home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XII

В деревне праздник кончился, пироги съели, брагу выпили, гости разошлись, и хозяева принялись за свои будничные дела и хлопоты. В избе Ивана Жилина тоже шла уборка, и особенно старалась Домна. Подоткнув подол, засучив рукава выше локтя, вся в поту от усердия, она так энергично мыла, скребла, вытирала, что всех повыжила из избы, и даже Николавна, собиравшаяся было засесть за свои кросна, сказала ей:

— И что это на тебя нашло? Небось не светлый праздник, а ты ишь какой содом подняла! Подмыла бы полы, да и будя!..

Но Домна промолчала и продолжала свое дело. Вообще с того самого дня, как Митюха ушел в город, она была неузнаваема: никто из домашних не слышал от не ни окрика, ни грубого слова, которые прежде так у нее и сыпались; со всеми она была ласкова, тиха, предупредительна, всякому старалась угодить, на задирания Анисьи и насмешки Кирюхи отмалчивалась, даже Ванюшку своего, который надоедал ей походя, ни разу не побила и терпеливо исполняла все его требования.

— Что это у нас с Домной-то? Тьфу, тьфу, кабы не сглазить! — острила над ней Анисья, в душе очень заинтересованная этой переменой.

— Должно, Митюшка Митрофанию молебен отслужил! — вторил ей Кирюха.

В избе все было уже прибрано, на полу ни соринки,лавки и стол блестели, словно новые, а Домна все еще возилась. Изредка она выбегала на улицу и смотрела на дорогу, но не видя никого, кроме играющих ребятишек, телят и кур, возвращалась в избу и снова принималась скоблить и мыть.

Около полден убралась она совсем и ушла к себе в клеть. Анисья побежала за ней, заглянула в щелочку и вернулась, фыркая.

— Мамушка, ты погляди, что она делает-то! Моется...

— Что ж, дело неплохое! — сказала Николавна серьезно. — Бабочка молодая, что же растрепой-то ходить,

Анисья обиделась, приняв слово «растрепа» на свой счет, и, иронически поджав губы, стала собирать на стол.

Вошел Иван и, с удовольствием оглядев чистенькую, как стеклышко, избу, сказал весело:

— Ишь у нас ноне изба-то... чисто на пасху!

— Это все Домна старалась, — отозвалась Николавна.

— Молодец! Хвалю...

Анисья опять обиделась, что похвалили не ее, и язвительно заметила:

— Да уж... как же не молодец! Смотри, кабы опять не задурила.

— Ну, ладно! Давай обедать-то да зови ребят. А Митюшки нету? Загулял, видно, в городе... — усмехаясь, прибавил он.

Он был благодушно настроен, потому что праздник сошел хорошо, обошелся дешево и гости остались довольны, а ржи, которые он нынче ездил в поле смотреть, оказались на славу — густые, рослые, колосом ядреные, хоть сейчас коси. «С хлебом ноне будем!»— мимоходом сообщил он жене, и Николавна перекрестилась на образ.

Анисья выбежала на двор, созвала всех семейских и снова не утерпела — заглянула к Домне в щелочку. Когда она вернулась в избу, смех так ее и разбирал.

— Что же Домна-то? — спросил хозяин, когда все уже сидели за столом.

— Убирается... Так разрядилась — чисто на свадьбу. Уморушка!..

Она не выдержала и разразилась смехом, зажимая себе рот фартуком. В эту минуту дверь отворилась, и в избу вошла Домна с Ванькой на руках. Она действительно принарядилась, намаслила и причесала волосы, надела чистую рубаху и опрятную полосатую юбку, онучи аккуратно завертела новыми покромками, а на голову повязала беленький платочек. В этой чистенькой миловидной бабенке трудно было узнать прежнюю растрепанную, грязную неряху Домну. Ванька тоже был одет в чистую рубашку, и волосики его были расчесаны. Все заметили эту перемену и промолчали, но Анисья никак не могла с собою справиться, мигала мужу, фыркала и наконец прорвалась.

— Кирюха, а Кирюха!.. Что у нас, ай праздник ноне?

— Какой такой праздник?

— Да как же?.. Ишь, Домна-то у нас... вырядилась...

Кирюха уставился на Домну и, глядя на жену, тоже захохотал. Домна вспыхнула до слез, оскорбленная этим грубым вмешательством в какие-то тайные ее намерения, в которые она никого не желала посвящать.

— А тебе-то что, тебе что, злыдня эдакая? — своим обычным сварливым тоном закричала она. — Не твое одела, чего ты кидаешься? Ай завидно?..

— Да я что ж... я ничего... — преувеличенно кротко возразила Анисья, очень довольная, что уязвила Домну. — Як тому, что вот, мол, може, праздник, а я-то, дурища, растрепой хожу...

— Ну и молчи! Чего грохочешь? Злыдня!..

— Ну, будя, будя! — строго прикрикнул Иван.

Бабы замолчали, и порядок водворился. Иван заговорил с Николавной о праздниках, о том, сколько браги было выпито, какая кума Пелагея бессовестная и как все чудесно обошлось. Анисья вмешалась в разговор, начала судачить гостей, и про Домну позабыли.

Как только обед кончился и старики легли отдохнуть, Домна вышла на улицу, села на завалинку и стала глядеть на дорогу.

— А ведь это она Митюху ждет! — шепотом сообщила Анисья Кирюхе. — Провалиться, Митюху! Для него и вырядилась... задобрить хочет!

Домна действительно ждала Митрия и изнывала от нетерпения. Ей хотелось встретить его первой, хотелось что-то сказать ему, объяснить, приласкаться, так чтобы он позабыл все ее нелепые выходки, в которых она сама теперь раскаивалась. С тех пор, как он ушел в город, она, не переставая, думала о нем, и он вырос в ее глазах а настоящего героя... «Дурак, дурак... — думала Домна, вспоминая насмешки всех семейских над Митюхой. — Нет, он не дурак... это, может, вы дураки-то!»

И она с нетерпением всматривалась вдоль улицы, вздрагивала каждый раз, когда в пыли показывалась какая-нибудь фигура. Но Митюхи все не было... Домне стало скучно, солнце сильно припекало ей голову, и наконец ее ударило в сон. Она посадила около себя Ванюшку, а сама прилегла тут же на завалинке и задремала. Ей начало уже сниться что-то очень хорошее, как вдруг голос Ванюшки разбудил ее.

— Тянька!.. Тянька деть! Тянька деть!

Домна вскочила и, протирая заспанные глаза, огляделась. К воротам медленно подходил Митрий. Он был весь серый от пыли и, видимо, сильно притомился. Глаза его смотрели ласково и грустно, и какая-то особенная важная мысль светилась в них, когда он оглядывал знакомые избы, тощие ветелки, пустынную улицу. У Домны замерло сердце, и все слова, которые собиралась она сказать мужу, вылетели у нее из головы. Она нагнула голову, точно ожидая удара, и испуганно глядела на Митрия, машинально обдергивая на себе юбку. Ну, как опять пройдет мимо, взглянет косо и ничего не скажет?..

Но Митрий остановился, поднял на руки ласкавшегося к нему сынишку и, тихо улыбнувшись Домне, сказал ласково:

— Ну, здравствуйте... Живы?

— Слава богу... — дрожащим от волнения голосом отвечала Домна и прослезилась. — Ты как?.. Устал небось?.. Поесть хочешь?

— Что ж, пожалуй. Ты хлебца принеси, — собирать-то на стол не надоть.

— Нет, что ж, как же... там пироги остались.,, я сейчас... — пробормотала Домна и со всех ног кинулась в избу.

На ее счастье ни Анисьи, ни Кирюхи не было в избе, а то бы они все смехи просмеяли, глядя, как неповоротливая, ленивая Домаха горохом каталась по избе, собирая на стол, сияющая и счастливая.

— Мамушка, пришел Митюшка-то... — радостным шепотом сообщила она свекрови. — Ничего... не серд-чает никак...

— Ну и ладно, — одобрительно сказала Николавна,

Вошел Митрий, помолился, поздоровался с матерью и, умывшись, сел за стол. Домна так и увивалась около него, так и заглядывала ему в глаза, подсовывая куски пожирнее, но Митюха был рассеян, молчалив и не заметил даже, что в избе у них чистота, что сама Домна принаряжена. Домне стало немножко обидно, и она надулась.

— А!.. Пришел? — воскликнул Иван, входя в избу. — Ну что?.. Как там, в городе-то? — с оттенком насмешки спросил он.

— Ничего... — отвечал Митрий.

Иван зорко взглянул на сына, и ему сейчас же бросилось в глаза новое выражение его лица. «Обжегся, видно! — подумал он с удовольствием. — Прищемили, знать, хвост-то в городе, вот и отмяк парень. Ничего, пущай»...

Он сел на лавку и, позевывая, завел речь о ржи, о сене и о прочих хозяйственных делах. Митрий молчал и ел. Пришли Кирюха с Анисьей, подняли шумные разговоры и осыпали Митрия вопросами о городе, но и им Митюха отвечал односложно и неохотно. И все решили про себя, что «парень обмяк»...

Домна все время сидела как на иголках и дождаться не могла, когда Митрий кончит есть, пойдет в клеть отдыхать, и она останется с ним одна.

Но Митрий не двигался с места, а тут, как назло, Анисья затрещала, как сорока, рассказывая праздничные новости.

— Погуляли хорошо... уж и брага была! Дядя Кузьма плясал — уморушка!.. У Левона хозяйка захворала — так ввалили в телегу и повезли. А Сенька, Сенька твой что наделал! Напился да как зачал буянить, гостей разогнал, посуду побил, — отец хотел вожжами скрутить, так он и отца вдарил...

— Да, уж ноне от сыновей-то почтенья не жди! — вставил Иван.

— Теперича, слышь, отец-то жалиться хочет на Сеньку в волостное... — продолжала Анисья. —Я не я, говорит, буду, ежели его не выпорют при всем сходе. Статочное ли дело — отца вдарил! Беспременно теперь Сеньку выпорют.

— За такое дело и следует, — подтвердил Иван.— Чтобы другим наука была... А то ведь, ишь ты до чего народ дошел! Родного отца бить!

Это известие вывело Митрия из его тихой задумчивости. Он обеспокоился, вылез из-за стола и взялся за шапку.

— Я, батюшка, пойду... Может, чего делать надо?— обратился он к отцу.

— Ничего, ступай... — снисходительно сказал Иван, очень довольный почтительностью Митюхи. — Чего там делать... нечего, кажись. Уж ноне какое дело, отдыхай; чай, тоже ноги-то отмахал.

Митрий вышел; Домна последовала за ним.

— Митрий... а Митрий! — робко окликнула она его.

Митрий остановился.

— Ты... в клеть, что ли, теперича пойдешь?.. Я тебе там постелила...

— Ну, что ж... спасибо. Я вот того... к Филиппу зайду.

— Скучилась я по тебе... — прошептала Домна, задыхаясь, и схватила его за рукав, делая последнее отчаянное усилие удержать мужа около себя.

Но Митрий, хотя и не оттолкнул ее руки, но и не ответил на ласку. «Ладно, ладно, Домаша, после потолкуем!» — сказал он и с озабоченным видом вышел. Домна остолбенела от обиды и в первую минуту хотела было поднять крик, сорвать с себя все наряды, обругать, побить кого-нибудь. Но ничего этого она не сделала, а побежала к себе в клеть, бросилась на приготовленную для Митрия постель и тихонько заплакала. А между тем она чувствовала себя сегодня гораздо сильнее обиженною, чем тогда, когда Митрий ее ударил.

Митрий был уже на гумне. Чалый и Васька, бряцая железными путами, бродили под ветелками и щипали траву. Увидев Митрия, Чалый высоко поднял голову и радостно заржал; это тронуло Митрия до слез. «Чаленький... голубчик мой, родименький, — соскучился!»— приговаривал он, подходя к нему и лаская его. Чалый ласково глядел ему в глаза и скалил свои желтые зубы. Даже подлец Васька перестал есть и довольно дружелюбно посмотрел на Митрия; Митрий и его погладил и потрепал по холке, и Васька принял это снисходительно. Потом Митрий поглядел вокруг себя, на растрепанные избы, на почерневшие ометы соломы, и после города все это показалось ему так серо и убого и в то же время так мило и жалко и дорого, что мужицкое сердце его затрепетало. Эх, если бы не темные были, все было бы по-другому... и с Домной они жили бы не по-собачьи, а по-людски, и старший сынишка его не помер бы от прокислой соски и таинственного «ус-копа», и отец не ругался бы и не бил его за книжки, а сам читал их... Только что же нужно для этого? Что?..

Филипп, сидя на приступке, отбивал косу, а Анна пахтала масло, когда Митрий вошел к ним на двор.

— А! Воронежский! — воскликнул Филипп, бросая косу и брусок.

— С приходом, Митюша! Милости просим в избу, бражки нашей отведать! — приветствовала хлебосольная Анна.

Вошли в избу. Митрия посадили за стол, накрытый чистым столешником, поставили перед ним кувшин с брагой, наклали пирогов с кашей и стали расспрашивать.

— Поди, тебе теперича на деревню-то и глядеть не хотца! — сказала Анна, посмеиваясь. — Нагляделся чебось чудес в городе-то, а?

— Нагляделся! — со вздохом сказал Митрий.

— Что же, хорошо, чай?

— Хорошо-то оно, хорошо... да только кому другому, а не нашему брату. Нет, ну их к шуту!., а как в свое село-то вошел, так мне здесь каждый кустик мил, словно родной... а там... чисто в лесу, право слово... ажно страшно!

— Правильно! — воскликнул Филипп. — Правильно говоришь, Митюха! Да ты давай мне тыщи, я в город жить не пойду! Ей-богу!

— А больно ты там нужон! — сказала Анна насмешливо. — Тоже выискался... тыщи! Кто тебе тыщи-то даст? Медного гроша не дадут за тебя в городе-то, вот что!

— А мне и не надо, плевать я хотел! Я, брат, здесь сам себе барин, а в городе-то всякому кланяться надо. А я кланяться не хочу. За что я буду кланяться? Ну-ка? Пущай мне, мужику, покланяются, вот что! — хорохорился Филипп.

— Во-во-во... это самое! — согласился с ним Дмитрий задумчиво. — Там, тетушка Анна, точно, всякому кланяйся... Ну, а уж чтобы они нам кланялись... это подожди, дядя Филипп!.. Это уж подождать, должно, надоть, верно слово! — с резким смехом добавил он.

— То-то, то-то и я говорю! — подхватила Анна.— Уж очень он занесся, распузырился — фу ты, ну ты! Важная, подумаешь, штука! Еле уж дышим, уж только бы, только бы как-нибудь, а ведь поди ты, распушился, — пущай ему кланяются! Кто кланяться-то будет?

— Покланяются! — стоял на своем Филипп. — А ты уж думаешь, мужик-то ни на что не нужон? Нужо-о-н! Небось! Хлебушка захотят — покланяются и мужичку, — это небо-о-сь!

— Да кто его у тебя просит, — ты сам его на базар возишь да еще кланяешься, чтобы купили, — возразила Анна.

— Это точно, вожу и кланяюсь! А ну-ка вдруг да я не повезу? И никто не повезет? Кто тогда кланяться-то придет, а? Небось подопрет, так и нам покланяются! Вот ведь что дорого мужичку да приятно... что вот, мол, кормлю всех, — хочу и кормлю, а не хочу— пропадай все с голоду!..

Филипп»воодушевился сознанием своего мужицкого могущества и, стоя перед Анной, при последних словах своих принял такую величественно-комичную позу, что и Анна и Митрий покатились со смеху. Филипп даже обиделся.

— А что ж? Нешто неправду я говорю? — сказал он.

— А ну тебя к шутам! — воскликнула Анна, смеясь. — Вот ведь всегда он так, право слово! Носится-носится да уж и сесть где не знает. Эх, Филя, Филя! Ты бы на себя поглядел, чем мужику гордиться? Живем чисто нищие, ничего-то у нас нет, того-другого не хватает, бьешься-бьешься, вертишься-вертишься, как Антипкин кобель, — какая уж гордость!

Анна перестала смеяться и пригорюнилась; воспоминание о вечных недостатках разбередило ее больное место. Филипп махнул рукой.

— Э, пошла, поехала! Все ей мало, все жадничает... Нищие! Что сказала! Да кабы все такие нищие были, это бы слава богу!..

— Тьфу, тьфу! — отплюнулась Анна. — Да не дай господи!

— Чего же тебе надо-то? Чего надо-то, ты хоть скажи!

— Чего мне надо? — спросила Анна, и лицо ее вдруг расцвело. — Чего мне надо? — повторила она с блестящими глазами. — Вот чего... Первым делом коровенку бы хоть еще завесть... что ж, на эдакую семью, да одна корова, что с ней поделаешь? Ни масла тебе, ни творожку, ни сметанки — откуда наберешь-то? А уж будь две коровы, уж тогда бы у меня всего было!— воодушевляясь все больше и больше, продолжала Анна и даже рукава стала для чего-то засучивать. — Масла набрала бы кадушку — в город отвезла, блины каждый день... кислое молоко без переводу... не то что по дворам побираться, а ко мне бы соседки ходили, — и без отказу!..

— Вон чего она! Вон чего! — подсмеивался Филипп, подталкивая в бок Митрия. Но Анна не слушала его иронических замечаний.

— Потом свиней бы завела! — фантазировала она в экстазе. — Да не простых, а заводских! Откормила бы их как след быть, — к рожеству ветчинка своя, сало свое, да и продать бы еще осталось!.. Ну, овчонок тоже десяток-другой... Шерстка своя, знай пряди; теперича какие ни на есть валены — купи! А тогда уж нет, все свое, — чулки, вареги, сукно, все есть! Теперь опять птица. Птицы этой я бы развела видимо невидимо... гусей, уток, индюков, цыцарских яиц у попадьи выпросила бы, — цыцарок вывела...

— О господи! — вздохнул Филипп. — Цыцарок еще ей!

— Цыцарок!.. Да ведь рай-то бы у меня какой был, господи ты боже мой! Все есть, все свое, — яйца, масло, сметана, сало, шерсть, валенки, перчатки, поросята, цыплята...

— Ну, ну, передохни маленько, — задохлась!

— Кто ни приди — без отказу; гости — милости просим, есть что на стол поставить, не го что теперь,— из-за каждой крупинки жмешься... Одеться-обуться есть во что; не стыдно на улицу выйти... Деньжонки не переводятся... чуть что, недохватка в хозяйстве аль из-за податей — бежать, высуня язык, по селу не надоть!.. Да это тебе не рай? Это тебе не житье? Господи ты боже мой!..

Последние слова Анна произнесла каким-то расслабленным голосом и, ослепленная, опьяненная собственными мечтами, в сладком изнеможении опустилась на лавку.

— Ну, все, что ли, пересчитала? — насмешливо спросил Филипп.

— А чего же тебе еще? Аль мало?

— Нет, уж будет! Вон они, бабы-то, какие! — обратился он к Митрию. — И откуда это в них жадность берется, господи милостивый? Ну, на что это ей все, а? Ведь ни съесть, ни выпить, что она насчитала! А все мало... Ох, бабы, бабы!

— Ну, да уж и вы-то, мужики, хороши! — возразила Анна. Она уже успокоилась и, кажется, немножко сконфузилась того, что много наговорила. — Тоже рас-суропился давеча, чисто каныш1. А Митрий небось глядит на нас да хохочет, — сбесились старики-то! И то сбесились... а я-то, дура, масло бросила, кабы собаки не нанюхали... Пойтить допахтать...

Она пошла было к двери, но что-то вспомнила и вернулась.

— Ну что у вас... с Домахой-то? Как? — спросила она Митюху.

— Да что ж... ничего... — смущенно отвечал Митрий.

— То-то... Помирились?

— Да кто-е-знает... Ничего!

— Ну и слава богу! Хорошее дело.

— Нет, а вот дома сказывали, у Семена Латнева что-то неладно? — спросил Митрий.

— Да, парень, там дело не хвали, — сказал Филипп. — Кабы не всыпали Семену-то... жалко парня!

— Полосовались, страсть! — подтвердила Анна.— Старик-то ажно осатанел, — образ сымал, проклял! Эдакий злыдень старый! Мало ли что во хмелю бывает, так и проклинать сейчас?

— Ну так я пойду к нему, повидаюсь, — сказал

Митрий, вылезая из-за стола. — Покорно благодарю за угощенье! Эх, Сенька, Сенька!..

В эту минуту дверь отворилась, и в избу вошел сам Сенька.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава