home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


21

– Я пришел повидаться с мистером Роббинсом.

Секретарша улыбнулась.

– Вам назначена встреча?

Она была молоденькая и пухленькая, с очень ровными, очень белыми зубками, и все в ней дышало опрятностью и точностью. Даже волосы были точны – ни волоска не на своем месте.

Жаль было ее разочаровывать.

– Нет.

– Извините, – сказала она. – У него весь день расписан. Вам придется записаться. Мы составляем график встреч заранее, за несколько недель.

– Мне нужно его видеть, – объяснил я. – Я приехал издалека.

Ее улыбка не дрогнула.

– К сожалению, это невозможно.

Приемная, где мы разговаривали, была достойна Овального кабинета. Роскошный голубой ковер, облагороженные картинами стены. Своды потолка поднимались к небу. Не меньше пяти человек сидели среди этой обдуманной роскоши, ожидая свидания с великим человеком.

– Он там? – спросил я. И шагнул к резной двойной двери у нее за спиной.

– Боюсь, он не сможет вас принять.

Мне приходило в голову просто пройти мимо и открыть дверь, но что-то в беззаботности секретарши, в ровном блеске уверенной улыбки подсказывало: стоит коснуться этих створок без разрешения, и я окажусь на полу носом в пышный ковер.

Возможно, с высоких сводов обрушится парашютный десант. Или она сама меня уложит.

Я выбрал дипломатический подход:

– Меня зовут Эрик Аргус, и…

– О, я вас знаю.

Я умолк. Ее улыбка не коллапсировала.

Я обвел глазами комнату. Теперь все смотрели на меня. Пора было зайти с другой стороны:

– Может, вы скажете ему обо мне, а он уж сам решит, принимать меня или нет?

– Он принимает только по графику…

– Я два часа провел за рулем. Прошу вас, потратьте две секунды, спросите.

Ее броня дала крошечную трещинку. Миг колебания. Я поднажал:

– Если он узнает, что я приезжал, а ему не сообщили…

Улыбка в левом уголке ее губ сузилась на долю миллиметра.

– Прошу вас, – повторил я, – две секунды.

Мне показалось, что она очень долго рассматривала меня, прежде чем потянуться к интеркому.

– Сэр, – проговорила она, – простите, что прерываю, но здесь Эрик Аргус. Он не записан на прием.

Интерком молчал верных восемь секунд, и все это время секретарша не сводила с меня глаз. Я уже начал думать, что ответа не будет, когда динамик щелкнул:

– Пусть войдет.

Проходя, я чувствовал на себе гневные взгляды других посетителей. Так смотрят на парня, который объезжает пробку, чтобы втереться первым.

Роббинс сидел за столом напротив двоих других. Эти двое обернулись. Акулы в деловых костюмах.

– Прошу меня извинить, – обратился к акулам Роббинс. Оба кивнули и встали. – И, пожалуйста, закройте за собой двери.

Дверь щелкнула шепотом. За щелчком последовало молчание банковского сейфа.

– Эрик Аргус! – торжествующе провозгласил Роббинс, когда мы остались одни. – Сколько раз я просил вас о встрече?

Он был мельче, чем я думал, и без телевизионного грима не такой ухоженный и лощеный, но в остальном тот самый человек, которого я видел по кабельным каналам.

– Помнится, дважды.

– А теперь вы вдруг возникаете здесь, где ваше появление отнюдь не желательно. Я очень занят, мистер Аргус. Чем обязан честью?..

Лицо его было холодным и невыразительным. Сесть Роббинс не предложил. Вероятно, встреча предполагалась такой короткой, что садиться и не стоило. Кабинет его оказался столь же огромным, сколь и броским, – обставлен как вся его жизнь. Несколько мягких кресел, картины на стенах, одна непременная книжная полка с солидными кожаными томами. Балконная дверь за его спиной открывалась в маленький закрытый дворик.

Я решил переходить сразу к делу:

– Я наделся получить у вас сведения о своем друге.

Он и глазом не моргнул.

– О ком?

– Сатвик Пашанкан. Техник, налаживавший для вас установку.

– А, кажется, припоминаю. Сатвик, говорите? Он со мной не связывался. Почему вы спрашиваете меня?

– Потому что он пропал.

– Пропал… – Впервые на его лице мелькнуло что-то похожее на чувство. – Когда пропал ваш друг?

– Неделю назад.

– Иногда люди нуждаются в перемене обстановки. Думаю, он объявится.

Я пристально смотрел на него. Мне требовалась правда, пусть и не высказанная словами, но либо Роббинс был очень хорошим актером, либо ничего не знал о Сатвике. Я решил, что прямота будет уместнее всего.

Достав из заднего кармана сложенный листок, я бросил его на стол. Чуть помедлив, Роббинс протянул за ним руку.

– Такие приходят к нам в лабораторию, – пояснил я. – Может, от ваших сторонников?

Он развернул листок. Он прочитал. Он поднял ко мне широко расставленные карие глаза. Снова сложил и бросил листок через стол в мою сторону.

– С какой стати кто-либо из моих сторонников мог бы такое написать?

– Эксперимент, – напомнил я. – Такие угрозы стали поступать примерно месяц назад. Эта – не самая серьезная.

Он указал на кресло перед столом:

– Садитесь, пожалуйста.

Я утонул в красной коже. Так чувствуешь себя в дорогой машине. Пожалуй, это кресло обошлось в мое месячное жалованье.

– В своем интервью вы объяснили провал опыта неполадками в механизме, – начал я.

– Да.

– Однако неполадок ведь не было?

– Вот чего вам надо? Признания? Вам оно действительно нужно? Вы видели просочившиеся в Сеть ролики.

– Видел.

– Как и весь мир. Мы, описывая эксперимент, использовали слово «неудача», но, конечно, есть другое слово: «катастрофа». Скажу вам правду, я жалею, что вообще услышал о вашем ящичке. Он ничего не принес нам, кроме проблем.

– И, может быть, один из ваших последователей решил сорвать досаду на Сатвике. Или вы сами.

– С какой стати? – расхохотался Роббинс. – Что мне это даст?

Я пожал плечами.

– Вам не понравилось то, что сказал наш ящик.

– Ну в этом отношении вы правы, но тут уже ничего не поделаешь. Кота, так сказать, выпустили из мешка. И его не загонит назад исчезновение вашего техника. Честно говоря, если с вашим другом что-то случится, это только привлечет внимание к злосчастному эпизоду, о котором в ином случае скоро забудут. Я предпочел бы на этом закрыть книгу.

Я вспомнил наш прошлый разговор о книге. Передо мной был не тот самоуверенный, упертый Роббинс, с каким я не так давно говорил по телефону. Этот человек познал смирение. Научился отступать. Что-то переменилось.

– Однажды вы сказали мне, что вам нужна всего одна книга, но правильная.

Отработанная улыбка погасла.

– Бывает, что создатель отказывает нам в ответе, давая возможность проявить веру. Есть такая версия.

– Интересная гипотеза.

– Других нам не осталось. Хотя иногда, в темные часы, я гадаю, не стали ли мы жертвами розыгрыша.

Его холодная профессиональная улыбка пропала. Кожа в уголках глаз пошла трещинками, веки оказались припухшими, словно Роббинс недосыпал.

– Это не шутка, – уверил я. – Мой друг исчез.

– Иной раз мне даже приходит в голову, что «розыгрыш» слишком мягко сказано. Может быть, точнее было бы: «трюк». Я должен поблагодарить вас – за этот месяц я многое узнал о душе.

– Благодаря мне?

– После эксперимента я пережил кризис веры, – кивнул он. – Я не мог понять, зачем Бог создает детей, лишенных души. С какой целью? И вот какой вопрос не давал мне уснуть по ночам: что вырастет из этих детей?

Именно этот вопрос я всеми силами гнал из головы. Может быть, именно этот вопрос не давал Сатвику вернуться домой.

– Я не за тем пришел, чтобы обсуждать богословские вопросы.

Он отмахнулся:

– Если Бог существует, то любой вопрос – богословский. Скажите, вас не удивляет, что свобода воли стала предметом и религии, и физики?

Я промолчал. Роббинс откинулся в кресле.

– Это Монтес. – Он кивнул на картину, висевшую напротив его стола.

На большом полотне в красно-коричневых тонах девочка сидела на стенке каменного колодца, на заднем плане поднимался огромный собор. Крест на вершине шпиля отбрасывал длинную тень на городок. Картина была хороша. Девочка выглядела измученной и печальной.

– Восемнадцатый век, – продолжал Роббинс. – Художник покончил с собой в двадцать один год. Отчасти потому его работы так ценятся – их не слишком много. Творчество иногда убивает, это одна из причин, по которым я сторонюсь искусства: но что сказать об изначальном Творце? Не знаю. Почему, размышляя о целях Творца, люди… почему они никогда не допускают, что Бог безумен?

Я счел вопрос риторическим, но Роббинс ждал ответа. Мне было нечего ответить. Не существует ответов на такие вопросы.

– Так вот, может, глупо задаваться вопросом, зачем Творец сделал то или это, – продолжал он. – Может, в его действиях нет логики. Может, правы были древние философы Востока, когда спрашивали не «Зачем?», а «Как?». Что скрыто под блестящей позолотой? Можно ли по-настоящему полагаться хоть на что-то в этом мире? Даже атомы оказались неуловимым туманом – пустотой в пустоте, в которую все мы умудрились поверить.

Этого я не ожидал. Однако он уклонился в сторону, и я вернул его к главному:

– Наверняка вы что-то могли бы сделать насчет Сатвика.

Его взгляд мгновенно стал внимательным.

– Например?

– Обратиться к своей пастве.

Роббинс рассмеялся. Глубокий басовитый хохот длился и длился.

– И вы вообразили, что, если в это действительно замешан кто-то из моей паствы, они послушаются моего слова?

– Возможно, – пожал я плечами.

– Любая церковь создается по нашему образу и подобию, как мы созданы по подобию Бога. Паства берет из религии то, что ей подходит, а остальное отвергает. Если кто-то из моих последователей держится столь… крайних взглядов, подозреваю, что никакие мои слова не заставят его от них отказаться. Что думает о пропаже вашего друга начальство?

– Держится тактики «подождем – увидим».

– Ну, возможно, они знают, что делают. Впрочем… – Он помедлил, обшаривая карими глазами мое лицо. Я видел, как трудно ему решиться. – То, что вы предлагаете, не повредит. Проповедь о том, как преступно подменять собою закон? Что-то в этом роде?

– Неплохо бы для начала, – согласился я и решил сыграть наугад: – У вас новая охрана или вы всегда страдали паранойей?

Безрадостная улыбка тронула его губы.

– Новая. И во дворе охрана. – Он махнул в сторону балконной двери, но среди кустов и деревьев я никого не разглядел.

– Отчего вдруг такое внимание к безопасности?

– Обстоятельства переменились. Мир не стоит на месте.

– Да?

– Мы заглядываем в ваш ящичек и обрушиваем волну. То, что истинно в одном плане, часто отображается и в другом. По-видимому, даже слава подчиняется законам квантовой механики. Взгляд публики меняет наблюдаемый объект.

– Значит, и вам приходят письма.

– Скажем так: не всё внимание доброжелательное. – Улыбка пропала. – Такую цену приходится платить за поиск ответов на главные вопросы.

– Кстати, о вопросах, – начал я и запнулся, подбирая слова. На руках у меня была всего одна карта. – Вам знакомо имя Брайтон?

Его лицо застыло – на такой короткий миг, что я мог притвориться, будто не заметил. Он покачал головой.

– Нет. Никогда о таком не слышал.

Я смотрел ему в глаза. Впервые за весь разговор я ему не верил.

– Еще до вашего эксперимента, – сообщил я, – у меня был разговор с Брайтоном, и он, по-видимому, знал больше, чем ему следовало. Знал, что вы получите неожиданный результат.

Роббинс молча смотрел на меня.

– Так откуда он мог знать? – поторопил я. – Кто вам этот Брайтон?

– Мне не знаком человек с таким именем.

Ложь была написана у него во все лицо. Я еще поднажал:

– Кто и откуда мог знать, что у вас получится?

– Может быть, догадался? Или вы его неправильно поняли.

– Может быть, – кивнул я, ни на секунду в это не поверив.

– Если кто-то знал, – сказал он, – безумно жаль, что он не предупредил меня. Я бы уклонился от внимания журналистов.

Роббинс вдруг встал из-за стола. Мне было подумалось, что это конец разговора, но он, вместо того чтобы попрощаться, развернулся к балконной двери. Не открыл, а просто постоял в ломтике солнца, упавшего сквозь стекло. Выглянул в окно, скрестил руки на груди.

И заговорил, не поворачиваясь ко мне:

– Знаете, до недавнего времени я не стал бы уклоняться от сложностей. Я всегда стремился быть твердым в вере. Вот почему ваш опыт так соблазнял меня. Я думал, что найду ответ.

– На что ответ?

– На старейший из всех вопросов. Может быть, единственно важный. Что мы? Тело? Я приобрел знания по множеству проблем, которые редко укладываются в одной голове, и, добившись этого, понял, что вера моя слаба. Теперь я могу это сказать. Могу признаться. – Я увидел, как его взгляд нашел мое отражение в стекле. – Вы мальчиком не удивлялись, как могла возникнуть жизнь?

– Я больше увлекался математикой.

– В мединституте я изучил эндокринную систему и кровообращение – все эти клапаны и рычаги организма – и не увидел ни смысла, ни цели, кроме бесцельного поддержания функции клеток. Безусловно, все это очень сложно устроено, но не говорит о присутствии души. Под оболочкой не горит огонек. – Он неторопливо кивнул, словно возвращаясь к особенно темному отрезку жизни. – И то, что верно в этом плане, верно и для всего мира. Как клетка возникает из существовавших до нее клеток, так и во Вселенной прослеживается бесконечная непрерывная цепь событий, связующая ее с первопричиной – с «неподвижным движителем» Аристотеля. Существует ли смысл жизни, ее сверхзадача? Я искал, и я спрашивал себя, где во всем этом Бог – причина, не имеющая причины. Есть ли в нем необходимость?

– Это религия, а не наука.

Он снова поймал мой взгляд, отраженный в стекле.

– Был один ученый, Стивен Вайнберг, его часто цитируют: «Чем более постижимой представляется Вселенная, тем более бессмысленной она кажется».

– Я помню эту цитату.

– Разве вы не видите, что именно это дал нам ваш опыт?

– Что же?

– Свет под оболочкой, – произнес он. – Смысл всего. Он существовал с самого начала.

Отвернувшись от окна, Роббинс вернулся к столу, упал в кожаное кресло.

– Вы не знали, что я – один из близнецов? Не знали. Так и есть.

Я попытался представить себе мир, где их двое.

Он, словно прочитав мою мысль, продолжил:

– Брат умер при родах.

– Очень жаль.

– Мальчиком, в католической школе, я пытался понять, как мы с братом обрели душу, находясь в одном теле. Душа этого тела разделилась надвое? Или на то краткое время, что мы были едины, в одной бластоцисте содержались две души, чье присутствие и вызвало разделение на два тела? Двоение – несомненно, ошибка, но какого рода? Может, присутствие двух душ вызывает раздвоение, а не порождается им. Или, может, у нас с братом была одна душа на двоих? Кому она досталось: мне или ему? Или у нас была общая душа?

Теперь я начал понимать, какой демон его терзает. Такое детство могло сформировать этого взрослого. Врач, ставший пастором, ставший… чем бы он ни стал, он сидел передо мной.

– А что же люди, у которых вовсе нет души? – продолжал он. – Кальвинисты учат, что нам еще до рождения предопределено, кто будет спасен, а кто нет. Может быть, они правы?

– Не думал, что вы кальвинист.

– Никогда им и не был, – ответил он. – Помнится, жизнь и прежде заставляла меня размышлять о том, что нас разделяет. Откуда берутся убийцы? Я смотрел в глаза этих людей и не видел ни сожаления, ни раскаяния – они просто не думали о чужих жизнях. Можно ли, глядя в лица ближних наших, не задуматься, что есть среди нас и лишенные искры человечности?

– Что вы вздумаете проверять в следующий раз? – съязвил я. – Тест на социопатию?

– Посягнув на право, принадлежащее одному Господу, мы сами навлекли на себя катастрофу.

– Какое право?

– На истинное зрение, разумеется, – на распознание в человеке сознания или отсутствия такового. – Он помрачнел. – Эксперименты меня больше не интересуют. Не вы один теряете людей.

Смысл его слов дошел до меня не сразу, но, когда это случилось, я словно под поезд попал.

– Кого вы потеряли?

По лицу Роббинса было видно, что проговорился он нечаянно. Он медленно улыбнулся и промолчал.

– Зачем вы солгали про Брайтона?

– Говорю вам, это имя мне неизвестно.

Посмотрев на него, я вдруг догадался:

– Так вот зачем вам охрана!

Он тихо хихикнул. Если раньше взгляд его был усталым, то теперь совсем погас.

– За одними тайнами мы гоняемся. От других бежим. Как неживое порождает живое? Что мы: ткани или искра? И последняя тайна – та, на которую однажды каждый получит ответ.

– Это какая же?

– Что станется с горящим в нас огнем после смерти? Я пока не готов искать ответа.

– Я тоже.

– Тот, кто верит в Бога, мистер Аргус, неизбежно верит и в дьявола. Спросите себя, кто из двоих к вам ближе? Мне случалось терять веру. Какая великая ирония в том, что встреча с дьяволом может привести человека к Богу!

Рука его шевельнулась под столом. Едва заметно.

– Но иногда, – закончил он, – я мечтаю вернуться к неверию.

Дверь в кабинет открылась. Он, видимо, нажал кнопку вызова охраны. Итак, разговор окончен.

– Я выступлю с проповедью, как вы просили, – пообещал Роббинс, – но теперь вам пора идти.

Вошли четверо рослых мужчин. Двое бритоголовых, двое с военной стрижкой.

Самый крупный положил руку мне на плечо.

Я подавил инстинкт сопротивления и сказал, вставая:

– Мы с вами еще свяжемся.

– К сожалению, мистер Аргус, я в этом сильно сомневаюсь.


предыдущая глава | Мерцающие | cледующая глава







Loading...