home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IV

Мы уже говорили, что Иван снисходительно относился к Митюхину ученью и даже ничего не имел против того, чтобы и Кирилл выучился грамоте, так как это ничему не мешало, делалось в свободное время и как бы вроде забавы, да и Митрий еще был подростком, с которого и спрашивать было нечего.

Но когда Митрий кончил курс и получил льготное свидетельство и все-таки, несмотря на это, продолжал интересоваться школьными делами, бегал по вечерам к учителю и таскал оттуда книжки, в которые утыкался при каждом удобном случае, — Иван забеспокоился и начал косо посматривать на сына. Это ему сильно не нравилось; слава богу, не маленький уж, шестнадцать лет парню, пора глупости-то бросить. Мужику некогда этими делами заниматься, мужика кормит мученье, а не ученье... И мысль, что, пожалуй, сын отобьется от работы и от дому, не давала покоя Ивану Жилину. Мучимый этой страшной мыслью, боясь, что все их благосостояние, стоившее таких трудов и мучений, рухнет, Иван зорко стал следить за Митюхой, всячески старался отбить его от книжки и с этой целью даже выдумывал ему работу, посылая делать то, чего вовсе и не следовало делать.

— Митюха, а Митюха! — кричал он, застав сына где-нибудь на огороде за чтением. — Никак ты опять за книжкой? Это ты что же, брат... Смотри! Не мужицкое Это дело... Взял бы лучше косу да травы бы накосил...

Травы и так был целый ворох, но Митрий брал косу и шел косить. А потом, глядь, опять уткнулся в книжку, и хоть ты кол ему на голове теши.

Но этого было еще мало, — Митрий начал умничать и своевольничать. Дело началось с покупки лошади и с поездки на ярмарку.

В это время, благодаря золотым рукам Кирюхи, жилинское хозяйство стало расширяться, семья тоже росла, потребности увеличились, пришлось принанять земли. А вместе с этим оказалось необходимым купить другую лошадь, и на семейном совете решено было приобрести ее на Покровской ярмарке в уездном городе. Покупка лошади — это целое событие в крестьянской семье, и потому на ярмарку отправились втроем — Иван, Кирилл и Митюха, — последний, впрочем, не в качестве знатока, а больше для того, чтобы поучиться, как надо выбирать хорошую лошадь. Приехали, остановились на знакомом постоялом дворе и отправились глядеть лошадей. Митрий в первый раз был в городе на ярмарке, и у него разбегались глаза во все стороны. Но останавливаться и смотреть было некогда; Иван и Кирилл, работая локтями, проталкивались все вперед и вперед и стремились к лошадям. Лошадей оказалось масса, и отец с сыном совсем растерялись.

Они переходили от одной к другой, присматривались, выбирали, сравнивали и не знали, на чем остановиться. Но Митрий в их хлопотах не принимал участия; его занимали собственные мысли... Проходя рядами, он увидел целую кучу разноцветных книжек и картин, разложенных на земле, и теперь эти книжки не давали ему покою. Он про себя решил во что бы то ни стало урваться и посмотреть эти книжки... А тут кстати вспомнилось ему и то, что у него давно вышли чернила, бумага и перья. Он все собирался попросить у учителя, да совестно было, а без бумаги да без чернильца просто беда. Иной раз смерть хочется «пописаться», — и мысли хорошие бывают, и стишки какие-нибудь списать, — хвать, а бумаги-то и нет. Пробовал было отцу намекать, — куда! Осерчал, заругался; в другой раз и не сунешься. Тем не менее у Митрия была смутная надежда приобрести и бумаги, и чернил; у него давно уже изорвался картуз, и перед отъездом на ярмарку отец обещал дать ему полтинник на покупку нового картуза. «Вот если даст, — думал Митрий, — я и куплю себе чернильца да и бумажки. Картуз можно и подешевле купить, не за полтинник, а за двугривенный. На что его дорогой-то! Вот как пойду картуз покупать — и книжки посмотрю. Эх, скорей бы они там!..»

Между тем Иван с Кириллом остановили свое внимание на одной лошадке. Она была такая гладкая и так бойко на всех посматривала, что они не могли отвести от нее глаз. Ушли было и опять к ней воротились. На возу сидел мужик и закусывал арбузом; Иван обратился к нему с расспросами. Оказалось, что лошадь — пятилеток; осмотрели ей зубы, копыта, пощупали бока, тыкали под ребра — ничего, все оказалось в порядке.

— Митюха, ты что же не глядишь? Гляди! — пригласил Иван Митрия.

Митрий подошел и тоже посмотрел на лошадь, хотя продолжал думать о полтиннике и чернилах.

— Сколько просишь? — обратился Иван к мужику.

— Пять красных, — невозмутимо отрезал мужик.

— Н-ну!.. — в один голос воскликнули Иван и Кирилл. — Эко что сказал!

И они снова принялись ходить вокруг лошади и щупать ей бока. Около них, как это всегда бывает в подобных случаях, стала собираться толпа. Дело шло всерьез, и всякому любопытно было посмотреть, чем оно кончится. Слышались советы, поощрительные критические замечания, возгласы... «Ты ей в зубы-то смотри!.. Ишь, желтые, — не ленива!.. Под зебры-то ее хорошенько!.. Чего под зебры? Много ты понимаешь! Ты гляди, стать-то какая!.. Запалу нет ли?..»

Шум стоял невообразимый; каждый считал непременным долгом протискаться поближе к лошади, открыть ей рот и заглянуть в зубы, почесать за ухом и т.д. Возбужденные этим гвалтом, обуреваемые сомнениями и желанием приобрести лошадку, — желанием, еще более подогретым толпой и всеобщим вниманием,— отец и сын Жилины совсем потерялись и действовали как в чаду. А хозяин лошади продолжал невозмутимо сидеть на возу и только изредка произносил, вполне уверенный в достоинствах своей лошади: «Чего там смотреть? Лошадь — мертвая!..»

Вдруг один из мужиков, красный, взволнованный и больше других хлопотавший вокруг лошади, словно дело касалось лично его, упомянул имя Потапыча... Мгновенно это было подхвачено толпой. «Прямое дело — Потапыча!.. Надо его спросить!.. Потапыч, он, брат... Не курицу, чай, покупаешь, а лошадь... Навек дело-то!.. Потапыча и есть!..»

— Да где он, Потапыч-то? — спросил Иван.

— В трактире небось сидит... Пошли парня-то, пущай он добежит!

Отрядили за Потапычем Кирюху, и через несколько минут он вернулся с человеком решительного вида, в серой поддевке, в смазных сапогах, с кнутом в руке. Бритое лицо его с большими щетинистыми усами было серьезно, почти строго, черные навыкате глаза смотрели твердо и настойчиво, вся осанка была исполнена необычайного достоинства. При виде его толпа притихла и расступилась, а хозяин лошади потерял свою невозмутимость и беспокойно завозился на возу. Ни на кого не глядя, Потапыч прямо подошел к лошади, заткнул кнут за пояс и, не обращая внимания на Ивана, который, распустив полы халата, беспомощно топтался около него, схватил лошадь за морду. Лошадь рванулась и замотала головой. Потом он поднял ей ногу и поглядел на копыто; потом вытащил кнут и огрел ее по спине; лошадь метнулась, захрапела и осела на задние ноги. Все это было проделано в одну секунду.

— Где хозяин? — спросил Потапыч отрывисто.

Хозяин слез с воза и подошел. Вид у него был далеко не такой уверенный, как давеча.

— Вот он — я, —- сказал он и вдруг прибавил с видом человека, бросающегося в пропасть: — Пять красных, больше никаких!

— Сорок!

— Пять красных!

— Сорок! Сымай шапку, молись богу...

Оба быстро сняли шапки, перекрестились и снова уставились друг на друга, как петухи.

— Сорок!

— Пять красных!

— Сымай шапку, молись богу!.. Сорок с пятаком!

— Пять красных... Ведь это не капуста.

— Тебе говорят, — делом-то, делом сколько? Сымай шапку, давай руку...

Началось что-то неизобразимое словами. Потапыч то наступал на мужика, а мужик от него пятился, то они снова сходились и били друг друга по рукам. То они снимали шапки и крестились, то снова надевали их и опять принимали позу петухов, собирающихся драться. «Сымай шапку!.. Молись богу!.. Сорок два!... Пятишни-цу накинь!.. Лошадь — мертвая!.. Да ты делом, делом-то говори!.. Сымай шапку!.. Молись богу!.. По рукам, что ль?..» Слова так и сыпались, как горох, так что постороннему трудно было понять, в чем дело; пот с обоих валил градом, голоса охрипли. Все с разинутыми ртами, с выпученными глазами, затаив дыхание, следили за этой сценой, а у Митрия начала кружиться голова и под ложечкой засосало. Ему было жалко мужика, а Потапыча он почему-то вдруг возненавидел; ему казалось, что будь он на месте мужика — он давно отдал бы и лошадь, и даже телегу в придачу, чтобы только отвязаться от Потапыча и не видеть его выпученных глаз...

Мужик наконец действительно стал сдаваться. Он как-то вдруг весь размяк, опустился, ослабел, между тем как Потапыч все больше и больше наседал на него, все чаще и чаще заставлял снимать шапку и молиться богу, что мужик проделывал уже совсем автоматически, и все упорнее, все настойчивее долбил свое. И обезумевший, ошеломленный, сбитый с позиции мужик не выдержал. Бросив шапку обземь, он махнул рукой и со всего размаху ударил Потапыча по руке.

— Ладно... Бери! Владай! С господом!.. — упавшим голосом вымолвил он.

— Слава тебе, господи!.. — сказал и Потапыч, и после крепкого рукопожатия они на этот раз как следует сняли шапки и стали молиться. В толпе пронесся одобрительный шепот, и многие тоже крестились; крестился и Иван, и Кирюха, и Митрий.

— Ну, теперь запрягай! — скомандовал Потапыч, когда молитва кончилась. Мигом к лошади бросились несколько добровольцев из толпы, подкатили телегу, запрягли лошадь и вывели ее на дорогу.

— Садись! — командовал Потапыч. — Старик, садись! Эй, вы, кто еще там? Еще, еще садись! Ну, будя... трогай!..

На телегу вместе с Жилиными и Потапычем ввалилось еще человек восемь, и вся эта орава с гиканьем, свистом, галденьем понеслась во весь опор вдоль ярмарки. Публика, оставшаяся на месте, с интересом следила за этим ристанием и оживленно обменивалась впечатлениями.

— Ловко бежит!.. Ничего, ногами здорово подкидывает! Чего там... лошадь добрая! Потапыча небось не обманешь; первый барышник...

— Нет, паря, ловко он! — воскликнул кто-то восхищенным голосом. — Как он его остолпил сразу... мужик-то обалдел совсем!

— Он это умеет! Чай, он видит, что к чему сообразно... Он, брат...

И все стали восхищаться Потапычем, не обращая внимания на хозяина лошади, который уныло стоял в стороне и, по-видимому, никак не мог еще прийти в себя. И только смутное сознание, что он «здорово продешевил», грызло и сосало его сердце.

Тем временем нагруженная телега с треском и грохотом подкатила к месту действия. Бедная лошадь тяжело дышала и была вся в мыле, но у седоков и особенно у Ивана и Кирюхи лица были довольные и сияющие. Лошадь оказалась хоть куда, и теперь оставалось только получить ее из полы в полу с прибавкой копейки «на поводок», расплатиться и идти в трактир пить магарычи.

Счастливый Иван дрожащими руками отсчитывал засаленные бумажки, а хозяин лошади, несколько утешенный видом денег, стоял около него и считал вслух: «пятишна... трешна... бумажка!..1 Еще бумажка... две бумажки»... Иногда оба они сбивались со счету, растерянно глядели друг на друга, беззвучно шевеля губами и сопя, потом сближались еще теснее над кучкой бумажек и снова принимались считать. Один боялся «передать», а другой — недополучить... Потапыч стоял в стороне, дожидаясь своего целкового «за хлопоты», и величественно разговаривал с каким-то мужичонком, который всячески около него лебезил и заискивал.

Наконец кое-как разочлись, еще раз помолились, пожали руки и поздравили друг друга, один — с покупкой, другой — с продажей. Кирюха повел лошадь на постоялый двор, а Иван, Потапыч и бывший хозяин лошади отправились в трактир спрыскивать покупку. Воспользовавшись этим случаем, Митрий выпросил у отца обещанный на картуз полтинник и пошел на ярмарку.

Он скоро нашел торговца книжками и картинами и, остановившись около него, принялся рассматривать его разноцветный товар. Но ни книжки, ни картинки ему не нравились; на картинах были изображены то голубые, зеленые, оранжевые черти, являющиеся за душой грешника (один из них, особенно представительный, был нарисован даже с огромными красными пуговицами на голом животе и с портфелем под мышкой, — ни дать ни взять становой пристав, собирающий недоимки!), то разные разодетые барыни, целующиеся с франтами в розовых галстуках и во фраках, то как «Ванька Таньку полюбил», то «Вечор поздно из лесочку я коров домой гнала»... и все в этом роде, а книжки и вовсе никуда не годились. На первом плане, конечно, был «Милорд Аглицкий»; потом «Спящая Красавица»... «Разбойник Чуркин»... «Мартын Задека, или 100 000 снов»... «Секретные наставления холостому»... и, наконец, неизбежный оракул, или так называемый «Соломон», с круглой и какой-то глупо-безмятежной рожей на первой странице. Митрий уже слышал от учителя, что эти книжки — дрянные, что от них у мужика в голове только муть заводится, и с разочарованием в душе глядел на их пестрые, заманчивые обложки с яркими картинками и виньетками, скрывавшими грязно-серую бумагу и бессмысленное содержание. «Ишь, дрянь какую вывалил!—думал он, читая заглавия: «Хороша Маша, да не наша, или черт в бутылке». Черт, черт!.. Уж будто, коли мужик, так ему только черта и нужно. И на картинках черти, и в книжках черти... а вон учитель-то говорит, что чертей вовсе нет, что это суеверие... Кто их знает, не то правда, не то нет... а вот пишут же, рисуют! И кто их видел? А вона какой нарисован!»

К книжкам изредка подходили мужики, мещане, разглядывали картинки, обменивались замечаниями, хохотали над чертями и вслух читали заглавия. «Черт в бутылке» произвел впечатление и был куплен каким-то испитым малым в поддевке, с серьгой в ухе; бойко шли «Соломоны», соблазнявшие горничных и мещанских девиц; «Чуркин» тоже привлекал внимание. Но мужики относились к книжкам больше платонически, прочитывали название, любовались обложкой и, спросив о цене, отходили прочь. Хотел было уходить и Митрий, но вдруг увидел лежавшую в стороне истрепанную, засаленную, запятнанную чернилами книжку с заглавием «Учебник русской истории» и остановился. «Эх, вот это так занятная, должно!» — подумал он и спросил, сколько она стоит.

Торговец смерил его с ног до головы опытным взглядом и, решив про себя, что «парень — с простинкой», небрежно отвечал: «Полтинник!»

У Митрия даже дух занялся. Он взял книжку и стал ее перелистывать. Внутри она была еще грязнее и растрепаннее, на страницах были надписи: «от сих и до сих», на полях — разные рисунки и росчерки; видно было, что кто-то в свое время сильно и усердно трудился над нею. Но зато чего-чего там не было! Варяги... Татарское иго... Куликовская битва... Царь Иван Васильевич Грозный... У Митрия тряслись руки.

— Много больно... — нерешительно сказал он. — Ведь она растрепанная...

— А растрепанная — клади назад! Чего ты ее мнешь ручищами-то? — оборвал его торговец.

Митрий сконфузился, вздохнул и, положив книгу назад, отошел. Но через минуту вернулся.

— Ну... вон чего!.. Дядя! Гривенник хочешь?

Хитрый торговец молчал. Книжка ему стоила грош, но торговля что-то плохо нынче шла, и он был не в духе, а парень попался глупый, за эдакую дрянь гривенник дает! так хоть с него сорвать барыш.

— Ну... слушай!... Пятиалтынный!

Опять молчание. Митрий весь даже сразу вспотел, и, как всегда это бывает, неудача только еще сильнее его раззадорила.

— Двугривенный! — крикнул он отчаянно.

Торговец сделал какое-то неопределенное движение... он уже хотел отдать книжку... но поглядел на взволнованного, красного Митюху и раздумал.

— Тьфу ты, пропасть! — сказал он, делая вид, что рассержен. — Ну, чего ты пристал? Чего лезешь? Ты погляди, книжка-то какая! Сурьезная книжка, а ты с двугривенным... Проходи, проходи!.. Читать-то, небось, путем не умеешь, а туда же сурьезные книжки покупать. Э-эх!

Митрий пошел от него как в воду опущенный. Он сам чувствовал, что зарвался и что двугривенный такая громадная сумма, которую он даже и не вправе тратить на свое удовольствие. Торговец провожал его глазами и думал: «Небось, придешь еще!» Он был психолог...

Митрий долго еще бродил по ярмарке, толкался около балаганов, слушал музыку, хохотал над «Петрушкой», глядел на пляшущих вокруг костра цыганок, но мысль о книжке не выходила из головы. Уже стемнело, когда он вернулся на постоялый двор. Кирюха уже давно спал под телегой и так храпел, что на улице было слышно, а подвыпивший Иван все еще никак не мог угомониться и, лежа на телеге, то принимался петь довольно дико и нескладно, то начинал нежно разговаривать с новой лошадью, называя ее «дурачком» и «миленьким». Митрий поискал в телеге, чего бы поесть, но, не найдя, тоже залег под телегу рядом с Кирюхой. Но, несмотря на усталость, ему так и не пришлось заснуть, и он всю ночь напролет проворочался под телегой, думая о книжке и о полтиннике, который прежде представлялся ему таким громадным, а теперь оказывался таким маленьким, на который он прежде думал купить и картуз, и книжку, и перьев, и бумаги, а вышло, что и ничего, пожалуй, не купишь. Эта мучительная мысль вместе с страстным желанием во что бы то ни стало купить книжку не давала ему успокоиться... а тут еще блохи, а тут Кирюха храпит... у Митюхи просто голова кругом пошла. Не мудрено после этого, что под утро он совсем перестал здраво рассуждать и окончательно решил пожертвовать картузом в пользу «Русской истории».

Как только ярмарка проснулась, — проснулись гудки, свистульки, барабаны, шарманки, Петрушки, цыгане, фокусники; проснулись трактиры, кабаки, полупьяные мужики и барышники, торговцы и покупатели, Ми-тюха был уже около книжек. Полусонный офеня, зевая, раскладывал свой товар, Митрий издали наблюдал за ним. «Его» книжки что-то не видать... Вот голубые и зеленые черти выстроились в ряд, а книжки нет... Вот и «Соломоны» наивно вытаращили круглые глаза и завертелись в воздухе — книжки все нет. «Продал»... — подумал Митрий, и сердце у него захолонуло. Не вытерпел, подошел ближе, — глядь, вот она, голубушка, лежит на прежнем месте... Слава тебе, господи!

В эту минуту офеня увидел его и поманил к себе.

— Эй, полупоштенный! Пожалте... Вам чего-с? — предупредительно говорил он, делая вид, что не узнает Митрия. — Эту-с? Пожалте... Полтинничек!.. Книжка — первый сорт!..

— Двадцать пять... — едва слышно вымолвил Митрий.

Торговец с минуту молчал в раздумье, потом вдруг решительно махнул рукой.

— Ладно! Давай деньги! Убыток несу... только для почину уступил. Ну... твое счастье — получай!

Но Митрий уже не слушал его. Он схватил книжку, тщательно увернул ее в платок и побежал чуть не бегом, словно боясь, что его догонят и отнимут покупку. О картузе он больше уже и не думал; картуз, что называется, «улыбнулся»... Поэтому Митрий уже без всяких сомнений и колебаний зашел в первую лавку и на оставшиеся 25 коп. купил пузырек чернил, десть бумаги и пять перьев. Семь бед, один ответ! От полтинника у него осталось ровным счетом 3 копейки!

Около полден Жилины выехали из города домой. Отец был опять выпивши, Кирилл тоже, по-видимому, «с мухой», и оба они всю дорогу распевали самые развеселые песни. Новая лошадь шла в пристяжке, впрочем, не обнаруживая особенной прыти, а Митрий сидел на грядке, правил и беспрестанно ощупывал пазуху, где у него были запрятаны покупки. Домой приехали поздно, и отец сейчас же завалился спать, но Митрий улучил-таки минуту, побежал на гумно и прочел несколько страниц из новой книжки. Книжка оказалась чудесная...

Утром отец проснулся с головной болью, но в духе, и сейчас же пошли расспросы, рассказы, воспоминания, главным действующим лицом которых была, конечно, лошадь. Впрочем, Потапыч тоже играл в них не последнюю роль, и рассказ о нем особенно произвел сильное впечатление на Анисью, жену Кирюхи, бабу вообще экспансивную и склонную ко всему необыкновенному. Когда предмет был исчерпан, пошли всей семьей смотреть лошадь, которую тут же и нарекли Васькой. Васька всем понравился, его ласкали, гладили, ему не в очередь подсыпали овсеца, а Анисья выразила искреннее желание, чтобы Васька пришелся по вкусу «хозяину», т.е. домовому... К этому желанию присоединились все и вернулись в избу довольные и счастливые. Вопрос о Ваське тоже был на время покончен... и вот тут-то Иван и вспомнил о злосчастном картузе.

— Да... Митюха! Ну-ка покажи, какой картуз-то ты купил!

Митрий весь загорелся и мысленно пожелал себе провалиться сквозь землю.

— Не... Нету его... картуза-то! Я того... у меня и этот еще хорош...

— А... ну ладно! Дело твое, — равнодушно сказал отец. — Так давай полтинник-то сюда.

Митрий, весь пылая, стал рыться в карманах. Рылся долго, старательно, выворачивая все карманы, и наконец торжественно выложил на стол три копейки.

— Это что же такое? — с удивлением спросил Иван, глядя на медяк.

Митюха молчал. В избе все притихли, все глаза были обращены на Митрия.

— Куда ж ты полтинник-то дел, а? Слышь, что ль? — уже грозно заговорил отец.

Митрий вздохнул, и, растерянно улыбаясь, вытащил из кармана свою покупку.

— Вот я... книжку себе... — начал он.

Иван поглядел на книжку, встал и молча вцепился Сыну в волосы. Но волосы — это бы еще ничего; это бы Митрий, пожалуй, стерпел; обиднее всего было то, что Иван, оттрепав сына, взял книжку и тут же бросил ее в топившуюся печь. Этого Митрий не вынес. Он разрыдался и в первый раз в жизни нагрубил отцу, попрекнув его тем, что он вчера пропил в трактире гораздо больше полтинника.


предыдущая глава | Митюха-учитель | cледующая глава