовые песни. Они раскупорят сегодня заветную бутылку с живой водой. ОЙи выпьют за то, чтобы пухом была земля Коле под Полтавой. Пухом, мягким, как ласка матери. Они выпьют за то, чтобы грели матроса Петра холодные балтийские волны. Выпьют и за Гришу, чтобы, если только жив, вернулся к материнскому порогу...

Мне почему-то вспомнился Берлин, тот день, когда мы с майором Дубовым, офицеры штаба СВА, гуляли по боковым улицам вблизи Курфюрстендамма в английском секторе Берлина. Был воскресный день, улицы послевоенного Берлина пусты и безжизненны. Широкие, обсаженные деревьями улицы. Мы вышли к маленькому тенистому островку на перекрёстке трёх улиц. Под развесистыми каштанами, посреди огромного чужого города — два могильных холмика. Два переплетённых берёзовых крестика. На одном холмике — немецкая каска, на другом — советский стальной шлем. Советский шлем! — Странный парадокс послевоенного Берлина. Видно, после уличного боя жители нашли на перекрёстке двух убитых — русского и немца — и похоронили их, как смогли, под этими каштанами. Уважение перед мёртвыми оказалось сильнее земной ненависти.

Хорошее место. Весной здесь, наверное, встречаются влюблённые, а в ветвях каштанов поют соловьи. Тебе здесь покойно и хорошо, неизвестный русский солдат! Внезапно до моего сознания доходит нечто, отчего в груди подымается необъяснимая, почти болезненная волна чувств. С Дубовым происходит тоже что-то странное. — Свежие цветы! На обеих могилах свежие цветы, которые положила чья-то заботливая рука...

Мы как по команде сняли фуражки и молча переглянулись. Я вижу, как странно изменились его глаза, как тяжёлая складка легла вокруг рта. Он медленно достаёт носовой платок и вытирает внезапно вспотевший лоб. "У нас первым делом немецкие кладбища с землёй сравнивали, — Дубов говорит каким-то глухим голосом. — Будь она проклята, эта война и кто её выдумал", —ещё тише добавляет он.

Старушка, гулявшая неподалёку с ребёнком, остановилась, с осторожным любопытством глядя на советских офицеров, столь редких в этой части города.

"Кто клал цветы на могилы?" — обращается к ней майор. Голос его резок и холоден, как будто он отдаёт боевой приказ.

...Мы подымаемся по полуразрушенной лестнице указанного ею дома. Открывшая дверь пожилая немка испуганно пятится, увидев красные околыши наших фуражек. Полутёмный коридор, запущенная квартира, где не чувствуется семейного уюта, где, по-видимому, не хватает многих её обитателей. "Цветы на могилах. Вы клали?" Женщина, ещё не оправившись от испуга и не зная, что всё это может для неё означать, нерешительно произносит: "Да... Я думала..." Она растерянно и виновато сжимает руки под фартуком.

Майор вынимает бумажник, не глядя вытаскивает деньги, все что были — несколько тысяч марок. — "Кладите цветы и дальше,—говорит он. Потом добавляет: На обе могилы".

Я знал майора Дубова ещё с фронта. Будучи начальником разведотдела штаба дивизии, он имел дело с пленными. Видя на фуражках мёртвую голову — эмблему СС и зная, что у каждого из них за спиной десятки загубленных душ, он никогда не колебался отправлять их в тыл особой партией,— их жизненный путь оканчивался за ближайшим поворотом дороги.

...Мы вновь не берлинской улице. Ослепительно светит солнце. Сизогрудые голуби, кивая головками и как будто удивлённо разглядывая нас, косят рубиновыми глазами. Они не улетают, когда мы проходим по тротуару, только вежливо уступают дорогу — как равные равным. Омытые ярким сентябрьским солнцем, тихо шелестят листьями липы и каштаны Берлина. Жизнь идёт своим чередом. Жизнь сильнее смерти. И жизнь особенно хороша, когда на душе нет ненависти, когда хочется сделать что-то доброе.

Всем. И живым и мёртвым»119.

* * *

Но в послевоенной Германии происходили и другие события, без уяснения которых невозможно понять смысл мировой политики в XX веке — столетии войн. Катрин Хэльм в течение шести лет, с 1945-го по 1951 год, была заместителем начальника лагеря для беженце в Вильдфлекене в Баварии. В книге своих воспоминаний она пишет: «Русские беженцы, в большинстве военнопленные, отправлялись по Ялтинскому соглашению в СССР. Русские перерезали себе вены и вешались... А потом приехали евреи. Евреи составляли менее 1/5 всего населения в нашей зоне, но это было столь нахальное меньшинство, что если бы вы судили об оккупации только по газетам, у вас создалось бы впечатление, что вся проблема перемещённых лиц — "ди-пи"1 —заключалась только в них. Для них была создана особая категория снабжения, они были единственными "ди-пи", кроме больных, которые получали, не работая, особый паёк.

Вдоль дороги, делившей лагерь на две части, было маленькое немецкое поселение. Еврейские представители подняли крик, что им необходимо оружие, —для еврейской полиции с целью защиты "от этих немцев". Я уступила... Еврейская полиция щеголяла в зелёной шерстяной форме со звездой Давида на шапках. Всё было заранее организовано. На стенах их канцелярии красовались воинственные плакаты, изображавшие молодых евреек в окопах, бросавших гранаты... в арабов. Еврейские мастерские работали на полный ход, изготовляя военные шинели из прекрасного шерстяного материала и прочные кожаные ботинки с подошвами на гвоздях, приспособленные для плохих дорог. Мы могли лишь догадываться, что всё это предназначалось для Палестины. В конечном итоге какими-то таинственными путями вся эта продукция туда и отправлялась. Ни одного из наших "ди-пи" мы в этом обмундировании не видели. Над всей этой кипучей деятельностью развивался невиданный нами ранее флаг с голубыми полосами и звездой Давида на белом фоне»2.

Может быть, Катрин Хэльм пристрастно описывает факты, искажая их? Но вот что поведал подполковник Иуда Надич на страницах южно-африканской газеты «Jewish Times» от 4 февраля 1949 года. Надич был не последним лицом в военной администрации завоёванной Европы — он являлся «советником по делам евреев у Эйзенхауэра в американских вооружённых силах в Европе». Иуда Надич писал: «К чести Эйзенхауэра нужно отметить, что когда ему было доложено об ужасных условиях в лагерях "ди-пи", он немедленно принял меры к улучшению этих условий. Были изданы указания об увеличении продовольственных пайков для преследовавшихся, т. е. для евреев, в отличие от всех остальных "ди-пи". Для евреев были организованы специальные лагеря. Для еврейских "ди-пи", проживавших вне лагерей, были созданы преимущественные условия. Был назначен специальный советник по еврейским делам и оказана полная поддержка. Эйзенхауэр лично часто посещал лагеря с целью инспекции, его приезды подымали дух у "ди-пи", напоминая офицерам на низших ступенях о желаниях их главнокомандующего. Недостаточно усердные офицеры подвергались взысканиям»1.

Конечно, эта последняя фраза Иуды Надича не передаёт всей серьёзности положения, в которое попадали американские офицеры, отказывавшиеся следовать противозаконным рекомендациям своего командования. Достаточно упомянуть о генерале Джордже Паттоне, командующем американскими оккупационными войсками на территории Баварии. Паттон был против террора в Германии, который начался после капитуляции. Он считал, что месть не может быть задачей американского командования и тем более государства. Паттон, по сути дела, отказывался выполнять директивы Эйзенхауэра по еврейской политике. И генерал Паттон... погиб: его «виллис» был буквально расплющен вылетевшим наперерез из-за угла здания пятитонным военным грузовиком. Официальное расследование, естественно, не смогло выяснить обстоятельств гибели генерала и окончилось ничем.

Упомянув о гибели Паттона, должно рассказать и о том, ик окончил свои дни советский комендант Берлина генерал--олковник Берзарин. Его смерть оказалась не менее символичной, правда, в ином смысле.

«Нелепая игра случая. Пройти целым и невредимым всю аойну на самых опасные участках фронта во главе армии прорыва, дожить до победы, стать триумфатором — вершителем судеб в побеждённой вражеской столице — и пасть жертвой глупой автокатастрофы.

Генерал-полковник Берзарин в должности коменданта Берлина возымел привычку по утрам совершать прогулку на мотоцикле. В спортивной рубашке с короткими рукавами, без кителя и фуражки он летал на мощном трофейном BMW по улицам Берлина. Было ли это спортивное увлечение или что-то другое -этого теперь не узнает никто. Однажды утром Берзарин на сумасшедшей скорости выскочил из боковой улочки на главную магистраль Трептов-аллее, ведущую к Карлхорсту. По ней на полном ходу мчалась колонна тяжело гружёных армейских "студебеккеров".—Но для коммуниста нет преград...

Генерал решил проскочить между мчавшимися грузовиками. В результате неудачной коллизии генеральского мышления и законов динамики от генерал-полковника остались только галифе с широкими красными лампасами. Солдат злополучного грузовика сначала чертыхнулся по поводу дураков, лезущих под колеса, но, узнав, кто погиб под колесами его машины, боец застрелился. Так он решил для себя все проблемы. Где похоронили солдата, неизвестно; то, что осталось от коменданта советского Берлина, похоронили совершенно по законам советской логики — перед зданием штаба СВА (Советской военной администрации в Германии). Над его прахом соорудили пятиметровый обелиск, наспех сколоченный из фанеры. Основание обелиска из досок — в форме пятиконечной звезды. Фанерный обелиск и дощатую звезду густо покрасили красной краской. Внутри звезду засыпали песком—чисто и красиво.

Увы, штаб СВА, будучи своеобразным транзитным пунктом для прибывавших и убывавших советских офицеров, сослужил плохую службу своему недавнему хозяину. В ожидании вызова офицеры, воспринимавшие обелиск с пятиконечной песочницей как обычный казённый декор советских штабов, уютно устраивались на рёбрах добротно сколоченной фанерной звезды — как на скамейках — и закуривали. Офицеры, конечно, бросали окурки не на плац и не на зелёный газон, — аккуратно вминали внутрь песчаной звезды. Ни советским офицерам, ни немецким рабочим, уныло бродившим по территории штаба, конечно, и в голову не могло придти, что красное безымянное сооружение-символ, уродовавшее весь плац и резавшее глаза своей кустарной безвкусицей, служило надгробным памятником и должно было олицетворять светлую память советского героя, сыгравшего в битве за Берлин вторую роль после маршала Жукова»120.

Новый этап Мировой Революции — II Мировая Война дала главное, что было необходимо для создания иудейского государства: народ для захвата Палестины и оружие для уничтожения арабов.

Особый бюджетный комитет британской Палаты общин доложил парламенту в ноябре 1946 года следующее: «Очень большое число евреев, почти равняющееся второму исходу, мигрировало из Восточной Европы в американские зоны оккупации в Германии и Австрии с намерением в большинстве случаев в конечном итоге прибыть в Палестину. Совершенно ясно,—резюмировалось в этом докладе, — что речь идёт о вполне организованном движении с необходимыми денежными средствами и влиятельными силами». В свою очередь американский Сенат направил в Европу Военно-расследовательскуч' комиссию, которая в ходе своей работы пришла к заключению «Массовая миграция евреев из Восточной Европы в американскую зону Германии является частью тщательно организованного плана, финансируемого "особыми группами" в Соединённых Штатах».

То, что в Новейшее время революции и войны были осуществлены этими, так сказать, «особыми группами», хорошо иллюстрируют этапы революционных преобразований Европы.

например, история Кромвеля. Что об этом пишут в учебниках истории? — Только общеизвестные фразы о внешней стороне событий. И ни слова о главном, о том, что было настоящей целью Кромвеля. А между тем, Кромвель, захватив власть, обезглавил короля, — и вернул в Англию иудеев. В Дрогхеде он казнил всех христианских священников. Сам Кромвель считал это величайшим свершением своей жизни и гордился содеянным. Любопытно, что Кромвель именовал себя «ветхозаветным христианином». Он запретил во всей Англии праздновать Рождество Христово, сжигал церкви, предавал смерти священников. Одно время евреи даже вознамерились провозгласить его своим мессией. Кромвеля финансировали и привели к власти голландские иудеи. В тот период Амстердам являлся финансовым центром европейского еврейства.

Историк Джон Букен, описавший реальные события революционной Англии XVII столетия (J. Buchan. «Oliver Cromwell». 1934), воссоздаёт в своей книге картину происходившего в «старой доброй Англии». Он рассказывает о том, что в руках амстердамских евреев была торговля с Испанией, Португалией и Левантом... Они управляли потоками золота в Европе и были готовы помочь Кромвелю. Раввин Манассия бен Израэль из Амстердама прибыл в Лондон с секретной миссией — предложить Кромвелю союз: деньги и власть в обмен на полное следование указаниям иудеев. Сделка была успешно заключена,— и Англию затопили потоки христианской крови. Кстати, именно этот раби Манассия бен Израэль именно тогда, при Кромвеле, провозгласил близкий приход иудейского мессии и возвращение евреев в Иерусалим.

После смерти Кромвеля те же силы — иудеи — поддержали Карла Второго, который после своего воцарения сразу легализовал положение евреев в Англии. Амстердамские иудеи одновременно финансировали и Вильгельма Оранского, развязавшего войну против английского короля Якова II, брата и преемника Карла II. Это подготовило на Британских островах крушение династии Стюартов, на которую опирался Ватикан. Английский король был свергнут и бежал. Таким образом Католической Церкви в Британии был нанесён смертельный удар. Революция победила; победили те, кто финансировав Кромвеля, Карла II, Вильгельма Оранского... — организовывав войны и революции вплоть до Второй Мировой и 11 сентября 2001 года. Тогда, в XVII веке, эта победа была предрешена, так как одни и те же руки держали нити, через которые шло управление враждующими сторонами в государствах Европы.

Между прочим, чаяния иудеев о возвращении в Палестинх и воссоздании царства Израиля были реальной причиной и сокрушительной революции, потрясшей основы христианской государственности Византийской Империи — Второго Рима Напомним, о чём сообщают древние агиографические источники Православной Церкви.

Житие Стефана Нового (память которого Церковь совершает 28 ноября по старому стилю) — святого, пострадавшего от иконоборцев, раскрывает подлинную историю возникновения этой ереси, поколебавшей устои религиозной жизни Византии. Как известно, инициатором иконоборчества был Лев Исаврянин, захвативший власть в Империи в результате военного переворота. Незадолго перед этим иудеи из Лаоди-кии Финикийской предсказаниями и обещанием обеспечить сорокалетнее самовластное и безбедное правление склонили Изифа, аравийского князя, к тому, чтобы тот решился уничтожить в своих владениях иконопочитание. Изиф, вняв лжепро-рочествам иудеев, повелел силой изымать из христианских храмов иконы и сжигать священные изображения. Увы, вопреки гаданиям иудеев, Изиф не прожил и года,— он умер в жестоких страданиях, поражённый неизлечимой болезнью Сын Изифа, унаследовавший престол, решил казнить обман-щиков-иудеев, но те бежали в Исаврию. Там и произошла их встреча с юным Львом, незнатным юношей, не имевшим тогда ничего: ни денег, ни власти. Иудейские старейшины, обратив на него внимание, сумели возбудить к себе любопытство Льва: они сообщили ему нечто, произведшее на юношу сильнейшее воздействие. — Иудеи предсказали ему царствование над Византией. Иудейские прорицатели твёрдо обещали, что Лев получит власть,— если выполнит одно условие: подчинится их воле, и тогда он получит императорский скипетр. Лев. впе-шлейный красноречием и лжепророчествованиями иудеев, поклялся...

После той встречи в судьбе Льва Исаврянина произошли скорые и совершенно неожиданные для непосвящённых в тай-н\ перемены: Сисиний Патрикий вписал его в воинское сословие. Вскоре началось^озвышение Льва: он стал спафарием, затем получил от императора титул патриция и принял в \ правление область в Малой Азии. Когда армия провозгласила императором Феодосия III, Лев отказался признать власть самодержца и, увлекая армию, поднял мятеж. Феодосий ценой отречения от престола спас себе жизнь, и в 717 году Лев Исав-рянин стал императором, — пришло время исполнить обещанное иудеям. Он начал жесточайшее гонение на Церковь, уничтожая иконопочитание и Христианство. Его правление отмечено казнями множества исповедников веры. Особую ярость Льва Исаврянина вызывали монастыри. Обители превращали в казармы и ипподромы; монахов принуждали отречься от обетов; устраивались так называемые «монашеские свадьбы»: монаха и монашку связывали вместе и сбрасывали с мостов в речные стремнины. Руками иконоборцев иудеи огнём и мечом уничтожали Православие. Великая смута объяла Византию. Бедствие продолжалось почти два столетия...

* * *

Вторая Мировая война, при осмыслении реально происходивших событий, обретает совсем иное значение, чем нам твердили на протяжении десятилетий. Генерал Марк Кларк, командующий американскими войсками в Италии в 1943 году, семью годами позже, в 1950-м, писал: «Мы перебросили наши силы из Италии во Францию — явно в угоду Сталину, чтобы не допустить нас в Центральную Европу. Операция "Наковальня" (высадка в южной Франции) — в тупике. После Рима мы погнались за ложными целями, как с политической, так и со стратегической точки зрения. Наш промах на высшем уровне помешал нам занять Балканы и отдал их Красной Армии»1.

Генерал Кларк, увы, даже не подозревал, что «промах на высшем уровне» есть часть детально продуманного и последовательно исполнявшегося плана. Подчиняясь приказу, он остановил свои войска, так и не дойдя до Вены. 14 апреля он запретил своим войскам наступать на Берлин, в то время как до столицы III Рейха оставалось всего 112 километров. Но Прага ещё не была покорена. Эйзенхауэр сообщил Сталину, что он готов наступать на Прагу: крупные соединения американской армии были сосредоточены на чешской границе. Сталин ответил (9 мая 1945 года), что Эйзенхауэру следует «воздержаться от продвижения в Чехословакию за линию Карлсбада, Пиль-зена и Будвейса». Эйзенхауэр немедленно отдал соответствующий приказ, запрещавший американцам продвижение к столице Чехии.

Через три года после окончания войны, 3 марта 1949 года, на обеде в Обществе юристов Нью-Йорка Эйзенхауэру публично был задан вопрос: «Общее мнение таково, что если бы наши армии зашли в Берлин и Прагу, картина послевоенного периода была бы иной?»

Но Эйзенхауэр чётко выполнял во время войны то, что ему было поручено,—и в конце концов стал президентом США. Когда на президентских выборах Эйзенхауэр был выдвинут кандидатом от республиканской партии, он поспешил заверить Максвелла Абеля, президента Объединённой синагоги Америки: «У еврейского народа не может быть лучшего друга, чем я. Я вырос, веря, что евреи — избранный народ, и что они подарили нам высокие этические и нравственные принципы нашей культуры. Мать воспитала меня и моих братьев в учении Ветхого Завета». —Всё это с радостью публиковали еврейские га зеты в Америке в сентябре 1952 года.

Генерал Эйзенхауэр, конечно, не был слепым исполнителем приказов. Он прекрасно знал, что делал. В конце 1944 года он отклонил предложение Монтгомери бросить все силы в наступление на Берлин. Генерал Маршалл уведомил Лондон, что он полностью одобряет стратегическую концепцию Эйзенхауэра, и эта концепция заключалась в том, чтобы создать благоприятные условия для будущей холодной войны. То есть: Советская власть и Америка должны были перекроить политическую карту Европы с целью вновь создать революционную ситуацию. продолжить войну в качестве реального средства продвижения Мировой Революции.— Схема, начертанная Гегелем, предтечей Марксизма.

Это может показаться невероятным, но факты, факты бесстрастно открывают истинное значение происходившего. Как известно, в конце лета 1944 года, когда Красная Армия подходила к Варшаве, произошло восстание подпольной армии генерала Бор-Коморовски. Советское наступление на Варшаву по приказу из Москвы было сразу остановлено121. Более того, Сталин не дал разрешения союзнической авиации пользоваться советскими аэродромами. Результат: войска СС сравняли Варшаву с землёй. 1 октября 1944 года, после двух месяцев ожесточённого сопротивления польское радио передало своё последнее сообщение: «Такова горькая правда: с нами поступили хуже, чем с гитлеровскими сателлитами; хуже, чем с Италией, чем с Румынией; хуже, чем с Финляндией...»

Почему Сталин бездействовал, предоставив гитлеровцам расправиться с восставшими?

Здесь уместно вспомнить о Катынской трагедии. 13 апреля 1943 года Германия объявила, что в местечке Катынь близ Смоленска обнаружено захоронение десяти тысяч польских офицеров. Через два дня Московское радио сообщило, что заявление Берлина представляет собой фальсификацию, а польские офицеры, которые использовались в строительных работах под Смоленском, во время немецкого наступления в 1941 году попали в плен и были уничтожены гитлеровцами — человеконенавистниками, усугубившими вину ужасного злодеяния клеветой на Советскую власть, пришедшую в Польшу.

Для того, чтобы внести необходимую ясность, приведём здесь выдержки из некоторых документов, ограничиваясь лишь самыми существенными комментариями. Итак, обратимся к архивам.

«Сов. секретно.

ЦК ВКП(б) товарищу Сталину.

В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьма западных областей Украины и Белоруссии в настоящее врем, содержится большое количество бывших офицеров польско армии, бывших работников польской полиции и раз веды в. тельных органов, членов польских контрреволюционных пар тий, участников вскрытых контрреволюционных повстанце ских организаций, перебежчиков и др. Все они являются закля-тыми врагами Советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю. Военнопленные, находясь в лагерях, пь; таются продолжать контрреволюционную работу, ведут анти советскую агитацию. Каждый из них только и ждёт освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьб, против Советской власти.

В лагерях для военнопленных содержится всего (не счита-солдат и унтерофицерского состава) — 14 736 бывших офице ров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюрем щиков, осадников и разведчиков — по национальности свыше 97% поляки.

В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии веек содержится 18 632 арестованных (из них 10 685 поляки).

Исходя из того, что все они являются закоренелыми, нет-правимыми врагами Советской власти, НКВД СССР считае необходимым:

дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700. а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах за падных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000— рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высше: меры наказания—расстрела;

рассмотрение дел провести без вызова арестованных и 6( предъявления обвинения;

рассмотрение дел и вынесение решения возложить на трон ку, в составе тт. Меркулова, Кобулова, Баштакова (нач. 1-г. спецотдела НКВД СССР).

Народный Комиссар Внутренних Дел Союза СССР

Л. Берия

За реализацию представленного решения члены ЦК высказались единогласно — Сталин, Ворошилов, Молотов, Микоян, Калинин и Каганович полностью одобрили план, представленный Берией. Дальше всё происходило в соответствии с решением кремлёвских владык.

3 марта 1959 года Председатель КГБ СССР А. Шелепин сообщил Хрущёву:

«В Комитете Государственной Безопасности при Совете Министров СССР с 1940 года хранятся учётные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников и т. п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки было расстреляно 21 857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область)—4421 человек, в Ста-робельском лагере близ Харькова 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининградская область) 6311 человек, и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.

Операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 года. Все они были осуждены к высшей мере. С момента проведения названной операции, то есть с 1940 года, никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21 957 хранятся в опечатанном помещении.

Для Советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведённой операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтверждённая произведёнными по инициативе Советских органов власти в 1944 году расследованиями Комиссии, именовавшейся: "Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров".

Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении. Представляется целесообразным уничтожить все учётные дела на лиц, расстрелянных в 1940 год\ по названной выше операции».

Дела ликвидированных в Катыни были уничтожены.

Польские офицеры были расстреляны советскими коммунистами в 1940-м по очень простой — и очень важной — причине. Она заключалась в том обстоятельстве, что основную опасность для дела Революции представляют национальные силы. Именно поэтому их уничтожали перманентные революционеры, действовавшие и под красным знаменем и под флагом с фашистской свастикой. Принципиальной разницы в главном между ними не существует...1

* * *

Теперь в России очень часто говорят, что в военные годы отношения государственных властей СССР к Церкви изменилось. Но вот что странно: исследований, касающихся отношения Советской власти к еврейству, до сих пор вообще не существует. Между тем факты по этой теме весьма интересны, -причём не только как свидетельства прошлого. В авторитетном издании международного еврейства — «Еврейский Мир» (Сб. 2-й, 1944 г., N.-Y.), — на странице 237 читаем следующее: «Во время еврейских праздников в 1941 году синагоги Москвы, Ленинграда и Харькова были переполнены молящимися.

‘В истории Второй Мировой есть ещё одна трагическая страница: битва за Монте Касино (Южная Италия) — в результате которой был превращён в руины древнейший центр христианской цивилизации Ев ропы, знаменитый монастырь Бенедикта Нурсийского (VI век). Американцы, демонстративно нарушив международные договорённости, массированными бомбёжками превратили монастырь в груду развалин, — только тогда немцы заняли руины обители. Польские войска, рвавшиеся освобождать родину, союзники бросили на штурм Монте Касино. Христиане-поляки, получив приказ, уничтожали христианскую святыню. Весьма примечательно: в операции принимала участие еврейская бригада, рождённая в недрах вооружённых сил её величества английской королевы. Этой бригаде, как и всегда, было поручено проведение карательных действий. Склоны Монте Касино пропитаны кровью христиан—в полном соответствии с планами Второй Мировой.

Во время пасхальной недели 1942 года устроены большие общественные хедеры».

20 декабря 1941 года в радиопередаче, транслировавшейся польской редакцией Московского радио, русское наступление под Москвой сравнивалось почему-то с чудесным избавлением иудеев от гибели во времена Маккавеев. В наступлении была уничтожена 134-я Нюрнбергская дивизия. Нюрнберг, как известно, стал местом принятия расового законодательства 111 Рейха. Московское радио в этой передаче, вышедшей в эфир на польском языке, подчёркивало, демонстрируя полную компетентность в иудейских празднествах и преданиях, что Нюрнбергская дивизия была разбита в ханукальную неделю—«когда евреи празднуют победу над угнетателями еврейского народа». На следующий день, 21 декабря, эта передача выходила в эфир пять раз—уже на немецком языке.

Марк Вишняк, один из инициаторов создания организации для борьбы против антисемитизма, на собрании еврейских федераций в Кливленде в 1943 году утверждал: «В отношении СССР даже убеждённейшие противники не скажут, что там культивируется антисемитизм...» Эти слова появились на 98-й странице в упомянутом сборнике «Еврейского Мира». Там же уточнение: «Советское правительство для спасения евреев предоставляло транспорт даже в ущерб делу ведения войны».

Может быть, всё это не соответствует истине? Предоставим слово достоверным источникам.

Кулишер в бюллетене «Хайаса» в 1946 году писал: «Советские власти принимали специальные меры для эвакуации еврейского населения, — для облегчения его бегства. Всем евреям отдавалось преимущество при эвакуации. Советские власти предоставили тысячи поездов специально для эвакуации евреев». Бывший советский партизан Мойша Каганович выпустил две книги воспоминаний. Первая вышла в 1948 году в Италии, вторая —в 1956-м в Аргентине. В этих книгах Каганович утверждает, что по предписанию властей специально для эвакуации евреев предоставлялись все имеющиеся транспортные средства и что существовал особый приказ: в первую очередь эвакуировать евреев.

Гольдберг, корреспондент еврейской газеты из Нью-Йорка «Дер Тог», побывал в СССР зимой 1946 года. Результатом поездки явилась статья: «Как во время войны эвакуировали евреев в Советской России» («Дер Тог», 21 февраля 1947 г.). Гольдберг полностью подтвердил вышеприведённые свидетельства. Гольдберг встречался с киевским раввином Шехт-маном и весьма доверительно беседовал с ним на эту тему. Вот что узнали американские евреи — читатели «Дер Тог»: «Эвакуация евреев перед наступающими немцами шла не только по железной дороге, на грузовиках, легковых автомобилях, переполненных евреями и их движимым имуществом: нередко везли мебель, домашний скарб, пианино. Эвакуация велась и гужевым транспортом: на лошадях. Немцы бомбили железные и шоссейные дороги, а по просёлочным дорогам движение было сравнительно безопасным. Поэтому немало евреев предпочли во время войны именно такой способ эвакуации — на лошадях. Обычно всё происходило следующим образом: горсоветы предписывали, чтобы председатели колхозов и совхозов в обязательном порядке предоставляли евреям-предъявителям таковых распоряжений горсоветов — лошадей, перевозочные средства и необходимый фураж. С этими предписаниями евреи и передвигались по просёлкам, меняя в попутных колхозах и совхозах лошадей и получая фураж. Так они добирались до пунктов, где производилась погрузка в вагоны для дальнейшего следования на Урал».

Лошадей и повозки при этом просто бросали. Немецкие архивы сохранили описания множества подобных случаев. Так, при наступлении на Харьков немцы обнаружили в нескольких километрах от областного города Сумы тысячи лошадей со сбитыми холками и потому совершенно не пригодных для упряжи. Выяснилось, что это были лошади, брошенные эвакуировавшимися евреями. Сумские власти незадолго до прихода немцев организовали ветеринарный лазарет, чтобы подлечить лошадей для гужевых перевозок.

Воспоминания очевидцев указывают на то, что впереди наступавших немцев двигалась волна евреев (например, «Сто суток войны» К. Симонова). Согласно заявлению советского еврейского писателя Бергельсона1, из районов, попавших под власть немцев, по меньшей мере 80% проживавших там евреев было эвакуировано. Еврей-эмигрант Сталинский в своей статье «Евреи в Красной Армии», опубликованной в 1944 году в США, подтверждает это. Сталинский, помимо всего прочего, привёл интересные данные военных архивов: за 15 месяцев войны 5163 еврея получили награды за храбрость. В Советской Армии на ответственных постах находились более ста генералов-евреев, часто имевших русские фамилии, например: Карпоносов, Баринов, Златоцветов... Должно сказать и о том, как воевали отважные советские генералы — стопроцентные евреи Френкель Нафталий Ааронович и Раппопорт Янкель Даниилович: во время войны они руководили советскими концлагерями. Френкель и Раппопорт не скрывали свою национальность, то есть еврейские имена и фамилии. Места заключения находились в надёжных—для Советской власти—руках.

Соглашение с Германией летом 1939 года было принято правящим классом СССР без протестов и возражений, хотя формально это соглашение выглядело как союз со злейшим врагом еврейства — немецкими антисемитами, а правящий класс СССР не только всецело находился под влиянием евреев, но и значительную и наиболее влиятельную его часть составляли евреи. Соглашение, вернее, нерасторжимое единство СССР и III Рейха, было одобрено и Коминтерном, состоявшим, как известно, почти поголовно из евреев. Риббентроп

'Бергельсон Давид Рафаилович (1884-1952). В 1921 г. уехал за границу. Жил главным образом в Берлине, сотрудничал с дем. евр. печатью, живо интересуясь жизнью Советской страны. Вернулся в СССР в 1929 г. Призывал еврейскую интеллигенцию служить Революции. В 30-х годах становится центральной фигурой евр. сов. прозы. Он писал об участи евр. трудящихся в соц. строительстве, о воспитании их в духе социализма; в очерках и рассказах «Биробиджанцы» («Биробиджанер», 1934 г.) раскрывал психологию нового человека. Художественной победой Б. и всей сов. евр. литературы явился роман «На Днепре» («Бам Днепр», 1932-1940 гг.). Создал колоритные образы профессиональных револю-ционеров-ленинцев, ведущих массы на штурм самодержавия. В 40-х гг. Б. писал о героизме сов. людей в Великой Отечественной войне... Был незаконно репрессирован. (КЛЭ. Т. 1. М., 1962. Стл. 554-555.) и Молотов подписали договор — и в Германию потянулись составы, гружённые стратегическим сырьём, необходимым для ведения войны.

Сталин предпринимал колоссальные усилия, добиваясь своих целей. — Может быть, не ведая того, что эти цели были только искусно подготовленным этапом грандиозного плана Сталин в любом случае—объективно — становился исполнителем уготованной для него роли. Всё было сделано с исключительным профессионализмом. Сталин не имел выбора. В преддверии войны расчёты вождя, принявшего подсказку Раков-ского, были абсолютно правильны, — если бы немцы серьёзно увязли на Западе. Но произошло «непредвиденное» — может быть, для Сталина — однако не для тех, кто не только контролировал кагана Страны Советов, но управлял всей мировой политикой,— странная, «сидячая война» и фактически бескровная победа Германии в Европе. Немецкая военная машина освободилась и, вопреки теоретически верным планам Сталина (предписанным Раковским), но совершенно в соответствии с изначальными планами Мировой Революции, была направлена на Россию.

В оккупированной Польше немцы показали, на что могут рассчитывать обычные евреи — рядовые граждане СССР. Прекрасно знавшее об этом Советское правительство, естественно, не приняло никаких предварительных мер для обеспечения безопасности евреев, проживавших в приграничных восточных территориях Польши, хотя заблаговременно в течение почти двух лет при желании легко могли быть осуществлены необходимые действия. Малопонятное для непосвящённых равнодушие советских властей к участи столь значительной по численности диаспоры восточноевропейской страны при заключении соглашения с немцами в августе 1939 года предрешило участь польских евреев. Во время переговоров перед подписанием пакта Риббентроп предложил Молотову репатриировать в СССР три миллиона польских евреев. В ответ— гробовое молчание. Вопрос о польских евреях был выделен для последующего обсуждения. Но к этому вопросу правительство СССР впоследствии не возвращалось.

Георгий Жиленков в 1939 году занимал должность председателя Московского горсовета. В 1944 году, став членом Русского Освободительного Движения и являясь главным редактором газеты «Воля Народа», Жиленков рассказал о предложении Риббентропа репатриировать польских евреев в СССР. Он говорил и о том, как^этот запрос был воспринят Сталиным. Когда Молотов доложил Сталину о предложении немцев, Сталин произнёс лишь два слова: «Надо обдумать», — и не дал никакого ответа. Только на следующий день, вызвав Молотова, он кратко сказал ему: «Предложение Риббентропа не подходит. Нет расчёта. Молчи...»

Сталин, без сомнения, был хорошо осведомлён об анти-еврейских настроениях широких народных масс в СССР и трезво учёл, что появление трёх миллионов евреев, привыкших в Польше к условиям жизни, весьма далёким от реалий СССР, неизбежно вызовет конфликты, которые не принесут советским властям никакой пользы. А кроме того, польские евреи, оставшись в пределах оккупированной Польши, были своего рода гарантом усиления антинемецких настроений в США, где большинство польских евреев имели родственников. Это тоже было на руку Советской власти. Но самое главное заключалось в ином. Польские евреи нужны были для другого — определённой части польских ашкенази предстояло погибнуть, сыграть роль «сухой ветви», отсечённой самим мировым еврейством. Остальным было суждено в последующем эмигрировать в Палестину, что благополучно и произошло после войны,— естественно, с помощью американцев: эмиграция евреев в землю обетованную происходила через лагеря «ди-пи» американской оккупационной зоны.

Итак, самая главная причина заключалась именно в этом. Сталин не просто медлил, обдумывая политические последствия возможного перемещения трёх миллионов польских евреев в СССР. Сталин получил соответствующие «рекомендации» по данному вопросу. Советская власть, всемерно спасая своих, советских евреев, отказалась спасать польских евреев, которым синагога уготовила благородную миссию—в глазах всего мира стать жертвой «холокоста» — и очень весомым доводом в плане создания иудейского государства — Израиля. Что. как известно, и произошло.

Именно поэтому правящая верхушка в СССР не осуществила свободный пропуск польских евреев в Советский Союз Однако было ещё одно, очень существенное обстоятельство, объяснение которому мы находим в опубликациях «Социалистического вестника». Это — «нежелание, чтобы население отождествляло Советскую власть с евреями». Именно так сформулировал политику СССР Хрущёв, произнёсший столь значимую фразу в 1944 году, сразу после освобождения Киева советскими войсками. Об этом обстоятельстве существуют довольно подробные сведения. Они содержатся в весьма интересной статье «Хрущёв и еврейский вопрос», появившейся в эмиграционном журнале Бунда (партия еврейской секции меньшевиков) — уже упомянутом «Социалистическом вестнике». Мы, процитировав, просто расшифруем содержание этой публикации.

«Киев был освобождён 6 ноября 1943 года. Во главе немедленно восстановленного правительства Советской Украины стал Хрущёв, совмещавший эту должность с должностью первого секретаря ЦК Компартии Украины. Перед только что восстановленной на освобождённой территории Советской властью встала альтернатива: либо вступить в открытую борьбу с нежеланием народа видеть в партийно-государственных органах возрождение власти евреев, либо закрыть глаза на явно недоброжелательное отношение населения к евреям».

Сохранилось свидетельство видной польской коммунистки-еврейки Мары Хельминской (настоящее имя — Ружа Годес!. проживавшей в Киеве «по арийским бумагам» весь период немецкой оккупации и остававшейся там ещё около года после освобождения Украины. В ноябре 1944 года она приехала в Москву и в собрании редакции Польского Бюро Печати подробно рассказала о пережитом в Киеве. Участвовавший в этом собрании польский журналист, еврей по национальности, Леон Ленсман, в 1946 году уехавший в Польшу, а позже во Францию, поведал об этом израильской и американской прессе. В последние годы своей жизни Мара Хельминская руководила

Польским Обществом культурных связей с заграницей. В книге Ленсмана «Трагедия евреев в СССР» приводится рассказ Хельминской-Годес о киевских событиях 1943-1944 годов, о которых Ружа Годес сама напомнила Ленсману в 1955 году, когда он навещал её в онкологическом институте.

Хельминская до войны Несколько лет просидела в польской тюрьме—за коммунистическую деятельность: во время оккупации она была связана с подпольем. Сразу после освобождения Киева Хельминская-Годес была принята в секретариат Хрущёва. Через некоторое время выяснилось её еврейство— она сама указала свою настоящую национальность в анкете,— и её уволили. Влиятельные друзья, к которым обратилась Хельминская, сообщили ей, что имеется секретная инструкция, запрещающая принятие евреев (лиц, открыто указывавших свою национальность в анкетах и имевших еврейские фамилии) на ответственные должности по всей Украине. Хельминская была потрясена и обратилась лично к Хрущёву. Разговор с Хрущёвым принял напряжённый характер. Хельминская разрыдалась. Хрущёв сказал: «Я понимаю, вы как еврейка рассматриваете этот вопрос с субъективной точки зрения. Но мы объективны: народ ненавидит евреев. Я думаю, для украинских евреев было бы лучше не возвращаться сюда. Мы не заинтересованы в том, чтобы народ толковал возвращение Советской власти как возвращение евреев. Мы здесь на Украине. Понимаете вы? Здесь Украина». Затем Хрущёв добавил: «Я могу вернуть вам анкету. Напишите без упоминания о еврейском происхождении. Воспользуйтесь (фальшивыми) документами, по которым вы чистокровная украинка».

Что означал такой совет Хрущёва? — Это был не компромисс. Всё обстояло гораздо серьёзней.

В конце марта 1944 года в Киеве произошёл следующий случай. Офицер Красной Армии, украинец, встретил на улице другого офицера — еврея, грудь которого украшали множество орденов и медалей. Украинец-офицер возмутился: «Где ты достал эти медали, жид? Наверное, купил на базаре». Он попытался сорвать награды с груди офицера-еврея. Завязалась драка, во время которой еврей застрелил украинца. В городе распространились чрезвычайно тревожные слухи. Для предотвращения народных волнений власти устроили торжественные похороны, в траурной процессии участвовало начальство с Хрущёвым во главе. Однако коммунистам, продемонстрировавшим свою скорбь по поводу трагической гибели офицера-украинца. не удалось погасить возмущение. Сейчас же после похорон толпа бросилась к дому, в котором жил офицер-еврей, выволокли на улицу его жену вместе с ребёнком и тут же убили, потом бросились громить дальше, причём возбуждение приняло резко антисоветский характер.

Существовали очень и очень серьёзные причины, побудившие Хрущёва быть предельно откровенным в случае с Ружей Годес, скрывавшей свою национальность сначала в Польше, потом по совету Хрущёва и в СССР. Украинское население Киева отомстило за убийство офицера-украинца. И представители коммунистических властей, формально возглавившие похороны убитого, прекрасно отдавали себе отчёт, что не только в Киеве и не только в ноябре 1943-го русские, украинцы и белорусы очень хорошо понимали, что Советская власть есть по сути своей власть иудеев, поработивших великую христианскую страну в октябре 1917-го.

В Кремле, в каждом обкоме и райкоме Советского Союза это знали; знали и то, что Советская Армия, освобождавшая родную землю от захватчиков, реально, в своём большинстве, представляла собой русскую армию, вернее, могла в одно мгновение превратиться в русскую армию. И это не могло не тревожить властителей покорённой России—СССР.

Потом, после войны, Хрущёв мог поучать рабов Страны Советов: «Известно, что враг стремился во что бы то ни стало уничтожить колхозы (но почему-то "враг" не отменил колхозов на оккупированных территориях.— Н.С.). И ему удалось сильно подорвать экономику советской деревни. Но он не смог убить у наших людей веру в колхозы {1), — говорил Хрущёв.— не смог поколебать в массах советского крестьянства преданности колхозному строю (?). Крестьяне убедились в выгодности колхозов и поэтому сразу же после освобождения от немецко-фашистского ига взялись за восстановление колхозного хозяйства»1 (естественно, под чутким руководством ВКП(б).—Я. С.).

Потом Хрущёв будет беспощадно расстреливать народные демонстрации в Тбилиси (1956 г.), Темир-Тау (1959 г.), Новочеркасске (1962 г.). Но тогда, в годы войны, коммунистам приходилось действовать более гибко.

Впрочем, это ещё не всё. Перипетии curriculum vitae Хрущёва обретают определённость, если знать, кем на самом деле был Никита Сергеевич Хрущёв. Эти сведения очень трудно найти, потому что придя к власти Хрущёв сразу же затребовал своё личное дело, — и очень многие документы исчезли навсегда. И всё-таки некоторые — и очень важные — свидетельства существуют. Человек, вошедший в историю СССР как «Никита Сергеевич Хрущёв», происходил из еврейской семьи: его отец —Соломон Перлмуттер. Это и есть его настоящая фамилия. Данные сведения сообщает авторитетное энциклопедическое издание Испании: Sopena (Madrid. Т. 5. С. 4801).

Надо сказать, Хрущёв довольно часто высказывался по так называемому «еврейскому вопросу». В начале мая 1956 года в Москву по приглашению Советского правительства приехала делегация Французской Социалистической Партии. Делегацию возглавлял генеральный секретарь партии Коммэн. Имели место три продолжительных совещания с представителями ЦК КПСС. На вопрос о существовании в СССР антисемитизма Хрущёв ответил следующее: «Мы не антисемиты. Взгляните на Кагановича. Он занимает очень высокие посты, а он еврей. Или вот наша милая переводчица Лидия Фактор, которая так хорошо переводит. Да и у меня внук полуеврей. Мы боремся с антисемитизмом»2.

С ещё большей определённостью Хрущёв высказался тремя месяцами позже, в беседе с делегацией канадских коммунистов. приехавших в Москву для выяснения ряда вопросов, возникших на Западе в связи с XX Съездом КПСС. Замечательно,

'История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941— 1945. В 6-ти тг. Т. 5. М.: Воениздат, 1963. С. 407.

:Цит. по: А. Дикий. Евреи в России и СССР. Новосибирск, 1994. С. 493-494.

что делегация Канадской Прогрессивной Партии имела специальное поручение: добиться от Советского правительства ясности в еврейском вопросе. ЦК для беседы выделил трёх членов с Хрущёвым во главе. Последняя встреча продолжалась около двух часов, и темой был исключительно «еврейский вопрос». Почти всё время говорил Хрущёв. Канадских коммунистов представлял Солсберг. Он так суммировал содержание речи Хрущёва: «Хрущёв отверг — как клевету против него и против Партии — все упрёки в антисемитизме. Он перечислил рял имён советских евреев, занимающих высокие посты в Советском Союзе. Он упомянул даже о своей невестке-еврейке».

Впрочем, нет надобности повторять всё, что Хрущёв говорил множество раз, —как, например, в беседе с корреспондентом парижской газеты «Фигаро» в марте 1958 года Сержем Гусаром (интервью появилось в «Фигаро» 9 апреля 1958 г.). Однако никогда и нигде Никита Сергеевич Хрущёв не говорил всей правды. То, что Хрущёв-Перлмуттер был евреем, объясняет довольно многое в жизни и карьере этого человека, который в двадцатые годы выступал на стороне Троцкого, в тридцатых стал верным сотоварищем Сталина и возродил в послевоенной России многое из эпохи террора 1917-1938 годов.

При «товарище Хрущёве» осуществлялись поистине военные проекты уничтожения страны, такие, как «целина» и возвращение системы удушающих крестьянство налогов. Именно в годы его правления были расстреляны демонстрации людей, выражавших недовольство политикой хозяйствования: в Тбилиси, Темир-Тау, Новочеркасске. Помимо уничтожения частных хозяйств на селе и целинной авантюры, Хрущёв-Перл-муттер прославился «хрущёвками». Это был впечатляющий авангардный проект — спецпроект по социализации десятков миллионов «трудящихся»—рабские жилища социалистического рая должны были послужить действенным средством изменения психики человека, мощнейшим фактором в метаморфозе социального сознания людей. «Хрущёвки» — ещё одна заслуга Хрущёва и его единомышленников, уничтожавших Россию Хрущёв действовал по чётко определённому принципу: «бытие определяет сознание»,— и они, кровавые слуги Революции.

изменяли наше бытие, совершая превращение человека разумного в покорного строителя «светлого будущего».

Именно при Хрущёве в послевоенное время появляются многочисленные произведения литераторов, пропагандировавших по заданию КПСС идеи неуклонной социализации. В 1954 году была опубликована повесть Владимира Тендрякова «Не ко двору». В этой повести крайне резко, как нечто отвратительное, обличался передовик-колхозник за то, что хотел получить от колхоза плату за свой труд. Так было положено начало заданной партийным руководством линии, как тогда говорили, на «беспощадное бичевание пережитков собственничества». По этой повести Тендрякова был снят фильм «Чужая родня», в 1956 году обошедший экраны кинотеатров Советского Союза. Тот же Тендряков во времена того же Хрущёва сочинил другую программную повесть шестидесятых «Чудотворная». Через два года антирелигиозная повесть воплотилась в антирелигиозный фильм, ибо кино, как это стало известно советским людям благодаря тов. Ленину, самый действенный, а значит, и важный вид искусства. Одноимённый с повестью фильм о вреде религиозных пережитков тоже демонстрировался по всей стране.

Не должно думать, что в начале шестидесятых виновником очередного этапа перманентной советизации России был лично Хрущёв. Но должно отчётливо понимать, что Хрущёв-Перлмуттер был одним из идейных строителей Социализма; в отношении России и её народа это означало одно: уничтожение. Многие документы из личного дела Хрущёва-Перлмут-тера бесследно исчезли. Но что-то всё-таки сохранилось, как, например, телеграмма, отправленная Хрущёвым Сталину из Киева в 1938 году. В то время Хрущёв занимал пост первого секретаря ЦК КП(б) Украины. Эта телеграмма представляла собой своего рода жалобу, адресованную вождю Страны Советов. Вот самые важные строки из неё: «Украина ежемесячно посылает 17-18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более 2-3 тысяч. Прошу Вас принять срочные меры!»122

Мало кто знает, что печально известный «план реконструкции Москвы» разрабатывал и проводил в жизнь... Хрущёв-Перлмуттер. Сотни взорванных храмов, тысячи уничтоженных памятников русской культуры, снос храма Христа Спасителя— всё это вехи директивного плана, под которым стояли имена трёх его авторов: Хрущёве (Перлмуттера), Лазаря Моисеевича Катано®™ и Сталина (Джугашвили). На Сталина была возложена честь санкционировать смертный приговор русской культуре Идеологическое кураторство проекта доверили Кагановичу: практическую реботу выполнял Хрущёв.

Ещё® 1921 году (13 июшя) главная газета советских коммунистов «Правда» в програллгмной статье с предельной откровенностью констатировала: «Тем, кто нас заменит, придётся строить на ривалинах, среди влёртвой тишины кладбища». Сталин, Каганоея, Хрущёв, олицетворявшие новую эпоху в истории страны, имение когорту Ленина, Троцкого, Дзержинского, стали в® главе советского государства и продолжили дело строительства Социализм » России. Программа коммунистов о преврИении великой христианской державы в «кладбище», как о wm свидетельствуют годы революционного террора, коллективизации, репрессий и наконец войны, выполнялась.

Так с№ко же потеряли Россия за 1941-1945 годы?—Семь миллион®», как о том говорило Советское правительство при Сталине’ Или 20 миллионов, как власти утверждали в годы хрущёвской эпохи? Или же 26,5 миллионов — по осторожным статистическим подсчётам иачала девяностых?

Обличая А. Солженицына, написавшего о 44 миллионах погибших ® ту войну, В. Кскжинов изрёк: «Полнейшая абсурдность эн* цифры (44 миллиона не цифра, а число.— Н. С.) совершенно очевидна», — сопровождая свою сентенцию статистически®* доводами, которые заключаются в том, что «в начале 1941 года население составляло, как выяснено в последнее время посредством тщательнейших и всецело достоверных подсчёт®- 195,3 млн. человек, а в начале 1946 года людей старше или лет в стране ивлелось всего лишь 157,2 млн., таким образом, исчезли 38,1 млн- из имевшихся в начале 1941-го. Утрата, иечно, огромна - 19,5% — почти каждый пятый из

населения 1941 года». Потом уважаемый писатель-историк, гордившийся тем, что в комсомол вступил «только» двадцати лет от роду, делает вывод, что «даже и эти 38,1 млн. "исчезнувших" людей нельзя отнести к жертвам войны, ибо ведь и в 1941-1945 гг. люди продолжали уходить из жизни в силу "естественной" смертности»... Такой статистический приём, похоже, понадобился только для того, чтобы не учитывать «военную» смертность среди родившихся в 1941-1945 гг. Итак, куда же делись эти десятки миллионов русских людей? — Ответ, вопреки тов. Кожинову, чрезвычайно прост. — Туда же, куда и десятки миллионов исчезнувших за 1917-1941 гг. Гигантские людские потери России во Второй Мировой —это жертвы Великой Отечественной, потому что эта, Отечественная война началась Великой Октябрьской революцией. Отечественная война идёт и сейчас, — о чём свидетельствуют масштабы убыли русского населения в демократическую эпоху «преобразований»...

Но для «честного» историка Кожинова это неведомо, — так же, как и неведомо покаяние. Зато он всё, абсолютно всё знает, потому что войны—как это твёрдо заучил студент В. Кожинов, сидя в аудитории МГУ,— это объективная необходимость, а посему «Революция ш или иначе была "делом" России в целом и потому проклшшъ её (т. е. революцию) — значит в конечном счёте проклинать свою страну вообще».

Здесь необходимо сделать одно уточнение: В. Кожинов в своей работе «Россия. Век XX», как это ни покажется на первый взгляд странным, предстаёт последовательным защитником Советской власти, Сталина и даже Ленина1. При этом Кожинов бичует В. Солоухина не только за его критику политики русского геноцида, олицетворением которого был В. И. Ленин, но и за то, что Солоухин (в книге «При свете дня») упомянул о «соотношении евреев к неевреям» в высших инстанциях советского государственного аппарата.—А это, по Кожинову, наведшему точнейшие справки в советской Энциклопедии «Великая Октябрьская Социалистическая Революция» (М., 1987. С. 381),

'Россия. ВекXX. 1901-1939.М., 1999. С.213-216.

жестокая неправда, так как упомянутое «энциклопедическое» издание честно указало, что в первом Совете Народных Комиссаров был только один еврей—Троцкий...

Если верить «Энциклопедии» и В. Кожинову, тов. Ленин (Бланк) — председатель Совета Народных Комиссаров; Лурье (Ларин), возглавлявший Высший Экономический Совет в первом Совнаркоме; Шлихтер — комиссар по восстановлению. Ландер—комиссар госконтроля, Кауфман — комиссар государственных земель, Шмидт — комиссар общественных работ. Книггсен (Е. Лилина) — комиссар общественных снабжений. Шпицберг—комиссар вероисповеданий, Апфельбаум (Зиновьев) — народный комиссар, Анвельт — комиссар общественной гигиены, Володарский (Моисей Маркович Гольдштейн) — комиссар печати, Штейнберг — комиссар юстиции, Урицкий Моисей Соломонович — комиссар по делам о выборах и т.д. и т. д. — всё это, по «энциклопедии» и глубокому убеждению «патриота-историка» В. Кожинова,—вовсе не евреи, а русские люди...

Но может быть, первый состав Совнаркома был всё-таки принципиально иным? Как известно, в только что созданный в октябре 1917-го Совнарком входили Ленин, Троцкий, Рыков, Ногин, Ломов, Сталин, Крыленко, Дыбенко, Милютин, Шляпников, Теодорович, Глебов-Авилов, Антонов-Овсеенко и Луначарский. Очень странно, что даже Шафаревич в своей оценке национального состава этого органа Советской власти говорит, что состав первого Совнаркома «даёт другую картину», то есть фактически соглашается с Р. Пайпсом, утверждавшим: «Троцкий был в Совнаркоме единственным евреем»123.

Вряд ли Шафаревичу, по крайней мере на момент написания им «Трёхтысячелетней загадки», не было известно, что Ленин (Бланк), Троцкий (Бронштейн), Сталин (Джугашвили). Луначарский (Мандельштам), Крыленко (Аарон Брам), Теодорович были евреями: шесть человек из четырнадцати. Если учесть активных пособников мессианской идеи, контролируемых жёнами-еврейками (таких, как Рыков), и обширный слой революционеров с русскими фамилиями (самого разного происхождения), но в чьих жилах текла еврейская кровь, —таких, как Антонов-Овсеенко, то и первый Совнарком даёт всё ту же хорошо известную «картину». И именно эту, а не «другую картину» население России видит и поныне — от дикторов телевидения до высот административной власти, руководителей промышленности и управленческого аппарата страны.

При более внимательном изучении чисел, которыми оперирует «историк-патриот», вдруг выясняется, что Кожинов опирается на «Историю военных потерь»,— труд Б. Ц. Урланиса, тоже незаурядного «историка — и настоящего советского патриота», который в своей книге ничтоже сумняшеся приводит как объективные данные в последней инстанции, не требующие какого-либо документированного подтверждения, «точнейшие» сведения о потерях войны — из статей «Правды», «Известий» -и выступлений тов. Сталина124. Б. Урланис, столь высоко ценимый В. Кожиновым в качестве историка, исповедует коммунистическое мировоззрение. Спустя шесть десятилетий после нападения Германии на СССР сентенции Урланиса звучат как сознательная ложь: «Вторая Мировая война возникла в результате стремления империалистических держав к новому переделу мира. Особенной агрессивностью отличался германский империализм... Прежде чем броситься на СССР, Гитлер решил захватить страны Западной Европы... Героическая Советская Армия и весь советский народ под руководством Коммунистической партии одержали всемирно-историческую победу...»125 и т.д. и т.п.

Б. Урланис восстанавливает версию КПСС — о всемирно-исторической победе и двадцати миллионах погибших советских людей. В. Кожинов отнёсся с полным пониманием и поддержал коллегу, не преминув «лягнуть» С. Максудова — «необъективного» (по Кожинову и Урланису) историка, осмелившегося утверждать (документально аргументируя), что потери

России в Великой Отечественной составили по крайней мере не менее двадцати пяти миллионов.

В качестве своего символа веры — credo его, «кожиновской Истории» — «исследователь», отождествивший Революцию и Россию, которого почему-то провозгласили «русским патриотом» (хотя, как водится, и с еврейской женой), пишет, завершая свой объёмистый труд «Россия. Век XX», доставивший ему лавры «патриота России»:

«История неопровержимо свидетельствует, что со временем общественные формации неизбежно сменяют друг друга в любой стране, и только те, кто не читали ничего, кроме пропагандистских книжек (судя по всему, для Кожинова и Евангелие—лишь "пропагандистская книжка". — Н.С.), воображают, что представление об этой смене формаций — некая собственно "марксистская" идея. Не надо погружаться в какие-либо идеологические доктрины, дабы установить, что в истории человеческого общества время от времени совершаются коренные перевороты и что этот факт давным-давно осознан людьми.

Естественно, что любая такая перемена вызывает непримиримое сопротивление у более или менее значительной части населения, и, если события не всегда доходят до жестокой трагедийности, острейший драматизм при переходе от старого к новому неизбежен. А если в обществе есть достаточно большие группы людей, страстно стремящихся заменить существующий строй новым, дело с необходимостью оборачивается трагедией.

Сейчас, повторяю, многие ставят вопрос: а стоит ли вообще устраивать революции? Вопрос этот, прошу прощения, по существу совершенно детский... История человечества (как история и любого народа, и отдельной личности — уже хотя бы в силу неизбежно ожидающей её смерти) есть, помимо прочего, явление глубоко трагедийное. И революции, или, скажем более обобщённо, коренные перевороты, совершающиеся время от времени в человеческой истории, как раз и обнажают с наибольшей остротой и мощью присущую ей трагедийность.

Вера в возможность создания земного рая возникла, вероятно, не позднее веры в загробный рай. И по сути дела, эта вера и есть стержень и основа "революционного сознания" (ещё одно философское "сальто-мортале" патриота Кожинова, изящно внедряющего масонскую доктрину исторического диамата в умы "мыслящих патриотов",—Я. С), которое способно оправдать самые тяжёлые или даже вообще любые жертвы. (Что, к слову, и делает в последней, программной главе своего опуса "патриот Кожинов", умудрившийся ни разу на сотнях страниц рассуждений "о России" XX века не упомянуть о Боге, Христе и православии русского народа,—Я. С.)

Вот истинное сознание революции, революции, которая есть феномен мировой истории...

Представление о революции, которое изложено, сложилось в моём сознании...»126—Так завершает изложение идеологической парадигмы, канонизируя Мировую Революцию, историк В. Кожинов. И надо ли пояснять, что эта теория свидетельствует не только о том, что покойный «патриот» не был христианином, но и что его труд является «научной» пропагандой антихристианской трактовки истории России, причём не только эпохи XX века. — В этой связи бунинская фраза из «Окаянных дней» звучит очень актуально: «А сколько дурачков убеждено, что в российской истории произошёл великий "сдвиг" к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому!»127 Относительно же Второй Мировой—Великой Отечественной универсальный специалист по проблемам отечественной истории «патриот» В. Кожинов торжественно изрёк: «Победа как бы целиком и полностью оправдала Революцию»128.

В 1850 году Маркс в своей работе «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» написал: «Революции—локомотивы истории». В 1999 году патриот В. Кожинов на страницах историософского опуса «Россия. Век XX» доказывал ту же самую идею. И для одного и для другого — все дороги ведут к Революции.

Впрочем, Кожинов не одинок в своих трудах—апологии революции в России. Знакомство с произведениями историков, разрабатывающих в наше «свободное» время тему «Церковь и война», свидетельствует о том, что в той или иной степени книги, вышедшие из-под пера Шкаровского, Поспеловского. Фомина, объединяет одна идея: якобы существовавшей гармонии между Русской Православной Церковью и Советской властью,—союза, будто бы возникшего во время войны на почве русского патриотизма. Дабы не быть голословным, возьмём самое солидное в этом ряду издание: книгу С. Фомина «Страж дома Господня». Фомин, все силы посвятивший оправданию «священного союза» Советской власти (формы революционной власти) и иерархов Русской Православной Церкви, привёл как подтверждение истинности такой трактовки тютчевские строки:

Союз их кровный, не случайный,

И только в роковые дни Своей неразрешимой тайной Обворожают нас они.

С. Фомин патетически восклицает: «Но была Победа. Наша Победа! Неизмеримо выше той, военной. И причина её была одна: в покаянном пребывании России у ног Спасителя и исполнении Его заветов и прежде всего любви к ближнему...»129 Затем следует длиннейшая тирада из нанизываемых цитат Писания, которая, по мысли С. Фомина, должна заворожить читателей и заставить их принять «молитвенное» резюме автора «Стража дома Господня»: «А потому братий наших гонителей помилуй и пощади...» и т.д. и т. п. По С. Фомину, «гонители наши» Сталин (а значит, и Ленин, Дзержинский, Свердлов. Троцкий и прочие «пламенные революционеры», — Каганович. Булганин, Маленков, Хрущёв... им же несть числа.—Я. С) суть «наши братья».—Поскольку, глубокомысленно рассуждает Фомин, «ведь и в Синедрионе были Никодим и Иосиф Ари-мафейский».

Увы, Фомин не сообщает, что Никодима и Иосифа Арима-фейского изгнали из Синедриона за Христа. По Фомину, «братьями нашими» — тем более и безусловно — предстают

Жуков. Василевский, Чуйков... Это не просто «братья наши», это наши герои, причём не столько Второй Мировой, сколько Великой Отечественной.— Но это по Фомину. А по правде (и документам)—совсем, совсем другое.

Фомин с удивительной доверчивостью и трогательным умилением рассказывает, ка1? «легендарный командарм Чуйков неоднократно заходил в храм Казанской иконы Божией Матери с приделом прп. Сергия Радонежского и молча стоял, возжигая свечи, молясь о победе над врагом»; как «всю войну возил с собой в машине Казанский образ Божией Матери маршал Г. К. Жуков»130; как в 1945 году он вновь зажёг неугасимую лампаду в лейпцигском православном храме-памятнике, посвящённом «Битве народов с наполеоновской армией». С церковной точки зрения это утверждение и безграмотно и абсолютно неверно: православный храм принципиально не может быть посвящён «битве народов»,— православный храм всегда посвящается Богу; освящение же престолов — в честь Господа, Богоматери или святых. Жуков возжёг лампаду «в храме, восстановленном сапёрными бригадами по приказу маршала (что также неграмотно — уже с военной точки зрения.—Я. С). А в конце 1940-х годов, отправленный командовать Одесским военным округом, проезжая Киев, Г. Жуков принёс в храм и попросил оставить в алтаре свою "военную" икону Казанской Божией Матери»131.

Эти «геройские» (по Фомину) поступки-подвиги «маршала Великой Отечественной» на самом деле имеют совсем другую подоплёку. Г. Жуков вовсе не по своей инициативе «приказал» восстановить храм в Лейпциге и «возжигал» лампаду: это было чёткое исполнение маршалом линии Партии и Правительства, по сути — приказа. Так убивали всех зайцев: свободному миру демонстрировалась добрая воля кремлёвских «освободителей Европы», напоминалось об исторической преемственности и «выпускался пар» в собственных, советских войсках.

Когда линия Партии и Правительства изменилась, вернее, всё стало возвращаться в Стране Советов на советские «круги своя», Жуков, вовсе не «отправленный командовать Одесским военным округом», а вышвырнутый с поста министра обороны СССР и сосланный на Одесский ВО, оказавшись на задворках большой советской политики, естественно, очень обиделся, но. отправившись в Одессу, не забыл захватить с собой самое дорогое — чемодан, набитый золотом и бриллиантами (награбленными в Германии), по пути избавляясь от уже не нужных атрибутов минувшей для Партии и Правительства (и для бывшего министра обороны) «церковной» политики.

Точно так же избавился маршал от трёх епископских кресел, которые он утащил ещё до грабежа в «проклятой Германии», во время грабежа в земле многострадальных русинов— Закарпатье. Первое епископское кресло было реквизировано маршалом Великой Отечественной из Свято-Духовского собора г. Черновцы (оно находилось там в период автокефалии Буковинской церкви), это кресло митрополитов Черновицких и Буковинских. Второе кресло было изъято для тов. Жукова из Успенского собора Хотынской крепости (Черновицкая обл.). До жуковской экспроприации оно стояло в церкви Константина и Елены, кафедральном храме викария Буковинского митрополита, епископа Хотынского. В тронном зале усыпальницы румынских королей (г. Куртэ дэ Ардже, Румыния, Трансиль-вания) маршалу Великой Отечественной приглянулось резное епископское кресло — оно стало третьим в коллекции епископских кресел тов. Жукова.

Когда же настали тяжёлые дни опалы, маршал красиво избавился от ставших ненужными седалищ, на которых он до того восседал без всякого смущения. — Ни мысли о Боге, ни «военная» Казанская икона Богородицы, упоминаемая С. Фоминым со товарищи, ни собственная, маршальская совесть ничуть не тревожили «верующего» полководца... Так архиерейские седалища оказались переданы РПЦ, а «военная икона» — в неназванный составителем «православных легенд» С. Фоминым храм «славного града Киева—матери городов Русских».

Если верить составителям мифа о «союзе не случайном», «союзе кровном» — человеческой лжи и неумолимой исторической правды, то получается, что генерал Чуйков, расстреливавший офицеров без суда и следствия и лупивший палкой подчинённых офицеров (в том числе и старших), — перемежал такого рода «военные действия» «молитвами у подсвечника»... — «В. Чуйков расстреливал офицеров, а потом тайно оформлял зто задним числом в качестве решения военного трибунала... РККА была единственной армией, среди воюющих держав, в которой узаконили расстрел своих офицеров (не говоря уже о солдатах) без суда и следствия»132.

Маршал Жуков, гонимый герой Великой Отечественной, тяжко скорбя, уехал в Одессу, по пути передав — подальше «от коммунистического греха» — икону в алтарь неведомого храма,— но так и не смог расстаться с заветным золото-бриллиантовым чемоданом, о чём 10 января 1948 года тов. Абакумов сообщал тов. Сталину: «Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него в квартире, где и находится в настоящее время. Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями...»133

Однако мозаика военно-патриотического союза, составленная С. Фоминым, содержит даже более шокирующие фрагменты толкования великой эпопеи русской трагедии. Фомин кощунственно формулирует своё резюме осмысления войны: «Но вдумайтесь, в 1945-е лето Господне всё, о чём мечтали русские люди за двадцать три года до этого, стало реальностью, кроме обладания Святой Землёй и Царьградом с проливами; но тогда последнее нам было явно не по чину. Остальное же всё (буквально всё!) было даровано нам волей Божией...»134— Отсчитаем 23 года от 1945-го: получаем 1922-й — образование СССР. —И эту дату Фомин называет «временем мечтаний русских людей»?—Большее кощунство трудно придумать.

Что это? Глупость? Вряд ли. Судя по всему, автор апологии «кровного союза» не глуп, но считает глупцами тех, кому адресовал свою книгу—печальное знамение смутного времени конца XX — начала XXI века, России перед вторым пришествием135.

* * *

В постсоветское время вышла весьма интересная книга— сборник документов и статистические данные о военной демографии СССР—«Гриф секретности снят. Потери вооружённых сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах» (М., 1993)136. Труд вышел под общей редакцией генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева. Книга стала многозначительным событием,— она свидетельствовала не столько о том, что советская историография закончила своё существование, сколько о том. что правда, которую «наконец-то» могли узнать люди, представляет собой разрешённую и одобренную версию, — то есть полуправду, которая должна была закрыть мучительные вопросы и снять проблему. «В результате обобщения и анализа всех источников было определено, что в годы войны пропало без вести и попало в плен 4 559 000 советских военнослужащих»137.

Куда же исчезли ещё более миллиона человек, о которых сообщают зарубежные публикации, в том числе и русские, говоря о 5 750 000 попавших в плен и пропавших без вести? «Гриф секретности...» уверяет, что немцы брали в плен и гражданское население, включая и партизан, направляя людей в лагеря для военнопленных. За их счёт, полагают специалисты под управлением генерал-полковника Кривошеева, и появились «добавочные» 1,2 млн.

На самом деле происходило следующее: до 1943 года советские власти, освободив от немцев территорию, собирали военнообязанное население и, часто без какого-либо оружия, даже не переодев этих людей в военную форму, гнали в бой. Логика эгих кошмарных решений была очень проста: побывавшие в оккупации не заслуживали доверия Советской власти, они не могли быть действительно бойцами, готовыми сражаться — «за нашу Советскую Родину!». Поэтому их просто посылали умирать—«за нашу Советскую Родину». Именно так было, например, в харьковском наступлении в мае 1942-го. Таких наскоро мобилизованных смертников настоящие солдаты называли «воронами» (по тёмной гражданской одежде и штатскому восприятию войны). В бою «ворон» вооружали лопатой, штыком, редко — винтовкой, которой нужно было ещё научиться пользоваться. Если такой боец-«ворона» не погибал в первом же бою, то, как правило, оказывался в плену, доставляя немцам немалое затруднение: кем считать этих «штатских солдат»?

Поступали так: если «ворона» был наголо под машинку стрижен или же имел винтовку — такой «боец» считался партизаном и попадал в разряд военнопленных. Иногда на первых порах «ворон», попавших в плен, немцы просто выгоняли, предоставляя идти на все четыре стороны. Но вот что характерно: сведений о том, чтобы в разряд военнопленных попадало значительное число гражданских лиц, нет ни в советских исторических источниках, ни в советской мемуарной литературе, рождённой советскими военачальниками.

Относительно численности безвозвратных потерь СССР в войне 1941-1945 гг. статистика официальных инстанций (как в СССР, так и в современной России) вызывает, мягко говоря, удивление. «Благодаря» запутанности ситуации, сложившейся отнюдь не случайно усилиями советских и российских военных историков, вопрос требует объективного исследования, тем более что основания для реальной статистики безвозвратных военных потерь СССР за 1941-1945 гг. существуют.

Как уже упоминалось, сталинская статистика гласила о семи миллионах убитых и погибших советских граждан (военнослужащие РККА и мирное население). При Хрущёве настал удобный момент — полуправдой скрыть правду, при этом всё объяснив «сталинизмом». После XX Съезда КПСС режиссёры советской политики дали курс на двадцать миллионов. Краткий период демонтажа советской системы и превращения СССР (через СНГ) в «демократическую» Россию обусловил возможность публикаций независимых историков. В 1989 году журнал «История СССР» (№ 2, март—апрель) поместил на своих страницах работу демографа В. И. Козлова «О людских потерях Советского Союза в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов».

Это было расценено как опасный сигнал, и в 1993 году появился свод данных, представленных Министерством Обороны РФ—упомянутый «Гриф секретности снят» (ред. генерал-полковник Г. Ф. Кривошеев). Составители этот справочника оперировали следующими числами: погибшие советские военнопленные — 1 400 000 (на самом деле — 3 300 000). Потери 1941 года оцениваются в 3 137 673 (в действительности только пленными РККА в 1941 году потеряла 3 700 000); кроме того, советская военная статистика не учитывала погибших раненых, брошенных при отступлении (по крайней мере, эти данные не публиковались). Общие военные потери советских вооружённых сил за 1941-1945 гг. (вместе с пограничными внутренними войсками) означены 8 688 400 убитыми и погибшими.

В 2003 году вышло исследование И. А. Дугаса и Ф.Я.Черо-на «Советские военнопленные в немецких концлагерях (1941-1945)». По поводу «снятого грифа секретности» потерь СССР они пишут: «Это очень заниженная цифра. Авторы ["Грифа секретности"] не утруждают себя документальными подтверждениями и ссылками на источники. Сведения справочника находятся в противоречии с документами Вермахта, работами зарубежных историков и материалами Нюрнбергского процесса. Авторы ограничиваются указанием на то, что их сведения получены в результате тщательного исследования архивов Германии и Центрального архива МО РФ. Иначе говоря, предлагают верить им на слово»1.

'И.А.Дугас, Ф.Я.Черон. Советские военнопленные в немецких концлагерях (1941-1945). М., 2003. С. 301.

Механизм получения нужных чисел демонстрируют «достоверные» данные, приводимые в сборнике МО РФ о вернувшихся из немецкого плена. В «Грифе секретности» это 1 863 000 человек. Как получили это число?—Из немецких источников известно, что на 1 января 1945 года в лагерях содержалось ->38 287 советских военнопленных (к моменту капитуляции— несколько меньше). Как тогда могли вернуться из плена 1863 000, т. е. вдвое больше, чем было? Очень просто: попавших в распоряжение СМЕРШ «хиви»1, добровольцев, казаков, солдат и офицеров РОА и национальных легионов назвали «вернувшимися из плена советскими военнопленными», хотя военнопленными они как раз не были, так как выбрали борьбу против Советской власти. Это и есть таинственные 936 000 (на деле их было больше миллиона)—«власовцы».

Однако и это число не учитывает погибших на фронте, расстрелянных при пленении на месте, расстрелянных после репатриации и по прибытии в места заключения. Но как получены «разрешённые» 936 000?—Составителями «Грифа секретности» была изобретена странная таблица «работающих и неработающих пленных». «Неработающие» — это и есть исчезнувшие— «власовцы». Причину статистических махинаций понять нетрудно—до сих пор нельзя обнародовать факт: в победном сорок пятом на восточном фронте против Красной Армии воевало более миллиона бывших граждан «родины Социализма». Эти приговорённые к смерти (и Страной Советов, и III Рейхом) бились за Россию, наверное зная, что им суждено умереть.

По «снятому грифу секретности» общая численность прямых людских потерь СССР за годы войны—27 млн. Это число «почему-то» фактически совпадает с данными, полученными осторожным в своих подсчётах Максудовым — 26,5 млн. Итак, истина всё-таки была найдена коллективом генерал-полковника Кривошеева?—Ответом служит рассказ Ф. Сетина, исследовавшего проблему потерь СССР во Второй мировой войне по документам главного российского военного архива:

«С начала официальной гласности стали рассекречиваться по крупицам некоторые архивы, и я несколько лет периодически работал в Центральном архиве министерства обороны в Подольске. Гласность там понимается по-своему. Получив, после продолжительных хлопот, пропуск в архив, я должен был пронумеровать страницы общей тетради определённого формата, прошить её, запечатать ручной печатью и выписки делать только в ней.

Горе тому хитрому смельчаку, кто попытается что-нибудь записать не в засургученной тетради, а на отдельном листке. Это обязательно заметит постоянно наблюдающий за нами дежурный, бумажка тут же будет конфискована, а нарушитель лишён права пользоваться архивами. Но это ещё не всё. Если между пожелтевшими страницами, заполненными выцветшими чернилами, удастся обнаружить что-либо важное, способное пролить свет на белые пятна войны, то бдительные цензоры, которым я должен отдавать свою тетрадь по окончании срока работы, вырежут ножницами эти строки или покроют толстым слоем несмываемой чёрной туши, а потом через несколько недель или месяцев мне возвратят тетрадь в военкомате по месту жительства, куда я должен систематически звонить, справляясь, не получили ли они её. Вот почему так трудно, а скорее всего просто невозможно нарисовать не только картину войны, но и отдельного даже небольшого сражения на основе сведений, пропущенных через несколько цензурных фильтров. 4

Однажды, накануне обеденного перерыва, из отдельного читального зала, отгороженного от нас глухой стеной, вышла группа молодых людей. В этом зале работали люди с особо секретными документами.

Как потом выяснилось, это были офицеры Генерального штаба, в большинстве полковники, симпатичные, широко образованные и культурные, знающие себе цену. Как офицер в отставке и фронтовик, я потянулся к ним; в столовой, в курилке или комнате отдыха то и дело включался в общую бесед) с коллегами. Из обрывков разговоров я понял, что они занимаются подсчётом безвозвратных потерь наших войск за время войны, для чего просматривали все архивные фонды, имеющие к этому отношение. Как мне сказали, предыдущая группа высчитала цифру более чем в тридцать миллионов. "Наверху" эту цифру не приняли. "Слишком много", —сказали. И сформировали новую группу»138.

В последнее время бЬё чаще звучат голоса историков, призывающих честно разобраться с белыми пятнами военной статистики. Доктор исторических наук А. Мерцалов в своей статье «Горький дым» пишет: «Генштаб РФ издал специальную книгу "Гриф секретности снят". На первый взгляд она производит впечатление добротного исследования с большим количеством таблиц и документов. На деле же это ещё одна попытка исказить историю войны под прикрытием "официального" статуса. Предприняты титанические усилия увеличить потери немцев и максимально занизить потери Красной Армии, добившись благоприятного соотношения боевых потерь один и три десятых к одному с немецкой стороны. Делают это так.—Берут все потери Вермахта на всех фронтах со всеми союзниками, добавляют к ним военнопленных, в том числе и мая 1945 года, и "переносят" их на Восточный фронт. Одновременно из истории Красной Армии вычёркивают операцию "Марс" и другие крайне неприятные сюжеты. Манипулируя цифрами, занижают потери фронтов. Опускают потери партизан, подпольщиков и ополченцев. Таким путём пытаются доказать превосходство советских генералов...»139

Так вырабатывалась «удобная» статистика, косвенно опирающаяся на оценочные результаты осторожных демографов, работавших с ориентацией на 25 млн. или на чуть большие показатели прямых безвозвратных потерь. Вторая группа военных статистов сработала много лучше — «как надо», и «гриф секретности был снят» — на уровне 26,5 млн. На самом деле потери России в Великой Отечественной на этапе Второй Мировой (22 июня 1941 — 9 мая 1945) составили 40 миллионов (или несколько больше). Эти результаты приводит в своей публикации демограф В. И. Козлов

Дугас и Черон, проанализировав статистические концепции демографических потерь России в Великой Отечественной войне, приходят к выводу: «Все или почти все специалисты-демографы и историки считают цифру в 20 миллионов заниженной и необоснованной. Примером может служить статья демографа В. И. Козлова. Она привлекает внимание основательностью рассуждений и правдоподобностью выводов. Учёный пользуется опубликованными данными переписей населения, со вполне обоснованными поправками для ряда компонентов, включая смертность военнопленных, и делает вывод, что демографические потери, непосредственно связанные с войной, составляют 40 миллионов человек140 141. Козлов пишет: "Трудно разделить более или менее точно общую сумму этих потерь в 40 миллионов человек на воинские потери и потери среди мирного населения... Как те, так и другие свидетельствуют не только о беспримерной готовности людей отдать свои жизни для победы над врагом, но и о безжалостном отношении к ним Сталина и сталинистов"».

Почему же все эти годы правду скрывали? Почему правду скрывают и теперь?

Потому что война продолжается...

ГЛАВА V.


| Вторая Мировая. Великая Отечественная. Том 2 |







Loading...