home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement




От штаба кавказской армии

За 3 сентября

В приморском районе перестрелка.

На ольтинском направлении в районах Христаспора и Веза удачные поиски наших разведчиков. В дутахском направлении столкновения наших разъездов в районах Ширван-Шейк и Мишван с турками.

В Ванском районе перестрелка нашей конницы с турками у селения Застан и горы Келереш.

На остальном фронте без перемен.

За 4 сентября

На приморском, ольтинском и дутахском направлениях удачные действия наших разведывательных частей.

В Ванском районе столкновения нашей конницы с бродячими шайками курдов к востоку от Бегрикала.

На остальном фронте без перемен.

«Столичная Москва», 5 сентября 1915 г.

На следующее утро отряд Анненкова, пополнившийся на четыреста шестьдесят семь нижних чинов и семь офицеров, готовился к выходу в рейд. Остальные освобожденные пленные под командой капитана Радзиевского собирались идти в противоположную сторону. Они уже построились в колонну по четыре и ждали только приказа к маршу.

Анненков, Крастынь, Львов и Дубасов последний раз беседовали с Радзиевским.

– Значит, лесом до Вавиорки, а там держите строго на восток. Выйдете к Новогрудку, если, конечно, он еще наш…

– Не советую ввязываться в драки, – сказал Анненков. – Патронов у вас – по пятидесяти штук на ствол, этого на хороший бой маловато. Да три сотни вообще безоружных, с лопатами и кирками. Так что, если встретите что-то совсем небольшое – взвод там или неполную роту – режьте всех без сомнения. Заодно и довооружитесь. А вот с подразделением большей численности – не советую…

– Не советую, съедят[42], – промурлыкал Львов.

Анненков поморщился, но Крастынь подхватил идею штабс-капитана и с жаром поддержал его:

– Вот именно, Петр Юзефович. Беспременно съедят!

Радзиевский еще раз заверил всех, что он учтет все пожелания и предложения, затем отдал честь и через минуту-полторы тысячи человек пришли в движение. Колонна втянулась в лес и скоро совсем исчезла из виду. Некоторое время об ушедших еще напоминали кружащие над верхушками деревьев вспугнутые птицы, но вот пропали и они.

Анненков повернулся к своим офицерам:

– По коням, господа. Пора и нам…


…Через два дня сводный отряд вновь собрался на останках разрушенного хутора. Теперь он насчитывал больше тысячи человек и фактически представлял собой кавалерийскую бригаду. Анненков-Рябинин так и эдак прикинул, просчитал возможности своей маленькой армии и окончательно уверился в том, что пора идти на Ковно – наносить визит в штаб германского Восточного фронта. Для выработки маршрута он и пригласил к себе командиров своих подразделений.

Все собрались в штабном блиндаже, который недавно закончили строить пленные немецкие уланы и гусары. На вполне естественный вопрос штабс-ротмистра Васнецова о том, на кой ляд понадобился есаулу блиндаж, если все равно скоро уходить, Анненков ответил с усмешкой, что ему нужен не блиндаж, а нужно, чтобы пленники убряхтались так, что даже и помыслить не могли о побеге или бунте. С такой постановкой вопроса Васнецов еще не сталкивался, но, поразмыслив, нашел идею глубоко верной. Он даже собрался было заставить драгун своего полуэскадрона заняться чем-то подобным, дабы те не сидели без дела и не натворили чего от скуки, но есаул запретил.

– Если вам и вашим солдатам нечем заняться, то ступайте-ка к штабс-капитану Львову: он вам быстро дело найдет…

Васнецов не ждал беды и ничего плохого в совете Бориса Владимировича не усмотрел, а потому отправился к Львову. И через полчаса уже ползал по грязной земле, проклиная все и вся, а вместе с ним ползали его подчиненные, проклиная своего командира и этого изверга, новоявленного Ирода – штабс-капитана Львова, чтоб у него чирей в интересном месте вскочил!

Ползаньем дело не ограничилось – в арсенале пыток у Львова также имелись занятия рукопашным боем, стрельба навскидку, изучение пулемета и еще много чего такого, что нормальному офицеру и в голову не придет.

Однако всему на свете приходит конец, и после четырех дней интенсивной подготовки Анненков наконец решил, что его бригада готова к активным действиям. Накануне он беседовал об уровне подготовки со Львовым-Маркиным, и тот усомнился в степени готовности бойцов сводного отряда. Но полковник Рябинин в кратких энергичных выражениях сообщил своему товарищу, «что первичная подготовка у бойцов есть, а более глубоким обучением займутся более строгие учителя. Немцы. И нечего мне тут ля-ля…»

Офицеры собрались в блиндаже и расселись вокруг грубо, но крепко сколоченного стола, на котором лежали трофейные немецкие карты. На большой двадцатикилометровке стрелки обозначили маршрут следования, а рядом лежала стопа листов писчей бумаги с разработанными заданиями на марш. Этой работой последние три дня и занимался импровизированный штаб господина есаула, руководство которым он полностью возложил на Львова – в дополнение к прочим обязанностям.

Господа офицеры изучили маршрут, обсудили задание на марш и высказались в том смысле, что можно уже завтра выходить в направлении на Ковно. Общему решению воспротивился только Львов, который всем своим видом показывал полнейшее несогласие с решением командира…

– …Скрытно движемся вдоль дорог, соблюдаем маскировку! – скомандовал Анненков и повернулся ко Львову: – Ну, что там у тебя?

– Проблемка, ваше благородие, – Львов-Маркин характерно почесал нос и поправил несуществующие очки. – С картами у нас проблема. Нет карт на эту местность. На ближайшие пятнадцать кэмэ есть, а дальше – все…

– Совсем нет? – уточнил есаул. – А это что?

И он ткнул пальцем в двадцатикилометровку, в углу которой красовалась пометка GrosseGeneralstab[43].— Это мне мерещится?


– Вот бля… ха-муха! Это – мелкомасштабная карта, господин есаул. Вы б еще по глобусу командовали. Крупного масштаба нет. Напоремся легко: всякую мелочь типа временных дорог, смолокурен, отдельно стоящих зданий в масштабе 1:2 000 000 никто не обозначает…

Анненков помолчал, поиграл желваками…

– Та-а-ак…

– Это еще только половина «так». А вторая половина «так» – припасов у нас дня на три, не больше.

– Считая сегодняшний?

– Увы… Причем основная проблема – с лошадьми. Возимого запаса овса хватит только на сегодня, потом придется переводить на подножный корм…

Анненков-Рябинин снова помолчал, а потом попросил:

– Поройся-ка в памяти, Глеб Константинович – ты же здесь воевал. Крупное имение, латифундия какая-нибудь поблизости имеется?

Теперь пришел черед задуматься Львову. По нему было видно, что он прикидывает и так и эдак, но все никак не может вспомнить ничего подходящего…

– Есть! Есть крупное поместье! – вдруг просиял он. – Поместье Балицких! Правда, не больно-то близко – до него километров сто – сто двадцать будет. Но уж поместье реально здоровенное!

– Вспоминай еще: припасы там найдутся?

– Должны быть. Там одних работников – человек триста, да лошадей, поди, столько же, да еще…

– Достаточно. План нарисовать сможешь?

– Не-а… – Львов огорченно развел руками, – Я там и не был никогда… – Он криво усмехнулся. – Я не люблю пшеков, ты же знаешь…

Рябинин сухо рассмеялся:

– Балы, симпатичные паненки, польская кухня… И от всего этого ты отказался? – он вдруг подмигнул. – Уважаю! Не можешь поступиться принципами. Прямо Нина Андреева[44] … Это, господа, была у нас супруга инспектора гимназии. Мы ее с Глебом Константиновичем имели «счастье» оба знавать… – тут же пояснил он собравшимся.

Никто, кроме есаула, не обратил внимания на Львова, который одними губами, без звука, обозначил: «Ты что плетешь, гад?..»[45]

Крастынь наклонился к Ванценбаху и тихо шепнул:

– Кажется, хорошо, что Петр Юзефович ушел… Могла бы и дуэль быть…

Ванценбах так же тихо ответил:

– Бог с вами, господин полковник, какая дуэль? Это было бы убийство… – он уже успел познакомиться накоротке с учебой Львова и Анненкова и имел счастье наблюдать, как Львов отбивался от троих нападающих, а потому закончил: – Я Бога благодарю, что я – швед. К шведам Глеб Константинович неприязни не испытывает… кажется… Анненков поднял руку, призывая всех к тишине:

– Господа офицеры, мы выдвигаемся к имению Балицких. Васнецов и Черняк со своими отрядами обеспечивают боевое охранение по флангам. Глеб, берешь половину своих, и в передовой дозор. Выступаем в пять ноль-ноль. Вопросы, предложения, дополнения? Нет? В таком случае все свободны. Глеб Константинович, задержитесь…

Зорич, выходивший последним, услышал, как Львов произнес негромко: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…», но не придал этому значения. За штабс-капитаном давно укрепилась слава любителя непонятных слов и выражений, значения которых никому не понятны, а сам объяснять отказывается наотрез…

– Ну, и какого черта я узнаю об этом только сегодня? – поинтересовался Анненков-Рябинин, когда часовой закрыл дверь, оставив их вдвоем. – Что, раньше не мог сообщить?

– А когда?! – окрысился вдруг Львов. – Ты на меня навалил столько, что я скоро, как меня зовут, забуду! Физподготовка новичков – плевать, что у меня рука ранена, работа с оружием – спасибо, что хоть холодняк на себя взял, минно-взрывное дело, и – до кучи! – начальник штаба! Я что – двужильный, или у меня головы две, а ног – четыре?

Анненков молчал, ожидая, пока его товарищ спустит пар, а когда тот слегка успокоился и перестал сердито сверкать глазами, усмехнулся:

– Ты ведь рассказывал, что начальником был. И батареей вроде командовал. И что – каждую пушку бегал лично заряжать и наводить? Или у каждого станка, или что там у тебя было, сам лично танцевал? Ни мастеров, ни бригадиров, ни командиров огневых взводов у тебя не было?

Львов обиженно засопел. А Анненков продолжал:

– Ты, друг дорогой, решил сам все на себя взвалить, а теперь меня винить? Не-е-ет, так у нас любовь не получится. Кто тебе мешал кого-нибудь из своих унтеров и ефрейторов на физуху поставить? Того же Василия Ивановича? Я? А с пулеметами у тебя только ты один работать и умеешь? Ты давай-ка не наговаривай на своих хлопчиков: они у тебя сообразительные и понятливые, а ты их в загоне держишь. Все грудью своей норовишь прикрыть, мать-героиня, понимаешь.

Понимая, что есаул-полковник прав, Львов пристыженно молчал.

– Значит, так, – подытожил Анненков. – Ты – начальник штаба сводной партизанской бригады, а по совместительству – начальник бригадной разведки. Вот этим и занимайся, и чтобы больше я тебя так не песочил, а ты меня так не подводил! Вопросы?

– Никак нет, – вздохнул Львов. – Разрешите идти?

– Не разрешаю. На-ка вот, – Анненков протянул другу свою флягу. – Глотни, полегчает… И ступай штабными делами заниматься: задание на марш рассчитать и – мне на утверждение…


В имении Балицких ждали гостей. Собирались приехать соседи: пан Смолецкий с супругой и дочерью, пан Микульский с двумя племянницами и пан Туск с супругой. Туска соседи не любили: был он глуп точно бревно, не образован словно пещерный житель, да к тому же – подхалим и лизоблюд, готовый кланяться любой власти и даже с русским исправником всегда здоровался первым. Но его супруга Малгожата, отличавшаяся красотой и любвеобильностью, примиряла соседей с фактом существования ее мужа. И пан Балицкий, и двое его сыновей, и пан Смолецкий с сыном и племянником, и пан Микульский, и русские офицеры до и в начале войны, и германские офицеры теперь – все они имели счастье оценить убранство спальни красавицы Малгожаты и наградить пана Туска дополнительными украшениями на голове.

Приглашены были также офицеры штаба тридцать восьмого резервного армейского корпуса и стоявшей рядом пятой гвардейской дивизии. Общество обещало быть блестящим, и старый Франц Балицкий расстарался вовсю. Столы ломились от яств: запеченная оленина и паштеты из дичи, нежнейшее фрикасе из молодых гусей и изысканные французские раковые супы с сыром и без, ростбиф и свинина в пивном соусе. Рейнвейн здесь соседствовал со старкой, а балтийская сельдь – с астраханской икрой. На десерт повара приготовили мороженое с коньяком и торт, на котором красовались выполненные из сахара и марципана прусские каски и сабли.

Нельзя, однако, сказать, чтобы ясновельможный Франц так уж любил немцев. В прошлом году, когда тут стояли русские, он задавал такие же пиры и такие же балы. Надо же, в конце концов, выдать замуж засидевшуюся в девках Юстысю – беспутную дочку, позднего ребенка, которую баловали все Балицкие. И добаловали: Юстыся чуть было не отправилась по этапу в Сибирь за членство в этих клятых «Угольках»[46] и шашни с дурнем Пилсудским, курва его мать! Вот кто теперь захочет взять такую девку, хоть бы и с таким приданым? Из местных – никто: всем известно, какие нравы в этих «углях» царили – Клеопатра бы позавидовала! А офицеры – да что они могут знать? Да к тому же они все либо москали, либо немаки. Таких и не жалко. И на приданом можно сэкономить: нечего кормить всяких лайдаков.

Майор Лампрехт из пятой гвардейской привел еще и дивизионный оркестр, так что танцы предстояли великолепные. Франц Балицкий закатил глаза и причмокнул губами. Вот когда в девяносто третьем году были большие маневры, он дал восемнадцать балов, да каких! Гостей – больше сотни, танцы, игра… Микульский тогда выиграл у какого-то графа – офицера гвардейской артиллерии – двести восемь тысяч рублей!!! А покойный князь Адам Пузына проиграл свое Виленское имение в две тысячи десятин безвестному армейскому поручику. Кажется – драгуну…

Пан Адам потом долго выкупал имение: и сам ездил в Петербург, и дочерей посылал хлопотать, и в конце концов сумел уломать счастливчика продать обратно родовое гнездо. Интересно, сколько потом у Пузын народилось внуков-байстрюков? Пан Балицкий хихикнул. А княжны Пузыны были чудо как хороши! Особенно средняя, Зофия… Зосенька… Эх, бывало…

Но тут появление гостей отвлекло Франца Балицкого от приятных воспоминаний. Подъехал автомобиль, на котором прибыл начальник штаба тридцать восьмого корпуса генерал-майор Ципсер в сопровождении двоих адъютантов. Следом за автомобилем подкатил сверкающий новым лаком экипаж, в котором гордо восседали пан Туск со своей любвеобильной супругой.

Пан Балицкий лично вышел навстречу господину Ципсеру и лично сопроводил его в залу, где и занял приятной беседой. Впрочем, ненадолго: подъехали еще гости, грянул оркестр, и по зеркальному паркету закружили первые пары. Пан Балицкий угостил генерала Ципсера старым коньяком – ровесником победы германского оружия под Мецем и Седаном, и поинтересовался насчет поставок для нужд армии хлеба, сала и фуража. Ципсер благосклонно пообещал составить протекцию гостеприимному хозяину и свести с нужными людьми из интендантуры.

Юстыся Балицкая танцевала с офицерами, пленяя их своими грацией, красотой и легкостью манер, но одновременно шокируя своими мыслями о некоей непонятной «независимости» мифической Польши.

– Разве вы не понимаете, герр обер-лейтенант, что поляки должны быть свободными? – с жаром наседала она на своего кавалера, гвардейца фон Рауха. – Свобода – неотъемлемая часть самосознания любого поляка!

– Но, мадемуазель, почему же только поляка? – сопротивлялся фон Раух, который в бытность свою студентом в Геттингене близко сошелся с анархистами. – Свобода – для всех. Почему вы выделяете поляков?

Задавая этот вопрос, он аккуратно сместил руку с талии обольстительной националистки на… в общем, чуть-чуть пониже…

– Потому что поляки достойны ее больше всех! – обдавая офицера ароматом французских духов, с жаром вещала патриотка, не обратив внимания на маневры его руки. – Разве вы не согласны?

Обер-лейтенант сдвинул руку еще ниже, ощутил приятную упругую округлость и согласился с доводами возмутительницы спокойствия. Ободренная этим, Юстыся продолжила убеждать немца в богоизбранности польского народа и необходимости немедленного создания польского государства. Фон Раух переместил прекрасную пропагандистку за портьеру, к окну, и принялся подтверждать каждое слово польской Боудикки[47] страстным поцелуем.

Бал шел своим чередом. Уже напился пан Туск и теперь с пьяной самоуверенностью разглагольствовал о том, что вся Европа должна объединиться и поставить Россию на место, уготованное ей самой историей – место прислужницы Польши. Уже пани Туск исчезла куда-то вместе с майором Лампрехтом. Уже Крыся Смолецкая уловила в свои сети сразу троих молодых офицеров из штаба корпуса и теперь флиртовала со всеми тремя одновременно…

Оркестр старался вовсю. Вальс сменял падеспань, мазурка – вальс, и кружились, кружились пары. Гости постарше уютно устроились за ломберным столом и уже чиркал по сукну мелок, отмечая взятки и робберы… Ах, господа, какая война? Война – это там где-то, где кровь, грязь и смерть. Да и какое дело цивилизованным людям до какой-то войны? Война меняет границы, но не меняет Европы. Ведь мы все европейцы, господа, не так ли?..


…Чапаев осторожно тронул штабс-капитана за рукав:

– Вашбродь, там праздник какой-то…

– Что празднуют? – машинально спросил Львов, но тут же поправился: – Народу много?

– Много… Во дворе – тринадцать солдат да четыре мотора[48]. Еще кареты стоят…

– Ага, – скривился Львов. – Значит, кому – вой на, а кому – мать родна? Сволочи…

– Сволочи и есть, – согласился Чапаев. – Режем?

– Осторожно бы надо, – подумав, сказал штабс-капитан. – И парочку – живьем, на предмет поговорить.

– Эт мы чичас, эт мы мигом… Петров, Семенов, Елизаров – к командиру живо!..


Скучавшие солдаты не заметили, как к дому с разных сторон подобрались невидимые и неслышные тени. Мягкие прыжки – по совету штабс-капитана все уже давно научились обматывать форменные сапоги мягкой кожей и фиксировать ее ремнями – и немцы рухнули под ударами кинжалов. Двоих били рукоятями ножей и тесаков, а потом быстро-быстро скрутили позаимствованными в конюшне имения вожжами. Мигнул трофейный электрический фонарик – все чисто.

Львов с остальными появился во дворе особняка Балицких через несколько минут. Огляделся, снова подозвал Чапаева:

– Приберитесь тут, а потом…

Не докончив фразу, он резко пригнул Василия за стоящий автомобиль и сам спрятался там же. Из стеклянных, залитых светом дверей вышел офицер.

– Курт! Садись в автомобиль и съезди в город! Привези мне цветов! Красивых… Курт! Ты где?! Опять надрался, пьяная скотина?!! – офицер сделал несколько шагов с крыльца и завертел головой, ослепленный резким переходом из света в тьму. – Курт! Немедленно ко мне! Ну, погоди…

Больше сказать он ничего не успел. Львов перекатился под машиной, резко захватил горло немца на удушающий «неразрыв» и завалил на себя. Слабый хрип, короткое дерганье…

– Этого пакуйте, а одного из языков можете кончить. Все равно, с собой брать не будем.

Ефрейтор Семенов нагнулся и равнодушно полоснул одного из связанных немцев по горлу трофейным тесаком. Второго подхватили под мышки и потащили прочь от освещенного дома, где гремела музыка и слышались веселые голоса. Никто из гостей и хозяев еще ничего не знал.


– …Вы готовы отвечать? Если «да», кивните.

Очумевший от боли обер-лейтенант фон Раух судорожно кивнул.

– Карп, рот ему освободи и будь наготове.

Унтер-офицер кивнул, а Львов снова перешел на немецкий:

– Если попробуете кричать в расчете на легкую смерть, предупреждаю заранее: легко уйти у вас не получится. Заткнем рот, кастрируем, ослепим, отрежем язык и остальные пальцы на руках, и оставим. Всю жизнь будете жить во тьме и молча, мучаясь от собственного героизма. Это доступно?

Фон Раух снова кивнул.

– Тогда давайте быстро и четко: сколько человек в доме?

– Н-но я не знаю… О боже!.. Я правда, правда не знаю!!!

– Чапаев, отставить! Это я неправильно задал вопрос. Сколько гостей и хозяев в доме?

– Десять офицеров, четверо местных помещиков. Еще есть женщины…

– Это не интересно. По вашей оценке, количество слуг?

– Человек сорок, возможно, больше…

– Кто офицеры? Имена, звания, должности?

– Генерал-майор Ципсер, начальник штаба тридцать восьмого корпуса. Майоры Лампрехт и Пургольд – офицеры Генерального штаба[49]

– А что они тут делают? Инспекция?

Несмотря на боль в обрубке правого мизинца, фон Раух очень удивился.

– Они – из штабов. Лампрехт – из нашего, пятой гвардейской, Пургольд – из штаба корпуса. Они…

– Ладно, это не так важно. Кто еще?

– Гауптман Закс и обер-лейтенант Ребер, адъютанты штаба корпуса. Оберст-лейтенант фон Фойербах – мой командир…

– Ваш, а еще чей? Ну?

– Четвертого гвардейского гренадерского полка.

– Так, дальше?

– Обер-лейтенант Шоппе и гауптман Кёстер – дежурные офицеры нашего штаба. И майор Крампе – дежурный офицер штаба корпуса. Все.

– Я умею считать до десяти. Кто десятый? Быстро!

– Я…

Львов хмыкнул и чуть заметно кивнул. Державший пленника унтер зажал ему рот рукой и, как учили, коротким рывком свернул шею.

– Вот что, мужики: нечего нам ждать. Аккурат но заходим в особняк, вяжем четверых офицеров, остальных – кончать. Штатских пока не трогать.

– Донесут, ваше благо… то есть, командир…

Львов усмехнулся:

– Ну, это – вряд ли… Пошли, обормоты, хрена ли расселись?

Полтора взвода почти бесшумно набежали на имение и просочились внутрь…


– …Оставьте меня! Я желаю говорить, и я буду говорить! – орал пьяный до невменяемости пан Туск. – Только в союзе с Польшей, Европ-па… пшепрашем… Европа может остановить это русское варравст… враварст… вар-вар-ство! Кто пьян? Я? Я не пьян! Я вполне твердо стою на ногах и даже могу танцевать поло-о-о-онез… А я буду танцевать! Кто посмеет остановить ясновельможного шляхтича, а? Вот то-то, господа офицеры! Ще кайзер не сгинел! За что?!

Последняя реплика относилась к бравому майору Пургольду, который дал в ясновельможную морду за оскорбление его величества. Туск упал и больше не вставал, но когда обеспокоенный Балицкий нагнулся над ясновельможным паном, выяснилось, что он банально заснул. Несколько дюжих слуг утащили его отсыпаться, в благодарность за что пан Туск основательно обмочил своих носильщиков вместе со своими штанами.

– Уф! – тяжело вздохнул старый Франц, когда пьяного унесли. – Извините, господин генерал, но он не отпускает жену в гости одну. Приходится терпеть…

– Ну что вы, что вы, дорогой мой, – Ципсер благосклонно улыбнулся и погладил по голове сидевшую рядом с ним Малгожату Туск. – Вам совершенно незачем извиняться: все радости жизни обязательно сопряжены с какими-то неприятностями. Вот, например, война – это, безусловно, неприятность, но если бы не война, я был бы лишен удовольствия познакомиться с вами и воспользоваться вашим гостеприимством. Такова судьба рода человеческого.

– Да, да, да. Война – ужасная неприятность, – покивал головой Балицкий. – Но…

– Но ты, пшек, даже представить себе не можешь, насколько эта неприятность велика!

Малгожата Туск завизжала, Франц Балицкий икнул, и лишь генерал-майор Ципсер сохранил молчание при появлении в зале нового гостя. Впрочем, Ципсер молчал только потому, что незваный гость сильно ударил его рукоятью кинжала чуть ниже уха и генерал свалился с кресла, точно куль с грязным бельем. Но молча…

– Оружие – на пол! – рявкнул гость с погонами русского штабс-капитана. – Руки вверх! Немцы – подходим по одному, сообщаем свое имя и звание. Остальные – на пол, мордами вниз и руки держим на виду. Кто дернется – стреляем без предупреждения. Выполнять!

Первый из немецких офицеров шагнул вперед с поднятыми руками. Его мгновенно обыскали, крутя в разные стороны, точно портновский манекен, затем стремительно скрутили руки за спиной и спутали ноги.

– Второй пошел! – приказал Львов.

Та же процедура, занявшая не более минуты.

– Третий пошел!.. Четвертый пошел!.. Пятый…

На пятом вышла заминка: обер-лейтенант Ребер рванулся из рук охотников и попытался вырвать из кармана маленький маузер «ТР»[50]. Но тут же грохнул выстрел, и Ребер распластался на полу с простреленной головой. Больше эксцессов не последовало, а майор Крампе даже предупредил, что у него в кармане лежит маленький браунинг.

Наконец последнего офицера скрутили, и короткую колонну немцев повлекли к выходу. Тут хозяин имения решился подать голос:

– Позвольте мне встать, господин штабс-капитан. И разрешите поздравить вас с блестяще проведенной операцией. Помню, во время маневров девяносто третьего года…

– Заткнись, пшек! Будешь говорить, когда тебя спросят! Аксенов! Ко мне, бегом!

К Львову подбежал невысокий, гибкий, словно плеть брюнет цыганистого вида.

– Слушаю, командир.

– Возьми с собой четверых и дуй в конюшню. Возьмешь пару коней получше и – лётом к есаулу! Передашь, что имение взято, «двести», «триста» нет, пусть идет к нам. Повтори!

Аксенов повторил и уже готов был бежать, исполнять, но тут голос снова подал Балицкий:

– Я бы настоятельно попросил, господин штабс-капитан, предупредить вашего солдата, чтобы он не смел трогать жеребцов английской скаковой породы. Они, знаете ли, стоят столько, что на них можно целую роту купить. Я ими очень доро… А-а-а!

Маркин окончательно победил Львова, сохранявшего еще какие-то понятия начала XX века, и с наслаждением врезал с оттяжкой сапогом по зубам лежавшего поляка.

– Ты, мразота, своих кляч ценишь больше, чем жизнь русского солдата? А ты не забыл, сволочь, что твоя родина воюет и каждый воин – твой защитник? Забыл. А я тебе сейчас напомню.

Он коротко, без замаха, ударил ногой – теперь в бок…


– …Глеб Константиныч, ваше благородие, командир, да оставьте вы его! – Чапаев висел на плечах Львова, а фельдфебель Варенец и старший унтер-офицер Доинзон старались загородить собой воющее окровавленное тело, еще так недавно бывшее блестящим паном Балицким. Но все никак не удавалось, и тогда Василий применил средство отчаяния: отпустив Львова, он схватил со стола непочатую бутылку с шампанским, открыл ее и окатил штабс-капитана холодной пеной.

– Фу, дурень, – заморгал тот. – Это ж пить надо, а ты – поливать. Что я тебе – шлюха дорогая, что ты меня в шампанском решил искупать? Так все равно: ты – не в моем вкусе!

Солдаты радостно засмеялись: командир пришел в себя. Но к их радости примешивалась тревога. Нет, за их штабс-капитаном и раньше водились такие приступы ярости, но то – в бою, а тут… Вроде как и без причины…

– Глеб Константинович, – рискнул наконец Доинзон. – А за что вы его так? Ну, кроме того, что он с немцами снюхался?

– Лейба, а ты всерьез не понимаешь? – помолчав, спросил Львов.

Тот растерянно развел руками.

– М-да… Хорошенькая у нас жизнь в государстве Российском, если народ привык скотом жить, – вздохнул штабс-капитан. – Нам нужно известить есаула и как можно быстрее, так?

– Да…

– Кроме того, если Аксенов напорется на немцев, ему еще и ускакать нужно тоже побыстрее, верно?

– Да…

– А эта гнида готова рисковать жизнью и Аксенова, и всех нас, лишь бы его обожаемым жеребцам английской породы ничего не сделалось. Так что он нас всех: и тебя, и меня, и Варенца, и Чапая – всех, дешевле трех каких-то коняг оценил. За карман свой дрожит. Только при этом своей жизнью он за них рисковать не хочет, наши норовит под пули подставить. Понял?

Унтер кивнул и отошел в сторону. А Львов велел найти управляющего и сел в кресло, тяжело переводя дух. Ныла раненая рука, а внутри все просто клокотало от ярости. При таком отношении к людям оставалось только удивляться: как хоть кто-то из дворянства пережил революцию и гражданскую? Да резать их под корень, как бешеных собак!

Успокаивался он медленно. Уже его охотники угостились с барского стола, честно выполняя его единственный наказ «Не напиваться!», уже вывели из залы захваченных поляков, уже начали даже грузить припасы, и было слышно, как в ночном дворе перекрикиваются мобилизованные слуги, а он все сидел и думал. Нет, он и раньше знал, что «вальсы Шуберта и хруст французской булки» доставались в самом лучшем случае пяти процентам населения России. Знал и о том, что остальные девяносто пять процентов жили весьма скверно. Но вот НАСКОЛЬКО скверно, и даже не в материальном, а в моральном смысле – этого он себе представить не мог. Конечно, то, что каждые три года в России – голод, от которого вымирали чуть ли не целыми уездами, он знал. Однако когда умирают незнакомые люди, пусть и тысячами – вроде не так и страшно. Статистика, конечно, печальная, но что поделать? А вот теперь он увидел, что вело к этому кошмару. Его солдаты, которых только в армии и приучили есть мясо не только раз в месяц, которые с огромным трудом восприняли его требование перестать каждый раз обращаться к нему «ваше благородие», оказывается, так и не могут понять такой простой истины, что они – люди! Тоже люди, как, например, семейство Романовых или всякие там Юсуповы или Ширинские-Шихматовы[51]! Господи! Да как же ты допустил такое над своими-то детьми?!

Тут его мысли перескочили на другой вопрос: что делать с поляками? По-хорошему, надо бы всех зачистить, но… Жалко же, черт возьми, совсем! Это ж прямо какой-то массовый расстрел получится…

– …Нет, я пройду!

Резкий голос молодой женщины вывел его из раздумий. Перед ним стояла настоящая фурия в бальном платье со сложной, замысловатой прической, в которой сияла огнями бриллиантовая диадема.

– Я хочу вам сказать, милостивый государь, что вы – негодяй. Впрочем, что ожидать от москаля! Но можете быть уверены: я сообщу обо всем, что здесь происходило! И весь мир узнает о том, что вы – негодяй и разбойник!

– Правда? – заинтересованно спросил Львов, оглядывая собеседницу с ног до головы.

– Правда! И не смотрите на меня так: я вас не боюсь! Я никогда не боялась москалей и сейчас готова признать правоту пана Туска, хоть он и не слишком умен: вас и вашу Россию надо давить, точно клопов! Вы недостойны жить на этой земле, убийца! Насильник!

– Насчет «насильника» – идея, возможно, была бы и неплоха, – хмыкнул Львов, задержав взгляд на бурно вздымавшейся груди разгневанной девушки, – если бы не одно «но»: тигры, мадемуазель, объедками не питаются. Так что вынужден вас разочаровать: вам ничего не грозит.

Пани Балицкая даже не поняла, что сказал ей этот русский убийца, но потом разразилась площадной бранью такого пошиба, что штабс-капитан все с той же улыбкой произнес: «Именно это я и имел в виду».

Балицкая сыпала угрозами, клялась пустить по следу русского отряда всю немецкую армию, чем вызвала короткий смешок Львова, кричала, что любой честный человек обязан положить все силы на борьбу с русскими азиатами…

Несколько солдат, остававшихся в гостиной, уже тихонько спорили между собой: как и куда ударит эту бешеную девку их командир, понимая, что он не просто зол, он – в ярости.

– А знаете, – улыбнулся вдруг Львов, прерывая гневный монолог минут через пять. – Большое вам спасибо. Серьезно, вы мне очень помогли. Не знаю вашего имени, да и не имею особого желания его узнавать, но спасибо.

– И чем же это я вам помогла, негодяй? – гордо подбоченилась Юстыся Балицкая.

– А сейчас узнаете… – Он обернулся и крикнул: – Чапаев!

– Слушаю, командир!

– Выводи-ка всю эту шляхетскую сволочь во двор. Возьми пулемет, и… Смотри там, чтоб никто не ушел.

– Слушаюсь! – Чапаев ухватил пани Балицкую за плечо. – Пошла, сучка!..

– Что?! – Юстыся побледнела. – Что? Вы не смеете…

– Смею, – снова улыбнулся Львов. – И очень вам благодарен, потому что именно вы убедили меня в правильности такого решения. Василий, убери ее с глаз моих, а не то меня сейчас стошнит.


Основной отряд, получив известие о захвате имения Балицких, уже подходил к поместью, когда в ночи загремели пулеметные очереди. Анненков немедленно остановил движение и с укоризной обратился к гонцу от Львова:

– Что же ты, братишка, докладывал, что все нормально, а там – стрельба?.. – тут он прислушался и махнул рукой: – Продолжать движение! Извини, ефрейтор, это я погорячился. Один пулемет всего работает…

– Господин есаул, – осторожно сказал Аксенов. – Вы, верно, в темноте не доглядели – не ефулейтор я. Рядовой.

– Это ты – темнота, – усмехнулся есаул, – если простых вещей не понимаешь. Раз командир сказал – ефрейтор, значит – ефрейтор…

Охотники еще утаскивали со двора тела расстрелянных, когда к ним подъехал Анненков.

– Где командир?

– В доме, вашбродь. С генералом толкует.

– Ага, – есаул соскочил с седла и бросил поводья своему ординарцу. – Пойдем, покажешь, – обратился он к отвечавшему, – а то мне его в этой хоромине час искать.

Однако искать штабс-капитана явно не понадобилось бы и без провожатого. Уже поднимаясь по лестнице, Анненков явственно расслышал захлебывающийся, плачущий голос, который быстро-быстро докладывал о расположении частей тридцать восьмого корпуса. Есаул пошел на голос и скоро оказался в кабинете.

Тут, привязанный к креслу, сидел абсолютно голый человек, а над ним нависали двое охотников, которых Львов-Маркин в свое время обучал методам экспресс-допроса. Методы были грубыми, можно сказать – дилетантскими, но эффективными. Правда, после такого допроса всегда приходилось отмывать помещение.

– Кого потрошишь? – поинтересовался Анненков, прикрывая за собой дверь.

– Генерал-майора Ципсера, начальника штаба тридцать восьмого корпуса Рейхсхеера[52], – ответил Львов из-за стола, сидя за которым он быстро писал карандашом протокол допроса. – Только знаешь, какой-то он тупой: ни черта толком не знает и не помнит. Все из него приходится клещами тащить… в фигуральном смысле, разумеется.

Анненков-Рябинин посмотрел на голого генерала и усмехнулся:

– И в самом натуральном смысле – тоже, верно?

Не отрываясь от записей, Львов пожал плечами:

– Не мы плохие, жизнь плохая…

– Ладно, закончишь – протокол немедленно ко мне. Да, а кого это ты во дворе исполнял?

– А… – Львов дописал и махнул рукой. – Поляки тут… были…

Анненков-Рябинин покачал головой:

– Ну, ты маньяк…

– Сказали мне в военкомате и отправили служить в спецназ, – продолжил Львов без улыбки. – Слушай, я перед тобой повиниться хочу.

– Боже, спаси и сохрани! Что ты еще натворить успел?

– Ну, этих офицеров немецких… Их же скоро хватятся, искать начнут, вот и устроят нам похохотать… – Львов огорченно вздохнул. – Понимаешь, я думал, что если штабные, то ценной инфы из них добыть – раз плюнуть. А они и не знают особо ничего. Ну, то есть знают, конечно, только без карт и прочих документов мало что сказать могут. Память – штука своеобразная.

И он снова вздохнул.

Анненков-Рябинин посмотрел на своего боевого товарища, подумал и спросил:

– Интересно, а ты понимал, что их искать станут, когда принимал решение на захват?

– То-то и оно, что знал, да вот, понимаешь, польстился…

Есаул взглянул на огорчённое донельзя лицо друга и вдруг весело рассмеялся. Львов воззрился на него с недоумением, потом несмело улыбнулся и, наконец, тоже засмеялся. Он почувствовал, что его друг знает что-то, что спасет их от беды, и искренне радовался тому, что не подвел всех, как говорится, под монастырь…

– Вот что я тебе скажу, – отсмеявшись, хлопнул по плечу штабс-капитана Анненков. – Если бы на дворе конец двадцатого века стоял, я бы тебя даже ругать не стал. Просто сказал бы: ты сделал, тебе и исправлять. И пошел бы ты хвосты рубить, – и он энергично рубанул рукой воздух. – И лег бы, скорее всего… Но сейчас у нас, считай, тепличные условия. Связь хреновая, команд, натасканных на противодиверсионные мероприятия, нет и в помине, отряды зачистки и охраны тылов с собаками, следопытами и воздушной разведкой отсутствуют как класс. Так что искать офицериков, конечно, будут, только, по нашим с тобой понятиям – вяло и безынициативно. А если мы им еще и какую-нибудь версию подкинем – совсем хорошо. Могут и плюнуть. Так что не журись: все не так плохо, как тебе кажется.


На другое утро имение запылало, подожженное с четырех концов. А отряд есаула Анненкова ушел в лес, изрядно пополнив запасы продовольствия, фуража и всех тех мелочей, которые могут пригодиться в дальнем походе. Как и предсказывал полковник Рябинин, немцы хватились своих штабистов лишь к полудню, так что на пепелище посланные на поиски попали лишь утром следующего дня. Осмотрели все, что осталось от особняка и пристроек, и вынесли свой вердикт: гости и хозяева перепились, устроили пожар и погибли в огне. Правда, один особо глазастый лейтенант усмотрел в позах обгорелых тел какую-то неестественность, но руководивший поисками майор попросил своего подчиненного не изображать из себя Шерлока Холмса и не отвлекаться на всякую ерунду, а тщательнее заполнять форму отчета о происшествии. Ведь если бы пожар был поджогом, бандиты наверняка утащили бы драгоценности, которых в развалинах дома обнаружили немало. А то, что ни у одного из тел не найдено оружия, так господа офицеры сюда не стрелять, а развлекаться приехали. И вообще, винтовки и сгореть могли… Не могли? Ну, значит, где-то в глубине, под углями и пеплом лежат. Хотите поискать? Нет? Тогда не отвлекайтесь.

А две сотни выживших слуг, отсидевшиеся по щелям и спрятавшиеся в окрестном лесу, переждали нашествие немецких солдат и позже разбрелись по сёлам, порождая разговоры о кровавых бесчинствах русских войск.


Новое паломничество | Отморозки: Другим путем | cледующая глава